Игорь Евдокимов

Тайный архив Корсакова

Оккультный детектив

Карта на форзаце и внутренние иллюстрации Александры Чу

© Евдокимов И.А., 2024

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

Действующие лица

Главные герои и постоянные персонажи второго плана

Владимир Николаевич Корсаков – граф, младший сын, ставший единственным наследником рода.

Павел Афанасьевич Постольский – молодой жандармский поручик.

Полковник – глава тайного жандармского подразделения по борьбе с потусторонними угрозами, имя не раскрывает никому.

Петр Николаевич Корсаков – старший брат Владимира.

Дело о проклятых портретах

Гаврила Викторович Родионов – уездный исправник, глава полиции.

Сергей Стасевич – художник, рисующий проклятые портреты.

Серебрянская – дочь помещиков, единственная оставшаяся в живых из дворян-чернокнижников, имя забыто.

Баронесса Ридигер – жертва Стасевича, дочь мсье N.

Екатерина Ридигер – ее дочь семи лет, внучка мсье N.

Дело о безутешном отце

Мсье N., он же Федор Иванович Назаров – товарищ (заместитель) министра внутренних дел, инициатор ритуала.

Василий Викторович Нораев – жандармский ротмистр, правая рука полковника, руководит расследованием исчезновения в доме Ридигеров.

Сергей Семенович Решетников – околоточный надзиратель сыскной полиции.

Амалия Штеффель – медиум, подруга Корсакова.

Олег Нейман, Владимир Мартынов, Антон Сомов, Андрей Танчаров, Василий Брохов, Яков Кузнецов – участники ритуала.

Дело о призрачном юнкере

Иван Павлович Сердецкий – генерал, начальник Дмитриевского училища, первая жертва.

Николай Сергеевич Панин – полковник, эскадронный командир, замначальника училища.

Алексей Осипович Красовский – военврач при училище, друг Сердецкого и Панина.

Ротмистр Чагин – кавалерийский офицер, наставник юнкеров по верховой езде.

Богдан Юрьевич Белов – вахмистр, каптенармус училища.

Зернов, Карпов, Макаров, Капьев и Свойский – юнкера, оставшиеся в училище на праздники.

Афанасий Афанасьевич Арапов – книготорговец, владелец тайной оккультной библиотеки.

Часть 1

Дело о проклятых портретах

I

21 июля 1880 года, ночь, борт парохода «Княжич», верховья Камы

– Разверзлись все источники великой бездны, и окна небесные отворились, и лился на землю дождь сорок дней и сорок ночей [1].

Бубнящий голос набожного старика оторвал Владимира Корсакова от размышлений. Молодой человек недовольно посмотрел на причитающего соседа по каюте, взял плащ и вышел на палубу. Приходилось признать, что причины для молитв у старика имелись: необычайный ливень накрыл пароходик вскоре после отхода из Перми и непогода лишь усиливалась по пути на север. Стихия налетела в один миг, не успела команда и глазом моргнуть. Корсакову оставалось только проклинать свою судьбу, ведь «Княжич» он выбрал самостоятельно. Не только потому, что пароход направлялся на север, туда, куда вел его ускользающий след человека, за которым он охотился. Нет, «Княжич» вселял уверенность – двухпалубный колесный пароход американской системы, с каютами третьего и второго классов. Владимир предпочел бы первый, но выбирать не приходилось. Так он и получил беспокойного соседа. Стоило налететь первым волнам, как старик изменился в лице и принялся бормотать молитвы с расторопностью старообрядческого начетчика. Стоит ли говорить, что после целого дня, проведенного взаперти с таким субъектом, Корсакову отчаянно требовался свежий воздух. Пусть и сопровождаемый порывами ветра с непрестанным ливнем.

Крепкое и ладное судно товарищества братьев Каменских бросало на волнах, словно бумажный кораблик. Корсакову пришлось схватиться за перила, чтобы не перелететь через них и не сгинуть в бушующих водах Камы. Стоило ладоням коснуться деревянных поручней, как в глазах помутилось, и он увидел…

Та же палуба. Тот же пароход. Погожий летний день. Человек, глазами которого Корсаков смотрит на мир, бегло окидывает взглядом свое отражение в блестящем на солнце иллюминаторе. Он не похож на Владимира: незнакомец чрезвычайно высок и красив особенной, дьявольской, красотой. Щегольский темный сюртук облегает фигуру, а бороду и длинные, черные как смоль, кудрявые волосы легонько треплет ветер. Человек переводит взгляд с иллюминатора на нос корабля. Там, впереди, среди заросших густым лесом холмов, приютился городок, упрямо карабкающийся вверх по отвесным скалам. Над городом нависает утес, увенчанный исполинскими валунами и старой деревянной церковью. Немногочисленным пассажирам, вышедшим на палубу, неведомо то, что открылось незнакомцу: камни говорят с ним. Манят его. Повинуясь минутному импульсу, человек в черном сюртуке решает: он должен сойти на берег.

Видение покинуло Корсакова так же быстро, как налетело. Ночь, непогода и застилающие глаза потоки дождя скрывали берег из виду, но сомнений не оставалось. Он стоит сейчас на том же месте, где стоял человек в сюртуке, и пароход подходит к той же пристани. А значит, погоня Корсакова близка к концу. Вот только… Телеграфа в этом городишке наверняка нет. И что делать теперь? Не получилось ли так, что задача окажется для него непосильной?

Он вернулся в каюту и под немигающим взглядом старика собрал свои вещи, особо тщательно убедившись, что револьвер надежно спрятан на дне дорожной сумки. Пароход причалил полчаса спустя.

– Постойте. – Корсаков уже собирался покинуть каюту, но услышал надтреснутый голос. Сосед смотрел на него слезящимися старческими глазами. – Не знаю, что за нужда выгоняет вас в эту дьявольскую ночь, но смею надеяться, что вас ждут дела праведные. Храни вас Бог, – с этими словами старик перекрестил его. Молодой человек не нашелся с ответом, молча кивнул и вновь вышел в непогоду.

Пароход с трудом причалил и, как только Владимир перебрался на сушу по трапу, тут же отошел от берега. Миг – и судно скрылось за пеленой дождя, оставив его в одиночестве. Корсаков оказался единственным пассажиром, сошедшим на берег, и вообще единственным человеком на пристани. Ни рабочих, ни извозчиков – казалось, все живое спряталось в поисках крова, спасаясь от ветра и потоков воды, льющих с небес. Там, где этот кров остался, конечно. Ураган прошелся по прибрежным складам, лишив их крыш и даже части стен. В здании, где, по виду, размещалась портовая контора, не хватало стекол, лишь хлопали на ветру ставни. Звенели и лязгали цепями портовые краны. Снаружи не горел ни один фонарь, внутри – ни одна лампа. Корсаков еще не забирался так далеко от столиц, но этого и не требовалось, чтобы понять – с портом что-то не так. И вряд ли только с портом…

Городишко был захудалым, что для такого медвежьего угла и неудивительно. Корсаков прикинул, что до ближайшего соседнего города отсюда в лучшем случае пятьдесят верст, и это по прямой. Река, скорее всего, служила его единственной связью с губернским центром. Как показывала погода – не самый надежный вариант.

Жителям хватило усилий (или средств) замостить только главную улицу да центральную площадь, где стояли немногочисленные кирпичные дома, и теперь поселение расплачивалось за беспечность. Взбирающемуся вверх по холму Корсакову повсюду попадались картины запустения. Бегущие вверх по склону боковые улочки превратились в бурные грязные реки. Кое-где потоки, видимо, оказались столь могучими, что увлекли за собой несколько изб, превратившихся сейчас в печальные груды бревен, исчезающие в темноте у подножия холма. Оставалось только порадоваться, что Владимир не попал сюда, когда это произошло.

К моменту, когда Корсаков оказался на главной площади, он промок до нитки и был покрыт толстым слоем грязи. Владелец единственной в городе гостиницы, открывший ему дверь после двух минут безуспешного стука, мог бы принять его за отрывшегося из свежей могилы покойника. К счастью, «четвертная» [2], как и ожидалось, сняла все вопросы, и гость с величайшим пиететом был препровожден в «лучший номер», который, на взгляд Корсакова, не сильно отличался от худшего, но, по крайней мере, давал крышу над головой. Путешественник скинул с себя мокрую и грязную одежду, переоделся в чистое (в комнате было необыкновенно холодно для середины лета), проверил кровать на предмет клопов (насекомых не заметил, но веры в условия проживания ему это не прибавило) и улегся спать. Снились ему валуны, нависшие над городом, и исходящий от них отвратительный шепот на неведомом языке.

II

Два месяца назад, Санкт-Петербург

Катеньке не спалось. Огромный дом, столь теплый и знакомый ребенку, в последние несколько недель стал чужим и пугающим. Maman отпустила всех слуг, кроме кухарки и дворецкого, да и те выставлялись за дверь, стоило огромным часам в холле пробить семь вечера. Коридоры, некогда освещенные яркими свечами, были темны. Привычный шум засиживающихся до утра гостей сменился свистом ветра в дымоходах да стонами старого опустевшего особняка. Мамина комната, в которой всегда пахло свежими цветами, а холодными ночами горел камин, превратилась в мрачную пещеру, которой избегали и Катенька, и немногие оставшиеся слуги.

Их особняк изменился не сам по себе: он угасал вместе с маменькой. Самая красивая и ласковая женщина на свете, которая, даже поглощенная работой по дому или организацией званого вечера, всегда находила время сказать Катеньке доброе слово или нежно взъерошить волосы, куда-то исчезла. Вместо нее появилось злобное и раздражительное привидение, худое и изможденное, проводящее каждую свободную минуту перед висящим на стене портретом. Катенька несколько раз пыталась поговорить с ней, разрушить наваждение, вернуть обратно родного и доброго человека. Последняя попытка закончилась пощечиной, сбившей девочку с ног. Искаженное злобой лицо, окаймленное редеющими сальными волосами, приблизилось к Кате, обдало смрадным дыханием и прошипело:

– Пош-ш-шла вон!

Сегодняшняя ночь была самой страшной за несколько недель. За окнами бесилась гроза. Ветер в дымоходах выл, словно в страшных книгах из маминой библиотеки, которые Катеньке по возрасту не полагалось читать. Но к раскатам грома, барабанящему по стеклам дождю и свисту ветра снаружи добавился еще холодящий жилы звук внутри дома. Катенька с головой спряталась под одеяло, но отгородиться от него не удавалось. В доме кто-то плакал.

Меньше всего Катеньке хотелось выбираться из постели, ставшей единственным островком, где она чувствовала себя в безопасности. Но мама воспитала ее смелой девочкой, напутствуя: «Если человек нуждается и в твоих силах помочь ему – нет в мире такой причины, что может заставить тебя пройти мимо».

Катя осторожно вышла из комнаты. Плач наполнял весь дом, что само по себе было невозможно: особняк был слишком большим, чтобы такой тихий звук достигал всех его уголков, отражаясь от стен и потолков. С величайшей осторожностью, стараясь не дать скрипнуть ни единой половице, девочка двинулась по коридору.

Рыдание доносилось из маменькиных покоев. Воспоминания о последнем визите были еще свежи, поэтому Катенька на мгновение помедлила перед закрытой комнатой. Вновь раздавшиеся всхлипы заставили ее устыдиться. Мама там, ей плохо, ей нужна помощь. Девочка потянула за ручку двери.

В комнате было темно. Единственным источником света становились всполохи молний, разрезающие мрак сквозь неплотно зашторенные окна. Состояние маминых покоев поразило Катю: словно буря на улице ворвалась в дом, разметав бумаги, перевернув мебель и повалив книжные шкафы. С потолка текли струйки воды. Очередная вспышка молнии за высоким французским окном осветила противоположную стену. Стоящий там силуэт Катенька узнала бы из тысяч.

Маменька застыла перед своим портретом, подаренным несколько недель назад. Кате он тогда не понравился. Она не разбиралась в искусстве, хотя, если бы кто-то спросил девочку, ответила бы: внешнее сходство поразительно, однако на картине художник изобразил кого угодно, но не ее маму. Дело в глазах. Абсолютно чужих, словно лучащиеся из них свет, добро и ласку кто-то вывернул наизнанку, оставив пустоту и злость.

Снова вспыхнула молния. Катя присмотрелась: мама рыдала, спрятав в ладонях лицо. Что так расстроило ее? Портрет?

– Мамочка? – неуверенно прошептала девочка. Силуэт не обернулся. Плачущая женщина будто не слышала вопроса. Катенька сделала шаг. Потом другой. Чем ближе она подходила к содрогающейся от рыданий фигуре, тем страшнее ей становилось. Комнату словно накрыла зимняя стужа. Катю била дрожь, ей хотелось закутаться в теплый плед у огня. Но сначала нужно было помочь маме.

Под ногами что-то звякнуло. Девочка нагнулась и подняла с пола крохотный серебряный колокольчик. Любимая безделушка матери, подарок ее отца, Катиного дедушки. Мама не раз говорила ей, что колокольчик немного волшебный. Когда становится грустно или страшно, достаточно разок позвонить в него, услышать нежный переливчатый звон – и все заботы мигом улетучатся. Но почему же сейчас мама плачет? Почему не звонит в свой любимый колокольчик?

Решено! Катенька должна вернуть колокольчик! Маменька позвонит в него – и наваждение спадет! Любимый, добрый, бесконечно нежный человек вернется, а ужасное плачущее чудовище исчезнет! Катенька подошла к матери вплотную. Девочка протянула дрожащую руку и коснулась ее плеча. Рыдания стихли, и Катя отпрянула, опасаясь, что жуткая женщина, подменившая родного человека, снова набросится на нее. Силуэт медленно повернулся. Все звуки стихли. Не слышно было ни воя ветра, ни стука капель, ни грохота грома. Даже сердце перестало стучать, словно остановившись.

Женщина опустила руки – это Катя видела, но разглядеть скрывающееся в темноте лицо не могла. Молния на секунду развеяла мрак, осветив маменьку и портрет за ее спиной. Катя закричала – закричала так, как никогда не кричала в жизни. Женщина на картине двигалась, повторяя все движения ее мамы. И та прятала в ладонях не заплаканное лицо. Вместо слез по щекам стекали струйки крови. Капли падали с пальцев. Плачущая женщина в свете молний срывала с себя лицо.

III

22 июля 1880 года, утро, город в верховьях Камы

Утром дождь не закончился – просто стал менее библейским. Карманные часы показывали одиннадцать. Урчащий пустой желудок настоятельно рекомендовал Корсакову отбросить сомнения по поводу качества гостиничной пищи и позавтракать. На первом этаже его ожидал сюрприз – за одним из трех грубых столов, символизирующих, видимо, местный ресторан, расположился рослый мужчина в форме уездного исправника [3], с солдатским орденом на груди.

– Доброе утро, – поприветствовал Корсакова визитер. Чуть выше роскошных рыжих усов блестели хитрые глаза, внимательно изучавшие приезжего.

– Доброе, господин полицейский. – Корсаков вспомнил наполеоновскую максиму, что лучшей защитой является нападение, и спокойно уселся напротив. – Составите компанию за завтраком? Что порекомендуете попробовать?

– У Михайлова? – Исправник демонстративно обвел глазами убогий зал. – На вашем месте я бы не рисковал. Хотя… Если очень голодны, попробуйте кашу – ее испортить сложнее. Михайлов, принеси гостю, будь добр. – Корсаков успел увидеть крысиную мордочку хозяина гостиницы, на секунду высунувшуюся из дверей соседней комнаты и тут же скрывшуюся обратно. – Позвольте представиться. Родионов Гаврила Викторович, здешний исправник.

– Очень приятно, Гаврила Викторович. Корсаков Владимир Николаевич, – он протянул исправнику руку. Тот осторожно пожал ее – и перед глазами молодого человека снова мелькнула картина из прошлого.

Родионов приветствует бородатого незнакомца в щегольском сюртуке на главной площади, тогда еще не залитой дождем. Ярко светит солнце. Справные домишки лучших людей города сияют белизной в его лучах. Люди беззаботно бегут вокруг по своим делам, в лавках идет торговля, звонят колокола новой, каменной, церкви, что на площади. Незнакомец ловит на себе заинтересованные взгляды горожан – гости сюда забираются редко. Ах, если бы они знали, какую беду впускают они в свой дом, привечая заезжего художника.

– Какими судьбами оказались в нашем богом забытом городишке? – Вопрос исправника в голове Корсакова прозвучал эхом, молодой человек словно услышал его дважды: здесь и сейчас, так же как и несколько недель назад, на площади.

– Путешествую, Гаврила Викторович. Grand tour совершаю по городам и весям нашей империи. Проматываю родительское состояние помаленьку да статьи для петербургских газет пишу. – Владимир улыбнулся и, не сдержавшись, повторил слово в слово ответ незнакомца в сюртуке: – Привлекла меня та маленькая древняя церквушка над городом, и я не смог отказать себе в удовольствии осмотреть ее повнимательнее.

Исправник впился в него удивленным взглядом и заметно напрягся.

– Да неужели, господин путешественник? – Родинов придвинулся к столу, упершись в него локтями, явно рассчитывая припугнуть собеседника своими впечатляющими габаритами. – Как же вы смогли ее разглядеть-то, ночью и в непогоду?

– Одарен феноменальным зрением, Гаврила Викторович. К тому же товарищ мой высоко отзывался о вашем городке в письмах. Сергей Стасевич, художник. Слыхали о таком?

– Предположим, – исправник внимательно разглядывал лицо собеседника, пытаясь понять, куда тот клонит.

– Только, дырявая голова, забыл он мне написать, где остановился. Явно не в гостинице, иначе бы мы с ним уже встретились. Может, подскажете?

– Может, и подскажу, да только позвольте увидеть ваш паспорт. Хотелось бы убедиться, что вы тот, за кого себя выдаете. Не сочтите за оскорбление, да только городок у нас маленький и тихий, приезжих мало, а уж чтобы с разницей в несколько недель – так вообще не помню, когда такое случалось. Служба у меня такая – следить, чтобы порядок никто не нарушал.

– Какие оскорбления, Гаврила Викторович, все прекрасно понимаю. Только паспорта, увы, не имею [4]. А вот дворянскую карту – извольте. – Корсаков сходил в номер, извлек из походной сумки плотную папку с документами и, вернувшись за стол, предоставил исправнику удостоверение личности.

– Графы у нас появлялись и того реже, – хмыкнул Родионов. – Ну что ж, друг ваш действительно появился две недели назад. Пожил пару дней при гостинице, набросал пару этюдов, а потом отправился в усадьбу Серебрянских. Это шесть верст [5] от города, как раз в лесах за старой церковью. Только вы вряд ли туда доберетесь: дороги размыло ливнями. Сами видите – стихия у нас разгулялась.

– Я, пожалуй, испытаю удачу. А что за Серебрянские?

– Когда-то им принадлежала вся округа. – От Корсакова не укрылось, что исправник невольно понизил голос, словно боялся, что его услышат. – Древний род, скрытный к тому же. В городе почти не появлялись, только присылали слуг. Последние несколько лет о них вообще ничего не слышно было. Я художника предупредил, но он почему-то был уверен, что они его примут.

– Любопытное семейство приютило моего друга, значит. У вас тут все такие затворники?

– Можно и так сказать, – ответил Родионов. – Сами видите, мы в глуши. Рельсов до нас не проложили. Дороги такие, что не всякий конный проедет. Волей-неволей затворником станешь.

– Простите за любопытство, но в таком случае уместнее было бы жить в городе, а не посреди леса?

– При их усадьбе когда-то стояла большая деревня, так что опасаться зверей или лихих людей не приходилось. Что же до города… Не привечали их тут. Люди у нас простые, суеверные. Сами понимаете, коль рядом живут такие баре, нелюдимые и надменные, разговоры пойдут…

– О, местный фольклор, обожаю! – потер руки Владимир. – И что же за разговоры?

– Чернокнижники они! – нервно вякнул хозяин гостиницы, появляясь в дверях с горшочком. – Повелись с идолопоклонниками, что до нас в здешних краях обитали…

– Михайлов, тебе что, кто-то слово давал? – мрачно покосился на него Родионов. Хозяин почел за лучшее исчезнуть с глаз долой. Корсаков подозрительно понюхал поставленный перед ним завтрак и признал, что пахнет тот не слишком аппетитно.

– А я предупреждал, – усмехнулся полицейский.

– Все же рискну! Спасибо за помощь, Гаврила Викторович.

– Рад, что смог быть полезен. – Исправник поднялся из-за стола. – Если понадоблюсь, то можете найти меня здесь же, на главной площади. Следующий дом за гостиницей.

– Благодарю, обязательно.

Исправник был уже у дверей, когда его остановил вопрос Корсакова:

– Позвольте полюбопытствовать: а когда у вас ненастье разыгралось?

– Дайте подумать. – Родионов помедлил, а затем удивленно поднял глаза на гостя: – Да вот как ваш приятель появился, те же две недели назад. А что?

– Праздный интерес.

IV

Полтора месяца назад, кафе «Доминик» [6], Санкт-Петербург

«Доминик», первое кафе Санкт-Петербурга, открывшееся еще в 1841 году, не теряло своей популярности и бурлило жизнью даже сорок лет спустя. Неудивительно – располагалось заведение на самом Невском проспекте, в желтом здании при лютеранской кирхе, а значит, неизменно привлекало состоятельных (и не очень) господ, фланирующих по главной артерии столицы. Кто-то заглядывал ради знаменитых пирожных и кофе. Кто-то читал газеты. Кто-то играл в бильярд или шахматы. Подальше от входа резались в карты, причем часть игроков отчаянно шельмовала. Поговаривали, что особо ловкие на руку шулеры как-то лишили последней сотни рублей самого Федора Михайловича Достоевского. Но иногда в «Доминике» обсуждались дела. Причем из тех, о которых не принято упоминать.

Вошедший солидный господин преклонных лет сразу заметил человека, которому назначил встречу. Тот вальяжно расположился за отдельным столиком у одного из шести окон, выходивших на Невский проспект. Перед ним стояло блюдце со сладостями и чашка кофе, а сам гость рассеянно листал газету. На вид молодому человеку было меньше тридцати. Среднего роста. Густые темные волосы, лежащие в художественном беспорядке. Внимательные голубые глаза, которыми он то и дело оглядывал кафе, отвлекаясь от газеты, скрывались за круглыми очками для чтения. Одет молодой человек был в двубортный пиджак из дорогой ткани, жилет и белую рубашку с темно-зеленым шейным платком. На вид – классический столичный повеса. Лентяй и бездельник. Но внешность бывает обманчива.

– Владимир Николаевич? – осведомился пожилой господин, остановившись у столика.

– А, таинственный мсье N. – Молодой человек отвлекся от газеты. – Присаживайтесь, прошу.

– Благодарю, что откликнулись на мое приглашение.

– Оставьте! Даже не знаю, что меня заинтриговало больше – ваше письмо или приложенный к нему аванс. У вас, безусловно, эффектный способ вести дела. Только… Чем же я привлек ваше внимание?

– Я навел справки, – пожилой господин внимательно разглядывал собеседника. – Несмотря на возраст, вы успели заработать в определенных кругах двух столиц репутацию человека, разбирающегося в делах… Скажем так, неестественных.

– Давайте уж не будем изъясняться эвфемизмами – оккультных.

– Люди, которым я доверяю, сказали мне: «Помочь вам могут лишь Корсаковы». Насколько мне известно, из вашего семейства лишь вы сейчас квартируете в Петербурге. И у вас отменная репутация, даже для столь юного возраста. Поэтому перейду сразу к делу. Слышали вы об эпидемии самоубийств, которая случилась в столице этой весной?

– Если бы я о ней не слышал, у вас было бы полное право встать и уйти отсюда прямо сейчас. Она унесла как минимум три жизни.

– Пять. Еще два случая не афишировались. И вы знаете, что их объединяет?

– Некий модный художник, я полагаю. – Корсаков взял театральную паузу, отпил кофе и зажмурился от удовольствия, а затем продолжил: – Стасевич. В трех случаях, о которых я справлялся, будущие жертвы за несколько недель до своей преждевременной кончины становились не слишком счастливыми обладателями портретов кисти этого автора. А также внезапно упоминали его в своих завещаниях.

– Что еще?

– Способы самоубийств вышли очень уж оригинальными. Особенно у наследника торгового дома Гуревичей. – Молодой человек откинулся на спинку стула, словно оценивая, сколько подробностей ему следует рассказать, дабы вывести собеседника из равновесия. – Надо же, сервировать ужин из собственных внутренностей, да еще и прожить достаточно долго, чтобы начать его есть…

– Довольно. Вы знакомы со Стасевичем?

– Нет. Знаю, что он получил известность в особо экзальтированных кругах высшего общества, но мне среди этих недалеких особ скучно. Предположу, что художник разделял мою невысокую оценку – судя по тому, какой эффект производят портреты на моделей, его таланты связаны с живописью лишь отчасти, и пользуется он ими явно не во благо. Если вы желаете знать, как он создает свои картины, то, увы, этого не подскажу. Я имел возможность изучить один из портретов: Стасевич явно черпал силы в сферах, куда здравомыслящему человеку путь заказан. Но их эффект распространяется лишь на того, кто изображен на полотне. Я чувствовал исходящую от картин силу, но определить, как именно она воздействует на людей, не смог.

– Мне неинтересно знать, как он создает свои богопротивные портреты.

– Тогда что вы хотите от меня?

– Найти его. Мои люди были близки к этому, но несколько недель назад Стасевич словно испарился. Все, что мне известно, – он купил билет на поезд до Москвы, дальше его следы теряются.

– Найти его и?..

– И остановить! – Пожилой господин понизил голос, чтобы их не услышали, но даже так в его словах прозвучали стальные нотки: – Сделайте так, чтобы он никому больше не причинил вреда своими картинами.

– Я не наемный убийца, мсье N., – покачал головой Корсаков. – И вы это прекрасно знаете, раз наводили обо мне справки. Но я понимаю вас. И разделяю ваши опасения касательно того, что он может натворить своими портретами. Поэтому я даю слово, что найду его и отобью вам сообщение с ближайшего телеграфа. Не скажу, что моя совесть будет чиста, но… Переживу. Только не приставляйте ваших людей присматривать за мной – я такого не выношу. Вон тот бабуин в углу за шахматной доской, который маячит рядом со мной с момента получения аванса, успел порядком мне опостылеть. Вы согласны с такими условиями?

– Вполне. Просто найдите его и дайте мне знать. Остальное вас не касается. – Пожилой господин встал, достал из кармана конверт и положил его на стол. Корсаков мимоходом обратил внимание, что в другой руке его собеседник держит неуместное для его образа украшение. Маленький серебряный колокольчик. – В моей работе это называется «прогонными». Надеюсь, данная сумма компенсирует ваши переезды. Честь имею.

Он развернулся и двинулся к выходу из кафе.

– Постойте, – окликнул его Корсаков. – Позвольте полюбопытствовать. Бывшая фрейлина Ее Величества, вдовствующая баронесса Ридигер, что недавно умерла после скоротечной болезни и оставила после себя безутешную дочку Екатерину. Она приходилась вам…

– Если жизнь дорога вам, Владимир Николаевич, не продолжайте этот вопрос. – В голосе господина N. почудился могильный холод. – Никогда!

V

22 июля 1880 года, день, город в верховьях Камы

Многие старые дворянские семьи славились своими, отличными от окружающих, призваниями. Орловы разводили рысаков. Шереметевы управляли крепостным театром. Нарышкины оставили свой след в архитектуре. Одна из побочных ветвей рода Корсаковых тоже имела свое призвание, но знали о нем немногие.

Началась их история зимой 1612 года, когда будущий государь Российский, юный Михаил Федорович Романов, жил в своей костромской вотчине. Однажды, когда он ехал по лесу, путь его саням преградил зверь, существо сколь диковинное, столь и ужасное на вид. Свита в страхе покинула молодого Романова. Вся, кроме одного человека. Боярин Корсаков выхватил саблю и встал между зверем и будущим царем. Битва вышла жестокой. Корсакову удалось победить чудовище, но сам он едва не скончался от ран, оставшись калекой до скончания своих дней.

Михаил Федорович не забыл своего защитника. Став царем, он вызвал Корсакова с сыновьями в Москву и дал им тайный наказ – впредь хранить государей Романовых, присных и державу их от врагов невидимых. Тех, что в народе называли «нечистой силой».

Так началось незаметное служение Корсаковых. Их знания о потусторонних силах и существах передавались из поколения в поколение, умножались и проходили регулярную проверку делом. О царском указе знали лишь сами государи да избранные сановники. Но слухи тонкими ручейками растекались по высшему свету. И рано или поздно человек, столкнувшийся с тайнами, объяснить которые наука или здравый смысл были не в силах, слышал доброжелательный шепот: «Помочь вам могут лишь Корсаковы». Крепостные тонут в пруду и испуганно поминают русалок? Белая дама ночами скользит по фамильному кладбищу? Странные костры полыхают ночами на курганах, что стоят вокруг усадьбы? Пошлите письмо в имение Корсаковых под Смоленском, и однажды один из них появится на вашем пороге. Услуги их стоят дорого, но, когда они закончат свою работу, в пруду вновь смогут купаться дети и стирать белье прачки, белая дама никогда больше не напророчит смерть домочадцам, а огни на курганах погаснут, перестав вселять холодящий ужас в сердце.

Владимир был самым юным из Корсаковых. В иных обстоятельствах на охоту за Стасевичем вышел бы его отец или брат, но… Мсье N. оказался прав – лишь он сейчас квартировал в Петербурге. О причинах же такого стечения обстоятельств Владимир вспоминать не любил. Как и о том, откуда взялся его редкий и странный дар – видеть мир глазами других людей. Возможно, более разумным выходом было бы отказаться от предложения нанимателя. Однако Корсаков слишком долго разменивался на мелкие дела и пустяковые поручения. Не говоря уже о том, что в противном случае художник-убийца имел все шансы уйти безнаказанным. И вот Владимир здесь, в захолустном городе посреди бескрайних лесов, мрачно взирает на худший завтрак в своей жизни.

Кое-как поклевав подгоревшую гречневую кашу, Корсаков попросил хозяина гостиницы найти ему провожатого, который согласится за несколько рублей показать дорогу к церкви и монолитам. Вскоре в дверь номера постучал бойкий вихрастый мальчуган. В его чертах просматривалось несомненное фамильное сходство с Михайловым – эдакий маленький крысенок при большом жирном крысе-папе. Видимо, хозяин гостиницы считал, что все деньги должны оставаться в семье.

Серый свет пасмурного дня не добавил красоты главной площади. Дома, такие чистые и опрятные в его видении, сейчас казались посеревшими и усохшими. Будто больными. Площадь стояла абсолютно пустой – кроме Владимира и мальчишки не видно ни души. Исправник сказал, что Стасевич прибыл в город всего две недели назад. Неужели Владимир недооценил его? Как художник, рисующий проклятые портреты, мог обрушить такое ненастье на целый город? И если дело действительно в нем, то осталось ли еще время, чтобы его остановить?

Проходя мимо дома исправника, Корсаков увидел в окне тень, тотчас отпрянувшую за занавески. Владимир не сомневался – бдительный служитель закона следит за каждым его шагом. Сам виноват. Заявившийся в город посреди стихии путник в любом случае вызвал бы пристальный интерес, а Корсаков еще и не отказал себе в желании покрасоваться.

«Глупо, – сказал бы его старший брат Петр. – Очень глупо с твоей стороны!»

– Слушай, малец, а давно эта церковь стоит на вершине холма? – поинтересовался Владимир.

– Давно, ваша светлость! – Провожатый, по незнанию, несколько возвысил Корсакова в обществе, что вызвало у молодого человека легкую ухмылку. – Мой дед говорил, что это еще во времена его деда строили. Только странное то место для церкви.

– Почему?

– Сам не знаю, только говорят так. Наша церковь в нижнем городе стоит, вона она, – он указал на храм, который, как обычно, выглядел самым богатым строением в городе. – А к той никто не ходит уже давно. Боятся. Нехорошее, говорят, место.

– Дай угадаю, из-за камней? – уточнил Корсаков. Они вышли за околицу и оказались на опушке леса. Подъем вверх по размокшему склону оказался куда труднее, чем он ожидал. Почва становилась все более коварной, уходя из-под ног, а молчаливая стена леса подступала все ближе, пока ветви елей не скрыли небо полностью.

– Ваша правда, барин, из-за них. Дед говорил, что истинно верующий никогда рядом с такими бесовскими местами церковь не поставит!

– А кто же тогда ее построил?

– Баре, из большого дома, что за лесом.

– Серебрянские?

– Они самые. Раньше им целая деревня принадлежала, но как государь наш людей освободил [7], так все и сбежали помаленьку. Переселились в город, аж целую слободу новую отстроили.

– А чего сбежали?

– Да, говорят, свирепые баре были. Особенно старая тетка-помещица. Я ее видел, когда еще совсем малой был. Она в город приезжала, с головой ругаться, как раз когда последние крестьяне сбежали. Ведьма ведьмой! Как глянет – хоть сквозь землю провались. Но давно уже в городе не появлялась. Да и из дома тоже никто не приходил. Видно, некому стало.

– Когда дожди пошли? – Корсаков боролся с мелочным желанием вручить беззаботно карабкающемуся вверх подростку тяжелую намокшую походную сумку, которая упорно тянула его вниз.

– Не, барин, раньше, уж почитай года три. Когда дожди пошли – совсем не до того стало. Недобрая погода, никто такой в здешних краях не видал. Зверье это чует, бесится. И народ совсем странно вести себя начал.

– Это как?

– Да по-разному. Озверели за две недели так, словно не жили дружно столько лет.

– В каком смысле «озверели»? – допытывался Корсаков.

– А в самом прямом, барин. Злые стали. Чуть что – готовы друг другу в глотки вцепиться. Батька мне говорил, чтобы я носу на улицу не казал в темноте – мало ли что. Уж и батюшка чудить стал, и без доктора мы остались, и голова [8] из дому нос не кажет. Один исправник старается. Он солдат же бывший. Батька говорит, такого ничего не берет. Когда первые драки начались, Гаврила Викторович трактир закрыл да погреб опечатал. Сказал, кто полезет за  хмельным – в кутузку посадит.

– И что, помогло?

– Куда там! Заперлись по домам да продолжили меж собой цапаться. Исправник тогда к батюшке, а тот…

– Что?

– Застращал народ проповедью, вериги на себя навесил да в лес ушел, точно сгинул, – отозвался провожатый с детской непосредственностью.

– Достойный пастырь, – хмыкнул Корсаков.

С городской площади церковь на холме выглядела близкой, вот только крутизна холма не позволяла подняться к ней напрямую. Окольный путь по глухой лесной тропинке занял без малого час. Теплым днем да в солнечную погоду такая прогулка доставила бы Корсакову удовольствие. Сейчас же ощущалась сущей пыткой. Сапоги вязли в глубокой черной грязи. Ветви деревьев вымокли настолько, что не давали укрытия от ливня, поэтому струи воды застили глаза. Возможно, поэтому Владимиру чудился в темной чаще неясный силуэт, словно кто-то неотступно следует за ними, стараясь не попадаться на глаза.

– А расскажи-ка еще про усадьбу, – попросил провожатого Корсаков, чтобы отвлечься. – Много их там было, Серебрянских?

– Ой, не знаю, барин, – мальчишка притих. – Те, кто сбежал, баяли, что трое – отец, мать да дочка, молодая и красивая. Но злобная, что бестия. Только, дескать, не менялись они с годами-то. Будто бы еще прадеды тех крестьян хозяев такими застали, а то и прадеды прадедов. Колдуны баре были, не иначе. Страшные. Потому и сидели здесь – стакнулись с духами лесными, которым безбожники раньше кланялись, пока Христово слово сюда не принесли. И церковь поставили для отвода глаз, шоб народ думал, что баре у него набожные, а сами по ночам там жуткие непотребства творили.

– А далеко от церкви до их дома?

– Сам я не ходил, – признался провожатый. – Туда рази что голова отваживался соваться, остальных беглые крепостные застращали. Но, говорят, к Серебрянским вела старая дорога, если не заросла совсем.

Когда они достигли вершины, лес расступился, а ливень обрушился со всей свирепостью. Церковь стояла у самого обрыва, казалось, готовая рухнуть под натиском стихии и времени. Рядом с ней возвышались серые, покрытые лишайником могучие валуны, непонятно какими усилиями здесь поставленные, создавая откровенно жутковатую картину на фоне пасмурного неба. Корсакову они виделись клыками древнего гиганта, пытающегося прогрызть себе дорогу из подземного царства обратно на землю. И, к сожалению, он допускал, что очень недалек от истины.

От покосившегося здания в лес уходила размокшая колея, видимо, являвшаяся до недавнего времени дорогой к усадьбе Серебрянских. Корсаков подошел к краю утеса. Отсюда были видны и городок, змейкой спускающийся к пристани, и крутой поворот широкой реки. Вокруг, насколько хватало глаз, простирались глухие леса. В другую погоду и при других обстоятельствах вид был бы красивым и захватывающим дух, сейчас же складывалось ощущение, словно церковь и монолиты довлеют над хлипкими человеческими жилищами и осуждают пришлых чужаков, нарушивших их вечный покой.

– Внутрь заходил? – поинтересовался у провожающего Корсаков.

– Нет! – замотал головой мальчишка.

– Да ладно! Ни за что не поверю. Даже интересно не было?

– Было, барин. Да только боязно так, что никакого интереса не хватит!

– Хорошо, тогда верю. Подожди меня здесь, я загляну буквально на пару минут.

Дверь в церковь отворилась на удивление легко и тихо, словно кто-то смазывал петли. Внутри также оказалось куда меньше следов запустения, чем ожидал Корсаков. При взгляде на здание снаружи складывалось ощущение, что оно готово рухнуть от малейшего ветерка. Однако внутри было сухо – все окна целы, и даже крыша не прохудилась. Никаких птичьих гнезд, никакой паутины. Лавки расставлены вдоль стен, иногда друг на друге в три-четыре ряда, словно импровизированные лестницы или леса. Потолок скрывала темнота.

Владимир опустил походную сумку на пол и извлек из нее самый тяжелый предмет – переносной фонарь, напоминающий те, что используют путевые обходчики на чугунке [9]. Чиркнула одна из старательно оберегаемых от непогоды спичек – и полумрак церкви разрезал яркий желтый луч света. Молодой человек повел фонарем вокруг себя, а затем поднял его выше, чтобы разглядеть стены и потолок. Открывшаяся ему картина пугала и завораживала.

VI

22 июля 1880 года, день, город в верховьях Камы

Исправник Родионов проводил пришельца взглядом. Как и ожидал Гаврила Викторович, молодой человек в сопровождении сына Михайлова отправился по раскисшей от непогоды тропе вверх по холму. К старой церкви.

Гости в их город приезжали редко. Раньше хоть какой-то поток путешественников давал сплав древесины на юг, но уже лет двадцать как тучные купеческие времена ушли. Чего уж говорить – исправнику по штату полагаются помощники, а Родионов, почитай, уже пятый год трудился один. Город медленно, но верно хирел. Скоро и уездный статус потеряет. И то верно – деревень в округе почти не осталось. Основанный как форпост Московского государства, с движением границ дальше на восток он утратил свою важность. Мало кто захочет жить в таком далеком краю. Родионов отдавал себе отчет в том, что еще пара десятков лет в том же духе – и город можно будет стирать со всех карт. Если только его быстрее не смоет в реку нынешнее жуткое ненастье.

Что там говорил батюшка, прежде чем увешался крестами и ушел в лес? «Через семь дней Я пошлю на землю дождь – он будет литься сорок дней и сорок ночей, – и Я смету с лица земли всех, кого Я создал». Родионов не увлекался кликушеством или «эсхатологическими пророчествами», как сказал бы Корсаков (исправник и слов-то таких не знал), но волей-неволей задумывался – а ну как этот ливень накрыл не только его город, но и весь мир? И куда от такого бежать? Ответ был пугающе прост – бежать некуда. На много верст вокруг непроходимые леса, которые даже опытные охотники вряд ли пересекут. В то, что вернется пароход, исправник не верил – уж слишком разгулялась непогода. Чудо, что пристал вчера ночью. Хотя… Быть может, лучше бы и не приставал. Предыдущий гость принес им ливень. Чего ждать от нового?

В дверь постучали. Нервно, неуверенно. Не к добру.

– Войдите, – пробасил Родионов.

На пороге возник Семенов из городской управы. Вид человечек имел жалкий: насквозь вымок под дождем (под ногами мгновенно набралась лужа) и дрожал, словно его вот-вот начнет бить пляска святого Витта. Но страшнее всего выглядели глаза. Воспаленные, в красных прожилках, с дергающимися веками. Глаза человека, который толком не спал уже несколько ночей. Как и все в городе. Потому что ночь и сон приносят кошмары. Такие, что люди зарекаются спать и проводят дни в напряженном полузабытье. Если не пытаются удавить ближнего своего…

– Гаврила Викторович, беда, стал быть, – прохрипел Семенов. – С головой-та!

– С головой? – переспросил исправник, а про себя чертыхнулся. Если городской голова тоже сдался, то из здравых и облеченных властью людей в городе никого не осталось, кроме самого Родионова.

– Ага, с ним, – закивал Семенов. – Я ить захожу к ним, а он стоить посреди комнаты и…

Вместо продолжения человечек замолчал и начал истово креститься.

– За доктором послал? – спросил было исправник, но осекся. Нет у них в городе больше доктора. Выбрал легкий конец и выписал себе нужную микстуру… – Так чего он там, говоришь, делает?! – рыкнул Родионов, вставая из-за стола.

– Эта… Сами сходите, поглядите! Я туда больше ни ногой! – Семенов начал пятиться к выходу. – И эта… Жонка его… Видать, тоже того! Ну, я побег!

И прежде чем исправник успел его остановить, человечек выскользнул из дверей и скрылся на улице. Родионов вновь ругнулся сквозь зубы, сорвал с крючка плащ и отправился в дом городского головы, Силы Игнатьевича Безбородова.

Тот жил в солидном двухэтажном каменном особняке, одном из немногих в городе. Окнами здание выходило на главную площадь, которую дождь превратил в залитый непроглядно черной водой грязный пруд.

Сила Игнатьевич обнаружился в своей гостиной. Вел он себя и впрямь диковинно. Перед ним стояла картина, развернутая тыльной стороной к вошедшему исправнику. Городской голова вглядывался во что-то на холсте, медленно переступая взад-вперед и вправо-влево, чуть покачиваясь. Затем он несколько раз повернулся в разные стороны. Родионов замер, пытаясь понять, что происходит с его давним другом. Его пронзила жуткая и абсолютно неуместная в нынешних обстоятельствах мысль. Безумная. Но… Безбородов двигался перед картиной так, словно глядел в зеркало. Глядел и ждал. Ждал, что отражение перестанет повторять его движения…

– Сила Игнатьич, – позвал его Родионов. – Ты чего?

– А, Гаврила Викторович, пришел все-таки, – не отрываясь от занятия, произнес Безбородов. – Поздно, брат, поздно. Нагрешили мы с тобой. Ведь чуяли, что не так чего-то. С художником этим. Но дали остаться. Платим вот теперь.

– Сила Игнатьич, да ты приди в себя! – громко сказал исправник, но даже сам не услышал должной уверенности в собственном голосе.

– Ты же тоже их видишь? Кошмары? Чуешь, как веет холодом замогильным от этой проклятой церкви? Слышишь, как шепчет что-то? Внутри холмов. В реке.

– Сам знаешь, вижу, что творится у нас что-то нечистое, – ответил Родионов. – Но с голосами – это ты хватил!

– А, ну да, ты ж умный, ты картину не взял… – протянул Безбородов. – А мы с Тонюшкой взяли себе на беду…

Эта последняя фраза исправнику очень не понравилась.

– Сила Игнатьич, где жена твоя? Чего случилось?

– А вон там лежит, сам глянь, – Безбородов указал куда-то за спину Родионову, не прекращая своего медленного жуткого танца.

Исправник повернулся туда, куда указал его друг. На полу в углу лежала женщина, связанная грубой веревкой. Стараясь не выпускать голову из вида, Родионов подошел к ней и опустился на колени. Лицо женщины распухло так, что опознать в ней жену Силы Игнатьевича было невозможно. Она не дышала.

– Свел с ума ее проклятый портрет! – проговорил городской голова. – А ведь так он ей нравился. Наглядеться не могла. Даже разговаривать со мной перестала. А сегодня приходит ко мне, смотрит так… Странно… И за спиной что-то держит… Тут-то я и понял, не Тонюшка это уже, не моя жена. Понял еще до того, как это из-за спины достала…

Сила Игнатьевич протянул руку и поднял со стола здоровенный кухонный нож.

– Пришлось поучить ее уму-разуму. По-супружески, так сказать. Только не она это больше, Гаврила Викторович, не она. И портрет этот – не мой. Долго на него смотрел. Вот похож как две капли воды. А не я. Тут ты пришел – и я все понял. Красного не хватает… – Он поднял глаза на друга и грустно улыбнулся: – Прощевай, брат. Дальше уж ты сам.

С этими словами он провел ножом по горлу. Кровь алым фонтаном брызнула на картину. Исправник бросился к нему, попытался закрыть руками рану, стараясь не обращать внимания на страшное клокотание. Но все усилия были тщетны.

Родионов поднялся с колен. Бросил взгляд на картину. Содрогнулся, но быстро взял себя в руки. Резко схватил ее за край, бросил на пол – и топтал. Топтал, пока не треснула рама и не порвался до лохмотьев холст. Затем, не оборачиваясь, вышел из дома.

Отменным сыщиком Родионов не был. Да и как им стать в таком медвежьем углу, где из всех преступлений кража скота и пьяные драки? Но нюх, чутье у исправника никто бы не отнял. Пришла пора получить ответы на вопросы. Все началось с художника. А теперь за ним приплыл еще и столичный щеголь. Вот ему-то и пора объясниться!

VII

22 июля 1880 года, день, церковь на краю холма

Потолок церкви был закрыт туго натянутым полотном, которое раньше могло быть парусом. Украшала его незаконченная картина, выглядевшая в этой церкви словно богохульная оскверненная фреска. По спине Корсакова побежали мурашки. На картине, несомненно, был изображен пейзаж, открывающийся с обрыва. Монолиты, лес, петляющая дорога, городок у подножия холма и изгибы реки. Над пейзажем застыло самое жуткое небо из тех, что ему доводилось видеть: темное, пурпурное и зеленоватое одновременно, словно пронизанное жилами, а в центре небосвода раззявил ненасытную пасть вихрь, напоминающий небесный водоворот. Вниз на землю низвергались потоки воды. Городская колокольня кренилась к земле, готовая упасть. Вода в реке будто вскипела, из нее ввысь тянулись сотни рук. Нет, даже не рук, а лап, с острыми когтями. Им навстречу из небесного водоворота уже показались кончики пальцев – огромные настолько, что воображение Корсакова отказывалось представить истинные размеры твари целиком. Надев очки для чтения и забравшись на одну из лавок, он смог разглядеть среди камней тщательно выписанную фигуру: высокий худой человек с развевающимися на ветру волосами и одеждой, стоящий у мольберта.

– Что ж, – пробормотал себе под нос Корсаков, снимая очки, и вздрогнул от звуков собственного голоса. – Это объясняет обезумевшую стихию.

Он вышел из церкви и огляделся в поисках провожатого. Мальчишки и след простыл. Корсаков сверился с часами – и не стал злиться на него. Вместо пары минут он провел почти час, осматривая церковь и жуткую работу Стасевича.

Владимир перевел взгляд на камни. Он хорошо помнил шипящий шепот, исходивший от валунов в ночи. Сейчас они молчали, но по-прежнему излучали смутную угрозу. Корсаков осторожно подошел к монолитной конструкции и неуверенно протянул к камням руку.

С момента обретения дара три с лишним года назад Владимир старался не злоупотреблять им. Но талант ему достался своенравный. Иногда он предпочитал молчать. А иногда, стоило Корсакову коснуться человека или предмета, как он на несколько секунд обретал возможность видеть мир чужими глазами. Вспышки видений были непродолжительными, и Владимир никак не мог их контролировать, но дар, похоже, сам определял, какую картину хочет продемонстрировать своему хозяину. Даже для Корсакова, которого с отрочества готовили к будущей стезе, некоторые из мелькающих перед глазами сцен были подобны шрамам, оставленным на душе. И сейчас Владимир не сомневался – что бы ни увидел он, коснувшись старинных камней, приятным это зрелище не будет.

Ночь. Он стоит рядом с кругом камней. По обе руки от него – домочадцы, жена и дочь. Их взгляды устремлены на человека, прикованного к одному из монолитов. Он молча истекает кровью, лишившись последних сил к сопротивлению. Тело пленника покрывают многочисленные надрезы, но он все еще жив.

– Они довольны? – спрашивает Серебрянский, чьими глазами смотрит на мир Корсаков.

– Да, господин, они довольны… – подобострастно кивает припавший перед ним на колени крестьянин. Русые волосы, глубоко посаженные серые глаза и вздернутый нос выдавали в нем коренного обитателя здешних земель.

Серебрянский принимает из рук холопа старый грубый нож, выполненный из камня, но острее любой стали. Он делает шаг к пленнику – и резко наносит ему последний удар, пронзая сердце. Серебрянскому не надо спрашивать, довольны ли их покровители, что спят под камнями. Он сам слышит их благословенный шепот и чувствует, как вновь обретенное могущество разливается по венам. Он оборачивается – и видит столь же удовлетворенные улыбки на лицах жены и дочери.

Еще одна жертва. Еще один месяц. Цикл, дарующий слугам спящих покровителей вечную жизнь, продолжен.

– Тоже слышите его дьявольский голос? – спросил кто-то за спиной. Корсаков резко развернулся и оказался лицом к лицу с высоким незнакомцем. Его одежда представляла собой мокрые обрывки некогда черного одеяния, грязные волосы спутались, а из-под кустистых бровей с детской беспомощностью и взрослой тоской смотрели усталые покрасневшие глаза. С шеи на тяжелых цепях свисали многочисленные грубо сработанные кресты. Перед Владимиром стоял пропавший городской батюшка, якобы сгинувший в лесах. Хотя, судя по внешнему виду священника, сын хозяина гостиницы был недалек от правды.

– Я брел и брел, но бесовская сила каждый раз возвращала меня обратно, – сказал батюшка. – Наказание мне ниспослано за слабость. Что бежал, оставив паству, тщась спасти собственную шкуру.

– Это не повод себя со свету сживать, – заметил Корсаков, снимая с плеч плащ, чтобы накинуть его на плечи собеседника. – Зайдем в церковь, там хотя бы сухо.

– Нет! – Батюшка в ужасе отшатнулся. – Ноги моей там не будет! Это не церковь, а капище язычников! Тут не возносят хвалы Господу, лишь поклоняются демонам!

– Вы знали про обряды Серебрянских? – спросил Корсаков.

– Да простит меня Бог, знал! – горько ответил священник. – Их крестьяне, что ушли из деревни, каялись мне на исповеди. Но я был глуп, самонадеян в гордыне своей! Считал, что коли построим мы церковь истинную, а безбожников покинут их слуги, то падет власть нечестивая. Но то была ложь. Я убедил во лжи свой приход, ибо слаб. Не было во мне должной храбрости, чтобы бросить вызов Серебрянским. Понадеялся, что без крестьян они вымрут во мраке своего мерзкого дома…

Судя по голосу, батюшка рыдал. Но с неба ему на лицо лилось столько воды, что различить слезы и капли дождя Корсаков не мог. Он оставил безуспешные попытки укрыть священника плащом и просто выслушивал его горестную исповедь.

– Эти камни оставило здесь племя жестокосердных язычников, что поклонялись и приносили им жертвы. С приходом государевой власти их истребили под корень. По крайней мере, так казалось. Но они выжили. Выжили и заполнили уши Серебрянских своими гнилыми верованиями. Обратили их к дьяволу! И все в городе знали об этом. Знали или хотя бы догадывались. Но боялись выступить против них. Лишь косились ненавидящими взглядами да шепотом пересказывали страшные слухи. И никто – никто не задавал вопросов, почему их всегда трое. Почему поколения рождались и умирали, а деревней Серебрянских по-прежнему правили отец, мать и дочь?

Батюшка обошел каменный круг, проведя рукой по шершавой поверхности валунов, и остановился на краю утеса, взирая вниз, на город.

– Я виновен, – глухо произнес он, сжимая в руках крест. – Виновен в том, что подвел паству. Виновен в том, что не разглядел волка в овечьей шкуре, что пришел к нам в дом и принес с собой библейскую напасть. Виновен в том, что спящие скоро пробудятся. Нет мне прощения. И спасения тоже нет.

Корсаков, завороженный рассказом священника, слишком поздно понял, что должно совершиться на его глазах. Его собеседник раскинул руки. Звякнули цепи. Священник занес ногу над бездной и приготовился сделать шаг. Владимир метнулся к нему, отчаянно вытягивая руку вперед, но его пальцы ухватили лишь воздух. Священник камнем рухнул вниз на острые скалы. Корсаков распластался на краю обрыва, бессильно глядя на лежащую внизу изломанную фигуру в драных остатках рясы. Боль городского священника оказалась столь сильна, что он предпочел обречь себя на вечные страдания.

– Корсаков! Отойдите от края и поднимите руки! – окрикнули его. Голос Владимир узнал. Он перевернулся на спину, чтобы разглядеть угрожающего ему человека.

На фоне леса застыла могучая фигура исправника, завернувшегося от непогоды в прорезиненный плащ, что придавало ему сходство с изображениями мрачного жнеца на старинных гравюрах.

Корсаков медленно встал с мокрой земли и отошел от края. Меньше всего ему хотелось сейчас неловко поскользнуться и улететь вниз, следом за священником.

– Держите руки на виду, пожалуйста, господин Корсаков, – сурово напомнил ему Родионов.

– Не знаю, что вы видели, Гаврила Викторович, но прошу, поверьте, я не толкал его, – увещевающим голосом обратился к исправнику Владимир.

– Вы не коснулись его и пальцем, – согласился Родионов. – Но вам не кажется, что слишком уж много трагических случайностей произошло в моем городе с тех пор, как вы со своим другом заявились сюда?

– Стасевич мне не друг! – крикнул Владимир.

– Я не люблю, когда меня принимают за дурака и врут в лицо, Корсаков, – заявил исправник, шаг за шагом подходя к собеседнику. Его рука пряталась в кармане плаща. Владимир не сомневался, что Родионов навел на него свой револьвер.

– Я вам не врал… – попытался оправдаться Корсаков.

– У нас не забирали почту с самого начала потопа. – Исправник остановился, вытащил из кармана оружие и навел ствол на Корсакова. – Так что вы никак не могли получить письмо от своего художника. Более того – вся корреспонденция до сих пор лежит в почтовом доме, и я даже почел за труд бегло ее просмотреть. Там нет ни одного письма, подписанного Стасевичем, и ни одной весточки, которую бы пытались отправить из усадьбы Серебрянских. Так что советую прекратить мне врать и ответить, за каким чертом вас принесло в мой город?!

– Чертом? Очень правильный вопрос! – Даже находясь на мушке, Владимир не мог не усмехнуться над иронией обстоятельств. – Боюсь, вам будет сложно мне поверить. Но если все-таки хотите послушать – давайте укроемся внутри. Эта непогода меня утомила. А вам будет легче понять, о чем я говорю.

VIII

Две недели назад, усадьба Серебрянских

– Поверьте, выслушать меня в ваших интересах!

Софья Николаевна Серебрянская никогда не видела человека, который не просто выдерживал на себе тяжелый взгляд, заставлявший трепетать крестьян, но даже позволял себе разглядывать ее в ответ, дерзко и спокойно. Высокий чернобородый незнакомец в изящном сюртуке прошествовал от дверей столовой и уселся на массивный стул на другом конце длинного, накрытого порядком истрепавшейся скатертью стола.

– Подплывая к этому чудесному городу, я не мог оторвать глаз от восхитительной натуры, открывшейся мне. Древние камни, а рядом с ними – старая, покосившаяся церквушка. От валунов исходила такая зловещая сила, что я задал себе вопрос: кому же пришла в голову мысль построить рядом с ними храм? Сойдя на берег, я попросил утолить мое любопытство и хозяина гостиницы, и местного исправника. Оба ответили мне: церковь строил род Серебрянских. И я понял, что именно вы, драгоценная Софья Николаевна, – вы-то мне и нужны!

– И чем я могу помочь, молодой человек? Учтите, древность моего рода не стоит равнять с его богатством. Денег от меня вы не дождетесь!

Гость усмехнулся и обвел глазами комнату. Пол, когда-то выстланный надраенным до блеска паркетом, теперь покрыт пылью и мусором. Тяжелые бархатные шторы, которые когда-то защищали окна от света и сквозняков, свисали с карнизов лохмотьями, слабо скрывая немногие уцелевшие стекла. Ветер свистел через щели в стенах и гулял по комнате, заставляя трепетать пламя немногочисленных свечей. Но страшнее всего выглядели останки маленького лесного зверя, лежавшие на битой фарфоровой тарелке, в окружении серебряных столовых приборов. Этот вид говорил о Софье Николаевне все – как ее гордыня сталкивалась с необходимостью выживать в пустом заброшенном доме, затерянном глубоко в лесу.

– Помилуйте! – наконец продолжил Стасевич. – Ведь мы оба знаем, что богатство Серебрянских – не в деньгах. Оно покоится на краю холма и, вот тут вы правы, пребывает в запустении. – Его длинные пальцы изящным жестом пробежались по столешнице, словно по клавишам рояля. – Скажите, ведь невзгоды начались, когда император отнял у вас крестьян? И они лишились причин жить в страхе перед вами. Шептаться в своих убогих лачугах о тех, кто посмел провиниться перед барыней – и исчез. Как сквозь землю провалился.

– Молодой человек, то, на что вы намекаете…

– Чудовищно, но необходимо! – нежно остановил ее художник. – Ведь те силы, ради которых ваше семейство осталось здесь, в богом забытом углу; те, что даровали вам жизнь, близкую к вечной; те, что позволяли вам править своей вотчиной силой крестьянского страха, – они требуют жертв. А если нет крепостных – нет и жертв, так? Перед тем как зайти в дом, я не мог не обратить внимания на могилы у беседки в старом парке. В городе шептались, что-де старуха Серебрянская, жена хозяина имения, приезжала в город и требовала у городского головы вернуть крестьян. – Он поднялся со своего места и, не торопясь, подошел к женщине, продолжая вкрадчиво шептать: – Но люди глупы. Это была не ваша мать. Это были вы. Вы – дочь хозяев, красавица, разбивавшая сердца. Вы смотрели, как ваши старшие родичи обращаются в прах. Вы видели, как стареете, с каждым днем все больше, хотя раньше оставались молодой десятки лет. – Пальцы незнакомца любовно скользнули по недвижимому лицу хозяйки дома. – Какая несправедливость, терять такую красоту…

– Чего вы хотите? – прошептала женщина.

– Я хочу помочь вам! Вернуть благосклонность покровительствующих вам сил. Вернуть вашу молодость!

– И что вы просите взамен?

– Всего ничего – лишь кусочек тех сил, что может дать круг камней. Видите ли, изучая в одной библиотеке старинные труды об искусстве, я случайно наткнулся на преинтереснейшую книжицу, переведенную с одного из мертвых языков. Очень полезный трактат. Он открыл мне глаза на те стороны нашего бытия, которые принято не замечать, и наделил одним полезным художественным талантом. Талантом, блага которого я готов предложить вам.

Хозяйка молчала, вглядываясь в лицо гостя. Ей смертельно хотелось поверить, что незнакомец говорит правду, но его слова были слишком сладки…

Софья Николаевна помнила былые времена. Помнила, как отец, в безграничном любопытстве своем, начал вызнавать у крестьян, потомков первых обитателей их земли, о назначении валунов на утесе. Помнила свой испуг, когда тот принес их новым покровителям первую жертву. Помнила чувство беспредельного восторга и неукротимой силы, разливающейся по телу, когда сердце крестьянина пронзил ритуальный нож. Помнила наслаждение, которое доставляла беспрекословная покорность испуганных крепостных. Помнила, как они с родителями выходили на темные улицы деревни по ночам, заглядывали в окна – и наугад, повинуясь мимолетным капризам, выбирали новую жертву. Усадьба и деревня были затерянным царством, а они – их богоизбранными властителями. Только бог был не один. Их было много. И они жаждали крови.

Но помнила она и горе. Помнила, как городской голова приехал в усадьбу с указом лживого царя. Помнила, как крестьяне, столь покорные и безвольные, в одну ночь покинули их. Остались лишь самые слабые и самые верные. Те, что готовы были отдать свою кровь спящим под камнями богам. Но их хватило ненадолго. И однажды утром, расчесывая свои роскошные волосы, она увидела первую морщинку на лице, что ранее казалось вечным и прекрасным, будто лик античной статуи. Это было лишь начало. Начало конца их некогда вечного рода и безграничной власти.

– Что вы намерены сделать? – наконец спросила Серебрянская.

– Вернуть владыкам каменного круга то, чего они были лишены все эти годы, с лихвой. Видите ли, мой талант – наделять жизнью свои картины. То, что сокрыто на вашей земле, способно усилить этот талант стократно. Я начну с того, что напишу ваш портрет. Картину, которая вернет вам молодость и красоту. А затем я обращусь к хозяевам каменного круга и предложу им жертву: весь этот жалкий городишко, укравший власть у них и у вашей семьи. Все это – лишь за кров вашего дома и возможность ощутить всего кроху той силы, что могут дать ваши покровители. Что скажете, Софья Николаевна?

Она смерила художника взглядом, в котором вновь разожглась искра той властности и гордыни, что была свойственна роду Серебрянских. Ее старческий рот, почти лишившийся зубов, осклабился в плотоядной ухмылке:

– Когда желаете приступить, господин художник?

IX

22 июля 1880 года, вечер, церковь на краю холма

– Итак, позвольте уточнить, правильно ли я вас понял: наш потоп вызвал беглый столичный художник, который пишет картины, сводящие людей с ума. Прячется он у бывших помещиков Серебрянских. Которые на самом деле то ли язычники, то ли дьяволопоклонники. И церковь свою построили, чтобы незаметно приносить жертвы неведомым существам, оставившим после себя валуны на вершине обрыва. Ничего не пропустил? – насмешливо спросил исправник.

Они сидели на лавке посреди заброшенной церкви. По крыше беспрестанным барабанным боем стучал дождь. В воздухе повис сырой запах подгнившего от времени и отсутствия ухода дерева. Родионов слушал Владимира внимательно, не перебивал, однако еще до его итогового замечания молодой человек понял – убедить исправника ему пока не удалось. Но первый камешек брошен. Гаврила Викторович не дурак. Он видел, что происходило в городе, не мог не видеть. Нужно лишь пробиться через стену его отрицания.

– Я предупреждал, что вы мне не поверите, – устало покачал головой Корсаков. – Да только в глубине души вы знаете, что я прав. Что все слухи о Серебрянских, ходившие в здешних местах, появились неспроста. Что все страшные истории о них, которые принесли бежавшие крестьяне, правдивы. Что не зря вы ощущаете внутри странный тоскливый испуг, стоит вам поднять глаза на круг камней и старую церковь.

– Вот вы какого мнения обо мне?

– Вы смелый человек, Гаврила Викторович. Я же вижу медаль у вас на груди – Святой Владимир третьей степени. По времени выходит, что за Бухарский поход, не так ли?

– Откуда?.. – вскинулся исправник, но затем махнул рукой и кивнул: – Да, за Самарканд [10].

– Но даже вы испытываете страх перед этим местом. И ведь стало только хуже, когда полил дождь, не так ли? Хуже, чем вы видывали за все годы службы.

Корсаков намеренно положил руку на плечо исправника – и увидел его глазами события предыдущих недель.

Увидел звонаря, повесившегося на веревке колокола; связанную и забитую до смерти жену городского головы; доктора с посиневшим лицом у пустого шкафа с лекарствами – он принял все, что хранилось в кабинете. Исправник страдал: город, защите которого он посвятил всю свою жизнь, пожирал себя изнутри под напором неведомого врага, противостоять которому обыкновенный служака не в силах.

Кошмарные картины, пронесшиеся перед взором Корсакова, придали ему уверенности.

– Позвольте вопрос, – продолжил Корсаков. – Перед тем как перебраться в усадьбу, Стасевич ведь не просто этюды малевал? Он оставил после себя портреты. Давайте я даже попробую угадать – серия набросков первых людей города. Семья городского головы. Доктор. Батюшка. Не уверен только насчет вас…

– Нет, – покачал головой Родионов. – Он предлагал. Я отказался. Мне такие подношения ни к чему.

– Ну, я бы не был так уверен на вашем месте, – усмехнулся Владимир. – Талант у Стасевича, безусловно, есть. Он вполне мог написать ваш портрет по памяти. И картина сейчас просто ждет своего часа.

– Вот только стращать меня не надо, – раздраженно отмахнулся исправник. – Ваша история, сколь бы неправдоподобной она ни была, не рассказывает главного – в чем ваш интерес?

– Ваш город сходит с ума, Гаврила Викторович, и вот причина, – уверенно заявил Корсаков и указал на жуткое полотно под потолком: – Это работа Стасевича! Остановить его – вот мой интерес. Я гонюсь за ним второй месяц, от самого Петербурга. Он бежал в Москву, где оставил еще несколько проклятых картин, и сделал все, чтобы убедить меня и других преследователей в том, что он направляется в Польшу. А на самом деле бросился на восток – в Нижний Новгород, Вятку, Пермь…

Прошедшие два месяца действительно превратились для Корсакова в одну сплошную погоню. Стасевич, безусловно, догадывался, что результаты его работы в Петербурге обязательно привлекут к нему внимание, а потому, в ожидании обязательной погони, перебрался в Первопрестольную. Владимир не успел настичь его в Москве, однако ему удалось вовремя уничтожить несколько портретов, оставленных художником. Если бы не дар, Корсаков, скорее всего, повелся бы на оставленный Стасевичем ложный след, ведущий в Варшаву. Этой уловки хватило бы для преследователей, ограниченных обычными приемами сыска. Но Корсаков лично осмотрел каждый гостиничный номер, где художник останавливался; каждую студию, где он работал; каждый дом тех, кто чуть не стал жертвами убийцы с кистями. И дар помог ему. Он взял след, словно породистая охотничья собака. Владимир отправился поездом до Нижнего Новгорода, где Стасевичу вновь почти удалось затеряться в разгар ярмарки, среди сотен тысяч приезжих со всей империи и окрестных стран. Беглец учуял его – возможно, уловил слух о том, что питерский гость разыскивает недавно приехавшего в город художника. В результате Стасевич получил несколько дней форы и отправился экипажем в Вятку, а оттуда все дальше и дальше, на восток. К Перми Корсаков понял, что безнадежно запаздывает. Ему несколько дней пришлось прождать парохода, направлявшегося вверх по Каме тем же маршрутом, что и беглый художник. И вот, по воле случая, он вновь почти настиг свою добычу.

Корсаков не кривил душой, когда говорил своему нанимателю, что не собирается работать наемным убийцей. Более того, за двадцать шесть лет своей жизни он ни разу не отнял чужую. Но теперь обстоятельства изменились. Подмога не придет. Он не сможет отбить телеграмму мсье N. и затем просто закрыть глаза на дальнейшую судьбу Стасевича, тем самым немного успокоив свою совесть. Нет. Его задача – сделать так, чтобы художник перестал творить свои проклятые картины. Раз и навсегда. Чего бы это ни стоило.

– Гаврила Викторович, какой бы небывалой ни казалась моя история, я говорю правду, – продолжил Владимир. – Не могу объяснить вам всего, ибо сам не знаю многих деталей. Намеренно ли Стасевич прибыл в ваш город или это лишь несчастливое стечение обстоятельств? Был ли род Серебрянских отмечен печатью порока изначально или они обрекли себя на вечное проклятие, поддавшись на обещания уцелевших идолопоклонников? Но у меня нет сомнений – в этих камнях заключено зло. Оно впало в спячку после того, как Серебрянские лишились возможности приносить крепостных в жертву. И Стасевич сейчас хочет пробудить его вновь. Если художника не остановить, то еще несколько дней или от силы неделя – и ваш город перестанет существовать, смытый ливнями и помешательством. А Стасевич в лучшем случае обретет силу, с которой сможет творить еще более страшные дела.

– А в худшем? – с сухим смешком уточнил Родионов.

– А в худшем он заигрался с материями, которых не понимает сам, и за рукой, что вы видите на картине, последует ее хозяин. Целиком. И тогда ваш город станет только началом.

– Ваши слова звучат как полное безумие, – констатировал исправник.

– Это легко проверить. Пока еще не поздно – идемте к Серебрянским. К черту непогоду и распутицу. Если я ошибаюсь, то нас просто будут ждать недовольные бывшие помещики и испуганный столичный художник, которого случайным ветром занесло в ваши края. Если же я прав, то лишь мы с вами способны остановить то зло, что готово вырваться на свободу.

X

22 июля 1880 года, ночь, усадьба Серебрянских

К деревне, прилегавшей к усадебному дому, они подошли, когда уже совсем стемнело. Владимир сверился с часами – одиннадцать часов вечера. Дорога действительно стала почти непроходимой из-за ливней и многих лет запустения, поэтому путники совсем выбились из сил. Корсаков чувствовал, как улетучивается уверенность его спутника. Родионов решился поверить ему в церкви, под жуткой картиной на потолке. Сейчас же его волновало, что скажут Серебрянские, у которых на пороге на ночь глядя окажутся уездный исправник и странный гость из Петербурга, утверждающий, что хозяева укрывают у себя художника-колдуна.

Деревня представляла удручающее зрелище. Большинство домов совсем обветшали и стали непригодными для жилья. Крыши провалились, стены покосились, окна разбиты. Никто даже не удосужился заколотить их. Заброшенные сады и огороды заросли сорняками, а фруктовые деревья стояли голые и сухие. Немногочисленные фонарные столбы покосились, а то и вовсе валялись на земле. Посреди всеобщей разрухи оставалось несколько домов, выглядевших более крепкими, – их покинули позже остальных.

– Я так понимаю, от Серебрянских ушли не все крестьяне? – спросил Корсаков.

– Большей частью ушли, конечно, но кто-то остался, – ответил ему Родионов.

– Тогда где они? Вас не волновала их судьба?

– Стыдить меня вздумали? – кинул на него колючий взгляд исправник. – Поймите, Владимир Николаевич, Серебрянских навещали только городской голова и я пару раз. Те крестьяне, что решили остаться, утверждали, что сделали это по собственной воле. А когда Серебрянская появилась в городе лет десять-двенадцать назад и потребовала вернуть часть бывших крепостных, ее вежливо отправили восвояси, сказав, что делать этого никто не будет. С тех пор она не возвращалась, из усадьбы никто не приходил и мы их не беспокоили. Так было легче для всех.

– Ну да, перед тем как броситься с утеса, ваш священник мне примерно то же самое говорил… – едко заметил Корсаков.

Владимир бегло осмотрел те дома, что покрепче. Даже они выглядели покинутыми много лет назад. Корсаков гадал, что могло заставить крепостных остаться с жестокими помещиками, даже когда большая часть деревни снялась с места и ушла в город. Первым на ум приходил страх. Серебрянские вселяли в крестьян такой лютый ужас, что некоторые не смогли найти в себе воли их покинуть, даже если знали, что им грозит смерть. Но видение у камней показало Корсакову и другую сторону медали. Потомки первых язычников, что поставили на обрыве свои монолиты, вполне могли остаться с Серебрянскими по собственной воле и даже без колебаний дать принести себя в жертву своим жутким богам.

Миновав деревню, Владимир с исправником оказались у самой усадьбы. Старый дом посреди леса выглядел запущенным. Когда-то это был настоящий дворец, яркий, в два этажа, с парадным портиком из шести белых колонн, стоящий в глубине разительно отличающегося от окружающего леса липового сада. Сейчас же стена деревьев подошла вплотную к особняку, присвоив еще недавно окультуренные угодья и превратив парк в лабиринт из скрюченных безлистных ветвей, склонившихся к поросшей мхом земле. Часть окон зияла провалами, крыша местами прохудилась. Стены укрывали спутанные ветви мертвого плюща, а свет горел лишь в двух окнах на первом этаже.

Подходя к крыльцу, Корсаков обратил внимание на полуразвалившуюся деревянную беседку, когда-то белую и ажурную. Перед ней из земли выступали три небольших холмика. Он подошел, коснулся их рукой – и тут же ее отдернул.

Мертвецы, здесь погребенные, были очень старыми и очень жестокими. Бросившие их крестьяне обрекли бывших хозяев на судьбу живых покойников, медленно гниющих и рассыпающихся в прах. Первым умер отец. Следом – мать. Оставалась лишь их дочь – самая молодая, она каким-то чудом цеплялась за жизнь, оставшись совсем одна в заброшенном доме. Корсаков готов был поспорить, что питала ее лишь свирепая ненависть к предавшим семейство Серебрянских бывшим крепостным, бежавшим от них после императорского указа, да крохи старого колдовства.

– Сын хозяина гостиницы говорил, что Серебрянских было трое. Похоже, остался кто-то один, – Корсаков указал исправнику на могилы, словно размышляя вслух. Делиться со спутником своими видениями было бы глупо.

– Не может быть, – покачал головой Родионов. – Если бы кто-то из них умер, то оформлялись бы документы о наследстве, готовились похороны. Весь город бы узнал.

– При условии, что вы правы, а я просто сошел с ума, – возможно.

Они поднялись по ступенькам на крыльцо, исправник уже было потянулся к дверному молотку, чтобы постучать, но Корсаков остановил его.

– Гаврила Викторович, запомните еще очень важную вещь: увидите в доме картину, хоть даже краем глаза, – тут же отвернитесь.

– Не понял!

– Когда поворачиваете за угол или открываете дверь – не смотрите туда прямо. У Стасевича было достаточно времени, чтобы написать ваш портрет. Те портреты, что я видел в Петербурге и Москве, сводили своих жертв с ума за недели. Но здесь, присосавшись к силе каменного круга… Стасевич смог лишить разума чуть ли не весь город и обрушить на него библейский потоп в придачу. Боюсь, теперь вы можете потерять рассудок сразу же, стоит вам увидеть портрет.

– А не боитесь, что он и ваш уже написал?

– Нет. Он знает, что его кто-то преследует, иначе бы не пустился в бега. Но мы ни разу не встречались лицом к лицу. Не знаю, что ждет нас внутри, но хотя бы собственного портрета я могу не бояться.

Исправник постучал. Затем еще раз. Некоторое время было тихо, а затем за дверью раздались шаги. Им открыла молодая женщина в черном бархатном платье. Она была бы невероятно красива, если бы не острые скулы и злые колючие глаза, придававшие ей сходство с хищной птицей.

– Чем обязана в столь поздний час, господа? – поинтересовалась хозяйка. Корсаков не дал исправнику открыть рот и бросился в атаку:

– Прошу нас простить, мадемуазель. Я прибыл в ваш чудесный город сегодня днем, чтобы повидать своего старинного друга, Сергея Стасевича, и узнал, что он остановился у вас. Не корите строго вашего исправника, Гаврилу Викторовича, он согласился проводить меня в столь поздний час лишь после долгих увещеваний. Позвольте представиться – граф Корсаков, Владимир Николаевич. Очарован, положительно очарован! – Он протянул руку ладонью вверх, и сбитая с толку его напором хозяйка дома машинально протянула свою руку для поцелуя. Перед глазами Корсакова мелькнуло очередное видение.

Художник заканчивает портрет сухой кошмарной старухи, позирующей ему в полутемной комнате. Вот он наносит последние штрихи – и ее лицо, на картине и в реальности, начинает плыть и меняться, словно восковая маска. Сквозь нее проступают черты молодой красавицы.

Хозяйка почувствовала что-то в прикосновении Владимира. Десятки лет, проведенные рядом с могучим источником потусторонних сил, сделали ее гораздо чувствительнее обычного человека. И сейчас она безошибочно разглядела в Корсакове угрозу. Женщина оскалилась, зашипела, словно дикий зверь, и попыталась захлопнуть перед ним дверь. Ценой прищемленной ноги Корсакову удалось этому помешать. Серебрянская яростно закричала, взмахнула рукой, целя ногтями в глаза незваному гостю, и, промахнувшись, бросилась в глубь дома, исчезнув в темных коридорах.

– Надо было биться с вами об заклад, Гаврила Викторович, – морщась от боли в ноге, проворчал Корсаков. – Был бы сейчас богаче. Идемте.

Владимир и исправник оказались в полутемной прихожей. В нос ударил затхлый запах запущенного и брошенного людьми дома. Свет горел лишь в помещении справа – это была столовая. На стенах огромной комнаты плясали отблески свечей в одиноком канделябре. Длинный стол был накрыт на двоих. Корсаков брезгливо тронул рукой содержимое одной из тарелок – еще теплое.

– Господи, чем же она питалась здесь все эти годы, совсем одна? – почти сочувственно прошептал исправник.

– У меня есть правило, которое стоит взять на вооружение, Гаврила Викторович: не задавать вопросов, ответы на которые могут вам не понравиться, – поморщился Корсаков. Судя по блюду на столе, последние несколько лет старуха трапезничала червями и прочими ползучими гадами, что кишели в окрестностях усадьбы.

Владимир извлек из сумки фонарь, зажег его и протянул исправнику:

– Возьмите. Разделимся. Нужно найти Стасевича и хозяйку дома.

– А как же вы?

– Я же говорил – я одарен феноменальным зрением, – криво усмехнулся Владимир. – К тому же у меня будет это.

Он поднял со стола тяжелый канделябр.

– Возьмите на себя левое крыло, я осмотрю правое. Увидите художника или Серебрянскую – стреляйте.

– Не забывайтесь, Корсаков! Вам почти удалось меня убедить, но убивать без суда и следствия я не готов.

– Не забываюсь, господин исправник. И перспектива лишить кого-то жизни мне тоже немила. Но они смертельно опасны. Что художник, что Серебрянская. Дадите им приблизиться к себе – пожалеете.

XI

22 июля 1880 года, ночь, усадьба Серебрянских, левое крыло

С фонарем в левой руке и револьвером в правой Родионов аккуратно ступал по темным коридорам старинного барского дома. Дело было не только в скрывающихся в темноте беглецах: особняк гнил и разваливался на глазах. В какой-то момент раздался треск, нога исправника провалилась сквозь трухлявые доски, и лишь чудом ему удалось сохранить равновесие.

Родионову было страшно – так страшно, как никогда в жизни. Даже когда в проломы самаркандской цитадели лезли обезумевшие от крови бухарцы, потрясающие своими кривыми клинками, он так не боялся. В те минуты его движения были спокойны, уверенны и доведены до автоматизма – он стрелял, пока в револьвере не кончились патроны, а затем парировал, рубил и колол шашкой, пока напор нападающих не иссякал. Да, было не по себе, но враги его были людьми из плоти и крови, а сам бой шел днем. Сейчас было страшнее. Фонарь не мог полностью развеять темноту дома. За каждым поворотом, за каждой дверью таилось нечто пугающее. Может, портрет, готовый свести его с ума. Может, красавица Серебрянская с искаженным безумной улыбкой лицом, заносящая нож у него над головой. Исправник поборол желание бросить все и бежать. Если странный, но убедительный Корсаков прав, то бежать ему было некуда. Оставалось лишь крепче сжать мокрой от пота ладонью рукоять револьвера и проверять комнату за комнатой, коридор за коридором.

Следуя указаниям Корсакова, исправник осматривал каждое новое помещение сперва краем глаза, а затем еще раз – внимательно и пристально. Ему начинало казаться, что все усилия тщетны: комнат было слишком много, они были связаны между собой и коридором, и внутренними анфиладами, да и фонарь не давал достаточно света, чтобы быть уверенным в тщательности обыска. Родионов замирал каждый раз, услышав подозрительный скрип гнилых половиц, ожидая, что художник или хозяйка дома обошли его со спины и сейчас подкрадываются, таясь в темноте.

Открыв очередную дверь, он подавил в себе желание зажмуриться. За ней оказалась художественная мастерская: комната была заставлена законченными портретами и набросками. Городской голова. Священник. Доктор. С замиранием сердца Родионов пытался угадать в выхватываемых лучом фонаря изображениях одно-единственное лицо – его собственное. Вместо этого он увидел какое-то движение в дальнем углу. Ему на миг показалось, что это худая женская фигура в черном платье. Выставив вперед револьвер, он сделал шаг внутрь комнаты и попытался высветить силуэт фонарем. Луч света отразился, бросив россыпь бликов во все стороны, и Родионов с ужасом понял – перед ним зеркало, а значит, увиденная им женщина в черном на самом деле у него за спиной.

Лишь инстинкты, ставшие за годы армейской службы второй натурой исправника, спасли ему жизнь. Он успел повернуться, и в результате нож, грозивший впиться в шею Родионова, вспорол левое плечо, оставив длинную кровоточащую рану. Исправник оказался лицом к лицу с Серебрянской. Глаза ее были широко распахнуты, лицо кривилось в гримасе ненависти – Родионову даже показалось, что оно идет трещинами, словно старая картина, и из-под личины молодой красавицы проступает образ жуткой старухи. Хозяйка дома уже заносила нож для второго удара. Не теряя ни секунды, Родионов перехватил ее руку и ударил рукояткой револьвера в висок. Тело Серебрянской обмякло. Нож выпал из руки. Исправник аккуратно опустил ее на пол и проверил пульс. Черт! Напуганный внезапным нападением, он перестарался с силой удара. Хозяйка дома была мертва.

Родионов глубоко вздохнул и вытер испарину с намокшего лба… Осмотрел рану на плече. Выглядела она жутковато, но, кажется, перспектива истечь кровью ему не грозит. Исправник обернулся к двери, намереваясь продолжить осмотр, – и замер.

То ли от недостатка свободного места, то ли из желания поймать его в ловушку, но художник повесил завершенный портрет Родионова на обратную сторону двери. Ужас внутри исправника боролся с восхищением – настолько точно и красиво была написана картина. На ней Родионов стоял в полной униформе – начищенных до блеска сапогах по колено, перекинутых через грудь ремнях, в черной шапке и с орденом Святого Владимира на груди. В позе чувствовались гордая сила и уверенность в себе. Настоящий солдат, русский орел! Как тогда, в Самарканде! До того, как один из фанатиков вскользь ударил его саблей по голове. Господи, как же она болела! Прямо как сейчас! Исправник схватился за виски, пытаясь унять пульсирующую боль в голове, но все усилия были тщетны.

Что там говорил врач в полевом госпитале? Пилюли! Нужны пилюли от головной боли! Что угодно, лишь бы унять ее! Исправник озирался, пока взгляд не упал на жестяную коробочку с пилюлями, которую он держал в руке. Как удобно! Он аккуратно достал одну и положил в рот. Почувствовал привкус металла на языке. Что это, кровь? Запить лекарство было нечем, поэтому, несмотря на болезненные ощущения, исправник заставил себя проглотить первую пилюлю просто так. Голова не унималась. Сколько там можно было выпить зараз? Неважно! Сколько угодно, лишь бы боль отступила! Вторая пилюля. Третья. Четвертая. Глотать становилось все тяжелее. Желудок бунтовал. Пятая! Пятая оказалась лишней! Она застряла в горле, перекрыв дыхание. Отчаянно содрогаясь от приступов кашля, исправник упал на колени, ища глазами что-то, что угодно, лишь бы помогло проглотить лекарство. Он заметил, что жестяная коробочка исчезла, вместо нее он держал в руке верный револьвер. То, что надо! Преодолевая жуткую боль, он засунул ствол как можно глубже в горло, стараясь протолкнуть застрявшую пилюлю. Стало только хуже. Оставалось последнее средство. Самое верное. Родионов надавил на спусковой крючок.

XII

22 июля 1880 года, ночь, усадьба Серебрянских, правое крыло

Корсаков вздрогнул, услышав выстрел. Он прижался к стене и замер, выжидая. Дом молчал. Владимир не мог быть в этом уверен, но сердце подсказывало – исправника настигла смерть. Корсаков остановился, надеясь разве что на продолжение стрельбы, однако дом замолчал. Владимир скрипнул зубами, мысленно кляня себя последними словами. Не потяни он служаку с собой… С другой стороны, если Корсакова постигнет неудача, исправник в любом случае погиб бы вместе с городом.

Опасность усиливалась. Не зная, что погубило полицейского, Владимир был вынужден ожидать, что обитатели дома сейчас объединят силы для охоты на него. Первым делом молодой человек задул свечи: островок света в темном коридоре слишком явно выдавал его. Закрыл глаза и медленно, про себя, досчитал до десяти. Конечно, он преувеличивал, когда говорил Родионову про феноменальное зрение, но ориентироваться в потемках ему действительно удавалось лучше многих. Владимир прислушался. Откуда-то из глубин особняка доносился глухой гул, заставляющий стены слабо вибрировать. Сомнений не оставалось: Стасевич должен быть там, рядом с источником этого звука.

Корсаков двинулся вперед. Чем ближе он подкрадывался, тем сильнее становился шум и тем заметнее дрожали стены и половицы под ногами. Одно обнадеживало: если сохранять осторожность, то за этим гулом проклятый художник не услышит его приближения. Наконец он увидел свет, пробивающийся по краям двери в конце коридора. Владимир взвел курок револьвера, приник к стене справа от входа, тихонько потянул за ручку и заглянул внутрь.

Сложно было понять, что находилось в комнате раньше: сейчас это был просто огромный пустой зал без единого окна, обставленный десятками свечей, которые отбрасывали длинные тени на стены. В центре его у мольберта застыл Стасевич. Он рисовал быстрыми, резкими движениями, явно торопясь. Художник действительно был дьявольски талантлив – с момента прибытия Корсакова и Родионова прошло не более получаса, но Стасевич за это время успел практически закончить огромный холст. На нем была изображена громадная приоткрытая дверь, словно врезанная в каменную породу. От холста исходило тошнотворное зеленоватое свечение, отбрасывающее жутковатые отсветы на фигуру художника. Более того, Корсаков понял, что гул, ставший практически оглушающим, тоже доносился от незаконченной картины. Стасевича нужно было остановить.

Владимир решительно шагнул внутрь зала и выстрелил в воздух из револьвера – даже в таких отчаянных обстоятельствах он не мог заставить себя стрелять в спину безоружному человеку, хотя он сам и советовал Родионову обратное.

– Остановись! – велел молодой человек. Стасевич даже не дрогнул – ни выстрел, ни окрик Корсакова не заставили художника обернуться.

– Тебя послал этот старик из министерства? – поинтересовался Стасевич. – Далеко же ты забрался! Извини, я не могу остановиться, иначе все мои труды пойдут прахом.

Корсаков уже и сам понял, что художник идет ва-банк – у него не оставалось времени ждать, пока его картина в церкви принесет в жертву божествам каменного круга город. Сейчас своей работой он пытался срочно открыть дверь туда, где спящие существа обитали, чтобы напитаться дармовой силой. Что ж, Владимиру ничего не оставалось, кроме как остановить безумца.

Он уже навел на художника пистолет, когда чутье буквально спасло его от верной смерти: он даже не услышал, а почувствовал, как что-то шевельнулось у него за спиной. Корсаков кувыркнулся вперед, вскочил – и развернулся лицом к новой угрозе. Перед ним стояли Серебрянская и Родионов. Мертвые, в этом сомнений не оставалось. У женщины была пробита височная кость, у исправника разворочено выстрелом горло. Корсаков мог лишь предположить, что в движение эти жуткие создания приводила воля безумного художника, который управлял ими через портреты даже после смерти моделей. Владимир опустил револьвер – пули против покойников были бессильны.

Труп Родионова, страшно клокоча разорванным горлом, поднял руки и бросился на Корсакова. В последний момент молодой человек, подражая испанскому тореадору перед быком, отступил в сторону. Бывший исправник пролетел мимо и упал прямо на груду свечей у стены. Не теряя ни секунды, Корсаков схватил оказавшийся под рукой канделябр-трехсвечник в половину своего роста и, орудуя им, словно трезубцем, встретил уже тянущую к нему скрюченные пальцы Серебрянскую. Платье на ожившем трупе мгновенно занялось от прикосновения горящих свечей, пламя распространилось по всему телу. Невероятным усилием воли он оттеснил покойницу ко входу в зал и вытолкнул ее в коридор, а затем захлопнул и заблокировал дверь своим импровизированным оружием.

Полыхающий Родионов поднялся с пола. Огонь распространялся вокруг него и опрокинутых свечек, охватывая пол и стены. Но самым страшным было не это. Стасевич закончил свою картину. Чернобородый художник протянул руку в глубь холста, взялся за нарисованную створку и приотворил дверь, за которой уже ожидали хозяева каменного круга. Счет шел буквально на мгновения. Не обращая внимания на приближающегося к нему Родионова, Владимир вскинул револьвер и начал стрелять. Наполовину вошедший в картину Стасевич вздрогнул, медленно обернулся и с пораженным выражением лица перевел взгляд с оставленных пулями дыр в сюртуке на Корсакова. Кажется, он не верил, что его могут остановить в момент величайшего триумфа.

С отчаянным криком Владимир бросился вперед и толкнул художника внутрь написанной им картины. Тот провалился сквозь холст – и оказался за дверью, посреди источника зеленого сияния. Одного взгляда на существ, ждавших художника за порогом, почти хватило, чтобы лишить Владимира рассудка. Корсаков утопил руки в стремительно твердеющей картине, упер их в нарисованную створку и изо всех сил толкнул. Дверь начала закрываться – медленно, слишком медленно. Из-за нее выскользнула дрожащая рука Стасевича и попыталась ухватить молодого человека за рукав. Из последних сил Корсаков надавил на нарисованную дверь и отпрянул от холста, вытянув руки из картины. Ладонь художника, похожая на отвратительного белого паука из мертвенной плоти, шевеля длинными пальцами, показалась следом. Но картина, поглотившая создателя, уже теряла свою силу. Дверь на ней захлопнулась, отрубив руку художника по самое плечо, а затвердевший холст отсек кисть, бессильно рухнувшую на пол.

Окружающий хаос резко вернул Корсакова к действительности. Чудом ему удалось увернуться от обрушившегося на мольберт безжизненного горящего тела Родионова. Марионетка лишилась своего хозяина. Пламя стремительно распространялось вокруг, грозя поглотить молодого человека. Он бросился к уже загоревшейся двери, вышиб ее плечом, перепрыгнул через горящее тело последней из Серебрянских в коридоре – и бежал, бежал, бежал, пока не оказался на свежем воздухе. За его спиной огонь пожирал трухлявые внутренности усадебного дома. Лишь отсыревшие стены и крыша пытались ему сопротивляться, но пламя уже лизало и их. Уцелевшие окна лопались одно за другим. А затем в глубине усадьбы что-то ухнуло – и особняк сложился внутрь, словно карточный домик под рукой неловкого игрока. Пылающие бревна завалили тела погибших и проклятые картины.

XIII

23 июля 1880 года, раннее утро, церковь на краю холма

Чувствуя себя опьяненным пироманом, Корсаков сорвал с потолка холст Стасевича, облил его керосином из запасной фляги (фонарь сгинул вместе с Родионовым) и запалил второй за сутки пожар, сжигая проклятое полотно вместе с оскверненной церковью. Нетвердой походкой молодой человек добрался до края обрыва и без сил уселся на мокрую землю. Подозрительно покосился на древние валуны, но те хранили молчание. Владимир трезво оценивал свои шансы покончить с этим проклятым местом – вряд ли его сил (да и сил всех горожан, если уж на то пошло) хватило бы, чтобы уничтожить каменный круг, а значит, оставалось лишь надеяться, что с гибелью последних Серебрянских и Стасевича в живых не осталось никого, кто мог бы обратить его силу во зло. Но Корсаков был в меру циничен (сам себя он почитал, конечно, реалистом) и не сомневался, что рано или поздно пароход доставит на городскую пристань очередного безумца, который почувствует могущество монолитов и попытается заполучить его. Но – в другой раз. И хотелось бы верить, не на его, Корсакова, веку.

Владимир старался не думать о вопросах, оставшихся без ответа, главный из которых звучал просто: «Откуда у Стасевича взялись знания, даровавшие ему способность вдыхать губительную силу в свои портреты?» Художник не происходил из знакомых Корсакову старых семейств, хранивших оккультные тайны. Не состоял в учениках у известных чернокнижников. Так что же сподвигло его переступить за черту, где его дар стал проклятием? Одно было ясно – сегодняшнее происшествие стало его первым самостоятельным успехом. Да, доставшимся потом и кровью. Да, ему не удалось спасти всех. Но главное – он смотрел, как медленно расходятся тучи, скрывавшие голубое небо. А значит, из небесного водоворота не появится рука злобного бога, которому поклонялись язычники, а воды реки не расступятся, обнажая его ненасытное воинство. И Корсакова это вполне устраивало.

Дождь потихоньку заканчивался, впервые за две недели. На горизонте, за рекой, выглянуло солнце. С того места, где сидел Корсаков, было видно, как первые люди, казавшиеся отсюда муравьишками, высыпали на городскую площадь, встречая рассвет и завершение ненастья. Жаль только, что эту картину не успел в последний раз увидеть храбрый исправник Родионов, ценой своей жизни давший Владимиру шанс покончить со Стасевичем и вызванным художником потопом. Вряд ли кто-то узнает о его подвиге, а если и узнает – то, скорее всего, не поверит. Людям вообще свойственно закрывать глаза на все, что выбивается из простой и понятной картины их мира. Иначе Корсаковым не удалось бы так просто скрывать свое фамильное дело от обывателей. Много лет спустя горожане вспомнят лишь, как две недели подряд лили дожди, а старая церковь да пустая усадьба просто сгорели однажды ночью. Только молчаливый круг валунов нет-нет да напомнит о бабкиных страхах…

Молодой человек невольно улыбнулся, глядя на спасенных ими жителей, перевел взгляд на разгорающийся сруб церкви – и позволил себе улечься на землю, которая, несмотря на холод и влагу, казалась сейчас самой мягкой периной на свете.

– Господи, – пробормотал он. – Пусть какой-нибудь пароход уже плывет обратно к цивилизации! Нескольких дней стряпни в здешней гостинице я просто не выдержу…

Интермеццо 1

Обратный путь занял у Корсакова несколько недель. Владимир постарался компенсировать себе все невзгоды, вытерпленные за время погони. Никакой больше тряски в экипажах по бездорожью! Нет уж, от Перми до Нижнего – только пароходы и каюты первого класса, только лучшие номера гостиниц во время ожидания следующего корабля. Неторопливое путешествие бальзамом лилось на растревоженные сложным расследованием нервы. С палубы парохода он смотрел, как суровый северный лес уступает место песчаным утесам и дубравам средней полосы. Солнце, будто извиняясь за долгое отсутствие, светило весело и ярко. В Казани Корсаков сошел на берег и переночевал в знаменитых меблированных комнатах «Франция» на Воскресенской улице, когда-то привечавших Некрасова и Гончарова. В Нижнем Новгороде он даже позволил себе задержаться – в городе продолжалась ярмарка, а такое мероприятие пропустить было грех. Пока купцы торговались за сукно или чай, Владимир навещал совсем уж неприметные лавочки персов и китайцев, пополняя запасы алхимических элементов и порошков, назначение которых было ведомо только ему да продавцам.

Несмотря на заслуженный отдых, Корсаков уделял несколько часов в день работе. Он устраивался за столом в каюте или гостиничном номере, порой выбирался на палубу парохода в погожий день – и писал. К творческим порывам или дружеской корреспонденции этот процесс не имел никакого отношения. Нет, каждый Корсаков с детства учился вести дневники, причем не абы как, а лаконично, но при этом подробно, безошибочно отмечая важные детали. Маленького Владимира необходимость описывать события каждого дня угнетала, и лишь в отрочестве он понял, для чего отец и мать (а иногда и дядя) устраивали над ним эту ежевечернюю экзекуцию.

Корсаковы вели Архив. Под этим неброским словом скрывалась летопись многих поколений семьи Владимира. Том не просто хранил в себе историю Корсаковых, он спасал жизни. Их роду выпала задача столь трудная, сколь и непостижимая. В результате Корсаковым пришлось стать одновременно и теоретиками, и практиками. Они неутомимо искали древние трактаты и изучали мертвые языки, копались в церковных записях, организовывали экспедиции в поисках шаманов и знахарей из отдаленных уголков мира. Но, в отличие от историков и этнографов, полученные знания им приходилось применять на практике, изгоняя злочинных духов, истребляя опасных хищников не от мира сего.

Очень быстро Корсаковы пришли к неутешительному выводу – угроза не всегда исходила от того, что народ именовал чудовищами и нечистой силой. Нет, все чаще и чаще они сталкивались с людьми, что обращали во зло свои познания о потусторонних явлениях. На каждый нехороший дом, осаждаемый привидениями, они встречали двух колдунов-чернокнижников, насылавших проклятия, изводивших плоды в утробе матерей или пытающихся подчинить духов и тварей своей воле.

В своих странствиях и расследованиях предки Владимира регулярно противостояли врагам, о которых молчали старые книги и легенды. Кто-то погибал в схватке с неведомым, кто-то выживал. Дабы упростить труд будущих поколений, Корсаковы начали записывать все подобные случаи и способы, которые помогали им сохранить жизнь и выйти победителями из непредсказуемых дуэлей с темными силами. Так родился Архив. И, делая заметки, которые ему предстояло перенести в первую самостоятельную запись для летописи Корсаковых, Владимир невольно перенесся на дюжину лет в прошлое. В тот день, когда ему впервые открылась фамильная тайна…

До тринадцати лет Владимир жил обыкновенной счастливой жизнью дворянского ребенка. Его семейству принадлежало большое имение к северу от Смоленска, незамысловато именуемое Корсаково. Его семья состояла из четырех человек – отца Николая, матери Милицы (из старинного рода свирепых сербских воевод), брата Петра и его самого, младшего ребенка. Частенько их навещал дядя, Михаил Васильевич, большую часть года проводивший в городе.

Усадьба была самая обыкновенная. Она стояла на гребне небольшого холма, окруженного зелеными рощами, а по границе владений протекала мелкая речушка. Обширный белый особняк с пятиколонным портиком отстроил дед Владимира, Василий, на месте старого дома, сожженного французами в 1812 году. Корсаковы слыли богачами – не чета лучшим семействам Петербурга или Москвы, но их родовое гнездо все же служило предметом зависти для многих малопоместных дворян из округи. Не то чтобы родители Владимира жили затворниками, но много друзей у них не водилось, хотя на обязательные балы и съезжались многие знатные смоляне, включая даже губернаторское семейство.

Маленький Володя не находил ничего странного в том, что его родители проводили много месяцев в разъездах, иногда вместе, иногда – порознь. В такие дни за сыновьями Корсаковых присматривал заботливый камердинер, хромой француз Жорж Верне. Когда Петру исполнилось тринадцать лет (он был старше Володи на четыре года), он стал присоединяться к родителям. Младший брат к этому моменту поступил в Смоленскую гимназию и жил в пансионе при ней, иногда перебираясь в особняк дяди на Большой Дворянской. Но на лето всегда возвращался в усадьбу.

Больше всех других комнат в отчем доме маленький Володя Корсаков любил библиотеку. Хотя ребенком ему и запрещалось в ней появляться одному, сорванец проникал туда тайком, пока никто не видел. В его воображении зал превращался в настоящий затерянный мир. Шелковые обои с цветочным мотивом становились таинственной стеной из непроходимых джунглей. Лампа с изящным абажуром, стоявшая на столе с зеленым сукном, разгоняла тени, давая оазис света даже в самые пасмурные дни. Именно сюда мальчик приносил книги, каждая из которых была его маленьким сокровищем, найденным в бескрайнем святилище знаний.

Володе нравилось, как в погожие летние деньки солнечный свет, льющийся из витражных окон, освещает огромные, уходящие к высокому потолку шкафы. Он обожал ползать вверх-вниз по рельсовым лестницам. Крутить огромный старинный глобус. Смотреть, как кружится в солнечных лучиках пыль. Брать с полок, до которых мог дотянуться, старинные тома и листать их в поисках картинок, вдыхая неповторимый запах. Особое внимание привлекал большой шкаф, стоящий в углу комнаты. Ручки его были украшены инкрустацией из слоновой кости и перламутра, а на его дверцах изображены сцены из средневековых легенд и мифов. Шкаф запирался на ключ, но, чего уж тут скрывать, Володя рос мальчиком проказливым и смышленым не по годам… Тем более что именно здесь хранились книги, вызывавшие его живейший интерес. Те, что ему нельзя было не то что читать, а даже просто брать в руки.

С годами любовь к этой комнате осталась, но пришло и понимание, что с их домашней библиотекой что-то не так. Ни в одной другой ему не встречалось таких книг, как в шкафчике с перламутровыми ручками. И таких гравюр… Да, особенно гравюр! Некоторые рисунки изображали такое, от чего сердце маленького Володи сжимали острые когти ужаса. На них прекрасные девы поедали сердца наивных юношей, кошмарного вида создания поджидали путников в дебрях лесов, а духи в виде черных туч заставляли своих марионеток совершать жестокие деяния. Но была в этом ужасе и своя прелесть. Оттого-то он раз за разом и возвращался сюда, вновь и вновь перелистывая страницы, находя все новые поводы для сладостного испуга. Иногда он даже позволял себе взять понравившуюся книгу, аккуратно положить ее в круг света, отбрасываемый лампой, забраться с ногами в глубокое кресло – и изучать, трепетно вслушиваясь, не скрипнут ли половицы в коридоре и не раздастся ли чей-то голос. В этом случае Володя быстро тушил лампу, хватал книгу и прятался в дальний угол, за огромный фикус, и сидел тихонько, как мышка. Иногда в библиотеку заходили отец с дядей и долго что-то обсуждали тихими, едва слышными голосами. И эти истории казались куда страшнее, чем все рисунки из старых книг. Тогда-то Корсаков впервые и подумал, что его отец, скорее всего, писатель, навроде господ Булгарина или Гоголя. Ведь бесы, призраки и колдуны существовали только на страницах их книг, а никак не в реальности.

Когда ему исполнилось тринадцать, Володя вернулся на лето из Смоленской гимназии в усадьбу Корсаковых в двадцати верстах от города. Он рад был вновь увидеть и обнять мать, обменяться колкостями со старшим братом и выпить сладкого чаю, заваренного старым камердинером Жоржем. Не хватало только отца, который в тот день уехал куда-то по делам и не возвращался до поздней ночи. По крайней мере, так думал Володя. Возможно, именно поэтому он так быстро набрался смелости (и наглости, если уж на то пошло) и в первую же ночь решился на очередную вылазку в библиотеку.

Ночью в коридорах старой усадьбы царили тишина и темнота. Мягкий ковер скрадывал шаги юного Корсакова. Лишь изредка можно было услышать скрип половиц или приглушенный звук ветра за окном. Ночь превращала знакомый дом в таинственное и неизведанное пространство. Не встретив по дороге ни одной живой души, Владимир прокрался к дверям библиотеки и осторожно повернул ручку.

Комната встретила его молчанием: сквозь витражные окна скупо пробивался лунный свет, библиотека казалась пустой. Но только казалась. Владимир понял это слишком поздно, когда в кресле у стола шевельнулась темная фигура.

– Кто здесь? – спросил хриплый, слегка сонный голос. Володя замер, боясь пошевелиться. В тишине чиркнула спичка, осветив мужской силуэт в кресле. Человек зажег лампу – и Володя с облегчением увидел отца. Правда, эта радость быстро уступила место испугу, когда юный Корсаков вспомнил, что находится там, где находиться ему не следовало.

– Попался, разбойник? – усмехнулся Николай Васильевич и устало потер глаза. – Кажется, я задремал. На дворе ночь, да?

– Да, отец, – неуверенно ответил Володя.

– Печально, – сказал Николай Васильевич. – Видимо, старею. Садись, раз уж пришел.

Он приглашающе указал на кресло напротив себя. Владимир опасливо уселся, но, глядя на спокойное и внимательное лицо отца, впервые ощутил, что этой ночью он переступил порог комнаты как полноправный хозяин, а не таящийся гость.

– Во-первых, если ты думаешь, что твои визиты сюда являлись для меня тайной, то зря, – лениво заметил Николай Васильевич. – Следы своего присутствия нужно скрывать лучше. Тщательнее. Тут надобно умение. И об этом мы тоже однажды поговорим. Но не сегодня. Ты ведь опять хотел заглянуть в запретный шкаф?

– Да, хотел, – смущенно признался Владимир.

– А замки вскрывать где научился?

– В гимназии, – у юного Корсакова вырвался невольный смешок. – Давно уже.

– Да, когда я отдавал тебя туда, то рассчитывал немного на другие знания, ну да ладно. Однажды тебе и эти пригодятся. Неплохо, кстати, получилось. Не сразу заметно, что кто-то повозился с дверцами. Но когда я обратил на это внимание, то пришлось найти более надежный тайник для книг, с которыми тебе знакомиться еще рано.

– Но… – замялся Володя. – Это же просто книги. Что в них такого?

– В некоторых книгах можно найти знания, что спасут тебе жизнь, – задумчиво молвил Николай Васильевич. – Или сведут с ума. Или убьют. Или чего пострашнее…

– Что может быть страшнее смерти? – с замирающим сердцем спросил Володя.

– Не-жизнь, – ответил отец. – Но об этом мы тоже поговорим в другой раз. Пока тебе достаточно помнить, что и книги могут быть опасны. Не сами по себе, конечно. Все зависит от того, кто их читает – и как распорядится открывшимися тайнами. – Затем он внезапно перевел тему: – Скажи, ты никогда не задумывался, отчего у нашей семьи такой герб?

Он указал в темноту над глобусом, туда, где висел невидимый сейчас геральдический щит. Но Володе не требовался свет, чтобы знать, что скрывает ночь. Там, на черном фоне, был изображен ключ сложной и изящной формы, который обвила зеленая змея.

– Ты сам учил меня, – ответил Володя. – Мы хранители знаний. Ключ открывает дорогу к ним, а змея сторожит его от недостойных людей.

– Да, – кивнул отец. – Но знания бывают разными. Одни несут свет. Другие – тьму. И те и другие в руках недостойных людей грозят гибелью. Когда-то очень давно государь призвал к себе твоего прапрапрадеда и возложил на него долг, тяжкий, но благородный. Мы, Корсаковы, собираем и приумножаем знания о материях, невидимых глазу и неведомых обыкновенному люду. И если надо – защищаем их от тех, чей разум может обратить эти знания во зло.

Он поднялся из кресла, подошел к глобусу и надавил на невидимую посторонним деталь. Раздался щелчок. Глобус раскрылся, явив огромную старую книгу, возлежащую на бархатной подушке. Николай Васильевич бережно взял ее в руки, поднес к столу и положил перед замершим Володей.

– Здесь жизнеописание каждого Корсакова с тех самых времен. Эта книга расскажет тебе о наших славных деяниях и о тех опасностях, которые грозят России и миру, если мы забудем про свой долг. Да, Господь выбрал для нашего рода стезю не из легких, но Корсаковы никогда не бежали от тяжких испытаний, а с честью их выдерживали.

Понимая, что сейчас испытывает его сын, Николай Васильевич тепло и ободряюще улыбнулся:

– Когда-то давно, когда я был в твоем возрасте, этот разговор состоялся между мной и твоим дедом. А ему нашу книгу и историю передал его отец. Пришла пора и тебе узнать, отчего Корсаковы, пусть и уступая в знатности и древности другим родам, имеют такой вес среди знающих людей. Однажды, когда вы будете готовы, ты и твой брат продолжите наше дело. Вы станете тем ключом, что открывает дорогу знаниям, и тем змеем, что охраняет их от нечестивых. Добро пожаловать, сын. Сегодня начинается твоя настоящая жизнь.

Много лет спустя, взирая с волжской набережной на знаменитый нижегородский закат, Владимир Корсаков вспомнил этот разговор и подумал – а мог ли он отказаться от фамильной стези? Нет, не тогда. Тринадцатилетний Володя был в восторге от перспектив провести всю свою жизнь в приключениях и борьбе со злом. Сейчас, уже зная, чего эти приключения стоили ему, отцу и брату…

Ответ пришел быстро. «Нет». Владимир никогда не поступил бы иначе. Отчасти потому, что его воспитание гласило – долг превыше всего. На протяжении сотен лет Корсаковы хранили покой России, ее царей и простых жителей, от сил зла. Никто, кроме них, не обладал необходимыми для этого знаниями и навыками. Остановиться сейчас – значит обречь десятки, если не сотни, людей на верную смерть.

Вторая причина была куда более сокровенной, и Владимир вряд ли был готов в ней признаться. Даже себе. Долг и сопутствующие ему способности возвышали Корсаковых над простыми смертными. Что те знали о созданиях из иных вселенных, тщетно грызущих границу меж мирами? О существах из сказок и легенд, что на самом деле продолжали таиться в темных уголках Земли? О том, что Владимиру Корсакову довелось увидеть и пережить? Нет. Эти знания он бы не променял ни на что…

Утренний поезд унес его сначала в Москву, а оттуда – обратно в Петербург. Сходя с подножки поезда на Николаевском вокзале, Корсаков пребывал в твердой уверенности, что история Стасевича закончена, а их пути после получения причитающегося вознаграждения более не пересекутся. Судьбе, однако, было угодно распорядиться иначе.

Часть 2

Дело о безутешном отце

I

17 октября 1880 года, ночь ритуала, Санкт-Петербург, Большая Морская улица

Из задумчивости ее вывел голос нанимателя:

– Амалия, вы готовы?

Она в очередной раз поразилась, с какой тщательностью и торжественностью пожилой господин подготовился к сегодняшнему вечеру. Седые волосы до плеч аккуратно зачесаны назад. Черный бархатный костюм идеально отглажен и, несмотря на запустение осиротевшего уже как полгода дома, где они собрались, кажется, что на него не упало ни пылинки. Туфли надраены до зеркального блеска. Наниматель, господин Назаров, словно готовился к высочайшей аудиенции. «Или к собственным похоронам», – мелькнула мысль у нее в голове.

– К такому нельзя быть готовой. Вы уверены…

– Амалия, вы не первая, кто задает мне этот вопрос, даже за сегодняшний вечер, – отвечая, мужчина баюкал на ладони блестящую безделушку-колокольчик. – Я уверен, более чем когда-либо. Возможность увидеть ее еще раз… Последний раз… Это стоит любых усилий, любого риска. Будь у вас… – он осекся, поймав ее взгляд на колокольчике, и пояснил: – Я подарил его Марии, когда она была еще девочкой. Дочь обожала эту безделушку. Словом, вы бы меня поняли. Но я вижу неуверенность. Вы же не хотите бросить нас в самую последнюю минуту?

Его холодные глаза оглядели молодую женщину с головы до ног. На мгновение ей захотелось тряхнуть головой, сказать: «Да, я отказываюсь участвовать в вашей безумной затее», хлопнуть дверью, оставить за спиной этот мертвый дом, этого неприятного старика, этот жуткий вечер. Но разум возобладал над эмоциями. Наниматель шел на этот риск ради своего прошлого, она – ради будущего.

– Нет. Я готова. Мы приступаем?

– Да, ждали только вас.

В зале, просторном настолько, что многочисленные свечи не могли полностью разогнать царящий в нем мрак, собрались еще шестеро гостей. По роду своих занятий Амалия знала каждого из них, однако вместе эти выдающиеся в своих областях люди собрались, на ее памяти, впервые. Несомненно, каждый из них был привлечен щедростью Назарова. Не бескорыстной, конечно же.

В центре зала стоял громадный прямоугольный стол. Вокруг него по полу расползлись причудливые узоры, символы и письмена на языках, последние носители которых канули в Лету сотни и тысячи лет назад. Линии сплетались между собой в сложные геометрические фигуры. То тут, то там в глаза бросались знакомые элементы – пентакли, символы стихий или северные руны. В фигуры были вплетены восемь защитных кругов, для каждого участника ритуала, дополнительно укрепленные именами ангелов и демонов на арамейском. Результат нескольких месяцев упорной работы шестерых опытных мастеров, что сейчас собрались в этой комнате. Амалия принимала в их изысканиях лишь опосредованное участие. Ей предназначалась другая роль – пожалуй, куда более важная. И опасная.

В центре стола покоился длинный узкий предмет, укрытый белой тканью, похожей на погребальный саван. Амалия догадывалась – нет, знала, – что скрывается под покровами. По спине пробежали мурашки. Вновь захотелось развернуться и бежать отсюда как можно скорее. Над столом и его ужасным содержимым, почти невидимое в темноте, нависло огромное старинное зеркало в дорогой оправе, удерживаемое толстыми канатами. Убранство комнаты дополнял еще один столик, кажущийся настоящим карликом на фоне обеденного монстра. Его занимали стопки книг, а также поднос с семью хрустальными бокалами, наполненными мутной жидкостью.

От группы гостей отделился единственный, с кем Амалия работала в прошедший месяц, – Олег Нейман, болезненно худой тип с длинными сальными волосами и орлиным носом. Неприятный человек, но безмерно образованный и талантливый – она успела в этом убедиться.

– Госпожа Штеффель, спасибо, что присоединились к нам. Без вас сегодняшний вечер не имел бы смысла. Начнем?

– Пожалуй, – с этими словами наниматель отправился к столу. Он ненадолго остановился перед свертком. Его ладони скользнули под ткань, а затем занял свое место во главе.

Амалия последовала за ним, почти уже уверенная, что тем самым предопределяет свою участь.

II

19 октября 1880 года, Санкт-Петербург, Адмиралтейский проспект

– Вы весьма интересный человек, господин Корсаков, – медленно, словно смакуя каждое слово, проговорил жандармский полковник, не переставая сверлить взглядом сидящего напротив Владимира. Они находились в маленьком душном кабинете без окон. Где-то рядом, за этими стенами, шумел Невский, плескалась Нева, звенел колоколами Исаакий, но в комнатушке царили мертвая тишина и затхлость. Убранство отличалось редчайшим аскетизмом: стол, два стула (один занимал хозяин кабинета, второй – сам Корсаков), книжный шкаф, забитый папками и старинными книгами. Не то монашеская келья, не то склеп.

Молодой человек ощущал мерзкий холодок, скользящий по спине. Не сказать, что жандарм выглядел устрашающе – обыкновенный мужчина, разменявший шестой десяток. Тронутые сединой редеющие волосы, тонкие усы, крупный нос – ничем не примечательное лицо. Да, очень высок, настолько, что вынужден слегка сутулиться под низким потолком. Да, могучие руки, которыми, казалось, можно крошить в песок кирпичи. Да, с неприятным низким скрипучим голосом и колючим взглядом. Владимир, несмотря на свою молодость, успел столкнуться с такими ужасами, что свели бы с ума (или в могилу) и более зрелого мужчину. Однако сейчас он сидел на стуле перед внешне обыкновенным жандармским полковником – и чувствовал себя кроликом, которого удав вежливо пригласил посетить свои охотничьи угодья.

– Двадцать шесть лет. Единственный сын действительного статского советника, графа Николая Васильевича Корсакова. Внук героя Отечественной войны Василия Корсакова, – полковнику не нужны были записи, он не сводил глаз с лица собеседника, извлекая факты из памяти. – Родился в Смоленской губернии. Обучался на дому, затем в гимназии. По окончании отправился в кругосветное путешествие. В 1874 году поступил своекоштным [11] студентом в Московский университет. И вдруг – пуф! Исчез перед самой войной [12] без объяснения причин. Вернулся в 1878-м с именным письмом графа Милютина [13], без малейших препятствий восстановившись и закончив обучение. Перебрался в столицу, где и пребывал до июня сего года, когда ему удалось снова пропасть из виду на несколько месяцев. Да вы просто маэстро исчезновений, Владимир Николаевич!

– Вы так много знаете обо мне, а я – ничего о вас, господин полковник, даже вашего имени. Несколько несправедливо, не находите? – Несмотря на нервозность, которую внушал ему полковник, Корсаков заставил себя невежливо ответить вопросом на вопрос.

– Не нахожу, за справедливостью вам к народникам! – весело оскалился жандарм. – Не воспримите как побуждение, Владимир Николаевич, это я так, озорничаю. Что же касается имени… «Что в имени тебе моем», как сказал поэт. Отмечу лишь, что в министерстве у нас есть общий знакомый, премного вам благодарный за предпринятое летом путешествие.

Корсаков постарался сохранить бесстрастное выражение лица, хотя больше всего ему хотелось досадливо поморщиться. «Мсье N.»! Владимир надеялся, что чиновник сохранит его участие в охоте на художника-убийцу Стасевича в тайне, ведь его поручение не имело никакого отношения к государственным делам. Якшание с Корсаковым, имеющим репутацию оккультиста, простительно развращенному свету, но не пристало могущественному бюрократу. Пусть он представился как «мсье N.», но в миру его должность звучала более чем солидно – товарищ министра внутренних [14] дел Назаров. Неудивительно, что наниматель так пекся о своей анонимности при встрече. Зря, конечно, – Корсаков умел пользоваться семейными связями и к моменту встречи в кафе «Доминик» прекрасно понимал, с кем имеет дело.

– Не судите его строго, – словно прочел мысли Владимира полковник. – Ваш знакомый отличался образцовой скрытностью, но так уж получилось, что подобные события не имеют ни малейшего шанса пройти мимо меня.

– И вы вызвали меня сюда потому, что… – начал Корсаков и выжидающе замолчал. Он обратил внимание, что полковник сказал «отличался». Означает ли это, что его бывший наниматель внезапно стал излишне разговорчив? Или что его уже нет в живых?

– Потому что мне интересны обстоятельства исчезновения одного петербургского художника и гибели уездного исправника из Пермской  губернии. – Жандарм выдержал паузу, пристально рассматривая резко вспотевшего (то ли от духоты, то ли от напряжения) Корсакова, а затем громко и хрипло расхохотался. – Видели бы вы себя в зеркало, Владимир Николаевич! Будьте покойны, ваш вояж имеет к сегодняшнему разговору исключительно опосредованное отношение. При условии, что вы не откажетесь выполнить одну мою просьбу, конечно, – сказано это было спокойно, но Корсаков прекрасно понимал, на что хозяин кабинета намекает на самом деле. – Скажите, вы встречались с упомянутым господином из министерства после возвращения?

– Я даже не знаю, о каком господине вы говорите, – Владимир призвал на помощь весь карточный опыт, дабы сохранить спокойное лицо. – Но могу сказать, что, вернувшись в Петербург, я совершенно точно не имел сношений с чиновниками министерства внутренних дел.

Это было даже отчасти правдой. Полагавшийся Корсакову гонорар передал ему молчаливый посыльный, похожий на обезьяну. Тот самый, что следил за Владимиром в кафе «Доминик» при его первой и единственной беседе с нанимателем. С самим мсье N. с тех пор Владимир не встречался.

– Изящно. Принимается. – Полковник с одобрительной ухмылкой откинулся на жалобно скрипнувшем стуле. – Бьюсь об заклад, что либо он действительно к вам не обращался, либо вы сказали, что не в силах ему помочь.

– Помочь в чем?

– Видите ли, наш общий знакомец – я буду называть его так, несмотря на ваши увертки, – в последние несколько месяцев чрезмерно увлекся метафизическими материями. Конечно, на него повлияла потеря единственной дочери, вдовствующей баронессы Марии Ридигер, господина из министерства в этом можно понять. И его стремление к мести я тоже одобряю. Но вот следующий шаг оказался… предосудительным, скажем так. Видите ли, вы были не единственным знатоком оккультных дел, к которому он обратился.

– Считайте меня оскорбленным в лучших чувствах… – пробормотал Владимир. Направление разговора нравилось ему все меньше.

– Согласен. Его духовные поиски отнимали у нашего знакомца все больше времени, и вскоре он начал пренебрегать не только судьбой своей внучки Екатерины, но и делами службы. И тут, словно тень отца Гамлета, на сцене появляюсь я. Видите ли, когда надежный и зарекомендовавший себя годами беспорочной службы чиновник такого ранга начинает вести себя несообразно должности, это вызывает пересуды. Я был вынужден установить наблюдение за нашим знакомцем, установить круг его общения и интересов. Но две ночи назад произошло нечто из ряда вон выходящее.

– Что же? – Владимир подался вперед, заинтригованный против своей воли.

– Во-первых, он собрал круг из семи приближенных и закрылся на ночь в стоящем пустым особняке своей дочери на Большой Морской – дом, как и все ее средства, отошли к нему до достижения внучкой совершеннолетия. Круг гостей был… Своеобразным. Во-вторых, некто осквернил склеп его дочери на Волковском кладбище. Останки несчастной пропали. Правда, узнали мы об этом несколько позже. Зато тем же вечером мои офицеры, дежурившие у черного входа, сообщили, что некие непрезентабельные личности доставили в особняк предмет, завернутый, как им показалось, – полковник выдержал паузу, – в саван.

Корсакову почудилось, что волоски на затылке готовы встать дыбом, наэлектризованные внезапно охватившим его порывом ужаса.

– Но интересно даже не это, – невозмутимо продолжил полковник. – Как вы уже поняли, все выходы находились под полным нашим наблюдением, но весь следующий день из дома никто не выходил. Войти пытались трое сотрудников министерства, лично преданных сами знаете кому. Но мы их задержали и продолжили наблюдение. Сегодня утром я отдал приказ проверить особняк. Внутри было пусто. Восемь людей, вошедших в него, включая нашего знакомца, словно исчезли с лица земли. Владимир Николаевич, я вызвал вас потому, что мне чертовски интересно, куда они могли подеваться…

III

За две недели до ритуала, Санкт-Петербург, дом тайного советника Назарова

Нотариус оторвал взгляд от прочитанного документа и, не в силах побороть удивление, воззрился на хозяина кабинета.

– Если вы позволите себе замечание о здравом уме и твердой памяти, я прикажу вышвырнуть вас отсюда и предприму все от меня зависящее, чтобы лишить вас права практиковать не только в столицах, но и во всех крупных городах империи, – товарищ министра Назаров даже не потрудился повысить голос. Обещание было высказано буднично, однако у нотариуса не осталось сомнений, что угрозу приведут в силу без малейших раздумий.

Вопрос, ради которого нотариус прибыл на эту встречу, получался щекотливый и требовал соблюдения всех формальностей. Правила составления завещаний строго регулировались десятым томом «Свода законов Российской империи». Согласно ему, «духовное завещание есть законное изъявление воли владельца о его имуществе на случай его смерти». Документ, лежащий перед нотариусом, безусловно, имел все признаки духовной. Единственное нетипичное, хоть и допустимое, отклонение от привычных правил – отсутствие душеприказчика. Согласно завещанию Назарова, исполнителем завещания выступал непосредственно наследник. С точки зрения Свода законов все приличия соблюдались. Обыкновенно заявитель присутствовал бы в конторе нотариуса, однако ввиду статуса Назарова юрист почел за лучшее прибыть к нему домой вместе с экземпляром актовой книги. Помимо них, в кабинете присутствовала необходимая тройка свидетелей – все как на подбор мрачные, молчаливые и вызывающе серые. Доверенные лица, подчиненные Назарова. Еще один мужчина, с длинными сальными волосами и крючковатым носом, расположился в темном углу за спиной гостя.

Сомнения возникали именно в части, которую озвучил сам Назаров. Нотариус видел завещания, в которых все наследство раздавалось на благотворительность. Видел завещания, оформленные в порыве злобы или в качестве мерзкой шутки из могилы. Но товарищ министра не выглядел ни меценатом, ни шутником. А личность одного из наследников нотариуса беспокоила. Отсюда – и сомнения в здравом рассудке хозяина кабинета, ведь душевнобольные не имели права оставлять духовные. Что же делать?

– Что вы, у меня и в мыслях не было усомниться! – пробормотал  нотариус. – Позвольте лишь еще раз уточнить: в своем завещании вы хотите разделить все наличные и имущество на две равные части. Одна из них достанется вашей внучке Екатерине. Обязанность по распоряжению данными капиталами до достижения ею совершеннолетия, а также вторая часть наследства полагается…

– Лицу, указанному в завещании, – закончил за него Назаров.

«Безумен! Он положительно безумен!» – подумал нотариус. Но как это доказать? И, главное, стоит ли рисковать ради этого своей карьерой? С другой стороны – репутация. Утвердить завещание душевнобольного? Его же на смех поднимут! Нотариус судорожно перебирал в голове известные ему статьи законов, которые могли бы снять с него ответственность, – и, наконец, светлая мысль посетила его голову!

«Отстранение от наследования по недостойности»! Внучка Назарова, которой, по закону, должны были достаться все средства и имущество, или же ее опекуны могли бы подать иск и доказать, что второй наследник принуждением или обманом побудил товарища министра вписать свое имя в завещание. А учитывая репутацию указанной личности – они без труда выиграют дело. Да, это выход!

– Да-да, конечно, простите меня, – просветлев лицом, забормотал нотариус. – Профессиональное, знаете ли. Во всем хочу быть уверен.

Он вздрогнул, когда за спиной раздался сухой смешок. Обернувшись, нотариус заметил, как недвижимый господин с длинными волосами смерил его презрительным взглядом.

– Конечно, – милостиво кивнул товарищ министра, не обращая внимания на веселье неизвестного гостя. – И теперь, когда вы во всем уверены, в присутствии троих свидетелей вы внесете данный текст в актовую книгу, я заверю его своей подписью и получу на руки выписку, которая и достанется означенному лицу. Я ничего не упустил?

– Э-э-э… – Глазки нотариуса перебегали с хозяина кабинета на черновик завещания и обратно. Либо он сейчас заявляет, что не может удостоверить подобное сумасбродство, либо… – Вы ничего не упустили, ваше высокопревосходительство. Мне потребуется буквально несколько минут.

«Безумен, – думал нотариус, внося текст в актовую книгу под тяжелым неотрывным взглядом Назарова, – он положительно безумен!»

IV

19 октября 1880 года, Санкт-Петербург, Адмиралтейский проспект

Из кабинета полковника Корсаков вышел в крайне задумчивом настроении. До встречи с жандармом он пребывал в уверенности, что государственным служащим абсолютно не интересны дела оккультные. Да, его семью не раз просили о помощи и высокопоставленные сановники, и приближенная ко двору знать, и даже сам императорский дом нет-нет да и призывал Корсаковых. Но ему и в голову не могло прийти, что паранормальными делами могут заниматься жандармы. Политическая полиция охотилась на нигилистов, присматривала за вольнодумцами и занималась охраной императорской фамилии. Но полковник, учинивший ему эдакий дружеский допрос, явно хорошо разбирался в вопросах, которые Владимир всегда считал прерогативой Корсаковых. Жандарм ничего не говорил прямо, предпочитая изъясняться аккуратными намеками, но легче от этого не становилось. Он знал, что мсье N. нанял Корсакова. Знал про Стасевича. Знал про смерть Родионова. И, конечно же, знал, что бесследное исчезновение восьми человек – это загадка как раз для Корсакова.

Перед входом в управление градоначальства и полиции на углу Адмиралтейского и Гороховой улицы Владимира уже ждал экипаж. Молодой жандармский поручик распахнул перед ним дверь.

– Если возможно, заедем сначала ко мне. Перед тем как заняться вашим делом, мне нужно забрать кое-какие вещи, – попросил Владимир.

– Как скажете, – кивнул поручик. Экипаж тронулся. Погода стояла неприятно осенняя – промозглый холод и дождь. Мойка и выстроившиеся вдоль нее дома из-за туч приобрели раздражающий глаз мышиный оттенок. Владимир отвернулся от окна и с любопытством воззрился на соседа по экипажу.

– А у вас-то имя есть? – поинтересовался он, памятуя о скрытности полковника. У молодого офицера напротив было добродушное, открытое лицо, голубые глаза и обязательные усы – такое ощущение, что без них в жандармы просто не брали. Светлые волосы зализаны назад. Форма, несмотря на непогоду, каким-то чудом (или, что вернее, невероятными усилиями) оставалась безукоризненно чистой.

– Постольский, Павел Афанасьевич, прикомандирован к вам Жандармским полицейским управлением железных дорог! [15] – Поручик улыбнулся и протянул Корсакову руку. – Хотя если быть точным, то прикомандирован к ведомству господина полковника, а он уже приказал сопроводить вас.

Следом за рукопожатием перед глазами Владимира привычно мелькнула яркая картинка – вот он, гордый и светящийся от счастья, стоит в идеально сидящем голубом мундире посреди бедной и скромной, но содержащейся в образцовом порядке комнаты. Пожилая женщина напротив охает и причитает, утирая материнские слезы. Владимир любил такие простые и понятные картинки – в случае поручика она исчерпывающе объясняла идеальный внешний вид и энтузиазм молодого офицера.

– Рад знакомству, Владимир Николаевич, – продолжил Постольский, не подозревая о видении собеседника. – А насчет имени господина полковника… Не берите в голову. Анонимность – часть его профессии, и он очень ею дорожит.

– Так бы и сказали, что сами не знаете, как зовут начальство, – поддел собеседника Корсаков. Тот еще раз улыбнулся, но промолчал. «Неужели и правда не знает?» – мелькнула у Владимира шальная мысль. Что же это за полковник такой, что не раскрывает имени даже подчиненным?

Экипажу пришлось сделать порядочный крюк. Особняк на Большой Морской располагался очень близко к управлению градоначальства, а вот жилище Корсакова – совсем в другой стороне. В Петербурге Владимир снимал просторную квартиру на втором этаже новенького, только что построенного доходного дома в Манежном переулке, за Спасо-Преображенским собором. Звон колоколов, лившийся в открытые окна, радовал Корсакова весь остаток лета и теплые деньки сентября. Сейчас, конечно, ставни нараспашку он уже не оставлял – желание выстудить или, того хуже, затопить квартиру у него отсутствовало.

Корсаков жил один. Ни постоянного лакея, ни кухарку он нанять себе так и не удосужился. Все слуги были приходящими и никогда не задерживались дольше необходимого. Род занятий Владимира неизбежно вызвал бы лишние шепотки и пересуды, которых он предпочитал избегать. Мужчины из рода Корсаковых еще со времен его деда признавали только слуг из одного семейства. Дед Владимира, Василий Александрович, когда-то спас жизнь своему врагу, су-лейтенанту наполеоновской армии, Жозефу Верне. С тех пор француз и его потомки верой и правдой служили Корсаковым. Но внук Жозефа, Шарль, сейчас учился в Варшавском университете, оставив место личного слуги Владимира временно вакантным.

Уютными и обжитыми его холостяцкие апартаменты назвать было сложно. Лишь одна комната была приведена в относительный порядок – рабочий кабинет, уставленный книгами и необходимым оборудованием. Гостей, пусти их Владимир на порог, несомненно, поразило бы разнообразие собранных предметов. Новенький цейсовский микроскоп соседствовал с алхимическим тиглем. На верстаке у стены притулился натуральный оружейный станок для снаряжения патронов разного калибра. Еще один столик занимала миниатюрная химическая лаборатория. За стеклянными стенками серванта виднелись ряды необыкновенного вида свечек. С крючков для одежды свисали цепочки с амулетами, одного вида которых хватило бы, чтобы отлучить Корсакова от церкви. Словом, не зря Владимир отказывался от постоянных слуг, запирал кабинет на замок, а ключ хранил всегда при себе.

Погоня за Стасевичем, в которую он ринулся с одним лишь пистолетом и уцелел, скорее, чудом, заставила Корсакова основательно задуматься о подготовке на случай, если такая ситуация возникнет вновь. Поэтому в кабинете ждал своего часа заранее собранный тяжелый саквояж, под завязку набитый предметами, которые могли бы пригодиться при столкновении с непознанным – начиная от обыкновенного мела и заканчивая футлярчиком с пузырьками из разноцветного медицинского стекла.

Владимир уже собирался спуститься к ждущему его экипажу, когда из угла полупустой гостиной раздался знакомый голос, заставивший молодого человека вздрогнуть от неожиданности:

– Я смотрю, на этот раз ты основательно подготовился.

– Петр… – в выдохе Корсакова раздражение соседствовало с   облегчением. – Я же просил не являться ко мне так.

– Как «так»? – Дотоле незамеченный гость, привольно развалившийся в любимом корсаковском кресле у окна, вопросительно взглянул на Владимира.

– Без приглашения. Что ты здесь забыл?

– А что, мне нужен повод, чтобы проведать младшего брата и поделиться родственными наставлениями? – ухмыльнулся Петр Корсаков.

Владимир унаследовал скорее черты отца – средний рост, густые темные волосы, голубые глаза. Он мог по праву считаться в меру симпатичным молодым человеком, особенно когда с годами прошли юношеские пухлость и нескладность, придававшие ему одно время сходство с толстовским Пьером Безуховым. Но его старшему брату досталась резкая балканская красота матери. Когда Корсаковы оказывались вместе на балу или званом обеде, все женское внимание безраздельно доставалось Петру, заставляя Владимира в раздражении сидеть за столом и заедать обиду. Что, собственно, и объясняло его юношескую пухлость.

– Где были твои родственные наставления, когда я, на свою голову, согласился найти Стасевича?

– О, я был уверен, что ты справишься! – беспечно махнул рукой Петр. – К тому же это был твой первый самостоятельный концерт. Можно сказать – боевое крещение. Я решил не мешать.

– А теперь ты считаешь, что я не справлюсь?

– Я считаю, – посерьезнел старший брат, – что погоня за Стасевичем толкнула тебя на путь, откуда нет возврата. Допустим, тебе нужно было вновь почувствовать азарт погони. Но в первую очередь стоило бы задуматься, чего эта стезя может стоить. Если ты хочешь продолжать – то теперь уже прекрасно знаешь, с чем столкнешься. Если, конечно, тебе нужны были напоминания. Еще есть время отказаться. Поручение жандармов – это следующий шаг. Почти окончательный. Сделаешь его – и во всем, что последует дальше, будешь виноват ты, и только ты один. Тогда, на Балканах, со мной и отцом, ты впервые увидел, что таится по ту сторону порога. Затем – снова, когда заглянул в картину Стасевича. И мы оба знаем, чем может обернуться жандармское поручение. Как думаешь, сколько раз тебе будет везти, пока что-то с той стороны не посмотрит на тебя в ответ?

– Твои советы, как всегда, бесполезны и запоздалы, – грустно покачал головой Корсаков-младший. – Думаю, не стоит тебе говорить, чтобы ты уходил так же, как пришел.

Не дожидаясь ответа, он вышел из квартиры и сбежал по лестнице.

– Как-то вы долго для одного саквояжа, – заметил Постольский, переминавшийся с ноги на ногу у входа. Зонт не спасал поручика от ветра и брызг дождя, но ожидать в экипаже ему не позволяли представления о службе.

– Mieux vaut bonne attente que mauvaise hâte [16], – раздраженно бросил Корсаков. – Будьте любезны!

Саквояж он мстительно вручил Постольскому. Пусть потаскает, раз уж жандармам потребовалась его помощь.

Экипаж, обогнув собор, вновь вывернул на Литейный. Вдоль проспекта, служившего одной из главных магистралей столицы, тянулись вереницы доходных домов и магазинов, мелькнули училище ордена Святой Екатерины и растянувшийся напротив массивный корпус Мариинской больницы.

Всю дорогу поручик старательно смотрел в окно, но нервно постукивающий по полу носок жандармского ботинка подсказывал Корсакову, что Постольский отчаянно хочет задать ему какой-то вопрос. И, судя по всему, скоро его терпение иссякнет. Произошло это, когда экипаж свернул с Литейного проспекта на Невский.

– Владимир Николаевич, не сочтите за назойливость, но мне было сказано, что вы выступите партикулярным консультантом [17], – наконец начал Постольский. – Вот только ни словом не обмолвились про область ваших, э-э-э… консультаций.

– Объяснение необъяснимого, – ответил Корсаков. Молодой поручик ему нравился, но упустить шанс для ерничества он просто не мог. Остаток пути до Большой Морской они ехали молча.

V

17 октября 1880 года, ночь ритуала, Санкт-Петербург, Большая Морская улица

Тайный советник Назаров занял место во главе стола. Он напоминал дирижера, требующего внимания от своих музыкантов. Амалия остановилась у противоположного конца стола, в центре защитного круга, вплетенного в одну из начертанных фигур. Пятеро участников ритуала также заняли свои места – трое с одной стороны, двое с другой. Остался лишь Нейман, который поднял со столика в углу поднос с бокалами и направился к ним.

– Олег, я должен быть первым, не перепутай, – хрипло напомнил Назаров.

– Уж не сомневайтесь, – с мрачным смешком ответил Нейман. Амалию удивила эта фамильярность – похоже, Олег и их наниматель общались между собой куда чаще, чем ей думалось.

Назаров внимательно осмотрел бокалы, после чего взял свой. Амалия заметила, что колокольчика у него в руках уже не было. Неужели оставил под саваном?

Она еще раз обвела взглядом зал. Высокий потолок, кажущиеся черными дубовые панели на стенах, огромное старое зеркало под потолком, отражавшее стол, собравшихся и пол, выстланный идеально ровным паркетом. В этот момент Амалии почудилось, что она стоит под сводами мрачного собора, посвященного странным и страшным богам.

Нейман оторвал ее от размышлений. Он обошел вокруг стола, подавая каждому участнику ритуала нужный сосуд, после чего занял последнее свободное место, по правую руку от нанимателя. Оглядев присутствующих, он начал:

– Я не буду подробно описывать, что требуется от каждого из вас, как не буду напоминать и о гибельности малейшей ошибки. Круг открывает врата, госпожа Штеффель призывает искомый дух. Контакт необходимо поддержать всего несколько мгновений, чтобы его высокопревосходительство мог проститься с дорогим человеком. Эти мгновения потребуют от вас напряжения всех душевных сил, но если никто не дрогнет, то к концу этой ночи каждый из здесь присутствующих сможет гордо сказать: «Я прикоснулся к тайнам мироздания, узреть которые тщетно мечтали выдающиеся умы прошлого». И, – тут он позволил себе лукавую улыбку, – станет значительно богаче.

Он поднял свой бокал и обвел взглядом собравшихся.

– До дна!

– До дна! – повторили гости.

– До дна! – сухо произнес Назаров последним.

Каждый участник ритуала осушил свой бокал. Напиток Амалии был отвратителен на вкус, но она заставила себя проглотить горькую жидкость. За дурманящие зелья, призванные облегчить работу медиума, отвечал Нейман.

Назаров простер руки в стороны. Один за другим участники ритуала поставили бокалы перед собой и образовали кольцо, встав вокруг большого стола и едва касаясь кончиками пальцев ладоней друг друга. Амалия почувствовала, как физические ощущения покидают ее, однако разум обретает небывалую остроту. Она подняла взгляд вверх, на зеркало. В нем отражались она сама, стол и чудовищный сверток в его сердцевине. Амалия закрыла глаза и мысленно назвала имя: «Мария». Затем шепнула:

– Мария Ридигер, приди!

Она не столько услышала, сколько почувствовала, как что-то ответило на ее зов с другой стороны зеркала. В ушах нарастал низкий, вибрирующий гул, способный, казалось, раздробить кости. Что-то приближалось – огромное, неизмеримое. «Врата», – сказал Нейман, и Амалия только сейчас поняла, насколько это слово тускнело в сравнении с тем, что открывалось ее внутреннему взору. Ей виделось, как участники ритуала стоят на внезапно обмелевшем морском берегу, а где-то вдали, у горизонта, встает волна, высоту которой не способен оценить ни глаз, ни разум. И рокот подсказывал ей, что вал грядет. Это был не гул, не шум – это были голоса. Голоса мертвых, всех мертвецов этого мира за тысячи лет существования. И ей нужно было уловить в этом чудовищном хоре один-единственный, и закрыть брешь в мироздании, пока сонм беснующихся духов не вырвался на волю, поглотив все сущее.

– Мария Ридигер… – вновь прошептала Амалия.

«Я здесь», – шепнул женский голос совсем рядом.

Амалия вновь открыла глаза и взглянула на отражение. Оно шло рябью, словно озерная гладь на ветру.

– Что про… – начал было участник, стоящий слева от нее, молодой вихрастый парень по имени Антон, которого она запомнила как непревзойденного знатока тибетских погребальных обрядов.

– Молчать! Не разорвите контакт! – прошипел Нейман.

– Но так же не должно…

– Тихо!

Рябь становилась все более сильной, вскоре разглядеть отражение в зеркале станет невозможно – но в последний момент Амалия увидела стол и собравшихся вокруг него людей.

Ритуал начали восемь…

Теперь их стало девять…

Женский силуэт застыл у нее за плечом…

А затем поверхность зеркала выгнулась, исказив отражение – словно что-то пыталось вырваться наружу, порвав тонкую пленку.

– Господи… – вновь выдохнул Антон.

– Держать круг! – прохрипел Нейман. – Держать круг, если вам дорога жизнь!

Жидкая поверхность зеркала образовывала огромную каплю – как ртуть, уж слишком вязкой и непрозрачной она была, чтобы казаться водой. Изо рта участников ритуала шел пар, будто зеркало высасывало все тепло из огромного помещения. Капля все ниже и ниже склонялась к поверхности стола.

К тому предмету, что лежал в его центре.

С другого конца стола раздался страшный хрип. Присутствующие оторвали взгляд от чудовищной капли и посмотрели на Назарова. Тот заходился в отчаянном кашле, изо рта его текла кровь. Внезапно он вскинул голову – и и стол облетел испуганный вздох. Волосы Назарова не то чтобы встали дыбом – они просто медленно колыхались в воздухе, словно старик внезапно оказался под водой и шел ко дну. А потом все его тело выгнулось и начало медленно подниматься, как будто притягиваемое непреодолимой силой, исходящей из зеркала. Это было зрелище, кошмарное в своей неправильности, – тонущий человек должен идти ко дну, а не взмывать ввысь.

Свечи в зале начали стремительно гаснуть, погружая комнату во тьму. На полу что-то задергалось. Амалия успела увидеть, как фигуры на полу, с таким трудом начерченные Нейманом, начинают двигаться. Нарисованные линии шевелились, как клубок змей. Ей почудилось, что эту жуткую свору притягивает нечто, лежащее в середине стола, – словно гигантская промокательная бумага, впитывающая разлитое на полу чернильное пятно. Фигуры, призванные дать им защиту, исчезали на глазах. Вскоре разглядеть их стало невозможно. Тьма сгущалась. Первым она накрыла левитирующего Назарова, который уже взмыл вплотную к зеркалу.

– Держите кру… – начал было Нейман, но в этот момент начерченные на полу линии окончательно втянулись в центр их круга, оставив участников ритуала без защиты.

Тьма оборвала его фразу на полуслове, а затем поглотила и Неймана, и стоящего напротив человека. Половину комнаты будто укрыл тяжелый, невозможно черный театральный занавес. И, что самое страшное, половиной комнаты он не ограничился. Темнота медленно качнулась вперед, подобная холодной водной пучине, заполняющей собой трюм тонущего корабля. Возможно, участники ритуала были бы рады броситься врассыпную, подобно крысам, но неведомая сила, жадно пьющая их силы, сцепила их нерушимой связью.

– Да что же это? Чьи это голоса? – вскричал сосед Амалии, с бесплодной надеждой вглядываясь в ее лицо.

Амалия не могла выдавить из себя ни звука. Да даже если бы смогла – ее ответ не понравился бы паникующему Антону. Она была уверена, что в комнате на самом деле царит полная тишина, однако их головы раскалывались от постоянного шума миллионов голосов, говорящих, хрипящих, кричащих, сипящих, стонущих в унисон. Вместе с черным пологом на них надвигалась смерть, а за ней, по ту сторону занавеса, шли мертвецы.

Миг – и темная волна скрыла следующую пару. Их голоса, возможно, добавились к жуткому хору, но разобрать этого медиум не могла.

– Пожалуйста, сделайте что-нибудь! – умоляюще закричал Антон.

Волна тьмы вновь качнулась вперед. Миг – и она проглотила соседей Амалии. Девушка почувствовала, как руки других участников ритуала вырвали из ее ладоней.

Амалия осталась одна, в полной темноте и тишине.

Но так продлилось недолго.

Тишину оборвал жуткий хриплый вдох.

Затем еще один.

Совсем рядом кто-то… Нет, что-то – что-то не от мира сего пыталось дышать.

А следом за всхлипом – тоненький звон. Динь-динь. Колокольчик.

Оттуда, где с самого начала ритуала под белым полотном лежало (Амалия была в этом уверена) мертвое тело.

VI

19 октября 1880 года, ранний вечер, Санкт-Петербург, Большая Морская улица

Несмотря на непогоду, Большая Морская была полна людей: петербуржцы сновали по магазинам, выходили из банков, от кирхи неслась немецкая речь, а небольшая группа зевак уже собралась перед магазином готового платья Флорана в ожидании сумерек, когда хозяева зажгут диковинные электрические лампы в витринах – даже спустя пять лет после установки они привлекали приезжих, словно религиозное чудо.

Искомый дом находился южнее Исаакиевской площади с памятником Николаю Павловичу. На фоне соседних зданий он не выглядел таким уж впечатляющим, но, присмотревшись, внимательный прохожий обязательно оценил бы мастерство зодчего. Два этажа, оба – с высокими, скругляющимися к верхушке окнами. Аллегорические барельефы в античном стиле. Легкие, будто воздушные, колонны, украшающие фасад. Под крышей замерли, будто стражи, два крылатых льва. Словом, дом свидетельствовал о достатке и вкусе его владельца. Точнее – владелицы. Теперь уже покойной.

У ограды особняка вдовствующей баронессы Марии Ридигер стояли двое. Первым бросался в глаза жандармский офицер в чине ротмистра, на вид – значительно старше Постольского. Долговязый, с кожей, изборожденной морщинами настолько, что она напоминала кору старого дерева. Рядом с ним неловко переминался с ноги на ногу неприметный серенький господин с подозрительно красным носом, средних лет, в штатском. От внимания Корсакова не укрылись еще несколько людей – по одному или группами они стояли на удалении от дома. Один разглядывал витрины, другой – с букетом цветов – будто бы ждал свою пассию. Но все они неизменно бросали взгляды в сторону особняка. Люди полковника?

Павел вытянулся по струнке перед старшим по званию, щелкнув каблуками.

– Ваше высокоблагородие, поручик Постольский в ваше распоряжение прибыл!

– Вольно, Павел Афанасьевич, рад видеть, – кивнул ему офицер. – А вы, должно быть, наш партикулярный консультант, господин Корсаков? Я Нораев Василий Викторович, это, – он кивнул на серенького господина, – околоточный надзиратель Решетников Сергей Семенович, он будет участвовать в расследовании от петербургской сыскной части.

Корсаков недоверчиво нахмурился:

– Я уточню – вы в курсе, почему меня привлекли? Не уверен, что такие вопросы входят в компетенцию сыска…

– На данном этапе мы не исключаем никаких версий, – покачал головой ротмистр. – Если исчезновение окажется неким преступным трюком, опыт Сергея Семеновича может оказаться полезным.

– И, полагаю, полезнее вашего, – скрипуче добавил Решетников. – Наслышан о вашей репутации, Корсаков. Я был против вашего приглашения, но раз уж вы здесь – не мешайтесь под ногами и не дурите голову своим обскурантизмом. Поняли?

– Понял. А вот чего я понять не могу, так это как вы вообще выговорили слово «обскурантизм»… – Сыщик уже открыл рот, чтобы ответить, но Корсаков развернулся к Нораеву: – Полагаю, вы ждали только меня? Что ж, я здесь, можем войти и осмотреть место исчезновения.

Не дожидаясь ответа, Владимир взялся за дверную ручку – и на мгновение ему почудилось, что он ослеп, настолько беспросветной оказалась тьма, мелькнувшая перед глазами. Корсаков вздрогнул, отдернул руку и уставился на ладонь. Видения, которые подкидывал ему дар, не всегда были приятными или осмысленными, но такой черной и непроницаемой пустоты ему еще не открывалось.

– Да вы взгляните! Уже актерствует! – вывел его из транса насмешливый голос Решетникова за спиной. Корсаков тряхнул головой, сжал кулак и отступил от двери.

– Сергей Семенович, окажите честь?

Сыщик фыркнул, открыл дверь и исчез внутри особняка. Корсаков несколько секунд смотрел ему вслед и разочарованно вздохнул – казалось, он надеялся, что дом проглотит околоточного прямо у всех на глазах. Нораев окинул его ироничным взглядом и последовал за Решетниковым. За ним вошел Постольский, а Владимир задержался: его внимание привлек причудливый, едва заметный рисунок у порога, перекрывающий дверной проем. Эфирный барьер, ловушка для духов, причем созданный с видимым тщанием и знанием дела. С каждой секундой история нравилась ему все меньше и меньше. Закрывая за собой дверь, Владимир увидел, как дежуривший у витрины человек переместился поближе ко входу в особняк.

* * *

Каждый пустой дом пуст одинаково, независимо от богатства или бедности бывших обитателей. Особняк Ридигеров, доставшийся Марии от безвременно почившего мужа, еще год назад считался одним из самых роскошных в Петербурге, но сейчас в его коридорах и залах царила тьма, мебель была укрыта плотной тканью, а воздух дышал затхлостью. Где-то свистел ветер – неизвестный гость забыл закрыть окно. С высоких потолков, наполовину скрываясь во тьме, свисали громадные бронзовые люстры, напоминающие металлических осьминогов. Наборные полы под ногами практически не скрипели. Стены забраны тяжеловесными деревянными панелями с искусной резьбой. Внешне – ничего общего, но Корсакову почудилось, что он вновь оказался в насквозь прогнившей усадьбе Серебрянских, угасающей вместе с последней представительницей проклятого рода, но по-прежнему смертельно опасной для любого посетителя. Над особняком Ридигеров в самом центре Петербурга не было таблички «Оставь надежду всяк сюда входящий», но где-то внутри, в хитросплетении комнат и коридоров, таилось что-то неведомое, но безусловно опасное.

Следовало учесть, что Корсаков знал – дом уже омрачила одна страшная смерть. Баронесса Ридигер под воздействием проклятого портрета убила себя: красавица собственными руками содрала кожу с лица и выскребла глаза. Корсаков, исполняя волю отца баронессы, свершил возмездие, отправив художника-убийцу Стасевича в адское задверье, которое тот сам нарисовал на картине.

Его спутники, не зная этих подробностей, чувствовали себя спокойнее. Нораев, остававшийся в прихожей, осветил стены переносным фонарем. Рядом с дверью оказалась квадратная медная панель с многочисленными кнопками. Ротмистр быстро надавил на верхний ряд. Раздалась серия щелчков, а затем полумрак развеялся – вдоль стен медленно начали разгораться газовые светильники.

– Центральное освещение, – пояснил ротмистр, присоединяясь к спутникам. – Очень дорогая вещь, скажу я вам.

То ли из-за долгого простоя, то ли по причине пасмурного дня, лампы горели трепещущим, мертвенно-бледным светом, словно болотные огоньки. Сумрак они развеяли, но теперь придавали лицам мужчин покойницкий оттенок, а отступившие было тени лишь сгустились там, куда не доставала иллюминация.

Вошедшие миновали несколько коридоров и оказались в просторной комнате, которая раньше, очевидно, служила торжественной гостиной.

– Ну как, Корсаков, уже видели духов? – поинтересовался околоточный.

– Нет, увы, их распугал исходящий от вас стойкий аромат зеленого змия, – не удостоив сыщика взглядом, ответил Владимир. Он внимательно изучал комнату. В отличие от других помещений, через которые они прошли, здесь явно чувствовалось присутствие человека. Вдоль стен стояли не до конца прогоревшие свечи в высоких канделябрах. Стены скрывали темные, почти черные дубовые панели. Центр комнаты занимал длинный стол, на котором стояли семь пустых бокалов. Восьмой упал и откатился на дальний край. Чехлы с мебели сдернуты, на втором столе, поменьше, в углу, лежало несколько раскрытых книг, вокруг расставлены массивные дорогие кресла. Рядом с книгами стояла фотография красивой женщины лет тридцати с маленькой девочкой на коленях. Лица обеих просто излучали счастье. Мария и Екатерина Ридигер, дочь и внучка исчезнувшего мсье N.

– Утолите мое любопытство, Сергей Семенович, – обратился к околоточному Владимир, не отрываясь от осмотра. – А какова ваша версия произошедшего? Куда делись хозяин дома и семь его гостей?

– Все просто – деньги! – откликнулся Решетников, не желающий упускать шанс блеснуть сыскным опытом. – Послужите в полиции с мое и сами узнаете, что корень всех преступлений – деньги. А коль возьмете за аксиому… – услышав это, Корсаков скорчил притворно-пораженную физиономию. Наблюдавший за ним Постольников закашлялся, маскируя смех. Решетников смерил его тяжелым взглядом и закончил фразу: – Значится, если за аксиому возьмете то, что деньги всему виной, то могло случиться одно из двух…

– Не томите, Сергей Семенович! – взмолился Корсаков. Околоточный уловил насмешку в его тоне, однако продолжил:

– Мы точно знаем, что после смерти дочери товарищ министра Назаров…

– Давайте не будем называть должностей и фамилий, – Нораев опоздал со своим замечанием буквально на мгновение и поморщился, словно от зубной боли. Корсаков решил оставить при себе замечание, что данная конспирация и так была бесполезна.

– Да, конечно, – стушевался Решетников и продолжил никому не нужный уже маскарад: – Хозяин дома начал якшаться со всевозможными гадалками, медиумами, черными магами и прочими шарлатанами, отдавая им значительные суммы из личных средств. Это нам известно. Возможно, таким образом он маскировал собственные хищения министерских фондов. Когда он понял, что привлек излишнее внимание и ревизия неизбежна, то собрал подельников и решил скрыться.

– Пока что ревизия в министерстве никаких растрат со стороны господина Назарова не выявила, – покачал головой ротмистр. Упоминанием фамилии мсье N. он дал понять, что его истинное имя уже стало секретом Полишинеля и дальнейшие шарады бессмысленны. – Однако работы продолжаются.

– Либо, – назидательно поднял палец Решетников, призывая к молчанию, – он понял, что мошенники просто вытягивают из него деньги. Тогда он собрал шарлатанов и сообщил, что фонтан изобилия иссяк. Кто-то из гостей, а может быть, и все вместе, убил несговорчивого товарища министра в разгар спора.

– Что не объясняет, куда в таком случае все эти люди подевались, – вставил Корсаков, внимательно изучая книги на столе. Ожидая худшего, он аккуратно провел указательным пальцем по корешкам. Затем еще раз, настойчивее. Тщетно – дар, регулярно бомбардирующий его разум видениями, стоило лишь неосторожно коснуться предмета или человека, молчал. Словно неведомая могучая сила пронеслась по дому, вытравляя все следы, оставленные людьми, здесь исчезнувшими.

– А это просто! В доме есть подземный ход, позволяющий скрытно его покинуть, не пользуясь парадным или черным выходами. Так злоумышленники и обманули бдительных жандармов, – последнее замечание буквально сочилось ядом. – Нам нужно просто этот ход найти – и все встанет на свои места.

– Даже это? – уточнил ранее молчавший Постольский, указывая куда-то вверх. Над длинным столом, под самым потолком, нависало громадное, в человеческий рост, зеркало. Его удерживали крепкие канаты, прикрученные к гардинным крючкам на стенах.

– Ну, – стушевался Решетников, а затем обратил внимание на Владимира в углу зала: – А что скажет на это наш консультант по мракобесным вопросам?

– Пока просто поинтересуюсь, известны ли имена тех семерых, что исчезли с Назаровым… – тут он издевательски ухмыльнулся. – То есть, простите великодушно, хозяином дома?

– Владимир Мартынов, Антон Сомов, Андрей Танчаров, Василий Брохов, Яков Кузнецов, Олег Нейман, Амалия Штеффель, – зачитал по бумаге ротмистр. Услышав последнее имя, Корсаков едва заметно вздрогнул. – В последние несколько месяцев Назаров неоднократно встречался со всеми семерыми в отдельности, однако, насколько мы знаем, ни разу еще не собирал их вместе.

– В таком случае должен отметить ожидаемое от чиновника подобного статуса прилежание. – Корсаков закончил изучать книги, плюхнулся в кресло и обратил все внимание на зеркало под потолком, продолжая лекторским тоном вводить собравшихся в курс дела: – Указанные вами, ротмистр, господа являются наиболее уважаемыми теоретиками и практиками в петербургской мистической среде. За свои услуги они берут очень дорого, но вопреки мнению драгоценного Сергея Семеновича, шарлатанами не являются. Если обратите внимание на книги, лежащие на столике, то поймете, чем они здесь занимались. «Символы и эмблемата» 1705 года. Аллан Кардек. Unaussprechlichen Kulten – «Безымянные культы». И это только то, что можно относительно законно найти в современных книжных лавках. Здесь герметизм, шаманизм, черная магия, демонология, древнеегипетские ритуалы. Что-то я даже опознать не берусь. А за обладание некоторыми гримуарами из этой коллекции в Средние века уважаемого товарища министра ждал бы костер. Он не просто увлекся оккультизмом. Его интересовал один-единственный вопрос.

– Какой? – внезапно осипшим голосом спросил Постольский.

– Можно ли вернуть мертвых с того света, – отчеканил Корсаков.

VII

13 октября 1880 года, за четыре дня до ритуала, кафе «Доминик», Санкт-Петербург

– Съешь еще пирожных, успокойся и расскажи мне, что тебя так беспокоит.

Внутри Корсакова регулярно разгорался конфликт между двумя несовместимыми чертами его характера – рыцарственностью по отношению к дамам и абсолютным неумением с ними разговаривать. Вот и сейчас, видя, в каком состоянии пребывает сидящая напротив Амалия Штеффель, он не придумал ничего лучше, чем предложить ей угоститься знаменитыми «доминиканскими» пирожными.

Вопреки обыкновению, Владимир разместился в левой, столовой, части кафе, заняв столик у окна с видом на заливаемую дождем площадь перед кирхой. Прохожих, решивших бросить вызов стихии, можно было пересчитать по пальцам, но в зале было тепло и уютно, горел камин. Из соседнего помещения слышались стук бильярдных шаров и оживленные голоса.

Не сказать, что оживленная атмосфера и изысканная кухня «Доминика» разгоняли мрачные мысли Амалии. Она выглядела осунувшейся, мертвенно-бледной и озиралась с беспомощной тревогой загнанного лесного зверька.

– Чувствую себя словно в западне, – наконец сказала она, не глядя на Корсакова.

– Из-за того таинственного работодателя, о котором ты отказываешься рассказывать?

– Да. Из-за него. И его помощника.

– Они… – Корсаков замялся. – Они ведут себя непристойно? Или угрожают?

– Нет, что ты! – Амалия даже рассмеялась, хотя веселья в этом смехе было мало. – Наоборот. Они носятся со мной словно с писаной торбой. Словно я… не знаю… какая-то хрупкая драгоценная вещь. Понимаешь? Дорогая, но вещь. Не человек.

– Амалия, – тихонько позвал Владимир. Штеффель впервые за разговор посмотрела прямо на него. – Ты всегда можешь отказаться. Можешь уйти.

– Отказаться? Ты не представляешь, насколько хорошо он платит.

– Если дело в деньгах, то я могу…

– Помочь? – фыркнула Амалия. – Володя, мне не нужны твои подачки. Мне не нужны ничьи подачки. Сейчас они есть, а завтра… Скажи, ты когда-нибудь бедствовал?

– Я… – Корсаков запнулся.

– Нет, конечно. Твоя семья баснословно богата. Тебе даже не нужны деньги, что ты получаешь за свои услуги – чем ты там занимаешься? Поиском древних книг, разоблачением шарлатанов, консультациями? Ты просиживаешь дни в «Доминике» просто потому, что тебе здесь нравится. Все знают – Владимира Корсакова ищи за чашкой кофе в «Доминике». Ты мог бы каждый день питаться в самых дорогих ресторанах Петербурга [18]. Боже, Володя, когда ты неуклюже пытался меня добиться, то просто заказал экипаж и повез меня в загородный сад, сорить деньгами.

– И не горжусь этим, – пробормотал Корсаков.

– Именно поэтому я считаю тебя другом и мы продолжаем видеться. Ты не думаешь, что фамильное богатство делает тебя особенным. Но ты относишься к нему как к данности. Тебе никогда не понять, что значит расти в голоде, когда твои младшие братья и сестры умирают в младенчестве. Что значит просыпаться каждое утро и думать, будет ли у меня достаточно денег, чтобы оплатить кров и пищу. Да, ты можешь сказать, что своим даром я зарабатываю сейчас такие деньги, что и не снились моим родителям. Но это все может исчезнуть в один миг! Мне достаточно попасть в скандал. Или отказать ухажеру, который считает, что мой род занятий делает меня еще и куртизанкой. Знаешь, кем я стану? Сломанной игрушкой, никому не нужной, выброшенной на обочину жизни. Я окончу свои дни жуткой, бормочущей себе под нос согбенной старухой, которая гадает наивным девицам по ладони, плетет привороты и пугает детвору в каких-нибудь трущобах.

– Я смотрю, ты уже все распланировала, – пробормотал себе под нос Корсаков, за что получил дружеский шлепок по макушке.

– Не смешно, Володя, – отчитала его Амалия и продолжила: – Если все удастся, то мне заплатят столько, что, если захочу, я смогу не работать десятки лет. Понимаешь? Задуматься о семье, детях. Сделать так, чтобы они не росли в той же нищете, что довелось ощутить мне.

– Я могу тебе хоть как-то помочь?

– Ты уже помогаешь. – Амалия тепло улыбнулась, напомнив Корсакову о том, насколько же она красива. – Тем, что выслушал меня. И пирожными, конечно. Спасибо тебе. Мне стало легче. Знаешь что? Давай встретимся здесь же через неделю. Моя работа будет закончена, я отдохну, и мы сможем отпраздновать мое внезапное богатство. И пирожные будут за мой счет.

Неделю спустя Владимир пришел в «Доминик» к самому открытию и уселся за тот же столик. Прошло несколько часов. Амалия так и не пришла. Вместо нее у столика возник жандармский офицер, объявивший, что Корсакова ожидают на Адмиралтейском.

VIII

19 октября 1880 года, поздний вечер, Санкт-Петербург, Большая Морская улица

– Зеркало на потолке понадобилось им для ритуала, – продолжил Владимир, подойдя к столу. – Здесь, под ним, что-то лежало. И я более чем уверен, что это были останки баронессы Ридигер.

Он простучал по столешнице костяшками пальцев – отчасти чтобы развеять повисшую тишину, отчасти чтобы еще раз попробовать «поймать» видение, способное пролить свет на случившееся в зале. Бесполезно.

– Но зачем нужно было зеркало? – Из всех присутствующих Павел единственный смотрел на него с завороженным восторгом. Решетников слушал разглагольствования Корсакова с кислой миной, Нораев же сосредоточился на осмотре комнаты. Владимиру показалось, что ротмистр и сам вполне осведомлен о ритуальном смысле найденной ими конструкции.

– Вы же знаете, когда в доме покойник, принято занавешивать все зеркала. Существует множество гипотез, зачем это делается. Но если упростить, то зеркала могут выступать своего рода окном в загробный мир. Если оставить их открытыми, то сам покойный может отказаться уходить. Либо с той стороны к нему может присоединиться кто-то еще. А некоторые мистики считают, что раз душа усопшего может уйти в зеркало, то, в исключительных случаях, можно таким образом вернуть ее обратно. Кто-то даже пробовал повторить это на практике.

– И что у них получалось? – заинтересованно спросил Постольский.

– Ничего, – медленно ответил Корсаков, не сводя глаз с зеркала. – Либо ничего вообще. Либо ничего хорошего. И сдается мне, что мы имеем дело именно со вторым случаем.

– Да вы только послушайте этого фигляра! – вскричал Решетников. – Это же бред сумасшедшего! Его надо отправить в приют для умалишенных! Или… – оборвал тираду сыщик, озаренный внезапной мыслью. – Или он сам в сговоре с этими шарлатанами и пытается сбить нас со следа!

– Василий Викторович, – не обращая на него внимания, Корсаков повернулся к ротмистру, безошибочно определив, кто является главным в их маленькой компании. – Предположу, что ваш безымянный полковник догадывался о чем-то подобном, поэтому и послал меня с вами.

– Может быть, – спокойно кивнул Нораев. – Но, как я и сказал вам, пока мы не отбрасываем никакие версии. Постарайтесь предоставить доказательства того, что вы правы. И к вам, Сергей Семенович, – он повернулся к опешившему Решетникову, – это тоже относится.

– Я не уверен, что кому-то из нас стоит здесь задерживаться, – покачал головой Корсаков. – Нужно покинуть этот дом и никого сюда не впускать.

– А я не уверен, что властей предержащих устроит объяснение, что товарищ министра в чине тайного советника необъяснимым образом исчез с лица земли в ходе какого-то оккультного ритуала. Как не уверен, что санкт-петербургское градоначальство устроит предложение установить пост перед домом на одной из главных улиц города и никого не пускать внутрь по той же самой причине. – Голос ротмистра был спокоен, но тверд. – Голословного мнения партикулярного консультанта по оккультным практикам для этого недостаточно. Помогите нам понять, что здесь произошло на самом деле, – и мы сделаем так, как вы скажете. Для этих целей, господин Корсаков, поручик Постольский в полном вашем распоряжении. А мы с Сергеем Семеновичем попробуем найти тайный ход, в существовании которого он так уверен. Встречаемся здесь же через час. Что-то срочно понадобится – кричите. В доме кроме нас никого нет, мы услышим. И, Владимир Николаевич, это не просьба – не пытайтесь покинуть дом до окончания расследования. Мои люди не дадут вам этого сделать. И церемониться они не станут.

Сказав это, Нораев четко, по-военному, развернулся и вышел из зала. Решетников счел за лучшее просеменить следом. Корсаков и Постольский остались одни.

* * *

– Позвольте вопрос: у вас, жандармов, всегда принято обращаться с людьми, которые добровольно вызвались помочь, как с дезертирами, сосланными на вечныя галеры? – ворчливо осведомился Корсаков, вернувшись в кресло.

– Боюсь, что такое случается, – дипломатично ответил Постольский. – Чем я могу вам помочь?

– Ну, для начала принесите мой саквояж из прихожей, s’il vous plait [19]. – Владимир водрузил на нос очки для чтения и задумчиво перелистнул несколько страниц лежащей перед ним книги. Затем следующей. В каждой из них, без всякого почтения к древним (и безумно дорогим) текстам были безжалостно подчеркнуты отдельные абзацы, а на полях теснились заметки на русском, сделанные одной и той же рукой. Похоже, неизвестный читатель пытался найти общие звенья в десятке оккультных гримуаров, параллельно отмечая, кому из участников будущего ритуала поручить каждую часть. Перед глазами мелькали фамилии – Мартынов, Сомов, Танчаров, Брохов, Кузнецов… Не хватало двух – Неймана и Штеффель. Почерк Амалии был Корсакову знаком. Оставалось предположить, что пометки оставлял Олег Нейман, который и руководил ритуалом. Окончилось все трагедией – в этом у Владимира сомнений не было. Но почему? И была ли это ошибка, или исход был спланирован заранее…

От размышлений его оторвал вернувшийся Постольский. Владимир взглянул на него поверх очков, став похожим на строгого преподавателя гимназии:

– Скажите, как у вас обстоят дела с латынью? Арамейским? Древнеегипетским?

– Прескверно, – невозмутимо ответил поручик, водрузив на стол корсаковский походный набор.

– Что ж, тогда мы здесь надолго, – тяжко вздохнул Владимир. – Для начала наденьте-ка вот это.

Он кинул молодому жандарму извлеченный из саквояжа медальон на цепочке. Павел поймал его на лету и с интересом начал разглядывать.

– Колдовская звезда?

– Пентаграмма, или же пентакль, вообще-то, но называйте как хотите, – фыркнул Корсаков. – Наденьте и не снимайте, пока мы не выйдем отсюда.

– Зачем?

– Затем, что всевозможные бесплотные духи очень любят использовать людские тела как комфортабельные транспортные средства. С амулетом им будет сложнее это сделать. И не беспокойтесь, от церкви вас за это не отлучат, а грех ведьмовства я возьму на себя.

Павел не был уверен, смеется ли Корсаков или говорит серьезно, но амулет после секундного размышления все-таки надел. Владимир же, убрав очки обратно в карман, творил что-то непонятное для поручика – он прошелся до внешней стены, опустился на колени и начал внимательно осматривать пол. Его догадка, которой он решил пока не делиться с жандармом, подтвердилась – паркет и здесь был испещрен сложными мелкими рисунками. Кто-то постарался, сделав стены дома непроницаемыми для духов и эфирных сущностей.

– Что вы думаете делать? – отвлек его от изучения пола Постольский.

– А это зависит от того, как вы относитесь к уже рассказанному. Кому вы больше верите, мне или Решетникову?

– Ну, – задумался поручик. – Вы говорите убедительно, но, согласитесь, в наш просвещенный век в такие вещи поверить сложно.

– А это потому, что вам не доводилось их видеть своими глазами. – Корсаков поднялся, вернулся к саквояжу, извлек оттуда пузырек из толстого медицинского стекла и решительным шагом направился к столу в центре зала.

– Скажите, вы не преувеличивали, когда говорили, что опыты по воскрешению мертвых через зеркала уже предпринимали?

– Нет. Самый известный случай произошел где-то в 1551 году. У первого короля Речи Посполитой, Сигизмунда Августа, умерла безумно любимая жена Барбара. Глубоко опечаленный, он пригласил в свой дворец двух алхимиков, Твардовского и Мнишека, которые создали для него особое зеркало. В нем Сигизмунд видел свою ненаглядную Барбару и, как говорят, мог даже с ней беседовать. Единственное правило, которое поставили алхимики, – не пытаться коснуться любимой.

– Но Сигизмунд коснулся? – угадал Постольский.

– Конечно. Зеркало лопнуло, а воздух в замке наполнился трупным смрадом.

– Напоминает истории Анны Ратклифф! [20]

– Да, есть что-то общее. Понимаете, Павел, к сожалению, оккультисты – люди одновременно скрытные и тщеславные. Свои секреты они хранят надежно, а вот россказни об успехах многократно приукрашивают. – Рассказывая это, Корсаков сосредоточенно рассыпал содержимое флакона вокруг стола. – Поэтому полностью с вами согласен – в наш просвещенный век поверить в подобное сложно. Даже больше вам скажу – большинство якобы загадочных и необъяснимых явлений, которые мне довелось видеть самостоятельно, оказывались не более чем трюками или просто плодами возбужденного воображения.

– Но здесь вы уверены, что мы имеем дело с чем-то настоящим?

– Боюсь, что так. Полюбуйтесь!

Павел внимательно обошел круг, образованный серым корсаковским порошком. На полу вокруг стола медленно проступали обугленные очертания геометрически сложных фигур, рисунков и надписей на десятках древних языков. В центре кругов вдоль длинных сторон стола обнажились пятна, неопрятный внешний вид которых контрастировал с искусно проведенными линиями вокруг. Похоже, что нечто, стоявшее внутри фигур, было выжжено мгновенной яркой вспышкой.

– Кажется, мы знаем, куда делись шестеро из восьми пропавших, – констатировал Корсаков.

– То есть они… – попытался подобрать подходящее слово поручик.

– Скажем так, испарились. Скорее всего, в процессе ритуала. А теперь скажите мне, чего и кого здесь не хватает?

– Э-э-э, – задумался поручик. – Двоих людей. Судя по пустым участкам на рисунке, один должен был стоять во главе стола, второй – напротив.

– А еще?

– Ну, если вы были правы в своей гипотезе и на столе под зеркалом лежали останки баронессы Ридигер, то они тоже исчезли.

– Bravo! – хлопнул в ладоши Владимир. – А значит, наша следующая задача – понять, куда делись оставшиеся неизвестные из нашего уравнения. И что-то мне подсказывает, один из них точно мертв. Не считая баронессы, конечно же.

– Тот, кто стоял…

– Здесь, – Корсаков указал на опрокинутый бокал. – Я отсюда чувствую до сих пор не выветрившийся запах миндаля.

– Цианистый калий? – пораженно спросил Постольский.

– Он самый. Как минимум один из участников ритуала был отравлен. Причем доза была… скажем так, гарантированной.

Оба замолчали. Обнаруженные подробности отказывались складываться в единую картину. Таинственные письмена и рисунки вкупе с обугленными пятнами указывали на правоту Корсакова. Но яд… Яд – это уже продуманное убийство, вотчина Решетникова. Наконец Постольский прервал молчание:

– Владимир Николаевич, простите меня за вопрос, но все же… Вы правда верите в эти вещи? Ритуалы? Амулеты? Неведомые силы, способные мгновенно сжечь человека, оставив лишь черное пятно на полу?

– А вы правда верите, что Земля вращается вокруг Солнца? – иронично покосился на него Корсаков.

– В каком смысле «верю»? – возмутился Постольский. – Это же научный факт!

– И вы можете потрогать этот научный факт? – осведомился Корсаков.

– Зачем мне его трогать?

– Чтобы убедиться самостоятельно, например. А то получается, что какие-то умные люди вывели некие умозрительные законы со своей системой измерений, после чего заявили, что им известны правила, по которым существует Вселенная.

– Вы что же, хотите оспорить законы физики? Математики? Химии? – Постольский недоверчиво уставился на него.

– А дальше вы скажете что-то вроде: «Вы казались мне разумным человеком»? – ответил вопросом на вопрос Владимир. – Нет, я ни в коем случае не собираюсь оспаривать законы. Более того, они мне часто помогают в работе. Просто демонстрирую вам, что все ваши знания о мире основываются на правилах, значительную часть которых вы не можете зримо подтвердить. Помните, в экипаже я сказал, что моя задача – объяснить необъяснимое? Так вот, то, что вы считаете невозможным или, скажем, потусторонним, для меня реально. Я понимаю и принимаю незримые законы, которым эти явления подчиняются. Поэтому, чтобы не затевать здесь философских диспутов, я просто прошу вас: пока мы находимся в стенах этого дома, отриньте свой скепсис. Тем более подозреваю, что в ближайшее время вы еще не раз получите доказательства моей правоты. К сожалению.

– Ну, пока вы не пытаетесь убедить меня, что земля плоская и стоит на трех слонах верхом на ките…

– Вообще-то черепахе, – с серьезным видом поправил его Корсаков. Постольский очень быстро понял, что его дурачат, поэтому ограничился вопросом: – Итак, вы думаете, что этот дом опасен?

– Да, и мне бы хотелось как можно быстрее его покинуть, – признался Корсаков.

– Но в таком случае вы же можете сказать Нораеву, когда он вернется, что у вас ничего не получилось, и выйти отсюда.

– Сдается мне, что ваш ротмистр – хитрый лис. Его не проведешь, прикинувшись дурачком. Но даже это не главная наша проблема. Вот она.

Он вновь обернулся к столу и обошел его по кругу, внимательно вглядываясь в постепенно бледнеющие контуры ритуальных фигур на полу.

– Что вы пытаетесь там разглядеть? – спросил поручик.

– Пытаюсь понять, оказался ли ритуал полностью неудачным, что и стало причиной гибели его участников, или им удалось все же призвать что-то с той стороны. Они явно рассчитывали на успех. Если кто и мог бы провернуть такой фокус – это Нейман. И он здорово подготовился. Даже убедился, что без его участия призванный дух не сможет покинуть дом.

– Не буду притворяться, что в этом разбираюсь, но разве духи не бесплотны? – подал голос Постольский. – В таком случае как их могут удерживать стены дома?

– О, это очень обширная тема для обсуждения, – закатил глаза Корсаков. – Но в нашем случае Нейман нанес вдоль стен защитный круг, подобный тому, что вы видите вокруг стола. Пока он не разомкнут, духи остаются запертыми здесь. Поэтому сразу должен предупредить – что бы вы ни делали, не нарушайте целостность круга.

– Это так важно?

– Вы же у нас призваны с кем бороться? Со всякими террористами-бомбистами? – Корсаков добавил в вопрос куда больше раскатистых «р», чем подразумевалось на бумаге.

– Ну да.

– Вот и представьте, что один террорист-бомбист открыл секрет изготовления взрывчатки – в кратчайшие сроки, дешево, буквально из подручных средств. Не надо возиться ни с химией, ни с испытаниями. Что он сделает дальше?

– Если идейный – то поделится со своими товарищами по борьбе.

– А потом?

– А потом мы будем иметь дело с десятками и сотнями новых бомб по всему Петербургу, а затем – и по всей стране.

– Отлично. А теперь представьте, что один покойник нашел лазейку и проник из загробного мира обратно к нам. Это существо – уже не человек. Оно чуждо нашей реальности, которая стремится его отторгнуть. Само его присутствие – как гангрена, которая распространяется и поражает здоровую плоть. Сейчас оно может быть заперто здесь, в этом доме, совсем рядом с нами. Но если мы не выясним, как оно сюда попало и открыта ли еще дверь на ту сторону, то очень скоро столкнемся с десятками и сотнями подобных существ, которые готовы на все, чтобы поменяться с нами местами.

В пустом доме раздался зычный бас ротмистра, призывающего Корсакова и Постольского к себе.

IX

17 октября 1880 года, ранний вечер перед ритуалом, Санкт-Петербург, Большая Морская улица

– Пути назад нет. – Назаров бросил последний взгляд на сгущающиеся за окном сумерки и задернул занавеску.

– Что вы сказали? – Олег Нейман отвлекся от изучения лежащей перед ним книги и посмотрел на товарища министра. Они находились в гостиной, которую освещал неверный свет множества свечей – не то чтобы в них была какая-то необходимость. Никаких препятствий для использования газовых светильников Нейман не видел, но Назаров не хотел рисковать. На подготовку помещения к ритуалу ушло несколько дней. Самым физически сложным было закрепить огромное зеркало над парадным столом. Но затраченные усилия не шли ни в какое сравнение с напряженной работой по составлению ритуала из десятков обрывочных упоминаний в древних книгах; по приготовлению необходимых напитков для каждого участника; по начертанию на полу символов, призванных сфокусировать силу семерки оккультистов.

– Я сказал, что пути назад нет.

– Пока еще есть. – Нейман обвел глазом все приготовления, еще раз мысленно сверяясь со списком необходимого. – За последние несколько сотен лет никто не пытался совершить то, что нам предстоит. Малейшая неточность, малейшая ошибка может стоить нам жизни. И это лишь при самом благоприятном исходе. Не говоря уже о том, какую роль вы отвели…

– У тебя появились угрызения совести, Олег? – вкрадчиво поинтересовался Назаров.

– Вы платите мне достаточно, чтобы распоряжаться и моей совестью, и моей душой, – криво ухмыльнулся Нейман. – Я просто напоминаю, что никто не в силах предсказать последствий. Вы все еще хотите рискнуть?

– Я приношу самую большую жертву из всех. Если бы не был готов рискнуть… – договаривать Назаров не стал.

– Кто-то еще в курсе? – уточнил Олег.

– Нет. Подробности знаешь только ты. В том числе за это я и плачу тебе столько, чтобы купить со всеми потрохами. – Нейман поморщился от ощутимого пренебрежения нанимателя, но смолчал. – Мои доверенные люди знают свою часть. Твои, с позволения сказать, коллеги – свою. Уверен, что никто из них не догадался?

– Нет. Они талантливы, но не способны видеть дальше своего носа. Моих объяснений им хватило. Помогло и то, что с каждым мы работали в отдельности, так что полной картины нет ни у кого. Вот только… Когда все случится, они поймут. И я не поручусь…

– Я поручусь. О последствиях предоставь думать мне. Внешний барьер установлен?

– Да, пока его не разомкнут, ни один дух не сможет покинуть этот дом или проникнуть в него без приглашения.

– Тогда беспокоиться тебе не о чем. Проведи ритуал. Убедись, что он сработал как должно. Разомкни круг, позволив ей выйти, а затем впусти моих людей. Сделаешь это – и ты волен идти на все четыре стороны, дабы распорядиться вознаграждением так, как считаешь нужным.

В дверь гостиной постучали.

– Войдите! – бросил наниматель.

В комнату заглянул обезьяноподобный подручный Назарова. Его одежда была насквозь мокрой и запачканной комьями грязи, словно мужчина долгое время копался в сырой земле. Хотя… Почему словно?

– Хозяин, мы готовы.

– Хорошо, несите ее сюда, – голос Назарова дрогнул то ли от волнения, то ли от внезапного испуга. Подручный скрылся, а наниматель повернулся к Нейману: – Говорил же тебе, пути назад нет. Гости скоро прибудут.

Колокольчик, который он не выпускал из рук, тихонько прозвонил.

X

19 октября 1880 года, Санкт-Петербург, Большая Морская улица

– Чертовщина какая-то! – дрожащим голосом констатировал Решетников.

Околоточный и Нораев нашлись в очередном гостевом салоне на втором этаже, расположенном рядом со спальней, где полгода назад нашла свою смерть баронесса Ридигер. Это была узкая комната, оформленная в зеленых тонах. Окна, как и везде, занавешены тяжелыми гардинами. Мебель состояла из удобных кресел и диванов, расставленных в порядке, подразумевавшем оживленное общение.

Четверо мужчин стояли перед большим зеркалом. В нем отражался салон – со всей мебелью, бархатом, подушками на диванах, гардинами и даже фортепьяно в углу. А вот чего в отражении не было – так это их самих. Зато на кресле в центре, которое располагалось как раз за их спинами, в зеркале восседала полупрозрачная девушка. Казалось, что она просто дремлет.

– Господи Иисусе, – пробормотал Решетников, медленно проведя рукой перед собой, словно надеясь, что этот жест развеет морок – мужчины появятся в отражении, а призрачная дама, наоборот, исчезнет. Звонкий смешок Корсакова заставил его вздрогнуть.

– Сергей Семенович, для человека, видящего кругом шарлатанов, вы пугающе легковерны! – объявил Владимир. – А меж тем данное явление куда ближе к вашей гипотезе, чем к моей.

– Объяснитесь, – приказал Нораев.

– Avec plaisir [21]. Если бы глубокоуважаемый господин Решетников не был так поражен дивным образом в зеркале, он бы мог обратить внимание, что эта гостиная, даже на вид, в два раза меньше соседней комнаты, что наводит нас на определенные мысли…

– Стена фальшивая! – хлопнул себя по лбу околоточный. Владимир почти ожидал услышать громкий гулкий «бум» пустого медного сосуда и был разочарован, когда этого не произошло.

– Именно. Вы сейчас наблюдаете феномен, известный как «призрак Пеппера». – Купаясь во всеобщем внимании, Корсаков вновь перешел на менторский тон: – Он был очень популярен в британских театрах пару лет назад, но у нас так и не прижился. Разве что в качестве диковинки для развлечения гостей. Вероятнее всего, поэтому его и обустроила баронесса Ридигер. Фокус дорогой, но уникальный. Как центральный пункт включения газового освещения. В духе хозяйки дома, очевидно. Это, – Владимир постучал по зеркалу, – просто стекло, пусть и способное отражать при определенном освещении. За ним – точная копия комнаты, в которой мы находимся. А где-то чуть в стороне находится абсолютно обыкновенная дама, из плоти и крови, которая и отражается сидящей в кресле [22]. Ротмистр разбудил этого «призрака», когда зажег газовое освещение в доме. Где-то здесь скрыт механизм, открывающий дверь, но, боюсь, у нас нет времени его искать. Сергей Семенович, раз ваш интеллект нам не пригодился, то, может быть, поделитесь физической силой?

Корсаков приглашающе кивнул в сторону зеркала. Решетников, скрипя зубами, взялся за ближайший стул. Явно представляя на месте зеркала издевательски ухмыляющегося Корсакова, околоточный со всей силы ударил по стеклу. С громким треском оно разбилось, открыв проход в тайную комнату. Аккуратно, стараясь не оцарапаться об осколки, четверо мужчин проникли в зазеркалье. Владимир оказался прав: в углу комнаты, частично отгороженная еще одним стеклом и под ярким светом газового театрального фонаря, в кресле находилась молодая рыжеволосая женщина в темно-зеленом бархатном платье с длинными рукавами и в перчатках. Глаза ее были закрыты. Владимир коснулся ее запястья, а затем резко потребовал:

– Постольский, саквояж, пожалуйста!

Павел так и выступал при нем в роли носильщика. Корсаков извлек очередной флакон, на этот раз – с нюхательной солью, и поднес его к лицу женщины без сознания. Спустя несколько секунд она встрепенулась, открыла глаза и с ужасом взглянула на обступивших ее мужчин, инстинктивно вжавшись в спинку кресла.

– Амалия, тихо, все хорошо! Ты в безопасности! – успокаивающе зашептал Корсаков.

– Что?! Кто вы?! – пролепетала женщина.

– Владимир Корсаков. Мы познакомились на пятницах у Полонского [23], помнишь? Играли в шахматы у «Доминика»? Ездили в загородный сад? Ну?

– О боже, Володя! – Из глаз Амалии брызнули слезы, и она бросилась Корсакову на шею. Нораев спокойно изучал плачущую женщину, Постольский вежливо отвернулся, а Решетников, презрительно фыркнув, вышел обратно в зеркальный проем. Наконец Амалия отстранилась от Корсакова и вытерла слезы.

– Господа, позвольте представить вам мадемуазель Амалию Штеффель, – излишне церемонно, чтобы скрыть смущение, сказал Владимир.

– Очень приятно, поручик Постольский, к вашим услугам! – стукнул каблуком Павел.

– Ротмистр Нораев, – сухо представился офицер. – Госпожа Штеффель, вы можете сказать нам, что здесь произошло?

Амалия ответила не сразу. Она закрыла глаза и начала мотать головой, будто пытаясь что-то вспомнить.

– Сударыня, если вам требуется время… – неуверенно начал поручик Постольский.

Его голос словно вывел Амалию из транса. Ее глаза распахнулись, а лицо исказила гримаса ужаса. Она зашептала:

– О, нет-нет-нет-нет-нет, нам нужно бежать отсюда, сейчас же! Оно найдет нас!

– Кто найдет? – не понял Нораев.

– Я все расскажу, только, прошу, уведите меня отсюда!

– Сударыня, боюсь, что пока мы не узнаем, что произошло с другими гостями, никто из нас этот дом не покинет, – сказал Нораев.

– Да, кстати, про других гостей… – пробормотал Корсаков, переглянувшись с поручиком. Они не успели сказать Нораеву о находке в гостиной.

– Они все мертвы! И если мы сейчас же не уйдем отсюда, то последуем за ними! – шелестящим шепотом объявила Амалия.

XI

17 октября 1880 года, ночь ритуала, Санкт-Петербург, Большая Морская улица

Амалия металась, не разбирая дороги, безнадежно заблудившись в коридорах и залах пустого особняка.

Тварь гнала ее, словно хищник – добычу. Мертвое тело, почти мумифицированное, не должно было двигаться с подобной прытью. Однако, как быстро ни бежала Амалия, существо, которое они призвали из зазеркалья, постоянно было где-то рядом. Медиум слышала его хриплое дыхание, уже само по себе вселявшее ужас своей неестественностью, ненужностью – трупам не нужно дышать. Но тварь об этом, похоже, не подозревала. Или… или существо, приводящее в движение истлевшие суставы, пыталось имитировать человеческие повадки. Просто по привычке.

И этот звон… Чистый, детский, наивный звон маленького колокольчика, подаренного дочери любящим отцом, сейчас предвещавший приближение не-мертвой и не-живой твари.

Вбежав в очередную комнату, Амалия нащупала дверь и с силой захлопнула ее за собой. Что же делать? Бежать дальше? Или попробовать спрятаться? В комнате царила непроглядная темнота. Если она сможет забиться в угол, не дышать, не издать ни звука – возможно, тварь бросится в погоню дальше, в следующую комнату. При условии, что она видит и слышит так же, как обычные люди.

За дверью раздался скрежет, она содрогнулась – существо уже близко, времени думать не оставалось. И Амалия решила прятаться.

Она метнулась в сторону. Под ноги ей попался какой-то предмет, к счастью – довольно мягкий, диван или кресло. Она потеряла равновесие, но, перелетев через спинку, смогла аккуратно приземлиться. Не вставая, медиум поползла дальше, пока не уткнулась в бархатную портьеру. Амалия нырнула под занавесь и, вытянувшись, как струна, прижалась к стене.

Удары в дверь, чередуемые со скрежетом ногтей по дереву, продолжались еще несколько секунд, а затем затихли. В наступившей тишине дыхание Амалии казалось ей самым громким звуком в доме, поэтому она судорожно набрала в грудь воздуха и замерла. Теперь ее выдавал лишь отчаянный стук сердца, но с ним она поделать ничего не могла. А вот чудовищу вполне по силам было его остановить.

Тишину прервал звук. Тихий, но его было достаточно, чтобы кровь застыла в жилах медиума. Сначала скрип. За ним щелчок. Затем снова скрип, уже громче.

Тварь перестала тщетно биться у входа. Она повернула ручку, открыла дверь и уже зашла в комнату. Из последних сил задерживая дыхание, Амалия старалась не выдать себя.

Динь-динь…

Судя по хрипам и звону, существо проследовало от двери к центру комнаты и остановилось. Несколько раз скрипнули половицы, словно оно оглядывалось, переступая с ноги на ногу. Затем дыхание снова сместилось – тварь двинулась к противоположной двери. Снова скрипнули петли, а потом все затихло.

Выждав еще несколько мгновений, Амалия наконец смогла дать отдых болевшим от натуги легким и тихонько втянуть спертый воздух.

Сперва ей показалось, что ее тихий вдох отдался эхом. Но Амалия быстро поняла, что этого быть не могло. Реальность оказалась куда страшнее. Нечто по ту сторону портьеры снова хрипло вздохнуло.

ДИНЬ-ДИНЬ!

– Нашла! – раздался сиплый голос. Амалия рванулась в последней, отчаянной попытке спастись, прежде чем костлявые руки схватили ее за шею.

XII

19 октября 1880 года, вечер, Санкт-Петербург, Большая Морская улица

– Ты помнишь, как здесь оказалась? – спросил Владимир.

– Как в тумане… – покачала головой Амалия и зажмурилась, силясь вспомнить. – Мы должны были… открыть врата и призвать дух Марии… дать Его Высокопревосходительству проститься с дочерью… увидеть ее еще раз…

– И что произошло?

– То, что откликнулось с той стороны… Что бы это ни было – это была не баронесса Ридигер. Оно пришло сквозь зеркало. Мы не были готовы к встрече с этим кошмаром, – голос Амалии дрогнул. Невидящим взглядом она буравила разбитое стекло. – Я бежала. Оно следовало за мной. Почти настигло. В полутьме я наткнулась на потайную дверь – не знаю, как мне это удалось. Но будто бы фальшивое зеркало спасло меня. Эта тварь билась в него, словно мотылек об стекло. Силы покинули меня и… Когда я очнулась – вы уже были здесь.

Она зябко поежилась и поправила перчатки.

– Сударыня, – откашлялся Нораев. – А как выглядело существо, которое вы, кхм, вызвали с того света?

– Разве вы не поняли? Оно сейчас носит на себе останки баронессы, словно жуткий карнавальный костюм!

* * *

Пока никто не видит, Решетников прислонился к стене в салоне и извлек из внутреннего кармана флягу с коньяком. Его мутило от самодовольства Корсакова, раздражали и бьющаяся в театральной истерике Штеффель, и подчеркнуто подтянутый Постольский, и особенно утомлял не терпящий пререканий Нораев. Если жандармы хотят слушать бредни двух шарлатанов – пусть. Обнаружение потайной комнаты лишь укрепило его уверенность в том, что где-то в особняке есть ход наружу, а значит, нужно было его найти и утереть нос этим профанам! И зазеркалье подало ему отличную идею.

Решетников начал с комнаты, в которой находился – салона перед разбитым зеркалом, – двинувшись вдоль стен по часовой стрелке. Ему казалось, что шаг его был упругим и ритмичным, словно метроном. Однако глоток перед зеркальной комнатой был не первым, да и, чего уж греха таить, далеко не последним за сегодняшний день, и это явно сказывалось на движениях околоточного, который и так не отличался излишней грацией.

Возможно, именно поэтому, заворачивая за роскошный диван, Решетников зацепился ногой за его ножку и упал. К счастью, сделал он это без излишнего шума – не хватало, чтобы надменные жандармы прибежали на грохот и увидели его валяющимся на полу. Сил тут же подняться не хватало, и Решетников задумчиво скользнул взглядом по полу вокруг себя. Его внимание привлек предмет, блеснувший в свете газовых светильников за спинкой дивана. Околоточный приподнялся и подполз, чтобы разглядеть предмет поближе. И лучше бы он этого не делал…

Предмет оказался украшением в виде золотого колокольчика, а находился он на иссохшей руке трупа, валяющегося за спинкой дивана. Глаза Решетникова расширились от ужаса, он застыл, не до конца понимая, откуда здесь взялось мертвое тело и что ему делать. Он только перевел взгляд с руки на застывшее в жутком оскале лицо, смотрящее куда-то вверх, как совсем рядом раздался тихий звон.

Это рука трупа шевельнулась…

Невозможно! Ее обладатель явно был мертв уже долгое время, но…

Сглотнув, Решетников опустил глаза обратно на руку, почти ожидая, что она уже ползет к нему, как жуткий костяной паук. Вопреки его страхам ладонь с украшением оставалась в том же положении. Или все-таки нет? Или все-таки чуть-чуть сдвинулась?

Решетников снова посмотрел на лицо – и жуткий оскал уже не глядел в потолок! Голова трупа повернулась и, казалось, смотрит прямо на околоточного.

Решетников открыл рот, чтобы закричать от ужаса, но не успел издать ни звука. Пальцы покойницы метнулись к его лицу, целя в глаза. Последней собственной мыслью Решетникова оказалось осознание, что насчет не последнего глотка он ошибся.

* * *

– Что ж, тот факт, что дух был привязан к останкам, крайне интересен, – задумчиво сказал Корсаков.

– Чем же, если не секрет? – обратился к нему Нораев. Владимир в очередной раз заметил, что ротмистр будто бы заранее знает ответ, просто хочет услышать его от собеседника.

– В таком случае дух не является вольным, – все же подыграл ему Корсаков. – Для того чтобы существовать в нашем мире, ему нужна свободная оболочка.

– Свободная? – теперь спросила уже Амалия.

– Ну да, пустое тело, – мрачно пояснил Владимир. – Не занятое, так сказать, другим духом. Или в нашем случае душой…

– Покойник, – прошептала медиум.

– А куда запропастился Решетников? – внезапно спросил Павел.

– Я видел, как он вышел обратно в салон, – ответил ему Нораев. – А вот дальше…

– Думаю, мы все согласимся, что ходить по дому в одиночку в таких обстоятельствах не лучшая идея? – хмуро оглядел спутников Корсаков.

– Ну, рассказ госпожи Штеффель, конечно, подействовал мне на нервы, но поверю я в него, только когда увижу это страшилище своими глазами, – холодно парировал ротмистр.

– Боюсь, оно станет последним, что вы увидите вообще, – вновь подала голос Амалия. Она наконец-то встала из кресла. Судя по дрожи, любое физическое усилие давалось ей с трудом. – Прошу вас, я не могу больше находиться в этом чертовом доме…

– О, господин Решетников! А мы вас потеря… – радостно начал Постольский, но быстро осекся.

Силуэт околоточного занял весь проем, где было зеркало. Он пригнул голову, так что лица не было видно, и шагнул внутрь комнаты. В воцарившейся тишине отчетливо слышалось хрипящее дыхание сыщика – от него мурашки бежали по спине. В этом звуке словно бы слились свист проколотого легкого и истерический плач безумца. Сделав два нетвердых шага, Решетников поднял голову. Амалия в ужасе всхлипнула. Корсаков инстинктивно сделал шаг назад. Постольский выглядел ошарашенным. И только Нораев, казалось, соблюдал спокойствие.

На щеках сыщика, словно белок сваренного всмятку яйца, застыла беловатая слизь, еще недавно бывшая его глазами. Вместо них зияли две окровавленные дыры. Рот Решетникова был открыт не то в глупой и абсолютно неуместной усмешке дегенерата, не то в отчаянном крике о помощи, который никто не слышал, ведь из горла его все еще рвался свистящий истерический хрип. Все внимание собравшихся было настолько приковано к изуродованному лицу околоточного, что никто не обратил внимания на зажатый в его руке револьвер, пока ужасный гость не вскинул его и не направил в сторону застывших людей. Решетников был слеп – он просто не должен был видеть вытекшими глазами, но трясущийся ствол пистолета безошибочно развернулся в сторону Амалии. Молодую женщину спасли две вещи – отчаянно гуляющий прицел околоточного и мгновенная реакция собравшихся мужчин.

Рявкнул первый выстрел. Пуля просвистела у самого уха Амалии. Владимир рванулся к ней и повалил на землю. Второй выстрел – пуля врезалась в стену, перед которой Амалия только что стояла. Постольский бросился навстречу околоточному. Нораев же, все с тем же поразительным спокойствием, выхватил из кобуры свой пистолет и, практически не целясь, выстрелил в Решетникова. Специально ли он старался не задеть жизненно важных органов или это вышло случайно, но его пуля попала Решетникову в левое плечо. От ранения тот покачнулся, удар развернул его вполоборота, но револьвер в правой руке уже вновь целился в Амалию. В этот момент в него, словно британский регбист, врезался поручик Постольский. Решетников, теряя равновесие, взмахнул руками – грянул третий выстрел, никого, к счастью, не задевший, – и рухнул назад. Прямо на опасно торчащие из рамы осколки фальшивого зеркала. Брызнула кровь. Шею Решетникова пробил острый край осколка. Околоточный задергался в конвульсиях, пытаясь зажать рану руками, но вместо этого лишь изрезал стеклом ладони. Отвратительное бурлящее клокотание из пробитого горла продолжалось несколько секунд. Наконец Решетников затих. А ад – разверзся.

* * *

Газовые светильники вспыхнули синим пламенем, их плафоны лопнули, разметав вокруг сотни осколков, и погрузили комнату во тьму. Где-то рядом вскрикнула и тут же затихла Амалия. Хрустнули чьи-то шаги по битому стеклу. Затем воцарилась тишина.

– Свет, бога ради! Дайте свет! – испуганно воскликнул Постольский откуда-то из темноты. – У кого есть спички?

– Никаких спичек! – судя по голосу, Нораев все еще был спокоен и  собран. – Если через светильники вытекает газ, мы взлетим на воздух!

– Я не чувствую запаха газа, – сказал в темноту Владимир.

– А я не хочу рисковать! – отрезал Нораев. – Поручик, вы все еще рядом с дверью?

– Да!

– Оставайтесь там. Говорите с нами. Мы идем на ваш голос, к выходу. Корсаков, сможете?

Владимир кивнул, потом понял, что в темноте этот жест никто не разглядит, и сказал:

– Да! Думаю, да!

– Госпожа Штеффель? – спросил ротмистр следом. Ответом ему была тишина.

– Амалия? – еще раз позвал Корсаков. Вновь молчание.

– Выходим, – не стал тратить время на третий окрик Нораев. – Поручик, говорите с нами!

– О чем? – потерянно спросил Павел. Владимир медленно двинулся на его голос.

– О чем угодно. Мы идем на ваш голос. Решетников еще рядом с вами?

Постольский помедлил с ответом, видимо, ощупывая пространство вокруг себя, а затем отозвался:

– Да, его тело здесь. Господи, я убил его!

Владимир двигался вперед, выставив руку, пока не наткнулся на стену. Дверь должна была находиться правее. Ощущая под ладонью вырезанный на деревянных панелях узор, Корсаков аккуратными шажками начал перебираться к выходу, пока под ногами не хрустнуло стекло. Следом носок его ботинка уткнулся во что-то мягкое.

– Эм… Поручик, я вас не пнул? – спросил Владимир.

– Нет. Видимо, это Решетников.

– Мерзость какая, – пробормотал Корсаков и сделал шаг назад. – И не беспокойтесь. Думаю, он был мертв еще до того, как вошел в комнату.

– Но он же стоял! Он двигался! Он стрелял в нас!

– Он стал куклой, – раздался совсем рядом голос Нораева. Он тоже почти достиг выхода. – Что бы ни встретило его в этом доме, оно убило Решетникова, а затем подчинило своей воле словно марионетку.

– Но тогда почему он остановился? Или… или он сейчас…

– Без паники, Постольский, – скомандовал ротмистр. – Даже с учетом вселившегося духа, у тела должна остаться физиологическая возможность двигаться. Осколок перебил Решетникову позвоночник. В таком виде он духу бесполезен.

– Вы удивительно спокойны, Василий Викторович. Не впервой? – спросил у темноты Корсаков.

– Можно и так сказать, – с неприятным, неуместным смешком подтвердил Нораев. – Хотя, должен признать, такое я вижу действительно впервые.

– А я вот, кажется, сталкивался с подобным совсем недавно, – вид околоточного с застывшим в жутком оскале лицом вызвал в памяти Корсакова образ восставшего из мертвых исправника Родионова – храброго служителя закона, который ценой своей жизни помог Владимиру спасти маленький город от разбуженных безумным художником потусторонних сил из старого кургана. Неприятное воспоминание сменила мысль еще более пугающая – даже зная, что Решетников сейчас лежит под его ногами, Корсакову все равно чудилось, что мертвый сыщик бесшумно поднялся и уже стоит рядом ним. С вытекшими глазами и безумной улыбкой. И ему не нужен револьвер, чтобы разделаться с Владимиром.

Ойкнул Постольский, чуть не устроив Корсакову разрыв сердца.

– Спокойнее, Павел, это я, – Нораев, для разнообразия, звучал почти заботливо. – Дайте мне руку. И вы, Корсаков.

Кто-то несколько раз щелкнул пальцами в темноте, совсем рядом. Владимир вытянул руку, пытаясь нащупать ладонь ротмистра. Наконец ему это удалось. У него оказалась на удивление деликатная рука. Почти женская…

– Корсаков, долго вас ждать? – раздался голос Нораева. Совсем не там, где его ожидал услышать Владимир.

«Но если ротмистр там, то кто…»

Корсаков похолодел от ужаса и не успел закончить мысль. Неизвестная рука дернула его вперед, в провал на месте зеркала. Владимир потерял равновесие и вывалился в соседнюю комнату.

XIII

19 октября 1880 года, в то же самое время, где-то на окраине Санкт-Петербурга

– Вы не имеете права! Я подчиняюсь товарищу министра внутренних дел!

Прозвучало на удивление жалко. Видевшие этого человека ранее Олег Нейман или Владимир Корсаков здорово бы удивились, застав грозного обезьяноподобного мужчину плачущим и дрожащим от ужаса. А вот полковник удивлен не был. После пары часов настойчивого общения с ним такой непрезентабельный вид принимали гораздо более уверенные в себе и опасные люди. Жандарм просто воспринимал это как данность. Их беседа в доме, о существовании которого знали лишь полковник да пара его самых верных подчиненных, продолжалась уже довольно давно. Подручный Назарова держался стойко.

– А я повторюсь, что он тебе не поможет. Я ценю в людях личную преданность, но всему есть предел. Если долго хранить верность мертвецу, можно и самому стать мертвецом. Я же не прошу о многом. Ты разумный парень. Ответь мне на два вопроса – и ты свободен. При условии, что все произошедшее останется между нами. Смотри, я даже уберу нож.

Полковник тщательно вытер лезвие, положил кинжал на землю, а сам уселся на пол по-турецки. Глаза жандарма и подручного Назарова оказались на одном уровне. Правда, обезьяноподобный мужчина видел мир несколько перевернутым. Такое случается, когда человека подвешивают за ноги.

– Что вы принесли в дом на Большой Морской и зачем вы пытались туда попасть на следующее утро?

– Пожалуйста… – шмыгнул мужчина.

– Давай я даже упрощу тебе задачу. Ты и двое твоих сообщников побывали на Волковском кладбище, вскрыли могилу баронессы Ридигер и привезли ее останки в дом на Большой Морской. По приказу ее отца и своего начальника, товарища министра Назарова. Видишь, я уже это знаю. Тебе просто надо сказать: «Да». Ну?

– Да, – простонал подручный.

– Вот видишь, сразу бы так, сколько сил и времени мы бы сберегли, а? Осталось совсем чуть-чуть, самая малость. Какой приказ тебе отдал Назаров? Что вы должны были сделать на следующее утро?

Собеседник не смог ответить. Его душили рыдания. Полковник вздохнул, подошел к лебедке в углу и аккуратно опустил подручного на пол. Грубые, не до конца выструганные доски показались тому периной. Жандарм снова сел рядом с рыдающим мужчиной, поднял с пола кинжал и почти нежно повторил вопрос:

– Что вы должны были сделать утром?

– Убить… – выдавил из себя подручный. – Мы должны были убить тех, кого хозяин собрал ночью в доме. Чтобы они не начали трепать языками.

– А сам хозяин?

– Не знаю, – мужчина сплюнул кровью. – Мне показалось… что он не верил, что переживет ночь. Это была его последняя просьба.

– Хорошо, почти закончили. Скажи только, вы должны были убить всех?

– Нет. Всех, кроме… – Подручный закашлялся. Полковник крутанул нож на ладони и недобро прищурился:

– Кроме кого?

XIV

19 октября 1880 года, ночь, Санкт-Петербург, Большая Морская улица

Заботливые руки не дали ему упасть. Корсаков схватился за незнакомца, ощутив под руками бархат платья.

– Это я. Бежим, – шепнула ему на ухо Амалия.

– Корсаков! – грозно окрикнул его из-за спины Нораев.

– Не слушай его, – умоляюще попросила Амалия и потянула Владимира дальше в темноту. Она двигалась поразительно быстро, словно не боясь споткнуться о предмет мебели или наткнуться на препятствие. Щелкнул замок. Несмотря на полный мрак, Владимир догадался, что они выбрались в салон за зеркалом и сейчас находились у двери в соседнюю комнату. За спиной раздался хруст стекла под сапогами – следом за ними пытался выйти ротмистр. Амалия остановилась, а затем захлопнула дверь за ними, увлекая Владимира в глубь дома. Здесь уже горел свет – похоже, что светильники лопнули только в комнате с зазеркальем.

– Стой, – попытался остановить ее Корсаков. – Зачем мы бежим?

– Разве ты не понимаешь? – не останавливаясь, бросила Амалия. – Это он. Дух, который мы призвали. Он пришел за мной в теле Решетникова.

– Я догадался.

Они влетели на половину для прислуги. Роскошные парадные и хозяйские комнаты уступили место тесным коридорам и комнаткам, вызывающим приступы клаустрофобии. Мимо Корсакова тянулась анфилада дверей, за которыми, должно быть, скрывались крохотные спальни с двухъярусными койками, тусклыми свечами вместо ярких газовых ламп, лишенными красивых росписей парадной стороны печами и небогатым скарбом.

– А как ты думаешь, куда он делся, когда твой жандарм убил его оболочку? – поинтересовалась Амалия, наконец-то остановившись и прислушавшись, не преследуют ли их.

Сердце Корсакова неприятно заныло. Действительно, оставшись без тела Решетникова, дух должен был либо покинуть этот мир и вернуться в свой, либо найти нового хозяина.

– Ты явно слишком смышлен, чтобы сунуться сюда без защиты, – повернулась к нему Амалия. – А вот жандармы…

– Я дал поручику защитный амулет, – сказал Владимир.

– Поручик? Это тот светловолосый мальчик? – В устах Амалии такое обращение к их с Корсаковым ровеснику звучало забавно. – Что ж, допустим. Тогда дух либо должен был вернуться обратно в останки баронессы, либо…

– Найти новую оболочку, – прошептал Корсаков.

– А значит, сейчас ротмистр Как-там-его, возможно, уже не владеет своим телом. Восхитительно, потусторонняя сущность в жандармском начальнике, – фыркнула Штеффель, прислонившись к стене. Она переводила дыхание. – Нам с тобой нужно срочно выбраться из этого дома, пока этот лжеротмистр не нашел меня.

– Но зачем ему это? И почему он не превратился в такую же безумную марионетку, как Решетников?

– Не знаю! Но я единственная, кто уцелел после ритуала, понимаешь? Думаю, существу, которое сейчас поселилось в жандарме, нужно это исправить.

* * *

Постольский и Нораев тоже выбрались в освещенную часть дома. Павел, подавив предательскую дрожь, облокотился на стену – если бы не ротмистр, державший его за руку, будто несмышленого ребенка, он бы вряд ли смог покинуть комнату за зеркалом. Нораев же спокойно переступил через лежащий в темноте труп Решетникова и на ощупь, натыкаясь на кресла и столики, нашел дверь, через которую они вошли в салон не более получаса назад.

На своего начальника Постольский смотрел другими глазами: ротмистр был слишком спокойным, словно явление сошедшего с ума Решетникова с вытекшими глазами – это нечто обыденное и само собой разумеющееся.

– Что это было, Василий Викторович? – наконец нашел в себе силы спросить поручик. – Куда подевался Корсаков? И где госпожа Штеффель?

– Сейчас не время и не место для этих разъяснений, – покачал головой Нораев. – Идемте за мной.

Он быстрым шагом направился в парадную часть особняка, и Постольскому ничего не оставалось, кроме как последовать за ним. Они пересекли гостиную с подвешенным зеркалом и стопками книг и вскоре оказались у главного входа. Ротмистр извлек из кармана униформы связку ключей, нашел нужный и решительно повернул его в замке, заперев дверь. Затем он обернулся к подчиненному:

– Слушайте меня внимательно, поручик! Эта дверь теперь – ваш пост! Никто не должен покинуть дом, пока я не отдам такого приказа, понятно?

– Но… – неуверенно начал Павел.

– Поручик Постольский, смирно! – рявкнул Нораев, впервые за вечер повысив голос. Павел машинально вытянулся перед ним по струнке. – Старший по званию офицер отдал вам приказ! Вы завели привычку спорить с начальством?

– Никак нет!

– Никак нет… – выжидающе повторил Нораев.

– Никак нет, ваше высокоблагородие!

– Отлично. Если появятся Штеффель или Корсаков – вы не беседуете с ними, вы стреляете!

– Ваше высоко… – начал было Павел.

– Отставить! Они будут пытаться запутать вас. Обмануть. Рассказывать всевозможные небылицы. Не слушайте их. Не верьте им. Они сейчас – ваши враги. Поняли?

– Так точно, – поручик попытался придать своему голосу уверенности, которой на самом деле не испытывал. Нораева, похоже, его ответ все-таки удовлетворил. Ротмистр развернулся и двинулся обратно во внутренние помещения. Постольский осмелился крикнуть ему вслед:

– Разрешите вопрос?

Нораев остановился и, не оборачиваясь, бросил:

– Один. Разрешаю.

– А что будете делать вы?

Нораев обернулся вполоборота. Его лицо было практически скрыто в полумраке, но на секунду Павлу показалось, что губы ротмистра растянулись в мрачной усмешке.

– Охотиться.

Нораев растворился в пустых коридорах, оставив Павла в одиночестве у дверей.

* * *

Ротмистр осматривал дом со всем тщанием, но особняк Ридигеров был слишком большим, чтобы в одиночку загнать добычу. Оставалось лишь неутомимо прочесывать пустые комнаты и закоулки, надеясь, что рано или поздно он столкнется с Корсаковым или Штеффель. Револьвер в его руках был вновь заряжен, а курок взведен. Он оставил служебные сапоги со шпорами [24] в гостиной и теперь крался по дому практически бесшумно.

Именно поэтому лишь везение позволило Владимиру вовремя увидеть тень в коридоре, прежде чем Нораев завернул на кухню, где находились они с Амалией. Он схватил подругу за руку, и Штеффель мгновенно поняла, в чем дело. Безошибочно она рванулась в неприметную нишу в углу комнаты, распахнула, на их счастье, не скрипнувшую дверь чулана и увлекла за собой Корсакова. Сквозь щелку они видели, как долговязый морщинистый ротмистр, словно призрак, скользнул в центр комнаты, внимательно озираясь. На долю секунды Владимиру показалось, что вот и настал конец – им не скрыться от этого пронизывающего взгляда, словно бы подмечавшего каждую мелочь. Однако вновь повезло – ротмистр не обратил внимания на чулан и аккуратно двинулся дальше, в соседнее помещение. Корсаков позволил себе выдохнуть.

– Может, нужно его убить? – шепнула Амалия.

– Что? – удивленно переспросил Корсаков. – Нет! Во-первых, как? У него револьвер. У меня тоже есть, конечно. Но не с собой. Остался в саквояже.

– Гениально.

– А что ты предлагаешь? Выстрелить ему в спину? А если ты ошиблась?

– Я не ошибаюсь, Володя, уж можешь мне поверить! – Амалия была непривычно уверена в себе. – Ты точно знаешь, что жандармы сторожат обе стороны дома?

– А ты знаешь, где расположен черный ход? – удивился Корсаков.

– Да, мы через него заходили прошлым вечером, – сказала Амалия. – Так что там насчет жандармов?

– У меня нет оснований не верить Нораеву. И проверять особо не хочется. А тебе?

– Мне не хочется играть в прятки с одержимым ротмистром. Рано или поздно удача изменит нам и мы попадемся.

– Значит, нужно самим перейти в нападение! – решительно произнес Владимир. Они снова вышли из чулана на кухню, стараясь не дать зазвенеть оставшейся на ней утвари.

– Без оружия?

– Ну, мое предложение в любом случае подразумевает возвращение к саквояжу.

– А где ты его оставил?

– В гостиной, где вы проводили ритуал.

– Что? – Амалия осеклась, чуть было не вскрикнув. Ее лицо исказилось от ужаса. – Нет, я туда больше не пойду, даже не предлагай!

– Послушай, наш единственный шанс – это загнать вселившуюся в Нораева тварь обратно туда, откуда она появилась. Так он сможет отозвать своих людей, а мы избавимся от преследующего тебя духа. Но для этого нам нужно понять, что произошло во время ритуала, где вы допустили ошибку.

– А почему ты думаешь, что мы допустили ошибку? – резко спросила Амалия, поправляя перчатки.

– Ну, если только ваш ритуал не ставил цель оставить после себя шесть испепеленных мертвецов…

– Шесть?

– Да. И это тоже не дает мне покоя. Шестеро погибли, двое исчезли. Тебя мы нашли. Куда делся еще один человек?

* * *

По долгу своей службы Нораев не раз видел покойников. Некоторых даже отправил на тот свет сам. Но подавляющее количество мертвых тел было, если можно так выразиться, свеженькими. Распростертые на полу останки, освещенные неярким светом керосиновой лампы, подобранной в одном из подсобных помещений, были явно довольно старыми.

Ротмистр вернулся обратно к зеркальной комнате. Несмотря на его опасения, лопнувшие светильники не наполнили комнату воспламеняющимся газом. Нораев чувствовал, что должен был сюда вернуться, что в первый визит сюда какая-то деталь скрылась от его взгляда. И теперь все вставало на свои места.

Если бы Решетников сразу не привлек его внимания к фальшивому зеркалу, не дав тщательно осмотреть кабинет, он бы несомненно увидел тело раньше. Останки уже начали мумифицироваться, но явно принадлежали женщине. Нораев нагнулся ниже, внимательно осматривая тело. Он обратил внимание на руки и ноги – они были вывернуты под неестественным углом, местами кости треснули и торчали в разные стороны. Как будто неведомая сила привела в движение уже не предназначенную для этого бренную оболочку, а затем выбросила за ненадобностью, словно сломанную куклу. Вокруг руки трупа была повязана цепочка с позолоченным колокольчиком.

Ротмистр был невероятно спокойным человеком, который сталкивался с, казалось бы, необъяснимыми явлениями столь часто, что удивился бы даже Корсаков. Но в этот миг по его спине скользнул холодок страха. Бездарь Решетников спас ему жизнь, не дав первым обнаружить мумию баронессы Ридигер. Закончи ротмистр осмотр кабинета – и безглазой ухмыляющейся марионеткой стал бы сам Нораев.

Находка лишний раз убедила его в своей правоте. Останки явно пришли в негодность, как и тело околоточного с практически отрубленной головой. Круг сужался.

Напоследок Нораев еще раз осветил труп Решетникова. В глаза бросилась еще одна деталь – крайне неприятная. Револьвер околоточного исчез.

* * *

– Амалия, – шепнул Владимир. Крадущаяся перед ним Штеффель не обратила на его оклик внимания.

– Амалия, – чуть громче позвал Корсаков и сам поморщился от того, как гулко его шепот раздался в пустом помещении. Его подруга наконец обернулась, в первый момент посмотрев на него непонимающим взглядом.

– Чего тебе?

– Как ты думаешь, кто это может быть? Восьмой, потерянный, гость?

– Я же сказала тебе, не знаю. Все, что произошло до того, как вы разбудили меня в шутейном салоне, для меня как в тумане.

– Шутейном салоне?

– Да, кажется, так эта комната должна называться. Вроде бы баронессе Ридигер эта идея с зеркалом казалась очень смешной.

Они находились в картинной галерее. Амалия, уже бывавшая в особняке Ридигеров, утверждала, что отсюда можно было легко попасть в гостиную. Большинство картин со стен уже было снято, но оставшиеся несколько портретов, видневшихся в полутьме, вселяли в Корсакова смутный страх. После истории со Стасевичем он вообще старался не появляться на выставках и в художественных салонах. Никак не мог отделаться от мысли, что люди на портретах в любой момент придут в движение и, неестественно вывернув шеи, уставятся прямо на него.

Амалия подкралась к дверям в дальнем конце галереи и чуть приоткрыла их, всматриваясь в соседнюю комнату в поисках Нораева. Не отрываясь от щелки, она шепнула:

– А ты как думаешь?

– Доказательств у меня нет, но это либо Нейман, либо Назаров.

– Назаров? – пораженно переспросила Амалия.

– Да, твой наниматель. Не знаю, представился ли он тебе настоящим именем, но это был товарищ министра Назаров. Оказывается, я тоже видел его, один раз, правда. Но сейчас не об этом. Нейман кажется мне более вероятной кандидатурой – если ошибка в ритуале была намеренной, то кроме него ее сделать было некому. Но зачем? И кто из них выпил отравленное вино? Неужели в доме, кроме нас четверых, остался кто-то еще?

– Подумаешь об этом потом. Идем.

Амалия скользнула в двери гостиной. Корсаков последовал за ней.

* * *

Меньше всего Постольскому хотелось оставаться в одиночестве, но приказ есть приказ, и поручику совсем не улыбалось открыто перечить решениям старшего по званию. Из прихожей вело только два пути – лестница на второй этаж и дверь слева, через которую они начали осмотр первого этажа. Было пугающе пусто – ни движения, ни звука.

Пентаграмма, которую ему передал Корсаков, практически жгла кожу на груди, под одеждой. Не буквально, конечно. Скорее, своей неправильностью, неуместностью, непонятностью. Владимир утверждал, что амулет должен спасти его от невидимых духов, которые, возможно, прямо сейчас, в этот самый момент, окружают его. Стремятся пробраться в его тело – через ноздри, через рот, через глаза. Превратить его в осклабившуюся гротескную куклу в мундире с белой жижей на щеках. Павел нащупал пентаграмму и вытянул ее поверх одежды, крепко сжав в кулаке. Это придало ему уверенности.

Ненадолго. Нораев сказал ему, что Корсакову нельзя доверять. «А можно ли доверять самому ротмистру?» – спросил мерзкий голосок у Павла в голове. В поведении Нораева было что-то неестественное – странный охотничий азарт и кривая ухмылка не вязались с образом всегда спокойного и бесстрастного жандарма. И сейчас они с Корсаковым, не говоря уже о странной Амалии Штеффель, играют в смертельно опасные прятки в пустом особняке, который уже унес жизни как минимум семи человек.

«А куда делся оставшийся участник ритуала?» – спросил все тот же голос. Если в доме уже есть одна тайная комната, то почему не быть второй? Где сейчас сидит настоящий кукловод, только и ждущий… Чего? Он мог покинуть дом до прибытия людей Назарова и до жандармского оцепления. Что держит его здесь? Амалия Штеффель, которой удалось спрятаться? Или он ждал их? И сейчас, когда четверо гостей разбрелись по дому, они удобная добыча, чтобы убить их, одного за другим.

А если… Тут он сглотнул. А если кто-то из трех его спутников в сговоре с этим восьмым гостем?

На самом деле не так уж важно было, какая версия окажется правдой. Беда заключалась в другом – сейчас он единственный, кто торчит на видном месте, словно оловянный солдатик из сказки. Приходи – и убей!

– К черту! – пробормотал Павел. Он не собирался оставаться удобной добычей для злых сил этого дома, сверхъестественных или нет. Его неудержимо влекло обратно в зал с зеркалом – словно голос в голове произносил фразу, знакомую со школы, с уроков Закона Божия. «Иди и смотри». За выходами в любом случае следят жандармы из оцепления, а у него есть дела поважнее. Поручик Постольский впервые в жизни нарушил приказ – и покинул свой пост.

* * *

Корсаков сидел на полу, обложившись старинными книгами. Дверь в гостиную они с Амалией заблокировали подсвечником, а от двух оставшихся входов его скрывали кресла и столик. К тому же за ними должна была следить устроившаяся рядом Амалия.

– Я не знаю, как ты это сделала, но, похоже, ты приняла единственно верное решение, – объявил Владимир, откладывая очередную книгу. Штеффель словно не слышала его – она подняла со стола фотографию баронессы с дочерью и внимательно ее изучала.

– Амалия? – напомнил о себе Корсаков. – Эй, ты же собиралась присматривать за выходами!

Напоминание отвлекло его подругу от фотографии. Она, спохватившись, вновь осмотрелась, но гостиная с подвешенным над столом зеркалом была пуста.

– Извини, – она смущенно улыбнулась. – Я просто увидела фотографию и подумала… Бедный ребенок. Сначала потерять отца, затем мать, а теперь еще и дедушку, единственного оставшегося родственника. Одна-одинешенька. – Штеффель умолкла и вновь перевела взгляд на Владимира: – Что ты говорил?

Владимир странно посмотрел на Амалию, словно видел ее впервые.

– Что такое? – озадаченно поинтересовалась она.

– Так. Ничего. Я говорил, что ты чудом спаслась.

Корсаков показал ей разворот старинного итальянского тома. На левой странице привлекал внимание подчеркнутый абзац с пометками Неймана. На правой – жутковатая гравюра, изображавшая молодого человека в одежде средневекового студента. Тот отшатывался от зеркала, за которым раскрывало свою пасть жуткое, отдаленно похожее на человека существо.

– Олег все-таки был гением, – продолжил Корсаков. – Он собрал ритуал буквально по крупицам из десятков трудов, древних и не очень. Видимо, раньше для призвания духов из царства мертвых использовалась недвижимая гладь воды, но это было чертовски сложно. Поэтому уже в Средние века воду начали заменять на зеркала. В одном из относительно недавних источников – арабском манускрипте XIV века – венецианцы наткнулись на упоминание о зазеркальном скитальце. Это существо – своего рода хранитель врат в царство мертвых. Нет, скорее даже тюремщик. Он следит за тем, чтобы души не пытались вырваться обратно, а если такое все-таки происходит – пускается в погоню, чтобы вернуть беглеца и закрыть дверь в свой мир.

– А почему я спаслась чудом?

– Потому что проходом для скитальца может являться только одно зеркало, через которое пытались установить контакт. Остальные… Они для него как запертые двери. Поэтому оно не смогло достать тебя в зазеркальной комнате. Так что венецианцы оказались правы. Хотя… В части зеркал им вполне можно доверять.

– Но зачем я ему нужна? – в отчаянии спросила Амалия, зябко натягивая перчатки потуже на ладони.

– Не уверен, что ты конкретно. Своим ритуалом, попыткой вступить в контакт с баронессой Ридигер, вы распахнули дверь в царство мертвых, и, видимо, пока жив хоть один участник ритуала, она остается открытой. Поэтому скиталец и ищет тебя.

– Ты что же, предлагаешь мне убить себя, чтобы захлопнуть врата на тот свет? – сухо усмехнулась Амалия, хотя глаза выдавали, что ей ни капли не смешно.

– Никто больше сегодня не умрет. Кроме тех, кто уже умер, конечно, – поправился Корсаков. – Нет, все куда проще. Нам нужно лишить дух физической оболочки.

– Нораева?

– Если скиталец сидит в нем – да. Пока не знаю как, но… Смотри, мы знаем, что на нашей стороне зеркала дух должен быть привязан к физической оболочке, иначе он бессилен. Сменить оболочку, судя по всему, он способен лишь при близком контакте, иначе бы вселился в моих спутников, стоило им войти в дом. Решетников, видимо, столкнулся с его предыдущей оболочкой, осматривая салон. Когда тело околоточного стало бесполезным, он начал поиск новой. Думаем дальше! Тебя он забрать не может, ты часть ритуала, – Владимир начал загибать пальцы. – Я защищен пентаклем, Постольский тоже щеголяет с моим запасным амулетом. Не уверен, что останки баронессы еще в состоянии принять скитальца обратно. Похоже, остается только Нораев. Ведь без нового сосуда скитальцу останется лишь одна дорога.

– Обратно в зеркало! – поняла Амалия.

– Именно! Если мы разобьем зеркало сейчас, то вернуть дух обратно будет невозможно и он навсегда останется в нашем мире. Но если сделать это, когда скиталец будет изгнан, то мы отрежем ему путь обратно. Захлопнем дверь прямо перед его мерзкой загробной физиономией!

– Но если, как ты говоришь, в доме мог остаться восьмой гость, то…

– В доме нет никого, кроме нас четверых, – после их перешептываний голос Нораева отразился от стен и потолка пустой комнаты, словно выстрел из револьвера. Впрочем, в ближайшие несколько мгновений они могли сравнить их самолично – ротмистр стоял у дверей в гостиную, наведя оружие на их импровизированную баррикаду.

* * *

– Выходите оттуда, – потребовал ротмистр. – Только медленно, и держите руки на виду!

Корсаков посмотрел на Амалию, прижавшуюся к спинке соседнего кресла. Она упрямо покачала головой.

– Зачем, ротмистр? – громко спросил Владимир, стараясь не показываться из-за спинки кресла. – Чтобы вам удобнее было в нас стрелять?

– Нет, если бы я хотел вас застрелить, то не тратил бы время на разговоры и мебель вас бы не спасла. У меня осталось несколько вопросов, на которые я хочу получить ответ.

– Как и у меня! – Павел, появившийся в противоположных дверях, выглядел не слишком уверенным, но револьвер в руках поручика не дрожал.

– Постольский! – рявкнул ротмистр. – Вы в своем уме? Я приказал вам оставаться на посту!

– А я не уверен, что могу вам доверять в сложившихся обстоятельствах.

– Поручик! – крикнула Амалия. – Вы правы! Это Нораев! Он опасен для всех нас!

– Помолчите! – Нораев сделал шаг к укрытию Корсакова и Штеффель, но Павел предупредительно взвел курок своего револьвера.

– Василий Викторович, пожалуйста, не делайте резких движений.

– Господа, прошу вас, сохраняйте спокойствие! – призвал их Корсаков, медленно поднимаясь из-за своего укрытия. Амалия сделала попытку его удержать, но молодой человек не обратил на нее внимания. Револьверы жандармов как по команде нацелились на него. – Давайте будем благоразумны и постараемся не пополнить список мертвецов, которых в этом доме и так многовато. Если позволите – я попробую ответить на ваши вопросы.

– Что ты делаешь? – прошипела Амалия, но Корсаков вновь ее проигнорировал. Нораев сверлил его внимательным взглядом. Постольский неуверенно переводил револьвер с ротмистра на Владимира. Наконец Нораев медленно опустил свой пистолет.

– Благодарю. – Даже в столь опасной ситуации Корсаков не смог побороть желание излишне церемонно поклониться жандарму. Затем он повернулся к Постольскому: – Павел? Револьвер, будьте добры?

Постольский нехотя опустил оружие. Корсаков медленно и осторожно вышел из-за импровизированного укрытия и прошествовал к столу, над которым нависло старинное зеркало. Амалия, в отличие от него, свое убежище покинуть не спешила, но провожала его настороженным взглядом. Чувствуя себя актером в спектакле, от которого зависит его жизнь, Корсаков начал монолог:

– Я только что понял, что у нас есть все необходимое, чтобы разгадать эту тайну. Нужно лишь восстановить цепочку событий, чтобы все встало на свои места. Поправьте меня, если я где-то ошибусь.

Владимир аккуратно присел на столешницу и обвел взглядом собравшихся: нервничающего Постольского и спокойного Нораева у противоположных дверей и опасливо поднявшуюся из укрытия Амалию. Руки он намеренно держал на виду, дабы не провоцировать вооруженных жандармов.

– Итак, восемь человек собрались здесь, чтобы провести некий обряд. Инициатором был товарищ министра Назаров, его основным консультантом и правой рукой – Олег Нейман, который разработал ритуал и самолично распределил участников и их роли. Цель – открыть врата в царство мертвых и вызвать дух погибшей дочери Назарова, баронессы Марии Ридигер. Ритуал, вольно или невольно, оказался не вполне удачным. Как минимум шестеро из участников погибли в процессе, однако им удалось вызвать с той стороны некий дух. А точнее…

– Два, – удовлетворенно кивнул Нораев. Выглядел он при этом довольным, словно преподаватель, ученик которого успешно сдал сложный экзамен.

– А точнее два, абсолютно случайно, – подтвердил Владимир. – Дух баронессы Ридигер и так называемый зазеркальный скиталец, отправившийся за ней в погоню. Столкнулись мы с обоими, но сейчас в доме остался лишь один. В связи с чем позвольте вопрос. – Корсаков еще раз обвел собравшихся тяжелым взглядом, прежде чем остановиться на одном-единственном человеке. – В этом теле осталась хоть одна искра сознания, принадлежащая Амалии Штеффель?

* * *

– Владимир, я не понимаю… – начала было медиум.

– Не утруждайтесь, баронесса, прошу вас, – покачал головой Корсаков. Постольский изумленно переводил взгляд с него на Амалию. Нораева эта картина, кажется, забавляла.

– Володя, ты в своем уме? – вновь попробовала начать Штеффель.

– Полностью, госпожа Ридигер. Я полностью в своем уме. А вот вы не в своем теле.

– Как это понимать? – спросил Павел.

– Признаков было много. Поначалу они были очень мелкими, и на них можно было не обратить внимания, что со мной и произошло. Но чем дальше – тем больше их становилось. Во-первых, какова вероятность, что из всех находившихся в доме медиумов и оккультистов чудом уцелеете лишь вы? Она мала, но – допустим. Во-вторых, как Амалия, абсолютно случайно, смогла проникнуть в зазеркальную комнату, не зная механизма потайной двери? Нам для этого пришлось разбить стекло. А меж тем решение было единственно правильным и изящным – зеркало чудесным образом спасло вас от твари из зазеркалья. В-третьих, потеря памяти. Очень удобно для вас и крайне неудобно для нас, но – допустим. В-четвертых, несчастный одержимый Решетников почему-то стрелял именно в вас. Совпадение? Допустим. В-пятых, когда я звал вас по имени, вы каждый раз отвечали с задержкой, словно вам требовалось время, чтобы понять – обращаются именно к вам, пусть имя и кажется незнакомым. Можно списать на шок. Допустим. В-шестых, ваше внимание к фотографии. В наших обстоятельствах у Амалии не было ни малейшей причины переживать за судьбу Екатерины. Зазеркальный скиталец искал вас не потому, что Амалия осталась последним участником ритуала. Он пришел забрать свое – беглянку с того света, которая очутилась в этом теле.

– Я не… – голос медиума предательски дрогнул. В поисках сочувствия она переводила взгляд с Павла на ротмистра Нораева: – Неужели вы верите в эту чушь?

Молодой жандарм, казалось, был готов ей поверить, однако его старший коллега лишь холодно покачал головой.

– Я верю в факты, сударыня, – ответил ротмистр. – И готов добавить к умозаключениям господина Корсакова еще одно поразительное совпадение. За несколько недель до своего исчезновения Назаров заверил завещание, по которому до совершеннолетия его внучки всем его наследством будет распоряжаться Амалия Штеффель. Надо сказать, что этот факт поставил в тупик оформлявшего документы нотариуса.

– Дух, который вызвали погибшие, не расхаживает в останках баронессы Ридигер, – Владимир топнул ногой, вновь требуя всеобщего внимания. – Готов поспорить, что они сейчас валяются где-то в доме, ненужной и бесполезной грудой костей, – краем глаза Корсаков заметил, как Нораев утвердительно кивнул, подтверждая его слова. – Это был лишь первый этап ритуала – притянуть дух Марии к знакомой оболочке. О втором этапе Назаров и Нейман умолчали, и, думаю, Олег бы получил щедрое вознаграждение за молчание, если бы пережил эту ночь. Только он мог придумать эту дьявольскую комбинацию. Амалию Штеффель, единственную женщину, выбрали не просто так. Она должна была стать новым сосудом для духа баронессы. Вот только господа не учли два неприятных момента. Можете снять перчатки?

– Кажется, у меня нет другого выбора. – На протяжении корсаковского монолога на лице Амалии испуг и удивление постепенно сменились ледяным спокойствием. Сейчас голос медиума звучал устало и безэмоционально.

Амалия – нет, Мария Ридигер – стянула с левой руки перчатку. Ладонь под ней была покрыта отвратительными язвами.

– Как я говорил Павлу, потусторонний дух в нашей реальности – что гангрена, – Владимир смотрел на руку медиума с нескрываемым отвращением. – Плоть отторгает его, в вашем случае – буквально. Без помощи Неймана вам осталось существовать буквально несколько дней.

– А второй… – Постольский подавился воздухом и закашлялся. – А второй неприятный момент?

– Плата. Ты не можешь отобрать что-то у смерти, не предложив ничего взамен. Вот только обмен не может быть равноценным. Назаров предложил себя в обмен на возвращение дочери. Его не отравили – он покончил с собой, принеся себя в жертву и добровольно заменив Марию в царстве мертвых, телом и душой. Именно поэтому мы не смогли найти труп. Но жизнь на жизнь – это, знаете ли, мелко. В таких вопросах счет должен идти на десятки или даже сотни за одну-единственную. Поэтому мир мертвых, что остался за зеркалом, очень хочет баронессу Ридигер вернуть обратно. И воспользовался той же лазейкой, чтобы протянуть за ней свои цепкие лапы. Отдача от ритуала испепелила его участников, что оставило для последовавшего за Марией скитальца только одну пустую оболочку.

– Останки баронессы, – догадался Павел.

– Именно. Эдакая жуткая игра в музыкальные стулья между двумя духами, соревнующимися за пустые оболочки. Когда Мария Ридигер овладела Амалией, ее труп, в свою очередь, стал вместилищем для зазеркального скитальца. Баронесса разумно скрылась от этого существа за двусторонним зеркалом, через которое твари проникнуть не удалось. А дальше началась игра в выжидание. Чье тело придет в негодность первым? И тут – удача! В доме появляемся мы. Три новых потенциальных вместилища. Амалии нужно выбраться и отправить скитальца обратно, чтобы тварь не утащила ее с собой. А зазеркальному гостю нужна новая оболочка, чтобы продолжить погоню. Ему везет первым – на останки баронессы натыкается Решетников. Покойник – не лучшее вместилище, особенно учитывая, что им успели попользоваться и баронесса, и ее преследователь. Но скитальцу хватает остатков энергии, чтобы прикончить околоточного и воспользоваться его телом. Единственная цель этого существа – лишить баронессу нового тела, чтобы ее дух вернулся обратно. И Решетников начинает стрелять. Но скиталец вновь терпит неудачу – Нораев и Постольский, по счастливой случайности, приводят тело околоточного в негодность.

Корсаков медленно провел пальцем по горлу, отчего Павел, вспомнив осколок, пробивший шею Решетникова, брезгливо скривился. Правда, его внимание быстро привлек новый вопрос.

– Но почему дух, покинув его тело, затем не вселился, скажем, в меня? – спросил Постольский. Вместо ответа Владимир молча постучал себя по груди и направил на Павла указательный палец. Поручик опустил глаза – и увидел свисающий с шеи амулет, который Корсаков передал ему в этом же зале.

– У меня такой же, – пояснил Владимир.

– Но тогда…

Поручик запнулся и настороженно посмотрел на Нораева. Тот поймал его взгляд, чуть усмехнулся и закатал рукав униформы, обнажив несколько витков серебряной цепочки, испещренной незнакомыми символами.

– Из дома без нее не выхожу, – невозмутимо пояснил ротмистр.

– Значит… – Павел перевел взгляд на Корсакова. Похоже, у него входило в привычку общаться короткими незаконченными предложениями.

– Да, – кивнул Корсаков. – Он не мог покинуть дом в поисках новой оболочки. Назаров и Нейман окружили дом защитным кольцом, которое не позволяло духам проникать сквозь него, как раз на случай, если баронесса окажется не единственным гостем с того света. Предположу, что, удостоверившись в успехе, Нейман должен был разомкнуть барьер и позволить ей выйти из дома. Когда скиталец лишился всех возможных оболочек, ему осталось лишь одно – покинуть наш мир и вернуться обратно в зеркало. С момента окончательной смерти Решетникова мы шарахались от собственной тени. Скиталец ушел, оставив в доме лишь один дух, которому здесь не место. Марию Ридигер.

– Но тогда зачем Амалии… То есть баронессе потребовалось сбегать из салона? Она ведь добилась своего? – спросил Постольский.

– Спасибо, поручик, вы весь вечер задаете исключительно правильные вопросы, – поклонился благодарной публике Корсаков. – Вы упускаете из виду барьер. Он на месте и по-прежнему не выпускает духов. Пусть даже и имеющих телесную оболочку. Не может же Амалия остановиться у входа, сделать вежливый книксен и, очаровательно улыбнувшись, попросить уважаемых господ убрать мешающую ей преграду. Что я, что Нораев мигом заподозрим неладное. Отсюда и спектакль. Нораев не дает ей покинуть дом, а я знаю настоящую Амалию. Каждый может разгадать ее маскарад. Как пикантно! – Корсаков даже хрипло хохотнул. – Значит, нужно настроить нас с Нораевым друг против друга, не дав обменяться подозрениями, а затем убедить Павла, как наименее опытного, стереть барьер, и спокойно покинуть дом, чтобы найти способ поддержать новое тело в жизнеспособном состоянии. Ведь Амалия, как мы теперь знаем, унаследовала все деньги и баронессы, и тайного советника Назарова. Мария не может просто взять и переселиться в кого-то еще.

Корсаков закинул ногу на ногу, продолжая сидеть на столе. Сейчас он смотрел только на Амалию/Марию, и лицо его отражало такую злость, что Постольскому, даже после всего увиденного в особняке ранее, стало не по себе.

– Вы уготовили мне роль своего сообщника, баронесса, – сказал Владимир. – Я убиваю ротмистра, дабы защитить вас, – не знаю, самостоятельно или же вы просто обставили бы дело таким образом. Затем вы своими руками или с помощью ни о чем не подозревающего поручика Постольского избавляетесь от меня.

– Владимир Николаевич, вы себе льстите, – спокойно сказал молчавший дотоле Нораев. – Меня не так просто убить, как вам кажется. И, осмелюсь заметить, вам повезло, что я решил дать вам еще один шанс после бегства из салона вместе с госпожой Ридигер. Данный мне приказ был прост – не допустить, чтобы дух баронессы покинул этот дом. Любыми средствами. Поэтому, столкнись мы в иных обстоятельствах, вы бы не оставили мне выбора…

«Охотиться», – всплыли в памяти Постольского слова его командира. Сейчас, глядя на Корсакова, который в ответ на замечание ротмистра лишь беззаботно пожал плечами, Павел подумал, что Владимир сам не понимает, как близко он подошел к смерти.

Корсаков же решил закончить свое выступление, вновь обратив внимание на баронессу.

– И теперь, зная все сказанное, я, честно говоря, не вижу причин мешать скитальцу забрать причитающееся. План Назарова и Неймана мог бы сработать, но, к сожалению, Амалия – дорогой мне человек. И я не собираюсь оставлять в ее теле существо с того света!

– Вот уж нет… – прошипела баронесса. Покидая в темноте зазеркальную комнату, все забыли про лежащий на полу револьвер Решетникова. Все, кроме Амалии, то есть Марии. Она выхватила оружие, застав присутствующих врасплох. Корсаков мигом перекатился через столешницу, уходя с линии огня, и упал на пол. Он помнил, что околоточный выстрелил трижды. А это означало, что в револьвере оставалось еще три пули. Владимир ожидал, что Ридигер сразу же начнет стрелять в него или замешкавшихся жандармов, но таким образом ей не удалось бы решить проблему барьера и ждущего по ту сторону зеркала скитальца. Баронесса вскинула оружие и, прежде чем кто-либо успел отреагировать, трижды выстрелила в зеркало, оставив три дыры, от которых трещины начали распространяться по всей поверхности.

– А вот это вы зря, – ухмыльнувшись, констатировал Корсаков, поднимаясь из-за стола. – Думаете, закрыли дверь назад и вас не получится отправить обратно? «Если мы разобьем зеркало, то дух навсегда останется в нашем мире», – он издевательски передразнил сам себя. – В тот момент я уже был уверен, что передо мной не Амалия, – улыбка сошла с его лица, ставшего смертельно серьезным. – И, знаете ли, соврал.

* * *

С жутким треском зеркало лопнуло. Вот только вместо доски брызнувшие осколки обнажили окно в бесконечную и безграничную тьму – ту самую, частичку которой увидел Владимир, взявшись за дверную ручку. Поднялся леденящий ураганный ветер, словно дыра в мире начала выливать из себя мертвый воздух.

А затем из тьмы появилась ладонь и мертвой хваткой вцепилась в раму.

Затем еще одна.

Словно провалившийся под лед рыбак, вытягивающий себя из полыньи, с ощутимым усилием из изнанки зеркала начал появляться человек.

Из присутствовавших в зале людей его лицо было знакомо лишь двоим. Корсаков застыл в страхе. Амалия-Мария закричала.

Человек полностью показался из зеркала, а затем опустился, нет – стек на столешницу. На нем был роскошный костюм, в котором он покинул наш мир две ночи назад. Длинные седые волосы почти парили над головой, словно у утопленника под водой. Надраенные до блеска туфли коснулись столешницы. Покойник повел шеей, медленно поправил манжеты, стряхнул с плеча воображаемую пылинку – и осмотрелся.

Когда его тяжелый взгляд скользнул по вжавшимся в дальние концы зала мужчинам, их сердца чуть было не остановились. Но не они интересовали зазеркального гостя. Он наконец обратил внимание на застывшую в круге Амалию-Марию.

Господин N. – а точнее, зазеркальный скиталец, принявший его облик, – осклабился и направился к ней походкой, которая могла показаться развязной, танцующей, отчаянно смешной, – если бы его ступни касались столешницы, а не парили в паре дюймов от нее.

Мария не переставала кричать.

Мертвец приблизился к ней и оценивающе смерил взглядом сверху вниз. Обошел пару раз вокруг. Опустился на корточки. Провел пальцем по очерченным Нейманом фигурам, в одной из которых оказалась Мария. С неподдельным любопытством скользнул ладонью за границу рисунка – и тут же отдернул, словно ожидая, что рука вспыхнет ярким пламенем.

Ни у кого даже на секунду не возникло мысли, что паясничающий мертвец хоть немного боится защитных фигур. Это было представление. Спектакль для одного человека. Баронессы Марии Ридигер, которая была очень близка к тому, чтобы обмануть смерть. Но не обманула.

Внезапно, резким движением покойник схватил женщину за руку и дернул на себя. Амалия осела на пол, когда Мария Ридигер, бесплотная и прозрачная, вылетела из чужого тела. Словно опытный танцор, мертвец крутанул ее вокруг себя раз, другой, а затем, без видимых усилий, зашвырнул отчаянно, но уже беззвучно кричащую женщину во тьму зазеркалья.

Ветер резко сменил направление – черная дыра перестала изливать его из себя, начав с ревом втягивать обратно. Нораев, Постольский и Корсаков были вынуждены схватиться за оказавшиеся под рукой тяжелые предметы, чтобы не взмыть в воздух. Казалось, даже мертвому Назарову это доставляет некоторые неудобства. Он разочарованно обвел комнату взглядом, словно бы убеждаясь, что ничего не забыл, – а затем уставился прямиком на Владимира.

«Почему? – мелькнул в голове Корсакова отчаянный вопрос. – Он сделал свое дело! Он должен вернуться обратно! Почему же он смотрит на меня?»

Танцующими шагами, преодолевая влекущую его назад силу, покойник приблизился к Корсакову. На его лице расцвела хищная улыбка, а мертвые глаза на секунду словно бы блеснули узнаванием. Он замер буквально в полуметре от Владимира. Занес ногу, чтобы сделать последний шаг, но не смог сдвинуться с места. Поднятая нога неуместно-комично дернулась назад, словно за нее кто-то потянул. Притяжение зазеркалья стало непреодолимым и утягивало его обратно. Владимир, и без того полуживой от ужаса, смотрел, как на лице покойника появляется выражение… Чего? Легкой, граничащей с удивлением досады! Словно говорящей: «Что ж, обидно, конечно, но еще увидимся!» Господин N. вновь улыбнулся, простер в сторону Владимира руку, легонько коснулся его лба вытянутым указательным пальцем – и в мгновение ока втянулся обратно в зеркало. Осколки полетели следом, со звоном вставая на свои места, затягивая дыры от пуль и застывая в первозданной чистоте.

Ветер прекратился. Мужчины в изнеможении упали на пол. Раздался треск лопающихся канатов – и огромное зеркало рухнуло на столешницу, вновь разлетевшись на тысячу маленьких осколков. На этот раз – навсегда.

Воцарилась тишина.

Нораев медленно поднялся с пола, нетвердой походкой приблизился к столу – и, рыкнув от напряжения, перевернул раму. На этот раз никакой дыры там не оказалось – обыкновенная глухая доска.

Корсакова не интересовало зеркало. Сил на то, чтобы встать, у него не было, поэтому он на четвереньках дополз до круга, где лежала Амалия, и попытался нащупать пульс. Тщетно. Она была мертва.

Закрывшаяся зазеркальная дверь словно бы сорвала покров с корсаковского дара. В его разум, сметая все преграды, ринулись картины последних часов жизни Амалии Штеффель. Владимиру ничего не оставалось, кроме как закричать от боли, бессильного гнева и разрывающей душу скорби.

XV

19 октября 1880 года, ночь, Санкт-Петербург, Большая Морская улица

Перед домом их ждал полковник, недвижимый словно статуя. Казалось, что он стоял здесь все это время, не испытывая ни малейших неудобств. Застывшего перед ним по струнке Постольского он отослал ленивым взмахом руки. Нораев удостоился фразы «Жду ваш доклад завтра утром». И если Павел остался явно обижен пренебрежением начальства, то ротмистр, судя по всему, не ждал ничего иного, поэтому на удивление тепло улыбнулся Корсакову, взял молодого коллегу под локоть и увлек его за собой, в сторону Невского проспекта. Внимание полковника же занимал буравящий его гневным взглядом Владимир.

– Вы знали все с самого начала! – Корсаков подавил в себе яростное желание ткнуть пальцем в грудь жандарма. Или съездить по его самодовольно улыбающейся роже.

– Помилуйте, Владимир Николаевич! Никто не может знать всего! Но, скажем так, я подозревал, что дело здесь нечисто.

– Вы проверяли меня, да? Нораев знал, чего ждать. Он не удивлялся ни мертвецам, ни духам из зеркала. У него даже был с собой защитный амулет. Не удивлюсь, если у вашего ротмистра опыта побольше моего. Он справился бы самостоятельно. Но вы послали его просто для того, чтобы присмотреть за мной. Как справлюсь я.

– Предположим.

– Вы рискнули жизнью своих офицеров. Из-за вас погиб околоточный Решетников. А если бы я не справился? Нораев должен был меня…

Полковник не дал ему закончить.

– О, Владимир Николаевич, я с самого начала был в вас уверен. – Похвала прозвучала издевательски – жандарм не скрывал, что ему доставляло удовольствие видеть, как бесится Корсаков. – А если бы вы не оправдали моего доверия… Что ж, поверьте, у меня были другие планы на случай, если баронесса Ридигер сможет покинуть свой дом в новом теле.

– Вы… вы… – Владимир не мог подобрать слов. Полковник чуть склонил голову, словно ожидая, как же его обзовет молодой человек. Не дождавшись, он пожал плечами:

– Насчет Решетникова – прискорбно, но, думаю, в душе вы согласитесь, что это был довольно гадкий человечишка. А в остальном все образовалось как нельзя лучше. Постольский получил бесценный опыт, который ему пригодится в будущем. Вы разгадали тайну. Будь я сентиментальнее, сказал бы, что у вас в долгу.

– Будь я сентиментальнее, – выдавил из себя Владимир, – спросил бы о судьбе Екатерины.

– Кого? – кажется, ему удалось удивить полковника.

– Дочери Марии Ридигер и внучки Назарова. Она потеряла отца, затем – мать, а потом и деда. Одна-одинешенька. У вас же достаточно власти, чтобы позаботиться о ней. Чтобы она не оказалась на улице без гроша в кармане. – Корсаков вспомнил разговор с Амалией неделю назад. Пусть в доме ее устами говорила совсем другая женщина, но… «Сделать так, чтобы дети не росли в той же нищете, что довелось ощутить мне», – сказала Амалия в кафе «Доминик». Владимир не знал другого способа сохранить память о подруге, мечты которой никогда уже не сбудутся.

– Хорошо. Я прослежу за тем, чтобы о ней позаботились, – впервые за разговор жандарм говорил серьезно и без тени издевки. – Даю слово.

– Я очень надеюсь больше никогда вас не увидеть, – отчеканил Корсаков.

– Не рассчитывайте на это, Владимир Николаевич, – усмехнулся полковник.

– Но за обещание – спасибо.

Корсакову очень хотелось развернуться и бежать подальше от жандарма. Вместо этого он пересилил внутреннее отвращение и протянул полковнику руку для рукопожатия. Ему очень не хотелось взглянуть на мир глазами жандарма, но это было необходимо. К его испуганному изумлению, тот перевел взгляд на протянутую ладонь, затем на лицо собеседника и… Вряд ли этот издевательский оскал можно было назвать улыбкой. «Он знает!» – содрогнулся от панического ужаса Владимир.

– Господин Корсаков, – проскрипел полковник. – Либо вы забылись, либо держите меня за дурака. Ради нашего с вами дальнейшего сотрудничества я склонюсь к первому варианту. И дам совет – аккуратнее со своими способностями. Однажды вы можете увидеть такое, что больше не сомкнете глаз.

Жандарм не пошевелился, однако, словно по команде, к ним подкатил экипаж. Не прощаясь, полковник скрылся внутри, возница щелкнул кнутом – и карета самого страшного человека из всех, с кем сталкивался Владимир, скрылась в ночной тьме.

* * *

Петр сидел в том же кресле, где его оставил Владимир. Он скользнул по вошедшему брату обеспокоенным взглядом и сокрушенно покачал головой:

– Я предупреждал тебя, Володя.

– Твои советы, как всегда, бесполезны и запоздалы. – Владимир поставил на пол саквояж, опустился рядом, и лишь присутствие старшего брата не дало ему разрыдаться, словно маленькому ребенку. Хотя нос предательски шмыгнул. – Что будет дальше?

– Дальше? – Петр покачал головой. – Дальше будет хуже. Но интереснее. Поговорим об этом утром. Ложись спать, брат. Я посторожу твой сон.

Владимир тяжело поднялся, доковылял до кровати и, не раздеваясь, повалился на нее. Увы, Петр не был властен над его снами. Проваливаясь в глубокую дрему, Корсаков вновь увидел отца и брата. Совсем маленького себя. Мрачную башню и голодную тень. Его первую охоту. Первое столкновение с потусторонним существом.

Интермеццо 2

Тень даже не считала нужным красться. Она скользила по стене, несмотря на то что ее ничего не отбрасывало в неверном свете стоящей у кровати лучины. Тень не заботили приличия или законы природы. Она была голодна и готовилась насытиться.

Тень обитала в башне при усадьбе Епифановых – готическом сооружении, которое прадед нынешнего владельца повелел пристроить к фамильному гнезду после возвращения из Европы. Вскоре после постройки об этом месте пошли слухи, передаваемые из уст в уста, сначала между крестьянами, потом – от соседа к соседу, а вскоре доползли и до уездного города. Да и можно ли укорить неграмотных мужиков, в этих ваших Европах не бывавших? Для них тонкая островерхая конструкция с арками и горгульями под черепичной крышей выглядела истинно сатанинским порождением.

К тому же времена тогда были вольные для помещиков, что ни в грош не ставили жизни своих крепостных. Вот и появились легенды. Самая безобидная утверждала, что при строительстве несколько рабочих погибли, сорвавшись с крыши, когда башня была уже почти закончена. Самая расхожая – что верные владельцу усадьбы люди по-тихому избавились от немца-архитектора, чтобы никому не разболтал о хозяйском тайнике, и лежит теперь колбасник на дне пруда. Самая жуткая – что предок Епифановых то ли вскрыл глотки трем крепостным девицам над ведром с закрепляющим раствором, то ли просто замуровал живьем в фундамент. В конце концов, в старых поверьях не зря говорилось, что кровь скрепляет кирпичи надежнее, чем любая постель [25].

Тень не знала, какая из этих историй правдива. Она просто однажды появилась в комнате на вершине башни. Однако своим присутствием существо дало почву для новых слухов. И на этот раз все до единого были правдивы.

Тени были чужды эмоции. Она не знала печали, гнева или страха. Только голод. Тень хотела есть. Ее ненасытную утробу могла ненадолго успокоить лишь искорка человеческой жизни.

Первой жертвой стал первенец жестокого помещика. Детей с тех пор тень жаждала больше всего, взрослые оказались куда менее питательными. Поэтому жена Епифанова, можно сказать, просто попалась под руку. Однажды вечером мать и дитя поднялись на башню с телескопом, полюбоваться звездами. Их нашли в башне, сцепившимися в отчаянном смертном объятии, выжатыми и усохшими, с застывшими на изможденных лицах гримасами страха. Помещик скорбел, убитый горем… Но не так долго, как пристало бы менее жестокосердному человеку. Он женился во второй раз, вновь стал отцом, а двери в башню надежно заколотил и наказал родным никогда их не открывать. Тени ничего не оставалось, как кружить по комнате на вершине башни, которая по неведомому стечению обстоятельств стала ее тюрьмой – стены оказались непреодолимым препятствием даже для бесплотного существа.

Усадьба перешла по наследству сыну Епифанова. А у того, в свой черед, родилась красавица-дочка. Девочка обожала волшебные сказки, буквально жила ими, представляя себя маленькой волшебной принцессой. А каждой принцессе нужна своя башня. Под напором любимого чада новый хозяин усадьбы презрел заветы отца. Он открыл башню и превратил ее в настоящее волшебное царство, достойное маленькой принцессы: кроватка с балдахином, мягкий густой ковер на полу, стол с принадлежностями для рисования, кукольный домик – и игрушки, целое море игрушек. Когда работы были закончены, девочка провела здесь незабываемый день, а вечером улеглась спать в комнате на вершине. Она завела разноцветный калейдоскоп, и чудесные тени побежали друг за другом по стенам комнаты, сопровождаемые нежной мелодией музыкальной шкатулки. Здесь были добродушные увальни-медведи, ловкие и проворные лисы, худые и голодные волки, но ни один из зверей не мог догнать шустрого милого зайчика. Маленькая принцесса слишком поздно увидела, как среди силуэтов на стене появился еще один. В отличие от веселых зверей, он не двигался, а висел черным пятном под самым потолком. Девочка попыталась приглядеться, но в этот момент калейдоскоп издал последнюю трель и погас. Свет давала только луна, заглядывающая в расположенные по периметру круглой комнаты окна. Черная клякса медленно и бесшумно капнула с потолка, с тихим шелестом пересекла пол и накрыла собой маленькую принцессу, словно жуткое холодное одеяло.

Говорят, что гувернантка, зашедшая утром будить девочку, тронулась рассудком.

Вновь открыли башню несколько десятилетий спустя. Очередной Епифанов любил многолюдные разнузданные гулянки, и в какой-то момент старый дом перестал вмещать всех желающих. Башню наскоро переоборудовали в гостевой домик, в котором однажды ночью уснуло несколько опьяневших гуляк. Когда погасли последние свечи, а опустевшие бутылки выпали из ослабевших ладоней, тень почти сладострастно перетекала от одной жертвы к другой, забираясь в открытые храпящие рты и обвиваясь вокруг упавших с дивана рук. Однако перезрелые повесы, увы, оказались не в силах унять гложущий бесконечный голод.

Со смертью гостей званые ужины закончились. Усадьбу Епифановых стали избегать даже обедневшие соседи и многолетние друзья семьи. Закрепившиеся за башней названия вроде «Чертовой» или «Проклятой» тень не трогали ни в малейшей степени, однако обрекли ее на новое голодное существование. Какое-то время ей приходилось довольствоваться крысами и птицами, но вскоре даже эти твари почли за лучшее избегать охотничьих угодий жуткого существа.

Вторая половина XIX века (хотя, конечно, тень не мыслила подобными категориями) стала противоречивым временем, когда твердая вера в чудеса прогресса столкнулась со столь же упорным интересом к материям, которые наука объяснить не в силах. Последний из Епифановых вырос болезненным и пугливым молодым человеком. Его приводил в ужас один лишь взгляд на башню. Он несколько раз порывался снести жуткое строение, но что-то всякий раз останавливало молодого человека. Возможно – запретный интерес, который рождали страшные фамильные легенды. Епифанов отчаянно желал узнать наверняка, есть ли правда в этих историях. Желательно – не ценой собственной жизни.

Однажды утром в усадьбу прибыла примечательная компания: отец и два сына-подростка. Один был высок и красив чуть диковатой красотой, выдавая нездешнее происхождение. Другой был немного полноват и нескладен, почти незаметен на фоне старшего брата. Переговорив с гостями, Епифанов приказал слугам привести башню в порядок. Работа оказалась тяжелой и заняла несколько дней, но вскоре старое строение было готово принять новых жильцов. Гости все это время не отходили от слуг, осматривая каждый квадратный дюйм башни, однако ни разу не оставались внутри на ночь, лишь дразня аппетит тени.

И вот наконец час пира настал. Отец и старший сын улеглись на втором ярусе, оставив комнату под крышей младшему. Тень это абсолютно устраивало. Быть может, они даже поднимутся этой ночью проведать спящего мальчика. О да! Это насытило бы тень, позволив протянуть еще несколько десятков лет в ожидании новой добычи.

Итак, существо стекло со стены на пол и неслышно скользнуло к кровати мальчика. Поравнявшись с ней, тень выпрямилась и нависла над спящим подростком. Форма, которую она приняла, могла даже сойти за человека, ведь потусторонняя тварь уже привыкла к соседству с людьми. Она вытянула неестественно длинные руки с гибкими шевелящимися пальцами и приготовилась наброситься на ребенка, накрыть его собой и выпить досуха, но…

Тень не могла сдвинуться с места. Она застыла черной лужицей чернил, прилипнув к полу. Если бы существо могло удивляться – обязательно бы это сделало. Но так как тени был ведом только голод, она попыталась бороться, выбраться из странного рисунка на полу, в который она случайно угодила. Однако узор превратился в узилище, тюрьму, и, несмотря на близость добычи, тень не могла до нее добраться.

Мальчик на кровати открыл глаза. Увидев перед собой застывшую тень, он не испугался, не стал кричать, не забился в самый дальний угол. Вместо этого он дотянулся до лучины у кровати, осветил существо и, скрестив ноги по-турецки, принялся его рассматривать.

– Позволь вопрос? – обратился он к тени. – Ты явно не призрак. Непохоже, чтобы ты вообще когда-то было живым человеком. Откуда же ты здесь взялось в таком случае?

Тень сделала еще одну яростную, но безуспешную попытку дотянуться до подростка. Когда Владимир Корсаков будет рассказывать эту историю много лет спустя, он скажет, что остался спокоен и недвижим. Но чего не отнять у этого замечательного человека, так это стремления покрасоваться. На самом деле Владимир таки дернулся и чуть отпрянул от рванувшейся к нему тени, однако быстро посерьезнел и взял себя в руки.

– Пап, Павел, – звонко позвал он. – Мы его нашли! Что дальше-то делать?

* * *

На следующее утро Епифанов получил ответ на мучивший его вопрос, ради которого он и призвал Николая Васильевича Корсакова и двух его сыновей, Петра и Владимира. Сие славное семейство не гналось за славой и чаще скрывало свое призвание, чем выставляло его напоказ. Но если кто-то сталкивался с бедой, неподвластной законам этого мира, то рано или поздно он слышал шепот: «Иди к Корсаковым, только они могут тебе помочь». И Николай Васильевич помог – развеял фамильное проклятие и заверил последнего из Епифановых, что башня боле ничем ему не грозит. Порекомендовал лишь снести ее от греха подальше. Тщательно разобрав кирпичик по кирпичику. Засим Корсаковы, сопровождаемые благодарностями успокоенного владельца, покинули его поместье.

– Так что же мы все-таки видели этой ночью? – нетерпеливо спросил Владимир.

– Редкость, – ответил Николай Васильевич. – Очень большую редкость. Такую, что даже немного жаль было от нее избавляться.

– Но в чем ее отличие от тех, что мы видели раньше?

– Большинство подобных существ не появляются случайно. Например, они липнут к местам, где граница между нашим миром и тем, что мы тщимся познать, истончилась. Чаще всего – в результате какого-то поистине ужасающего злодейства, оставившего шрам на материи осязаемой реальности, способный ранить даже неодушевленные предметы.

– Но мы ничего такого не обнаружили, – заметил Владимир. – Легенды о строительстве оказались враками!

– Именно. Тогда какова вторая самая распространенная причина появления подобных сущностей?

– Их призывают, – ответил вместо младшего брата Петр Корсаков. – Должен найтись кто-то, кто самостоятельно оставит прореху между мирами и приманит к себе обитателя чуждой нам вселенной.

– Но мы не нашли никаких следов ритуалов или принесенных жертв! – резонно возразил Владимир.

– Именно поэтому я и говорю, что мы столкнулись с исключительной редкостью, – подытожил Николай Васильевич. – Держи это в уме, но помни – силы из запределья могут быть пугающими, казаться всемогущими и сводить с ума. Но они очень редко действуют сами по себе. Чаще всего их призывают злоба и коварство простых смертных людей, вольно или невольно. Поэтому пока не получишь неопровержимых свидетельств обратного – ищи злодейство. Или, что вероятнее, злодея.

Часть 3

Дело о призрачном юнкере

I

20 декабря 1880 года, полночь, Дмитриевское военное училище, Москва

Часы пробили полночь. Наступило время мертвецов.

Они смотрели на него с картин, украшающих кабинет. С корешков книг о военном искусстве и славных победах русского оружия. Осуждающе глядели с деньеровского [26] дагеротипа, стоявшего на столе рядом с револьвером и бокалом арманьяка.

За окном мягкими хлопьями падал снег.

Хозяин кабинета не считал себя старым, но отчего же так по-стариковски ломит кости и холодеют руки? Неужели это страх? Нет! Страх – спутник любого солдата, который успел понюхать пороха. Он как дикий зверь, либо пожирает тебя, либо подчиняется руке сильного. А начальник Дмитриевского военного училища, генерал Иван Павлович Сердецкий имел все основания считать себя сильным человеком. Возможно, не добродетельным или честным, но сильным – точно. Он давно научился побеждать страх, сжимать его в безжалостный кулак и не давать воли. Так откуда дрожь? Откуда ожидание, что фигура в старой униформе, запечатленная на дагеротипе, вот-вот придет в движение и шагнет из рамы в кабинет, дабы поприветствовать старого друга?

Он раздраженно опрокинул рамку изображением вниз, схватил бокал и осушил его одним глотком. Раньше за ним такого не водилось – дорогой напиток принято было смаковать. От резкого прилива неприятной сладости арманьяка его передернуло. Но задачу свою глоток выполнил – привел в чувство. Сердецкий поставил бокал обратно, прошелся по скрипучему паркету и опустился в огромное удобное кресло. Смешно! Видел ли он себя почти тридцать лет назад, в пылу сражений, скучающим стариком с собственным кабинетом и полным достатком? Хотя… Себя не обманешь! Видел, конечно! Поэтому и делал то, что делал, не задумываясь о последствиях.

Шаги раздались в пять минут пополуночи. Их было слышно издалека, из конца коридора. Пустого коридора. На всем этаже не было ни души, кроме него самого – он специально отдал такой приказ, и не было в училище человека, который бы посмел ослушаться. А значит, оставалась лишь одна пугающая возможность: шаги за дверью человеку не принадлежали.

Кто-то шел по коридору, медленно, но неумолимо вбивая каблуки солдатских сапог в паркетный пол так, что их стук гулким эхом отдавался от стен. С четкой монотонностью метронома. В такт маятнику огромных напольных часов. Неотвратимо.

В панике он потянулся за револьвером, неловко смахнув со стола бокал. Тот с противным звоном упал на пол и раскололся. Испуганный Сердецкий не обратил на это никакого внимания, он отчаянно пытался взвести револьвер, но силы будто покинули его. Пришлось схватить рукоятку обеими руками и надавить двумя большими пальцами на курок. Если бы так опустился офицер в его подчинении, он бы не дал паникеру отмыться от позора. Однако сейчас было не до самоуничижения.

– Кто там? – спросил Сердецкий, стараясь звучать грозно. Тщетно: голос предательски дрожал. Ответа не последовало. Да и не нужен он был. Хозяин кабинета прекрасно знал, кто пришел по его душу. Невидимый гость сделал два последних шага и остановился прямо перед дверью.

– Кто там? – повторил он уже куда жалобнее. Как ни странно, это помогло. Он словно посмотрел на себя со стороны – и чуть не содрогнулся от омерзения! Жалкая старая развалина! Разве так встречает врага боевой генерал?

Он вскочил из кресла, решительно пересек кабинет и распахнул дверь, готовый без промедления выстрелить в тот ужас, что ждал за дверью.

Но встретил его лишь пустой коридор. Чьи бы шаги ни сотрясали его несколько секунд назад, сейчас в нем не было ни души. Хозяин кабинета поймал себя на том, что рука с револьвером нервно качается из стороны в сторону, пытаясь выцелить врага в полутьме. Сердецкий выдохнул, опустил оружие, закрыл дверь и бессильно привалился к ней спиной. Снова пустота! Который это раз? И почему он ждал, что сегодня что-то изменится?

Сердецкий достал из кармана ключ, повернул его в замке и отошел от двери. На дрожащих ногах генерал прошаркал к шкафу, извлек из секретера графин, новый бокал и щедро плеснул себе целительной жидкости, не выпуская из руки револьвер. Из зеркала за дверцей на него взглянул старик с всклокоченными волосами, глазами, покрытыми сеткой красных лопнувших сосудов, и трясущимися губами.

– Я стал тем, кого презираю, – хрипло прошептал он себе под нос. Забрал бокал, зло захлопнул дверцу и прошаркал к окну. Там по-прежнему крупными хлопьями меланхолично падал снег. Но не он завладел вниманием Сердецкого.

На заснеженном плацу кто-то стоял. Стоял жутко и неподвижно. В фигуре было что-то неестественное. «Снег!» – пронеслось у него в голове. Как бы густо тот ни шел, за фигурой должна была тянуться цепочка следов! Но ее не было! Стоящий на плацу не оставлял отпечатков.

Зрение у хозяина кабинета было не то что в молодости. Пришлось щуриться и болезненно вглядываться в снежную тьму. Фигура оставалась размытой, и, быть может, все дело в воображении, но…

Стоящий на плацу когда-то был одет в офицерские брюки и белую рубаху. Когда-то он был даже похож на человека. Но сейчас это была ужасная ярко-алая масса из мяса и крови. Остатки кожи свисали с него лохмотьями. Волосы слиплись, покрытые алой коркой. Но самым ужасным были глаза. Хозяин кабинета не мог, не должен был видеть глаз этой жуткой фигуры – слишком велико расстояние, слишком темно на улице, слишком подводит собственное зрение. Но глаза окровавленного человека на плацу смотрели прямо на него, старика в мундире, обрамленного теплым желтым светом единственного горящего окна в здании! Страшный гость видел его! И в глазах его было столько боли и ненависти, что старик с жалобным криком отшатнулся от окна, выпустив из рук бокал. Тот упал и разбился – второй за каких-то пять минут.

А затем произошло самое страшное. Окровавленный гость больше не стоял в центре плаца. Он был уже здесь, прямо за окном! Невозможно! Неправильно! Человек не способен в мгновение ока преодолеть такое расстояние! Да что там, человек не способен стоять за окном на высоте третьего этажа!

Хозяин кабинета вскинул револьвер, но выстрелить не успел. Раздался хлесткий свист – и руку пронзила обжигающая боль. Пальцы разжались, оружие с тяжелым стуком упало на пол. Старик распахнутыми от ужаса глазами взирал, как на тыльной стороне ладони проступает алая полоса. А затем свист раздался вновь. И еще раз… И еще…

II

20 декабря 1880 года, утро, кафе «Доминик», Санкт-Петербург

Петербург ночью тоже накрыл снег. Утром город проснулся укрытым девственно-белым одеялом. Снег не делал отличий между богатыми и бедными, одинаково засыпая и Сенатскую площадь, и Вяземскую лавру [27], и горный хрусталь заледеневшей Невы и каналов. Все неудобства можно было простить за одно то, что исчезла вечная грязная слякоть под ногами. Даже дощатые павильоны с очагами, собранные для согреву простого люда, не успели еще распространить вокруг себя мерзостное месиво из тающего бурого снега. Над крышами в безветренном морозном воздухе вился дым из печных труб. Из постоянно открывающихся и закрывающихся дверей кафе «Доминик» на Невском валил густой пар.

После октябрьских событий в доме баронессы Ридигер Корсаков бывал здесь все реже и реже. Скорее по привычке, чем от большого желания. Особенно он избегал левого зала, с окнами на площадь перед кирхой – там они в последний раз виделись с Амалией Штеффель. Владимир оставался лишь в правом, кофейном, зале, да и там не задерживался надолго. К несчастью, он действительно создал негласную традицию – «Корсакова ищи в “Доминике”». Nobless oblige [28]. Вот и сейчас, водрузив на нос очки для чтения, он закрылся от окружающих сегодняшним выпуском «Нового времени», который рассеянно изучал, допивая остывающий кофе.

Номер выдался скучным. В разделе «Объявлений» предлагалось поучаствовать в распродаже движимого имущества купца Сорокина, нанять две квартиры на углу Невского и Караванной или приобрести рояль. В Москве арестовали пару сотен студентов медицинского факультета, устроивших дебош в анатомическом зале, но всех вскоре отпустили. Корсаков фыркнул – университет он окончил не слишком давно и помнил, как его агитировали поучаствовать в разнообразных обществах и протестах. Зачинщики очень обижались, когда Владимир объяснял, что у него есть дела поважнее, чем бойкотировать лекции и горланить на улицах. Под Москвой сгорел вагон-салон поезда, следовавшего в Курском направлении, никто не пострадал. Премьер-министр Румынии удалился в свое имение поправлять здоровье. Театральный критик проехался по новому спектаклю с участием госпожи Делиа. В кафешантане «Пале-де Кристаль» появилась акробатка Алиса, «каучуковая женщина, проделывающая невероятные вещи». Хм, а вот на это можно было бы и посмотреть…

– Здесь свободно, – казалось бы, фраза должна была звучать как вопрос, однако в устах остановившегося у его столика господина больше походила на констатацию факта. Голос Владимир узнал еще до того, как посмотрел на гостя: хриплый, неприятно скрежещущий, словно металл о металл. Безымянный жандармский полковник – высокий, с могучими плечами, тонкими усиками и неприятно поблескивающими глазами – уселся на стул напротив, не дожидаясь приглашения. У столика тотчас же материализовался бледный нервный официант с шахматной доской, которую он водрузил между Корсаковым и офицером, торопливо расставляя фигуры. Любители этой интеллектуальной игры относительно недавно сделали «Доминик» своеобразным клубом. Партии в основном разыгрывались в дальних комнатах – в кофейном зале играть было не принято. Но, учитывая, что половой молча и нервно заканчивал выставлять черные фигуры, сделать замечание жандарму никто не осмелился. Полковник все это время лениво поглядывал в окно на бесконечно спешащий Невский. Наконец официант удалился, и жандарм перевел взгляд на Владимира.

– Говорят, вы неплохо играете. Не мог отказать себе в удовольствии предложить вам партию.

– Предложение подразумевает, что от него можно отказаться, – недружелюбно ответил Корсаков.

– И вам никто не мешает сейчас встать и уйти, – ухмыльнулся полковник. – Главное, не забудьте счет.

Владимир посмотрел на жандарма, затем на доску, затем снова на лицо собеседника. Полковник был опасен. Страшен даже. Немного уступал в этом жуткой твари из зеркала, которая, казалось, обратила внимание на Корсакова в тот памятный вечер на Большой Морской, – но однозначно не было среди знакомых Владимира человека более пугающего, чем этот, внешне не выделяющийся, господин. Молодому человеку очень хотелось и вправду встать и уйти, но что-то его удерживало. Возможно, поистине месмерический магнетизм жандарма. Возможно, опасения касательно того, что он может сделать с Корсаковым, если общество Владимира перестанет его забавлять. По крайней мере, так он для себя рационализировал решение остаться. Но если бы Владимир прислушался к себе, то столкнулся бы с неприятным фактом – в глубине души ему было любопытно, зачем он понадобился полковнику на этот раз.

– Меняться не будем? – уточнил он. Сейчас перед Корсаковым стояли белые фигуры, перед жандармом – черные.

– Нет, меня такой расклад абсолютно устраивает.

Корсаков пожал плечами и двинул вперед королевскую пешку на е4.

– Е7 – е5, – сказал полковник, сложив руки на груди. Корсаков встретился с ним взглядом. Жандарм был одним из очень узкого круга лиц (их можно было пересчитать по пальцам), которые были в курсе: стоит Владимиру прикоснуться к человеку или вещи, которую тот держал в руках, как перед мысленным взором Корсакова вставала яркая картинка, позволяющая заглянуть в какой-то эпизод из прошлого собеседника. Видения не всегда были понятными и осмысленными. Владимир не мог их контролировать, но его противоестественный талант, словно повинуясь невыраженному желанию хозяина, часто подкидывал ему именно те моменты, которые давали ответы на важные для молодого человека вопросы. Полковник об этом знал – хотя Владимир и не представлял себе, откуда, – поэтому отказывался подавать ему руку. А сейчас – прикасаться к шахматным фигурам, ожидая, что за него это сделает соперник. Несколько мгновений они разглядывали друг друга. В конкурсе на самое непроницаемое лицо опытного картежника жандарм побеждал с большим отрывом. Корсаков вздохнул и двинул пешку собеседника в центр поля, напротив своей. Некоторое время они играли молча – не считая озвучиваемых полковником ходов.

– Вы давно были в Москве? – наконец прервал молчание жандарм.

– Проездом – сравнительно недавно, – ответил Корсаков, угрожая ладье соперника.

– А вот представьте, намедни там произошел прелюбопытнейший случай. F5 – f4. – Полковник, словно не заметив хода Владимира, предложил ему двинуть пешку на противоположном фланге. – В ночь на субботу был убит начальник Дмитриевского военного училища.

– Très intéressant parce que… [29] – Владимир не закончил фразу и вопросительно посмотрел на собеседника.

– Во-первых, способ убийства. Знакомы со шпицрутенами?

– К счастью, лишь понаслышке. – Владимир все-таки забрал ладью полковника. О шпицрутенах знали все, кто был хоть немного знаком с армейскими нравами. Рядового, пойманного на провинности или нарушении дисциплины, могли «прогнать сквозь строй»: его сослуживцев выстраивали в две шеренги и давали им прутья, зачастую вымоченные в соленой воде. Затем осужденный должен был пройти меж двух рядов, а каждый солдат – ударить его прутом-шпицрутеном по спине. При достаточной длине строя такое наказание могло служить смертным приговором. Официально шпицрутены отменили в 1863 году.

– А вот генерал Иван Павлович Сердецкий познакомился с ними, так сказать, на собственной шкуре, – полковник плотоядно усмехнулся собственной шутке. – Моего ферзя на a5, будьте добры, и вам шах.

– В чем провинился генерал? – поинтересовался Владимир, анализируя ситуацию на доске.

– Не могу знать, так как сквозь строй его никто не прогонял, хотя травмы, им полученные, указывают именно на этот вид наказания. Однако это не самая любопытная часть истории. Она заключается в том, что тело генерала было найдено в собственном кабинете. Запертом изнутри.

Владимир удивленно оторвал взгляд от доски и посмотрел на полковника. Кажется, тот был доволен тем, что ему удалось заинтриговать собеседника. Корсаков заставил себя вновь сконцентрироваться на партии и преувеличенно скучающим голосом уточнил:

– А что же вы не пошлете туда своего ротмистра? Думаю, он мигом разберется в обстоятельствах случившегося.

– К сожалению, Нораев у меня один, и сейчас он занят другим делом государственной важности. А в Дмитриевском училище, вот ведь совпадение, открылась временная вакансия. Их преподаватель истории сказался больным, а нескольким воспитанникам требуются дополнительные штудии в рождественские каникулы.

Корсаков снова оторвался от доски, уже догадываясь, куда клонит полковник.

– Профессора из университета и некоторые сокурсники отмечали ваш живой интерес и широкие познания в данной науке, – продолжил жандарм. – Конечно же, вам не составит труда провести несколько занятий для будущих офицеров, м?

– И одновременно попробовать установить, каким образом начальник училища подвергся такой экзекуции, не выходя из собственного кабинета?

– Если вас не затруднит. Училище на каникулах, там остались несколько старших офицеров и горстка воспитанников, так что подозреваемых немного. Вместе с вами поедет уже знакомый вам поручик Постольский. Он возьмет на себя официальную часть дознания, вместе с московской полицией. А вам просто представится шанс понаблюдать за жизнью училища изнутри и составить свою картину произошедшего.

– И почему же вы считаете, что я на это соглашусь?

– Ох уж мне этот прогрессивный век, – скорбно покачал головой полковник. – Никакого «за государя и отечество», все хотят более существенных стимулов. Что ж, извольте. 1877 год. Балканы. Событие, которое оставило вам на память столь удобный дар и забрало кое-что очень дорогое…

Владимир окаменел. Шум «Доминика» с его бильярдистами, спорщиками, студентами и официантами словно затих. Его заслонил невыносимый звон в ушах. Окружающий мир померк, перестал существовать. Осталась только шахматная доска перед ним, лежащая рядом ладонь, которую Корсаков машинально сжимал и разжимал, да лицо жандарма.

– Вы же до сих пор не находите себе места? – вкрадчиво продолжил полковник. – До сих пор гадаете, с чем таким вы столкнулись? Не в моих силах дать вам ответы на все вопросы, но, по крайней мере, могу намекнуть, где эти ответы искать. Как вам такая плата за услугу?

Жандарм, не дожидаясь ответа, встал из-за стола.

– Постольский будет ждать вас на Николаевском вокзале с билетами на вечерний поезд. Первого класса, конечно же. Он же сообщит все интересующие подробности. Да, и последнее – прекратите искать варианты спасения. Это мат.

Полковник покинул ресторан. Корсакову даже на мгновение показалось, что людская толпа расступается перед ним, словно морские воды перед Моисеем.

На дрожащих ногах Владимир поднялся из-за стола, оставил деньги за кофе и десерт и, перед тем как выйти самому, коснулся стула, на котором сидел собеседник. Дар молчал. Стул оставался холодным, словно на нем сидел покойник.

III

20 декабря 1880 года, вечер, Николаевский вокзал, Санкт-Петербург

Корсаков понятия не имел, сколько ему придется пробыть в Москве, а ехать неподготовленным он очень не любил. Особенно после летнего путешествия через всю Россию до Пермской губернии с одной-единственной дорожной сумкой. Поэтому перед поручиком Павлом Постольским он предстал в сопровождении дюжего носильщика, который, тяжело дыша, катил перед собой тележку с несколькими дорожными кофрами, портпледами и чемоданами. Саквояж с предметами первой необходимости Корсаков тащил сам. Удивление молодого жандарма отразилось у него на лице, поэтому Владимир счел за лучшее ворчливо пояснить:

– С вашей службой приходится быть готовым ко всему! – Сочтя долг перед собственной сварливостью выполненным, он протянул руку и искренне улыбнулся: – Рад вас снова видеть, Павел!

Постольский ответил на приветствие неуверенно. «Этого следовало ожидать», – подумал про себя Владимир. Они не виделись с октября, когда оба оказались заперты в особняке баронессы Ридигер, и в тот раз юный поручик успел увидеть живого мертвеца, вселившийся в чужое тело дух, а в довершение всего – тварь, которую древние тексты называли зазеркальным скитальцем. Многие люди после таких встреч становились постоянными обитателями приютов для душевнобольных, но Павел не только выглядел вполне пристойно, так еще и продолжал служить по жандармской части. Владимиру оставалось лишь внутренне порадоваться за душевную стойкость нового знакомого.

Их поезд уже стоял под крышей дебаркадера, которая защищала перрон от зимней непогоды и искр локомотива. Сдав многочисленные корсаковские пожитки в багажный вагон, прицепленный позади паровоза, молодые люди нашли свободное купе в «синеньком» [30] и расположились с максимальным комфортом. Они были разительно непохожи: среднего роста, чисто выбритый, с пышными черными волосами, в щегольском костюме Корсаков и высокий, будто всегда готовый застыть по стойке «смирно» блондин Постольский, с обязательными усами из комплекта «юный жандарм», одетый во всегдашнюю униформу, пусть и зимнюю. Павел оглядывался с неподдельным интересом, впервые оказавшись в вагоне первого класса, – если бы не купленные службой билеты, он бы явно не мог себе позволить такую роскошь.

В купе их ждал огромный мягкий диван бордового цвета с поднимающейся спинкой. Корсаков мигом объяснил, что таким образом раскладывалась вторая полка, на которой предстояло провести ночь Постольскому. Дабы упростить ему задачу, у стенки нашлась вмонтированная лесенка. Напротив дивана стояло кресло, посредине купе – столик с белоснежной скатертью, на нем – лампа с абажуром. На стене висело зеркало. Боковая дверь вела в миниатюрную комнатку с умывальником и туалетом. Под потолком разместился газовый рожок, который можно было включать и выключать отдельно от центрального освещения в вагоне.

– Любите поезда? – спросил Корсаков.

– Обожаю, – с энтузиазмом подтвердил Павел. – Многие считают, что попасть в железнодорожные жандармы сродни ссылке, но я был только рад.

– А за что вас определили на «чугунку»?

– Это долгая история, – уклончиво ответил молодой жандарм.

– А мы до самой Москвы никуда не торопимся. – Владимир откинулся на мягкую, обитую бархатом спинку купейного дивана.

– На самом деле я у вас хотел спросить… – неуверенно начал Павел, меняя тему. Он присел на краешек кресла, поэтому вышло у него это куда менее вальяжно, чем у Корсакова.

– Слушай, давай уже на «ты»! Ни к чему нам выкать. А спросить ты, верно, хотел про события в особняке Ридигеров. Что, ротмистр с полковником не сочли нужным что-либо объяснять?

Поручик смутился:

– Да. Полковника я с тех пор и не видел, а ротмистр… Он и сам занят постоянно, и меня загонял. Хоть и старался, но все объяснения давал на бегу, урывками.

– Боюсь спросить, чем ты в таком случае занимался с октября?

– Книгами в основном, – сконфузился Павел. – Самая жандармская работа. Шатался по книжным лавкам и искал запрещенную литературу по спискам ротмистра.

– Только книги явно были не с революционным душком? – понимающе хмыкнул Корсаков.

– Да уж! Лавочки тоже не похожи на подпольные типографии. Я и не знал, что такие существуют! А книги… Чудные они, эти книги, – как те, что мы нашли в гостиной Ридигеров. Не знаю почему, но уверен – не должны они продаваться свободно. От некоторых у меня мурашки по спине бегают, особенно от гравюр. Там такое паскудство иногда изображают…

– Могу себе представить, – подтвердил Владимир.

За окном раздалось два удара колокола и громкий голос станционного служителя:

– Господа! Машина [31] готова! Потрудитесь занять места в вагонах!

– И что ты хочешь знать? – спросил Корсаков.

– Все! – выпалил Постольский. – Как такое вообще возможно? Почему об этих вещах никто не знает? Даже не так – откуда о них знаешь ты и мое начальство?

– Ну, на первый вопрос я тебе не отвечу, – ухмыльнулся Владимир. – Вернее, отвечу цитатой – «Есть многое на свете, друг Горацио, чего не снилось нашим мудрецам». А относительно того, почему об этом никто не знает, – так это неправда! Во все века находились люди, которые посвящали свою жизнь исследованию изнанки нашего мира и всех тех ужасов, что она скрывает. Некоторые передавали свои знания по наследству. Вот и с моей семьей так – из поколения в поколение мы собираем по крупицам знания о неведомых силах, стараемся понять законы, по которым они существуют, и отличить правду от домыслов. Я узнал эти тайны от отца, ему рассказал дед и так далее. Можно сказать, это фамильное призвание Корсаковых.

– Но почему о вас никто не слышал?

– Во-первых, кому надо, те слышали, – усмехнулся Владимир. – Во-вторых, мы не склонны афишировать свою деятельность. Излишнее внимание только помешало бы нам. Ну и в‑третьих, я никогда не слышал, чтобы жандармы интересовались всяческой чертовщиной, но вот мы с тобой едем в Москву по заданию твоего полковника. Кстати, у его епархии есть какое-нибудь официальное название?

– Боюсь, что нет… Вернее, я его не знаю. Я служил при одной из станций на Финляндской железной дороге, когда к моему начальству явился Нораев с официальным документом о моем переводе в Губернское управление. Не успел прибыть, как в октябре оказался с тобой на Большой Морской и понял, что деятельность полковника не имеет никакого отношения к обычной жандармской службе. Так с чем мы все-таки столкнулись?

– Со стихией, – коротко ответил Корсаков. – Стихией, которую не можем понять и обуздать. В мире всегда было что-то, чего мы не могли объяснить, – погодные явления, болезни, вращается ли Солнце вокруг Земли. Разгадка этих тайн мироздания заняла многие столетия. То, чему мы были свидетелями, то, что мы называем призраками, проклятьями, месмеризмом, магией, – явления того же порядка. У нас нет приборов, чтобы их измерить и классифицировать. Все, что мы имеем, – это опыт. Отчасти – свой, отчасти – предков. То, что хранится в тех самых книгах, за которыми тебя посылают.

– А как же Бог?

– Я не буду убеждать тебя, что Его нет. Больше скажу – моя семья, Корсаковы, верует. Но увы, то, с чем мы сталкиваемся, не приблизило нас к разгадке вечных тайн. Существа с той стороны, какими бы они ни были, не являются ни ангелами, ни демонами. Хотя многие хотели таковыми казаться. Так что есть ли на небе рай и есть ли в недрах земли адское пекло – сказать не могу. Своими глазами я видел иные миры лишь дважды – и, увы, они ближе к преисподней. Второй раз ты наблюдал вместе со мной. Вряд ли в мире мертвых все замечательно, раз баронесса Ридигер так сильно не хотела туда возвращаться. В моих семейных летописях наберется еще с десяток упоминаний о подобных встречах с потусторонними прорехами. Но все иные пласты бытия, что видели Корсаковы, чужды и опасны для человека. Предположу, что во всех религиях так или иначе разбросаны крупицы истины, которые, увы, невозможно собрать воедино. – Он усмехнулся. – Думаю, виновата Вавилонская башня.

– Но ведь то, что мы видели в особняке Ридигеров, – это зло! Чистое зло!

– Нет! – резко оборвал молодого жандарма Владимир. – Еще раз – это стихия. Она может быть страшной, разрушительной, беспощадной. Соблазнять могуществом. Стереть нас с лица земли. Но у нее нет своей воли, нет плана, нет умысла. Зазеркальный скиталец убил Решетникова не потому, что хотел этого или испытывал к околоточному злобу. Нет, просто это был самый легкий способ исполнить свое предназначение – забрать баронессу обратно. То, что мы видели, в итоге – дело рук людей. Назарова и Неймана. Они попробовали направить стихию в нужное им русло – и заплатили за это своими жизнями и жизнями невинных. Если бы не их ритуал – Амалия Штеффель и околоточный остались бы в живых, а нам не пришлось бы срочно латать дыру из нашего мира в жуткое задверье. Стихия может убивать – но куда ей в этом плане до людей?

IV

20 декабря 1880 года, вечер, поезд Санкт-Петербург – Москва

После отповеди Корсакова какое-то время молодые люди ехали молча. Владимир устыдился своей вспышки, а Постольский то ли опасался задавать новые вопросы, то ли пытался переварить услышанное. За окном тянулись безрадостные зимние пейзажи: густые хвойные чащи, изломанные линии деревьев с облетевшей листвой да бескрайние, занесенные снегом поля. Скоро и их скрыли ночная тьма и свирепая вьюга. Снег пошел так плотно, что обеспокоенный поручик даже сходил до кондуктора поинтересоваться, ждать ли задержки в пути. Вернулся неуспокоенным – служащий гарантий дать не смог.

На первой большой станции Владимир накинул пальто и вышел вдохнуть свежего воздуха после душного вагона. Постольский остался, опасаясь, что поезд тронется быстрее, чем ожидалось. Корсаков же пребывал в самоуверенном убеждении, что без него уж точно не отправятся.

В длинном округлом станционном здании приветливым теплым светом горели окна пассажирской залы. Корсаков решил не отказывать себе в удовольствии и заглянул в просторный станционный буфет, поэтому в вагон он вернулся с ароматными, еще горячими пирогами. По дороге, сунув гривенник кондуктору, отправил того за кипятком в кубовую [32]. В купе Владимир плюхнулся на свое место и протянул один пирог попутчику. Перед самым отправлением запыхавшийся кондуктор вернулся с двумя стаканами обжигающе горячего чая.

– Итак! – прожевав первый кусок, поинтересовался Корсаков. – Полковник обещал, что ты введешь меня в курс дела. Изволь. Что ты мне можешь рассказать об училище?

– Дмитриевское – одно из старейших в стране, – благодарно откликнулся на предложение продолжить разговор Павел. – Готовит в основном кавалеристов. С Высокой школой [33], конечно, ему тягаться не по силам, но ценится оно повыше других, нестоличных. Сам я учился в другом, но порядки везде одинаковы. Полковник передал мне, что вас… тебя планируют отправить инкогнито, как учителя, но не сказал, по какому предмету.

– История.

– А… – протянул Постольский. – Тяжело тебе придется.

– Почему? – не понял Корсаков.

Лицо Постольского резко переменилось, приняв снисходительно-брезгливое выражение.

– Понятно все, – высокомерно протянул поручик и прошипел: – Сугубый…

– Прости? – опешил Корсаков, не ожидавший такой перемены.

– Боюсь, именно такой прием тебе стоит ожидать, – надменность слетела с Постольского так же быстро, как появилась. Молодой жандарм грустно улыбнулся. – Учти, что и юнкеры, и большинство преподавателей из армейских презирают гражданских. Все люди и все науки делятся на две категории: военные и сугубые. История относится к сугубым. Сиречь – гражданским и заслуживающим презрения. А уж если ее преподает штатский – тем более.

– Интересные у вас там нравы, – был неприятно удивлен Владимир.

– Не нравы, – отрезал Павел. – Цук!

– Что?

– Цук. Это такой кавалерийский прием – резко дернуть поводья, чтобы заставить лошадь бежать вперед или встать на дыбы. А в училищах так называют «славные традиции», – последние два слова Постольский намеренно выделил голосом. Получилось презрительно. – Подобие «цука» есть везде, но в училищах и кадетских корпусах он самый строгий. Юнкера похваляются, что их традиции восходят к французскому Сен-Сиру, а основателем у нас был чуть ли не Лермонтов. Это… Как бы тебе объяснить… Система подчинения. Спайки. Осознания, что сейчас ты самое бесправное существо на земле, и только выполняя приказы старших, ты заслужишь право через год повелевать другими. Такими же, как ты когда-то. Первый год ты будешь «сугубым зверем», «молодым», «вандалом», «пернатым», «хвостатым». На второй – станешь «корнетом».

– Не рановато ли для чина? – фыркнул Корсаков.

– О, поверь, среди юнкеров ты встретишь и майоров, и полковников, и генералов, – мрачно пообещал Павел. – Сегодня ты – «зверь», «вандал» и «скиф», трепещущий под зорким взглядом благородного корнетства, едва садящийся на учебного коня, и представляешь собою только подобие юнкера кавалерии. А через год – ты сам уже благородный корнет и хранитель всех традиций школы! Но до этого тебя будут унижать. Бить. Объяснять, какие кровати в общей комнате «корнетские». Как пересекать курилку. По каким лестницам ходить. Стегать розгами. Тебя разбудят и спросят: «Молодой! Пулей встать! Как имя дамы сердца господина корнета? Какие подковы в четвертом эскадроне лейб-гвардии Конно-Гренадерского полка? Что такое жизнь сугубого вандала?»

– И что это такое? – заинтересованно спросил Корсаков. Вместо ответа Постольский резко встал, вытянулся по струнке и отрапортовал:

– Жизнь «вандала» – есть громадный стеклянный шар, на тонком волоске висящий и разбивающийся при малейшем дуновении благородного корнета!

Он упал обратно на диван:

– Надо же, до сих пор это помню… Понимаешь, это ломает человека. Ломает больше, чем все, что ему довелось вытерпеть в кадетском корпусе. Говорят, что узы братства среди корнетов благодаря «цуку» становятся нерушимыми, но это не так…

– И ты через все это прошел? – сочувственно спросил Корсаков.

– Не совсем, – покачал головой Постольский. – Понимаешь, у «зверя» есть возможность обратиться к благородному корнетскому комитету и потребовать, чтобы в отношении него «цук» прекратился. И если господа корнеты сочтут нужным, то так оно и будет.

– Так просто?

– Почти. Тебя не будут трогать и издеваться. Все станут крайне вежливыми. Ты можешь ходить где хочешь и делать что вздумается. Но никто после этого не подаст тебе руки, не назовет другом и не поможет в трудную минуту. Ты перестаешь существовать. И после училища это не прекратится – каждый твой сослуживец в полку будет знать, что ты пошел против славных традиций, а значит, недостоин ни уважения, ни продвижения по службе. Ты спрашивал меня, как я оказался в Жандармском управлении железных дорог? А вот так. После того как я потребовал прекращения цука, после окончания учебы путь в гвардию, армию или даже в обычные жандармы мне был заказан. Я не знаю, что полковник во мне разглядел, но если бы не он – я бы сейчас служил на одной из пригородных станций, без надежды на перевод или повышение. Теперь ты понимаешь, куда мы едем и с какими трудностями тебе придется столкнуться в поисках убийцы?

V

21 декабря 1880 года, утро, Николаевский вокзал, Москва

Несмотря на опасения Постольского, поезд прибыл на московский Николаевский вокзал [34] без опозданий. Молодые люди спустились на перрон и поежились от утреннего холода. Сквозь пар, особенно густой в морозной полутьме, когда солнце еще не поднялось над вокзалом, сновали рабочие, артельщики, пассажиры и встречающие. Вдоль вагонов с важным видом прогуливался коллега Павла, железнодорожный жандарм. С дальних путей раздавался свист паровозов. От соседнего перрона, сотрясая платформу, отбыл грузовой паровик с закутанным в полушубок и несколько шарфов заиндевелым машинистом.

Другой коллега Павла, посланный московским жандармским отделением встречать прибывших, безошибочно определил Корсакова в дорогом пальто и Постольского в униформе, представился и предложил проследовать за ним. Он явно торопился, но, к его неудовольствию, Владимир потребовал найти носильщика и доставить от багажного вагона до саней всю свою многочисленную поклажу. Заняло это добрых полчаса, особенно учитывая, что Корсаков самолично пересчитал все чемоданы и портпледы, да еще и проверил, не вскрывались ли они. Дорожный саквояж он никому не доверил и держал при себе.

Наконец основательно просевшие сани двинулись от вокзала. Корсаков вспомнил, как приезжал сюда совсем еще маленьким ребенком, когда площадь перед красивым зданием с часовой башенкой еще представляла из себя один огромных размеров пустырь – Рязанский и Ярославский вокзалы тогда еще не были построены. Сейчас же кругом было не протолкнуться от служащих, пассажиров, биржевых и ломовых извозчиков.

Путь приезжих лежал еще дальше, на самую окраину Москвы, к Проломной заставе. Лошадка бодро тащила сани сначала в сторону центра, затем они свернули на Новую Басманную улицу и ехали до широкой площади Разгуляй. Корсаков здесь никогда не был, но без труда узнал бывший дворец Мусина-Пушкина – огромное розоватое здание, отданное Второй московской гимназии. По легенде, на фасаде дома располагались солнечные часы, проклятые то ли еще Яковом Брюсом, то ли французским аббатом из церкви Святого Людовика. Слухи настолько пугали юных учеников, что директор вынужден был обратиться к Корсакову-старшему, дабы развеять их. После тщательного осмотра Николай Васильевич постановил, что никакой чертовщины со зданием не связано и солнечные часы (несмотря на не вполне удачные очертания, смахивающие на крышку гроба) угрозы для гимназистов не представляют. Историю эту Корсаков-старший смеясь рассказывал подрастающим сыновьям.

За Разгуляем сани повернули направо, на главную улицу бывшей Немецкой слободы [35]. Район этот сильно выгорел в 1812 году и сейчас мало походил на европейский городок, заставший великого преобразователя – Петра I. О прошлом напоминала только старая лютеранская кирха Святого Михаила, люд же сюда переехал обыкновенный, купцы да мещане. За Немецкой сани вновь повернули, теперь уже налево, и, перевезя приезжих по Дворцовому мосту [36] через замерзшую Яузу, покатили вдоль леса.

– Это уже часть училища, – крикнул сопровождающий их жандарм. – Бывший дворцовый парк.

– Дворцовый? – переспросил Корсаков.

– Да. Строили для сподвижников Петра Великого, но они все перебрались в Петербург. Старое здание меняло хозяев, перестраивалось в усадьбу, потом стояло заброшенным, пока его не отдали училищу во времена правления государя Александра Павловича.

Сами корпуса училища вскоре показались из-за леса, представляя величественное зрелище в свете яркого зимнего солнца. Владимир прикинул, что от границы города школа находилась в 6–7 верстах. Корсаков, не выпуская из рук саквояжа, ступил на хрусткий свежий снег и осмотрелся. Они стояли на плацу перед парадным входом в училище. Главное здание действительно представляло собой бывшую усадьбу, расширенную и перестроенную для нужд военных. Это был настоящий барочный дворец с двумя этажами, розоватыми стенами и высокими полукруглыми окнами почти в человеческий рост. Над главным входом высился явно более поздний пристрой, увенчанный изящной часовой башней.

– Под часами расположен кабинет начальника училища, – проследив за его взглядом, подсказал сопровождающий. – Там его и нашли…

Жандарм с помощью извозчика с трудом выгрузил корсаковские вещи, передал Постольскому папку с документами, запрыгнул в сани и умчался. Владимир и Павел направились к главному зданию. У парадных дверей их ждал мрачный пожилой офицер в полковничьей униформе.

– Панин Николай Сергеевич. Эскадронный командир. Исполняю должность начальника училища, – строго представился он.

– Корсаков Владимир Николаевич, командирован к вам заменить преподавателя истории, – протянул руку Владимир. Полковник смерил его холодным взглядом, но на предложенное рукопожатие не ответил.

– Следуйте за мной. – Военный четко, словно на плацу, развернулся и направился внутрь здания. Переглянувшимся Корсакову и Постольскому не оставалось ничего, кроме как последовать за ним.

Они поднялись по скользким ступенькам крыльца и оказались в огромном полутемном холле. В глубине виднелись мощные дубовые двери, по обе стороны от которых ввысь уходили две лестницы. Справа, у дежурки, стоял кудрявый ротмистр с острыми чертами лица в форме Смоленского уланского полка, молча провожающий их взглядом. Полковник Панин, не оглядываясь, чтобы посмотреть, успевают ли за ним гости, чеканным шагом проследовал к левой лестнице.

– Бьюсь об заклад, что это «корнетская», значит, правая – для «зверей», – шепнул Постольский.

Второй этаж встретил их огромной площадкой – на ней можно было выстроить всех воспитанников училища. Панин проследовал мимо, не останавливаясь. Двери в крыло для учащихся были плотно закрыты.

На третьем этаже их встретил короткий сумрачный коридор, упирающийся в строгие тяжелые двери. Перед ними Панин остановился.

– Полиция уже закончила осмотр. Тело доставлено в морг. У вас будет двадцать минут. Затем я пришлю офицера вас проводить, – рублеными фразами объяснил командир эскадрона. Он извлек из кармана ключ и отпер двери в начальственный кабинет. Распахивать их Панин, видимо, почел ниже своего достоинства и проследовал обратно к лестнице.

– Николай… э-э-э… Сергеевич, – окликнул его Корсаков. Полковник застыл, словно статуя жены Лота, не оборачиваясь. – Позвольте вопрос?

Владимир практически слышал скрежет зубов военного. Тот промолчал, но все-таки развернулся к гостям, сохраняя каменное выражение лица.

– У кого еще есть ключ от двери кабинета?

– Он существует только в двух экземплярах, – ответил Панин. – Один у генерала, один у дежурного офицера.

– То есть, чисто теоретически, у кого-то была возможность открыть кабинет Сердецкого?

– Чисто теоретически – была, – ответил полковник, скрывая мимолетную презрительную ухмылку. – Но, прошу, продемонстрируйте, как можно открыть и закрыть дверь, оставив ключ в замочной скважине изнутри?

Владимир чуть склонил голову набок, словно бы разглядывая собеседника, и ответил на усмешку военного своей, не менее мерзкой. Затем он поставил саквояж на пол, прошествовал к полковнику и молча протянул руку ладонью вверх. Панин постарался сохранить бесстрастное выражение, но Постольскому показалось, что на его лице мелькнуло мимолетное удивление. Он все еще не шевелился.

– Позвольте ключ, – вежливо попросил Корсаков. Панин снова достал ключ из кармана и с превеликой осторожностью положил его на протянутую ладонь.

Перед глазами Корсакова привычно мелькнуло видение. Кабинет. Персидский ковер, промокший от крови. Бесформенная, иссеченная груда мяса, бывшая когда-то начальником училища. Владимир приложил усилие, чтобы не вздрогнуть от увиденного – уж точно не перед полковником. Вместо этого он сжал ключ в ладони, четко (откровенно передразнивая Панина) развернулся на каблуках и проследовал к двери. Постольский, уже немного привыкший к его театральным эффектам, с интересом следил за действиями Корсакова. Командир эскадрона сохранял невозмутимость.

Владимир распахнул дверь. В нос ему ударил мерзостный запах крови – кабинет, видимо, не проветривался. Вдохнув ртом и задержав дыхание, Корсаков вставил ключ в замочную скважину изнутри и закрыл дверь обратно. Затем он опустился на корточки перед саквояжем, порылся в нем несколько секунд и извлек небольшую металлическую подкову. Ее он приложил к замочной скважине и аккуратно провернул два раза. Замок щелкнул. Корсаков встал и демонстративным жестом фокусника подергал дверь. Она не поддалась. Затем он повторил манипуляции еще раз, в обратном порядке. Замок снова щелкнул, дверь открылась.

– Et voilà! Магнит, – самодовольно объявил Корсаков. – Трюк старый, но, как видите, эффективный. Не утверждаю, что он применялся в ночь убийства, но, согласитесь, «загадка закрытой комнаты» может иметь вполне разумное объяснение.

Он снова извлек ключ из скважины и бросил полковнику. Тот невозмутимо поймал его одной рукой, развернулся и начал спускаться по лестнице. Корсаков проводил его почти восхищенным взглядом.

– Откровенно говоря, я думал, что ты преувеличиваешь, – вполголоса сказал он Постольскому. – Я был в составе действующей армии, когда воевали с турками, но таких экземпляров мне не попадалось.

– Правда? – удивился Павел. – Не думал, что ты участвовал в боях!

– А я и не участвовал, – помрачнел Владимир. – То, что я тебе сейчас расскажу, не знает никто, кроме моей семьи. Думаю, ты понимаешь, что знатоков оккультных практик хватает не только в нашем отечестве. Среди османов они тоже есть. Мы с отцом и братом сопровождали нашу армию, искали оставленные османами ловушки, делали свои. Одним словом – держали ухо востро. Но однажды нам пришлось начать охоту за одним существом, что оставляло за собой след из истерзанных жертв – турок, болгар, наших солдат. И… В общем, закончилось все плачевно. Мы столкнулись с этой тварью в горах. Уцелели не все. И, что самое странное, я не помню, как это произошло.

– Не помнишь? – удивленно переспросил Павел.

– Будто кусок моей памяти кто-то отрезал, – кивнул Корсаков. – Есть, правда, одна зацепка. В особняке Ридигеров, когда скиталец вышел из зеркала…

– Он попытался коснуться тебя, ведь так? – Павел испытующе взглянул на Владимира.

– Не только, – ответил Корсаков, а потом нехотя добавил: – Мне показалось, что он меня узнал… – Он отвернулся от Постольского и с наигранной бодростью объявил: – Что ж, давай посмотрим, что могла упустить доблестная московская полиция.

Угол кабинета за рабочим столом у окна был весь в брызгах крови. Она же, как подсказывало видение Корсакова, пропитала персидский ковер на полу, застыв хрусткой коркой. Часть книг из шкафа и вещей со стола были в хаосе разбросаны вокруг – жертва металась по кабинету под градом ударов, но, похоже, очень быстро утратила возможность сопротивляться. Постольский извлек из папки лист осмотра места преступления и зачитал вслух:

– «По освидетельствовании всего тела врачом Красовским установлено, что убитому нанесены удары, по характеру сходные с наказанием шпицрутенами. Врач показал, что нанесено было никак не менее трех тысяч ударов, однако состояние тела не позволяет ему установить точное число. Кожа на спине и руках покойного багрового цвета, покрытая лоскутами изрубленного мяса и запекшейся крови. Следов сопротивления установить не удалось. Рядом с телом был обнаружен 4,2-линейный револьвер системы Смита-Вессона, вероятнее всего принадлежавший покойному. Выстрелов из него, очевидно, не проводилось, поскольку все патроны были найдены в барабане, а офицеры и учащиеся звука выстрелов не слышали. Полагаем необходимым отметить, что дверь кабинета была заперта изнутри, следов взлома не обнаружено, столь же необыкновенным представляется отсутствие в помещении предмета, коим могли быть нанесены подобные раны».

– Ну, с запертой дверью мы уже разобрались, – продолжая осматривать кабинет, констатировал Корсаков. – Что, правда, не объясняет, как генералу могли нанести несколько тысяч ударов палкой. Батальон солдат в кабинете не поместится. Один человек, полагаю, не способен так избить жертву – просто сил не хватит, да и время на это требуется. Экзекуция бы длилась не один час. Действительно любопытно…

Он подошел поближе к окну, стараясь не наступать на засохшие кровавые лужи, и внимательно огляделся.

– Я читал подобную историю, – подал голос Постольский. – У господина Эдгара По. Там тоже было убийство в запертой комнате. Оказалось, что совершила его обезьяна, прятавшаяся в дымоходе. Орангутан, по-моему!

– Ну, дымохода я в кабинете не вижу. Да и единственный человек, которому мог бы желать смерти орангутан, – это «Американец» Толстой, – Владимир весело фыркнул, довольный собственной шуткой, но наткнулся на непонимающий взгляд Павла. – Забудь, случай занятный, но для другого раза. Да и мертв его герой уже лет сорок [37]… – Корсаков осекся – его привлек блеск на полу. –  У окна лежит разбитый бокал. – Владимир нагнулся и принюхался. – Запах почти выветрился, но угадывается арманьяк. В осмотре указано, где нашли пистолет?

Постольский зашелестел бумагами:

– Да, на полу, недалеко от бокала.

– Значит, мы можем предположить, что в момент нападения генерал стоял у окна. Он обронил бокал и, очевидно, пистолет, а затем отшатнулся от окна к шкафу, где его и настиг убийца. Судя по беспорядку, Сердецкий пытался подняться, схватившись за шкаф и стол, но снова был опрокинут на землю. Это какой силищей надо обладать, чтобы так быстро лишить человека возможности сопротивляться?

– Значительной, – голос, раздавшийся от дверей кабинета, заставил Корсакова и Постольского вздрогнуть. – Простите, не хотел вас напугать.

У порога стоял добродушного вида полноватый офицер небольшого роста с седыми редеющими волосами и красноватыми глазами.

– Позвольте представиться. Красовский Алексей Осипович, старший врач училища, к вашим услугам. Ваши коллеги привлекли меня к осмотру бедного Ивана Павловича.

Корсаков и Постольский поочередно представились.

– Значит, это вы заключили, что генерал Сердецкий был забит шпицрутенами? – спросил Владимир.

– Именно так. Я ведь военным врачом служу с 1843 года, еще до приказа по военному министерству об отмене телесных наказаний [38], поэтому, увы, насмотрелся на подобное с лихвой и ни с чем не спутаю, уж поверьте.

– Но как человек может получить несколько тысяч ударов прямо здесь, в кабинете?

– А вот этого не могу знать, простите покорно, – ответил Красовский. – Только прошу вас поверить, что ничем иным, кроме как прогоном сквозь строй, такие раны не нанести. Загадка сия велика. Вы вот спросили про силу нападавшего. Это я могу вам сказать – даже самые стойкие не выдерживают более шести тысяч палок зараз. Судя по ранам, сохранившимся на более нетронутых частях тела, удары наносились весьма тонким прутом. Несмотря на свой возраст, Иван Павлович был крепким стариком, как и подобает военному. Богатырского телосложения, если позволите. То, что он так быстро утратил способность к сопротивлению, означает, что удары были необычайно сильными и быстрыми.

– Благодарю за ваши знания, Алексей Осипович, – уважительно кивнул Корсаков.

– Да что вы! – смущенно махнул рукой врач. – А теперь, если вас не затруднит, давайте покинем кабинет. Николай Сергеевич послал за вами и будет страшно сердит, если я не смогу уговорить вас уйти. Вы же увидели все, что хотели?

Корсаков еще раз внимательно обвел глазами кабинет, но не встретил ничего, за что бы мог зацепиться взгляд. Он переглянулся с Постольским, однако жандарм только пожал плечами.

– Да, конечно, пойдемте, – согласился Владимир. Перед выходом на глаза ему попался перевернутый дагеротип на столе. Пока Красовский возился с ключом, Корсаков поднял рамку и бегло осмотрел изображение. С фотографии на него смотрели четыре офицера в парадной униформе середины века. В центре гордо возвышался человек-гора, очевидно – Сердецкий, тогда еще полковник. Справа и слева от него безошибочно угадывались два человека, которые встретили их в училище, – Панин и Красовский, тоже молодые и ниже по чину. Четвертый офицер стоял чуть поодаль, с задумчивой улыбкой на губах.

На секунду перед глазами Владимира эта сцена ожила: троица смеется, пытаясь принять сколь возможно солидные позы перед фотоаппаратом, Сердецкий машет рукой стоящему поодаль молчаливому другу. Тот качает головой. К полковнику присоединяются его спутники и буквально вталкивают четвертого в кадр.

Видение кончилось. Корсаков положил дагеротип на место и поспешил покинуть кабинет.

VI

21 декабря 1880 года, день, Дмитриевское военное училище, Москва

– Буду с вами предельно откровенным, – отчеканил Панин. Они находились на квартире командира эскадрона, рядом с дежуркой. Обставлена она была с показной скромностью и спартанством, от безукоризненно заправленной кровати до скрещенных под идеальным углом трофейных турецких сабель на стене. Помимо полковника, Постольского и Корсакова в кабинете присутствовал только доктор Красовский, смущенно переминавшийся с ноги на ногу за спиной Панина. –  В иных обстоятельствах я бы не потерпел тайного дознания в стенах училища, – продолжил командир эскадрона. – Более того, будь моя воля – я бы приказал дежурному офицеру вышвырнуть вас на плац и гнать пешком обратно до вокзала…

– Но мы с вами прекрасно знаем, что на это не ваша воля, – оборвал тираду Корсаков, порядком уставший от полковничьего высокомерия. – Вы, насколько мне известно, получили приказ оказать нам всяческое содействие в установлении истинных обстоятельств гибели генерала Сердецкого. Посему, пусть я и не могу рассчитывать на вашу вежливость и гостеприимство, вы обязаны это содействие оказать. Не думайте, что мне хочется находиться в вашем училище больше, чем вам хочется меня здесь терпеть. Так что в наших с вами общих интересах сделать так, чтобы я с превеликой скоростью исполнил свое поручение и избавил вас от своего общества. Мы договорились?

Постольскому, который стоял чуть позади Владимира, по побелевшим костяшкам пальцев на сжатых кулаках полковника показалось, что тот сейчас вызовет молодого наглеца на дуэль. Или ударит. Или прикажет выпороть. Или, чего уж там, схватит одну из сабель со стены и зарубит Корсакова на месте. Владимиру же явно доставляло удовольствие дергать старого льва за усы, будучи уверенным в собственной неприкосновенности. Павел опасался только, что его новый друг заиграется и ощутит на себе всю глубину панинского гнева.

– Договорились, – вместо этого процедил Николай Сергеевич.

– Parfait! Благодарю. – На этот раз в тоне Корсакова не было ни капли издевки, ее сменила спокойная уверенность. – Прошу, подскажите, сколько человек находилось в училище в ночь убийства?

– Девять. – Полковник, по-видимому, тоже поборол злость и был настроен на деловой лад. – Пятеро воспитанников и четверо офицеров: я, врач Красовский, дежурный офицер Чагин и каптенармус Белов. Белов квартирует отдельно, в одном из учебных корпусов.

– И никто не видел и не слышал ничего подозрительного?

– Нет. Иван Павлович проживал в отдельном флигеле на территории парка. Мы условились, что утром я предоставлю ему доклад об успеваемости воспитанников по итогам первого полугодия. Наутро, однако, дома его не было. Дежурный офицер доложил мне, что генерал остался на ночь в своем кабинете на третьем этаже училища. Когда Иван Павлович не открыл дверь на стук, я взял запасной ключ у дежурного. При попытке вставить его в скважину я услышал, как с другой стороны упал небольшой предмет. Оказалось, что это ключ генерала. А дальше я увидел Ивана Павловича, вызвал Красовского и отправил каптенармуса в лефортовскую полицейскую часть. Остальное есть у вас в документах.

– Тогда следующий вопрос. Доктор Красовский полагает, что убийца Сердецкого орудовал шпицрутеном. Есть ли у вас предположения, где он мог раздобыть сей предмет для экзекуций? – Владимир сложил пальцы домиком и внимательно уставился на Панина. Тот легко выдержал его взгляд, даже бровью не повел.

– Понимаю, что вы человек штатский, но все же, что вы знаете о шпицрутенах? – едко поинтересовался полковник.

– Ну, это палка… – начал Владимир, но быстро заметил, как на лице Панина расплывается презрительная усмешка.

– Это, господин Корсаков, не палка, – излишне медленно, словно непонятливому ребенку, пояснил полковник. – Когда-то для шпицрутенов использовались только прутья ивы. Они давали нужную комбинацию гибкости и прочности.

Корсаков против воли поежился, представив, как хлесткий прут ударяет его по спине.

– Однако впоследствии их заменили на штатные ружейные шомпола, – продолжил лекцию Панин. – Что удобно. Не требует дополнительных интендантских усилий. Можете мне поверить, я служил по этому делу. Так вот, отвечая на ваш вопрос – не знаю, мог ли убийца найти ивовый прут необходимого качества. Думаю, вполне. Что же касается шомполов, то в училище имеются старые ружья для отработки основных навыков обращения. Не то чтобы это требуется. Ружья – это по части пехоты. Но шомпола к ним прилагаются. Вполне возможно, ими даже пользовались для экзекуций. Но позвольте вас прервать, потому что я знаю ваш следующий вопрос. Нет, первым делом после обнаружения тела Ивана Павловича я приказал провести проверку оружейной комнаты. Она не вскрывалась. Убийца не мог воспользоваться нашими шомполами.

– Благодарю, – кивнул Корсаков. Он бросил взгляд на доктора, застывшего в углу комнаты. – Кто еще знает, что я прибыл сюда для участия в расследовании?

– Только я и Красовский. Мы вместе были юнкерами, вместе служим уже почти сорок лет, у меня от него секретов нет.

– Хорошо, пусть так и остается. Если я пойму, что дежурный офицер, каптенармус или учащиеся знают об истинной цели моего присутствия здесь, мне будет очевидно, кто им об этом сообщил.

– Это что, угроза? – вновь был готов закипеть Панин.

– Николай, пожалуйста… – начал было успокаивать его Красовский, но Владимир прервал его:

– Нет, господин полковник. Просто напоминание, что чем проще мне будет работать, тем быстрее я вас покину. Меж тем я был направлен сюда как преподаватель истории для юнкеров, поэтому примите мои заверения, что и к этой части своих обязанностей буду относиться со всем вниманием.

– Премного благодарен, – преувеличенно вежливо ответил Панин. – Я поручил каптенармусу доставить ваши вещи в учебный корпус – преподаватели проживают там. В комнате вы найдете записки вашего предшественника по темам, которые необходимо будет рассмотреть. Дежурный офицер проводит юнкеров в исторический кабинет к восьми утра ровно. Опаздывать у нас не принято. Ни воспитанникам, ни наставникам. Надеюсь, это ясно?

– Кристально. Также еще попрошу не чинить мне препятствий при перемещении по училищу. Увы, я не могу заранее знать, какие помещения мне придется посетить.

– Насколько это возможно по уставу. Но учтите, что вы не имеете права находиться в эскадронных помещениях, где проживают учащиеся, без сопровождения дежурного офицера. То же самое касается личных комнат преподавателей – они будут закрыты. Впрочем, большинство помещений училища заперто на время каникул.

– Позволите позаимствовать ключи?

– Нет, – отрезал полковник. – Если в ходе своих… изысканий вам потребуется открыть какую-либо дверь, извольте обратиться ко мне. Я приму решение и отправлю с вами дежурного. – Он увидел, что Корсаков уже собирается открыть рот, поэтому сразу же добавил: – Внутренний распорядок училища не обсуждается.

– Ваша взяла, Николай Сергеевич, – не стал спорить Корсаков. – Тогда последний вопрос: вы не замечали в последнее время ничего… странного?

– Вам придется яснее выражать свои мысли, – не преминул съехидничать полковник.

– Необычное поведение генерала, или кого-то из офицеров, или, быть может, воспитанников? Шумы по ночам? Двери, которые вы обнаруживаете открытыми, хотя могли бы поклясться, что запирали их?

– А какое это отношение имеет к кончине Ивана Павловича?

– Ваня… – подал голос доктор Красовский. – Иван Павлович в последнее время жаловался на бессонницу. Кошмарные сны. Я прописал ему успокоительное, но состояние генерала не улучшалось. Он начал слышать…

– Состояние начальника училища не имеет ровным счетом никакого отношения к его гибели! – рявкнул полковник. – У вас есть еще вопросы?

– Нет. Благодарю за помощь, мы с Павлом Афанасьевичем вас покинем.

– Свободны, – по привычке отозвался полковник. – Да, и, Владимир Николаевич, если не затруднит – пользуйтесь, пожалуйста, правой лестницей, если понадобится подняться на верхние этажи.

По скрытой усмешке Панина Владимир понял, что его друг был прав и правая сторона лестницы была припасена для «зверей» и «сугубых». Корсаков и Постольский откланялись и вышли обратно в холл. Чуткий слух Владимира, прежде чем дверь закрылась, уловил торопливую речь доктора Красовского:

– Только не говори, что тебе последние дни не снился…

– Тихо! – оборвал его полковник.

Дверь закрылась, и Корсаков вынужден был с сожалением последовать за Павлом. Дежурного офицера на посту не оказалось, поэтому молодые люди сочли возможным вполголоса обсудить увиденное и услышанное.

– Ты спросил полковника о том, кто присутствовал в училище в ночь убийства, – начал Павел. – Думаешь, кто-то из офицеров может быть причастен?

– То есть воспитанников ты исключаешь? – усмехнулся Владимир. – Не совсем, дружище. Тем более что установить убийцу – это работа московской полиции, конечно же, и твоя заодно. Я здесь для того, чтобы понять, является ли смерть Сердецкого делом рук особо сильного и жестокого безумца или способ умерщвления проходит по моей епархии. Выясню это – смогу сказать вам, на что обратить внимание при поиске подозреваемых. А уж с причинами, доказательствами и арестом разбирайтесь сами. Я намерен в этот момент быть уже на поезде обратно в Петербург.

– И как ты установишь причины произошедшего?

– У меня есть свои способы, – уклончиво ответил Корсаков, машинально сжав и разжав правую руку. – Что будешь делать ты?

– Поеду в Лефортовскую часть, выясню, как идет дознание, а потом наведаюсь к коллегам в жандармское на Малой Никитской.

– Хорошо. По правде сказать, не знаю, как тут добираться до города, поэтому, если не составит большого труда, пришли кого-нибудь за мной ближе к двум пополудни или заезжай сам. Кстати, не в курсе, здесь вообще как-то кормят?

VII

21 декабря 1880 года, вечер, Дмитриевское военное училище, Москва

Кормили в юнкерской столовой, которая занимала длинное помещение в полуподвале, разделенное на две равных части арками и колоннами. Едой на время каникул заведовал на все руки мастер, каптенармус Белов, оказавшийся улыбчивым дюжим малым на вид тридцати с небольшим лет. Возможно, его старили абсолютно роскошные моржовые усы, плавно переходящие в бакенбарды. Вручив Корсакову тарелку щей, пироги и чай, он беззаботно рассказал, как из простого уланского рядового дослужился до вахмистра в гвардии и даже надеялся получить офицерское звание, но был списан по ранению после Русско-турецкой войны. Бравого гвардейца взяли каптенармусом в Дмитриевское училище, где он дружелюбно присматривал за «молодыми барчуками», по выражению самого Белова. Он же, как выяснилось, без особых усилий перетаскал багаж Корсакова в его комнату, куда и проводил нового преподавателя.

Следуя за Беловым, Владимир впервые за день попал во внутренний двор училища. За главным зданием было еще два корпуса, расположившихся амфитеатром вокруг площади с засыпанным снегом фонтаном посередине. В левом размещались учебные классы на первом этаже и преподавательские квартиры – на втором. В правом жили каптенармус и главный врач, располагались лазарет, библиотека и разные подсобные помещения. С главным зданием корпуса соединялись крытыми, но не застекленными галереями, так что укрытия от зимнего ветра они не давали. На полпути обе галереи образовывали небольшие беседки, в каждой из которых находилась пушка – учебное орудие с горкой ядер. На них кавалеристы должны были получать минимальные знания об артиллерийском деле.

Зайдя в преподавательский корпус, Корсаков не ощутил особой разницы с температурой на улице.

– Извиняйте, Владимир Николаевич, на каникулах не топим, надобности нет, все выстыло, – смущенно пояснил Белов. – Но у вас голландка есть, и дровишек я оставил. Комната быстро согреется.

Комната действительно должна была прогреться быстро – настолько маленькой она была. Корсаковский багаж занял значительную ее часть. Перед окном, заледеневшим настолько, что разглядеть что-то через него было невозможно, стоял письменный стол. В углу – узкая односпальная кровать. Помимо дров для печки, Белов оставил Владимиру еще полностью заправленную лампу-керосинку. Вторая такая же болталась под потолком. На счастье Корсакова, за первые холодные месяцы, проведенные в петербургской квартире без постоянных слуг, он все-таки научился пользоваться печкой, так что унижаться перед Беловым не пришлось. Следом Владимир зажег тусклые лампы, достал из чемодана привезенные книги по истории из домашней библиотеки и быстро пробежался по заметкам, оставленным на столе постоянным преподавателем. К счастью, большинство тем, которые предстояло повторить с юнкерами, были ему знакомы – действия партизана Сеславина, гибель Гулякова на войне с персами, восстание Кази-Муллы. Наученный с детства впитывать любую печатную информацию и зубрить ее наизусть (как говорил отец, «увидишь гостя с той стороны – листать книжки будет поздно»), Корсаков помнил все, что довелось ему прочитать. Конечно, не все его знания были полезны для воспитанников военного училища – им не расскажешь, как горцы призывали Мать Болезней или о ритуалах наполеоновского «особого корпуса» на смоленских кладбищах. Но и просто сведений о ходе военных кампаний должно было хватить.

Успокоенный Корсаков решил заняться тем, ради чего и прибыл в училище. Вооружившись лампой и закутавшись в пальто, он отправился исследовать учебный корпус. Света в коридорах было мало – сказывались вечер и замерзшие окна. На стенах в позолоченных багетах висели портреты прославленных воспитанников училища и копии работ Джорджа Доу. Как и утверждал Панин, все двери, кроме его комнаты, были заперты, и Владимир не горел пока желанием вскрывать их одну за другой. Пока он не находил свидетельств того, что именно в этом корпусе творилось что-то сверхъестественное. Он прошел оба этажа, мельком касаясь дверных ручек, картинных рам и мебели, но на большинстве из них не запечатлелось действительно сильных воспоминаний, которые мог бы уловить его дар, а остальные были обыкновенными: юнкерские и преподавательские радости и горести, ссоры, драки, интриги. У Корсакова разболелась голова от чужих мыслей и воспоминаний. Так случалось каждый раз, когда он слишком активно пытался пользоваться своим даром.

Чтобы прочистить голову, он вышел из корпуса на сверкающий в лунном свете заснеженный двор. Окружающие здания были темны и молчаливы. Светилось два окошка в соседнем здании – там, где были квартиры Красовского и Белова. Горели окна на первом этаже главного корпуса – еще не спал Панин. Свет пробивался со второго этажа, из юнкерского крыла. За окнами то и дело мелькали тени воспитанников. Башня с начальственным кабинетом была темна.

Корсаков поежился от вечернего мороза. Хотелось побыстрее вернуться обратно, в натопленную комнату, но он решил напоследок заглянуть за учебный и хозяйственный корпуса. Из разговора с каптенармусом он уже знал, что там уходил к берегам Яузы огромный старый парк, разбитый еще в екатерининские времена, но сейчас за ним практически не следили. В результате казалось, что к училищу вплотную подступает черный густой лес, куда уходила только одна расчищенная, но уже полузасыпанная дорожка. В ее конце, на самой опушке, располагался изящный двухэтажный флигель, слегка напоминающий небольшой французский замок. Здесь проживал начальник училища. Свет в нем ожидаемо не горел, а двери были заперты. Неудивительно, ведь единственный жилец был мертв.

За хозяйственным корпусом располагались еще теплые конюшни, но туда Владимир решил уже не ходить. Он вернулся обратно в комнату и с наслаждением сбросил пальто и промерзшую уличную одежду. Белов не обманул, голландка очень быстро справилась с задачей отогреть маленькое помещение. Переодевшись, Корсаков открыл дорожный кофр, в котором находились припасы для оккультной части его расследования. Пока ничего из увиденного, помимо жестокости самого убийства, не давало Владимиру оснований утверждать, что в училище он действительно столкнулся с чем-то сверхъестественным. Но пренебрегать мерами безопасности не стоило. Он взял мел и начертал два защитных круга – один по периметру комнаты, второй – вокруг кровати. Защиту он усилил сложным набором символов на арамейском, латыни, арабском и старославянском языках. Не забыл он и о малоприметных хитростях, которые не позволят проскользнуть незамеченным убийце из плоти и крови. Работа заняла около получаса. Владимир сверился с карманными часами – время подходило к 10 вечера. Учитывая ранний подъем завтра, нужно было ложиться спать. Корсаков щелкнул крышкой часов, задержавшись, чтобы в очередной раз задумчиво оглядеть гравировку. Она была выполнена в виде ключа, вокруг которого обвилась змея. Символы запретного знания. Своего рода фамильный герб исключительно их ветви Корсаковых, мастеров тайных наук и исследователей потустороннего. Часы были подарком отца. Точно такие же получил Петр, старший брат…

Тряхнув головой, Владимир отогнал от себя эти мысли и нырнул под одеяло, предварительно захватив со стола том «Описания Отечественной войны» Михайловского-Данилевского. Витиеватый слог прославленного генерал-лейтенанта, однако, очень быстро утомил Корсакова, да так, что он даже не заметил, как уснул, уронив книгу на грудь и не затушив лампу.

На новом месте ему всегда спалось тревожно и чутко. Несколько раз Владимир просыпался, пытаясь вспомнить, где находится, но затем переворачивался на другой бок и быстро проваливался обратно в дремоту. Именно во время одного из таких пробуждений он услышал шум, подсказавший, что в здании он более не один.

Что-то тяжелое громыхнуло в недрах дома. Затем еще раз. Гулкое уханье и стук постепенно становились ближе. Корсаков присел на кровати, нашарил у ее подножия саквояж и достал револьвер. Он не опасался потусторонних визитеров – несмотря на свою простоту, его охранные круги были достаточно надежны, чтобы обнаружить и задержать большинство сверхъестественных тварей, купив драгоценное время, за которое он бы успел возвести новые защитные редуты. А вот если убийца из плоти и крови вздумает вломиться в комнату Корсакова… Что ж, получит неприятный свинцовый сюрприз.

Тем временем характер звуков сменился. На этот раз по коридору из дальнего его конца словно бы катился огромный тяжелый шар. Он пронесся мимо комнаты Корсакова и вылетел на мраморную лестницу, скатившись вниз. Каждый удар по ступеньке оглашал пустой дом диким грохотом. К звукам падающего шара добавился еще один скрипучий треск – кажется, распахивались окна в коридоре. И наконец дверь Владимира содрогнулась от трех могучих ударов, после которых все затихло.

Корсаков по-прежнему держал вход на мушке, но стрелять не торопился. Выждав для верности несколько минут, он вновь разжег успевшую погаснуть лампу, накинул пальто и, не выпуская пистолета из рук, аккуратно подкрался к двери. За ней было тихо. Владимир поставил лампу на пол, стараясь не шуметь, отпер замок и распахнул дверь так, чтобы гарантированно ударить любого, кто имел глупость попытаться за ней спрятаться. Не медля, он выскользнул в коридор и повел револьвером в разные стороны. Вокруг не было ни души.

Корсаков забрал из комнаты лампу, запер дверь и обошел весь корпус, внимательно присматриваясь к дверям. Подготавливаясь к ночевке, он предусмотрительно наклеил на каждую комнату узкие полоски бумаги, чтобы убедиться, что никто не мог войти и выйти незамеченным. Пришлось повозиться с окнами – некоторые действительно были распахнуты, впуская внутрь здания ночной мороз. Удача улыбнулась ему на первом этаже – импровизированная печать на входной двери оказалась сорвана. Владимир спрятал револьвер в карман и вышел в морозную ночь. Во дворе училища также не было ни души. Владимир наклонился и внимательно осветил землю вокруг входа. В нападавшем за ночь снегу четко виднелись следы нескольких пар ног.

VIII

22 декабря 1880 года, утро, Дмитриевское военное училище, Москва

Щедрый Белов не поленился разбудить Корсакова в 6.30 утра и принести ему персональный завтрак. Обрадованный Владимир с нежностью оглядывал тарелки с кашей и яичницей, готовый броситься на шею каптенармусу.

– Ну вы умеете порадовать! Слушайте, а как зовут-то вас, вахмистр? – поинтересовался Корсаков.

– Богдан Юрьевич, – усмехнулся дюжий гвардеец. – Только меня так все равно никто не называет, да и вам нечего, вашбродь.

Владимир, который в графском достоинстве был все-таки «сиятельством», решил внимания на это не обращать.

– А чего так?

– Дык нет у меня отца, – просто ответил Белов. – Нашли на крыльце приюта в Юрьев день в белую простыню завернутым. Вот и назвали.

– Ну да, Юрьевич, Богом данный. Сочувствую.

– Да чего уж там! Мы привычные, – отмахнулся каптенармус.

– Слушайте, вы же всех тут знаете, вахмистр, – продолжил расспросы Владимир. – Что можете рассказать про оставшихся на каникулы юнкеров?

– Это вам к доктору надо или к полковнику, – покачал головой Белов. – Я-то здесь, почитай, второй год только.

– Зато мужик головастый и ответственный, – не отставал Корсаков. – Я же их вообще в первый раз увижу, так что вы уж точно лучше меня знаете.

– Ну, – задумался вахмистр. – Ребята нездешние, поступали из разных городов, поэтому и не разъехались по домам. Они все первогодки, «молодые», как принято говорить. Кроме одного, юнкера Зернова. Этот у них «майор».

– Майор? – не понял Корсаков.

– Ну, оставшийся на второй год за неуспеваемость. У них это, почитай, за доблесть сойдет. Вы его остерегайтесь – злобный он мальчишка, прости господи, злой и хитрый, что твоя змея. У начальства на хорошем счету, хоть и второгодник, но своих «зверей» мучить любит. Дежурные офицеры знают, конечно, считают, что так он других ребятишек муштрует и им это на пользу. Так говорят. Молодые его недолюбливают, конечно, но слова поперек сказать боятся, так что он ими верховодит.

Без двух минут восемь Корсаков со стопкой книг под мышкой вошел в учебный класс. Стены аудитории были убраны деревянными панелями. На крючках висели многочисленные карты сражений и военных кампаний. Дальнюю стену закрывал массивный шкаф, набитый книгами и документами. Помещение было достаточно большим, чтобы разместить до ста учащихся, поэтому оставшаяся на каникулы пятерка юнкеров выглядела в нем сиротливо. Четверо будущих офицеров шептались в кружке о чем-то своем, оставшийся сидел по другую сторону от прохода меж партами и с ленивым интересом рассматривал учителя. Одеты они были в простые шинели из темно-зеленого сукна, шаровары и высокие сапоги.

– Доброе утро, господа! – громко поздоровался Корсаков.

Юнкера не удостоили его вниманием. Тогда Владимир прошел к учительскому столу, грохнул на него стопку книг и еще громче повторил:

– Я сказал: «Доброе утро, господа!»

Все еще ноль внимания. Только сидевший отдельно юнкер со все тем же ленивым любопытством склонил голову набок и предложил:

– Хотите, я их построю?

– Извольте, – раздраженно кивнул Корсаков.

– Вандалы, внимание! По местам – пулей! – рявкнул юнкер. Четверка бросилась врассыпную, мгновенно заняв свои места за партами и уставившись на учителя.

– Благодарю, – сказал Корсаков. – Юнкер Зернов, как я понимаю?

– Так точно, – со всегдашней ленцой протянул тот. Сверившись со списком, Владимир быстро удостоверился, что все его подопечные были на месте. Юнкера Карпов, Макаров, Капьев и Свойский выглядели на одно лицо – все молодые, подтянутые, с одинаковыми стрижками и сходными выражениями лиц. Разве что последний отличался классической чухонской бледностью. Выделялся на общем фоне Зернов – он был крупнее, старался отрастить усы (безуспешно), а в чертах его лица сквозили властность и скрытое презрение.

Первый же урок начисто разбил все корсаковские иллюзии. Он полагал себя отличным рассказчиком, способным завладеть вниманием большой аудитории, да и к лекции подготовился достаточно основательно. По памяти, без запинок, с датами и со всей возможной художественностью он рассказывал юнкерам про героизм Сеславина при Бородино, про обнаружение им наполеоновской армии у Малоярославца и взятие Борисова. Аудитория к его рассказу оставалась демонстративно глуха. Юнкера листали какие-то книги под партами, перебрасывались записками, а на вопросы о только что рассказанном материале отвечали расплывчато либо не отвечали вовсе. В общем, к полудню, когда занятия заканчивались, Корсаков подошел утомленным, разочарованным и с полным пониманием отношения воспитанников военных училищ к тому, что Постольский называл сугубыми науками. Единственный вопрос юнкера задали в самом конце урока – и он был совсем не по корсаковской лекции.

– А вы слышали, что случилось с директором Сердецким? – подняв руку, спросил Карпов. Владимир был готов поклясться, что перед этим он получил записку от Зернова.

– Я знаю, что он недавно умер, – ответил Корсаков.

– А видели как? – не унимался Карпов.

– К счастью, нет. – Корсакову не нравилось направление этого разговора.

– Его призрачный юнкер забрал! – присоединился к обсуждению Макаров.

– Кто?

– Призрачный юнкер! – повторил Карпов.

– Говорят, он приходит к тем, кто нарушает традиции нашей славной школы, – добавил Свойский.

– И как он выглядит? – спросил Владимир.

– Он одет по парадной форме, в начищенных до блеска сапогах, – объяснил Капьев. – Только у него нет головы!

– И у коня его тоже нет головы! – закивал Макаров.

– Его турки убили в Чолокском сражении [39], – добавил Карпов. – Коню пушечным ядром голову снесло, а юнкера хотели в плен взять.

– Но он не сдался! – продолжил Свойский. – Погиб с оружием в руках. Даже когда ему отрубили голову, туловище махало саблей, пытаясь достать супостата.

– Тело гусары отбили у турок и вернули в Москву. Но юнкер был сиротой, поэтому похоронили его прямо здесь, в парке, – указал на окно Карпов. – Только без головы! Ее так и не отыскали!

– И теперь он рыщет на своем безголовом коне по лесу и вокруг училища, ищет тех, кто позорит своим присутствием честь дмитриевцев, – торжественно объявил Капьев.

– А если найдет – то придет за ними! – мрачно прошептал Макаров. – Сначала они услышат, как катится его голова по коридору, выискивая жертву мертвыми глазами!

– А как пробьет полночь – так и придет за предателями! – повысил голос Свойский. – Громко будут стучать его сапоги! Вот так!

Он начал топать по полу, словно на ритм марша. К нему присоединились остальные юнкера, включая даже Зернова. Они топали все громче и быстрее, пока Карпов не вскочил и не закричал:

– Найдет, отрубит голову и унесет с собой!!!

Юнкера зловеще в унисон расхохотались. Правда, при виде скептической ухмылки на лице Корсакова их смех как-то понемногу утих.

– Это, безусловно, страшная история, господа, – признал Владимир. – Только позвольте вопрос – если его голову не нашли и она осталась в Грузии, то как сей зловещий предмет может кататься по коридорам в поисках жертвы?

IX

22 декабря 1880 года, день, Дмитриевское военное училище, Москва

В час пополудни юнкера в сопровождении ротмистра Чагина отправились в конюшни для «репетиций» – учебных выездов. Пользуясь отсутствием офицера, Корсаков проник в дежурку и изготовил оттиски висевших там ключей. Он не собирался зависеть от прихотей полковника при исследовании училища.

Для начала Владимир решил открыто осмотреть главный корпус, поэтому тихонько выбрался из дежурной комнаты и с невинным выражением лица постучал в кабинет Панина. Полковник, судя по всему, был не занят, однако на просьбу провести краткий экскурс по училищу предсказуемо отреагировал с энтузиазмом человека, у которого утром разболелся зуб.

– Десять минут, – сказал он. – Больше не выделю, так что потрудитесь все запомнить сразу.

За огромными дубовыми дверями в конце прихожей залы располагался гербовой зал, где проводились торжественные мероприятия. По стенам были развешаны щиты, раскрашенные в полковые цвета кавалерийских подразделений императорской армии, с указанием истории каждого из них, их отличий и особенностей. Юнкера должны были знать каждый и без запинки отвечать на вопросы «корнетов» или офицерского состава. Помимо гербового зала, квартиры полковника и дежурки на первом этаже располагались дисциплинарные карцера для особо провинившихся и цейхгауз – склад обмундирования и материалов, вотчина вахмистра Белова. Почти весь второй этаж был отдан юнкерам – половина кавалеристам, половина казачьей сотне (отсутствовавшей в полном составе). Исключением была часовня, двери которой с подвешенной над ними лампадкой выходили прямо на лестничную площадку. По обе стороны от часовни висели массивные мраморные доски с именами и тремя датами.

– Это посвящение самым выдающимся воспитанникам училища, – с неподдельной гордостью пояснил Панин.

– А даты? – уточнил Владимир.

– Выпуск, рождение, смерть, – был краток командир эскадрона. Корсаков еще раз всмотрелся в имена и даты на досках. Одна запись привлекла его внимание.

– Позвольте… Юнкер Авалов, погиб в 1854 году. Вы его знали?

– Лично – нет, в то время я находился в действующей армии, в училище заступил вместе с генералом Сердецким и Красовским в 1865 году. Но все офицеры и воспитанники училища знают его историю.

– Героически погиб при Чолоки?

– А, юнкера уже потрудились посвятить вас в славные страницы школьной истории, – удовлетворенно кивнул Панин. Владимир обратил внимание, что каждый раз, когда разговор заходил про училище и его воспитанников, полковник забывал про свою враждебность и словно светился изнутри – столь дорога ему была честь вверенного заведения.

– Если можно так выразиться, – усмехнулся Корсаков. – В их версии героический Авалов стал… Как там это называется…

– Призрачным юнкером, – фыркнул полковник. – Да, это одна из школьных легенд, которыми старшие воспитанники стращают младших. У вас меж тем осталось пять минут. Продолжим!

– Только один вопрос – юнкер Авалов действительно похоронен в парке на территории училища?

– Да. У нас нет достаточных средств, чтобы ухаживать за парком, увы, но его могила у пруда всегда поддерживается в образцовом порядке. Раз в неделю назначенные приказом юнкера выполняют задачу по уборке и уходу за местом последнего упокоения их предшественника.

На третьем этаже, помимо начальственного кабинета, находились две гостевые комнаты, где размещались высочайшие визитеры, если в ходе парадных смотров и инспекций они изъявляли желание остаться на ночь. Двери в эти комнаты располагались по обе стороны от коридора.

– Все, осмотрелись? В таком случае пройдемте обратно вниз, – закончил экскурсию Панин.

– Конечно, – кивнул Корсаков. Они спустились обратно на первый этаж, и полковник уже собирался вернуться на квартиру, но Владимир остановил его: – Позвольте вопрос? В кабинете Сердецкого я обратил внимание на дагеротип на столе. Там были сам генерал, вы, Красовский и еще один офицер, которого я не видел в училище. Кто он?

Панин обернулся. На его лице ходили желваки, а глаза опасно сузились. Он приблизился к Корсакову вплотную и яростно прошептал:

– Он никто! Поняли?! Не смейте поднимать эту тему при мне!

После чего полковник скрылся в своем жилище, яростно хлопнув дверью.

– Простите его, – за спиной Корсакова невесть откуда возник смущенный Красовский с бумажным свертком в руках. – Ах, и меня тоже, Владимир Николаевич, не хотел вас напугать, хотя это, похоже, входит у меня в привычку.

– Что вы, – отмахнулся Корсаков. – Какими судьбами здесь?

– Заглянул навестить нашего каптенармуса, – толстенький доктор заговорщицки понизил голос. – Вместе с продуктами для рождественского ужина ему доставили мои любимые пирожные. Поддался греху чревоугодия на старости лет.

– Панин со всеми так суров или он делает исключение для меня?

– Николай Сергеевич человек строгий, это правда. Но сейчас особенно. Мы тяжело перенесли смерть Вани Сердецкого. Сами понимаете, не разлей вода уже много лет…

– Алексей Осипович, – обратился к врачу Корсаков. – Вы вчера сказали, что генерал в последнее время нервничал, ему снились дурные сны. О чем?

– Ох… – Красовский задумался. – Какие еще дурные сны могут сниться старому солдату? Войны. Битвы. Смерть.

– Но вы сказали, что он начал слышать что-то наяву?

– Нервическое, – покачал головой доктор. – Если человек в нашем возрасте страдает бессонницей, то рано или поздно это окажет влияние и на часы бодрствования.

– А вам? – наконец задал интересующий его вопрос Владимир. – Вам в последнее время ничего не снится?

– Мне? – переспросил Красовский. Он отвел глаза и на мгновение задумался, а затем потряс свертком: – Только эти пирожные. Райское наслаждение! Прошу меня простить…

Он быстрым шагом направился к выходу из холла, оставив Владимира в одиночестве.

От вынужденного безделья Корсакова спас поручик Постольский, прибывший на извозчике ровно в два часа, как и договаривались.

– Куда изволите? – спросил «ванька».

– К Ильинским воротам, – велел Корсаков.

– Что удалось узнать? – нетерпеливо спросил расположившийся рядом Павел.

– Пока немного, – не стал кривить душой Владимир. – Я до сих пор не уверен, что мы имеем дело с чем-то неестественным. Хотя ночью меня и попытались убедить в обратном. – Он поделился с Постольским историей о ночных шумах. –  У меня есть определенные соображения по этому поводу, но делиться ими пока рано. А что там полиция и жандармы?

– В замешательстве. Их основное предположение, что Сердецкий был убит группой людей, которые незаметно проникли в его кабинет.

– Ну да, незаметно подкрались к военному училищу, незаметно зашли в главный корпус, незаметно поднялись на третий этаж, незаметно забили генерала шпицрутенами и так же незаметно вышли!

– Не совсем, – осторожно заметил поручик.

– А! – понимающе кивнул Корсаков. – Тогда сговор господ юнкеров или господ офицеров, так?

– Пока других предположений у них нет, – признал Постольский.

– Ну, это уже смахивает на плохой бульварный роман, – фыркнул Владимир. – Я понимаю, что это довольно странно звучит из уст человека, который возится с вопросами оккультизма, но ma fois [40]… Да, пока не забыл – будь добр, изготовь копии этих ключей!

Он протянул Постольскому оттиски. Поручик был слегка ошарашен:

– Но это же не…

– Необходимо для расследования, ты абсолютно прав! – прервал приятеля Корсаков, не дав ему закончить слово «незаконно». – Сам сказал – все, кто находился в училище, в списке подозреваемых. Я же не могу рассчитывать на их помощь, верно?

Сани везли их к центру Первопрестольной. Пассажиры заинтересованно крутили головами, несмотря на колючий ветер и снег в лицо: Корсаков не был толком в Москве уже два года, Постольский – никогда. Город разительно отличался от Петербурга. Вместо прямых ординарных улиц – лабиринт из стихийно переплетающихся узоров, похожих на причудливые людские реки. Вместо взмывающих ввысь дворцов – домишки в два, от силы – в три этажа. Вместо закованных в бетон Невы и каналов – неблагоустроенные берега Яузы и речушек поменьше. Москву называли «большой деревней» потому, что древняя столица таковой и оставалась – просторной, невысокой, привычной.

Современность, однако, вторгалась в тихий и привычный уклад, оставляя за собой неприглядные следы. Город сдавливало кольцо многочисленных дымных и вонючих заводов, где в казармах ютились сотни и тысячи рабочих, тянувшихся из деревень за скудной платой. То тут, то там встречались «благоухающие» бойни и кожевенные мануфактуры, сбрасывающие ненужные остатки прямо тут же, в зловонные ямы. Язвами на теле города расползались трущобы, подобные страшной Хитровке, буквально в двух шагах от центра. Приличный вид сохраняли только Китай-город (средоточие купеческого достатка, настоящий «Сити») [41], да привычно богатые и хорохорящиеся Арбат с Остоженкой. Действительно, если не выбираться из этих районов, то Москва казалась прогрессивным городом – с богато одетой публикой, конкой, вечерней иллюминацией. К сожалению, Корсаков и Постольский ехали в центр с окраины, так что иллюзий у них не оставалось.

Жизнь у Ильинских ворот, или «Пролома», как их называли москвичи, кипела. Носились в разные стороны ломовые извозчики, покрикивая друг на друга, если кто преграждал дорогу коллеге. Другие «ваньки», в оборванных картузах, с облезлыми крупными лошадьми, завлекали пассажиров. За китайгородской стеной свершались сотни сделок, суливших богатство одним, разорение – другим. Но Корсакова интересовала совсем иная торговля. Выезд из Китай-города облепили десятки лавочек книжников, торговавших бульварными романами, лубками и картинами. Если москвич или гость города искал в Первопрестольной какую-то книгу и если эту книгу можно было вообще обнаружить в Москве, то обитатели «Пролома» либо уже имели на нее цену, либо знали, где ее найти.

Выбравшись из саней, Корсаков прошелся вдоль покосившихся торговых рядов, безошибочно найдя дверь со скромной табличкой: «А. А. Араповъ, книготорговец». Перед входом он остановился и повернулся к Постольскому:

– Павел, я более чем уверен, что полковник и Нораев прекрасно знают про Арапова и его лавку, но просто в качестве предосторожности: обещай, что все увиденное и услышанное здесь останется тайной, хорошо? За Афанасия Афанасиевича я ручаюсь.

Помедлив, поручик кивнул. Удовлетворенный Корсаков открыл скрипнувшую дверь и нырнул внутрь. Там царил полумрак, разгоняемый парой керосиновых ламп. Имевшиеся окна были заложены рядами книг так, что снаружи не мог проникнуть даже лучик света. Делалось это явно из какого-то умысла – просто в магазине книгами было заставлено все. Они лежали на подоконниках, на столах, стульях, креслах, высились опасно накренившимися зиккуратами просто посреди зала. На звякнувший колокольчик у входа из недр лавки возник примечательный господин. Возраст его угадывался только по начавшей седеть куцей бороденке. Глаза разглядывали мир из-за огромных круглых очков с толстыми линзами. Возможно, он даже был высок, но угадать его рост было сложно из-за крайней сутулости. Постольский, оглянувшись, попытался понять, был ли этот дефект врожденным или человечек просто привык находиться под низкими сводами своей лавки.

– А, Владимир Николаевич, весьма рад, весьма! – обрадованно воскликнул господин. – Давненько вас не видел. – Он на мгновение задумался. – Впрочем, как и ваших матушку и батюшку… Они в добром здравии, надеюсь?

– Насколько это возможно, – улыбнулся Корсаков. – Тоже рад вас видеть, Афанасий Афанасиевич. К сожалению, я здесь по делам.

– Конечно-конечно! Чем могу помочь? О, а вы кто? – только сейчас заметил Постольского хозяин лавки.

– Это мой друг и в некотором роде коллега, Павел Постольский. Прошу, не обращайте внимания на мундир. Павел, скажем так, посвящен.

– Вашего слова мне достаточно, – кивнул Арапов. – Значит, в катакомбы?

– В катакомбы, Афанасий Афанасиевич! – подтвердил Корсаков. Книготорговец снова кивнул и, ловко лавируя между штабелями книг, вывел их к неприметной дверце в глубине лавки. Отомкнув ее ключиком, Арапов сгорбился еще больше и нырнул в низкий лаз. Корсаков и некомфортно высокий Постольский последовали за ним.

– Что за катакомбы? – вполголоса спросил поручик.

– Громадная коллекция старых книг и бумаг на, скажем так, слегка запретные темы, – пояснил Корсаков. – Говорят, там даже запрятана библиотека Ивана Грозного.

– Увы, чистое вранье, – услышал их Арапов, ведущий гостей по узкому лазу. – Ее я продал еще в 1871-м.

Постольский так и не понял, шутит хозяин лавки или нет. Наконец они очутились в огромной подземной зале. В отличие от лавки наверху, тут царил образцовый порядок. Размеры и помещения, и хранящейся в нем коллекции поражали. Часть книг находилась в запертых чугунных клетках. Часть – в шкафах, стекла которых украшали странные письмена.

– Что ищете, Владимир Николаевич? – поинтересовался Арапов.

– Все, что касается истории местности за Проломной заставой, где сейчас стоит военное училище. И, если найдется, что-то по призыву мстительных духов.

– Гм… Любопытный заказ, – хозяин лавки погрузился в задумчивость, а затем с пугающей поспешностью рванулся куда-то в дальний угол хранилища.

– У Афанасия Афанасиевича есть очень любопытная черта, – пояснил Владимир Постольскому. – Сказывают, что он либо не умеет читать, либо не особо в этом заинтересован. Поразительно для книготорговца. Хотя… Учитывая природу некоторых книг, которые он хранит, – может, оно и к лучшему. Но содержание каждой он знает, так что его задача – найти книгу, задача читателя – в ней разобраться.

– Но зачем тебе книги по истории? – спросил Павел.

– Не просто истории. Легендам. Ритуалам. Убийствам. Понимаешь, сверхъестественные вещи никогда не происходят просто так. Для этого нужна своего рода прореха в реальности. Она может быть стихийной либо появится стараниями людей, с чьим-то умыслом. Такую мы с тобой видели в доме Ридигеров. Если Сердецкий действительно был убит чем-то неестественным, то этому может быть два объяснения. Либо по какой-то причине открылась ранее дремавшая прореха и генерал стал ее случайной жертвой. В этом случае нам нужно понять природу прорыва и как-то его закрыть. Либо…

– Либо кто-то распахнул дверь для потусторонних сил и направил их на Сердецкого, – закончил за него Постольский. – И тогда мы ищем убийцу!

– Именно! – радостно объявил Корсаков. – Смотри, быстро учишься.

– Вот! – возник перед ними Арапов со стопкой книг и каких-то  подшивок. – Не буду утверждать, что найдете необходимые сведения, но если они есть – то они здесь. Могу предложить чаю или кофе?

– Буду крайне признателен. – Корсаков уселся за стол перед принесенными материалами. – Присоединяйся, Павел, мы здесь надолго.

Он оказался прав. Штудирование книг, летописей, чьих-то дневников, газетных вырезок и невесть откуда взявшихся копий указов и документов городской думы затянулось дотемна. Наконец-то они вышли в стылую московскую ночь, предварительно попрощавшись с милейшим Афанасием Афанасьевичем. Постольский с наслаждением втянул свежий воздух, а Корсаков зло пнул попавшийся под ноги ком снега.

– Не могу поверить! – возмутился он. – Ни языческих капищ, ни сражений маломальских, ни помещиков-извергов! Ни-че-го!

– А как же императорские дворцы, там наверняка хватало… – начал было Павел.

– Возможно, конечно, что записи Арапова оказались не полными, но сомневаюсь. Не нашел я ничего такого, что могло бы напитать место, где стоит училище, до полноценного стихийного прорыва на ту сторону.

– Значит, нужно искать убийцу?

– Да, – мрачно подтвердил Корсаков. – Так или иначе…

X

24 декабря 1880 года, день, Дмитриевское военное училище, Москва

Вторник прошел в хлопотах, но без видимых результатов. Утром Корсаков пытался хоть как-то достучаться до юнкеров на занятиях. Днем и вечером – когда открыто, когда тайком – исследовал территорию училища. Плодов его вылазки не дали. Логика указывала, что если один (или несколько) из обитателей училища задумали убить Сердецкого, так сказать, конвенциональными методами, то возможность была у каждого. Их алиби (или «инобытия», как выражался Постольский) подтвердить не представлялось возможным. В лучшем случае они находились каждый в своей квартире, в худшем – вместе заявились в кабинет генерала, договорившись покрывать друг друга.

Еще хуже дело обстояло с оккультной частью расследования. Странные шумы по ночам больше не повторялись. Других указаний на то, что в училище нечисто, тоже не появлялось. Проблемы создавал даже необычный дар Корсакова. Какой прок от руки, дарующей видения, если для военных он – человек нерукопожатный? Владимир подозревал, что к Новому году он будет готов просто хватать каждого обитателя училища и надеяться, что дар подкинет столь нужные видения.

В скитаниях по училищу пригодились копии ключей, привезенные Постольским на следующий день. Корсаков обшарил все кабинеты и все комнаты учительского блока. Дождавшись занятий юнкеров и отъезда по делам Панина, побывал в дежурке и квартире полковника. Залез в гербовый зал. Мельком обыскал юнкерский этаж (обнаруженные фривольные картинки, бездарные стихи, курительные принадлежности, запасы сладостей и алкоголя свет на тайну убийства не пролили).

Попытка осмотреть флигель, где жил генерал Сердецкий, отчасти закончилась неудачей. Подойдя к дверям домика, Корсаков вовремя заметил, что они уже отперты. Это заставило Владимира отпрянуть от входа, чтобы не столкнуться с тем, кто находился внутри начальственного флигеля. Вместо этого он крадучись подошел к единственным окнам на левой стороне, куда можно было добраться, не оставив следов на девственно-чистых сугробах. Его взору открылся кабинет, в котором – вот удача! – хозяйничал посетитель. Без особого удивления Владимир узнал в нем Панина. Командир эскадрона, сидя спиной к окну, перебирал бумаги на рабочем столе. Окно не пропускало звуки, но по резким и торопливым движениям Корсаков понял, что Панин явно раздражен. Не дожидаясь, пока заместитель Сердецкого обернется, Владимир отошел от окна и вернулся в учительский пристрой.

С подозреваемыми пока не ладилось. Панин и Красовский виделись наиболее вероятными кандидатами – давние знакомцы, при этом подчиненные, из таких отношений тихая ненависть вырастает чаще, чем крепкая дружба. Ротмистр Чагин, дежурный офицер и наставник по верховой езде, был натуральным шифром – за все три дня он не обронил более десятка слов, предпочитая начисто игнорировать Корсакова. Белов был настолько добродушен и спокоен, что Владимиру очень хотелось вычеркнуть его из списка, но это было бы непрофессионально. Оставались еще юнкера – и вот что творилось в их головах, Корсаков даже не брался представить.

В среду утром занятий не было – канун Рождества. Двери гербового зала были раскрыты с самого утра, в центре (несомненно усилиями Белова) установлена пахнущая смолой и морозом ель. Четверо юнкеров, словно скинув с себя напыщенность будущих кавалеристов, с шутками и детским энтузиазмом принялись ее наряжать. Зернов, естественно, принимал деятельное участие со стороны, развалившись на стульях вдоль стены и отдавая бессмысленные указания, куда, по его мнению, следовало перевесить то или иное украшение. Выглядело все довольно беззлобным весельем, пока Свойский не посмел ослушаться «майора». Это заставило Зернова вскочить с места и закричать:

– Молодой, пулей ко мне!

Свойский испуганно метнулся к старшему товарищу. Тот отвесил юнкеру увесистый подзатыльник и рявкнул:

– Не сметь ослушиваться старшего! Зверь сугубый! Ну-ка ответьте мне, что есть прогресс?

– Э… – замялся Свойский. – Прогресс есть движение человечества вперед…

– Ничего подобного! Кру-угом! Выясните, что такое прогресс, и явитесь мне доложить! – Когда Свойский выполнил команду «кругом», Зернов не преминул пнуть его ногой под зад, отчего молодой юнкер чуть не налетел на ель. Корсакова, наблюдавшего эту сцену из дверей зала, воспитанники не видели. Зато увидел его Чагин, вставший рядом.

– Вы, верно, думаете, что это неправильно? – поинтересовался он у Владимира. – Зря. Не научившись подчиняться, они не научатся командовать.

Не дожидаясь ответа, он проследовал дальше.

– Целых два связных предложения, – пробормотал себе под нос  Корсаков. – Кажется, он начинает проникаться ко мне симпатией…

Хлопоты рождественского сочельника словно развеяли хмурую атмосферу училища. Паркетные полы блестели. Коридоры наполнял солнечный свет. Даже грозные генералы на парадных портретах будто позволили себе слегка расслабиться. У Корсакова же остался только один неосмотренный участок училища, куда он мог свободно попасть, – могила юнкера. Он решил обратиться по этому поводу к Панину, рассчитывая-таки заглянуть в начальственный флигель ночью, когда обитатели училища будут праздновать или спать.

Владимир застал эскадронного командира в кабинете. Компанию полковнику составлял доктор Красовский, прихлебывающий чай, от которого явственно веяло коньячным духом. Лицо у полноватого врача было исключительно благостным.

– Что-то хотели, Корсаков? – поинтересовался командир эскадрона.

– Да. Вы говорили про могилу юнкера Авалова и что за ней присматривают. Боюсь, самостоятельно я в этом вашем лесу заблужусь, а посмотреть бы хотелось. Сможете выделить сопровождающего?

– Хорошо. – Панин переглянулся с Красовским. – Распоряжусь, чтобы вас проводили.

– Буду премного благодарен.

– Чагин! – крикнул полковник. Молчаливый ротмистр возник на пороге. – Прикажите одному из юнкеров сопроводить господина Корсакова к могиле Авалова.

– Будет сделано! – Чагин развернулся на каблуках и направился к выходу. Корсаков последовал за ним, краем уха услышав тихий смешок Красовского:

– Коля, ты на мундир-то свой посмотри! Куда пуговку дел? Ух тебе Ваня бы всыпал!

– Как? Где? – вскинулся Панин, разглядывая китель. – Действительно! Вот холера!

Владимир вышел из кабинета следом за дежурным офицером, сопровождаемый дружелюбным хихиканьем доктора. В холле он столкнулся с юнкерами, одетыми в теплую униформу. Подростки переминались с ноги на ногу у входных дверей. Корсаков вопросительно взглянул на ротмистра. Оказалось, что с десяти часов юнкерам было предоставлено свободное время с условием вернуться к вечерней службе – Панин ожидал отца Василия, училищного священника. Молодежь с радостью готовилась отправиться в город. Вокруг них суетился Белов, собирая подписи за выдачу парадных шашек.

– Ваше благородие, разрешите обратиться, – выступил вперед Зернов.

– Слушаю, – кивнул ротмистр.

– Юнкер Свойский изъявил желание остаться, дабы исправить упущения в занятиях верховой ездой, – отрапортовал «майор».

По лицу Свойского было видно, что он такого желания не изъявлял. Это была месть Зернова за ослушание в гербовом зале.

– Господин Свойский, это так? – уточнил Чагин.

– Так точно, ваше благородие! – без лишнего энтузиазма подтвердил юнкер.

– В таком случае в полдень жду в конюшне, – ротмистр покосился на Владимира. – По окончании занятий проводите господина Корсакова до могилы юнкера Авалова.

– Будет исполнено! – понуро согласился Свойский. Остальные юнкера, хихикая и шушукаясь, оставили его. В парадных двубортных шинелях из черного меха с эполетами и высоких шапках с султаном из белого конского волоса они выглядели слегка несуразно – вчерашние дети, играющие в офицеров.

– Вашбродь, оставьте росчерк, будьте любезны, – обратился к ротмистру Белов. – За лошадку с санями.

Чагин не глядя подмахнул документ, кивком попрощался с каптенармусом и Корсаковым и удалился к себе в дежурку. Свойский понуро поплелся на второй этаж по правой лестнице.

– Зря они так, – грустно проводил его взглядом вахмистр.

– Не одобряете? – поинтересовался Владимир.

– А чего ж там одобрять? Сам кадетом был. Знаете, как эта традиция называется?

– Да, цук.

– Угу. Не все выдерживают. Свойский-то – не жеребенок, а дрессируют, как животину. Притом ребята, которым полагается быть его друзьями. А они вместо этого танцуют под дудку второгодника. Майор, тоже мне!

С лестницы донесся мелодичный звон башенных часов. Белов спохватился:

– Батюшки, это уже половина, что ли? Простите покорно, Владимир Николаевич, служба!

Корсакова тянуло потратить время с пользой и залезть-таки в генеральский флигель, но на улице был слишком солнечный зимний день, а дверь в дом, как назло, отлично просматривалась из учебного корпуса. Перед Владимиром встал вопрос, мучивший еще Чернышевского, – «что делать?». К его счастью, в холл вышел пребывающий в приподнятом настроении Красовский.

– А, Владимир Николаевич, вы еще здесь? Не будет ли у вас желания отведать чудесного дара новоаквитанских виноградников в моей компании?

– Это вы про коньяк, Алексей Осипович? От таких предложений не принято отказываться.

Комната Красовского располагалась в хозяйственном корпусе сразу у входа. В отличие от спартанского жилища полковника, доктор жил крайне уютно. По стенам были развешаны фотографии и дагеротипы, на полочке у окна ютились всевозможные безделушки, в основном – с Кавказа.

– Воспитанники училища присылают, – проследил за взглядом Корсакова врач. – Не забывают старика!

– А это ваша супруга? – уточнил Владимир, разглядывая единственный нефотографический портрет. На нем неизвестный художник изобразил юную красавицу с мечтательным взглядом.

– Нет, – коротко ответил врач. – Сестра. Она умерла.

В его голосе Корсакову почудилась едва заметная капелька затаенной злобы, но продолжать доктор не стал.

– Простите, Алексей Осипович.

– Будет вам… Это было давно.

Врач неловко улыбнулся, демонстрируя, что тема закрыта и зла на собеседника он не держит. Толстячок извлек из тумбочки коньяк и два бокала, артистично разместив их на столе.

– Николай Сергеевич компанией особенно не балует, – пожаловался Красовский. – Сегодня только, в виде исключения, под Рождество.

– Странно, я видел его утром, и он показался мне слегка раздраженным.

– Да? Где это вы столкнулись?

– Не то чтобы столкнулись. Он выходил из генеральского флигеля…

– Неужели? – Доктор попытался переспросить небрежно, но Корсакову показалось, что в его голосе мелькнула нотка беспокойства. – Ну, он, верно, по своим, начальственным, делам. Все училище теперь на нем…

Красовский замолчал, уставившись на пустые рюмки. Владимир испугался, что маленький врач сейчас замкнется в себе, поэтому спросил:

– Скучно вам тут?

– Нет-нет, что вы! – опомнившись, замахал рукой доктор. – Наоборот. Мне очень нравится здесь трудиться. Увы, хоть я и был военврачом, причем, осмелюсь заметить, не последним, шум битв и стоны раненых все же не по мне. Тихий быт в училище куда приятнее. К тому же Богдан составляет компанию. Вахмистр Белов. Он живет в соседней комнате. Замечательный молодой человек! Ну, за что выпьем?

В привычки Корсакова не входило распитие коньяка в одиннадцать утра, но доктор, похоже, скучал и был настроен поговорить. Упускать такой шанс узнать побольше об училище и его обитателях было нельзя. Поэтому Владимир прилежно присоединился к первому тосту за училище.

– Николай Сергеевич сказал, что вы с ним знакомы еще с юнкерства, – закинул пробную удочку Корсаков после нескольких минут отвлеченной беседы.

– О да! Мы же оба дмитриевцы. Из этих самых стен выпустились! Он, я, покойный Сердецкий и… Впрочем, неважно.

– Значит, нравы «зверей» и «корнетов» хорошо знаете?

– Конечно! Славные были времена, скучаю по ним. Нет дружбы крепче, чем дружба выпускников военного училища. Традиции связывают. Мы даже вписали свои имена в историю корнетства!

– Как это?

– Ну, как же! У каждого училища есть своя книга, передаваемая из поколения в поколение среди воспитанников. Зовется сей труд «Звериадой». Книга Дмитриевского училища начата в 1827 году, представьте себе! Каждый курс вносит в нее свои достижения, курьезы, чаяния. Не знаю, где книга хранится сейчас – юнкера держат это в тайне, конечно же. Но если посмотреть записи за сорок первый и сорок второй годы, то вы найдете там имена Сердецкого, Красовского, Панина…

Он оборвал ностальгическую речь на полуслове, как будто в списке должна была идти еще одна фамилия, которую доктор не хотел произносить. Владимир понял, что задать вопрос напрямую значит насторожить Красовского, поэтому сделал вид, что не обратил внимания на эту оговорку.

– А как же «цук»? – вместо этого спросил он. – Думаю, о нем у вас менее восторженные воспоминания?

– Вы гражданский, Владимир Николаевич, простите покорнейше, вам не понять, насколько он важен для воспитания будущих офицеров. – Доктор пригубил коньяк и довольно рассмеялся: – К тому же какой сейчас «цук»? Так, шалости! Вот в наше время…

И Красовский ударился в пространную лекцию о своих школьных годах. Как корнеты-второгодники катались на спинах «сугубых вандалов», стегая их плетками. Как заставляли первогодок стоять зимними ночами под открытыми форточками и докладывать, чем пахнет с улицы. Как отправляли «зверей» в путешествие из Петербурга в Москву – заставляли высчитывать время и расстояние, пройденное поездом, и рапортовать о прибытии на каждую станцию. Владимир слушал, находя подобное отношение к учащимся унизительным, но Красовский, судя по всему, вспоминал о юнкерских годах с ностальгией и умилением. В результате за пару часов в компании доктора Корсаков не узнал ничего полезного, но, по крайней мере, лучше представлял, что творится в головах офицеров и воспитанников. Что касается головы самого Владимира, то она гудела от коньяка, поэтому он почел за лучшее перебраться в свою комнату и задремать.

Свойский постучал в его дверь, когда на улице уже начало смеркаться.

– Владимир Николаевич, мне приказано показать вам могилу Авалова, – переминаясь с ноги на ногу, сказал он. – Это из-за нашего рассказа?

– Нет, просто любопытствую, – беззаботно ответил Корсаков. – Она далеко?

– Не очень. Летом можно было бы пройти напрямки, но сейчас там все завалено снегом, придется в обход. Полегче будет.

Даже маршрут «полегче» оказался для Корсакова и юнкера почти испытанием. Снег валил почти неделю, поэтому тропинку, на которую рассчитывал Свойский, совсем занесло. Юноша несколько раз предлагал повернуть назад, но Владимир был непреклонен. В запущенном парке быстро темнело – солнце давно скрылось за верхушками деревьев. На ложбину, через которую пытались пройти молодые люди, опустился синеватый зимний полумрак. Вскоре он грозил вообще укрыть все непроглядной тьмой. Корсаков уже даже был близок к тому, чтобы послушать юнкера и повернуть назад.

Могила открылась внезапно. Лес, практически сомкнувший вокруг них свои изломанные ветви, отступил. Не успевшее окончательно потемнеть зимнее небо освещало берег пруда последними отблесками дня.

Место последнего упокоения юнкера Авалова было окружено черной чугунной оградой, достававшей Корсакову до пояса. Могила выглядела почти занесенной снегом, отчего торчащие из-под белого наста острые пики казались зубами готового закрыться капкана. Над могилой возвышался черный четырехгранный обелиск с золотыми буквами: «Он умер за Царя и Отечество. Александр Ан. Авалов, 1834–1854». Летним днем монумент, возможно, выглядел бы скромно и живописно, но в зимних сумерках смотрелся откровенно зловеще. Кругом установилась звенящая тишина – стих ветер, ни звука не раздавалось из чащи леса, в который превратился старый парк. Корсаков сделал шаг к могиле. Хруст снега под ногой показался оглушающим.

– Владимир Николаевич, – раздался испуганный шепот Свойского. – Давайте уйдем. Пожалуйста.

– Да, сейчас, – рассеянно ответил Корсаков, подойдя вплотную к ограде.

– Смотрите, совсем стемнело! – не унимался юнкер. – Нам будет сложно вернуться обратно!

– Я же сказал, сейчас пойдем, – отрезал Корсаков. Он протянул руку, нерешительно помедлил несколько мгновений, а затем приложил ладонь к обелиску.

Тишину разорвало истошное конское ржание.

Владимир отпрянул от могилы, натолкнувшись на Свойского. Бедный юнкер упал в снег и отполз на несколько шагов назад.

Ржание повторилось. В маленькой лощине у пруда было невозможно определить, откуда идет звук, – казалось, что он окружает их.

– Это он… – дрожащим голосом пропищал Свойский.

– Кто? – переспросил Корсаков, настороженно озираясь.

– Призрачный юнкер! – еле выговорил юноша.

Ржание раздалось в третий раз. За ним последовал топот копыт. Казалось, от него вздрагивает сама земля. Владимир продолжал оглядываться, пытаясь понять, откуда приближается неведомый всадник. На мгновение ему показалось, что сейчас разверзнется земля и сам Авалов выскочит из могилы верхом на истлевшем костяном коне. Но движение мелькнуло не со стороны могилы, а в лесу. Что-то белое неслось среди деревьев на опушке, приближаясь к ним.

– Мамочки! – истошно завопил Свойский и бросился обратно в лощину.

Из леса вылетел жуткий всадник. Белая масть коня ярко выделялась на фоне черного леса, но на месте, где должна была оказаться голова скакуна, зияла темная пустота.

Как и у седока – над парадным мундиром тоже ничего не было.

Безголовый наездник на безголовом коне.

Кошмарный всадник скакал прямо на Корсакова, подняв над собой кавалерийскую саблю. В последний миг Владимир бросился в сторону, избежав столкновения с наездником. Конь и его безголовый седок промчались мимо, оглашая округу низким жутким хохотом.

XI

24 декабря 1880 года, вечер, Дмитриевское военное училище, Москва

Юнкеру Зернову потребовалось почти полчаса, чтобы проскакать вокруг парка. Он описал длинный крюк и остановился на опушке недалеко от конюшен за хозяйственным корпусом. «Майор» внимательно озирался, пытаясь понять, не увидит ли его кто. Наконец он громко ухнул, подражая ночной сове. Из конюшен раздалось ответное уханье, затем ворота отворились. Их придерживали Капьев и Макаров. Зернов спешился и, ведя лошадь под уздцы, быстро пересек открытое пространство от опушки до конюшен. Другие юнкера споро закрыли ворота. Их разбирал хохот, но Зернов строго приказал:

– Отставить! – Он хлопнул коня по крупу. – Помыть Верного и в эскадрон!

Действительно, и морда скакуна, и голова самого юнкера были измазаны черной сажей, из-за чего Зернов внешне напоминал карикатуру на африканца, разве что в крайне дурном вкусе. Младшие юнкера принялись оттирать коня. «Майор» сунул голову в бадью с водой, стуча зубами от холода, тщательно смыл сажу и насухо вытерся принесенным полотенцем. Саблю он предусмотрительно спрятал в глубине конюшни, под стогами сена.

– За мной! Ни звука! – приказал он. Юнкера выбрались из конюшни и снова дали крюк по опушке леса, стараясь никому не попасться на глаза. Они вынырнули из-за деревьев с другой стороны от главного корпуса. В неприметном закутке у дороги их ждали сани с закутавшимся в покрывало от холода Карповым на козлах.

– Ну как? – стуча зубами, спросил возница.

– Вставили клистир сугубому! – довольно объявил Зернов. – Возвращаемся. И помните, ни слова, пока не вернемся в эскадрон! Никто не должен догадаться, что мы вернулись раньше! Там сейчас наверняка переполох стоит!

Погода стремительно ухудшалась – снег летел почти параллельно земле из-за диких порывов ветра. Юнкера подъехали к парадному входу, зашли в главный корпус и, выстроившись в ряд, отрапортовали Чагину о своем возвращении. К удивлению юнкеров, тот воспринял их возвращение абсолютно спокойно. Зернов, нарушив собственный приказ, даже осмелился полюбопытствовать:

– В наше отсутствие ничего не произошло?

– Нет, господа, – ответил дежурный офицер. – А что, должно было?

– Никак нет! – поспешно ответил Зернов. Юнкера проследовали на второй этаж («майор» – по левой лестнице, остальные – по правой). Они вошли в эскадронное помещение – сначала в «курилку», отделяющую комнаты первого и второго годов, а затем – в свою спальню. Это был длинный зал с двумя десятками кроватей, отделенных друг от друга высокими тумбочками. Спальня сейчас стояла пустой, лампы под потолком не горели, отчего углы комнаты были темны.

– А где Свойский? – спросил, оглядываясь, Макаров.

– Неважно, – отмахнулся Зернов, проходя в глубь комнаты. – Должно быть, еще бегает по лесу! Что ж, – он обернулся к другим юнкерам, раскинув руки на манер магистра масонской ложи. – Звери, сугубые звери, хвостатые, пернатые, мохнатые! Земля трескается, камни лопаются, воды выходят из берегов при виде вас! Помните, звери, что, вступив под своды славной Школы, вы становитесь жалким подобием ее юнкеров! Но сегодня вы сделали первый шаг к тому, чтобы стать господами корнетами!

– А я бы сказал, что экзамен вы провалили, господин Зернов, – раздался голос из темного угла. Юнкера испуганно вскрикнули и обернулись к говорившему. Из тени выступил неприятно ухмыляющийся Корсаков. –  Предположим, я поставил бы вам «удовлетворительно» за изобретательность. Но воплощение даже на «балл душевного спокойствия» не тянет!

– О чем вы, Владимир Николаевич? – попытался изобразить неведение Зернов.

– Полагаю, услышав, что Свойскому было поручено проводить меня до могилы Авалова, вы решили организовать оригинальную пакость, в продолжение ваших историй о призрачном юнкере. Не скрою, на более нервическую личность задумка могла бы и подействовать. К сожалению, я еще в первую ночь догадался, что меня хотят напугать. Весь этот топот, хлопающие ставни ночью, вроде как катающиеся по коридору головы. Кстати, вы же использовали ядро для учебной пушки. – Он резко повернулся к побледневшему юнкеру: – Не так ли, господин Макаров?

– Да! – машинально ответил юнкер.

– Молчать! – запоздало рявкнул Зернов.

Владимир удовлетворенно кивнул.

– На случай, если бы глупый сугубый преподаватель ничего не понял, вы разыграли передо мной спектакль на первом занятии. А уж когда подвернулась возможность подкараулить меня у могилы…

Корсаков начал расхаживать вдоль замерших юнкеров, самодовольно улыбаясь и лениво жестикулируя. Он явно наслаждался тем, что, в отличие от занятий, сейчас внимание слушателей безраздельно принадлежало ему.

– Предположу, что план оформился сразу, как вы услышали приказание Чагина проводить меня до могилы. Перед уходом вы шепнули Свойскому, чтобы он повел меня туда как можно позже. Судя по реакции бедного юноши – о своей задумке вы его не предупредили.

– Что с ним? – подал голос Карпов.

– Натерпелся, конечно, но сейчас с ним все хорошо, он под присмотром доктора Красовского. Вернемся к плану господина Зернова. Вы возвратились в училище раньше назначенного срока, пробрались в конюшни и подождали, пока Свойский поведет меня к пруду. Очевидно, один из вас, предположу, что сам Зернов, намазал лицо и морду коня чем-то черным. Он верно догадался, что в темноте будет казаться, что у скакуна и всадника нет головы. Особенно если заранее напугать зрителя легендой, ржанием из леса и скакать достаточно быстро. Повторюсь, как показывает пример бедолаги Свойского, с нервической личностью план мог бы сработать. Увы, это не первый подобный трюк, с которым я столкнулся, и уж подавно – не самый изобретательный и не самый качественно разыгранный. Хотя сабля меня действительно несколько напугала – мало ли, как вы ею будете махать, – Владимир издевательски изобразил в воздухе несколько фехтовальных пассов. – Так что пришлось брать Свойского за шкирку и возвращаться обратно в училище. Поэтому ваше роскошное тактическое отступление от конюшен я имел удовольствие лицезреть лично, так что не отнекивайтесь, пожалуйста.

– Что с нами будет? – спросил Капьев.

– Оставлю это решение полковнику Панину. Я доложил ему о вашей выходке менее получаса назад, дальше дело за ним, – пожал плечами Корсаков, прежде чем повернуться к Зернову и угрожающе сощуриться. – Но вот на вашем исключении, молодой человек, я буду настаивать!

«Майор» открыл было рот, чтобы ответить, но в это время с лестницы донеслись чьи-то торопливые шаги. На пороге спальни возник ротмистр Чагин. Всегдашнюю невозмутимость сменила неподдельная обеспокоенность.

– Господин Корсаков? Беда! Идите за мной!

XII

24 декабря 1880 года, вечер, Лефортовская полицейская часть, Москва

К вечеру жизнь в Лефортовской полицейской части, монументальном двухэтажном доме с пожарной каланчой, начала затихать. Потихонечку расходились по домам чиновники, получив и распределив меж рядовыми сотрудниками праздничные подношения окрестных купцов и промышленников. Никаких взяток, боже упаси, исключительно добровольные дары бравым сыщикам за неусыпную охрану покоя и правопорядка. Погода портилась. Вновь пошел снег, да с такой силой, что грозил скрыть из виду возвышавшуюся над частью пожарную каланчу.

Благостному предпраздничному настроению не поддавался поручик Постольский. Ему выделили маленький стол в углу общей комнаты на втором этаже, где он и разбирал в свете лампы с зеленым плафоном стопку документов, присланных из Петербурга. Еще в первый день по приезде Павел отбил телеграмму своему непосредственному начальнику, ротмистру Нораеву, и запросил сведения по офицерам и учащимся, которые находились в училище в ночь убийства. Сегодня запрошенные бумаги наконец прибыли в сопровождении хмурого молчаливого фельдъегеря, который исчез так же быстро и тихо, как появился. Высланные Нораевым сведения содержали как официальные документы, так и откровенные сплетни, собираемые III отделением, что называется, «про запас».

Чтобы упростить свою задачу, Постольский вооружился чистым листом бумаги, на который вписал всех девятерых обитателей Дмитриевского училища. Постепенно вычитывая присланные бумаги, он вносил рядом с каждым именем необходимые пометки, добавлял стрелочками связи, года, должности. Павел обладал необычайно аккуратным и разборчивым почерком, поэтому, несмотря на обилие комментариев, вскоре у него на столе лежала вполне удобочитаемая схема, смахивающая немного на изображение сложного девятиугольного созвездия.

Меньше всего связей и заметок досталось юнкерам. Карпов, Макаров, Свойский и Капьев поступили в училище из самых разных военных гимназий – кто из Нижнего Новгорода, кто – из Орла, и так далее. Их отцы все как один были военными, но при этом также служили в разных подразделениях и в разных уголках империи. Особняком стоял юнкер Зернов – он приходился младшим сыном чиновнику военного министерства, который начинал службу в полку генерала Сердецкого, однако их пути тоже довольно быстро разошлись.

Кавалерист Чагин, 27 лет, из смоленских уланов. Оказался личностью интересной. Блестящий офицер и знатный бонвиван имел виды на карьеру в гвардии после войны с турками, однако, судя по всему, несколько переоценил свою значимость после головокружительных успехов на личном фронте, закрутив роман с замужней дамой. Отправка его в Дмитриевское училище была то ли ссылкой, то ли тихой гаванью, дабы пересидеть бурю, начатую возмущенным и могущественным супругом.

Вахмистр Белов, недавно отпраздновал 28-й день рождения. Сирота, сведений о родителях не сохранилось, однако в возрасте 8 лет был определен в Александровский кадетский корпус для малолетних сирот. После упразднения корпуса переведен в Первый кадетский, как «подающий надежды». Его успехи, видимо, были действительно выдающимися, потому что Белов начал службу кавалеристом гвардейского корпуса. Дослужился до вахмистра – высшего унтер-офицерского чина, помогая командиру эскадрона. Был ранен в Русско-турецкой, с 1879-го стал каптенармусом Дмитриевского училища. Мог ли он пересечься с Чагиным во время войны с османами, и если да – то что их объединяло?

Больше всего связей было между Красовским, Паниным и покойным Сердецким. Они были неразлучны с середины 1840-х. Когда Сердецкий получил свой собственный полк, за ним сразу же последовали оба его друга. Во время Дунайской кампании Иван Павлович отличился в сражениях с турками и даже был произведен впоследствии в генералы, но уже очень скоро его карьера по неизвестным причинам замедлилась. В 1865 году Сердецкого назначили начальником училища, где он со товарищи и провел следующие 15 лет. В заметках Нораева нашлась приписка, что генерал отметился чем-то предосудительным во время Крымской войны. Доказательств не нашлось, со временем история подзабылась, но подозрения остались, поэтому чин и хлебную должность Сердецкий в результате получил, но являлись они, скорее, почетной ссылкой. В действующую армию генерала не возвращали ни для подавления польского восстания, ни для недавней войны с турками.

Постольский потер уставшие глаза и еще раз обвел взглядом получившуюся схему. В ней очень четко вырисовывались три группы, не связанные между собой, – юнкера, офицеры и начальство. Это было похоже на мозаику, которой не хватает одного элемента. Павел встал и раздраженно прошелся по пустому помещению, разминая затекшие ноги и спину. Он еще раз взял с соседнего стола конверт, принесенный фельдъегерем, и тряхнул его в пустой надежде на чудо. И чудо произошло. Из конверта выскользнул и медленно спланировал в круг лампы лист бумаги, дотоле застрявший внутри. Не особо рассчитывая на удачу, Постольский пробежал его глазами.

Письмо было направлено на имя князя Горчакова, командующего войсками во время Дунайской кампании в 1853-м, от некой Натальи Шеляпиной. По мере чтения глаза Постольского расширялись все больше и больше. Все были здесь: Сердецкий, Панин, Красовский. Взгляд Постольского метался от строки к строке, перескакивая со слова на слово: «заговор», «саботаж», «кражи», «мой собственный брат». Новая связь. И новая причина, по которой кто-то может желать генералу смерти. И не только ему. Постольский схватил свою шинель и бросился из комнаты в поисках служащего, который бы мог подсказать ему, где находится ближайший телеграф.

XIII

24 декабря 1880 года, вечер, Дмитриевское военное училище, Москва

Погода стремительно ухудшалась и вокруг славной военной школы. В коридорах училища царил холод и гуляли сквозняки. Из-за плотных стекол слышался дикий свист вьюги, а из окон виднелась лишь белая круговерть. Но не от этого похолодела спина и застыли все жилы Корсакова, стоящего в дверях квартиры полковника.

Только благодаря лохмотьям, сохранившим следы полковничьих регалий, в окровавленной фигуре на полу кабинета можно было признать командира эскадрона Панина. В реальности нанесенные ему травмы выглядели куда страшнее, чем в сухом описании осмотра места преступления. Корсаков подавил позыв тошноты.

Самым страшным было то, что полковник еще был жив. Его грудь часто, но слабо вздымалась. На губах пузырилась кровь. Рядом с ним на колени припал доктор Красовский. Чагин остановился за дверью и встал на страже.

– Как он? – только и смог спросить Владимир.

– Боюсь, с такими ранами не живут, – горестно заключил Красовский. – Я могу лишь попытаться облегчить его страдания.

Панин захрипел. Корсаков, подавляя желание отвернуться, опустился рядом с полковником. Тот искал глазами кого-то, явно не различая склонившихся над ним людей. Наконец его взгляд сфокусировался на Красовском.

– Леша… Это он… – тихо прохрипел полковник. Каждое слово причиняло ему дикую боль, но военный продолжил: – Он… вернулся… за… нами…

Усилием воли он поднял дрожащую окровавленную руку. Владимир аккуратно накрыл ее своими ладонями. Перед глазами встал образ офицера, того самого, четвертого, с дагеротипа в кабинете Сердецкого.

Он стоял в бежевой форме уланского майора посреди окруженной осенними деревьями поляны в лесу, утопающем в утреннем тумане. Затем Корсакова словно отбросило назад – он летел сквозь строй солдат, каждый из которых вздымал и опускал хлесткие пруты, рассекая воздух. Полет Владимира закончился резкой остановкой на другом конце солдатского ряда. Майор в бежевой шинели исчез вдали – и вдруг он с неправильной, нечеловеческой скоростью оказался перед Владимиром. Форма его начала рваться и расходиться по швам, обнажая кожу, на которой проступали кровавые полосы. Плоть сползала с него лоскутами, оставляя лишь красное мясо. Нетронутыми оставались только глаза. Но они выражали не боль. В глазах казненного офицера плескалась кошмарная, обжигающая, разрывающая душу ненависть.

Корсаков выпустил руку Панина, оборвав видение, и отпрянул, чуть не повалив гостевой стул. Панин еще раз со свистом втянул воздух и затих окончательно.

– Алексей Осипович, – хрипло обратился он к Красовскому. – Кажется, нам нужно поговорить.

Корсаков наказал Чагину закрыть дверь и никого не пускать. Владимир понимал, что затея эта бессмысленная – в училище остались только испуганные юнкера в своей спальне, ротмистр, Красовский, Белов и он сам. Кто может заглянуть в комнату полковника? Кто вообще захочет это сделать, зная, что там лежит?

Вместе с Красовским он переместился в гербовый зал. Украшенное к Рождеству помещение с елью по центру сейчас выглядело издевательски празднично.

– Это вы нашли Панина? – спросил Корсаков.

– Да, – подтвердил врач. – Я попросил Белова приглядеть за Свойским в лазарете и пошел к полковнику.

– Зачем?

– Спросить, остается ли в силе праздничная служба. Вы сами видите, какая там вьюга. Я опасался, что отец Василий до нас не доберется.

– Значит, Белов и Свойский остались у вас… А где был Чагин?

– У себя, в дежурке. Я позвал его, когда обнаружил Николая Сергеевича.

– А местонахождение юнкеров могу подтвердить я, – кивнул Корсаков. – Значит, пока что мы не знаем, где находился и что делал наш дорогой ротмистр…

– Неужели вы подозреваете… – начал доктор.

– Алексей Осипович, убиты начальник училища и его заместитель. Простите, но мне сложно поверить в то, что неизвестный злоумышленник дважды проник к вам извне. Боюсь, что убийца сейчас здесь, в этом училище, и находился тут с самого начала.

– О господи… – прошептал полненький врач.

– Позвольте вопрос: кто такой этот «он», о котором говорил Панин? Откуда он вернулся?

– Неважно. Это невозможно. Просто бред умирающего.

– Алексей Осипович, – Корсаков подошел вплотную к Красовскому и навис над ним. – Я видел фотографию в кабинете генерала. Два человека с нее уже погибли. Легко предположить, кто должен стать третьей жертвой, ne s’est pas?  [42] Когда я попытался спросить Панина, кем был четвертый офицер с дагеротипа, он побледнел и послал меня вон. Поэтому прошу вас, будьте откровенны. О ком говорил Панин?

Красовский сглотнул и отступил на шаг от Корсакова. Маленький доктор, казалось, резко сдулся, как воздушный шар, лишенный горячего воздуха. Он прошаркал к стульям вдоль стены и грузно опустился на один из них.

– Виктор Шеляпин его звали. Дагеротип, что вы видели, был снят в 1853 году, незадолго до отправки нашего полка на Дунай. Командовал им Сердецкий, я заведовал походным госпиталем, Панин служил по интендантской части.

– А Шеляпин?

– Шеляпин, увы, был адъютантом Ивана Павловича, обладая его безусловным доверием. Замкнутый человек, себе на уме, но отличался безоговорочной преданностью и смелостью. По крайней мере, мы так думали… Хотя… Почему мы? Все так считали! Сердецкий, Панин и Шеляпин даже боролись вместе за сердце одной прекрасной юной особы, но она предпочла Виктора. Это разбило сердце Ване и Коле, но они приняли удар как должно и желали молодым самого лучшего. Потом наш полк выступил в Валахию. Несколько месяцев мы провели на позициях, ожидая, чем закончатся переговоры. Конечно же, все желали им провала, чтобы мы наконец-то смогли бить османов. Но дни шли один за другим, недели сменялись неделями – а команды все не было. Начались болезни. Мелкие стычки, в которых мы теряли разъезды убитыми и ранеными. Тогда все и завертелось…

Доктор извлек из кармана флягу и приложился к ней.

– Что завертелось? – нетерпеливо спросил Корсаков.

– Мы начали замечать проблемы со снабжением. Не хватало патронов, обмундирования, продовольствия, медикаментов. Мы с Паниным провели ревизию, и вскрылось, что мы недополучаем выделенные полку средства. Сердецкому было доложено… – Красовский глубоко вздохнул, собираясь с силами. – Виктор, человек, которого мы почитали за друга, который был практически нашим братом, торговал полковым имуществом. Вскрылись случаи контрабанды, концессионерства, даже контактов с османами. Приближалась зима, турки готовились перейти в наступление… Понимаете, у нас не было другого выхода!

– Понятно, – кивнул Корсаков. – Шеляпин был разжалован в рядовые и пущен сквозь строй, верно?

– Истинно так, – по пухлому лицу доктора потекли слезы. – Самое тяжелое решение в нашей жизни. И самая страшная картина, которую мне доводилось видеть.

– Теперь Шеляпин вернулся, чтобы отомстить, – пробормотал под нос Владимир. – Черт, зачем я только гонялся за этим призрачным юнкером, только терял время…

– Но как он мог вернуться?! – вскричал Красовский. – Он умер! Я сам засвидетельствовал его смерть двадцать семь лет назад!

– Смерть, знаете ли, останавливает не всех… – хмуро пояснил Корсаков. – Но почему именно здесь и сейчас? И кто ему помогает?

– О чем вы? – пораженно спросил Красовский.

– Пока неважно! – отрезал Корсаков. – Если все так, как вы говорите, то мы знаем следующую жертву. Надо срочно увезти вас отсюда. Идемте!

В холле к Чагину присоединился вахмистр Белов в теплом тулупе. Вернувшихся Корсакова и врача он встретил взволнованным взглядом.

– Это правда? Полковник Панин убит?

– Боюсь, что так! А куда вы дели Свойского?

– Отправил его к юнкерам. Чем я могу помочь?

– Нам нужно как можно быстрее покинуть училище. Всем. Но в первую очередь – удалить отсюда доктора Красовского.

– Владимир Николаевич, да как же это сделать! – сокрушенно покачал головой каптенармус. – Видали, какая буря налетела? Мы околеем прежде, чем доберемся до города!

– А если на санях? Или верхом?

– Дороги не видно, собьемся с пути!

– Боюсь, у нас нет другого выбора! Сможете запрячь сани и оседлать лошадей?

– Слушаюсь! – кивнул Белов, хотя уверенности в его голосе не добавилось. Он запахнул поплотнее тулуп, с видимым усилием открыл входную дверь (столь сильным был ветер) и вышел в пургу.

– Простите, что вмешиваюсь, господа, – вступил в разговор Чагин. – Но из здесь присутствующих я лучший наездник. Погода, безусловно, отвратительная, но я справлюсь. Доберусь до Лефортовской части и вернусь с полицейскими.

– Не стоит, ротмистр, – сказал Владимир, стараясь не выдать голосом своих подозрений. – Вы отвечаете за юнкеров. Пожалуйста, убедитесь в их безопасности и подготовьте их к отъезду.

– Будет исполнено, – ротмистр щелкнул каблуками и отправился на второй этаж. Он даже не подумал перечить или обратить внимание, что приказания ему отдает штатский – настолько Владимир был окружен аурой спокойной уверенности.

– А что делать мне? – спросил Красовский.

– Держаться поближе ко мне и честно отвечать на вопросы, – велел Корсаков.

XIV

ТЕЛЕГРАММА

ПЕТЕРБУРГ, УПР. ГРАДОНАЧАЛЬСТВА, НОРАЕВУ

ПРОШУ СВЕДЕНИЙ О ШЕЛЯПИН ВИКТОР МИХАЙЛОВИЧ зпт ШЕЛЯПИНА НАТАЛЬЯ ОСИПОВНА ТОЧКА ПОСТОЛЬСКИЙ

ТЕЛЕГРАММА

МОСКВА, ЛЕФОРТОВСКАЯ ПОЛ. ЧАСТЬ, ПОСТОЛЬСКОМУ

ШЕЛЯПИН ОБВИНЕН В 275 3 [43] ТОЧКА ПРЕДАН ВОЕННОМУ СУДУ 1853 В ЧЕТАТИ ВАЛАХИЯ ТОЧКА СКОНЧАЛСЯ

ШЕЛЯПИНА ТОЧКА СУПРУГА ТОЧКА ОБВИНИЛА СЕРДЕЦКОГО В ИЗМЕНЕ И УБИЙСТВЕ МУЖА ТОЧКА УМЕРЛА РОДАМИ 1853

ТЕЛЕГРАММА

ПЕТЕРБУРГ, УПР. ГРАДОНАЧАЛЬСТВА, НОРАЕВУ

ШЕЛЯПИНА ФАМИЛИЯ В ДЕВИЧЕСТВЕ

ТЕЛЕГРАММА

МОСКВА, ЛЕФОРТОВСКАЯ ПОЛ. ЧАСТЬ,

ПОСТОЛЬСКОМУ

КРАСОВСКАЯ

XV

24 декабря 1880 года, вечер, Дмитриевское военное училище, Москва

Голова Владимира раскалывалась от боли, но к разгадке он так и не приблизился. Красовский исправно отвечал на все вопросы, которые придумывал Корсаков, но ни один из них не мог пролить свет на причину возвращения Шеляпина. С момента гибели прошло чуть больше 27 лет – число не круглое. Дата смерти тоже не совпадала – адъютант подвергся наказанию и умер в октябре. Несмотря на свой проступок, Шеляпин был похоронен по христианскому обычаю недалеко от Четати.

– Так в чем же дело… – мерил шагами холл Корсаков. – Воинские почести он хотел, что ли? Считал наказание несправедливым? Но почему сейчас, черт возьми?! Почему здесь и сейчас?

– Но вы не объяснили, как возможно, что Шеляпин вернулся? – Красовский встряхнул свою флягу, но она оказалась пустой.

– Ваш Шеляпин – это неупокоенный мертвец. Злой дух, если пожелаете.

– Но это невозможно!

– Невозможно незаметно нанести полковнику Панину несколько тысяч ударов шпицрутенами меньше чем за полчаса. Это просто математика! Tout simple! [44] Здесь должно быть что-то, что притягивает Шеляпина! Или кто-то…

Красовский открыл рот, чтобы что-то сказать, но Владимир уже отвлекся на шаги со стороны лестницы. В холл спустился Чагин в сопровождении утеплившихся юнкеров. Они совсем не походили на самоуверенных юнцов, менее часа назад отмечавших удачную шутку над заезжим учителем. Владимир машинально отметил, что четверо юнкеров, включая Свойского, явно держались вместе, а вот «майор» Зернов оказался исключен из их компании.

Двери холла распахнулись, впустив снег и завывание ветра. Внутрь ввалился вахмистр Белов. Его роскошные усы и бакенбарды покрылись инеем, а сам каптенармус, кажется, от холода был готов отдать богу душу. Но Корсакова куда больше обеспокоило застывшее на лице служаки выражение страха и растерянности.

– Кони пропали! – Корсаков едва различал слова Белова, настолько стучали зубы вахмистра. – Я прихожу – а ворота настежь. Все пропали. Ускакали в ночь. Я пытался пройти по следам, но куда там… – Каптенармус обвел глазами собравшихся и неуверенно продолжил: – Они же не сами. Я за конюшнями слежу. Не могли они сами открыться. Их выпустил кто-то!

Корсаков заскрипел зубами от злости, обводя глазами собравшихся вокруг него военных. Ни один из них до конца не понимал всю серьезность нависшей над ними опасности. Но каждый мог выбирать цели для мести Шеляпина. Более того – кони! Юнкера божились, что те были живы, когда воспитанники покинули конюшни. Была у них возможность отпустить всех коней? Вряд ли. Красовский? Мог, у него было время. Чагин? Аналогично. Белов? Вполне мог это сделать только что. Получалось, что доверять сейчас он мог только юнкерам, да и спасать нужно было в первую очередь их и Красовского, который явно должен стать следующей жертвой.

– Господа! – принял решение Владимир. – Боюсь, что мы все в опасности. Сейчас я не имею времени и возможности раскрыть все обстоятельства угрозы, но поверьте мне – она значительная. Поэтому прошу проследовать за мной, – он увидел, как Чагин открыл рот, чтобы возразить или что-то спросить. – Прошу, пока без вопросов. Я был прислан сюда от жандармского отделения расследовать убийство генерала Сердецкого. Все объяснения – потом!

Совместными усилиями Белов и Чагин вновь распахнули дверь в снежную непогоду. Вахмистр по указанию Корсакова, несмотря на слепящий снег и постоянно растущие сугробы, провел цепочку людей к учебному корпусу. Внутри они поднялись вслед за Владимиром в его комнату, по-прежнему защищенную оберегающими фигурами по периметру.

– Господа, прошу вас оставаться здесь и не выходить из комнаты ни при каких обстоятельствах! – обратился он к юнкерам.

– Владимир Николаевич, – выступил вперед бледный, но уверенный Карпов, который после молчаливого остракизма Зернова принял на себя роль старшего среди воспитанников. – Мы будущие офицеры. Если нам угрожает опасность – мы готовы встретить ее лицом к лицу. У вахмистра в цейхгаузе есть шашки, которыми можно вооружиться. Если убийца генерала и полковника Панина здесь, мы поможем вам его найти!

– Благодарю за предложение и храбрость! – Несмотря на собранность, Корсаков нашел в себе силы добавить в голос теплоты. – Но убийца крайне хитер. Если мы устроим поиски, то сыграем ему только на руку. По одному он нас перебьет, а держась вместе, мы никогда не обыщем училище. У меня есть план, но для успешного его воплощения я должен быть один. Ротмистр, вахмистр, – он обернулся к Чагину и Белову. – Прошу остаться с юнкерами и проследить за их безопасностью. Доктор Красовский, на два слова!

Он вышел в коридор, дождался врача и плотно затворил дверь.

– Алексей Осипович, подумайте хорошенько, – понизив голос, обратился он к Красовскому. – В училище должна остаться какая-то вещь, принадлежавшая Шеляпину. Без нее призвать его дух невозможно. Что это может быть?

– Я не зна… – начал было доктор, но внезапно остановился. На его лице отразилась напряженная работа мысли. – Если только… У Володи… У генерала Сердецкого оставалось обручальное кольцо Шеляпина. Он хотел отдать его супруге Виктора, но Наташа… – он перевел дух. – Но она была на девятом месяце. Известие об измене Виктора разбило ей сердце и вызвало преждевременные роды. Она умерла… Насколько я знаю, кольцо так и осталось у Володи.

– Где оно может быть? – нетерпеливо спросил Корсаков. – В его кабинете?

– Нет, это личное, – покачал головой Красовский. – Если Володя его не потерял, то хранится оно во флигеле.

XVI

24 декабря 1880 года, ночь, Дмитриевское военное училище, Москва

Пробираясь сквозь пургу к генеральскому флигелю, Корсаков поймал себя на том, что в голове у него роятся какие-то совсем уж глупые и неуместные мысли. Например, стоило перед выходом поспорить с офицерами, что случится быстрее: его сдует и унесет ветром? Засыпет снегом так, что он замерзнет насмерть, не пройдя и ста шагов? Или его убьет поваленным деревом? Делайте ставки, господа! Желательно все-таки на бедного упорного Корсакова – Владимир был уверен, что если он не уничтожит источник проклятия, которое притягивает Шеляпина к училищу, то никакие охранные фигуры не спасут следующую жертву от мстительного духа. Казненный шпицрутенами адъютант явится и не уйдет, пока не сдерет заживо кожу с очередного несчастного. Поэтому главное – найти кольцо. С помощником Шеляпина из мира живых, который сейчас сидит в комнате с юнкерами и другими офицерами, придется разбираться потом. В обществе семи человек и без поддержки своего призрачного сообщника он явно не решится напасть на свою жертву.

К своему удивлению, Корсаков все-таки не сбился с пути и не был унесен стихией. Он достиг генеральского флигеля, последнего здания училища, где еще не успел побывать. Пришлось повозиться с дверью – сначала долго подбирать нужный ключ, а затем пытаться отворить ее, заваленную снегом по колено. Внутри было холодно. В сумрачной прихожей витал спертый запах. Владимир достал из-под шинели захваченную керосиновую лампу и подкрутил фитиль так, чтобы он давал максимум света.

В отличие от своего заместителя, Сердецкий явно жил на широкую ногу. Все комнаты были завешаны картинами, украшены изящными вазами, завалены пышными коврами и обставлены дорогой мебелью. Искать в этом довольно безвкусном царстве роскоши одно маленькое кольцо было довольно сложно. Но чем дальше продвигался Корсаков, тем больше он понимал, что оказался не первым посетителем флигеля со дня смерти генерала. Личные комнаты начальника училища несли следы обыска, причем не методичного и аккуратного, как сделала бы полиция. Нет, кто-то распахивал и не утруждался потом закрыть дверцы шкафов. Бумаги валялись в беспорядке, частью на столах, частью на полу. Некоторые стулья лежали так, словно кто-то просто отшвырнул их в сторону. С рабочего стола в кабинете смахнули все документы и письменные принадлежности, оставив только один лист, видимо, заинтересовавший человека, устроившего обыск. Корсаков мельком пробежал его глазами – прошение о приеме на работу за подписью Красовского. Имя человека, за которого просил врач, также было знакомым. Но главная находка ждала Корсакова в комнате, которую генерал использовал в качестве столовой.

Здесь тоже царил беспорядок, только уже другого характера. Скатерть была сорвана и валялась скомканной в углу. На столешнице кто-то изобразил заключенную в круг пентаграмму, каждой вершине которой соответствовала черная свеча. По диаметру фигуры бежали символы, знакомые Владимиру по отцовским урокам и старым гримуарам. Внутри линий пентаграммы был нарисован еще один круг, на этот раз совсем маленький.

– Для кольца, – пробормотал себе под нос Корсаков, внимательно изучая узоры на столешнице. Работа была грубой, ученической, но, как доказывали два трупа, вполне эффективной. Самого украшения внутри узора не было.

Внимание Владимира привлек маленький блестящий предмет, лежащий между нижними лучами звезды. Пуговица от мундира. Что там говорил Красовский? Что у Панина не хватало пуговицы на кителе?

– Так вот как ты указываешь жертвы! – снова прошептал Корсаков. – Кольцо для призыва Шеляпина и объект, чтобы привязать дух к мишени. Умница… И для второго ритуала выбрал закрытый флигель, где тебя точно никто не потревожит!

Он протянул руку к пуговице на столе:

– Посмотрим, кто же ты на самом деле!

Видение вновь перекинуло его в тело другого человека. Вот он сталкивается с Паниным в холле. Вот он произносит: «Прошу меня простить, ваше высокоблагородие!» Вот он удаляется, сжимая в кулаке оторванную пуговицу. Говорят, что человек слышит свой голос иначе, чем его собеседники. Возможно, это и правда, но голос человека с пуговицей Корсаков узнал сразу.

* * *

Когда Постольский потребовал у сыщиков Лефортовской части коня, на него посмотрели как на сумасшедшего: «В такую погоду на улице-то околеть можно, а вы собрались за город сунуться!»

Уже подъезжая к Дворцовому мосту, он пожалел, что не послушался полицейских. Метель свирепела даже не час от часу, а от минуты к минуте. Дороги перестали существовать. Не видно было ни неба, ни земли. Глаза застилал снег, в ушах стоял остервенелый свист ветра. Павел даже не сразу понял, что выехал на мост, – Яузу занесло снегом, сравняв берега и полотно переправы в единую ледяную пустыню. Спасала память да немногие оставшиеся видимыми ориентиры – верхушка наполовину засыпанного верстового столба или особо приметное дерево. Поворачивать назад было поздно. Конь под ним еле волочил ноги. Падет он – пропадет и Павел.

Огромный корпус училища, заметный издалека при свете дня, возник перед ним словно из-под земли, когда Постольский уже оставил надежду найти его. Снег начал заносить окна первого этажа, а в здании не горело ни огонька, хотя внутри должны были праздновать Рождество. Павел постучал в массивные двери, но никто не ответил. Он оглянулся на многострадального коня, который почти околел, и принял решение. Двери открылись с трудом, но Павел все-таки провел животное под уздцы внутрь парадного холла. Внутри царили холод, темнота и тишина. Сквозь распахнутые двери гербового зала виднелись неясные очертания праздничной ели, но на этом следы присутствия людей заканчивались.

– Эй! – громко крикнул Павел. – Есть кто-нибудь?!

Слова эхом отразились от пустых сводов холла и затерялись где-то в невидимых чертогах второго этажа. Здание по-прежнему не подавало признаков жизни, только копыта коня, переминающегося с ноги на ногу, громко цокали по мраморному полу. Павел заметил приоткрытую дверь справа, рядом с дежуркой, ведущую в квартиру Панина. Жандарм аккуратно приблизился к ней и заглянул внутрь – и почти сразу отшатнулся, разглядев в тусклом свете, пробивающемся из окна, тело полковника. Постольский извлек из кобуры служебный револьвер и взвел курок.

Быстрый обыск холла показал, что двери дежурки и цейхгауза были заперты, а гербовый зал и комнаты юнкеров стояли пустыми. Новых жертв, к облегчению Павла, не нашлось. Он помнил, что помимо главного здания во внутреннем дворе училища располагались еще два корпуса, поэтому с превеликим усилием распахнул вторые двери в холл и выглянул наружу. Сквозь вьюгу пробивался слабый огонек, блестевший на втором этаже левого дома. Павел помнил, как Корсаков объяснял – там находятся учебные классы и преподавательские комнаты. Это вселило надежду, что Владимир еще жив. Павел затворил за собой двери, чтобы не дать замерзнуть коню, и вышел наружу. Закрывая глаза от снега, летящего в лицо, и утопая в нем по колено, Постольский добрался до левого корпуса.

На первом этаже также было пустынно, но только на первый взгляд. Стоило Павлу сделать несколько шагов, как с боковой лестницы раздался щелчок взводимого револьвера и строгий голос окрикнул:

– Стой, кто идет!

Павел поднял вверх руки, чтобы не нервировать часового, и четко произнес:

– Поручик Постольский, жандармское! Участвую в расследовании убийства генерала Сердецкого!

Из теней на лестнице выступил ротмистр Чагин, опуская свой револьвер:

– Господи, поручик! Как вы добрались до нас в такую погоду?

– Если вкратце – то чудом, – ответил Павел, отметив, что часть ехидных корсаковских манер начала передаваться ему. – Где Владимир Николаевич?

– Корсаков? – переспросил вахмистр Белов, спустившийся следом за Чагиным. – Он отправился во флигель генерала, а что?

– А Красовский?

– С нами, на втором этаже. Юнкера там же.

– Не спускайте с него глаз! – потребовал Постольский. – Не выпускайте его из виду ни на минуту! Мне нужно во флигель!

– Я проведу, – вызвался Белов.

– Нет, останьтесь с юнкерами и Красовским, – отрезал Чагин. – Идемте, поручик, я покажу дорогу.

Снег почти занес цепочку корсаковских следов, но они еще угадывались на девственно-белом покрывале, укрывшем землю. Дверь генеральского флигеля осталась открытой, и в коридор уже намело небольшой сугроб.

– Проходите, я за вами, – прокричал сквозь метель Чагин. Постольский вступил в коридор, тревожно озираясь. Мокрые следы ботинок уходили в глубь дома.

– Владимир, ты здесь? – крикнул поручик. – Это я, Постольский.

– Павел?! – раздался недоверчивый голос откуда-то из дальней части флигеля. – Я в столовой. Идите по следам.

Постольский застал коллегу изучающим стол с нарисованной на нем оккультной фигурой.

– Как ты меня нашел? – удивленно спросил Владимир.

– Меня проводили, – ответил поручик, но в этот момент из-за его спины показался Чагин. Корсаков молниеносно вскинул большой черный револьвер и взял ротмистра на прицел.

– Стой! – крикнул Павел. – Это не он! Убийца – Красовский!

– А, ротмистр, это вы! – опустил оружие Владимир. – В вас я, пожалуй, стрелять не буду. – Он повернулся к Постольскому: – Ты ошибся, Павел. Красовский не убийца, он следующая жертва.

– Нет! – нетерпеливо оборвал его поручик. – Ты не понимаешь! Когда полк Сердецкого был в Валахии, адъютанта генерала…

– …по фамилии Шеляпин обвинили в воровстве и наказали шпицрутенами, знаю!

– Да дослушай же! – топнул ногой Павел. – Жена Шеляпина, Наталья, направила на имя командующего армией письмо, в котором утверждала, что на самом деле в хищениях виновны Сердецкий, Панин и Красовский. У нее не было доказательств, поэтому делу не дали ход, но одно подозрение поставило крест на дальнейшей карьере генерала. Шеляпина умерла при родах, но у нее остался брат. Ее девичья фамилия была Красовская! Наталья Осиповна, Алексей Осипович. Они родня. Врач мстит за свою сестру!

– Брат… – пробормотал Корсаков. – Это многое объясняет. Только Красовский не убийца, по крайней мере – не главный.

– Но кто тогда? – вскричал Постольский.

– Белов, – с тяжелым сердцем ответил Корсаков.

* * *

В комнате Корсакова их встретили настороженные юнкера, рассевшиеся по углам – кто на кровати, кто на стуле, кто на подоконнике. Старшие офицеры отсутствовали.

– Где Белов и Красовский? – рявкнул Владимир.

– Ушли, – ответил Карпов. – Сразу после ротмистра. Вахмистр зачем-то вызвал доктора Красовского, но с тех пор они не возвращались.

– Черт! – выругался Корсаков. Он молитвенно сложил руки у рта и начал нервно расхаживать по комнате. – Если они успеют… Если они успеют… – Он резко остановился, придя к какому-то решению, и ткнул пальцем в Чагина: – Ротмистр! От вас зависит безопасность юнкеров! Убедитесь, что они не сделают ни шага из этой комнаты, и сами оставайтесь с ними! Заприте дверь! Открывайте, только если вернусь я или поручик Постольский. Если явятся Белов и Красовский… – он задумался, – то лучше стреляйте в них через дверь!

– Но… – начал было Чагин.

– Сейчас не время! – остановил его Владимир. – Я не имею права вам приказывать, поэтому прошу… Нет, умоляю! Сделайте так, как я сказал. Хорошо?

Ротмистр смерил его недоверчивым взглядом, но затем кивнул и молодцевато отрапортовал:

– Будет исполнено! Дверь запереть, юнкеров не выпускать, Белова и Красовского не пускать!

– Спасибо! – прочувственно сказал Корсаков и одобрительно хлопнул Чагина по плечу. На секунду у него перед глазами мелькнула очередная вспышка чужой памяти.

Юнкерская спальня, утро. Вытянувшийся по струнке Свойский, оставшийся один в училище.

– Господин Свойский, – говорит Чагин, из глаз которого Владимир смотрит на мир. – О чем вас спросил юнкер Зернов?

– Что… – Свойский осекся. – Что есть прогресс, ваше благородие!

– Запоминайте, Свойский: «Прогресс есть константная эксибиция секулярных новаторов тенденции коминерации индивидуумов». А лучше запишите и зазубрите! Понятно?

– Так точно!

– То-то же! О том, что я вам помог, – тссс! Но если Зернов скажет, что вы ответили неправильно, – потом доложите мне!

– Спасибо! – отвечает тронутый юнкер.

– Выше нос, Свойский, – усмехается ротмистр. – Не посрамите честь воспитанника Дмитриевского училища. В двенадцать жду на занятиях!

Видение закончилось. Корсаков задержал руку на плече Чагина, ища нужные слова.

– Вы хороший человек, ротмистр! – наконец сказал он. – Берегите себя и юнкеров. Павел! За мной!

XVII

24 декабря 1880 года, ночь, Дмитриевское военное училище, Москва

Красовский лежал, привалившись к дверям хозяйственного корпуса, уже припорошенный снегом, но живой. Мороз, медленно убивавший маленького пожилого доктора, по крайней мере ослабил потерю крови. Постольский быстро осмотрел раненого и заключил:

– Его ударили ножом в живот, несколько раз. Похоже, задета печень.

– У Белова не было времени провести ритуал, – констатировал Владимир. – Давай затащим его внутрь.

Когда Корсаков коснулся врача, перед его глазами возникло лицо вахмистра. Он сидит в комнате Красовского, на другом конце маленького стола. Перед самим доктором – наполовину пустая бутылка. Голос Красовского прерывается, словно доктор плачет:

– Прости нас, прости нас, пожалуйста!

– Что такое, Алексей Осипович, за что простить? – непонимающе смотрит на него Белов.

– Ты вырос без родителей, без отчего дома, без имени… Мы так виноваты… Но, понимаешь, так было лучше! Только так! Это единственный выход! Они не знают о тебе! Только я! И я должен тебе рассказать!

Корсаков вынырнул из видения, чуть не уронив доктора, но спохватился и благополучно внес его в протопленный хозяйственный корпус. Помня, что комната Красовского была по соседству с жильем Белова, Владимир прислонил врача к стене, метнулся к двери вахмистра и вышиб ее. Как и ожидалось, внутри преступника не оказалось. Корсаков вернулся обратно в коридор. Они с Павлом внесли умирающего доктора в его комнату и положили на кровать. Постольский распахнул шинель Красовского и внимательно осмотрел рану, сокрушенно покачав головой.

– Старый дурак, – грустно прошептал Корсаков. – Павел, ты же изучал личные дела офицеров? Я знаю, что Белов сирота, и подкинули его на Юрьев день, но год рождения мы знаем?

– Да, 1853-й, – кивнул Постольский. – Родители неизвестны, возможно – он сын военного. Его в Александровский сиротский корпус определили, когда подрос, а это без протекции армейских невозможно.

– Тогда все сходится, – кивнул Владимир. – Ты сказал, что Наталья Шеляпина умерла при родах. А что случилось с ребенком?

– Как я понял, родился мертвым, – пожал плечами Павел. – По крайней мере, о его дальнейшей судьбе ничего не известно. Постой… Ты хочешь сказать, что…

– Да. Наш Богдан Юрьевич Белов – урожденный Шеляпин. Когда ты сказал, что Красовский был братом Натальи, все встало на свои места. Он отдал племянника в приют – вина Сердецкого в хищениях не была доказана, поэтому официально приговор Шеляпина остался в силе. Мальчик мог вырасти сыном предателя или сиротой. Красовский выбрал второе. Бьюсь об заклад, он организовал Белову протекцию для поступления в корпус. А в бумагах Сердецкого во флигеле я нашел прошение о приеме вахмистра каптенармусом в училище, за подписью и с рекомендациями Красовского.

– То есть он приютил племянника и в какой-то момент рассказал ему о том, что на самом деле произошло с его отцом! – заключил Постольский.

– Да… – раздался тихий шепот от постели умирающего. Глаза Красовского были открыты и полны слезами. – Я рассказал ему… все…

XVIII

1853 год, Валахия, экспедиционный корпус Русской императорской армии

– Ты в этом уверен? – грозно спросил полковник Сердецкий.

– Иначе бы не посмел бросать тень на друзей, – с сожалением подтвердил Шеляпин.

Они были одни в командирской палатке. Снаружи опускалась промозглая осенняя ночь, но внутри шло тепло от походной печки. Палатка вообще была на редкость уютной – с железной кроватью под мягким плюшевым одеялом, складным столиком и несколькими полками, забитыми бумагами и всякими безделушками, включая старое зеркальце в красивой серебряной оправе. Занавесь в углу ограждала походный умывальник.

– Впервые разговоры я услышал от солдат и младших офицеров около месяца назад, – продолжил адъютант. – Естественно, не поверил. Я же знаю, какие у нас проблемы со снабжением. Но со временем шепотки стали только громче, я даже слышал призывы к бунту. Чтобы не допускать дальнейшего распространения слухов, я решил проверить все сам.

– И что ты выяснил? – поторопил друга командир полка.

– Что Панин и Красовский обманывали тебя! Из штабной палатки этого не видно, но полк в бедственном положении! И если оружие и боеприпасы еще в более-менее пристойном состоянии, то в остальном все ужасно. Теплого обмундирования не хватает. Продуктов тоже – некоторым солдатам просто нечего есть, и они ночами пытаются выкопать картофель с полей. В лазарете у Красовского не лучше – солдаты и офицеры просто боятся туда попадать. Говорят, лучше сразу под пули и сабли турок голову подставить, чем там издохнуть. Не хватает перевязок, лекарств. От госпитальной кормежки сводит животы.

Сердецкий поднялся из-за стола и начал мерить палатку шагами.

– И, говоришь, Панин с Красовским просто продают все налево?

– Да. Сам видел в соседних деревнях местных, одетых в наши зимние шинели с отпоротыми знаками отличия. И документы по интендантской и медицинской части тоже посмотрел. Не сходятся они!

– Ты понимаешь, чем это грозит? – после долгого молчания спросил полковник.

– Да, понимаю, – подтвердил Шеляпин. – Прошу проявить к ним снисхождение, но воровство должно прекратиться. Иначе либо мы получим бунт, либо небоеспособный полк, который османы сомнут в мгновение ока.

– Хорошо, – кивнул Сердецкий. – Пока свободен. Завтра первым делом утром ко мне! И… Виктор, спасибо, что открыл мне глаза. Без тебя я бы ни о чем не узнал. Ты с кем-то еще делился этими сведениями?

– Нет. Только… Наталье писал о своих подозрениях, но тогда у меня не было доказательств.

– Понятно, – протянул полковник. – Кстати, как она поживает?

– Хорошо! Говорит, что совсем скоро стану отцом. Жаль, не увижу первенца своими глазами… Ну да ладно, тем больше причин побыстрее разбить турок и домой, да?

– Это точно! – расхохотался Сердецкий. – Счастливый ты человек, Витя! Удачливый, чертяка! Все бы отдал, чтобы Наташа выбрала меня… А, чего уж там! Ступай. Завтра тяжелый день…

Шеляпин кивнул, откинул полог палатки и вышел в ночь. Полковник выждал несколько мгновений, а потом спросил:

– Все слышали?

Из-за занавеси появились Панин и Красовский. Лицо интенданта было привычно сухо и сосредоточенно, полненький доктор выглядел испуганным.

– Что делать будем? – обратился к подчиненным Сердецкий.

– Все пропало! – всплеснул руками Красовский. – Надо… надо ему предложить долю! Так? И пообещать, что прекратим.

– Согласен, Коля? – повернулся к интенданту Сердецкий.

– Нет, так просто мы не отделаемся, – покачал головой Панин. – Витя совестливый, он наших подачек не примет. Попробуешь замять это дело – прыгнет через твою голову. Нас с Лешей точно под суд, а будут копать – так поймут, что без тебя тут точно не обошлось. Не знаю, как тебе, а мне на виселицу рановато.

– Хорошо, – кивнул полковник. – Тогда так! Следы подтереть. Тщательно! Оставьте парочку, но аккуратно. Так, чтобы вели к Шеляпину. Когда он придет утром ко мне докладывать – ждите снаружи с караулом. При обыске все его находки я уничтожу.

– А как же жена? – спросил Панин.

– А что жена? Кто ей поверит, без доказательств-то? – Полковник ухмыльнулся. – Может, даже удастся убедить, что это он сам все придумал, для отвода глаз! В конце концов, мы же его друзья! Надо будет поддержать вдову. – Он мечтательно улыбнулся. – А то и утешить…

XIX

25 декабря 1880 года, Рождество, Дмитриевское военное училище, Москва

Только исповедь держала Красовского на этом свете. Выложив все как на духу, маленький доктор закрыл глаза, словно уснул. Даже на лице у него появилось совсем умиротворенное выражение. Владимир, сидевший у изголовья кровати, взглянул на часы – с момента возвращения в его комнату прошло чуть больше пятнадцати минут, но казалось, что вечность. Стрелка перешагнула за полночь.

– С Рождеством, – тихо произнес Корсаков. – Я опять пришел слишком поздно… Я опять не смог их спасти… – он осекся и решительно встал. – Идем, нужно найти Белова!

– Но ведь он должен остановиться, так? – спросил Постольский. – Все виновные в гибели его родителей уже мертвы?

– Боюсь, что не все так просто. Ты не представляешь, что с человеком делает власть над потусторонними силами. Тем более что убийц он наказал, но… В его глазах виновата система. Его отца ложно обвинили и казнили люди, которых он считал своими друзьями. Их словам поверили, его матери – нет. Он сам так и не прыгнул выше головы, остановившись в одном шаге, остался обычным унтером. Офицерское братство. Братство, выкованное цуком…

– Ты думаешь, что он теперь начнет охоту на юнкеров?

– Не только. Он знает, что мы раскусили его. Раз он не сдался сразу, после убийства Красовского, то сейчас думает, как бы остаться безнаказанным.

– А сделать это можно, только если умрут все, кто о нем знает, – закончил за друга Павел.

– Или исчезнут. И он вместе с ними. Был Белов – станет Шеляпин. Начнет жизнь с чистого листа. Мне жаль вахмистра, но мы должны его остановить.

– Но где он может быть?

– Явно не здесь – он оставил Красовского у дверей и не мог не думать, что мы его найдем. Не в учебном корпусе – его легко обыскать силами юнкеров. Не во флигеле – место предыдущего ритуала мы нашли, он побоится туда возвращаться. Остаются конюшни и главное здание. Я туда. Ты осмотри сначала конюшни, а затем догони меня.

– Хорошо, – кивнул Павел. – Кстати, что у тебя за револьвер такой? Выглядит… чудовищно.

– А, этот, – на ходу усмехнулся Корсаков. – «Ле Ма». Его придумали французы, а усовершенствовали американцы. Как-то я столкнулся с человеком, который даже после нескольких пуль из обычного револьвера чуть не открыл путь древнему божеству… Долгая история. В общем, я решил найти оружие, после попадания из которого на ногах не устоит никто. А уж как я намучился, приноравливаясь к отдаче… Но оно того стоило! К тому же, – он хитро сощурился. – Есть в нем еще один полезный сюрприз!

Они снова вышли в зимний буран.

– Белову терять нечего! – крикнул другу Владимир. – Будь осторожен!

– Ты тоже! – ответил Павел. – Я тебя найду!

* * *

Владимир решил не рисковать и не лезть через главный вход. Вместо этого он подкрался к окнам квартиры Панина (благо сугроб упирался практически в них), ударил рукояткой револьвера по стеклу и просунул руку к шпингалету, стараясь не порезаться об осколки. Внутрь он спрыгнул, окруженный ворохом влетающего через открытое окно снега. Труп полковника лежал на том же самом месте. Из холла раздалось конское фырчание. Владимир аккуратно выглянул из комнаты. Конь Постольского продолжал стоять посреди зала. Белова не было видно.

Корсаков как можно тише вышел в холл, прижимаясь к стене и направив пистолет в сторону лестницы и гербового зала. Он прокрался до комнаты дежурного офицера – она оказалась открытой, но внутри никого не было. Аналогично с цейхгаузом – Белова там не оказалось, но Корсаков обратил внимание на отпертый и распахнутый шкаф, где хранились револьверы. Двух не хватало – значит, вахмистр вооружен. Это усложняло дело. Корсаков умел стрелять и делал это неплохо, но при столкновении с опытным военным преимущество было бы на стороне Белова. Еще его обеспокоила груда ружей, лежащих на полу. При ближайшем рассмотрении выяснилось, что в каждом из них не хватает шомпола.

Владимир снова, насколько возможно тихо, пересек комнату, провожаемый безучастным взглядом коня Постольского, и заглянул в гербовый зал. К счастью, все стулья располагались вдоль стен, и кроме как за елкой прятаться вахмистру было негде. Оставались юнкерские комнаты, гостевые и кабинет начальника училища. С револьвером на изготовку Корсаков начал подниматься по лестнице. Двери в помещение казачьей сотни были закрыты, а вот часовня и юнкерская спальня распахнуты настежь. Корсаков остановился и прислушался. Из курилки-прихожей слева раздавался скрип мела по полу. Владимир подкрался к углу и уже собирался обогнуть его, как грохнул выстрел и пуля высекла осколки из мраморных перил лестницы.

– Владимир Николаевич, это вы там крадетесь, что ли? – крикнул вахмистр. – Не приближайтесь, пожалуйста, я не хочу вас застрелить!

– Лучше нашлете на меня злобный дух своего отца? – поинтересовался Корсаков.

Из прихожей раздался сдавленный смешок:

– Да, согласен, неловко получается. Простите великодушно! Я не хотел, чтоб так вышло.

– Послушайте, Белов, у вас еще есть время остановиться!

– Раз уж вы обо всем догадались, то используйте уж мою настоящую фамилию, – попросил вахмистр. – Я Шеляпин. Белов – это символ всего, что у меня отняли.

– Хорошо, – согласился Владимир. – Ваша месть закончена. Убийцы вашего отца мертвы. Вы должны остановиться сейчас же.

– Боюсь, что это уже не выход. Раз вы знаете, какие силы я призываю, то представляете, насколько сложно держать их в узде. К тому же… Они сами виноваты! Я ведь не хотел их убивать сначала, никого. Когда я только-только научился… – он замялся, – научился управлять этим, я хотел лишь напугать. Заставил отца приходить к своим убийцам во снах. Только во снах. Я надеялся, что этого будет достаточно, чтобы они раскаялись. Признались в своих злодеяниях. Думаете, они сделали это? Нет! Они тряслись от страха! Срывались друг на друга! Напивались вусмерть! Но ни один из них не решился взять на себя ответственность за гибель моего отца! Я думал, что Сердецкий близок, подслушал их разговор с Паниным. Генерал чуть было повинную записку не написал, представляете? Понятное дело, Панин был не в восторге. Я вас, кстати, видел сегодня утром, у флигеля. Вы еще в окно подсматривали, пока Панин внутри был. Уверен, он записочку искал. Да только у генерала оказалась кишка тонка, не стал он ее писать. Что ж… Теперь они на своей шкуре ощутили, каково пришлось моему отцу…

– Они узнали! Они мертвы! Хватит!

– Э, нет! Я наказал только часть виновных. Вы ж мне все испортили, Владимир Николаевич, знаете? С Сердецким я поторопился, признаю, но затем я хотел дождаться возвращения остальных барчуков и господ офицеров. Когда я понял, что вы разнюхиваете здесь, – пришлось поторопиться. Жаль, Панин с утра заявился во флигель, так бы начал раньше. Ну да ничего, еще придумаю, как наверстать.

Корсаков выставил руку с револьвером за угол и дважды нажал на курок. Отдача чуть не вывернула ему запястье. Взвизгнули рикошеты. Из прихожей раздался издевательский смех вахмистра – излишне веселый, на грани истерики.

– Вашбродь, кто ж так стреляет? К тому же вы уже опоздали. О, спутник беспросветной тьмы, вкушающий кровь людскую, даруй слуге твоему власть твою!

Корсаков выскочил из-за угла, вскидывая пистолет. Белов-Шеляпин стоял перед очередной пентаграммой, начерченной на полу. Ненужные уже револьверы лежали рядом. В одной руке он держал кинжал, со второй на магический рисунок падали капли крови. В центре пентаграммы на охапке металлических шомполов покоилось кольцо его отца, меж двух нижних лучей – лист бумаги, на котором каптенармус собирал подписи юнкеров и ротмистра.

Корсаков выстрелил еще два раза, и пули устремились к застывшему вахмистру. Когда они уже должны были войти в его тело, Белова закрыла возникшая перед ним фигура. Окровавленные останки человека, прошедшего сквозь солдатский строй. Шеляпин-старший вернулся, чтобы завершить месть своего сына. Но затем рядом с ним возник еще один силуэт. И еще один.

– А что, вы думали, что дух моего отца – единственный, кто жаждет поквитаться с офицерами? Нет, Владимир Николаевич, я выучил новые фокусы, – хохотнул из-за их спин вахмистр, наслаждаясь удивлением, написанным на лице Корсакова. Затем его глаза закатились, и вахмистр провалился в транс.

* * *

В учебном корпусе за дверями комнаты, где прятались юнкера и Чагин, раздались тяжелые шаги. Призраки казненных солдат шли за будущими офицерами. Дверь содрогнулась от их могучего стука.

– Господа, за меня! – скомандовал Чагин, становясь между входом и воспитанниками. Испуганные юнкера сгрудились у него за спиной. Стук повторился.

– Стой, кто идет! – скомандовал ротмистр. В его позе, в его голосе не было ни тени страха и сомнений. Стук повторился в третий раз. Чагин не стал повторять – он просто открыл огонь. Пули проделали дыры в двери и, судя по звону, выбили окно за ней. Кто бы ни стоял снаружи, он был сделан не из плоти и крови.

А затем дверь взорвалась, разбросав обломки во все стороны. Чагин отшатнулся и прикрыл лицо ладонью. Разлетевшаяся импровизированная шрапнель оставила на нем множество порезов и разодрала форму, но ротмистр остался жив и практически не ранен. Дико закричал стоявший позади Зернов, укрыв ладонями лицо. Судя по сочащейся между пальцев крови, в него прилетела острая щепка.

За дверью стояли окровавленные призраки. Чагин вновь вскинул револьвер и нажал на спусковой крючок, но оружие издало сухой щелк – кончились пули. Запасных у ротмистра не было. Он с сожалением отбросил ставший бесполезным револьвер и сделал шаг навстречу фантомам, все еще закрывая собой юнкеров. Но призраки казненных солдат не торопились входить в комнату. Что-то останавливало их. Как и рассчитывал Корсаков, оставляя защитные барьеры, его фигуры, очерченные по периметру комнаты, давали драгоценное время.

* * *

Владимир смотрел, как вахмистр раздраженно повел головой и что-то прошипел вполголоса. Часы тикали. Песок сыпался. Настало время для полезного сюрприза. Под основным стволом тяжеленного револьвера «Ле Ма» находился еще один – заряженный одним дробовым патроном. На этот заряд у Корсакова ушло несколько дней работы. В домашней лаборатории на Манежном он выплавил серебряную дробь, а затем под лупой кропотливо наносил тонкой кисточкой на каждый металлический шарик сложные символы. Опробовать его на практике по понятным причинам Корсакову не доводилось, поэтому, взводя курок второго ствола, он просто надеялся, что затея сработает. Револьвер громыхнул. Серебряная дробь влетела в сомкнутые перед вахмистром ряды призраков и развеяла их как дым. Владимир не питал особых надежд на то, что ему удалось изгнать их насовсем, поэтому сразу же рванулся вперед. Выстрел вывел Белова из транса, он успел увидеть бросок Корсакова и потянулся за своим револьвером. Но слишком поздно. Владимир больно упал на пол, но дотянулся правой рукой до внешнего кольца пентаграммы. Пальцы скользнули по полу, стирая границу рисунка.

– Не-е-ет! – крикнул вахмистр. Освобожденная сила вырвалась из круга и отбросила Корсакова обратно на лестницу. Его полет успел увидеть ворвавшийся в холл Павел, вернувшийся из конюшен. На полной скорости Владимир ударился в огромное старое зеркало на площадке и сполз на пол. На поверхности стекла, где ударилась его голова, остались кровавые брызги. Само зеркало не разбилось, но пошло трещинами.

– Корсаков! – позвал Павел.

– Ах ты… – прорычал вахмистр, переступая через ставшую бесполезной фигуру. Он уже поднял пистолеты, намереваясь разрядить их в лежащего Владимира, но остановился как вкопанный.

Корсаковых стало двое. Один осел под зеркалом без сознания. Но отражение показывало другую картину. В зеркале Корсаков отражался, стоя спиной к вахмистру. Брызги крови на поверхности постепенно втягивались внутрь отражения. С последней впитанной каплей трещины на зеркале словно по мановению руки заросли. Отражение Корсакова медленно начало поворачиваться к Белову. Тот застыл словно зачарованный.

Зазеркальный Корсаков не обратил никакого внимания на то, что человек, чьим отражением он должен служить, лежит без движения на полу. Он сделал несколько шагов вперед, оказавшись вплотную к стеклянной глади. Наблюдающий эту сцену со стороны Постольский застыл от ужаса. Она была ему тошнотворно знакома. Такая же застывшая ухмылка на лице. Те же издевательски плавные, осторожные движения, словно фигура в зеркале не является человеком, а просто изображает его, мимикрирует, дотошно пытаясь подражать людским движениям. И от этой неправильной, неестественной похожести становилось лишь страшнее. Да, Павел Постольский уже видел это существо два месяца назад, в полутемной обеденной зале особняка Ридигеров на Большой Морской.

Не-Корсаков приложил ладони с другой стороны стекла, легонько упершись в него, будто пытаясь толкнуть непослушную дверь. Глаза его, зверино поблескивая в темноте, жадно впились в вахмистра. Белов оправился от транса и жутко закричал. Вскинув оба револьвера, он всадил все оставшиеся патроны в зеркало. Вместо ожидаемого звона разбивающегося стекла наступила тишина. Пули завязли в зеркале как в желе, постепенно растворяясь. Поверхность стекла колыхнулась, подобно воде, и снова застыла. Зазеркальный Корсаков отступил на шаг назад, с притворным осуждением покачивая головой. Если бы зеркало передавало звуки, сейчас слышалось бы недовольное цоканье его языка.

А потом анфилада комнат от площадки перестала быть пустой. Вдоль обеих стен выстроились ряды призрачных солдат – окровавленных, оборванных, с глубокими, сочащимися кровью ранами, выбитыми глазами, висящими на лоскутах кожи ушами и спутанными волосами. И каждый держал в руке длинный хлесткий прут.

Зазеркальный Корсаков лениво взмахнул рукой, словно отгоняя надоедливую муху. Вахмистра подняло в воздух и отбросило в самый дальний конец анфилады юнкерских спален. Удар об стену выбил из него весь дух, и Белов мешком свалился на пол. Но долго лежать ему не дали. Неведомая сила подняла его и потащила обратно к зеркалу меж рядов молчаливых фантомов. Каждый призрак вскидывал руку с прутом и резко опускал его на Белова. Сначала тот кричал и пытался закрываться от ударов, но каждый из них оставлял на его теле ярко-алые отметины. Чем дальше волокло его неумолимое притяжение, тем тише становились его вскрики и страшнее раны. Обратно к зеркалу дополз не Белов – просто еле трепыхающийся комок плоти, внешне неотличимый от его жертв. Он упал перед лежащим без сознания Владимиром и испустил дух. Стоящий за стеклом не-Корсаков с видимым удовлетворением осмотрел результат своих трудов, театрально отряхнул руки, вновь повернулся спиной к зеркалу – и неловко осел на пол, как марионетка, которой оборвали нити. Отражение застыло, вновь показывая только то, что на самом деле должно быть перед ним.

XX

25 декабря 1880 года, вечер, Шереметьевская больница, Москва

Вьюга улеглась к утру. Прибывшие в училище сыщики Лефортовской части застали картину, которую никто из присутствующих не мог толком объяснить. В выстуженном кабинете полковника Панина, превращенном в импровизированный морг, лежали три тела – сам командир эскадрона, училищный врач и каптенармус. Первый и последний были испороты, как и погибший ранее генерал Сердецкий. Доктор Красовский – зарезан. Выживших нашли в учебном корпусе. В тепле первого этажа обнаружился конь, привязанный к перилам лестницы. Наверху, в комнате Корсакова, собрались студенты и сопровождающие их офицеры. Напуганные юнкера молчали (кроме покалеченного Зернова – тот был способен лишь слабо стонать). Ротмистр Чагин и поручик Постольский в один голос утверждали, что училище подверглось нападению неизвестных лиц. Якобы они попытались проникнуть в училище под покровом ночи и непогоды, чтобы заполучить хранящиеся в цейхгаузе шашки и револьверы. На все остальные вопросы поручик отвечал требованием отбить телеграмму своему руководству в Петербург, которое и должно было решить, какие сведения жандарм имеет право разгласить московским коллегам.

Корсаков ничего из этого не застал. Он пропустил трогательную заботу юнкеров о раненом товарище. Возможно, Чагин и Красовский оказались правы и «цук» действительно выковал нерушимые узы братства между будущими офицерами. Свойский даже вызвался сопроводить Зернова в военную гошпиталь [45], что находилась на берегу Яузы, где врачам предстояло оценить серьезность раны «майора». К радости юнкеров, их кони пережили ненастную ночь, хотя процесс их поиска затянулся. Вплоть до самого марта жители окраинных районов Москвы и окрестностей с удивлением натыкались на роскошных породистых животных, выходящих к человеческим жилищам. Самих юнкеров военное начальство решило отправить по домам, ведь повторное открытие училища явно откладывалось.

Не застал Владимир и нервной активности поручика Постольского. Тому пришлось нелегко – его внимания требовали и упавший без сознания друг, и замерзающий внизу конь, и тело каптенармуса, лежащее посреди ритуального узора. К его чести, Павел справился на отлично. Обморочного Корсакова и несчастное животное общими усилиями доставили обратно в теплый преподавательский корпус, где постарались разместить со всем возможным удобством. Сам же Постольский кропотливо зарисовал на бумаге оставленные вахмистром письмена, а затем с не меньшим тщанием уничтожил все следы ритуала и упаковал в отдельные сумки кольцо, кровавый кинжал и шпицрутены. С ними предстояло разобраться его начальству в Петербурге. Чего ему обнаружить не удалось, так это книг или записей, которые научили Белова/Шеляпина призывать мстительных призраков.

Корсаков был жив – это единственное, о чем можно было говорить наверняка. Он дышал ровно, сердце билось спокойно и ритмично. Казалось, что он просто спит, только разбудить его не получалось. Чагин и Постольский уложили его на кровать, перевязали ссадину на затылке и укрыли одеялом. Никто не знал, что делать дальше. Утром его перевезли в Шереметьевскую больницу [46] на Садовом, разместив в отдельной палате. Вокруг Владимира собрался целый консилиум светил медицинской науки. После долгих препирательств и обследований врачи пришли к согласию лишь в одном – он либо проснется, либо нет. А когда это «либо» настанет – неизвестно.

Впервые Корсаков пришел в себя после заката. В палате было темно, лишь луна пробивалась сквозь окно. Владимир попытался пошевелиться, но не смог – руки, ноги и даже голова отказывались слушаться, напоминая неподъемный груз, поднять который не в человеческих силах. Сложно было даже держать глаза открытыми.

– Как ты? – раздался тихий заботливый голос. Владимир скосил глаза на говорящего и обнаружил, что у изголовья сидит Петр Корсаков. – А кого еще ты ждал? Думаешь, я брошу брата в беде? Почему ты всегда находишь неприятности себе на голову?

Владимир попытался ответить, но голос тоже отказался ему служить.

– Ну да, знаю, что ты ответишь, – фыркнул Петр. – «Неприятности находят меня». Прости, пожалуйста, но здесь виноват только ты сам. Поправь меня, если я ошибаюсь, но у тебя была возможность отказаться.

– Ты… – попытался сказать Владимир, но вместо слов раздалось только сиплое шипение. Он напрягся и все-таки смог произнести: – Ты знаешь зачем…

– Да, – печально согласился Петр. – Думаю, что знаю. Только пытаюсь понять, отчего еще с детства большинство твоих приключений, назовем их так, заканчивались так же, как сейчас. Я опять сижу у постели младшего брата, который в очередной раз чуть не свернул себе шею, пытаясь доказать… что-то.

Владимир попытался ответить, но Петр прервал его:

– Не нужно, береги силы. Они тебе понадобятся. У нас еще будет время поговорить. А пока – спи.

И Владимир уснул. Второе его пробуждение, уже на следующее утро, опять навело переполох в лечебно-ученой среде. Мнения эскулапов разделились – кто-то утверждал, что они наблюдали настоящее медицинское чудо, кто-то – что так и должно было произойти. Корсакову эти дебаты быстро надоели, поэтому он хрипло попросил воды и вновь провалился в забытье.

Придя в себя в третий раз, Владимир обнаружил в палате очередного визитера. Он удобно расположился в кресле напротив больничной постели. Между пальцев визитер перекатывал серебряную монету, казалось – безо всяких усилий.

– По правде сказать, я ожидал увидеть брата или Постольского… – прошептал Корсаков.

– Брата? – На лице жандармского полковника впервые за все время отразилось что-то, похожее на удивление. – Нет, боюсь, не в этот раз. А Павел сейчас занят. Подкинули вы нам, конечно, работы, Корсаков. Я прибыл в Москву вечерним поездом и всю ночь объяснял страждущим из военного министерства и МВД, откуда в училище взялись три новых трупа и куда подевались их убийцы. Постольский меня, кстати, приятно удивил. Идея с социалистами, которые влезли в школу ради ее арсенала, очень удачно все объяснила. Пришлось, конечно, приложить фантазию, чтобы объяснить состояние покойников, ну да ничего. Как вы сами уже поняли, убеждать людей – это, можно сказать, мой главный талант.

– Извините за доставленные неудобства, – ответил Владимир, пытаясь вложить в шепот максимум сарказма.

– Да ничего, – махнул рукой полковник. – Я бы сказал, что с задачей вы справились. Не будь вас рядом – все могло обернуться куда хуже.

– Все равно я не смог спасти…

– Трех человек, каждый из которых мог рассчитывать на петлю или в лучшем случае на бессрочную каторгу, – парировал жандарм. – И при этом защитить пятерых ни в чем не повинных юнкеров, а то и больше, если бы вахмистр попытался применить свои таланты, когда все воспитанники вернулись с каникул.

– Но кто его надоумил? – прошептал Владимир.

– А вот это очень правильный вопрос, – довольно откинулся на спинку кресла полковник. – Вам вообще не кажется, что последний год принес слишком много случайностей?

– Например?

– Например, художник, внезапно обретший дар общаться с потусторонними силами через картины. Или товарищ министра, которого кто-то надоумил вернуть дочь с того света. Или простодушный вахмистр, узнавший тайну смерти своих родителей и получивший в свои руки крайне изощренный метод для мести.

– Такое случается, наверное, – неуверенно ответил Владимир.

– Думайте, Корсаков, не разочаровывайте меня! – раздраженно сказал полковник. – Вспомните своего отца! Как часто ему попадались действительно стоящие дела среди десятков слухов, суеверий и откровенных фальшивок? Раз в год, а то и в два-три? И вы не находите странным, что только за этот год вы встретили сразу три случая, когда нечто с той стороны очень жаждало прорваться в наш с вами мир?

– Да, пожалуй, это необычно…

– Необычно? – фыркнул жандарм. – Слабо сказано. И это ведь только то, что вы видели своими глазами! Если бы вам открылась вся картина целиком… О, я многое могу вам рассказать. Об опустевшей деревне под Саратовом, все жители которой исчезли без следа. О старой ведунье в Пензенской губернии, которая начала слышать голоса мертвых с сельского погоста. О тысячах и тысячах зверей за Уралом, которые снялись со своих мест и шли через города, не обращая внимания на людей, лишь бы оказаться подальше от того, что их напугало.

Он встал с кресла, подошел к кровати и навис над Владимиром, не прекращая перекатывать монетку меж пальцев.

– Грядет буря, Корсаков, – грозно пророкотал полковник. – Это лишь первые залпы новой войны, сражения которой увидят лишь избранные, но последствия ощутит каждый. Враг наш будет многолик и изворотлив, но абсолютно безжалостен. И чтобы биться с ним, мне нужны солдаты. Вы. Постольский. Те, кто видел, на что способен неприятель, ощутили его власть и жестокость на своей шкуре. Потому что отсидеться в тылу уже не получится. Мы с вами на передовой.

Владимир смотрел на жандарма не мигая, снова завороженный гипнотическим взглядом этого страшного человека и монотонным движением поблескивающей серебряной монеты.

– У нас был уговор, – продолжил полковник. – В обмен на ваши услуги я обещал намекнуть, где искать ответы на интересующие вас вопросы. Что ж, извольте. Намека будет два. Те события в горной пещере, где вы оказались с отцом и братом три года назад, тоже были неслучайны. Это была ловушка. Персонально для Николая Корсакова. И подготовил ее человек, прекрасно знавший вашего отца. Поэтому на вашем месте я бы отправился в отчий дом и поискал там бумаги, которые Николай Васильевич не рискнул бы оставить на виду. Но – это когда вы поправитесь, конечно.

Не спуская глаз с Владимира, полковник присел на стул у его изголовья.

– И второй намек. Видите ли, Нораев рассказал мне о том, что произошло в доме Ридигеров. А поручику Постольскому довелось наблюдать не менее интересную сцену в Дмитриевском училище. Так вот… Какая там у вас любимая присказка? Позвольте вопрос: вы думаете, что существо с той стороны зеркала обратило на вас внимание потому, что вы такой умный, талантливый и искушенный в оккультных науках? – Он ядовито усмехнулся. – Или, быть может, оно увидело в вас что-то… знакомое? Что-то, оставившее на вас печать три года назад? Что-то, позволяющее видеть вещи, скрытые от других?

Жандарм взял правую руку Владимира, по-прежнему тяжелую и онемевшую, и развернул ладонью наверх.

– Уверен, что силы к вам вернутся. И ваш, с позволения сказать, дар тоже. На Востоке говорят, что восстановить послушность рук можно с помощью нехитрых упражнений. Так что считайте это моим подарком.

Он вложил в ладонь Корсакова серебряную монетку, сжал кулак и положил руку обратно. Владимир ничего при этом не ощутил.

– Когда вновь начнете ею шевелить – попрактикуйтесь в моем фокусе с монеткой. Думаю, вам поможет.

Полковник улыбнулся – и Корсаков еще раз поймал себя на мысли, что назвать улыбкой этот оскал может только умалишенный. Жандарм вежливо кивнул и покинул палату Владимира, пропуская к нему очередного врача.

XXI

17 июня 1904 года, бывшее Дмитриевское училище, Москва

Днем ранее, на исходе пятого часа дня, над Москвой пронесся страшный ураган. Бешеный ветер вырывал из земли деревья и телеграфные столбы. Град величиною с куриное яйцо бил стекла и прошивал насквозь крыши. По крайней мере те, что не были сорваны шквалом. С храма Петра и Павла у военной гошпитали снесло кресты. Весь восток Москвы напоминал город, подвергшийся артиллерийскому обстрелу. Особенно досталось Лефортово.

После событий роковой рождественской ночи 1880 года славную Дмитриевскую школу закрыли. Предполагалось, что временно, но – нет ничего более постоянного, чем временное. Юнкеров распределили по другим училищам. Долгое время ходили слухи о том, что бывшие корпуса планируют приспособить под новые нужды. Покойный городской голова Алексеев даже подумывал открыть в них новую больницу, но выстрел душевнобольного просителя не дал этим намерениям сбыться. Старые здания обросли дурной славой. Проезжавшие ночами мимо бывшего училища клялись, что видели в разбитых окнах отблески свечи и слышали за пустыми дверями замогильный хохот. Неудивительно, что москвичи решили забыть о нехороших домах и отдать их на суд природы. Парк, и до этого запущенный и разросшийся, быстро поглотил некогда славную школу.

Но в начале XX века все начало меняться. Москва все расширялась – Первопрестольной стало тесно в границах Камер-Коллежского вала. На берегах Яузы вырастали заводы и загородные дачи. Нынешний голова, Голицын, постановил сломать никому не нужные руины для строительства новой фабрики. Корпуса Дмитриевского доживали последние дни. Сквозь парк была прорублена широкая просека для железной дороги, располосовавшая уродливым шрамом чащу леса, в которой любили играть будущие офицеры.

Проститься со славной школой пришел бывший юнкер Зернов. Он так и не закончил учебу – помешал потерянный глаз. Карпов, Макаров, Капьев и Свойский все выпустились из других училищ и отправились служить в действующую армию. Свойский даже дослужился до майора, но погиб при Мукдене [47]. Зернову же остались лишь воспоминания о школьных годах и скучная гражданская карьера.

Сейчас он стоял перед парадным входом и рассматривал некогда величественное здание. Солнце уже клонилось к закату и начало прятаться за крышу главного корпуса, окрашивая все вокруг в теплый оранжевый цвет. Это лишь немного скрашивало тоску от того зрелища, что довелось лицезреть бывшему юнкеру. Вместо часового циферблата на башенке зияла дыра. Двери сорваны с петель. В окна второго этажа влетело поднятое исполинской силой ветра дерево.

Зернов вошел в холл. В полумраке гербового зала виднелся упавший и почти сгнивший остов так и не убранной рождественской ели. Зернов пересек прихожую, слушая, как его шаги по мраморному полу звонко отражаются от стен пустого здания. Он поднялся на второй этаж – по левой, «корнетской», лестнице, конечно же. Спальня эскадрона была пуста – всю мебель вывезли, оставив лишь проваленные местами полы да пустые цепи от ламп. Осторожно, чтобы не свалиться, Зернов прошел в дальний угол комнаты и присел на корточки. Его надежды оправдались – пол здесь не пострадал. Паркетные доски легко поднялись, открывая взгляду тайник, устроенный еще первыми воспитанниками училища. На дне лежал роскошный кожаный футляр. Аккуратно, стараясь не повредить, Зернов достал его из тайника и раскрыл обложку. Под ней, на пожелтевшей бумаге, открылась надпись, сделанная изящным каллиграфическим почерком: «Звериада славного Дмитриевского кавалерийского училища». Зернов нежно провел рукой по тетради и прошелестел страницами до самой последней.

Запись на ней, сделанная второпях поспешной юношеской рукой, гласила: «Рождественская ночь 1880 года, сказание о призрачном юнкере. Записано юнкерами Макаровым, Карповым, Свойским, Капьевым и Зерновым». По щеке бывшего юнкера, а ныне взрослого мужчины с повязкой на глазу, скользнула одинокая слеза.

От автора

Драгоценный читатель!

Спасибо за то, что ты прочитал первую часть приключений Владимира Корсакова. Ну, или как минимум решился заглянуть в конец книги, чтобы узнать, чем там она завершилась. Каюсь – каждая из историй в этом томике может считаться законченным расследованием, но центральный сюжет пока обрывается на самом интересном месте.

Дела Корсакова не претендуют на полную историческую достоверность и аутентичность. Это в первую очередь мистические детективы, где главное – увлекательный сюжет. Поэтому на страницах книги тебе встретятся и сознательные анахронизмы, и легкая стилизация там, где она требовалась. Выбор сознательный. Эта книга не претендует на статус учебника или энциклопедии дореволюционной жизни последней четверти XIX века. Но большинство деталей, упоминаемых на страницах романа, имеют свои прототипы. Я старался максимально уважительно отнестись к описываемой эпохе и бережно передать хотя бы часть атмосферы того периода истории, что вызывает у меня живейший интерес. Поэтому, пожалуй, следует рассказать, что из описанного реально, а что – нет.

Практически все персонажи «Архивов Корсакова» выдуманы. Не ищите мсье N. тайного советника Назарова в табелях министерства внутренних дел Российской империи за 1880 год. Не ищите также загадочный городок где-то в верховьях Камы (хотя он и должен находиться где-то чуть севернее Соликамска). На Большой Морской не стоит особняк барона Ридигера – более того, баронский род Ридигеров вообще отсутствует в списках дворянских семейств России. А вот Корсаковы – род реальный, хотя конкретно предки Владимира относятся к исключительно выдуманной ветви. Часть упоминаемых в «Деле о безутешном отце» оккультных трудов существует, и их даже можно найти в интернете, библиотеках и книжных лавках (только не ищите рецепты по воскрешению мертвых, они там отсутствуют), часть – только в легендах, часть – на страницах рассказов Г. Ф. Лавкрафта, например. Я сознательно не стал размещать действие «Дела о призрачном юнкере» в действительно существовавшем военном училище. Отчасти – чтобы не выдавать исключительно выдуманные события за реальные, отчасти – чтобы развязать себе руки и не допускать досадных ляпов в описании реальных зданий, учебных учреждений, их распорядка и традиций.

При этом совсем уж выдуманной и абстрактной картинки «России, которую мы потеряли» мне сочинять не хотелось, поэтому отнюдь не все в «Архивах Корсакова» является выдумкой.

Маленький городок с мрачной деревянной церковью на утесе и сошедший на берег художник, привлеченный этой картиной, появились в «Деле о проклятых портретах» не просто так. Любители путешествий и истории живописи XIX века эту историю, конечно же, узнают. Да, действительно, темноволосый художник с бородой и в щегольском фраке, проплывая мимо одного волжского городка, увидел над ним церковь – и сошел на берег, чтобы войти в историю. Живописца звали Исаак Левитан. Городок назывался Плес. Я ни в коем случае не утверждаю, что Исаак Ильич писал проклятые портреты, а над Плесом стоит жуткое капище, которому приносили жертву злобные помещики! Но уж больно силен был образ, который и дал толчок написанию рассказа. Второй источник вдохновения – это необычные и довольно зловещие на вид деревянные церкви, характерные для севера России, пермские боги и языческие традиции тех мест (опять же, сильно измененные в угоду повествованию, тамошние народы не поклонялись лезущим из небес когтистым чудовищам циклопических размеров).

Что касается «Дела о безутешном отце», то здесь пришлось сложнее. Действие второй части все-таки происходит не в выдуманном городке, а в самом настоящем Петербурге последней четверти XIX века, что требовало большего внимания к деталям. «Доминик», где проводил свой досуг Корсаков, реально существовал, славился кофе и пирожными, а здание кафе все еще можно найти в Петербурге. Доходный дом за Спасо-Преображенским собором, куда я поселил Владимира, по-прежнему стоит в самом, на мой взгляд, уютном районе Северной столицы. Упоминаемый в тексте «Магазин платья и белья Флорана» на Большой Морской, насколько мне удалось проверить, действительно впервые в России использовал электрическое освещение витрин в 1875 году (хотя и не поручусь, что они так же впечатляли прохожих пять лет спустя). «Призрак Пеппера» – реальный оптический прием и, как поясняет Владимир, его использовали в театрах для создания реалистичных призраков на сцене. Каким бы фантастическим подобное устройство ни казалось, но даже централизованный пульт управления газовым освещением существовал в описываемый период, хотя был довольно редок – и я не берусь утверждать, что в 1880 году такой был распространен (или хотя бы наличествовал) в Петербурге. Легенда о зеркале короля Сигизмунда, которую рассказывает Корсаков, тоже передавалась из уст в уста на протяжении столетий, а возлюбленную монарха звали Барбара  Радзивилл – якобы ее призрак еще населяет несколько белорусских замков (в которых она, правда, никогда не бывала).

И, наконец, «Дело о призрачном юнкере». Тут уж как-то само получилось развернуться! Внимательный читатель, проследовав за героями по карте Москвы XIX века, действительно найдет у Проломной заставы училище, правда – не высшее военное, а кадетский корпус, расположенный в огромном дворце императрицы Екатерины II. За ним действительно был обширный и запущенный парк, сейчас зовущийся Лефортовским. В XX веке здесь располагалась академия РККА, и это все еще невероятно красивое и интересное место, которое стоит увидеть. Здания училища, однако, списаны с другого учебного учреждения – Сельскохозяйственной академии, ныне – «Тимирязевки», которая занимала территорию бывшей усадьбы Петровско-Разумовское. Это, на мой взгляд, одно из самых красивых мест Москвы, смахивающее по внешнему виду и атмосфере на западноевропейский университетский городок, так что не вставить его в повествование я не мог.

Что же касается нравов военных училищ Российской империи, то по большей части я опирался на документальные свидетельства о быте Николаевской кавалерийской школы в Петербурге и Орловского кадетского корпуса. Все, что касается «цука», жаргона, традиций «зверей» и «корнетов», – чистая правда. Естественно, я позволял себе определенные вольности в части распорядка дня и повседневной жизни, так что рассматривать этот исключительно развлекательный рассказ как научное исследование военных училищ второй половины XIX века не стоит. Если тема вас заинтересовала и хочется свидетельств из первых рук, то могу порекомендовать мемуары Евгения Вадимова «Корнеты и звери» («Славная школа») и Анатолия Маркова «Кадеты и юнкера». Часть образов и диалогов из этих книг я использовал для добавления рассказу необходимой аутентичности. Также здорово помогли повести А. И. Куприна «Кадеты» и «Юнкера».

Свидетельства о воровстве и саботаже в годы Крымской войны – увы, тоже реальны, хотя, конечно же, центральный конфликт был полностью выдуман. Истинный масштаб бедствия оценить сложно из-за ангажированности темы: если верить имперской версии, то процент корыстного саботажа был незначительным, если верить советской историографии – повальным. Так что завязку конфликта я основывал на действительно зафиксированных случаях, но – изменив их в угоду сюжета.

Афанасий Афанасиевич Арапов основан на реальном книготорговце Астапове, невероятно оригинальном господине, который оставил после себя увлекательные мемуары. Несмотря на то что подтвердить или опровергнуть эту легенду уже невозможно, весьма вероятно, что Афанасий Афанасиевич либо не умел читать, либо делал это с трудом, поэтому он знал практически каждую проданную книгу, но редко имел представление, о чем она, собственно, была. На старости лет Астапов продал свою лавку вместе с собой – новый хозяин подарил ему роскошное кресло и право находиться в магазине в часы работы, поэтому старость Афанасий Афанасиевич встретил посреди любимых книг, продолжая живо общаться с покупателями. А вот кем уважаемый господин Астапов (скорее всего) не был – так это хранителем громадной оккультной библиотеки в подвалах.

Далекое от идиллии описание Москвы в 1880 году правдиво. До появления более красивого и опрятного города остается еще лет шесть, но будущий «лорд-мэр» Николай Алексеев уже начал труды в этом направлении. Жуткая метель, накрывшая Москву в рождественскую ночь 1880 года, – выдумка в угоду повествованию. Страшный ураган, разрушивший восточные районы в 1904 году, – нет. Ссылки на другие реальные события и места, упоминаемые в рассказе, я оставил в самом тексте.

С моей стороны будет крайне невежливо не упомянуть о людях, без которых эта книга никогда не увидела бы свет. Спасибо моим родителям за привитый с детства интерес к чтению и истории. Спасибо моей чудесной жене Анне за ее нежную и безоговорочную поддержку. Спасибо друзьям и в особенности Александру Минько, самому въедливому бета-читателю, который помог отсеять большую часть сюжетных дыр. Спасибо замечательному редактору Анастасии Осмининой, которая поверила в Корсакова и благодаря которой вы сейчас читаете эти строки. Мне лишь остается поблагодарить еще одного человека – тебя, драгоценный читатель, за внимание, уделенное первому тому, и пообещать, что я сделаю все возможное, чтобы Владимир Корсаков как можно быстрее отправился в новые приключения по муромским болотам и улочкам Смоленска. А посему – до новых (и, надеюсь, скорых) встреч, драгоценный читатель!

Примечания

1

Быт. 7:11.

2

Расхожее обозначение 25 рублей.

3

Глава уездного полицейского управления.

4

Паспорта в Российской империи полагались купцам, мещанам и крестьянам, служили для удостоверения личности и давали право на поездки по стране.

5

Примерно 6,5 км.

6

Первое кафе в Российской империи. Славилось своими сладостями, кофе и шахматным клубом.

7

Т. е. за 19 лет до описываемых событий – отмена крепостного права произошла в 1861 году.

8

Проще говоря – мэр города.

9

Чугункой просторечно называли железную дорогу.

10

1868 год, когда около 660 солдат обороняли цитадель Самарканда от 65 000 бухарских повстанцев.

11

Т. е. на собственном содержании.

12

Русско-турецкая война 1877–1878 гг.

13

Военный министр с 1861 по 1881 год. Такая личность обыкновенно не утруждает себя именными письмами с ходатайствами за студентов, что делает подобный случай крайне нетипичным.

14

Товарищем министра во времена Российской империи официально назывался его заместитель.

15

Отдельный корпус жандармов до революции не только работал как политическая полиция, но и отвечал за безопасность железных дорог. Эти части считались наименее престижными.

16

Хорошее ожидание лучше плохой спешки (фр.).

17

Т. е. частным лицом, привлеченным к расследованию.

18

Несмотря на статус первого кафе Петербурга, «Доминик» отличался более чем демократичными ценами, что позволяло захаживать в него даже небогатым студентам.

19

Пожалуйста (фр.).

20

Она же Энн Рэдклифф, английская писательница XVIII–XIX вв. Основоположница готического романа. Пользовалась бешеной популярностью в России первой половины XIX века, вплоть до публикации «пиратских» романов доморощенных авторов под именем писательницы.

21

С удовольствием (фр.).

22

Корсаков описывает реально существующий оптический феномен.

23

Литературный салон поэта Якова Полонского, существовавший во второй половине XIX века.

24

Жандармы в Российской империи, как ни парадоксально, числились кавалеристами, что подразумевало ношение форменных сапог со шпорами.

25

Так в старину назывался раствор для кирпичной кладки.

26

Андрей (Генрих) Иванович Деньер – один из первых российских фотографов, владелец ателье на Невском проспекте.

27

Страшные трущобы дореволюционного Петербурга.

28

Здесь – «положение обязывает» (фр.).

29

Прелюбопытнейший потому, что… (фр.)

30

Дореволюционные вагоны делились на четыре класса, различаемые по цветам. 4-й, самый дешевый и неудобный, – серый. 3-й – зеленый. 2-й – темно-желтый. 1-й, наиболее дорогой и комфортный, – синий.

31

Машиной в то время именовали локомотив.

32

Кубовыми называли будки с кипятком на станциях. В поездах того времени чай еще не подавали, и пассажиры обеспечивали себя сами.

33

Николаевское кавалерийское училище – самое престижное военное учебное заведение в империи, поставлявшее кадры для гвардии.

34

Ныне – Ленинградский.

35

Ныне – улица Бауманская.

36

Ныне – Лефортовский мост.

37

Корсаков переоценивает собственное остроумие, но в целом абсолютно прав. Речь идет о графе Федоре Толстом по прозванию «Американец» (1782–1846), известном авантюристе. Во время кругосветного путешествия на шлюпе «Надежда» он приобрел ручного орангутана, ставшего любимцем команды. К сожалению, скверный характер и отвратительное чувство юмора Толстого настолько довели капитана Ивана Федоровича Крузенштерна, что граф был высажен на Камчатке вместе с обезьяной. В Петербург «Американец» вернулся уже без питомца, судьба которого неизвестна. Вопреки «Убийству на улице Морг», орангутаны – одни из самых миролюбивых и интеллектуальных приматов, абсолютно не склонные к насилию, однако у данного конкретного животного были бы все основания свести счеты с графом Толстым.

38

Приказ № 120 вышел 17 апреля 1863 года.

39

Сражение у реки Чолоки (на территории современной Грузии) в 1854 году, где русские войска разбили втрое превосходящий их отряд турок. В бою действительно отличились несколько юнкеров.

40

Здесь – «право слово» (фр.).

41

Так называли деловые центры городов, по аналогии с Лондоном.

42

Не так ли? (фр.)

43

Из «Уложения о наказаниях уголовных и исправительных» 1845 года: «Государственной изменою признается <…> когда (подданный российский) будет способствовать или благоприятствовать неприятелю в военных <…> против отечества <…> действиях. Виновные в государственной измене приговариваются к <…> смертной казни».

44

Очень просто! (фр.)

45

Старое название больницы, сохранившееся с петровских времен. Сейчас – госпиталь имени Бурденко.

46

Ныне – институт скорой помощи имени Склифосовского.

47

Кровопролитное сражение Русско-японской войны в феврале 1904 года.

Content

Игорь Евдокимов
Тайный архив Корсакова

Действующие лица

Часть 1 Дело о проклятых портретах

Часть 2 Дело о безутешном отце

Часть 3 Дело о призрачном юнкере

От автора

Примечания