Джон Карр

Убийства в Чумном дворе

"John Dickson Carr

THE PLAGUE COURT MURDERS

Copyright © The Estate of Clarice M. Carr, 1934

All rights reserved

© И. Ю. Куберский, перевод, 2024

© Издание на русском языке, оформление.

ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2024

Издательство Иностранка®"

* * *

Убийства в Чумном дворе

Глава первая

Старина Мерривейл, этот проницательный и словоохотливый чурбан, сидящий в Военном министерстве, закинув ноги на стол, снова бубнил, чтобы кто-нибудь написал историю убийств в Чумном дворе; главным образом, как полагают, для того чтобы прославиться. В наши дни ему явно не хватает славы. Его отдел перестал называться службой контрразведки, отойдя просто к Министерству внутренних дел, и работать тут не опасней, чем фотографировать памятник Нельсону.

Я объяснил ему, что никто из нас не имеет никакого отношения к полиции и что, поскольку я уволился с его службы еще несколько лет назад, мне даже не нужно оправдываться. Кроме того, нашему другу Мастерсу – ныне главному инспектору Департамента уголовного розыска – это может не понравиться. Таким образом меня и втянули в этот покер, дабы уяснить, кто же возьмется за перо – я или кто-то другой. Не помню насчет другого – но во всяком случае это был не сэр Генри Мерривейл.

Моя собственная связь с этим делом началась дождливым вечером 6 сентября 1930 года, когда Дин Холлидей вошел в курительную комнату клуба «Крестики-нолики» и сделал свои поразительные заявления. И следует подчеркнуть один факт. Если бы не череда смертей, которые преследовали всю его семью – смерть Джеймса тому подтверждение, – или, возможно, не приступы запоя у Дина в бытность в Канаде, он никогда бы не дошел до опасного нервного срыва. В клубе это был жилистый и энергичный мужчина с песочного цвета усами, моложавым лицом и рыжеватыми волосами, под тяжелым лбом – сардонические глаза. И все же неизменно чувствовалось, что на нем лежит какая-то тень, какая-то метка из прошлого. Однажды, в одной из непринужденных дискуссий, кто-то разглагольствовал перед нами о новейших научных терминах для обозначения безумия; и Холлидей внезапно заявил, прервав разговор: «Разве о нем что-нибудь известно наверняка? Вот мой брат Джеймс теперь…» – И он рассмеялся.

Я был знаком с ним еще до того, как мы подружились. Мы обычно заводили непринужденную беседу в курительной комнате клуба. То, что я знал о Холлидее – а мы никогда не говорили о личных делах, – было почерпнуто мной у моей сестры, которая оказалась хорошо знакома с леди Беннинг, его теткой.

Выяснилось, что он был младшим сыном импортера чая, который разбогател настолько, что мог отказаться от cвоего статуса и заявить, что его фирма слишком стара для такого рода занятий. У старика, отца Дина, были бакенбарды и нос как у индюка. Он был достаточно суров со своими коллегами, но довольно снисходителен к своим сыновьям. Однако настоящим главой семьи была леди Беннинг, его сестра.

Дин прошел через несколько этапов возмужания. До войны он был одним из обычных студентов Кембриджа. Потом началась война. Как и многие другие, этот разгильдяй внезапно стал на удивление хорошим солдатом. Он уволился из армии с огнестрельным ранением и множеством осколков внутри, а потом начался настоящий ад. Случилась неприятность – на него подала в суд некая сомнительного происхождения особа за нарушение им определенного рода обещаний. Семейные портреты перекосило от ужаса, и в счастливых традициях британского оптимизма, согласно которым от дурных привычек лучше всего избавляться на чужбине, Дина отправили в Канаду.

Тем временем после смерти старика его брат унаследовал компанию «Холлидей и сын». Брат Джеймс был любимцем леди Беннинг – Джеймс то, Джеймс се, Джеймс образец мягкой прямолинейности и аккуратности… Правда заключалась в том, что Джеймс был испорченным маленьким хлыщом. Обычно он отправлялся в якобы деловые поездки и по две недели безмолвно валялся, одурманенный, в публичных домах, а затем тихо возвращался на Ланкастер-Гейт, снова причесанный и смиренно жалующийся на свое здоровье. Я отчасти знал его – улыбчивый человек, всегда слегка вспотевший, неспособный долго усидеть на стуле. Все это, возможно, сошло бы ему с рук, если бы не то, что он называл своей совестью. Вскоре эта совесть одолела его. Однажды вечером он вернулся домой и застрелился.

Леди Беннинг была убита горем. Ей никогда не нравился Дин – я думаю, вполне вероятно, что каким-то непонятным образом она считала его ответственным за смерть Джеймса, – но теперь было необходимо отозвать его как главу семьи из девятилетнего изгнания.

Он образумился, но в нем все еще сидел прежний черт, составлявший ему по части юмора неплохую, но довольно опасную компанию. Он повидал людей и места. Научился на многое смотреть сквозь пальцы. Кроме того, в нем чувствовались свежая жизненная сила и откровенность, которые, видимо, нарушили сонную атмосферу Ланкастер-Гейт. У него была приятная усмешка. Он очень любил пиво, детективные рассказы и покер. Во всяком случае, казалось, что у вернувшегося блудного сына все шло хорошо; но я думаю, что он был одинок.

Потом что-то произошло – более чем неожиданно, потому что незадолго до этого я услышал от своей сестры, что, как «предполагалось», он помолвлен и собирается жениться. Упомянув имя девушки – Мэрион Латимер, – моя сестра оживила вечер, по-тарзаньи быстро облазив ее генеалогическое древо. Когда все его ветки были протестированы, моя сестра мрачно улыбнулась, зловеще посмотрела на канарейку и сказала: мол, надеюсь, все обойдется.

Но что-то произошло. Холлидей был одним из тех, кто всегда окружен собственной аурой. Мы почувствовали перемену в клубе, хотя он общался с нами как обычно. Никто и словом не обмолвился об этом; Холлидей бросал на нас пронзительные взгляды и изображал из себя весельчака, но он явно был чем-то смущен. Что-то было не так с его смехом. Тасуя карты, он иногда просыпал их на стол, поскольку не следил за ними. Так продолжалось неделю или две, и это все выглядело не очень-то приятно. Затем он вообще перестал приходить.

Однажды вечером после ужина я коротал время в курительной комнате. Я только что заказал кофе и погрузился в одно из тех вязких болот скуки, когда окружающие кажутся на одно лицо. Шел дождь, и большая, обитая коричневой кожей курительная комната была пуста. Тупо уставившись в газету, я праздно сидел у камина, когда вошел Дин Холлидей.

Что-то в его походке заставило меня немного приподняться. Он неуверенно огляделся и остановился.

– Привет, Блейк, – сказал он и сел поодаль.

Мы оба испытывали неловкость от молчания. То, что было у него на уме, витало в воздухе, ощущалось повсюду, было таким же осязаемым, как огонь, на который он смотрел. Он хотел меня о чем-то спросить, но не решался. Я заметил, что его ботинки и края брюк были заляпаны грязью, как будто он долго шел пешком. Казалось, он не замечал, что зажатая в пальцах сигарета уже погасла. Теперь на его лице не осталось и следа от прежнего юмористического настроя.

Я смял свою газету. Вспоминая об этом впоследствии, полагаю, что именно тогда мой взгляд упал на небольшой заголовок внизу первой полосы: «СТРАННАЯ КРАЖА В…», но в тот момент я не обратил на это внимания.

Холлидей расправил плечи и совершенно неожиданно поднял голову.

– Послушай, Блейк, – торопливо сказал он. – Я считаю тебя довольно разумным парнем…

– Ну так что там у тебя случилось? – спросил я.

– А… – Он откинулся на спинку стула и пристально посмотрел на меня. – Только если ты не примешь меня за безмозглое трепло. Или за болтливую старуху. Или…

Когда я покачал головой, он нетерпеливо махнул рукой:

– Подожди, Блейк. Подожди немного. Прежде чем я расскажу тебе об этом, позволь узнать, готов ли ты помочь мне в деле, которое иначе как идиотским не назовешь. Я хочу, чтобы ты…

– Продолжай.

– …провел ночь в доме с привидениями.

– Что в этом идиотского? – спросил я.

Он хмыкнул:

– На такое начало я и не надеялся! Короче, не хотелось, чтобы ты посчитал меня сумасшедшим. Видишь ли, меня не интересует это чертово дело, во всяком случае не интересовало. Они могут вернуться, а могут и не вернуться. Я не знаю. Все, что я знаю, это что если все будет продолжаться в том же духе, то – я не преувеличиваю – двумя жизнями на этом свете станет меньше.

Затем он сник и, глядя на огонь, заговорил каким-то отрешенным голосом:

– Видишь ли, месяцев шесть назад все это показалось бы диким абсурдом. Я знал, что тетушка Энн собиралась к медиуму или к медиумам. Я знал, что она убедила Мэрион пойти с ней. Что ж, черт возьми, я не вижу в этом ничего плохого. – Он поерзал на стуле. – Полагаю, если я и подумал тогда об этом, в чем не уверен, то не более как о чудачестве, вроде игры в пазлы. Я, конечно, предполагал, что Мэрион при этом, по крайней мере, сохранит свое чувство юмора… – Он поднял глаза. – Скажи, Блейк, ты веришь в спиритизм?

Я сказал, что всегда буду готов принять весомые доказательства его существования, но пока что с этим ни разу не сталкивался.

– Интересно, – задумчиво произнес он. – Весомые доказательства. Ха. И все-таки, что это за чертовщина? – Короткие пряди его каштановых волос упали на лоб; глаза были полны горячего недоуменного гнева; скулы напряглись. – Думаю, что этот человек – шарлатан. Ну да ладно. Но я сам пошел в богом забытый дом, один – там больше никого не было, никто не знал, что я пойду. – Он помолчал. – Послушай, Блейк. Я мог бы рассказать тебе всю историю целиком, если ты не против. Я не хочу, чтобы ты оставался в неведении. Но я бы предпочел, чтобы ты ни о чем не спрашивал. Я хочу, чтобы ты отправился со мной сегодня вечером в один дом в Лондоне и сказал мне, видишь ли ты или слышишь что-нибудь такое… А если что-то увидишь или услышишь, сможешь ли объяснить это естественными причинами. Попасть в этот дом не составит никакого труда. На самом деле, он принадлежит нашей семье… Пойдешь со мной?

– Да. Значит, ты ждешь какого-то трюка?

Холлидей покачал головой:

– Я не знаю. Но не могу выразить словами, как я был бы тебе благодарен. Полагаю, у тебя нет никакого опыта в таких делах? Старый пустой дом, какие-то вещи… Боже милостивый, если бы я только знал побольше людей! Если бы мы могли взять с собой кого-нибудь, кто был бы в курсе всех этих трюков… Над чем ты смеешься?

– Тебе нужно хорошенько выпить чего-нибудь крепкого. Я не смеялся. Я просто подумал, что у меня есть один человек, если ты, конечно, не будешь возражать…

– Возражать?

– Детектив-инспектор из Скотленд-Ярда.

Холлидей напрягся:

– Ну, это чушь. Меньше всего я хотел бы, чтобы в этом деле была замешана полиция. Забудь об этом, говорю тебе! Мэрион никогда бы мне этого не простила.

– Да пойми, он был бы в качестве неофициального лица. Для Мастерса это скорее хобби.

Я снова улыбнулся, подумав о невозмутимом Мастерсе, Мастерсе – охотнике на призраков, большом, крепком, вежливом человеке, который был обходителен, как карточный шулер, и циничен, как Гудини[1]. Во время спиритического поветрия, охватившего Англию после войны, он был сержантом-детективом и занимался главным образом разоблачением фальшивых медиумов. С тех пор его интерес перерос (что простительно) в хобби. В мастерской своего маленького домика в Хэмпстеде, окруженный любящим потомством, он изготовлял хитроумные приспособления для салонной магии и в целом был очень доволен собой.

Я объяснил все это Холлидею. Сначала он задумался, взъерошив волосы на висках. Затем повернул ко мне раскрасневшееся мрачное лицо, выражающее явное нетерпение.

– Да ради бога, Блейк, возьми его, если получится!.. Только пойми, что нам сейчас не до медиумов – мы всего лишь отправляемся вроде как в дом с привидениями…

– Кто сказал, что там водятся привидения?

Наступила пауза. За окнами было слышно, как перебивают друг друга пронзительные автомобильные гудки.

– Я сказал, – тихо ответил он. – Ты можешь немедленно связаться с этим парнем?

– Я позвоню ему. – Я встал, засовывая газету в карман. – Знаешь, мне придется рассказать ему кое-что о том, куда мы направляемся.

– Рассказывай ему что угодно. Да, вот что… Скажи ему… Если он что-нибудь знает о лондонских привидениях, – мрачно усмехнулся Холлидей, – просто скажи ему, что это дом в Чумном дворе. Это будет для него приманкой.

Дом в Чумном дворе! Когда я вышел в вестибюль и подошел к телефону, во мне шевельнулось какое-то смутное воспоминание, но не более того.

Неторопливо звучавший в телефонной трубке низкий голос Мастерса излучал приятное здравомыслие.

– Да! – сказал он. – Да, сэр! Как у тебя дела? Не виделись целую вечность. Ну, что там у тебя?

– Кое-что интересное, – сказал я после обмена любезностями. – Предлагаю отправиться на охоту за привидениями. Сегодня вечером, если у тебя получится.

– Хм! – откликнулся ничуть не удивленный Мастерс, как будто я пригласил его в театр. – Знаешь, это мое слабое место. Так что если я пригожусь… Так в чем там дело? Куда нам следует отправиться?

– Мне было поручено сообщить тебе, что это дом в Чумном дворе. Что бы это ни значило.

– Чумной двор! Ты уже что-то узнал? – довольно бесцеремонно осведомился Мастерс. Теперь его голос звучал на редкость профессионально. – Это как-то связано с тем делом в Лондонском музее?

– Я не понимаю, о чем ты говоришь, Мастерс. Какое, черт возьми, отношение имеет к этому Лондонский музей? Все, что я знаю, – это что мой друг хочет, чтобы я сегодня вечером исследовал дом с привидениями и, если это возможно, привел с собой опытного охотника за призраками. Если ты приедешь сюда, я расскажу тебе все, что знаю. Но Лондонский музей…

Еще одна заминка, затем Мастерс прищелкнул языком:

– Значит, ты не читал сегодняшнюю газету? Нет? Что ж, почитай. Найди отчет о деле в Лондонском музее и попробуй сделать выводы. Мы думали, что «повернувшийся спиной худощавый мужчина», возможно, был плодом чьего-то воображения. Но возможно, это было не так….Да, я успею на метро – ты говоришь из «Крестиков-ноликов»? Отлично! Встретимся там через час. Мне не нравится это дело, мистер Блейк. Мне это совсем не нравится. До встречи.

Мои пенни звякнули в телефонной трубке и исчезли.

Глава вторая

Час спустя, когда портье вошел сообщить, что Мастерс ждет нас в комнате для посетителей, мы с Холлидеем все еще обсуждали ту заметку, что пропустили в утренней газете. Это была одна из серии статей на актуальные темы, озаглавленная «Сегодняшняя странная история – № 12».

СТРАННАЯ КРАЖА В ЛОНДОНСКОМ МУЗЕЕ

Оружие, пропавшее из Камеры смертников

Кто был этот «повернувшийся спиной худощавый мужчина»?

Вчера днем в Лондонском музее, Ланкастер-хаус, Стейбл-ярд, Сент-Джеймс, произошла одна из тех краж реликвий, которые иногда совершают любители сувениров; но в данном случае обстоятельства были необычными, озадачивающими и вызвали некоторые опасения.

История кровопролитий и злодейств окружает многие экспонаты в подвале этого знаменитого музея, где выставлены макеты Старого Лондона работы Торпа.

В одном большом помещении, используемом в основном для демонстрации тюремных реликвий, находится модель камеры в натуральную величину для осужденных в Олд-Ньюгейтской тюрьме, сделанная из железных прутьев и досок первоначальной камеры. На стене, без этикетки, висело то, что описывается как стальной кинжал грубой работы длиной около восьми дюймов, с корявым щитком и костяной рукояткой, на которой были вырезаны буквы Л. П. Он исчез вчера между тремя и четырьмя часами пополудни. Никто не видел вора.

Наш корреспондент побывал там и признается, что был поражен реалистичностью камеры смертников. Вся комната достаточно мрачная – низкая и тускло освещенная. Здесь находится оригинальная решетчатая дверь Ньюгейта, с увесистыми ржавыми засовами, привезенная сюда в 1903 году. Здесь есть ручные и ножные кандалы, огромные проржавевшие ключи и замки, железные клети, орудия пыток. На одной из стен в аккуратных рамках висят афиши и популярные газетные полосы, посвященные казням за несколько предыдущих столетий, – все на черном фоне, с размытым шрифтом, с ужасными гравюрами на дереве, изображающими кровавые расправы, и с благочестивым резюме: «Боже, храни короля».

Камера смертников, встроенная в один из углов помещения, не для детского восприятия. Я уже не говорю о настоящем «тюремном запахе», который, кажется, витает в ней; о настоящем ужасе и отчаянии, которыми веет от этой гнилостной дыры. Но я хочу поздравить художника, создавшего эту восковую, со сморщенным лицом фигуру в лохмотьях, которая, кажется, встает с кровати, когда вы заглядываете внутрь.

Однако бывшего сержанта Паркера, который проработал здесь смотрителем одиннадцать лет, все это не волнует. И вот что он рассказывает:

– Это было около трех часов дня. Вчера был День открытых дверей, и в музей пришло много детей. Я слышал, как их компания довольно шумно проходила по соседним комнатам. Я сидел у окна, на некотором расстоянии от камеры, и просматривал газету. День был пасмурный, туманный, с плохим освещением. Я полагал, что в моем помещении больше никого не было.

Затем у сержанта Паркера возникло «странное чувство», как он объяснил. Он поднял глаза. Ведь он был уверен, что здесь никого нет, но…

– Вон там, у двери камеры, спиной ко мне стоял джентльмен и заглядывал внутрь. Я не могу описать его, за исключением того, что он был очень худым и одет во все темное. Он двигал головой медленно и как бы рывками, будто хотел хорошенько рассмотреть камеру, но у него болела шея. Я удивился, как он оказался там, а я ничего не услышал, вероятно, он вошел через другую дверь. Я снова вернулся к чтению газеты. Но странное чувство не отпускало меня, поэтому я на всякий случай, как раз перед тем, как вошли все дети, встал и сам заглянул в камеру. Сначала я не мог понять, в чем дело, а потом до меня дошло: того ножа, который висел над восковой фигурой, не было. Мужчина, конечно, исчез, понятно, что с ножом, и я сообщил об этом.

Сэр Ричард Мид-Браун, куратор музея, позже дал комментарий: «Я надеюсь, что вы передадите через вашу газету просьбу оказать содействие, дабы прекратить акты вандализма в отношении ценных музейных реликвий».

По словам сэра Ричарда, кинжал числился в списке подарков Дж. Дж. Холлидея, эсквайра, и был найден в 1904 году на территории его земельных владений. Предполагается, что кинжал принадлежал некоему Льюису Плейджу, служившему помощником палача в городке Тайберн в 1663–1665 годах. Однако, поскольку подлинность данного предмета не была установлена, он никогда не выставлялся как экспонат.

По заявлению сержанта Макдоннелла из детективного отдела полиции с Вайн-стрит, никаких следов похитителя так и не удалось обнаружить.

По мне, если хотите, это был дешевый журналистский трюк, дабы высосанным из пальца репортажем оживить скучный день. Сначала я прочел этот отчет после звонка Мастерсу, стоя в вестибюле клуба, а потом подумал, имеет ли смысл показывать его Холлидею.

Но, вернувшись в курительную комнату, я сунул ему в руки газету и наблюдал за выражением его лица, пока он читал этот репортаж.

– Спокойно! – сказал я, потому что по мере того, как он читал, лицо его принимало разные выражения и на нем стали проступать веснушки. Затем он неуверенно поднялся, мельком глянул на меня и швырнул газету в огонь.

– О, все в порядке, – ответил он. – Не беспокойся. Это только разгружает мои мысли. В конце концов, это всего лишь человек, разве не так? Меня взволновало кое-что другое. За всем этим стоит Дарворт, медиум, и весь план, каким бы он ни был, в любом случае дело рук человеческих. Но предположение, содержащееся в этой чертовой статье, абсурдно. Что автор пытается сказать? Что Льюис Плейдж вернулся за своим собственным ножом?

– Мастерс едет, – сказал я. – Тебе не кажется, что было бы лучше, если бы ты немного просветил нас?

Он с силой сжал челюсти.

– Нет. Ты мне дал обещание, так что изволь сдержать его. Пока я тебе ничего не скажу. Когда мы отправимся в это адское место, я заеду домой и покажу тебе кое-что, что многое объяснит. Но я не хочу, чтобы ты увидел это сейчас… Скажи-ка мне. Считается, что душа на низшем плане, злобная душа, всегда настороже и всегда коварна. Что этот конгломерат смертельного зла только и ждет возможности завладеть живым телом и заменить слабый разум своим собственным, подобно тому, как оно наполняет собой дом. То есть не кажется ли тебе, что этот сгусток мог завладеть?..

Он замолчал. Я все еще вижу, как он стоит в свете камина, со странной осуждающей улыбкой на лице, но со свирепым взглядом карих, с красноватым отблеском, глаз.

– Ты несешь чушь, – резко сказал я. – И ты запутался в своих фактах. Завладеть! Кем или чем именно?

– Мной, – тихо ответил Холлидей.

Я сказал, что ему нужен не ловец призраков, а специалист по нервным болезням. Потом я потащил его в бар, где он проглотил пару порций виски. Он присмирел – им даже овладело что-то вроде злобного веселья. Когда мы опять и опять возвращались к газетной статье, он снова казался прежним – этаким ленивым весельчаком.

И все же было облегчением увидеть Мастерса. Он стоял в комнате для посетителей: крупный и довольно дородный, с приветливым умным лицом, в пальто спокойных темных тонов и с котелком, прижатым к груди, как будто он наблюдал за церемонией поднятия государственного флага. Его седеющие волосы были тщательно зачесаны, чтобы прикрыть лысину, подбородок отяжелел, а лицо постарело с тех пор, как мы виделись в последний раз, но глаза оставались молодыми. В Мастерсе чувствовалась сила. Она проявлялась в его походке, в том, как он резко переводил взгляд с одного собеседника на другого. Однако на его лице не было той кислой мины, которая столь характерна для наших общественных защитников. Я видел, что Холлидей сразу же расслабился и почувствовал себя непринужденно в присутствии солидного, уверенного в себе человека.

– Так это вы, сэр, – с улыбкой сказал тот Холлидею после представления, – хотите завалить призрака? – Говорил он так, как будто его попросили установить радиоточку. – Мистер Блейк подтвердит, что мне это интересно. И всегда было интересно. Теперь об этом доме в Чумном дворе…

– Я вижу, вы все об этом знаете, – сказал Холлидей.

– Ну нет, – сказал Мастерс, склонив голову набок, – только кое-что. Дайте подумать. Дом перешел в собственность вашей семьи сто с лишним лет назад. Ваш дед жил там до семидесятых годов прошлого века, затем он совершенно неожиданно съехал и отказался возвращаться… И с тех пор это был белый слон или чемодан без ручки, то есть дом, который никто из ваших предков никогда не мог сдать в аренду или продать. Налоги, сэр, налоги! Ничего хорошего. – Настроение Мастерса, казалось, изменилось – плавно, но убедительно и необратимо. – А теперь, мистер Холлидей, за дело! Вам остается признать, что я в силах вам немного помочь. Так что думаю, вы не будете возражать, чтобы отплатить мне тем же. Строго неофициально, конечно. Да?

– Все зависит от обстоятельств. Но я думаю, что с моей стороны не будет возражений.

– Вот именно, вот именно. Как я понимаю, вы читали сегодняшнюю газету?

– А!.. – усмехнувшись, пробормотал Холлидей. – Возвращение Луи Плейджа, вы это имеете в виду?

Инспектор Мастерс вежливо улыбнулся в ответ и сказал, понизив голос:

– Ну а теперь не могли бы вы вспомнить кого-нибудь – возможно, кого-нибудь из ваших знакомых – любого реального человека из плоти и крови, кто мог бы быть заинтересован заполучить этот кинжал? Это мой вопрос как мужчины мужчине, мистер Холлидей. Вы поняли?

– Это идея, – признался Холлидей. Присев на край стола, он, казалось, что-то обдумывал. Затем вдохновенно и проникновенно посмотрел на Мастерса. – Прежде всего, я задам вам встречный вопрос, инспектор. Вам известен некто Роджер Дарворт?

Ни один мускул не дрогнул в лице Мастерса.

– Возможно, вы сами его знаете, мистер Холлидей?

– Да, но не так близко, как моя тетушка, леди Беннинг. Или как мисс Мэрион Латимер, моя невеста, или как ее брат, или как старина Физертон. Круг его знакомых. Лично я категорически настроен против Дарворта. Но что я могу сделать? С ними не поспоришь; они только мило тебе улыбаются и говорят, что ты не прав. – Он закурил сигарету и погасил спичку – сардоническое выражение исказило его лицо. – Я только хотел спросить, не знал ли, случайно, Скотленд-Ярд что-нибудь о нем? Или об этом его рыжеволосом парнишке?

Собеседники молча обменялись понимающими взглядами. После чего Мастерс осторожно ответил:

– У нас нет абсолютно ничего против мистера Дарворта. Вообще ничего. Я встречался с ним: очень любезный джентльмен. Очень дружелюбный, ничего показного. Ничего лишнего, если вы понимаете, что я имею в виду…

– Я понимаю, что вы имеете в виду, – согласился Холлидей. – И правда, в наиболее экстатические моменты этот старый шарлатан кажется тетушке Энн «похожим на святого».

– Вот как, – кивнул Мастерс. – И все же скажите мне. Хм! Извините за неделикатные вопросы и все такое, но не кажется ли вам, что эти ваши леди слишком того… кхе-кхе?

– Легковерны? – по-своему истолковал Холлидей странные звуки, которые Мастерс извлек из темных глубин своей гортани. – Боже милостивый, нет! Совсем наоборот. Тетушка Энн – одна из тех старушенций, которые выглядят мягкими, а на самом деле – это кремень. А Мэрион… Ну, видите ли, Мэрион – это Мэрион.

– Именно так, – снова кивнув, согласился Мастерс.

Биг-Бен пробил полчаса, когда швейцар вызвал нам такси, и Холлидей велел ехать на Парк-лейн – ему надо было кое-что забрать из своей квартиры. Было холодно, и все еще шел дождь. Черные улицы сверкали раздробленными отблесками огней.

Вскоре мы остановились у одного из выросших среди респектабельного Парк-лейн новых многоквартирных домов из белого камня, с зеленой и никелевой отделкой (которые почему-то похожи на книжные шкафы в стиле модерн). Я вышел и принялся расхаживать взад-вперед под ярко освещенным навесом, в то время как Холлидей поспешил внутрь. Темный парк дышал дождем, и – не знаю, как это лучше выразить, – лица казались нереальными. Перед глазами стоял тот тошнотворный образ, который был описан в газете: худой плешивый мужчина, повернувшийся спиной, вглядывающийся в условную камеру смертников и медленно двигающий головой. Человек тот казался тем более ужасным, что служащий назвал его «джентльменом». Когда Холлидей похлопал меня сзади по плечу, я чуть не подпрыгнул от неожиданности. Он сунул мне в руки плоский пакет, завернутый в коричневую бумагу и перевязанный шпагатом.

– Не открывай его сейчас. Здесь кое-что, возможно, касающееся того самого Льюиса Плейджа, – сказал он.

На нем был застегнутый на все пуговицы тонкий непромокаемый плащ, который Холлидей носил в любую погоду, на один глаз была надвинута шляпа. На лице играла улыбка. Он дал мне мощный фонарик; Мастерс уже был снабжен таким же. Когда он забрался в кабину рядом со мной, в меня уперлось что-то твердое, лежащее в его боковом кармане. Я подумал, что это еще один фонарик, но ошибся – это был револьвер.

Когда находишься в Вест-Энде, легко разглагольствовать о всяких там ужасах, но, честное слово, мне было не по себе, когда мы ехали по улицам среди рассеянных огней. Шины сонно шуршали по мокрому асфальту, и я почувствовал, что должен поговорить.

– Ты мне ни слова не сказал о Льюисе Плейдже, – начал я. – Но полагаю, что было бы нетрудно восстановить его историю по сообщению в газете.

Мастерс только хмыкнул, и Холлидей пробормотал:

– Ну-ка?

– Обычная история, – сказал я. – Льюис был палачом, и его боялись. Нож, скажем так, был тем самым, которым он резал своих клиентов… Как тебе такое для начала?

– Получается, что ты по обоим пунктам не прав, – категорично ответил Холлидей. – Я не против того, чтобы все было так просто и обыденно. И вообще, что такое ужас? Что это за штука, на которую ты натыкаешься внезапно, как будто открыл дверь, и у тебя начинает кружится голова, холодеет в животе и хочется бежать куда глаза глядят, лишь бы подальше от этого? Но ты никуда не можешь убежать на своих ватных ногах и…

– Продолжайте! – хрипло сказал Мастерс из своего угла. – Похоже, вы действительно что-то видели.

– Видел.

– О! Так вот оно. И что он делал, мистер Холлидей?

– Ничего. Это нечто просто стояло у окна и смотрело на меня… Но ты, Блейк, говорил о Льюисе Плейдже. Он не был палачом. Для этого у него была кишка тонка, хотя думаю, что иногда он по команде палача дергал за ноги повешенных, если они слишком долго корчились в петле. Он был кем-то вроде подручного и держал инструменты, когда дело касалось четвертования, а потом мыл и убирал за палачом и его жертвами.

У меня пересохло в горле. Холлидей повернулся ко мне:

– Ты ошибся насчет кинжала. Видишь ли, это был не совсем кинжал; по крайней мере он не использовался как кинжал. Льюис изобрел его для работы палача. В газетной заметке не описывалось лезвие: оно круглое, толщиной примерно с грифельный карандаш и с острым концом. Короче говоря, как шило. Ну, ты можешь себе представить, для чего использовался такой кинжал?

– Нет.

Такси замедлило ход и остановилось, и Холлидей рассмеялся. Отодвинув стеклянную перегородку, водитель сказал:

– Угол Ньюгейт-стрит, шеф. Что дальше?

Мы расплатились с ним и постояли минуту или две, оглядываясь по сторонам. Все здания вокруг казались призрачными, как это бывает во сне. Далеко позади нас виднелось туманное свечение Холборнского виадука – оттуда доносился только слабый гул ночного транспорта, смешиваясь с шумом дождя. Холлидей зашагал впереди по Гилтспер-стрит. Не заметив, как мы свернули с улицы в проулок, я обнаружил, что иду по узкому и грязному проходу между кирпичными стенами.

Это называется клаустрофобией или еще каким-то причудливым словом, но человеку нравится быть зажатым в узком пространстве, только если он знает, зачем это ему нужно. Иногда вам кажется, что вы слышите чей-то голос, и именно это тогда и произошло. Холлидей резко остановился в этом плотном туннеле – он был впереди, я следовал за ним, а Мастерс шел последним, – и мы все замерли, прислушиваясь.

Затем Холлидей включил свой электрический фонарик, и мы двинулись дальше. Луч осветил только грязные стены, лужи на тротуаре, в одну из которых с нависающего карниза внезапно шлепнулась случайная дождевая капля. Впереди я увидел ажурные железные ворота, открытые настежь. Не знаю почему, но мы все двигались очень тихо. Возможно, потому, что в заброшенном доме перед нами царила абсолютная тишина. Что-то побуждало нас поторопиться, поскорее проникнуть внутрь, миновав эти высокие кирпичные стены. Дом – или то, что я мог разглядеть, – был сложен из белесых каменных блоков, теперь почерневших от непогоды. Он выглядел как выживший из ума старик, но его тяжелые карнизы были с чудовищной беззаботностью украшены купидонами, розами и побегами винограда – наподобие венка на голове идиота. Некоторые из окон были закрыты ставнями, некоторые забиты досками.

За домом возвышалась стена, огибавшая обширный задний двор. Грязный, заваленный мусором и отбросами. Далеко в глубине двора в лунном свете виднелось отдельно стоящее удлиненное строение из камня, похожее на полуразрушенную коптильню. Маленькие окошки были зарешечены. Строение выделялось среди развалин двора, а рядом с ним росло кривое дерево.

Следуя за Холлидеем, мы направились по заросшей сорняками кирпичной дорожке к разбитому крыльцу перед входной дверью. Сама дверь была более десяти футов высотой, и на одном засове все еще безвольно болтался проржавевший дверной молоток. Свет фонарика Холлидея уперся в дубовые двери, кое-где распухшие от сырости и изрезанные инициалами случайных посетителей пришедшего в запустение Чумного двора…

– Дверь открыта, – сказал Холлидей.

Внутри кто-то вскрикнул.

В этом безумном деле нам пришлось столкнуться со многими кошмарными моментами, но думаю, ни один из них не вывел нас из равновесия настолько, как этот. Мы услышали человеческий голос, и все же казалось, что этот звук издал сам дом, как старая ведьма, при появлении Холлидея. Мастерс, тяжело дыша, начал пробираться мимо меня. Но именно Холлидей распахнул дверь.

Внутри, в большом затхлом холле, из двери слева лился свет. В этом свете я разглядел лицо Холлидея – влажное, застывшее и абсолютно невозмутимое. Заглянув в соседнюю комнату, он спросил, не повышая голоса:

– Что, черт возьми, здесь происходит?

Глава третья

Не знаю, что каждый из нас ожидал увидеть. Скорее всего, что-то дьявольское, возможно – отвернувшегося худощавого мужчину. Но пока что это было не так.

Мастерс и я встали по обе стороны от Холлидея, так что, должно быть, мы до смешного походили на охранников. Мы увидели большую, с довольно высоким потолком комнату со следами былого великолепия, в которой пахло, как в погребе. Стенные панели были содраны, и над обнажившейся каменной кладкой свисали прогнившие, в комьях паутины темные клочья того, что когда-то могло быть белым атласом. Уцелела только полка над камином, в пятнах и сколах, покрытая завитками тонкой каменной резьбы. В огромном камине горел скудный огонь. Вдоль края каминной полки было расставлено с полдюжины зажженных свечей в высоких латунных подсвечниках. Они мерцали во влажной мгле, высвечивая над каминной полкой ветхие обрывки обоев, которые когда-то были пурпурными и золотыми.

В комнате находились две женщины. Та, что сидела у камина, привстала со стула. Другая, лет двадцати пяти, резко обернулась в нашу сторону – ее рука лежала на подоконнике одного из высоких, закрытых ставнями окон, выходящих на фасад.

– Боже милостивый! Мэрион! – воскликнул Холлидей.

И в ответ раздался ее голос – взвинченный, но отчетливый и приятный:

– Так это… это ты, Дин? Я имею в виду, это действительно ты?

Мне показалось, что при всей своей очевидности вопрос сформулирован несколько странно. Холлидей услышал в нем еще что-то, сугубо личное.

– Конечно это я, – скорее не сказал, а пролаял он. – А чего ты еще ожидала? Я все еще остаюсь собой. Я не Льюис Плейдж. Пока что.

Он вошел в комнату, и мы последовали за ним. Стоит отметить, что, когда мы переступили порог, я с облегчением почувствовал, что избавился от чего-то давящего, теснящего, почти удушающего, что присутствовало в воздухе прихожей. Войдя, мы повернулись к молодой женщине.

Напряженная фигура Мэрион Латимер оставалась неподвижной в свете свечей, и ее тень, казалось, трепетала возле ее ног. Она представляла собой тот тонкий, классический, довольно холодный тип красоты, когда черты лица и линии тела кажутся почти угловатыми. Несколько удлиненное лицо обрамляли темно-золотистые волны волос, глаза были темно-синими, с застывшим в них выражением тревоги и озабоченности, нос небольшой, рот чувственный и решительный. Она стояла как-то скособочившись, будто хромоножка. Одна рука была засунута глубоко в карман коричневого твидового пальто, другую руку она убрала с подоконника и потуже запахнула воротник. Руки у нее были тонкие, гибкие и красивые.

– Да. Да, конечно… – пробормотала она и попыталась улыбнуться. Она подняла руку, чтобы вытереть лоб, а затем снова запахнула пальто. – Мне… мне показалось, я услышала шум во дворе. Поэтому я выглянула наружу сквозь ставень. На твоем лице был блик света, всего мгновение. Мне просто почудилось. Но как так вышло, что ты… как?..

Эта женщина производила сильное впечатление: в ней чувствовались подавленные эмоции, стремление к чему-то бестелесному, нематериальному – сбивающее с толку и озадачивающее качество, которое иногда превращает женщину в старую деву, а иногда – в настоящую оторву. Она была полна жизни, и это ощущалось то ли в глазах, то ли в фигуре, то ли в квадратной линии подбородка. Она тревожила – вот единственное слово, которое приходит мне на ум.

– Но тебе не стоило приходить сюда, – сказала она. – Это опасно – сегодня ночью.

– Да, это опасно, – донесся от камина негромкий, без эмоций голос.

Нам улыбалась маленькая старушка, сидевшая у тусклого и дымного огня. Она была одета по последней моде. На Бонд-стрит ей тщательно уложили седые букли; вокруг шеи, там, где кожа начала темнеть и обвисать, была повязана черная бархатная лента. Но на маленьком личике, напоминавшем восковые цветы, морщин не было, за исключением уголков глаз, и оно было сильно накрашено. Взгляд был нежным – и жестким. Хотя она улыбалась нам, ее нога медленно постукивала по полу. Она явно была потрясена нашим появлением; ее украшенные драгоценностями руки судорожно сжимали подлокотники кресла, и она пыталась умерить свое дыхание. Вы, несомненно, читали о персонах, чем-то напоминающих французских маркиз восемнадцатого века кисти Ватто. Энн Беннинг – современная, в здравом уме и памяти пожилая леди – походила на такую маркизу. Кроме того, у нее был слишком большой нос.

Она снова заговорила:

– Зачем ты пришел сюда, Дин? И кто эти люди с тобой?

Голос был тонким и неприятным. Ее черные глаза не отрываясь смотрели на Холлидея, и она сохраняла ту же деланую улыбку. В ней было что-то болезненное.

Холлидей выпрямился.

– Я не знаю, не приходит ли вам в голову, – сделав над собой усилие, сказал он, – что это мой дом. – (Она заставила его защищаться, что, как я полагаю, делала всегда. На его замечание она только рассеянно улыбнулась.) – Я не думаю, тетя Энн, что мне нужно ваше разрешение, чтобы прийти сюда. Эти джентльмены – мои друзья.

– Представь нас.

Он так и сделал, сначала – леди Беннинг, а затем – мисс Латимер. Это выглядело безумно – церемония представления в пропахшей подвальной сыростью комнате, среди свечей и пауков. Обе они – холодная прелестная молодая женщина, стоявшая у камина, и похожая на рептилию, кивающая головой псевдомаркиза в красном шелковом плаще – были настроены враждебно к нам. Во многих смыслах мы были незваными гостями. Обе они пребывали в экзальтации, которую можно было бы назвать самогипнозом, в едва сдерживаемом нетерпеливом ожидании, как в каком-то странном духовном эксперименте, который они однажды провели и надеялись повторить. Я украдкой взглянул на Мастерса, но его лицо оставалось таким же бесстрастным, как и всегда. Леди Беннинг глянула на меня широко открытыми глазами.

– Мой дорогой, – прошептала она мне, – конечно же, ты брат Агаты Блейк. Дорогая Агата. И ее канарейки… – Ее голос изменился. – Боюсь, что другого джентльмена я не имею удовольствия знать… А теперь, дорогой мальчик, может, ты расскажешь мне, почему вы здесь?

– Почему? – повторил Холлидей. Его голос надломился. Он боролся с приступом гнева и протянул руку в сторону Мэрион Латимер. – Почему? Лучше посмотрите – посмотрите на самих себя! Я терпеть не могу эту муть. Я нормальный здравомыслящий человек, и вы спрашиваете меня, что я здесь делаю и почему пытаюсь прекратить этот бред! Я скажу вам, зачем мы пришли. Мы пришли, чтобы исследовать этот проклятый дом с привидениями. Мы пришли сюда, чтобы схватить за репу это ваше чертово привидение и разнести его на мелкие кусочки раз и навсегда. И клянусь Богом!..

Голос его звенел вызывающе и отдавался эхом, которое все мы слышали. Лицо Мэрион Латимер побелело. Снова стало очень тихо.

– Не дразни их, Дин, – сказала она. – О мой дорогой, не дразни их.

А маленькая старушка только снова пошевелила пальцами, положив ладони на подлокотники кресла, полуприкрыла глаза и кивнула.

– Ты хочешь сказать, что-то побудило тебя прийти сюда, дорогой мальчик?

– Я хочу сказать, что я пришел сюда, потому что, черт возьми, сам так решил.

– И ты хочешь изгнать эту сущность, дорогой мальчик?

– Если вам угодно так это называть, – мрачно ответил он, – то да. Послушайте, только не говорите мне… только не говорите мне, что вы все здесь из-за нее?

– Мы любим тебя, дорогой мальчик.

Воцарилась тишина, в камине вспыхивали маленькие голубые язычки пламени, а дождь мягко шуршал по крыше дома, рассыпая брызги и отдаваясь эхом в его таинственных уголках. Леди Беннинг продолжала голосом, исполненным невыразимой сладости:

– Здесь тебе нечего бояться, дорогой мальчик. Они не могут войти в эту комнату, но другие места им доступны. И что тогда? Они могут овладеть ими. Они овладели твоим братом Джеймсом. Вот почему он застрелился.

– Тетя Энн, вы что, пытаетесь свести меня с ума? – тихо, спокойно и серьезно спросил Холлидей.

– Мы пытаемся спасти тебя, дорогой мальчик.

– Спасибо, – произнес Холлидей. – Это очень любезно с вашей стороны.

Его хриплый голос снова взял неверную ноту. Холлидей оглядел окаменевшие лица.

– Я любила Джеймса, – сказала леди Беннинг, и ее лицо внезапно избороздили морщины. – Он был сильным, но не мог им сопротивляться. Так что они придут за тобой, потому что ты брат Джеймса и ты жив. Джеймс сказал мне об этом, и он не может… Видишь ли, мы здесь для того, чтобы дать ему покой. Не тебе – Джеймсу. И пока эта сущность не будет изгнана, ни ты, ни Джеймс не сможете спать.

Ты пришел сюда сегодня вечером, – продолжала она. – Возможно, это хорошо. В этом круге тебе ничего не грозит. Но сегодня годовщина, вот откуда опасность. Мистер Дарворт сейчас отдыхает. В полночь он пойдет один в маленький каменный домик во дворе и еще до рассвета наведет там порядок. Даже молодой Джозеф не пойдет с ним. Джозеф обладает великими способностями, но и он уязвим. У него нет знаний, необходимых для изгнания нечистой силы. Мы подождем здесь. Возможно, мы встанем в круг, хотя это может только помешать ему. Думаю, мне больше нечего добавить.

Холлидей взглянул на свою невесту.

– Вы обе пришли сюда вместе с Дарвортом? – резко спросил он.

Она слабо улыбнулась ему. Похоже, присутствие Холлидея успокаивало ее, хотя она немного его побаивалась. Она подошла ближе и взяла его за руку.

– Мой дорогой, – сказала она, и в этом буквально проклятом доме ее голос впервые наполнился человеческой интонацией. – Знаешь, ты поднимаешь настроение. Когда я слышу, в какой манере ты тут выражаешься, мне кажется, что это все вокруг меняет. Если мы бесстрашны, то нам нечего бояться.

– Но этот медиум…

Она сжала его руку:

– Дин, я тысячу раз говорила тебе, что мистер Дарворт – не медиум! Да, он экстрасенс. Но он больше интересуется причинами, чем следствиями. – Мэрион Латимер повернулась ко мне и Мастерсу. Она выглядела усталой, но старалась вести себя легко и непринужденно, чуть ли не вызывающе. – Я полагаю, если Дин не знает, то вы что-то знаете об этом. Объясните ему разницу между медиумом и исследователями психики. Такими, как Джозеф и мистер Дарворт.

Мастерс тяжело переступил с ноги на ногу. Он был бесстрастен, но я, хорошо его знавший, смог уловить необычную нотку в медленном, терпеливом, задумчивом тоне его голоса.

– Ну да, мисс, – произнес он. – Исходя из того, что мне известно, могу сказать вам, что я никогда не видел, чтобы мистер Дарворт занимался… манипуляциями. То есть лично.

– Вы знаете мистера Дарворта? – быстро спросила она.

– Ох! Нет, мисс. То есть не совсем так. Но мне не хочется перебивать вас. Вы ведь говорили о том, что…

Несколько озадаченная, она снова посмотрела на Мастерса. Мне стало не по себе. Что он из полиции, было так же очевидно, как если бы у него на спине было это написано, и я подумал, раскусила ли она его. Ее холодный, быстрый взгляд изучающе задержался на его лице, но она отбросила свои догадки.

– Но я же говорила тебе, Дин. Мы, конечно, здесь не одни, тут мистер Дарворт и Джозеф. Какие могут быть возражения… – (Не знаю, что это было. Холлидей что-то пробормотал и дернул головой, тогда как она пыталась добиться от него понимания с деликатной, но очевидной настойчивостью.) – Какие могут быть возражения, – повторила она, расправляя плечи, – но, собственно говоря, Тед и майор тоже здесь.

– Что? Твой брат, – сказал Холлидей, – и старина Физертон? О господи!

– Тед верит в призраки. Будь осторожен, мой дорогой.

– Потому что ты веришь. О, я в этом не сомневаюсь. Я прошел через то же самое в Кембридже в его возрасте. Самый здоровый лейб-гвардеец не застрахован от этого. Мистический аромат благовоний – вокруг атмосфера любви и славы Божьей. Я думаю, в Оксфорде им приходится еще хуже. – Он запнулся. – Но где же, черт возьми, они тогда? Разве не бросают вызов эманациям?

– На самом деле они в маленьком каменном домике, – как можно непринужденней ответила она. – Разжигают камин для мистера Дарворта перед его приходом. Тед разводит огонь. Что не очень хорошо, не так ли? О, мой дорогой, что с тобой?

Холлидей начал расхаживать взад-вперед, так что пламя свечей колебалось в такт его шагам.

– Ладно! – сказал он наконец. – Это напомнило мне, зачем мы пришли. Вы, джентльмены, наверняка захотите осмотреть дом и этот маленький источник зла во дворе…

– Ты собираешься туда выйти?

Его рыжеватые брови поползли вверх.

– Конечно, Мэрион. Я был там прошлой ночью.

– Он сваляет дурака, – полным патоки голосом произнесла леди Беннинг, закрыв глаза. – Но мы будем защищать его, несмотря ни на что. Пусть идет. Мистер Дарворт, дорогой мистер Дарворт, сможет его защитить.

– Пошли, Блейк, – коротко кивнув, сказал Холлидей.

Молодая женщина неуверенно подняла руку, как будто хотела остановить его. Я услышал, как кольца на пальцах леди Беннинг, звякнув, заскребли по подлокотнику кресла, но это было ужасно похоже на звук что-то грызущих за стеной крыс. Маленькое точеное личико мечтательно обратилось к Холлидею – и я увидел, как сильно она его ненавидит.

– Не беспокойте мистера Дарворта, – сказала она. – Уже почти пора.

Холлидей достал фонарик, и мы последовали за ним в холл. Туда вела высокая скрипучая дверь, которую он со скрежетом закрыл за собой, просунув палец в пустое отверстие для ручки. Постояв во влажной густой темноте, мы включили три электрических фонарика. Холлидей посветил сначала мне в лицо, а затем Мастерсу.

– Ну? – сказал он с издевкой. – И что вы теперь думаете о том, через что мне пришлось пройти за последние шесть месяцев?

Щурясь от света, Мастерс снова надел шляпу.

– Ну, мистер Холлидей, – начал он, тщательно подбирая слова, – если вы отведете нас в какое-нибудь другое место, где нас никто не сможет подслушать, я, пожалуй, кое-что смогу вам рассказать. По крайней мере, то немногое, что мне известно. Сейчас я еще больше благодарен за то, что вы взяли меня сюда. – Он улыбнулся.

Судя по тому, что мы могли видеть, холл был еще более пустым, чем комната перед ним. Пол в нем был выложен каменными плитами, поверх которых когда-то лежал узорный паркет, но его давно растащили, как и деревянные панели со стен. Теперь это был мрачный квадратный склеп с громоздкой лестницей в дальнем конце и тремя высокими дверями по обе стороны. В луче света пробежала крыса и исчезла под лестницей – мы услышали, как прошуршали ее лапки. Мастерс двинулся вперед, направляя фонарик под ноги перед собой. Я и Холлидей последовали за ним, стараясь ступать как можно тише.

– Чувствуешь? – прошептал мне Холлидей, и я кивнул. Я понимал, что он имел в виду. Если вы когда-нибудь плавали под водой и, задержавшись в глубине, внезапно испытывали страх, что больше никогда не всплывете на поверхность, то вы поймете это состояние.

– Не стоит, – сказал Холлидей, – нам не стоит разъединяться.

Тем временем Мастерс, опередив нас, подкрадывался к лестнице. Затем он остановился как вкопанный возле одной из торчащих над каменным полом плит и уставился на нее. В мерцающем свете вырисовывалась его широкоплечая фигура в чопорном котелке. Наклонившись, он опустился на одно колено. Мы услышали, как он что-то пробурчал.

На нескольких каменных плитах рядом с лестницей, покрытых темноватыми пятнами, пыли не было. Мастерс протянул руку и поднял одну из них. Оказалось, что это была маленькая дверца в погреб под лестницей. При этом изнутри доносилась крысиная беготня. Несколько крыс выскочили наружу – одна из них перепрыгнула через ступню Мастерса, но он так и остался стоять на колене. Когда он посветил фонариком в маленькое грязное пространство под собой, луч отразился на его блестящем ботинке.

Я почувствовал удушье от влажного затхлого воздуха, а Мастерс уставился на меня и хрипло сказал:

– Все в порядке, сэр. Все хорошо. Это всего лишь кошка. Да, сэр. Кошка. С перерезанным горлом.

Холлидей отпрянул назад. Я наклонился через плечо Мастерса и направил свой фонарик внутрь. Кошку убили совсем недавно, и она лежала на спине, так что было видно, что шея у нее проткнута насквозь. Это была черная кошка, тощая и грязная, окоченевшая после агонии, уже скукоженная, с полузакрытыми глазами, похожими на пуговицы. Возле нее шныряли крысы.

– Я начинаю думать, мистер Блейк, – сказал Мастерс, потирая подбородок, – что, возможно, в этом доме все-таки водится нечто вроде дьявола.

Со сдержанным отвращением он снова захлопнул дверцу и встал.

– Но кому же это?.. – Холлидей оглянулся через плечо. – Ох! Вот именно. Кому же это понадобилось? И почему? Что это – проявление бессмысленной жестокости или на то была причина? А, мистер Блейк?

– Я подумал о загадочном мистере Дарворте, – произнес я. – Кажется, нам собирались рассказать кое-что о нем. Кстати, где он?

– Тихо! – поднял руку Мастерс.

До нас донеслись чьи-то голоса и звук шагов. Голоса были явно человеческие; но эхо в этом каменном лабиринте было таким, что они, казалось, отражались от стен и шелестели прямо у вас за спиной. Сначала раздалось хриплое бормотание, в котором мы смогли разобрать отдельные слова:

«Верь в эту чепуху, не верь… все равно… выглядишь форменным дураком… Вроде того…»

«Вот именно, в том-то и дело! – Второй голос был на тон ниже, беззаботней и живей. – Непонятно, почему так себя чувствуешь. Послушайте, разве я похож на какого-нибудь размазню, которого можно одурачить и загипнотизировать? Смешно этого бояться. Надо верить себе! Нам дана современная психология…»

Шаги доносились из-за низкой арки в задней части холла. Я увидел огонек свечи, зажатой в чьей-то руке, – на миг высветился коридор с кирпичным полом, затем кто-то вошел в холл. Увидев нас, человек отпрянул, наткнувшись на шедшего следом. Даже на расстоянии чувствовалось, что он потрясен. Свеча в его руке осветила приоткрывшийся рот и зубы.

– О боже… – раздался тихий голос.

И буднично, слегка приправленным злостью тоном Холлидей бросил в ответ:

– Не пугайся так, Тед. Это всего лишь мы.

Выставив вперед свечу, тот, кого назвали Тедом, устремил взгляд в нашу сторону. Он был очень молод. Огонек свечи обозначил сначала аккуратный итонский галстук, затем неуверенный подбородок, начатки светлых усов, едва заметный квадратный абрис лица. Его пальто и шляпа промокли насквозь.

– Чем пытаться напугать такого парня, как я, ты бы почаще включал мозги, Дин! – огрызнулся он. – Тьфу! Я хочу сказать: не годится шастать в таком месте и… и… – Он дышал со свистом, как после бега.

– Кто, черт возьми, эти люди? – прохрипел спутник Теда, вышедший из-за его спины.

Мы машинально направили на новое лицо три луча – человек выругался, щурясь от света, и мы опустили фонарики. За спинами этих двоих маячил кто-то третий – малорослый, худенький и рыжеволосый.

– Добрый вечер, майор Физертон, – поздоровался Холлидей. – Как я уже сказал, вам нечего беспокоиться. Похоже, я приобрел незавидное свойство заставлять всех встречных шарахаться от меня почище кроликов. – Его голос зазвенел. – Из-за моей физиономии, что ли? Раньше никому и в голову не приходили все эти ужасы, но стоило спутаться с Дарвортом, как понеслось…

– Черт подери, сэр, кто сказал, что я испугался? – возразил стоявший рядом с Тэдом. – Мне нравится ваша инфернальная дерзость. Кто сказал, что я испугался, сэр? Более того, повторю вам, как буду повторять всем встречным-поперечным, что я надеюсь остаться человеком благоразумным и что мои мотивы не будут ложно истолкованы и не станут предметом насмешек только потому, что я нахожусь… короче, потому, что я здесь. – Он кашлянул.

Голос во мраке звучал как анонимное письмо в «Таймс». Дородный спутник Теда слегка отклонился назад. Бросив на него короткий взгляд, я по изборожденным прожилками щекам и мертвенно-бледным глазам мог себе представить подержанного мачо в его былом величии, галантного кавалера восьмидесятых, затянутого в свой вечерний сюртук, как в корсет.

– Я тут только ревматизм подхвачу, – почти жалобно заметил он. – Кроме того, леди Беннинг попросила меня помочь, что еще оставалось человеку чести?

– Да уж, – произнес Холлидей и глубоко вздохнул. – Ну, мы тоже видели леди Беннинг. Я и мои друзья, как и вы, будем ждать появления призрака. А теперь мы собираемся взглянуть вон на тот маленький домишко.

– Не получится, – сказал Тед Латимер.

Юноша был похож на фанатика. На его губах застыла улыбка, как будто лицевые мышцы перестали ему подчиняться.

– Говорю же, не получится! – повторил он. – Мы только что отвели туда мистера Дарворта. Он попросил нас уйти. Он начал свое бдение. Кроме того, вы бы не осмелились при всем желании… Сейчас это слишком опасно. Они скоро выйдут. Должно быть… – его худое, с острыми чертами лицо, столь похожее на лицо его сестры, нетерпеливо склонилось над наручными часами, – да. Да, сейчас, пять минут первого.

– Проклятье, – сказал Мастерс.

Слово прозвучало неожиданно, как будто его вытряхнули из Мастерса. Он сделал шаг вперед, и прогнившие половицы в задней части зала, где на каменных плитах еще остались куски паркета, заскрипели под его ногами. Помню, я подумал с той тупой сосредоточенностью, с которой фиксируешь в такие моменты что-нибудь тривиальное, что остальная часть паркета, вероятно, состояла из ценных пород дерева. Помню высунутую далеко из рукава грязную руку Теда Латимера с заляпанными стеарином костяшками пальцев. Помню эту бесцветную фигуру рыжеволосого юноши – на заднем плане, расплывчатую в свете свечей, – он приглаживал волосы и почесывал лицо словно в какой-то необъяснимой ужасной пантомиме…

Именно к нему обратился Тед Латимер. Пламя свечи качнулось, трепеща и потрескивая. Он вдруг словно замер.

– Нам лучше пойти в гостиную, верно? – сказал Тед. – В гостиную, где безопасно и куда они не могут проникнуть, не так ли?

– Да, я полагаю, что так, – ответил бесцветный голос. – Во всяком случае, это то, что мне дали понять. Ты же знаешь, я никогда их не вижу.

Это и был Джозеф, чье имя фантастически не соответствовало его внешности и чье унылое веснушчатое лицо выражало полное безразличие. Свеча снова замигала, и тени поглотили его.

– Ты понял? – спросил Тед.

– Чудовищно! – вдруг ни с того ни с сего воскликнул майор Физертон.

Холлидей шагнул вперед.

– Пойдем, Блейк, – сказал он мне, – надо нам взглянуть на это место.

Мастерс последовал за нами.

– Я же сказал, они уже вышли! – воскликнул Тед. – Им это не понравится. Они собираются вместе, и они опасны.

Майор Физертон заявил, что, как джентльмен и спортсмен, он считает своим долгом сопровождать нас, чтобы обеспечить безопасность. Резко остановившись, Холлидей по-шутовски отдал ему честь и рассмеялся. Но Тед Латимер мрачно коснулся руки майора, и тот позволил увести себя в переднюю часть зала. Теперь они все пришли в движение: величаво-вальяжный майор, суетливый Тед и заторможенный, невозмутимо-послушный Джозеф. Наши фонари следовали за этой маленькой процессией, и кромешная тьма окружала нас, как вода; я повернул к маленькому высветленному проходу, который вел туда, где лил дождь…

– Берегись! – сказал Мастерс и прыгнул, чтобы оттащить Холлидея в сторону.

Что-то выпало из темноты. Я услышал треск – чей-то фонарик взметнулся и исчез; и, пока вибрация сверлила мне уши, я увидел, как Тед Латимер обернулся с вытаращенными глазами, высоко подняв свечу.

Глава четвертая

В луче моего электрического фонарика я увидел Холлидея, сидящего у нас под ногами, – он упирался откинутыми назад руками в каменные плиты пола и выглядел ошеломленным. Мастерс, на мгновение направив на него луч своего фонарика, перевел его затем прямо вверх, словно прожектором осветив лестницу, перила, лестничную площадку непосредственно над нами. Везде было пусто.

Затем Мастерс обратился к застывшей троице.

– Никто не пострадал, – сурово сказал он. – Вам всем лучше пройти в гостиную. И поторопитесь. Если леди встревожены, передайте им, что мы присоединимся к ним через пять минут.

Никто не стал возражать, и все вернулись в гостиную, со скрипом закрыв за собой дверь.

Затем Мастерс хохотнул:

– Это их добило. Крутые ребята, ничего не скажешь. Поверьте, сэр, – добавил инспектор несколько снисходительно, – во всей этой истории это один из самых старых-престарых трюков. Тут и говорить не о чем. Боже ты мой! Теперь вы можете расслабиться, мистер Холлидей. Я держу призрака. Он у меня в руках.

– Послушайте, – сказал Холлидей, сдвинув шляпу на затылок, – что, черт возьми, все-таки произошло? – Его голос звучал спокойно, но плечо дергалось, а глаза блуждали. – Я стоял там. И тут что-то выбило фонарик у меня из рук – я держал его кончиками пальцев. Похоже, – ощупал себя он, не вставая, – похоже, у меня онемело запястье. Что-то ударилось об пол, что-то упало сверху – бах! Ха. Ха-ха. Возможно, это забавно, но будь я проклят, если хоть что-то вижу. Мне нужно выпить. О-хо-хо.

Мастерс, все еще посмеиваясь, направил луч на пол. В нескольких футах от Холлидея лежал разбитый сосуд, такой тяжелый, что осколки не разлетелись, а валялись рядом, и треть его осталась целой. Это была почерневшая от времени емкость, выточенная из сероватого камня, нечто вроде вазы, около трех футов длиной и десяти дюймов высотой, в которой, должно быть, когда-то держали цветы. Смешок Мастерса оборвался, и он уставился на Холлидея.

– Эта штуковина… – сказал он. – Боже мой, для этой штуковины ваша голова… не крепче апельсина. Вы не представляете, как вам повезло, сэр. Конечно, вы тут ни при чем. Они в вас не целились, они тут не для этого! Это не входило в их планы. Но на фут или два левее…

– Они? – поднимаясь, повторил Холлидей. – Кого вы имеете в виду?

– Я имею в виду Дарворта и юного Джозефа, вот кого. Они только хотели показать, что силы, злые силы, выходят из-под контроля, сражаются с нами и бросают в вас эту каменную штуковину, потому что вы настояли на том, чтобы прийти сюда. Во всяком случае, это предназначалось кому-то из нас… Это верно. Ищите. Выше. Да, эта штука упала с верхней площадки лестницы…

Ноги у Холлидея оказались не такими сильными, как он думал. Он нелепо стоял на коленях, затем в приступе ярости поднялся.

– Дарворт? Послушайте, друг мой, вы хотите сказать, что эта свинья стояла там… – он указал пальцем, – на лестничной площадке – и уронила?..

– Спокойно, мистер Холлидей. Не повышайте голоса, пожалуйста, ни в коем случае. Я не сомневаюсь, что мистер Дарворт там, где они его оставили. Именно так. На лестничной площадке никого нет. Это был тот самый малыш Джозеф.

– Мастерс, я готов поклясться, что это не так, – сказал я. – Так получилось, что я все это время держал его в поле зрения. Кроме того, он не смог бы…

Инспектор кивнул. Казалось, он обладал бесконечным терпением.

– А? Дошло? Это часть фокуса. Я не совсем тот, кого вы могли бы назвать образованным человеком, джентльмены, – с видом арбитра он сделал широкий жест рукой, – но этот трюк… ну, он старый. Джайлс Шарп, Вудстокский дворец, 1649 год. Энн Робинсон, Воксхолл, 1772 год. Все это есть в моих папках. Один джентльмен из Британского музея был очень любезен. Я всего за минуту расскажу вам, как они это делали. Извините меня.

Заботливый, как стюард, он достал из заднего кармана дешевую стальную фляжку, тщательно отполированную.

– Вот, попробуйте, мистер Холлидей. Сам я не любитель, но всегда беру ее с собой, когда решаю вопросы подобного рода. Считаю, что это полезно. А? Я имею в виду для других. У моей жены была подруга, которая обычно посещала медиума в Кенсингтоне…

Холлидей прислонился к перилам лестницы и ухмыльнулся. Он все еще был бледен, но чувствовалось, что с него каким-то образом свалилась огромная тяжесть.

– Давай, свинья, – резко сказал он, вглядываясь во тьму над собой. – Продолжай в том же духе, черт бы тебя побрал. Бросай еще. – Он потряс кулаком. – Теперь, когда я знаю, что это трюк, мне все равно, что ты будешь делать. Вот чего я боялся: что на самом деле все не так. Спасибо, Мастерс. Я не хуже подруги вашей жены, но это был самый настоящий вызов… Вопрос в том, что нам теперь делать?

Мастерс жестом пригласил нас следовать за ним, и мы прошли по скрипучим половицам в затхлый мрак коридора. Фонарик Холлидея был разбит, и я предложил ему свой, но он отказался его взять.

– Смотрите в оба, нет ли еще ловушек, – тихо проскрипел инспектор. – Они могут весь дом превратить в западню… Дарворт и компания затеяли какую-то игру. Они намереваются устроить шоу, причем по не совсем понятной причине. Я хочу выяснить, в чем тут дело, но не хочу нарываться на Дарворта, – он мотнул головой, – где-то там. Хорошо бы убедиться, что он не покинет своего поста, и в то же время присмотреть за этим парнем. Кхе-кхе… Хух…

Его фонарик освещал нам путь. Проход был узким, но очень длинным и укреплен тяжелыми балками. По обе стороны – с полдюжины дверей, расположенных рядом с зарешеченными окнами, которые, очевидно, вели во внутренние помещения. Я попытался представить себе их назначение в середине семнадцатого века, когда был построен этот дом, и потом вспомнил. Это были, конечно, складские помещения купца.

Заглянув сквозь одну из решеток, я увидел что-то вроде заброшенной камеры (возможно, это была контора), на полу которой валялись забытые дрова для топки. Мне смутно представились крапчатый фарфор, муслин из Мекки, тросточки и табакерки, что любопытно, поскольку я вроде бы не читал об этих вещах. Образы возникли внезапно, смешавшись с душным тревожным воздухом. Там не было ни форм, ни лиц – только предметы роскоши, – хотя казалось, что кто-то без устали расхаживает взад-вперед по кирпичному полу. Я проклинал себя за то, что от плохого воздуха у меня кружилась голова. И, глядя на стены в подтеках, задавался вопросом, почему это место названо Чумным двором.

– Привет! – сказал Мастерс, и я резко затормозил за спиной Холлидея.

Мастерс добрался до двери в конце коридора и выглянул наружу. Дождь теперь едва моросил. Справа от нас проход поменьше вел в черный кроличий садок с котлами и выгоревшими печами. Другая дверь вела во двор. Направив фонарь вверх, Мастерс указал на маленький ржавый колокол, вставленный в железный цилиндр размером с котелок от шляпы.

Он висел на низкой крыше как раз над дверью во двор. Поскольку мне он показался всего лишь средством домашней связи из старых времен, я не нашел в этом ничего странного, пока Мастерс не направил луч фонарика чуть правее, указав, куда смотреть. Сбоку от колокола тянулась тонкая проволока, явно новая – она слабо поблескивала.

– Опять трюки? – спросил Холлидей после паузы. – Да. Это и в самом деле проволока. Она идет… сюда, вниз по стене, через это окно, во двор. Это что, еще один фокус?

– Не прикасайтесь! – сказал Мастерс, когда Холлидей протянул к проволоке руку. Он вгляделся в темноту. Прохладный ветер принес запах гнили. – Не хочу привлекать внимание нашего друга, но мне придется рискнуть и посветить фонариком. Да… Проволока выходит наружу, опускается и тянется по земле к маленькому каменному домику. Хм-хм. Что ж…

Вместе с ним мы вглядывались во тьму двора. Дождь перестал – слышались лишь какое-то слабое журчание, шорохи в водосточных трубах и мрачное кап-кап-кап совсем рядом с нами, но со двора еще доносились странные звуки, будто дождь подшучивал над нами. Я почти ничего не мог разглядеть, поскольку небо было затянуто тучами, к тому же силуэты зданий за стеной, огораживающей большую территорию, заслоняли его. Маленький каменный домик находился примерно в сорока ярдах от нас. Единственным источником света было слабое мерцание, пробивавшееся сквозь решетки расположенных под крышей маленьких амбразур, по своим размерам действительно едва ли могущих называться окнами. Он стоял одиноко, рядом с ним росло кривое дерево.

Огонек в доме снова замерцал, зловеще качнулся, словно приглашая в гости, и потух. Пропитанный дождем грязный двор был полон шепота и шебуршения, словно в нем кишели крысы.

Холлидей поежился, будто ему стало холодно.

– Простите мое невежество, – сказал он. – Все это можно принять за чье-то отличное развлечение, но в нем нет никакого смысла. Кошка с перерезанным горлом. Колокольчики с прикрепленной к ним проволокой. Тридцать с лишним фунтов каменной урны для цветов, которую бросает в тебя некто, кого нет. Я, как тот тип из министерства волокиты[2], хочу знать истину. Кроме того, готов поклясться, что в этом инциденте что-то все же было…

– Проволока на колокольчике, вероятно, ничего не значит, – отозвался я. – Это слишком очевидно. Возможно, Дарворт договорился с остальными, что это будет чем-то вроде сигнала на случай, если…

– Да. Именно. На случай чего? – пробормотал Мастерс. Он быстро взглянул направо, как будто что-то услышал. – Ах, как жаль, что я этого не знал! Жаль, что я не был готов. За ними обоими нужен глаз да глаз, и (извините меня) вы, джентльмены, не очень-то разбираетесь в этих фокусах… Только между нами и по секрету: я бы отдал месячное жалованье, чтобы взять Дарворта с поличным.

– Вы убежденный противник Дарворта, верно? – спросил Холлидей, с любопытством глядя на него. Тон Мастерса не допускал иных толкований. – Но почему? Вам же известно, что вы ничего не можете с ним сделать. То есть вы сами мне сказали, что он не гадалка с Джерард-стрит, бьющая в бубен за одну гинею. Если человек хочет заняться психическими исследованиями или попробовать провести спиритический сеанс для своих друзей в собственном доме, это его право. Тут нечего разоблачать…

– Хм. Это так, – согласился Мастерс. – При этом мистер Дарворт обладает недюжинным умом. Вы слышали, что сказала мисс Латимер. Он не ввязывается в это дело. Он не более чем исследователь психики. Он старается быть лишь покровителем домашнего медиума. Тогда, если что-нибудь случается… это означает, что его обманул мошенник, и в глазах одураченной публики, которой он подсунул своего медиума, он остается честным и незапятнанным. И получает от своего медиума деньги. И готов все повторять сначала. А теперь, как мужчина мужчине, мистер Холлидей, скажите! Леди Беннинг – богатая женщина, не так ли?

– Да.

– А мисс Латимер?

– Думаю, что да. Если это то, что ему нужно… – огрызнулся Холлидей, но затем одернул себя и продолжил: – Если это то, что ему нужно, я выпишу ему чек на пять тысяч в тот же миг, когда он согласится убраться. – Холлидей явно собирался сказать нечто иное.

– Он не стал бы заниматься этим делом. Только не он. Но вы же видите, что это шанс, ниспосланный небесами. Вот если он попытается что-нибудь сделать сам, этой ночью – притом не зная, что я здесь, – ха! – Мастерс выразительно хмыкнул. – Более того, этот парнишка меня не знает. Я никогда раньше не видел нашего друга Джозефа. Извините меня, джентльмены. Я лишь на минуту, но я хочу… гм… сходить на разведку. Стойте здесь, пока я не вернусь.

Прежде чем мы успели хоть что-то сказать, он спустился по трем ступенькам во двор и исчез. Хотя Мастерс был грузным мужчиной, он не производил ни малейшего звука. То есть двигался совершенно бесшумно, пока (примерно десять секунд спустя) под его ногой не хлюпнула грязь, что заставило его остановиться.

Далеко в правом углу двора показался луч фонарика. Мы молча наблюдали за ним под мягкий шелест снова заморосившего дождя – этот луч резко контрастировал с уродливым, провокационным красноватым мерцанием, танцующим в оконцах каменного дома. Фонарик ровно светил в землю. Затем он трижды быстро мигнул, выключился, снова вспыхнул после паузы на более продолжительное время и погас.

Холлидей собирался что-то сказать, и я подтолкнул его локтем. Спустя несколько секунд с того места, где, по моим расчетам, находился Мастерс, в ответ последовало несколько таких же вспышек, показавшихся особенно таинственными среди шорохов и всплесков.

Потом что-то прошуршало в темноте, и перед нами на ступеньках снова появилась фигура Мастерса. Он тяжело дышал.

– Это был условный сигнал? – спросил я.

– Да, от одного из наших людей. Я ответил ему. Это код, ошибки быть не могло. А вот и он сам, – сказал Мастерс ровным голосом.

– Добрый вечер, сэр, – прошептал кто-то у подножия лестницы. – Я так и думал, что это вы.

Мастерс проводил его в коридор. При свете стало видно, что это худощавый, жилистый, нервный молодой человек с интеллигентным лицом, которое поражало своей студенческой серьезностью. Поля его промокшей шляпы нелепо обвисли, и он вытирал лицо носовым платком.

– Привет, – проворчал Мастерс, – так это ты, Берт? Ха. Джентльмены, это детектив-сержант Макдоннелл. Он выполняет ту же работу, что и я раньше. – В голосе Мастерса зазвучали снисходительные нотки. – Берт – выпускник университета, один из наших новых людей. Возможно, вы видели его имя в газете – он ищет тот потерянный кинжал. Ну что, Берт? – резко повернулся он к молодому детективу. – Что ты думаешь обо всем этом?

– У меня одни лишь догадки, сэр, – почтительно ответил тот. Продолжая вытирать лицо, он, прищурившись, посмотрел на инспектора. – Сейчас расскажу. Я два часа пробыл там под этим отвратительным дождем. Я… я полагаю, мне не нужно говорить вам, сэр, что этот ваш… ваш bête noir[3] Дарворт находится где-то там?

– Ну тогда, – буркнул Мастерс, – ну тогда если ты хочешь повышения, мой мальчик, то держись старших. А? – После этого несколько загадочного заявления он немного помолчал и продолжил: – Степли сказал мне, что тебя послали навести справки о Дарворте еще несколько месяцев назад, и когда я услышал, что ты расследуешь это дело с кинжалом…

– Это вы в точку, сэр.

Мастерс пристально посмотрел на него:

– Ага. Ага. Ты можешь мне пригодиться, мой мальчик. У меня есть для тебя работа. Но сначала мне нужны факты, и как можно скорее. Ты видел маленький каменный домик, а? Какая там планировка?

– Одна довольно просторная комната, продолговатая, каменные стены, кирпичный пол. Внутренняя поверхность крыши образует потолок. В середине каждой стороны, высоко вверху, по четыре маленьких зарешеченных оконца. Дверь находится под окном, которое можно видеть отсюда…

– Есть какой-нибудь выход, кроме двери?

– Нет, сэр.

– Я имею в виду, может ли человек выбраться… тайно?

– Ни за что, сэр. То есть я так не думаю. Кроме того, он и в дверь не выйдет. Дверь заперта на висячий замок. Дарворт сам попросил запереть ее снаружи.

– Это ничего не значит. Да, это такой фокус-покус. Жаль, что я не могу заглянуть внутрь. А как насчет дымохода?

– Я изучил все это, – ответил Макдоннелл. Он старался скрыть, что ему холодно и его пробирает дрожь. – В дымоходе, как раз над камином, железная решетка. Решетки на окнах плотно вделаны в камень, и в щель даже карандаш не просунуть. Кроме того, я слышал, как Дарворт внутри задвинул засов на двери. Извините меня, сэр. Судя по вашим вопросам, мы думаем об одном и том же.

– О том, что Дарворт попытается выбраться?

– Нет, сэр, – тихо ответил Макдоннелл. – О том, что кто-то или что-то попытается проникнуть внутрь.

Инстинктивно мы все повернулись, чтобы посмотреть на неказистый маленький домик в темноте, за оконцами которого мерцал отсвет разожженного в камине пламени. Он наполнял собой маленькое – едва ли в квадратный фут – оконце, забранное четко прорисованными поперечными железными прутьями. И в этом же оконце на мгновение показался силуэт головы. Казалось, что человек выглядывает из-за решетки наружу.

Меня вдруг как бы без всякой причины охватил ужас, и ноги стали ватными. Вроде бы Дарворт, будь он высоким мужчиной, вполне мог бы встать на стул и выглянуть в оконце. Но четкий силуэт головы двигался медленно, как будто у человека болела шея…

Сомневаюсь, чтобы кто-нибудь, кроме меня, видел это, поскольку отблеск пламени угас, а Мастерс в этот момент что-то резко выговаривал Макдоннеллу. Я не все уловил, но это была выволочка слабаку, на которого произвели впечатление эти дурацкие фокусы.

– Прошу прощения, сэр. – Макдоннелл по-прежнему держался с почтением, но похоже, что тон его голоса возымел некоторый эффект. – Хотите услышать мою историю? О том, почему я здесь?

– Давай, – сухо произнес Мастерс. – Только отойдем подальше отсюда. Я поверю тебе на слово, что он заперт на висячий замок. То есть через минуту я пойду и посмотрю сам. Хм, не пойми меня неправильно, дружище.

Макдоннелл провел нас чуть вглубь коридора, наугад осветил фонариком дверь и жестом пригласил войти. Это была часть старинной кухни. Он снял свою бесформенную шляпу и закурил сигарету. Острый взгляд его зеленоватых глаз скользнул поверх пламени спички по мне и Холлидею.

– С ними все в порядке, – сказал Мастерс, не представив нас.

– Это произошло, – отрывисто продолжал Макдоннелл, – всего неделю назад, вечером, и это был первый реальный прогресс, которого я добился. Видите ли, в июле прошлого года меня послали навести справки о Дарворте, но я ничего не раздобыл. Может, он и самозванец…

– Все это нам известно.

– Да, сэр. – Макдоннелл чуть помедлил. – Но меня все это очаровало. Особенно Дарворт. Думаю, вы знаете, как это бывает, инспектор. Я потратил кучу времени, собирая информацию о Дарворте, осматривал дом и даже расспрашивал людей – тех, кого я когда-то знал. Но они ничем не могли мне помочь. Дарворт разговаривал по поводу психических исследований только в узком, замкнутом кругу. Кстати, все там были до неприличия богаты. И несколько моих друзей, которые знали его и говорили, что он полное ничтожество, даже не подозревали, что он интересовался спиритизмом. Так что можете себе представить, как это было…

Я почти забыл об этих делах, – продолжал он, – когда случайно столкнулся с парнем, которого знал по школе, моим довольно хорошим приятелем. Я давно его не видел. Мы пошли на ланч, и он сразу же начал болтать о спиритизме. Латимер, его зовут Тед Латимер. Еще в школе Тед имел склонность к таким вещам, хотя ничего особо мистического в нем не было – он был прекрасным центральным нападающим; лучше, чем он, я не встречал. Но когда Латимеру было пятнадцать, ему попалась в руки одна из не очень-то полезных книг Конан Дойла, и он пытался вводить себя в транс. Моим, как и вашим, хобби была салонная магия, так что, пожалуй, именно таким образом… Извините. Когда я встретил его на прошлой неделе, он просто набросился на меня. Принялся рассказывать об удивительном медиуме, которого открыл его друг, и этим другом был Дарворт. Так вот, я не сообщил ему, что служу в полиции. Почему я потом и чувствовал себя довольно паршиво – в некотором смысле это было подло с моей стороны, но я хотел увидеть Дарворта в действии. В общем, я начал спорить с ним и спросил, могу ли встретиться с этим образцом доблести. Он сказал, что Дарворт обычно не встречается с посторонними людьми – не хочет, чтобы они знали о его интересах, и все такое. Но следующим вечером Дарворт собирался присутствовать на небольшом ужине, который устраивал друг тетушки Теда по фамилии Физертон. Тед сказал, что попробует добиться, чтобы меня пригласили. И вот неделю назад, вечером, я попал на…

Кончик сигареты Макдоннелла вспыхнул на мгновение и припогас. Сержант выглядел на удивление растерянным.

– Продолжай. Ты имеешь в виду сеанс?.. – сказал Мастерс.

– О нет. Ничего подобного. Медиума там не было. Это мне кое-что напоминает, сэр. По-моему, этот идиот Джозеф чисто дарвортская выдумка – как это называется? – ширма. Этот маленький дьявол действует мне на нервы, но я не верю, что он понимает суть происходящего с ним. Я думаю, что его трансы – это наркотические трансы, вызванные Дарвортом, но, возможно, этот идиот действительно считает себя медиумом. Он просто марионетка, готовая принимать на себя любые нападки, тогда как Дарворт ведет свою собственную игру.

Мастерс тяжело кивнул:

– А! Здорово, мой мальчик. Если это правда, то это что-то осязаемое, что можно использовать против нашего героя. Что касается наркотиков… Ладно, продолжай!

– Минутку, сержант, – встрял я. – Из того, что вы говорили несколько минут назад о том доме во дворе, можно было понять, что вы убеждены в наличии там чего-то особенного, действительно сверхъестественного. По крайней мере, так считал и инспектор.

Огонек сигареты Макдоннелла замер во мраке, затем разгорелся, замигал и снова погас.

– Это то, что я и хотел объяснить, сэр, – сказал сержант. – Я не говорил, что это было нечто сверхъестественное. Но я действительно утверждаю, что кто-то охотится на Дарворта. Это столь же очевидно, сколь и непонятно. И позвольте добавить… У этого майора Физертона – полагаю, вы знаете, что он здесь сегодня вечером, – квартира на Пикадилли. Конечно, в ней нет никаких призраков – он гордится своей модерновой обстановкой, но все время продолжает рассказывать анекдоты о том, насколько по-другому и насколько лучше все было во времена короля Эдуарда. Тут присутствовало шестеро: Дарворт, Тед Латимер, сестра Теда Мэрион, наша давняя знакомая леди Беннинг, майор и я. У меня сложилось впечатление…

– Послушай, Берт, – едва ли не с возмущением перебил его Мастерс, – хотел бы я знать, какого рода отчеты ты составляешь? Это не факты. Кому нужны твои дурацкие впечатления – почему мы должны попусту терять время на холоде, слушая твой лепет!

– А почему бы и нет, – внезапно сказал Холлидей. (Я слышал его участившееся дыхание.) – Именно это нам и нужно. Пожалуйста, продолжайте свой лепет, мистер Макдоннелл.

Помолчав, Макдоннелл слегка поклонился в полумраке. Не знаю, почему это показалось мне чем-то фантастическим, таким же фантастическим, как и пятна света на полу от наших фонариков. Но Макдоннелл, казалось, был настороже.

– Да, сэр. У меня сложилось впечатление, что Дарворт был более чем заинтересован в мисс Латимер и что все остальные, включая саму мисс Латимер, совершенно не осознавали этого. Он никогда не позволял себе ничего откровенного – такова была его манера держаться, – и в нем есть нечто такое, что, на мой взгляд, производит неизгладимое впечатление; других таких персон я не встречал. Но все были слишком увлечены, чтобы заметить это.

Тут Мастерс кашлянул, кашлянул с протяжным «хурррр!», но молодой человек не обратил на это внимания.

– Все они были вежливы со мной, но дали ясно понять, что я вне круга посвященных, а леди Беннинг продолжала смотреть на Теда как-то странно, то есть хуже, чем просто с неприязнью. Потом Тед несколько раз что-то сболтнул – вот так я мало-помалу и догадался, что сегодня вечером здесь будет некое сборище. Они заткнули ему рот, а потом мы все перешли в гостиную, чувствуя себя довольно неуютно. А Дарворт…

Воспоминание о силуэте в освещенном красным отблеском оконце продолжало преследовать меня, так что этот силуэт мерещился мне повсюду в темноте. Не в силах отогнать это видение, я спросил:

– Дарворт высокий мужчина? Как он выглядит?

– Как… как шикарный психиатр, – ответил Макдоннелл. – Выглядит и говорит как один из них… Боже, как же мне не нравился этот человек! Извините меня, сэр. – Он одернул себя. – Видите ли, он – положительная величина. Либо вы подпадаете под его чары, либо он поворачивается к вам спиной, притом так нагло, что хочется дать ему в челюсть. Может, это из-за его собственнического отношения ко всем женщинам, из-за того, как он касается их рук или наклоняется к ним… И мне говорили, что у него их было предостаточно… Да, сэр, он высокий. У него небольшая каштановая шелковистая бородка и какая-то отчужденная улыбка, и он упитанный…

– Я знаю, – сказал Холлидей.

– Да… В общем, мы перешли в другую комнату и попытались поддержать светскую беседу о каких-то ужасных картинах новой школы, которые майор купил по настоянию леди Беннинг. Он смутился, поскольку было совершенно ясно, что он их терпеть не может, но полагаю, что он полностью под каблуком у леди Беннинг, как и она под каблуком у Дарворта. Что ж, вскоре, несмотря на мое присутствие, им захотелось устроить сеанс спиритизма, и после короткой дискуссии они убедили Дарворта попробовать автоматическое письмо. Так вот, это и есть фикция, которую, думаю, невозможно разоблачить, иначе бы Дарворт и пальцем не пошевелил. Сначала он прочитал лекцию, чтобы настроить всех на нужный лад, и, честно сказать, если бы я не держал себя в руках, то и мне стало бы страшно оказаться в темноте. Нет, я не шучу!

Макдоннелл повернулся к Мастерсу:

– Все это прозвучало у него так спокойно, так внятно и убедительно, так ловко было увязано с реальной и мнимой наукой… Единственным источником света в комнате был огонь в камине. Мы образовали круг, и Дарворт с карандашом и листом бумаги сел на некотором расстоянии, за маленький круглый столик. Мисс Латимер поиграла на пианино, а затем присоединилась к нам. Неудивительно, что все были крайне возбуждены. До такого состояния довел их Дарворт. Казалось, он получал от этого удовольствие, и последнее, что я заметил перед тем, как погас свет, была его самодовольная ухмылка. Я сидел лицом к нему. Что касается света от камина, то наши тени отрезали Дарворта от нас. Все, что я мог видеть, – это его макушка, он откинул голову на узкую спинку высокого стула, и еще отблеск пламени камина на стене прямо за его спиной. Над ним – мне было хорошо видно – висела большая картина, изображавшая обнаженную женщину зеленого цвета, раскинувшую свои конечности под ужасными острыми углами. Все это шевелилось от колеблющегося пламени камина. Мы нервничали. Пожилая леди стонала и что-то бормотала о каком-то Джеймсе. Вскоре в комнате стало как будто холоднее. У меня был дикий порыв вскочить и закричать, потому что я присутствовал на многих сеансах, но никогда еще не испытывал ничего подобного. Затем я увидел, как голова Дарворта трясется над спинкой стула. Его карандаш начал елозить по бумаге, а голова все еще продолжала трястись. Было очень тихо; только это ужасное движение его головы и шорох карандаша, который теперь описывал круги по бумаге. Прошло минут двадцать-тридцать – я не знаю сколько, – когда Тед встал и включил свет. Это было невозможно больше терпеть, и раздался чей-то крик… Мы посмотрели на Дарворта, и когда мои глаза привыкли к свету, я рванулся к нему. Маленький столик был опрокинут. Дарворт напряженно откинулся на спинку стула с листом бумаги в руке, и лицо его позеленело. Говорю вам, лицо этого шарлатана было точно такого же цвета, как и женщина на проклятой картине, висевшей у него над головой. Через секунду он пришел в себя, но его трясло. Мы с Физертоном спросили, не нужна ли ему помощь. Когда он увидел, что мы стоим над ним, он скомкал лист бумаги. Он встал, пошатываясь подошел к камину и бросил комок в огонь. То, как он контролировал свой голос, не могло не вызывать восхищения. Он сказал: «К сожалению, мне абсолютно нечего сказать. Всего лишь какая-то чепуха по поводу Льюиса Плейджа. Нам придется попробовать это как-нибудь в другой раз». Он лгал. На том листе были четкие слова – я их видел, и, думаю, Физертон тоже. Я бросил лишь беглый взгляд и не смог прочесть первую часть фразы, но последняя строка гласила…

– Ну? – нетерпеливо спросил Холлидей.

– Последняя строка гласила: «Осталось еще только семь дней».

Помолчав, Макдоннелл бросил свою тлеющую сигарету на пол и раздавил ее каблуком. В глубине дома мы услышали женский голос, переходящий в нечто вроде рыдания. Женщина кричала: «Дин, Дин!»

Глава пятая

Мы включили фонарики; Мастерс был начеку и схватил своего подчиненного за руку:

– Это мисс Латимер. Они все здесь…

– Я знаю, – произнес Макдоннелл. – Тед мне все рассказал. Я следил за ними сегодня вечером.

– И она не должна знать, что ты здесь. Оставайся в этой комнате и не высовывайся, пока я тебя не позову. Вы куда, мистер Холлидей, подождите!

Холлидей, спотыкаясь, уже направлялся к двери, но обернулся. Я видел, как, услышав эту фамилию, Макдоннелл слегка вздрогнул и щелкнул пальцами.

– Мы обещали вернуться через пять минут, черт возьми, – прорычал Холлидей. – И мы все еще здесь. Она, должно быть, чуть не умерла от страха. Кто-нибудь даст мне фонарик?

– Подождите немного, – ответил Мастерс, когда я вручил Холлидею свой электрический фонарик. – Подождите, сэр, и послушайте. Вам лучше пойти в гостиную и побыть с ней какое-то время. Успокойте ее. И скажите, чтобы они отправили прямо сюда этого парня, Джозефа, немедленно. Если понадобится, скажите, что я из полиции. Все стало слишком серьезно, тут не до шуток.

Холлидей кивнул и бросился по коридору.

– Я смотрю на вещи с практической точки зрения, – внушительно произнес мне Мастерс, – тем не менее я доверяю своему инстинкту. И инстинкт подсказывает, что здесь что-то не так. Я рад, что ты сам все услышал, Берт… Тебе ведь все понятно, не так ли? На самом деле призрак ничего не писал. Один из присутствовавших в той комнате испробовал это на Дарворте как раз в тот момент, когда он в свою очередь собирался испробовать это на них.

– Да, я тоже думал об этом, – с серьезным видом согласился Макдоннелл. – И все же в той истории есть одна огромная зияющая дыра. Можно ли, будучи в здравом уме, представить, что Дарворт испугался поддельной записи призрака? Это невероятно, сэр. И клянусь: что бы там ни было поддельным, но только не его испуг.

Мастерс хмыкнул. Он сделал несколько шагов взад-вперед, наткнулся на что-то и выругался.

– Немного света, – прорычал он. – Нам нужно немного света – должен признаться, мне все это не нравится. И эти разговоры в темноте…

– Минуточку, – сказал Макдоннелл. Он исчез на несколько секунд, в коридоре мелькнул свет его фонарика. Вернулся он с картонной коробкой, в которой лежали три или четыре большие свечи. – Дарворт сидел в одной из этих комнат, – продолжал он, – отдыхал перед тем, как пойти в тот домишко. Он окликнул Теда и майора Физертона, когда они возвращались после того, как разожгли огонь в камине – естественно, он не стал сам этого делать, – и они отвели его туда… – Макдоннелл протянул мне фонарик. – Это, очевидно, принадлежит Дарворту, сэр. Он был в коробке от свечей. Вам лучше взять его.

Когда зажгли свечи, сумрак не развеялся, но по крайней мере мы могли разглядеть лица друг друга, и груз темноты стал не таким пугающим. Тут мы услышали крыс. Макдоннелл обнаружил в помещении длинный обшарпанный стол, похожий скорее на столярный верстак, и расставил на нем свечи. Единственным, на что можно было сесть, оказался ветхий упаковочный ящик – Макдоннелл нашел его и поставил перед Мастерсом. Щурясь и моргая, мы стояли на грязном кирпичном полу, в унылой кухне, стены которой когда-то были побелены. Наконец мне удалось хорошо разглядеть Макдоннелла – это был начинающий лысеть, худощавый, неуклюжий молодой человек. У него был длинный нос и привычка оттопыривать нижнюю губу большим и указательным пальцами. Чрезвычайно серьезное выражение лица смягчалось тем, что он как бы с иронией прикрывал зеленоватые глаза. Это было лицо истинного интеллектуала.

Меня по-прежнему тяготила окружающая атмосфера, и я дважды оглянулся через плечо. Не было ничего противнее состояния ожидания…

Мастерс казался взъерошенным, но действовал методично. Он поднял ящик, встряхнул его и раздавил ногой выскочившего паука. Затем сел за рабочий стол и положил перед собой блокнот.

– Ну что, Берт. Давай-ка вместе подумаем. А? То есть займемся этим липовым сообщением призрака.

– Отлично, сэр.

– Итак! – сказал Мастерс и постучал карандашом по столу. – Что же мы имеем? У нас есть группа из четырех невротиков. – Казалось, это последнее слово он смакует, как приятный сюрприз. – Четверо невротиков, Берт. Или давай исключим старого майора и оставим троих. У нас есть молодой Латимер, мисс Латимер и старая леди Беннинг. Странные случаи, Берт. Так вот, этот трюк можно было бы исполнить несколькими способами. Листок с надписью мог быть подготовлен заранее и подложен к бумагам Дарворта, врученным ему перед тем, как погас свет. Кто протянул ему эти бумаги?

– Между прочим, это был старина Физертон, – ответил Макдоннелл с серьезным видом. – Он просто взял их со стола и передал. Кроме того, сэр (извините меня), Дарворт наверняка был осведомлен об этой давно известной хитрости. Он прекрасно знал, что писал это не майор.

– Было темно, – продолжал Мастерс. – Для одного из этих людей не составило труда выйти из круга с подготовленной бумагой; опрокинуть маленький столик – вы сказали, что он был опрокинут, – положить написанное сверху и вернуться.

– Да-а, – заерзал Макдоннелл, пощипывая нижнюю губу. – Да, возможно, сэр. Но остается в силе то же самое возражение. Если Дарворт – лишь фикция, он бы знал, что и этот сеанс – тоже фикция, но тогда, повторяю, во имя всего святого, почему все это напугало его до смерти?

– Можете вспомнить, – вставил я, – можете вспомнить, что еще было на той бумаге, кроме «Осталось еще только семь дней»?

– Я всю неделю гадал об этом, – ответил Макдоннелл, и по его лицу пробежала какая-то судорога. – Я мог бы поклясться, что что-то видел, и все же… Я видел текст лишь мельком и прочел только потому, что последняя строка, написанная размашистым почерком, была немного крупнее остальных. Возможно, на бумаге было написано также чье-то имя, потому что я, кажется, помню заглавные буквы. Кроме того, где-то там было слово «похоронен». Но за это я не могу ручаться. На вашем месте я бы допросил майора Физертона.

– Какое-то имя, – повторил я, – и слово «похоронен».

Мне пришла в голову ужасная мысль, поскольку я задался вопросом, что бы сделал один из этих четверых или троих невротичных неофитов, если бы вдруг обнаружилось, что Дарворт – самозванец и шарлатан.

– И Дарворт, – продолжил я, – Дарворт, изрядно сбитый с толку, сказал, что это как-то связано с Льюисом Плейджем. Из чего можно сделать вывод, что он сболтнул то, что было у него на уме. Кстати, здесь поблизости никто не похоронен?

Мощная нижняя челюсть Мастерса затряслась от тихого смеха. Он с сочувствием посмотрел на меня:

– Только сам Льюис Плейдж, сэр.

Думаю, я был раздражен и в довольно резких выражениях объяснил, что все, похоже, знали о том, что здесь происходило, все делали издевательские намеки, но никто не давал никакой информации.

– Да ведь об этом есть целая глава в книге, хранящейся в Британском музее, – сказал Мастерс. – Хм. Разве мистер Холлидей не передал тебе какие-то книги, или посылку, или еще что-нибудь? – Он увидел, как моя рука потянулась к карману, где лежал пакет в оберточной бумаге, о котором я забыл. – Хм. Так оно и есть. Осмелюсь сказать, Блейк, у тебя будет достаточно времени, чтобы прочитать это сегодня. Ты, наверное, догадался, что название Чумной двор, которое происходит от искаженной фамилии Плейдж[4], прижилось после всех выходок того типа. Эх, он был редким экземпляром в своем роде, – сказал Мастерс не без восхищения и в то же время сдержанно. – Но давай перейдем к фактам, Берт. Что здесь произошло сегодня вечером?

Макдоннелл заговорил быстро и лаконично, пока я доставал сверток в оберточной бумаге и взвешивал его в руке. Руководствуясь информацией, полученной от Теда Латимера, Макдоннелл затаился во дворе – ворота были открыты – для того, как он выразился, чтобы устроить самую невероятную охоту на диких гусей. В половине одиннадцатого вошли все шестеро: Дарворт, Джозеф, леди Беннинг, Тед Латимер, его сестра и майор. Пробыв в доме некоторое время (Макдоннеллу не удалось заглянуть внутрь), Тед и майор Физертон открыли заднюю дверь и занялись каменным домиком.

– А колокол? – спросил Мастерс. – Тот, что в коридоре?

– Верно! Извините, сэр, да, я был очень озадачен, когда увидел, как они возятся с ним. По указанию Дарворта Тед прикрепил проволоку к колоколу, затем протянул ее через двор, забрался на ящик и просунул один конец в окошко того домика. Дарворт вернулся в одну из ближних к нам комнат, чтобы отдохнуть, а остальные суетились в каменном доме, разжигали огонь в камине и зажигали свечи, передвигали мебель или что-то еще – я не мог разглядеть, что там внутри, – и переругивались. Я так понял, что колокол предназначен для подачи сигнала тревоги, на случай если Дарворт решит, что ему нужна помощь. – Макдоннелл кисло улыбнулся. – Вскоре они вернулись, и Дарворт сказал им, что он готов. Он, казалось, совсем не нервничал. Если он и испытывал страх, то не от этого. Остальное вам известно.

Мастерс на мгновение задумался. Затем он встал.

– Пойдем, Берт. У нашего Холлидея, похоже, небольшие проблемы, я заберу у них этого медиума. Да. И задам несколько осторожных вопросов, а? Ты пойдешь со мной, но я буду держать тебя подальше от посторонних глаз. – Он взглянул на меня.

– Если ты не возражаешь, Мастерс, – сказал я, – мне лучше остаться здесь на несколько минут и посмотреть, что внутри этой посылки. Позови меня, если я тебе понадоблюсь.

Под взглядом Мастерса, с любопытством наблюдавшего за происходящим, я достал свой перочинный нож и перерезал бечевку.

– Что? – резко спросил он. – Что ты задумал, позволь тебя спросить? В последний раз…

Я, пусть не совсем искренне, сказал, что у меня нет никаких задних мыслей. Мастерс ничего не ответил, так как не поверил мне, и кивнул Макдоннеллу. Когда они ушли, я поднял воротник пальто, сел на освободившийся ящик и положил сверток перед собой. Вместо того чтобы открыть его, я раскурил свою трубку.

В голове у меня вертелись две мысли – обе очевидные, и они противоречили друг другу. Если Дарворт не был напуган какой-то липовой записью, сделанной призраком, из этого следовало, что он был напуган чем-то подлинным, обыденным, человеческим, скажем, какой-то тайной угрозой. Это могло быть чем-то сверхъестественным (хотя я пока не был готов допустить подобное) или же неким ловким трюком, как описал Мастерс. В любом случае это обладало разрушительной мощью и значением и получало дополнительную силу от того, какое о нем сложилось представление. С другой стороны, данная сущность, вероятно, не имела никакого отношения ни к этому дому, ни к событиям, которые сейчас здесь происходили.

С моей стороны это было чистой воды теоретизирование, и все же мне казалось, что, если бы Дарворт был настолько охвачен паникой из-за угрозы, связанной с этим домом, он вряд ли поступил бы так, как сегодня вечером. Он единственный, кто был спокоен и уверен в себе. Ему одному нравилось возиться со своими марионетками и сидеть в одиночестве в темных закутках. Если бы запись на листе бумаге действительно касалась Чумного двора, он, по всей вероятности, показал бы ее остальным. Он упомянул Чумной двор, потому что это было «пугалом» для других, но не для него.

В этом предположении, как вы понимаете, и крылась суть конфликта. Все туманные страхи адептов Дарворта сосредоточились вокруг этого дома. Они верили, что здесь существует связанная с землей смертоносная сила, которую необходимо изгнать, чтобы она не завладела человеческой душой. В том, что рассказала нам леди Беннинг, было так много бессмыслицы, что спиритизм, казалось, нарушал свои собственные правила. И по-видимому, Дарворт лишь перемешал их с туманными намеками дельфийских оракулов. Он мог сделать неопределенность еще более пугающей. И все же, хотя Дарворта как мистика это нисколько не тревожило, Холлидея, человека трезвомыслящего и практичного, это повергло в панику.

Я наблюдал, как дым от трубки вьется вокруг пламени свечей, и все помещение словно перешептывалось с моими малосимпатичными мыслями. Резко оглянувшись, я сдернул оберточную бумагу и увидел тяжелую картонную папку для писем, открывающуюся, как книга, – в ней шуршала бумага.

Внутри я обнаружил большой сложенный лист, тонкий и в коричневатых от времени пятнах, короткую газетную вырезку и пачку писем, таких же старых, как и первый лист. Последнее письмо настолько выцвело, что из-за желтых пятен его невозможно было прочесть, но там была более свежая копия, написанная от руки и в сложенном виде засунутая под ленту, которой была перевязана пачка.

Большой лист, который я не стал разворачивать полностью, потому что боялся его порвать, являлся деловым документом. В начале листа паучий почерк был настолько крупным, что я мог разобрать участников сделки: «Томас Фредерик Холлидей, джентльмен, купил этот дом у Лайонела Ричарда Молдена, лорда Сигрейва из Сигрейва, что засвидетельствовано 23 марта 1711 года».

Заголовок из газетной вырезки гласил: «ИЗВЕСТНЫЙ ГОРОЖАНИН покончил с собой», под ним была блеклая фотография мужчины с выпученными глазами в сюртуке с высоким воротничком. Казалось, он испугался фотокамеры. На этом снимке Джеймс Холлидей, эсквайр, ужасно походил на доктора Криппена[5]. У него были такие же очки с двойными линзами, такие же вислые усы, такой же кроличий взгляд. В вырезке кратко рассказывалось, что он застрелился в доме своей тети, леди Энн Беннинг; что в течение нескольких недель он был встревожен и подавлен, «казалось, постоянно что-то искал в доме»; что все это было очень таинственно и что леди Беннинг дважды теряла самообладание на дознании.

Я отложил вырезку, развязал ленту и вытащил остальные документы. Копия этих мятых, выцветших, истлевающих листов была озаглавлена: «Письма. Лорду Сигрейву Джорджу Плейджу, стюарду и управляющему его поместьями, вместе с ответом. Расшифровано Дж. Г. Холлидеем, 7 ноября 1878 года».

Я начал читать при неверном свете свечей в этой мрачной комнате, время от времени обращаясь к оригиналу. Не было слышно никакого шума, кроме шорохов, которые всегда бывают в старых домах, но в двух случаях мне почудилось, что кто-то вошел и читает через мое плечо.

Вилла делла Треббия,

Рим,

13 октября 1710 года

Плейдж,

твой учитель (и друг) слишком болен и рассеян, чтобы писать так, как ему подобает, и все же я хотел бы с мольбой попросить тебя, поскольку ты любишь своего Бога, рассказать мне правду об этом ужасном событии. Вчера пришло письмо от сэра Дж. Толлфера с известием, что мой брат Чарльз умер дома, наложив на себя руки. Больше Толлфер ничего не сообщил, но намекнул на какое-то темное дело, и когда я вспомнил все, что говорят о нашем доме, я чуть не сошел с ума; здоровье миледи Л. ухудшается, и это чрезвычайно беспокоит меня, и я не могу вернуться домой; хотя ученый доктор медицины говорит, что ее можно вылечить. Поэтому я прошу тебя рассказать мне все, Плейдж, ведь ты был с нашей семьей с детства, а до этого – твой отец, и Богом молю, чтобы сэр Дж. Толлфер ошибся.

Поверь мне, Плейдж, теперь я больше твой друг, чем хозяин,

Сигрейв.

Лондон,

21 ноября 1710 года

Мой господин,

если бы Богу было угодно предотвратить несчастье, постигшее Вашу светлость, да и всех нас, мне никогда бы не пришлось делать это признание. Ибо я действительно считал, что это было всего лишь преходящее бедствие, но теперь я знаю, что это не так. И на меня возложена сейчас трудная задача, поскольку, видит бог, я чувствую тяжесть своей вины. Я должен рассказать сейчас Вашей светлости больше, чем Вы просили, и о событиях, произошедших, когда мой отец служил у Вас во время Великой чумы; но об этом я расскажу позже.

О смерти моего хозяина Чарльза я должен сказать Вам следующее: Ваша светлость знает, что он был тихими и прилежным юношей с добрым нравом, все его любили. За месяц, предшествовавший его смерти (которая произошла в четверг, 6 сентября), я действительно отмечал, что он бледен и встревожен, но я решил, что это у него от чрезмерной учебы. Дж. Битон, его личный слуга, сказал мне, что по ночам Чарльза бросало в пот; и однажды Битон, разбуженный криком и поднявшийся с лежанки, обнаружил, что Чарльз отдернул полог кровати и схватился за шею, как будто испытывая ужасную боль. Но на следующее утро господин Чарльз ничего об этом не помнил.

Он не носил шпаги, но казался всегда беспокойным и что-то ищущим под своим длинным плащом, и был еще более бледным и усталым, чем обычно. Помимо того, он взял в привычку сидеть у окна своей спальни, которое, как хорошо известно Вашей светлости, выходит во двор за нашим домом, и делал он это, как правило, в сумерках или при восходе луны. Однажды он вдруг закричал из этого окна и, указывая на молочницу, которая возвращалась в дом, крикнул мне, чтобы я, ради Христа, запер эту девушку и что он видит большие язвы на ее руках и теле.

Теперь я должен попросить Вашу светлость вспомнить об одном каменном доме, который стоит во дворе и соединен с ним крытой беседкой.

Этим домом никто не пользовался более пятидесяти лет. Причина, приведенная отцом Вашей светлости и его отцом, такова: этот дом был построен, по несчастью, над выгребной ямой, и все, что там внутри, заражено. Его не стали сносить, а вдруг действительно выгребная яма отравит нас всех; и там нельзя было хранить ничего из провизии, кроме сена, зерна, овса и тому подобного.

Тогда у нас служил некто по имени Уилберт Хоукс, нанятый в качестве привратника, парень с неприятным лицом, который так плохо ладил с другими слугами, что не хотел спать с ними в одном помещении и искал себе подходящее место. (Всего этого, заверяю Вас, я тогда не знал.) Он поклялся, что не верит ни в какую выгребную яму, поскольку там никогда не было дурного запаха, и что это лишь я так решил – не допустить, чтобы у честных слуг была хорошая постель на чистом сене. Ему сказали, что это запрещено. Тогда он заявил: «Что ж, я буду по вечерам снимать ключ от висячего замка с кольца у проныры Плейджа, когда хозяин повесит его на ночь, и каждое утро пораньше вставать и возвращать ключ на место».

И он так и сделал, притом что был сезон дождей и сильных ветров. И когда его спросили, как он спал и хороша ли была постель, он ответил: «Да, вполне хороша. Только кто из вас вздумал подшутить надо мной: пробовал ночью открыть дверь, легонько стучал в нее, шастал возле дома и заглядывал в окна? Только вам не удастся одурачить меня, делая вид, будто это сам хозяин что-то вынюхивал и пытался открыть дверь».

На что остальные слуги только рассмеялись и сказали, что он лжет, поскольку в доме никого нет настолько высокого, чтобы он мог заглянуть в те окна. Они заметили, что Хоукс стал бледнее и предпочитал не ходить по поручениям после наступления темноты, но продолжал спать в том же месте, несмотря на насмешки.

А потом настала первая неделя сентября, с сырой и ветреной погодой, и началось то, о чем я Вам и расскажу: мастер Чарльз не вставал с постели, будучи больным, и за ним ухаживал сам доктор Ханс Слоун.

В ночь на 3 сентября слуги пожаловались, что в доме кто-то, казалось, задевает их в темных коридорах. Более того, они сказали, что им было трудно дышать и их тошнило, но они ничего конкретного не видели.

В ночь на 5 сентября некая Мэри Хилл, служанка, была послана после наступления темноты в коридор, мимо кладовых и конторы, чтобы полить герань в каменных вазах, стоящих там на подоконниках. Итак, она вышла – эта часть дома теперь пуста – со свечой и лейкой, хотя ей и было боязно. Она долго не возвращалась, и все сильно встревожились и начали криками звать ее, после чего я сам пошел за ней и нашел ее лежащей там в обмороке, с потемневшим лицом.

До утра она не проронила ни слова (рядом с ней пришлось сидеть двум женщинам), но наконец сказала нам, что, когда она поливала герань, между прутьями зарешеченного окна перед ней просунулась рука. Что эта рука была сероватого оттенка, очень худая и покрытая большими лопающимися язвами. Что эта рука слабо дернулась в цветах и попыталась схватить ее свечу. Что была еще одна рука, державшая нечто похожее на шило или нож, просунутый в окно, но в этом она не уверена, потому что больше ничего не помнит.

Я молю Вашу светлость простить меня за то, что полностью пишу о произошедшем следующей ночью, 6 сентября. Ближе к часу ночи нас разбудил крик, доносившийся снаружи. И когда я вышел с пистолетом и фонарем, а за мной последовали другие, мы обнаружили, что дверь маленького каменного дома заперта изнутри. Хоукс, который там спал, вскоре открыл ее, но мы не могли добиться от него ничего вразумительного. Он лишь самым жалобным образом просил нас не впускать это внутрь – не впускать, ради Бога. А потом он сказал, что оно царапало решетку своим шилом, пытаясь проникнуть внутрь, и он видел его лицо.

Это было той ночью (или, скорее, ближе к утру, как сказал Дж. Битон констеблям), когда господин Чарльз скончался, перерезав себе горло, в своей постели. Я скажу с должной осмотрительностью и в надежде на понимание Вашей светлости, что некоторые припухлости, которые я заметил на его лице и теле, полностью исчезли к тому времени, когда женщины пришли обмывать…

Я заметил, что мое сердце сильно бьется и мне жарко, несмотря на сырой воздух. Эти люди жили до меня: бледный юноша, сидящий у окна, управляющий, мучительно пишущий свой отчет, – и тени того страшного, мрачного времени возвращаются в проклятый дом.

Затем я встал, чувствуя, как от страха у меня подергивается мышца на ноге, ибо, готов поклясться, кто-то прошел по коридору мимо моей двери. Я лишь краем глаза отметил этот промельк – и вышел, чтобы успокоить себя. Каменные вазы на подоконниках? Сейчас их здесь не было, хотя об одной разбитой я помнил. Коридор был пуст.

Вернувшись и машинально вытирая руки о пальто, я подумал, не следует ли мне позвать Мастерса и показать ему это письмо. Но оно захватило меня.

…И теперь мне надлежит, хотя и с болью и сомнением в сердце, пролить, насколько я могу, свет на эти события… Кое-что из этого я наблюдал сам, но о большем узнал позже от своего отца, потому что мне тогда было всего десять лет, а случилось это в год Великой чумы, то бишь в 1665-м.

Несомненно, Ваша светлость слышали разговоры людей об этом времени, поскольку сейчас в живых осталось много тех, кто не бежал из города, но все же выжил.

Мой отец, который был добрым и благочестивым человеком, обычно собирал нас, своих детей, и громким голосом читал псалом, в котором говорилось: «Не убоишься ужасов в ночи, стрелы, летящей днем, язвы, ходящей во мраке, заразы, опустошающей в полдень. Падут подле тебя тысяча и десять тысяч одесную тебя; но к тебе не приблизится». Это было в августе и сентябре, худших месяцах – самых жарких. Даже запершись в нашей комнате, я слышал, как из верхних окон соседних домов доносились крики женщин, нарушавшие великую тишину, царившую в городе. Однажды мы с сестрой выбрались на черепичную крышу, на головокружительную высоту, и увидели горячее мутное небо, и что дым из труб не поднимался, и людей, спешивших по середине улиц, и стражников с красными жезлами перед домами, на дверях которых под словами «Господи, помилуй нас» были начертаны красные кресты. Только однажды я видел чумную повозку, когда ночью подкрался к окну: она остановилась неподалеку, и глашатай звонил в колокольчик и орал в сторону окна верхнего этажа, и стражник тоже кричал, а факельщик держал факел повыше, так что перед моими глазами предстала повозка, полная покрытых язвами тел. Каждую ночь я слышал грохот этих повозок.

Однако это было позднее, о чем я расскажу ниже. Чуме (которая разразилась в приходе Сент-Джайлс) потребовалось так много времени, чтобы добраться до нас, что люди говорили, будто она вообще не придет; и, возможно, мы были обязаны своими жизнями предусмотрительности моего отца. Ибо мой отец, как и другие, менее удачливые люди, обращал внимание на Божьи знаки и предзнаменования. Когда появилась большая комета и тускло и вяло засияла в небе, он пошел к сэру Ричарду – то бишь к дедушке Вашей светлости – и рассказал ему об этом. (Это было в апреле месяце.)

Тогда личным кабинетом сэра Ричарда, отделенным от его конторы и складов, был вышеупомянутый каменный дом. Здесь сэр принимал знатных людей, которые приходили к нему за покупками: внутри, у камина, в прохладную погоду и снаружи под деревьями – в хорошую. Сэр Ричард являл собой внушительную фигуру в своем огромном парике и строгой меховой мантии, с золотой цепью на шее, но его не оскорбил совет моего отца.

Мой отец посоветовал ему прибегнуть к мерам предосторожности, которые, как он слышал, были приняты голландской семьей на Олдерсгейт-стрит, а именно: в доме следует запастись хорошей провизией и запереться в нем, чтобы никто не мог ни зайти, ни выйти, пока бедствие не утихнет. Сэр Ричард выслушал его, ущипнул себя за подбородок и погрузился в глубокое раздумье. Ибо у него была любимая жена, которой вскоре предстояло родить, а также любимая дочь Маргарет и сын Оуэн, родной отец Вашей светлости. Затем он сказал: да, план разумный, и, если чума не ослабнет в течение двух недель, так и будет сделано. Потому что они не осмеливались покинуть город из-за его жены.

Вашей светлости хорошо известно, что поветрие не утихало; более того, с наступлением теплой погоды и появлением мух оно усилилось (хотя все птицы улетели из города). Чума устремилась на север, к Холборну, вниз по Стрэнду и Флит-стрит и обрушилась на нас, и повсюду были люди, обезумевшие от страха, бегущие из пострадавшего города со своим скарбом, сложенным в телеги и фургончики. Они ломились в ворота особняка милорда мэра, выпрашивая пропуски и справки о состоянии здоровья, без которых ни один другой город не позволил бы им въехать и ни одна гостиница не позволила бы им там пребывать. Некоторых чума одолевала медленно – сначала были боли и рвота, затем набухающие язвы, и это продолжалось неделю, прежде чем люди умирали в конвульсиях; других чума поражала в жизненно важные органы, и человек просто падал замертво на улице.

Сэр Ричард приказал запереть дом, уволив почти всех своих слуг и оставив только самых необходимых. Он хотел, чтобы его сын и дочь уехали и присоединились ко двору (который бежал в Хэмптон), но они этого не сделали. Поэтому никому не разрешалось выходить наружу, то есть за пределы нашей ограды. За исключением моего отца, который, хотя я был против, мужественно предложил доставлять куда нужно любые послания, сделанные по воле сэра Ричарда. Но на самом деле он считал бы себя счастливчиком, если бы не одно обстоятельство: его сводный брат Льюис Плейдж.

Теперь, по правде говоря, мне становится дурно, когда я пишу об этом человеке, который разбил мои мечты. Я видел его всего два или три раза. Однажды он смело пришел в дом, требуя встречи с управляющим – своим братом, – но слуги узнали, кто он такой, и убежали от него. Он поймал мою младшую сестру, и, когда мой отец наткнулся на него, Льюис ужасно выкручивал ей руку, смеялся и рассказывал ей, как вчера в Тайберне зарезали человека. (Ваша светлость, должно быть, знает: он был помощником палача, что было ужасом и позором для моего отца и что он старался скрыть от сэра Ричарда.) У него не хватало смелости или умения выполнять обязанности палача, однако он мог находиться рядом и…

Некоторые подробности я пропущу – лучше их вовсе не упоминать…

Мой отец сказал, что если бы однажды Льюис Плейдж осмелился сделать все, что ему хотелось, то, вероятно, он был бы настолько грешен, что не смог бы умереть, как другие. С виду это был невысокий мужчина, с каким-то обрюзгшим лицом. Он носил на жидких волосах засаленную широкополую шляпу, надетую набекрень, а вместо шпаги на боку у него висел странный кинжал с лезвием, похожим на толстое шило, которым он очень гордился, потому что сделал его сам, и который он называл Дженни. Он использовал его в Тайберне для…

Но когда на нас обрушился ужасный мор, мы его не видели, и, по моим догадкам, отец мой надеялся, что он мертв. Затем однажды (это было в августе) отец уехал из дому с посланием, а когда вернулся, то сел рядом с моей матерью на кухне и обхватил голову руками. Потому что он видел своего брата Льюиса в переулке неподалеку от Бейсингхолл-стрит: его брат стоял на коленях и тыкал во что-то своим оружием. Рядом с ним стояла ручная тележка, полная маленьких пушистых тел, как оказалось, это были кошки. (Ибо Ваша светлость должны знать, что, по приказу лорд-мэра и олдерменов, не допускалось содержание свиней, собак, кошек или ручных голубей, являющихся переносчиками заразы. Со всеми нужно было покончить, и для этой цели были назначены убийцы)…

Почему-то, когда мой взгляд упал на это предложение, я поймал себя на том, что киваю, как бы в подтверждение, и говорю: «Да!» И уверен, что помню, как видел приказ, который был обведен черной каймой и вывешен возле таверны, а люди перешептывались по этому поводу.

…И, увидев это, мой отец поспешил бы дальше, но Льюис окликнул его, он смеялся и говорил: «Ну как, брат, боишься ли ты меня?» А кот все еще извивался, так что Льюис наступил ему на шею и пошел по грязи переулка, тощий и грязный, а поля его шляпы колыхались на фоне мутного неба. Когда мой отец спросил его, не боится ли он сам, тот ответил, что у него есть зелье, полученное от могущественного некроманта в Саутворде, которое защищает его.

Хотя у многих действительно были зелья, и чумные воды, и амулеты (так что знахари разбогатели), все же это их не спасало, и их складывали в повозку для умерших, с этими амулетами на шее. Но похоже, оберег Льюиса был от дьявола, поскольку все эти безумные дни он был в безопасности и терял голову от того, что осмеливался делать с мертвыми и умирающими. Всего этого я повторять не буду, разве что скажу Вашей светлости, что он превратился в существо, которого избегают, как самой чумы, и ни в одну пивную его не пускали.

Однако мой отец забыл о нем, потому что 21 августа мастер Оуэн – отец Вашей светлости – заболел.

Сэр Ричард приказал перенести мастера Оуэна в каменный дом, чтобы другие не заразились. Здесь было велено застелить кровать лучшими гобеленами сэра Ричарда, и мастер Оуэн лежал, стеная, среди лакированных шкафчиков, золота и серебра, а сэр Ричард словно обезумел. Было решено (хотя это и противоречило приказу), что Городскому совету не следует докладывать о присутствии сэра Ричарда и моего отца при заболевшем, а с хирурга взяли клятву хранить тайну.

В общем, весь этот месяц они наблюдали за Оуэном. (Видимо, через несколько дней после этого жена сэра Ричарда родила мертвого сына.) Доктор Ходжес ежедневно навещал мастера Оуэна, когда тот лежал с обритой головой, пускал ему кровь и ставил клизмы; и каждый час cажал его в постели, чтобы тот не задохнулся. И это было в самое ужасное время нашествия чумы, на первой неделе сентября, когда доктор Ходжес сказал нам, что кризис миновал и больной поправится.

В ту ночь и сэр Ричард, и его супруга, сама находившаяся на грани жизни и смерти, и их дочь плакали от радости. Мы преклонили колени и возблагодарили Бога.

В ночь на 6 сентября мой отец проснулся в полночь и вышел, чтобы заступить на ночное дежурство возле мастера Оуэна. В руке у него был горящий факел, и когда он двинулся через двор, то увидел мужчину, стоявшего на коленях перед домом и колотившего кулаками в дверь.

И сэр Ричард, который был внутри, подумал, что это мой отец, и подошел открыть дверь. Но мужчина, пошатываясь, поднялся и обернулся, и мой отец увидел, что это был Льюис Плейдж. Отец заметил, что Льюис Плейдж как-то странно двигает шеей. Он посветил повыше и понял, что это из-за того, что на горле у Льюиса расцвела большая язва; а другие язвы набухали на лице, пока отец смотрел на него. После чего Льюис начал кричать и рыдать.

Именно тогда сэр Ричард открыл дверь и спросил, в чем дело. Льюис Плейдж ничего не сказал, а только метнулся к двери, чтобы войти; но мой отец ткнул ему в лицо пылающим факелом, как, я видел, поступали с дикими животными. После чего Льюис упал и покатился, крича: «Ради Христа, брат, неужели ты выставишь меня умирать?» Сэр Ричард стоял пораженный ужасом, не в силах закрыть дверь. А мой отец крикнул брату: «Беги в чумной дом, иначе я подожгу твою одежду и выжгу из тебя чуму». Но Льюис Плейдж ответил, что его не примут, что его проклинают и поносят, и все от него отворачиваются, и ему остается только умереть в сточной канаве. Когда мой отец не пустил его, Льюис внезапно осмелел и, выхватив кинжал, бросился к двери, которую сэр Ричард в мгновение ока закрыл.

Затем брат моего отца помчался по двору, так что отец был вынужден обратиться за помощью; и полдюжины человек погнались за Льюисом Плейджем, тыча в него факелами, чтобы прогнать за ворота, он же с криком бежал перед ними. Вскоре, однако, его крики смолкли, и он упал замертво под деревом, где на него и наткнулись.

Там его и похоронили, на целых семь футов под землей, потому что отдать его в похоронную повозку означало бы, что в доме чума, и тогда дом взяли бы под стражу; выбросить покойника на улицу не решились, поскольку кто-нибудь мог увидеть и донести. И все же мой отец слышал, как перед смертью его сводный брат прокричал во дворе, что вернется, найдет способ проникнуть внутрь и разделается со всеми домочадцами, как он разделывался с кошками; а если у него не хватит сил, он воспользуется телом кого-нибудь из тех, кто живет в доме, или того, кому принадлежит этот дом…

И в ту же ночь мастер Оуэн услышал, как Льюис (или его неприкаянный дух), подобно огромной летучей мыши, стучался в дверь и пытался взломать ее своим шилом.

Поэтому, мой господин, раз уж Вам было угодно просить меня рассказать об этих ужасах и страданиях…

Что-то отвлекло мой взгляд от страницы, и по сей день я не знаю, что это было. В этой комнате витало столько зловещих образов, что я почувствовал себя не здесь, а в семнадцатом веке. И потом, словно очнувшись, я обнаружил, что стою на ногах и осматриваюсь по сторонам.

Во дворе послышались шаги. Снаружи, в коридоре, раздался скрип и скрежет.

И тут, внезапно и резко, звякнул колокол в коридоре.

Глава шестая

Это и определило дальнейшее. И поскольку с этого сигнала началось одно из самых поразительных и запутанных дел нашего времени об убийствах, следует очень осторожно относиться к моим словам, не преувеличивая их значения и не впадая в заблуждение, в котором пребывали мы сами.

Ну, во-первых, колокол звякнул довольно слабо. Даже если бы проволоку дернули изо всех сил, давно не используемая проржавевшая сигнализация едва бы откликнулась. Она заскрипела, и колокол со скрежетом вернулся на место, снова раздался скрип, уже слабее, и колокол чуть слышно звякнул. Но для меня это было еще ужаснее, чем если бы по всему дому разнесся оглушительный сигнал тревоги. Я встал, чувствуя легкую слабость внизу живота, и поспешил к двери в коридор.

Свет ударил мне в лицо, и луч моего фонаря пересекся с лучом Мастерса. Он стоял в дверях, ведущих во двор, оглядываясь на меня через плечо, и был бледен.

– Следуй за мной и держись сзади… – хрипло произнес он и тут же возопил «Подожди!», когда из глубины коридора донеслись торопливые шаги и замелькали огни свечей.

Первым появился толстяк-майор Физертон, крадущейся походкой и с безумными глазами, а за ним Холлидей и Мэрион Латимер. Мимо них вперед протиснулся Макдоннелл, крепко держа за руку рыжеволосого Джозефа.

– Я требую объяснений! – взревел майор.

– Отойдите, – велел Мастерс. – Отойдите назад, вы все. Оставайтесь на месте и не двигайтесь, пока я не дам команду. Нет, я не знаю, что случилось! Пока держи их вместе, Берт… Пойдем, – сказал он мне.

Мы спустились по трем ступенькам во двор и осветили его фонариками. Дождь некоторое время назад прекратился; двор представлял собой море густой грязи, но благодаря уклону лужи возле нас почти исчезли.

– Здесь нет следов ног, приближающихся к тому каменному дому с этой стороны, – заметил Мастерс. – Глянь-ка! Кроме того, я уже был здесь. Давай, ступай за мной след в след…

Пробираясь через двор, мы отмечали, что грязь перед нами никем не тронута.

– Вы там, Дарворт? – крикнул Мастерс. – Откройте дверь!

Ответа не последовало. Свет в оконцах мерцал гораздо слабее. Оставшиеся несколько футов до двери мы преодолели бегом. Это была низкая дверь, но невероятно тяжелая: сколоченная из толстых дубовых досок, окованных заржавевшим железом, со сломанной ручкой. Теперь дверь была заперта на новую задвижку и висячий замок.

– Я забыл про этот чертов замок, – выдохнул Мастерс, покрутив его. Он навалился плечом на дверь, но безрезультатно. – Берт! – прокричал он. – Берт, забери ключ от этого замка у того, кто его взял, и принеси нам!.. Давай! Окошки… Вот оно, место, где проходит проволока для звонка: там должен быть ящик или еще что-то, на что вставал молодой Латимер, когда протягивал проволоку. Нет? Клянусь Богом, ничего здесь нет! Давай посмотрим…

Мы поспешно обогнули дом, прижимаясь к стене и следя за тем, чтобы перед нами не было следов. Окошко, к которому тянулась проволока, было площадью в квадратный фут и примерно в двенадцати футах над землей. У низкой крыши, сложенной из тяжелой округлой черепицы, не было козырька.

– Добраться невозможно, – прорычал расстроенный Мастерс. Он тяжело дышал, кроме того, был настроен агрессивно. – Видимо, это был чертовски большой ящик, если молодой Латимер смог добраться до окошка. Поддержишь меня, ладно? Я довольно тяжелый, но это недолго…

Мне пришлось приложить немалое усилие, чтобы помочь ему. Я прислонился спиной к каменной стене, сцепив пальцы, чтобы подсадить его. Мои плечевые кости, казалось, вывернулись из суставов под тяжестью его веса – мгновение мы шатались и кряхтели, а затем Мастерс обрел устойчивость, ухватившись за уступ окна.

Вокруг была тишина…

Я корячился и упирался в стену, как мне показалось, минут пять, терпя, помимо прочего, боль оттого, что его грязный ботинок врезался мне в пальцы. Вытянув шею, я мог видеть снизу часть лица Мастерса; мерцающий свет падал на него и на его выпученные глазные яблоки…

– Ладно, – пробурчал Мастерс с непонятной интонацией.

Я охнул и дал ему соскользнуть вниз. Он поскользнулся в грязи, и когда, схватившись за меня и тщательно вытерев рукавом лицо, заговорил, то голос его прозвучал грубовато, ровно и неторопливо.

– Ну что ж… Вот и все, сэр. Не думаю, что я когда-либо видел столько крови.

– Ты хочешь сказать, что он?..

– О да, он мертв. Растянулся там. Похоже, его довольно здорово порезали. Картина не очень… Кинжал Льюиса Плейджа тоже там. Но больше никого нет – я все рассмотрел.

– Но, дружище, – сказал я, – никто не смог бы…

– Ох, именно так. Именно так. Никто не смог бы. – Он тупо кивнул. – Не думаю, что ключ от этого висячего замка сейчас пригодится. Я видел внутреннюю сторону двери. Она заперта на засов, и поперек нее также есть большая скоба. Говорю же, это трюк! Это должен быть какой-то трюк! Берт! Где тебя черти носят, Берт?

Лучи фонариков снова пересеклись, когда Макдоннелл, спотыкаясь, выскочил из-за угла. И Макдоннелл испугался: я понял это по взгляду его зеленоватых глаз, прежде чем он зажмурился от ослепившего его света, и по тому, как передернулось его узкое лицо. Его насквозь промокшая щегольская шляпа, с какой-то бравадой надвинутая на один глаз, выглядела при этом явно неуместно.

– Вот, сэр, – сказал он, протягивая ключ. – Он был у молодого Латимера. Есть что-нибудь?

– Давай сюда. Попробуем… Что, черт возьми, у тебя в другой руке?

Макдоннелл моргнул, вытаращил глаза, а затем опустил взгляд.

– Ну… ничего особенного, сэр. Это карты – всего лишь игральные карты. – Он раскрыл ладонь с колодой, выразив при этом понимание абсолютной нелепости появления данной вещи в данном месте. – Это карты медиума. Вы сказали присматривать за ним в ваше отсутствие. А он хотел поиграть в рамми…[6]

– Поиграть в рамми?

– Да, сэр. Я думаю, он спятил, сэр, совсем мозги отшибло. Но он достал карты и…

– Ты упустил его из виду?

– Нет, сэр, не упустил. – Макдоннелл выставил челюсть; впервые его взгляд был ровным и уверенным. – Клянусь, что нет.

Мастерс что-то рявкнул и выхватил ключ у него из рук, но открыть висячий замок на двери не удалось. Мы втроем навалились плечами на дверь, но она даже не дрогнула.

– Так не пойдет, – выдохнул Мастерс. – Тут нужны топоры. Единственное, что поможет. Да-да, он мертв, Берт! Не надо глупых вопросов! Я опознаю труп, когда его увижу. Но мы должны попасть туда. Возвращайся в дом и загляни в ту комнату, где сложены дрова, посмотри, не найдется ли там бревно приличных размеров. Мы используем его в качестве тарана, – возможно, дверь достаточно прогнила, чтобы ее разбить. Давай бегом.

Теперь Мастерс был резок и деловит. Он посветил фонариком по двору:

– Никаких следов возле этой двери – нигде никаких следов. Вот что меня озадачивает. Кроме того, я был здесь, я наблюдал…

– Что случилось? – спросил я. – Я читал это письмо…

– Эх… Именно. И сколько же времени у вас, мистер, ушло на это? – Голос его звучал неприятно. Затем он вытащил блокнот. – Чтобы не забыть. Я лучше запишу. – Он отметил время, когда я услышал звонок. – «Услышал звонок в час пятнадцать». Ха. Итак, сэр, вы так долго сидели там и где-то витали… Может, ты еще что-нибудь заметил? Это ведь почти три четверти часа.

– Мастерс, я ничего не видел и не слышал. Если только… – я запнулся, – если только ты не признаешь, что был на заднем дворе. Ты проходил мимо двери комнаты, где я сидел?

Он повернулся, зажав фонарик под мышкой и направив луч на блокнот. Его перепачканные пальцы замерли.

– Ух! Проходил мимо твоей двери, да? В какое время?

– Не знаю. Пока я читал. Меня это так напугало, что я встал и выглянул в коридор, но никого не увидел.

– Ха-а-а! – усмехнулся инспектор. – Хотя подожди немного. Это факт – ты понимаешь, о чем я, – абсолютно достоверный и проверенный факт, из тех, которые не смог бы опровергнуть ни один адвокат? Или это просто твои новые впечатления? Ты же допускаешь, что у тебя было много подобных впечатлений.

Я сказал ему, что это абсолютно достоверный и проверенный факт, и он снова что-то черканул в своем блокноте.

– Потому что, мистер Блейк, это был не я. Я вышел через парадную дверь и, да будет тебе известно, обогнул дом сбоку. Теперь не мог бы ты хоть как-то описать эти шаги? Скажем, мужские или женские, а? Какая походка – быстрая или медленная? Хоть что-нибудь, что может пригодиться?

Это было невозможно. Пол был кирпичный, и звуки были едва слышны среди голосов и теней, вызванных к жизни манускриптом Джорджа Плейджа. Это были быстрые шаги, как у человека, стремящегося остаться незамеченным, – вот и все, что я мог сказать.

– Что ж, мистер, тогда вот что произошло после того, как мы с Бертом покинули тебя… Я лучше запишу это на бумаге. Меня будут спрашивать… и я попаду в ад из-за всего этого. Лучше записать… Ты знаешь, что делала эта компания, чем они занимались последние полчаса? – сокрушенно спросил Мастерс. – Да, ты уже догадался. Образовали круг в темноте. Точно такой же, как неделю назад, когда кто-то подсунул это липовое сообщение в газеты и напугал Дарворта. Как я мог помешать им?

– Спиритический сеанс… – сказал я. – Да, но как насчет Джозефа?

– Это был не спиритический сеанс. Они молились. И вот тут при ближайшем рассмотрении кроется самая подозрительная часть всего этого дела. Они не хотели, чтобы Джозеф был там. Пожилая леди немного разгорячилась из-за этого. Она сказала, что Дарворт дал конкретные инструкции: Джозеф не должен присутствовать. В общем, какая-то чушь насчет того, что он сильный экстрасенс, который может скорее усугубить негативное влияние, чем… Не знаю. Короче, мы с Макдоннеллом взяли его в оборот. Ха. Мы мало что вытянули из него, да и из прочих тоже, если уж на то пошло. Они не захотели разговаривать.

– Ты сказал им, что ты полицейский?

Мастерс фыркнул:

– Да. И выглядел болваном в их глазах. Какое я имел право вмешиваться? – Он помолчал. – Пожилая леди лишь развела руками и сказала: «Я так и думала». Похоже, молодой Латимер был готов броситься на меня с кочергой. Единственным, кто пытался всех утихомирить, был пожилой джентльмен. Уф, и они велели мне убираться куда подальше, пока они молятся. Если бы не мистер Холлидей, меня бы вообще выперли вон… Послушай, Берт! – крикнул он в сторону дома. – Мистер Холлидей поможет тебе с бревном, а остальные ни с места. Пусть вернутся к себе, понял?

У задней двери послышались возмущенные вопли и протестующие реплики. В неверном свете высоко поднятых свечей Макдоннелл выволок тяжелое бревно и спустил его по ступенькам. Холлидей поднял другой конец бревна, и, спотыкаясь, они направились к нам.

– И что? – решительно спросил Холлидей. – И что? Макдоннелл говорит…

– Он ничего не говорит, сэр, – перебил его Мастерс. – Держитесь здесь. С каждого конца по два человека. Цельтесь в центр двери, и мы попытаемся разбить ее пополам. Фонарики в карманы, используйте обе руки. Слушайте мою команду… Начали!

Грохот ударов разносился по замкнутому пространству, и, казалось, от него дребезжали стекла вокруг. Поскальзываясь в грязи, делая шаг назад и снова устремляясь вперед по команде Мастерса, мы четыре раза всадили этот таран в дверь. Она трещала, но старое железо развалилось раньше досок. Пятый раз – и луч фонарика Мастерса заиграл на двух половинах вдребезги разбитой двери.

Тяжело дыша, Мастерс натянул перчатки, приподнял обломок доски и на коленях протиснулся внутрь. Я последовал за ним. По центру двери все еще оставалась большая железная полоса оковки. Когда я поднырнул под нее, Мастерс направил луч фонаря на внутреннюю сторону двери. Не только засов был все еще на месте, но и длинная ржавая железная скоба, характерная для домов семнадцатого века. Почти вывернув запястье, Мастерс с трудом вынул ее. На двери не имелось ни замка, ни замочной скважины – только простая ручка, подобная той, что была прибита снаружи. Ручки буквально приросли к дверной раме с обеих сторон, тогда как хрупкая железная оковка была разбита и сорвана.

– А теперь стой, где стоишь, – хрипло сказал Мастерс, – повернись и убедись, что здесь никого нет…

Я быстро отвернулся; заползая внутрь, я успел увидеть это зрелище, а оно не для слабого желудка. Воздух был спертый, потому что дымоход, скорее всего, плохо тянул, а Дарворт, очевидно, жег специи в огромном камине. Затем появился запах паленых волос.

В продолговатом помещении камин располагался у той же узкой стены слева от нас, через окошко которой Мастерс увидел тело. Огонь теперь потух, превратившись в раскаленную докрасна массу, от которой исходил сильный жар. Эта масса продолжала слабо мигать и выглядела демонически. Перед камином лежал человек, его голова почти касалась тлеющих углей.

Это был высокий мужчина, в котором чувствовалась какая-то ущербная элегантность. Он лежал на правом боку, съежившись, будто от боли. Его щека прижималась к полу, голова была повернута в сторону двери, что, возможно, говорило о последней попытке что-то там разглядеть. Но едва ли он что-то увидел бы, даже если бы оставался жив. Очевидно, когда он падал, его очки с маленькой золотой цепочкой врезались ему в глаза. По его лицу с оскаленным в агонии ртом стекала кровь и заливала шелковистую каштановую бороду. Густые с проседью волосы были длинными и гротескно топорщились вокруг ушей. Казалось, он о чем-то молил нас, простирая в сторону камина безвольную левую руку.

Света в комнате не было, если не считать раскаленных углей. Внутри дом казался меньше, чем снаружи, – примерно двадцать футов на пятнадцать, с каменными стенами, покрытыми зеленой плесенью, кирпичным полом и рифленым потолком из цельного дуба. Хотя недавно здесь пытались навести порядок – к одной из стен были прислонены метла и швабра, – на всем лежала печать многолетнего запустения. И теперь сквозь липкий туман жары здесь ощущалось что-то тошнотворное…

Мастерс направился к телу, и эхо повторило звук его шагов. Безумная фраза запульсировала у меня в голове, а потом, когда я произнес ее вслух, эхом разнеслась по комнате:

– Кто бы мог подумать, что в старике столько крови?..[7]

Мастерс обернулся. Он хотел было что-то сказать, но сдержался.

– Вот оружие, – произнес Мастерс, указывая пальцем. – Видишь? Лежит вон там, с другой стороны от него. Совершенно верно, это кинжал Льюиса Плейджа. Стол и стул опрокинуты. Здесь никто не прячется. Ты вроде разбираешься в медицине. Осмотри его, ладно? Только поаккуратней в своих ботинках. Не запачкайся.

Это было невозможно. Пол, стены, камни очага были забрызганы кровью еще до того, как его скрюченная фигура (изрубленная, как манекен на тренировке штыкового боя), корчась, рухнула на каменный пол возле самого камина, так что стали тлеть длинные волосы. Казалось, он бежал от чего-то – в ужасе, наугад метался, как летучая мышь, которая пытается выбраться наружу, – в то время как кто-то набросился на него. Сквозь разорванную одежду было видно, что его левая рука, бок и бедро были изрезаны. Но больше всего пострадала спина. Проследив за направлением его вытянутой руки, я увидел рядом с камином кусок кирпича, который в качестве утяжелителя был привязан к проволоке сигнализации.

Я наклонился над ним. По догорающим углям перебегали огоньки. Это создавало игру теней на ослепленном лице, как будто он открывал и закрывал рот; его слегка запачканная запонка на манжете рукава была из чистого золота. Насколько я смог определить, ему было нанесено четыре удара ножом в спину. Первые три удара пришлись довольно высоко, и раны были неглубокие, но четвертый попал прямо в сердце, под левую лопатку, что его и прикончило. На последней ране образовался небольшой воздушный пузырь, который имел черновато-бурый оттенок.

– Не прошло и пяти минут, как он умер, – сказал я. (Позже мы узнали, что так оно и было.) – Хотя, – вынужден был добавить я, – позднее полицейскому врачу, возможно, было бы трудно поставить диагноз. Покойник лежит прямо рядом с камином, так что температура тела какое-то время была бы гораздо выше, чем в других условиях…

Из камина действительно несло жаром, и я попятился по скользким кирпичам. Правая рука Дарворта была согнута за спиной; его пальцы сжимали железное лезвие длиной около восьми дюймов с грубо вырезанным щитком и костяной рукояткой, на которой были видны буквы Л. П., едва различимые сквозь пятна крови. Похоже, перед смертью он вырвал кинжал… Я оглядел комнату.

– Мастерс, – произнес я, – но это невозможно…

Тот свирепо обернулся:

– Ух! И все это на нашу голову. Я знаю, что ты собираешься сказать. Никто не мог проникнуть через окна или дверь и снова выйти наружу. Тем не менее это произошло, причем с помощью обычных средств, и, дай бог, я это выясню! – Его широкие плечи опустились, а приятное лицо внезапно показалось скучным и старым. – Должен быть какой-то способ, сэр, – с напором повторил он. – Сквозь пол, или потолок, или что-то в этом роде. Мы осмотрим каждый дюйм этого дома. Возможно, одну из оконных решеток можно снять. Может быть… Я не знаю. Но что-то должно быть… Не подходите, пожалуйста!

Он замолчал и махнул рукой в сторону двери. В проломе появилась голова Холлидея. Испуганно скользнув взглядом по телу на полу, он содрогнулся, как будто ему ткнули пальцем в рану, затем посмотрел прямо на Мастерса и поспешно произнес:

– Здесь коп, инспектор. Понимаете, один… – его бледное лицо было испачкано грязью, он с трудом подбирал слова, – полицейский. Мы… мы нашумели с этим бревном, и он услышал, и… – Внезапно Холлидей указал пальцем в сторону лежащего тела. – Это Дарворт. Он?..

– Да, – сказал Мастерс. – Держитесь подальше отсюда, сэр, но пока не поднимайтесь в дом. Скажите сержанту Макдоннеллу, чтобы он привел констебля. Ему придется составить полицейский рапорт. Держитесь!

– Со мной все в порядке, – ответил Холлидей и прикрыл рот рукой. – Забавно. Это… это похоже на тренировку в штыковом бою.

Этот дикий образ и мне приходил в голову. Я снова огляделся в полумраке. Единственным напоминанием о тех временах, о былом великолепии этих руин, когда их украшали гобелены из Байе и шкафчики, покрытые японским лаком, оставался массивный дубовый потолок. Я увидел, как Мастерс тщательно делает опись в своем блокноте, и, проследив за его взглядом, отметил также другие вещи в комнате: (1) простой перевернутый деревянный стол примерно в шести футах от камина; (2) кухонный стул, тоже перевернутый, с накинутым на него пальто Дарворта; (3) авторучку и несколько листов бумаги, лежащие в крови позади тела Дарворта; (4) погасшую свечу в латунном подсвечнике, откатившуюся на середину комнаты; (5–6) вышеупомянутый кирпич, прикрепленный к проволоке сигнализации, а также швабру и веник, прислоненные к стене рядом с дверью.

И в качестве последнего штриха к картине ужасов: специи, сгоревшие в огне, были чем-то вроде фимиама из глицинии, который наполнял воздух приторно-сладким туманом. Это убийство, его атмосфера, весь клубок противоречивых фактов говорили о том, что здесь что-то не так.

– Мастерс, – сказал я, словно продолжая разговор, – вот еще что. Почему он не закричал, когда на него напали? Почему он не закричал или хотя бы не постучал в дверь, кроме того, что пытался подать сигнал?

Мастерс оторвал взгляд от блокнота.

– Он кричал, – неуверенно произнес инспектор. – В том-то и дело. Кричал. Я слышал.

Глава седьмая

– Понимаешь, – продолжал Мастерс, прочистив горло, – вот что самое худшее. Это не был просто вопль, который тут же меня бы насторожил. Он был негромкий, и слышались какие-то слова, звучавшие все торопливей и торопливей, а потом как будто он кого-то умолял, а потом как будто он начал стонать и плакать. Из своей комнаты ты вообще ничего бы не услышал. Я услышал это только потому, что был снаружи и как раз огибал дом…

Он помолчал, огляделся и вытер лоб серой хлопчатобумажной перчаткой, которая была ему слишком велика.

– Признаю, меня все это напугало. Но я подумал, что это всего лишь часть игры Дарворта, какой бы она ни была. Слова произносились все быстрее и пронзительнее. Я видел, как какие-то тени метались по окну – в красном свете это было… это было адское зрелище. И я не понимал, что же мне делать. Разве у тебя так не бывало: чувствуешь, что тут наверняка что-то не так, и думаешь, что это всего лишь какая-то игра? В общем, колеблешься и стоишь как в ступоре, а потом тебя тошнит при мысли, что ты должен был не стоять, а действовать. – Он сжимал и разжимал кулаки – крупный, седой, солидный мужчина, – глядя на этот безумный мир блеклыми голубыми глазами. – Мне повезет, если меня за это не понизят в должности, мистер. Что ж, я все это слышал – и стоял как столб. Потом звякнула сигнализация.

– Через какое время?

– Ну, скажем, через полторы минуты после того, как шум прекратился. Я прокололся, – с горечью сказал он, – все испортил.

– И как долго продолжался шум?

– Думаю, чуть больше двух минут. – Мастерс что-то вспомнил и занес это в свой блокнот – морщины на его большом лице углубились. – Но я лишь стоял там, у задней двери, ведущей в коридор. Как болван! Как… Это уже не важно, мистер. Как будто что-то удерживало меня, а? Ха! Видишь ли, я исследовал местность. Я вышел через парадную дверь дома…

Тут скрипнула разбитая дверь. Макдоннелл пролез внутрь в сопровождении полицейского, чей шлем и большой черный непромокаемый плащ, казалось, заняли всю комнату. Он отдал честь Мастерсу, как будто ничуть не удивившись, и сказал одним из тех резких властных голосов с неопределенным акцентом:

– Да, сэр? Нужно срочно составить рапорт для районного полицейского участка, сэр…

Его непромокаемый плащ сильно вздулся и зашуршал, когда он вынул блокнот, и я выбрался за дверь.

Во дворе все, казалось, дышало свежестью после затхлого воздуха маленькой комнаты. Небо очистилось, и на нем появились звезды. Неподалеку стоял Холлидей и курил сигарету.

– Итак, с этой свиньей покончено, – заметил он будничным тоном. Меня поразило, что в нем не было ни нервозности, ни наигранной непринужденности. Огонек его сигареты отразился в прищуренных насмешливых глазах. – И с кинжалом Льюиса Плейджа все как по расписанию, да? Блейк, это великая ночь для меня. Я серьезно.

– Потому что Дарворт мертв?

– Нет-нет. Потому что вся его игра была надувательством. – Он ссутулил плечи под плащом. – Послушай, Блейк. Полагаю, ты прочел «темную историю»? Мастерс сказал, что ты не пожалел времени. Давай будем рациональными. Я никогда по-настоящему не верил во всю эту чушь насчет «одержимости» и крадущихся призраков. Признаюсь, она действовала мне на нервы. Но теперь воздух очистился. И вот почему.

– Ну?

Он подумал, глубоко затягиваясь сигаретой. Позади нас слышался спор Мастерса и Макдоннелла и топот тяжелых шагов.

– Во-первых, этот фальшивый призрак явно разоблачил свою мнимую призрачность, убив Дарворта. Пока он только рыскал и дребезжал стеклами, это вызывало тревогу. Но вот что забавно: в тот момент, когда он берет самое смертоносное оружие и проделывает в ком-то дырки, мы становимся скептиками. Возможно, если бы призрак просто вошел и пару раз замахнулся бы на Дарворта, после чего тот умер бы от страха, это произвело бы эффект. Призрак, вооруженный кинжалом, хорошо подходит для спиритизма, но в этом нет здравого смысла. Это абсурд. Как если бы призрак Нельсона вышел из крипты Святого Павла только для того, чтобы привлечь внимание туриста своей подзорной трубой… Это бесчеловечное убийство, и кого-то следует повесить. Но что касается призрака…

– Я понял. И что же во-вторых?

Холлидей склонил голову набок, как будто смотрел на крышу маленького дома. Затем издал звук, похожий на смешок, но не засмеялся в виду присутствия смерти.

– Я хорошо знаю, мой дорогой, что ничто мной не «овладевало». Пока все это происходило, я сидел в темноте на неудобном жестком стуле и притворялся, что молюсь. Молюсь, заметь! – Он говорил с непонятным удовлетворением, будто совершил некое открытие. – За Дарворта. Тогда-то и начал меня разбирать смех… И это подводит меня к последнему соображению. Я хочу, чтобы ты поговорил с теми людьми, которые там были: в частности, с Мэрион и тетушкой Энн. Возможно, у тебя будет шок… Как, по-твоему, они себя ведут?

– Ведут?

– Да. – Он взволнованно обернулся и отшвырнул сигарету, прежде чем снова обратился ко мне: – Как, по-твоему, они приняли известие о Дарворте? Стал ли он мучеником для них? Они попадали ниц? НЕТ! Говорю тебе, они почувствовали облегчение! Облегчение! Может быть, все, кроме Теда, который до конца своих дней будет продолжать верить, что Дарворта прикончил ведьмак… Но они как будто избавились наконец от какого-то гипнотического воздействия. Блейк, в чем заключается безумная, перевернутая с ног на голову психология всего этого дела? Что это такое?..

В этот момент Мастерс высунул голову из двери и таинственно зашипел. Он выглядел еще более встревоженным.

– У нас много дел, – сказал он. – Полицейский врач… фотографы… репортеры. И сейчас мы проводим экспертизу. Послушай, Блейк, не мог бы ты вернуться в дом и просто поболтать с этими людьми? А? Только не устраивай им экзамен. Пусть сами говорят, если захотят. Подержи их там, пока я не приду. И никакой информации, кроме той, что он мертв. Ничего из того, что нам самим непонятно.

– Как дела, инспектор? – почти благодушно осведомился Холлидей.

Мастерс повернул голову. Слова задели его за живое.

– Это убийство, знаете ли, – медленно ответил он, как бы допуская причастность к преступлению и самого Холлидея. – Вы когда-нибудь были знакомы с судебным разбирательством, сэр? Да, именно. Я бы не назвал это забавным…

Холлидей, словно вдруг что-то решив, подошел к двери и повернулся к Мастерсу. Привычным жестом опустил плечи и уставился на собеседника своими по-бычьи выпуклыми карими глазами.

– Инспектор… – сказал он и замолчал, как будто повторяя про себя заранее заготовленную речь. Затем торопливо продолжил: – Инспектор, я надеюсь, что все поймут друг друга, прежде чем мы начнем разбирательство. Я знаю, что это убийство. Я все это прокрутил в голове. Я знаю, через какие неприятности, включая дурную славу, нам придется пройти… О да, и сколько тупоголовых болванов мы увидим на дознании у следователя. Вы не могли бы нас хоть от чего-нибудь освободить? Я не слепой. Разумеется, кто-то ударил ножом Дарворта. Но вам виднее кто, не так ли? Вы знаете, что это был не его собственный ученик. Боже милостивый, кто мог его убить? Если, конечно, не считать… – Его палец медленно двинулся вверх и коснулся груди, глаза широко раскрылись.

– А! – сказал Мастерс бесцветным голосом. – Возможно, возможно. Что ж, мне придется исполнить свой долг, мистер Холлидей. Боюсь, я никого не смогу пощадить. Если только… вы же не собираетесь выдать себя за убийцу, не так ли?

– Вовсе нет. Все, что я имел в виду…

– Тогда почему же, – произнес Мастерс, осуждающе покачав головой. – Почему же… Извините меня, сэр. Мне нужно возвращаться к работе.

На лице Холлидея заиграли желваки. Он улыбался. Взяв меня за руку, он зашагал к дому.

– Да-да, совершенно очевидно, что инспектор заподозрил одного из нас. А не все ли мне равно, друг мой? Мне все равно! – Он запрокинул голову, как будто адресуя свой смех небесам, и я почувствовал, как он сотрясается от этого беззвучного и жуткого смеха. – А теперь я скажу, почему мне все равно. Я же говорил тебе, что мы сидели в темноте: все мы. Теперь, если Мастерс не сможет разобраться с юным Джозефом – а именно это он попытается сделать в первую очередь, – тогда он вцепится в кого-то из нас. Ты понимаешь? Он скажет, что в течение двадцати с лишним минут, пока было темно, кто-то из нас выходил…

– А кто-нибудь выходил?

– Я не знаю, – холодно ответил он. – Несомненно, кто-то вставал – я слышал, как скрипнул стул. Кроме того, открылась и закрылась дверь комнаты. Но это все, в чем я могу поклясться.

Очевидно, он еще не знал о невероятных (или трудно объяснимых, если вам так больше нравится) обстоятельствах, связанных с убийством Дарворта.

– Знаешь, – заметил я, – не вижу тут ничего особенно смешного. К тому же это бессмысленно. Только сумасшедший пошел бы на такой риск в комнате, полной людей. И лишь для того, чтобы все попадали от смеха.

– О да, это смешно. – Его запрокинутое к звездам бледное лицо, искаженное фантастическим весельем, казалось каким-то нечеловеческим. Потом он уронил голову на грудь и стал серьезным. – Поскольку, видишь ли, мы с Мэрион сидели в темноте, взявшись за руки. Ей-богу, разве не забавно прозвучит это в суде? Клэпхэм-Коммон[8] во всей красе. Мне кажется, я слышу хихиканье… Но придется признаться, потому что это, мой дорогой, и есть то, что считается алиби. Видишь ли, остальным, похоже, и в голову не пришло, что их могут заподозрить в убийстве. А мне, признаюсь, очень даже пришло. Однако это не имеет значения. До тех пор, пока на лице моей любимой сияет улыбка невинности. Да, они могут отправить за решетку старого Физертона, или тетушку Энн, или кого им вздумается.

Нас кто-то окликнул, и Холлидей поспешил вперед. Из старой кухни, где я читал письма, в коридор все еще лился свет свечей. И на его фоне, в проеме задней двери, вырисовывалась фигура высокой молодой женщины в длинном пальто. Она, споткнувшись, спустилась по ступенькам, и Холлидей заключил ее в объятия.

Я услышал тихое учащенное дыхание. Женщина сказала:

– Он мертв, Дин. Он мертв! И мне следовало бы чувствовать себя виноватой, но я этого не чувствую.

Она дрожала, и дрожь ощущалась в каждом слове. Ее светлые волосы золотились в отблесках света на фоне мрачного дверного проема и серых, изъеденных временем стен дома. Холлидей попытался что-то сказать, но только схватил ее за плечи и хрипло пробормотал:

– Послушай, ты не можешь ступать в эту грязь! Твои туфли…

– Все в порядке. Я в галошах. Я… Что мне сказать? О, дорогой, пойди и поговори с ними.

Подняв голову, она увидела меня. Все происходящее в полумраке представлялось фрагментами какой-то загадочной картины: затененное лицо Мэрион Латимер, ее блеснувшие на миг зубы, сама ее поза. Она отстранилась от Холлидея.

– Вы полицейский, верно, мистер Блейк? – тихо спросила она, пристально взглянув на меня. – Во всяком случае, кто-то в этом роде, говорит Дин. Пожалуйста, пойдемте с нами. Я бы предпочла, чтобы это были вы, а не тот ужасный человек, который был здесь недавно…

Мы поднялись по ступенькам, молодая женщина спотыкалась в тяжелых калошах, которые были ей слишком велики; но у двери в кухню я подал знак остановиться. Меня заинтересовала эта кухня. Там был Джозеф.

Он сидел на упаковочном ящике, как и я, когда читал рукопись. Его локти опирались о рабочий стол, а пальцы были сплетены на затылке. Глаза были полузакрыты, и он прерывисто дышал. Свет четырех свечей резко выделял из мрака его лицо, худые, перепачканные руки и тощую шею.

Лицо еще не оформившееся, с мелкими чертами, с веснушками, испещрявшими кожу на приплюснутом носу и вокруг большого рыхлого рта. Рыжие волосы – светлого оттенка, коротко подстриженные – прилипли ко лбу. Ему могло быть девятнадцать или двадцать лет, а выглядел он на тринадцать. На столе перед ним лежали бумаги, которые я читал, но он – нет. На них веером была выложена колода испачканных игральных карт. Слегка покачиваясь, он тупо смотрел на свечу – разинутый рот безмолвно шевелился, из уголков стекали слюни. Одежда в красную клетку придавала ему еще более нелепый вид.

– Джозеф! – позвал я негромко. – Джозеф!

Одна рука его с глухим стуком упала на стол. Джозеф медленно повернулся всем телом и посмотрел вверх… Я бы не сказал, что это было лицо дебила; возможно, в иные времена оно было даже умным. Его глаза казались мутными, зрачки сузились почти до точек, а радужка приобрела желтоватый оттенок. Когда взгляд его сосредоточился на мне, Джозеф съежился и его большой рот исказился в подобии улыбки. Несколько часов назад при свете фонарика он показался мне тихим, скучным и достаточно нелюбопытным. Совсем не таким, как сейчас.

Я повторил его имя и медленно направился к нему:

– Все в порядке, Джозеф. Все в порядке. Я врач, Джозеф…

– Не прикасайтесь ко мне! – сказал он. Он произнес это совсем не громко, но так резко отпрянул назад, что я подумал, он собирается нырнуть под стол. – Только не прикасайтесь ко мне…

Я схватил его за запястье, не сводя с него глаз (отличный гипнотический прием); он задрожал и отшатнулся. Судя по пульсу, тот, кто дал ему такую дозу морфия, немного переборщил. Однако ему ничто не угрожало, поскольку, очевидно, ему это было не впервой.

– Ты, конечно, болен, Джозеф. Ты часто болеешь, верно? И поэтому ты принимаешь лекарства…

– Пожалуйста, сэр. – Пригнувшись, он снова съежился и бросил на меня заискивающий взгляд. – Пожалуйста, сэр, сейчас я чувствую себя вполне хорошо, спасибо, сэр. Вы отпустите меня? – Внезапно он стал разговорчивым. Это был голос юнца-школьника, который делает признание учителю. – Теперь я понимаю! Вам нужно выяснить. Пожалуйста, я не хотел ничего плохого! Ну да, он сказал, что сегодня вечером мне не следует принимать никаких лекарств, но я все равно принял, потому что знаю, где он их хранит. Так что я нашел… но я принял лекарство совсем недавно, сэр! Совсем недавно…

– Лекарство, которое ты нашел, Джозеф?

– Да, сэр! – Он потянулся рукой к внутреннему карману с поспешностью ребенка, который спешит снять с себя вину. – Я вам покажу. Вот…

– Мистер Дарворт дает тебе это лекарство, Джозеф?

– Да, сэр. Перед спиритическим сеансом, и тогда я вхожу в транс. Это то, что заставляет меня собраться; но, конечно, я этого не понимаю, потому что я никогда ничего не вижу… – Джозеф хохотнул. – Послушайте, мне не следовало вам этого говорить. Мне велели никогда ничего не рассказывать. Кто вы? Кроме того, я подумал, что было бы лучше, если бы я принял сегодня вечером двойную дозу, потому что мне понравилось лекарство, и оно понравилось бы мне вдвое больше, если бы я вдвое больше его принял. Разве не так? – Его мутные глаза с какой-то жадностью уставились на меня.

Мне хотелось оглянуться и посмотреть, как Холлидей и его спутница восприняли это, но я боялся упустить нить контакта. Лишняя доза развязала ему язык. Эта оплошность могла бы вывести нас к истине.

– Конечно, ты это сделал бы, Джозеф, и я тебя не виню. Скажи мне свое полное имя, ну, как положено?

– Вам это неизвестно? Тогда вы не полицейский врач! – Он немного отодвинулся назад, но подумал и сказал: – Джозеф Деннис.

– Где ты живешь? – спросил я.

– Я знаю! Вы новый врач. Вот оно что. Я живу на Лафборо-роуд, 401Б, Брикстон.

– У тебя есть родители, Джозеф?

– Есть миссис Суини… – с сомнением произнес он. – Родители? Думаю, их нет. Я никогда не ел досыта… Все, что я помню, – это маленькая девочка, на которой я собирался жениться, она жила в доме, и у нее были желтые волосы. Но я не знаю, что с ней случилось, сэр. Есть миссис Суини. Хотя нам было всего по восемь лет, так что, конечно, мы не могли знать…

– Как ты познакомился с мистером Дарвортом?

Ответ на этот вопрос занял больше времени. Как я понял, миссис Суини была его опекуншей, которая когда-то знала мистера Дарворта. Именно миссис Суини сказала Дарворту, что Джозеф обладает большими экстрасенсорными способностями. Однажды она вернулась с мистером Дарвортом «в пальто с меховым воротником и в блестящей шляпке, и они ехали в длинной машине с аистом на капоте». Говорили о нем. «Он никогда не будет шантажировать» – услышал Джозеф. Он полагал, что это было три года назад.

И снова – пока Джозеф описывал гостиную на Лафборо-роуд, 401Б, подробно останавливаясь на занавесках из бисера на двери и Библии в позолоченном переплете на столе, – мне захотелось оглянуться на своих спутников. Как воспримут они эту достаточно весомую улику против Дарворта, было неясно: трудность могла заключаться в том, чтобы убедить Джозефа повторить это впоследствии. Кроме того, он был на пике своей словоохотливости. Еще несколько минут, и он испугается, замкнется и, возможно, станет невменяемым. Так что я легонько надавил на него:

– Нет, Джозеф, конечно, можешь не беспокоиться о том, что говорил мистер Дарворт. Доктор скажет ему, что ты ввел это лекарство, потому что был вынужден…

– Ах-х!

– И доктор, конечно, скажет ему, что ты не собирался делать то, о чем тебя просил мистер Дарворт… Вспомни-ка, дружок, о чем он тебя просил?

Джозеф сунул в рот грязный ноготь большого пальца и стал его грызть. Затем, многозначительно понизил голос, как будто подражая Дарворту, он произнес:

– «Слушать, сэр. Слушать». Вот что он сказал. – Затем Джозеф с торжествующим видом несколько раз кивнул.

– Слушать?

– Слушать, о чем они говорят. Те, кто собрался здесь. Он сказал, что мне можно вообще не оставаться с ними, если они откажутся от сеанса, но продолжать слушать. Пожалуйста, сэр, это правда. Он сказал, что, вероятно, кто-то может выползти наружу и причинить ему вред…

Глаза юнца затуманились еще больше; очевидно, Дарворт описал этот процесс «выползания» в каких-то беспощадных и отвратительных подробностях. Также очевидно, что Дарворт был специалистом в области применения медицинских средств для гипноза.

– Выползти наружу… И я должен был узнать, кто это был…

– Что еще, Джозеф?

– Он говорил, как добр был ко мне, и о деньгах, которые он давал миссис Суини для меня… И если кто-то появится, мой разум поймет это, и я должен узнать, кто это. Но видите ли, сэр, я принял лекарство, а потом мне просто хотелось поиграть в карты. Через какое-то время кажется, что все карты с фигурами оживают, особенно две красные королевы. Подносишь их к свету и поворачиваешь, и тогда можно увидеть новые цвета, которых раньше не видел…

– Он ожидал, что кто-то выползет наружу, Джозеф?

– Он сказал… – Уже плохо соображая, Джозеф погрузился в задумчивость. Он отвернулся, сложил карты в колоду и стал нетерпеливо перебирать их. Тонкая рука вытащила бубновую королеву. Когда он снова поднял глаза, его взгляд словно где-то блуждал.

– Пожалуйста, сэр, мне больше нечего сказать, – встав и попятившись, жалобно проныл он. – Можете избить меня, если хотите, как они делали это раньше, но я больше ничего не скажу.

Рывком он проскользнул мимо упаковочного ящика, крепко держа карту, и отступил в тень.

Я резко обернулся. Мэрион Латимер и Холлидей стояли близко друг к другу, ее рука лежала на его руке; они оба смотрели на бледное, искаженное гримасой лицо отступающего к стене Джозефа. Глаза Холлидея были прикрыты тяжелыми веками; его губы выражали то ли жалость, то ли презрение. Мне показалось, что она вздрогнула и затем как будто начала привыкать к здешнему свету – даже ее угловатая красота стала мягче, как и крутые волны распущенных светлых волос.

В дверном проеме показалась новая фигура.

– Вот те на! – резко бросила леди Беннинг.

Ее верхняя губа была вздернута. Все лицо было в темных морщинах, что не удавалось скрыть под чопорно завитой сединой и черной бархатной лентой на шее. Черные глаза вперились в меня. Она неуклюже опиралась на зонтик, которым резко ударила о стену коридора.

– Идите в гостиную! – пронзительно закричала она мне. – И выясните, кто из нас убил Роджера Дарворта. О боже мой, Джеймс! Джеймс! – воскликнула леди Беннинг и вдруг разрыдалась.

Глава восьмая

В гостиной я застал всю компанию в сборе. На данный момент самым любопытным объектом изучения была самоуверенная пожилая леди, безмятежное лицо которой теперь походило на потрескавшийся восковой цветок. Пока, кивая, леди Беннинг сидела в углу у камина в своем красном плаще, она оставалась статной маленькой маркизой с картины Ватто (ловко вжившись в эту роль, словно для того, чтобы написали с нее портрет). Но стоило ей встать и сделать несколько неуверенных шагов, как на ваших глазах она превращалась в разлагающуюся, злобную, растерянную старуху, потерявшую любимого племянника. Таково, по крайней мере, было мое впечатление, хотя она больше других вызывала какое-то смутное недоумение.

Она сидела в ободранной гостиной в том же кресле, что и раньше, у дымившего камина, который уже погас, под шестью свечами. Говорить она не желала. Она также не воспользовалась носовым платком – сидела, прижав руку к своим припухшим заплаканным глазам, грудь ее ходила ходуном. Майор Физертон стоял над ней, свирепо глядя на меня. Тед Латимер стоял по другую сторону камина, и в руке у него была кочерга.

И все же противостоять этим людям было до неприличия легко, настолько они были охвачены страхом, витавшим в этой комнате за спиной каждого.

– Итак, сэр! – прогремел майор Физертон, как будто собирался немедленно приступить к разбирательству. Но остановился.

При полном освещении майор выглядел довольно внушительно. Он как бы слегка откинулся назад, плотно упакованный в пальто, покрой которого скрывал его брюшко. Физертон склонил голову набок, и его блестящая лысина сильно контрастировала с дряблым лицом цвета портвейна, большим носом и выступающими над воротником щеками, когда он начинал говорить. Одна рука была по-ораторски согнута за спиной, другой он теребил седые усы. Бледно-голубые глаза изучали меня из-под седеющих бровей, которые нуждались в расчесывании. Он кашлянул. На его лице появилось странное умиротворяющее выражение, как будто он собирался сказать: «Ну что ж!» За всей этой нерешительностью чувствовалось явное замешательство, а также что-то в основе своей нервное, честное и истинно британское. Мне казалось, что он вот-вот взорвется: «О, черт возьми, пусть говорит кто-нибудь другой!»

Леди Беннинг всхлипнула, и он нежно положил руку ей на плечо.

– Нам сказали, сэр, что Дарворт мертв, – прорычал он. – Что ж, это скверное дело. Чертовски скверное, не скрою от вас. Как это случилось?

– Его ударили ножом, – сказал я. – Там, в каменном доме, как вам известно.

– Чем? – быстро спросил Тед Латимер. – Кинжалом Льюиса Плейджа?

Тед резким движением выдвинул стул и сел на него, расставив ноги. Он старался сохранять хладнокровие. Его галстук был растрепан, а концы тщательно причесанных жестких желтоватых волос испачкались в грязи.

Я кивнул.

– Ну так скажите что-нибудь, черт возьми! – прохрипел майор. Он убрал руку с плеча леди Беннинг и снова опустил, уже мягче. – Ну же, сейчас же. Никому из нас это не доставляет особого удовольствия. Когда этот коллега Мастерс, «друг», которого представил Дин, оказался не кем иным, как инспектором полиции…

Тед уставился на Холлидея, который беззаботно закуривал сигарету, но, встретившись взглядом с сестрой, махнул рукой перед лицом, будто отгонял муху.

– …это было достаточно плохо, – продолжал майор. – Это было не похоже на тебя, Дин. Это было нарушением… Это было…

– Я бы назвал это предусмотрительностью, сэр, – прервал его Холлидей. – Вам не кажется, что я прав?

Физертон открыл и закрыл рот.

– О, послушайте! Я не гожусь для всех этих трюков, черт возьми! Я простой человек и хочу знать, где нахожусь. И это правда, да простят меня дамы за такие слова. Я не одобряю подобных действий, никогда не одобрял и, черт возьми, никогда не одобрю!

Он был явно на взводе, но, казалось, взглянув на леди Беннинг, пожалел о сказанном и обратил свою речь ко мне:

– А теперь давайте, сэр. В конце-то концов! Я надеюсь, что мы все здесь говорим на одном языке. Леди Беннинг знакома с вашей сестрой. – Он говорил так, будто в чем-то обвинял. – Более того, Дин сказал мне, что вы были связаны с третьим отделом. Контрразведка. То есть, черт возьми, я знаю вашего тамошнего шефа, того, кого вы называете Майкрофтом. Хорошо его знаю. Конечно, вы же не хотите, чтобы мы впутались в какую-нибудь мерзкую историю, которая обязательно последует за этим?

Был только один способ заставить этих людей откровенничать. Когда я закончил объяснять, майор прочистил горло:

– Ну хорошо. Хорошо. По крайней мере, неплохо. Вы хотите сказать, вы не полицейский. Вы не будете донимать нас какими-то вопросами, которые вам самому представляются абсурдными. Так? Вы попытаетесь помочь, если эти полицейские из участка, хм, окажутся слишком ретивыми…

Я кивнул. В темно-синих глазах Мэрион Латимер, обращенных ко мне, читалось любопытство, будто она что-то вспомнила.

– И вы также считаете, что, кроме нас, к этому убийству может быть причастен… – начала она ясным голосом. – Как вы сказали? Кто-то из близких к Дарворту людей или его коллег. Скажем, из прошлого…

– Проклятье! – выругался Тед, и послышался пронзительный смешок, какой издают мальчишки, когда разбивают окно и убегают.

– Именно это я и имел в виду. Но прежде чем мы сможем продолжить, все вы должны ответить на один вопрос, и ответить откровенно.

– Да спрашивайте, ради бога, – бросил майор.

Я оглядел всю группу.

– Тогда может ли кто-нибудь из вас сейчас честно сказать, что вы все еще верите в сверхъестественные силы, убившие Дарворта?

Существует или когда-то существовала игра в «Истину». Она популярна среди подростков, цель ее – выведать под хиханьки и хаханьки все секреты. Но и взрослому с критическим складом ума не помешает иногда попрактиковать эту игру среди друзей и внимательно понаблюдать за результатом. Следите за их глазами и руками, за тем, как они формулируют ответы, как они изощренно лгут или же сокрушительно откровенничают, – и вы немало узнаете об их характерах… Ожидая от них ответа, я тут же ясно представил себе группу подростков, столкнувшихся с непростым вопросом в игре в «Истину».

Они переглянулись. Напряглась даже леди Беннинг. Ее украшенные перстнями пальцы все еще были прижаты к глазам, но, возможно, она смотрела сквозь них. Она задрожала, затем издала что-то похожее на стон или рыдание и откинулась на спинку стула в своем ярко-красном плаще.

– Нет! – рыкнул майор Физертон.

Это сняло напряжение.

– Молодец! – пробормотал Холлидей. – Скажи свое слово, старушка. Изгони бесов! Скажи, что ты думаешь об этом.

– Я… я не знаю, – сказала Мэрион, с растерянной и недоверчивой полуулыбкой глядя в камин. Она подняла глаза. – Честно говоря, у меня нет ответа. Видите ли, мистер Блейк, вы поставили нас в такое положение, что мы будем выглядеть по-идиотски, если скажем «нет». Постойте! Я выражусь по-другому. Я не знаю, верю ли я в сверхъестественные силы или нет. Мне кажется, что верю. В этом доме есть что-то такое… – Ее взгляд быстро заскользил по сторонам. – Я… я была сама не своя, и здесь вполне может быть что-то ужасное и сверхъестественное. Но если вы спросите меня, считаю ли я мистера Дарворта мошенником, то ответ будет утвердительным! После всего, что я услышала от этого Денниса… – Она содрогнулась.

– Тогда, моя дорогая мисс Латимер, – прогудел майор, массируя челюсть, – почему, во имя неба…

– Вы поняли? – тихо спросила она и улыбнулась. – Именно это я и имела в виду. Мне не нравился этот человек. Мне кажется, я ненавидела его. Все дело в том, как он говорил, в его манере держаться. О, я не могу этого объяснить, если не считать, что я и раньше слышала о пациентах, попадающих во власть врачей. Он был своего рода супердоктором, который травил людей так, что… – Ее взгляд быстро скользнул по Холлидею и так же быстро метнулся в сторону. – Так что… Ну, об этом ужасно говорить, но можно было видеть чуть ли не личинок, ползающих по тем, кого вы знали – и любили! И самое странное, что это было похоже на заклинания в книжках с разными историями… Он мертв. И мы все свободны. Свободны, как я и хотела.

Ее щеки раскраснелись, и она заговорила торопливо и неразборчиво. Тед издал сдавленный смешок.

– Послушай, ангел, – сказал он. – Понятно, что мне не следует этого говорить. Но ты называешь мотив для убийства.

– Ну-ну, – произнес Холлидей и вынул сигарету изо рта. – Хочешь, чтобы тебе расквасили физиономию, да?

Тед испытующе посмотрел на него, потрогав свои усы. Он был похож на молодого интеллектуала, немного отстраненного и надменного. И был бы смешон, если бы не воинственный фанатизм в его глазах.

– О, если уж на то пошло, старина, мотивы у всех нас одинаковые. Возможно, за исключением моих собственных. И это прискорбно, потому что я не особо возражаю против того, чтобы меня обвиняли… – Он остановился, заметив легкую гримасу на лице Холлидея, и затем быстро продолжил: – Тем более что они никогда не смогут никого арестовать. Да, я верил в Дарворта и верю до сих пор! Мне кажется, вы все начинаете чертовски передергивать и юлить при слове «полиция». Пусть приходят! В каком-то смысле я рад этому. Только так миру откроется правда, особенно тем тупицам, которые всегда пытались блокировать любой шаг к настоящему научному прогрессу. – Он с трудом сглотнул. – Ладно-ладно! Допустим, я слишком наивен, но только так об этом узнает весь мир. Разве это не стоит человеческой жизни – и что такое человеческая жизнь по сравнению с научными…

– Да, – перебил Холлидей, – похоже, тебя интересует жизнь человека только после его смерти. Что касается остального, то я уже слышал всю эту ядовитую чушь. – Он пристально посмотрел на собеседника. – Кстати, на что ты вообще намекаешь?

Тед вытянул шею. Медленно постучал пальцем по спинке стула, помотал головой, и его лицо искривилось в усмешке.

– Только на это, мой дорогой. Ни на что другое. Мы не совсем лишены мозгов. Мы слышали, как полицейские выламывали дверь. Мы слышали многое из того, о чем тут говорилось и думалось. И пока ваш Скотленд-Ярд не сможет рассказать нам, как был убит Дарворт, я буду придерживаться своих собственных идей.

Он бросил на нас небрежный взгляд, и его глаза превратились в щелки. Непонятно почему, но мы все, должно быть, испытали шок, увидев, что леди Беннинг выпрямилась в кресле.

Теперь глаза у нее были сухими, но лицо таким хмурым, что ее черное кружевное платье и все эти вычурные камеи казались чем-то карикатурным. Повинуясь бог знает какому импульсу – хотя я вспомнил об этом позже, – майор Физертон наклонился и накинул плед ей на плечи. Когда красный отблеск ее плаща померк, леди Беннинг словно растворилась во мраке. Только браслеты сверкнули на ее руке, когда она поставила локоть на подлокотник кресла и, подперев костяшками пальцев дряблый подбородок, вперила взгляд в потухший камин, словно там плясали языки пламени. Затем леди Беннинг горестно ссутулила плечи.

– Спасибо тебе, Уильям, – сказала она. – Ты так любезен!.. Да. Да, сейчас мне лучше.

– Если тебя что-то расстроило, Энн, то я… – хрипло произнес Физертон.

– Нет, не надо, Уильям.

Он выпрямился, и ее рука скользнула по его широкому плечу. Это была комедия – или трагедия, как вам больше нравится.

– Спроси мистера Блейка, или Дина, или Мэрион, – продолжала она, не поднимая глаз. – Они знают.

– Вы имеете в виду, леди Беннинг, – спросил я, – то, что рассказал нам Джозеф?

– В некотором смысле да.

– Тогда серьезно: вы никогда не подозревали, что Дарворт мошенник?

Снаружи дома раздались голоса – чей-то оклик, чей-то ответ, приближающийся топот шагов. Кто-то глухо произнес: «Сам неси свой чертов штатив. Где же тут?..» Кто-то ответил. Послышалось оживленное бормотание, и шаги зачавкали по грязи за углом дома.

– Подозревала? – повторила леди Беннинг. – Мы не знаем, был ли мистер Дарворт мошенником. Если на то пошло, то я уверена в одном. Они не мошенники. Они настоящие. Он вмешался в их дела, и они убили его.

Последовала пауза. Леди Беннинг чутко реагировала на окружающую атмосферу.

– Я старая женщина, мистер Блейк, – сказала она, внезапно подняв глаза. – В моей жизни было мало счастливых минут. Я не приглашала вас в свою жизнь. Но вы влезли в нее со своими… своими огромными башмаками и издевательствами над слабоумными детьми, такими как Джозеф, – и вы вытоптали этот маленький садик. Ради любви к Богу, мой друг, во имя Его милосердия, больше ничего не делайте!

Она сжала руки и отвернулась.

– Это, леди Беннинг, отчасти смахивает на какую-то ужасную проповедь, – сказал я. – Вы действительно считали, что ваш племянник может оказаться бесноватым, одержимым дьяволом?

Вместо ответа она посмотрела на Холлидея:

– Ты! О мой дорогой, я не сомневаюсь, что ты счастлив. Ты молод, ты богат, у тебя красивая девушка.

Леди Беннинг говорила с вкрадчивой злобой, выворачивая запястья при каждой фразе, и ее голос звучал ужасно, как у Шейлока[9] из бурлеска. – У тебя есть здоровье, друзья и спокойный сон по ночам. Не то что у бедного Джеймса, там, в сырой земле. Почему бы тебе не понервничать и не подергаться? Почему бы этой хорошенькой куколке, с ее губами и прекрасным телом, почему бы ей не заболеть и не получить осложнение на сердце? Удружи ей, вместо того чтобы тут бесконечно целоваться. Почему бы тебе не поддержать меня?.. Я хлопотала не о тебе. Я хотела привести в порядок этот дом не ради тебя, а ради Джеймса. Джеймс вынужден оставаться там, в сырой земле, пока эта мерзкая тварь не уберется из этого дома. Возможно, Джеймс и есть та мерзкая тварь…

– Энн, моя дорогая подруга! – воскликнул майор Физертон. – Боже милостивый, так не пойдет…

– А теперь, – продолжала леди Беннинг резким, но очень будничным тоном, – Роджер Дарворт обманул меня. Очень хорошо. Жаль только, что я не узнала об этом раньше.

Я остановил Холлидея, который, недоверчиво глядя на свою тетушку, успел лишь произнести:

– Вы сами поощряли…

– Он обманул вас, леди Беннинг? – быстро спросил я.

Она колебалась, как бы приходя в себя.

– Если он был мошенником, то он обманул меня. Если не был, то ему все равно не удалось изгнать то, что находится в этом доме. Так или иначе, это убило его. Он потерпел неудачу. И поэтому он обманул меня.

Леди Беннинг откинулась на спинку стула и затряслась в конвульсиях от смеха, как будто выдала какой-то чрезвычайно остроумный ответ. Затем она вытерла глаза.

– Ах, ах. Я не должна забываться. Вы хотели еще о чем-нибудь спросить меня, мистер Блейк?

– Да. О том, о чем я хотел бы спросить у всех… Неделю назад, вечером, как мне сообщили, в квартире майора Физертона состоялась ваша неофициальная встреча. На ней мистера Дарворта убедили попробовать автоматическое письмо. Это так?

Пожилая леди повернулась и ткнула пальцем в пальто Физертона:

– А я что говорила тебе, Уильям? Я так и знала. Когда тот полицейский приходил сюда и пытался нас запугать, с ним был мужчина помоложе. Еще один полицейский, тот, что следил за Джозефом. Он не показал нам своего лица, но я узнала его. Это шпион, которого они подослали к нам и которого мы приняли как друга.

– О, послушайте! – вскочил Тед Латимер. – Это полная чушь! Берт Макдоннелл – о да, я его знаю! Мне показалось, я узнал его в темноте, когда он вошел за этим увальнем, и он не ответил, когда я заговорил с ним… Но, черт возьми, это невозможно! Берт Макдоннелл такой же полицейский, как и я. Это чистый абсурд. Фантастика… Послушайте, это ведь неправда.

Я постарался уклониться от прямого ответа, отослав их к Мастерсу, поскольку больше не хотел досужих разговоров. Я видел, что Холлидей не дает Мэрион заговорить, и я не сводил глаз с майора Физертона, пока излагал все, что нам было известно о том вечере. Майор выглядел встревоженным.

– Нам сообщили, что Дарворт был в ужасе, очевидно, от того, что он увидел на этом листе бумаги… – Я огляделся.

– Да, черт возьми, так оно и было! – выпалил Физертон и ударил себя кулаком в перчатке по ладони. – Страх. Чистый страх. Никогда не видел ничего хуже.

– Да. Да, видимо, это был Берт… – безучастно отозвался Тед.

– И конечно, если кто-нибудь видел, что там было на этой бумаге…

Молчание длилось так долго, как будто я обращался в пустоту. Леди Беннинг никак не отреагировала на мои слова, но презрительно посмотрела на Теда, который с отсутствующим видом бормотал что-то себе под нос.

– Куча глупостей, разумеется, – объявил майор. Он несколько раз прочистил горло. – Но… э-э-э… что бы это ни было, думаю, что могу поделиться первой строчкой. Не смотри на меня так, Энн! Черт возьми, я никогда не одобрял твоей дурацкой затеи, и я скажу тебе еще вот что… Те картинки, которые пришлось купить… Хм, да. Теперь, когда я думаю об этом… Завтра они отправятся в огонь. О чем я говорил? Ах да! Первая строка. Запомните это получше. Там было написано: «Я знаю, где похоронена Элси Фенвик».

Снова воцарилось молчание, притом что майор стоял в стороне, тяжело дыша и с каким-то чванливым вызовом поглаживая свои усы. Не было слышно ни звука, кроме его астматического дыхания. Повторив эти слова вслух, я оглядел группу. Либо кто-то из этой пятерки был великолепным актером, либо эти слова абсолютно ничего ни для кого не значили. За три минуты, которые могли показаться очень долгими, прозвучали лишь две реплики. «Кто такая Элси Фенвик?» – недовольным тоном спросил Тед Латимер, как будто речь шла о чем-то несущественном. А позже Холлидей задумчиво заметил: «Никогда о ней не слышал». Затем все они встали и посмотрели на майора, чьи щеки цвета портвейна покрылись пятнами, а сопение стало громче, как будто кто-то усомнился в его правдивости.

И я пришел к твердому убеждению, что один из пяти человек, стоявших передо мной, был убийцей Роджера Дарворта.

– Ну? – раздраженно произнес Физертон. – Скажите что-нибудь, кто-нибудь из вас!

– Ты нам раньше об этом не говорил, Уильям, – сквозь зубы процедила леди Беннинг.

Физертон в раздражении неопределенно махнул рукой.

– Но черт возьми, это было женское имя, – словно в укор кому-то сказал он, будто сам не был уверен в этом. – Разве непонятно? Это было женское имя.

Тед с каким-то диким изумлением огляделся вокруг, как будто увидел нечто столь несообразное, что не поверил своим глазам. Холлидей пробормотал что-то о мидянах и персах, а лицо Мэрион выражало оживление и заинтересованность.

– О! – произнесла она.

Только леди Беннинг мрачно глянула на майора, закрывая шею воротником плаща…

Снаружи в коридоре раздались тяжелые шаги, и все мы обернулись. Когда Мастерс вошел в комнату, я ощутил, как леди Беннинг снова напряглась и преисполнилась холодной враждебности.

Я никогда еще не видел Мастерса таким взъерошенным, обеспокоенным и даже зловещим. Его пальто было грязным, как и котелок, сдвинутый на затылок. Он стоял в дверях, медленно оглядывая собравшихся.

– Ну? – спросил Тед Латимер. То, как он в этих обстоятельствах повысил голос, скорее походило не столько на вызов, сколько на детскую дерзость. – Мы можем идти по домам? Сколько вы собираетесь нас здесь держать?

Мастерс продолжал оглядываться по сторонам. Словно повинуясь инстинкту, он позволил себе улыбнуться.

– Я вам отвечу, леди и джентльмены, – кивнул он. Осторожно стянув грязные перчатки, он сунул руку во внутренний карман пальто и достал часы. – Сейчас всего двадцать пять минут четвертого. Откровенно говоря, мы можем пробыть здесь до рассвета. Вы уйдете, как только я опрошу каждого из вас. Конечно, вам не обязательно отвечать под присягой, но я рассчитываю на откровенность… Мы хотим получить показания от каждого из вас по отдельности. Мои люди постараются подготовить для этого одну из комнат, максимально удобную, чтобы вы заходили в нее по одному. А пока я пришлю сюда констебля, он составит вам компанию и проследит, чтобы ни с кем ничего не случилось… Мы рассматриваем всех вас, леди и джентльмены, как ценных свидетелей.

Улыбка Мастерса стала еще более натянутой.

– А теперь, хм… Мистер Блейк, не мог бы ты выйти со мной на минутку? Я хотел бы поговорить с тобой наедине.

Глава девятая

Мастерс молча отвел меня на кухню. Джозефа сейчас там не было. Рабочий стол был обращен к двери, горели свечи, и появился стул для свидетелей, отодвинутый вглубь на несколько футов, что делало помещение похожим на фотографии зала заседаний инквизиции.

Двор позади был полон шума и мелькающих огней. Кто-то взбирался на крышу маленького каменного дома – на мгновение вспыхнул луч фонарика, так что дом, стена, кривое дерево возле него выглядели диковато, как сюжет из Доре[10]. Совсем рядом приглушенный голос произнес благоговейным тоном: «Приятель, но ведь он получил по заслугам, разве нет?» Другой голос пробормотал: «Э-э-э!» – и кто-то чиркнул спичкой.

Мастерс ткнул пальцем в сторону места действия.

– Я проиграл, сэр, – сказал он. – Прямо сейчас, по крайней мере, я проиграл, и я не против это признать. Этого не могло быть, но это произошло. У нас есть доказательства – ясные доказательства, неопровержимые доказательства, – что никто в Божьем мире не мог проникнуть в этот дом или выйти из него. Но Дарворт мертв. Позволь мне сказать тебе, насколько это плохо. Постой-ка! Ты что-нибудь узнал?

Я стал излагать то, что услышал, и он остановил меня, когда я рассказывал о Джозефе.

– А, да-да. Рад, что ты пообщался с ним, как и я, – мрачно улыбаясь, сказал он. – Я отправил парня домой на такси под охраной констебля. Возможно, ему ничего не угрожает, но, с другой стороны…

– Угрожает?

– Да. На первый взгляд все тут сходится. Очень точно, одно к одному. Дарворт боялся этого дома не из-за его призраков. Он очень, очень спокойно относился к призракам. Чего он действительно боялся, так это физического вреда от кого-то. Как ты думаешь, зачем еще он запер дверь на засов? Железный засов ему был нужен не от призрака. Но он считал, что кто-то из его маленького спиритического кружка готов покуситься на него, и не знал, кто именно. Вот почему он хотел, чтобы сегодня вечером Джозеф держался подальше от остальных – дабы понаблюдать и выяснить. Он знал, что это кто-то из данной группы – только один из них мог вставить в строки автоматического письма фальшивое сообщение. Понятно, мистер? Он смертельно боялся то ли чего-то, то ли кого-то, и для него сегодня было самое подходящее время выяснить, что к чему. Он думал, что там он в безопасности…

Затем я рассказал Мастерсу о показаниях майора Физертона.

– «Я знаю, где похоронена Элси Фенвик…», – повторил он. Его широкие плечи напряглись, а глаза сузились. – Это имя мне знакомо. Ей-богу, знакомо! И оно связано с Дарвортом. Готов поклясться. Но прошло много времени с тех пор, как я видел досье этого человека, так что надо проверить. Берт узнает. Элси Фенвик! Это уже хоть что-то.

Мастерс долго молчал, покусывая сустав большого пальца и бормоча что-то себе под нос. Затем повернулся ко мне.

– А теперь позволь рассказать тебе, во что мы вляпались. Ты хоть понимаешь, что не будет никакого толку, если мы обвиним кого-то в убийстве, но не сможем показать, как убийца это сделал? Мы даже не осмелимся обратиться в суд. А? Послушай. Во-первых, дом. Стены из цельного камня; в них нет ни трещины, ни крысиной норы. Один из моих людей осматривал потолок дюйм за дюймом, и потолок такой же прочный и целый, как в тот день, когда его установили. Мы также осмотрели каждый дюйм пола…

– Ты не терял времени даром, – сказал я.

– Э-э-э!.. – проворчал Мастерс с какой-то уязвленной гордостью, как будто это было все, что у него осталось. – Да, далеко не каждый смог бы поднять в три часа ночи с постели полицейского врача. Ну что ж! Мы осмотрели пол, потолок и стены. Любую идею о лазах, люках и прочих мудреных входах можно выбросить из головы. Это подписано и завизировано моими людьми. Далее – окна, и опять исключено. Эти решетки, будь уверен, прочно врезаны в камень. И они такие крепкие, что, например, даже лезвие этого кинжала сквозь них не просунуть – мы пробовали. Дымоход недостаточно велик, чтобы в него можно было пролезть, даже если бы кто-то попытался спрыгнуть в пылающий огонь. И наконец, сверху его закрывает тяжелая железная сетка, оставляя только щель. Дымоход исключен. Дверь…

Он сделал паузу, повернулся в сторону двора и проревел:

– СЛЕЗАЙ С КРЫШИ! КТО ТАМ НА КРЫШЕ? Разве я не говорил тебе, что мы со всем этим делом подождем до утра? Тебе же ничего не видно…

– «Дейли экспресс», инспектор, – ответил голос из темноты. – Сержант сказал…

Мастерс бросился вниз по ступенькам и исчез. Последовал шквал крепких выражений, и вскоре, тяжело дыша, инспектор вернулся.

– В общем, я бы сказал, что все это не так уж важно, – мрачно заметил он. – Учитывая то, что нам известно. Я же тебе говорил. Дверь… Ну, ты знаешь про дверь. Заперта на засов, и это не такие засовы, с которыми можно было бы проделывать фокусы. Достаточно трудно открыть, даже когда ты находишься внутри… Наконец, самое невероятное. Нам придется подождать до рассвета, чтобы получить окончательное подтверждение, но я могу сказать о том, что уже знаю. За исключением следов, которые оставили мы с тобой – и те, кто вышел позже и ступал строго по нашим следам, чтобы не было путаницы, – нигде в радиусе двадцати футов от этого дома других следов нет. И мы-то с тобой знаем, что, когда мы впервые пошли к тому дому, то вообще не увидели возле него никаких следов, верно?

Это было чистейшей правдой. Я мысленно вернулся во двор, покрытый этим тонким и похожим на клей слоем грязи, – нигде по направлению к каменному дому действительно не было ни одного следа.

– Послушай, Мастерс… Ранее вечером по двору прогуливалась куча народу, входила в дом и выходила, пока шел дождь. Тогда почему грязь осталась нетронутой? Как получилось, что там не оказалось следов, когда мы выходили?

Мастерс достал свой блокнот, ущипнул себя за нос и нахмурился.

– Это как-то связано с почвой. С тем, как тут залегают пласты, или с составом, или с чем-то еще, не знаю… – сказал он. – Макдоннелл и доктор Блейн это обсуждали. Дом стоит вроде как на возвышении. Когда дождь прекращается, влага отсюда стекает к краям двора и уносит мелкую песчаную примесь – как каменщик, по словам Берта, размазывающий мастерком раствор. Ты не заметил, что во дворе ужасно пахнет? И когда дождь прекращается, снаружи слышится какой-то шум. Берт полагает, что тут где-то, вероятно, есть водосток, ведущий под землю в подвал… Как бы то ни было, дождь прекратился за добрых три четверти часа до того, как был убит Дарворт, и грязь сгустилась, словно желе.

Он вернулся на кухню, машинально потирая лицо. Затем уселся на упаковочный ящик за рабочим столом – странный, перепачканный в грязи инквизитор этого мрачного места.

– Но вот что я знаю твердо. Это невозможно. Хм… О чем это я? – пробормотал инспектор. – Должно быть, старею, и мне хочется спать. Никаких следов, приближающихся к дому, никаких! Двери и окна, полы, потолок и стены герметичные, как в каменном ящике! И все же должно быть какое-то объяснение. Ни за что не поверю…

Он посмотрел на бумаги, разложенные на рабочем столе: рукопись Джорджа Плейджа, договор купли-продажи и газетную вырезку. С любопытством их перебрал, а затем сложил в пакет.

– Ни за что в это не поверю, – произнес Мастерс, поднимая пакет и яростно потрясая им.

– Там осталось не так уж мало сверхъестественного, Мастерс. Как только сюда нагрянет полиция, бедняге Льюису… – Я вспомнил, как леди Беннинг резко обернулась, чтобы свирепо посмотреть на меня. «Не важно. Что-нибудь вроде зацепки обязательно найдется», – сказала она.

– Сейчас специалисты снимают отпечатки пальцев. Я получил краткий отчет от врача, но мы не сможем получить полный отчет до завтра. Фургон уже здесь, и Дарворта перевезут, как только Бейли закончит с фотографиями интерьера. Эх! – рявкнул он и сжал кулаки. – Быстрее бы уже рассвело. Между нами говоря, я никогда так сильно не хотел дневного света. Где-то есть подсказка, где-то… Если бы я мог ее увидеть. И с этим я тоже напортачил. Помощник комиссара скажет, что я не должен был оставлять там никаких следов, что нам надо было постелить доски или еще сделать какую-нибудь глупость в этом роде. Как будто была такая возможность! Эх-эх, я начинаю понимать! Я начинаю понимать, как трудно быть методичным и все учитывать, когда ты сам завязан в деле. Подсказки? Нет. Мы не нашли ничего, кроме того, что ты видел, – кроме носового платка. Платок с инициалами Дарворта лежал под его телом.

– На полу было несколько листов бумаги и авторучка, – напомнил я. – Что-нибудь там было написано?

– Не повезло мне. Пусто. Чисто. Абсолютно. И это все.

– Итак… Что теперь?

– А теперь, – энергично сказал Мастерс, – мы возьмем интервью у нашей маленькой компании. Берт дежурит снаружи, и нам никто не помешает. Давай-ка пока выясним вот что, прямо по моим записям в блокноте. Было, хм, я полагаю, примерно половина первого, когда мы с Бертом и мистером Холлидеем оставили тебя здесь читать эту чушь и вышли вон туда. Мисс Латимер подумала, что с Холлидеем что-то случилось, и бросилась к нему, когда мы добрались до главного коридора. Потом мы вошли в комнату, где были остальные, Берт остался снаружи, а у меня состоялся разговор, который… – Он нахмурился.

– Не получился?

– Эх! Я полагаю, что да. Да, осмелюсь предположить. Как бы то ни было, пожилая леди (трудно представить себе кого-то более хладнокровного) велела мне поискать по всему дому стулья, чтобы собравшиеся могли сидеть. Я так и сделал. Черт бы ее побрал… Кроме того, это был хороший шанс осмотреться. Здесь полно сломанной мебели. Потом они захлопнули дверь у меня перед носом, но у нас был юный Джозеф. Мы с Бертом отвели его в комнату напротив по коридору, где полно старого хлама, зажгли свечу и поговорили…

– Он был накачан морфием?

– Нет. Но нуждался в этом. Какое-то время он сидел тихо, а потом начал дергаться. Он ни в чем не признался бы. Но затем, как сейчас помню, он принял морфий. Он продолжал жаловаться на то, что здесь слишком жарко, бросился туда, где было темно, и сделал вид, что пытается открыть створки окна. Он притворялся, потому что, когда я пошел за ним, то увидел, как он засовывает что-то обратно во внутренний карман… О, никаких грубостей не было! – словно оправдываясь, добавил Мастерс. – Просто немного, гм, вежливой твердости. Ха. Ну, я подумал, что если это наркотик, то пусть сначала он хоть подействует, прежде чем нам снова браться за Джозефа. Поэтому я оставил его с Бертом, который, – Мастерс оскалился, – слишком уж вежлив, чтобы служить в полиции, а сам я отправился осматривать дом. Было примерно без десяти час, может больше, и у нас оставалось не так уж много времени. Я вышел в коридор. В комнате, где они сидели впятером, было тихо, и мне показалось, что там темно. Но входная дверь в дом была приоткрыта. Большая дверь, знаешь ли. Та, в которую мы входили.

Он посмотрел на меня так многозначительно, что я сказал:

– Мастерс, это чепуха! Разумеется, никто бы не осмелился пройти по коридору прямо перед носом полицейского. Кроме того, эта входная дверь была открыта, когда мы только приехали. Возможно, ветер…

– Э!.. – прорычал инспектор и постучал себя по груди. – Я тоже так подумал. Я не обращал никакого внимания на этих людей внутри; видишь ли, я занимался Дарвортом. Я хотел вывести его на чистую воду с этой его игрой, и вот… Ну что ж! Я плотно закрыл дверь. Потом поднялся наверх, чтобы сориентироваться. Раньше мы думали, что из окна второго этажа будет лучше виден дом, но это оказалось не так. А когда я спустился, входная дверь снова была приоткрыта. У меня был только фонарик, и это было первое, что я заметил.

Он стукнул кулаком по рабочему столу.

– Говорю, мистер, тебе одному… Я, черт возьми, и сам завелся. Мне и в голову не пришло, что, может, это кто-то покушается на Дарворта. Я вышел через парадную дверь… «Кругом сплошная грязь, – подумал я. – И где тогда следы?» Там вообще не было никаких следов, – заключил Мастерс.

Мы переглянулись. Несмотря на треск фотовспышек, полицию и репортеров, вырывающих друг у друга новости, этот дом казался еще более зловещим и ужасным, чем в письмах, которые я читал.

– Я обошел каменный домишко сбоку, – продолжал инспектор, – и рассказал тебе о том, что видел и слышал. Тени внутри. Дарворт стонал или умолял о чем-то. Затем звякнула сигнализация.

Он сделал паузу и издал звук, похожий на «кха-а-а!», как человек, допивающий крепкий напиток, которым чуть не поперхнулся.

– Сейчас, сэр! Сейчас! И вот о чем я хотел тебя спросить. Ты говорил мне, что слышал, как кто-то проходил мимо твоей двери, когда ты сидел в комнате и читал? Хорошо, тогда в каком направлении этот человек двигался? Выходил на задний двор или возвращался оттуда?

Единственным ответом мог быть лишь такой: «Я не знаю».

Мастерс засопел.

– Потому что, если бы это было возвращение в дом – я имею в виду большой дом, после, скажем, «посещения Дарворта»… Видишь ли, я обошел маленький дом сбоку и оказался во дворе. Оттуда я видел заднюю дверь большого дома, обозначенную светом свечей, и даже часть двора, что возле меня… Тогда что же это за адское существо, которое может выйти через парадную дверь, обогнуть двор, не оставляя в грязи следов, затем убить Дарворта в закупоренном каменном мешке и вернуться сюда через заднюю дверь, пройдя незамеченным мимо тебя при свете свечей?

В наступившей тишине он коротко кивнул и направился к двери. Я слышал, как он обращался к констеблю, посылая его в гостиную, чтобы тот не давал пятерым подозреваемым сверять их показания. Вполуха я слышал, как он отдает распоряжения, чтобы сюда, в наш «зал совета», привели леди Беннинг… Я задавал себе нелепый вопрос, что бы подумал об этой заварухе мой прежний шеф в Министерстве внутренних дел, тот довольно корпулентный субъект, о котором мне напомнил Физертон своей репликой: «Что тут за чертовщина происходит?..» Я поднял глаза и увидел, что широкими шагами возвращается Мастерс.

– Если, – с сомнением произнес он, – пожилая леди снова развалится на куски, как, по твоим словам, с ней уже было…

После некоторых раздумий он медленно запустил руку в задний карман и достал металлическую фляжку, которую со свойственной ему безмятежной тщательностью хранил ради нервничающих неофитов на спиритических сеансах. Повертел ее в руке. Его глаза были до странности пусты. В коридоре раздались шаги – кто-то, прихрамывая, направлялся к «залу совета», и гулкий голос констебля призывал к осторожности.

– Выпей сам, Мастерс, – сказал я.

Глава десятая

Именно благодаря скрупулезности Мастерса мы получили фактически дословную запись свидетельских показаний. Мастерс не доверяет кратким заметкам. В его толстых блокнотах вы найдете стенографически записанным каждое слово, произнесенное человеком, которого он допрашивал, за исключением, разумеется, вещей, явно не относящихся к делу. Позже это расшифровывается, перепроверяется и печатается в протоколе, который он представляет свидетелю для ознакомления. С его разрешения я получил копии этих записей, дополненных также вопросами, которые он задавал, но не записал в то время.

Таким образом, это всего лишь выдержки из обширной мешанины разговоров: они намеренно неполны, но приводятся потому, что могут представлять интерес для тех, кто любит решать головоломки, а также из-за значимости некоторых утверждений.

Первая запись озаглавлена «Леди Энн Беннинг, вдова; жена покойного сэра Александра Беннинга». Она не передает атмосферу того мрачного помещения, где самозваная маркиза Ватто смотрела на Мастерса поверх свечей. Стрелки часов ползли к четырем, флегматичный констебль маячил в тени за дверью, а снаружи доносился шум – это в черный фургон грузили тело Дарворта.

Леди Беннинг была настроена еще более враждебно, чем раньше. Ей подали стул, снова блеснул красный плащ, и пожилая леди села прямо, крепко сжав на коленях украшенные драгоценными камнями руки. В ней была какая-то зловещая веселость. Она повертела головой, как будто искала больное место Мастерса; припухшие глаза ее были полузакрыты, и можно было разглядеть морщинки на веках. Она все еще улыбалась. Формальности были согласованы, хотя майора Физертона, который настаивал на том, чтобы сопровождать ее, пришлось довольно настойчиво выпроваживать из помещения. Я все еще вижу, как она слегка приподнимает бровь или руку, и слышу холодный металл в ее высоком голосе.

Вопрос. Леди Беннинг, как давно вы знаете мистера Дарворта?

Ответ. Я правда не могу сказать. Это имеет значение? Восемь месяцев, возможно, год.

Вопрос. Как вы познакомились с ним?

Ответ. Через мистера Теодора Латимера, если это имеет значение. Он рассказал мне об интересе мистера Дарворта к оккультизму и привел его ко мне домой.

Вопрос. Мы понимаем, что вы были в состоянии, которое можно было бы назвать восприимчивостью к подобного рода вещам. Правильно, леди Беннинг?

Ответ. Мой дорогой, я не собираюсь отвечать на явные дерзости.

Вопрос. Хорошо. Вы знали что-нибудь о Дарворте?

Ответ. Я знала, например, что он джентльмен и хорошо воспитан.

Вопрос. Я имею в виду что-нибудь о его прошлой жизни?

Ответ. Нет.

Вопрос. Говорил ли он вам, что, хотя он сам не был медиумом, он был сильным экстрасенсом и чувствовал, что вы пережили тяжелую утрату и некие влиятельные силы пытались связаться с вами; что он покровительствует одному медиуму, который, по его мнению, мог бы вам помочь? Это так, леди Беннинг?

Ответ (после долгого колебания). Да. Но не сразу, прошло довольно много времени. Он очень сочувствовал мне из-за Джеймса.

Вопрос. И состоялась встреча с медиумом?

Ответ. Да.

Вопрос. Где?

Ответ. В доме мистера Дарворта на Чарльз-стрит.

Вопрос. Много ли было таких встреч впоследствии?

Ответ. Много. (Здесь свидетельница начала проявлять беспокойство.)

Вопрос. Где, леди Беннинг, вы, так сказать, вошли в контакт с мистером Джеймсом Холлидеем?

Ответ. Ради бога, перестаньте меня мучить!

Вопрос. Извините. Вы понимаете, мэм, это моя обязанность. Присоединялся ли мистер Дарворт к этому кругу?

Ответ. Редко. Он говорил, что это его тревожит.

Вопрос. Значит, его вообще не бывало в комнате?

Ответ. Да.

Вопрос. Знали ли вы что-нибудь о медиуме?

Ответ. Нет. (Нерешительно.) За исключением того, что он был не совсем в здравом уме. Мистер Дарворт обсуждал это с врачом, возглавляющим Лондонскую лигу милосердия для умственно отсталых. Он рассказал мне, как высоко доктор ценил Джеймса и как много они о нем думали. Джеймс обычно ежегодно отправлял лиге пятьдесят фунтов стерлингов. Мистер Дарворт говорил, что это была лишь малая толика заботы, но это было чудесно.

Вопрос. Вот как. Вы не наводили никаких справок о мистере Дарворте?

Ответ. Нет.

Вопрос. Вы когда-нибудь давали ему деньги?

(Нет ответа.)

Вопрос. Это была большая сумма денег, леди Беннинг?

Ответ. Мой дорогой, даже у вас должно хватить ума понять, что это не ваше дело.

Вопрос. Кто первым предположил, что из Чумного двора следует изгнать бесов?

Ответ. (Свидетельница ответила очень решительно.) Мой племянник Джеймс.

Вопрос. Я имею в виду, кто, скажем, из тех, кого легче вызвать в качестве свидетелей, первым высказал это предположение?

Ответ. Большое спасибо за уточнение. Это была я.

Вопрос. Что мистер Дарворт думал об этом?

Ответ. Поначалу он не хотел этим заниматься.

Вопрос. Но вы убедили его?

Ответ. (Свидетельница ничего не ответила, а лишь пробормотала себе под нос что-то вроде «или сказал, что не хочет».)

Вопрос. Леди Беннинг, говорит ли вам что-нибудь имя Элси Фенвик?

Ответ. Нет.

Насколько я помню, этот диалог содержал не более того, что было в записях Мастерса. Леди Беннинг не сбивалась с мысли и не отклонялась от темы, даже когда медлила с ответом, и в перепалке перевес был явно на ее стороне. Думаю, Мастерс был в ярости, хотя и держал себя в руках. Когда он сказал: «Теперь мы переходим к сегодняшнему вечеру», я ожидал, что это ее насторожит, вызовет какое-то напряжение. Ничего подобного не произошло.

Вопрос. Некоторое время назад в этой комнате, леди Беннинг, после того как мистер Блейк разговаривал с Джозефом Деннисом, вы сказали следующее: «Идите в гостиную! И выясните, кто из нас убил Роджера Дарворта».

Ответ. Да.

Вопрос. Что вы имели в виду?

Ответ. Вы когда-нибудь слышали о сарказме, сержант? Я просто предположила, что у полиции хватит ума, чтобы так подумать.

Вопрос. Но вы так не думаете?

Ответ. Как именно?

Вопрос. Что, откровенно говоря, один из пяти человек, находившихся в гостиной, убил мистера Дарворта?

Ответ. Нет.

Вопрос. Не могли бы вы рассказать нам, леди Беннинг, что произошло после того, как вы впятером закрыли дверь и обратились к своим (слово стерто и заменено в примечаниях) молитвам?

Ответ. В психическом смысле ничего не произошло. Мы не образовывали круг. Мы расселись возле камина – кто на стуле, кто опустился на колени.

Вопрос. Было ли вам что-нибудь видно в темноте?

Ответ. Огонь в камине погас. Я бы сказала, что действительно ничего не заметила.

Вопрос. Не заметили?

Ответ. О, бросьте эти глупости. Мои мысли были заняты другими вещами. Вы хоть знаете, что такое молитва? Настоящая молитва? Если бы знали, то не задавали бы глупых вопросов.

Вопрос. Вы вообще ничего не слышали – например, как скрипнул стул, открылась дверь, как кто-то встал?

Ответ. Нет.

Вопрос. Вы уверены?

(Нет ответа.)

Вопрос. Были ли между вами разговоры после начала этого бдения до момента, когда вы услышали, как прозвучал колокольчик?

Ответ. Я вообще ничего не слышала.

Вопрос. Но вы не готовы поклясться, что ничего подобного не было?

Ответ. Я не готова ни в чем клясться, сержант. Пока что нет.

Вопрос. Очень хорошо, леди Беннинг. Тогда хотя бы скажите нам, как вы сидели. Я имею в виду, в каком порядке стояли стулья, на которых вы сидели.

Ответ. (После паузы.) Ну, я сидела в крайнем правом углу от камина. Рядом со мной был мой племянник Дин, а потом, кажется, мисс Латимер. Относительно остальных я не уверена.

Вопрос. Вам известен кто-нибудь, кто хотел бы посягнуть на жизнь мистера Дарворта?

Ответ. Нет.

Вопрос. Вы думаете, он был мошенником?

Ответ. Возможно. Это никоим образом не влияет на Истину.

Вопрос. Вы все еще отрицаете, что давали ему деньги?

Ответ. Я не думаю, что отрицала что-либо в этом роде. (С внезапной горечью.) А если бы и давала, неужели, вы полагаете, я настолько глупа, чтобы признать это?

Казалось, она торжествовала, когда Мастерс отпустил ее. Позвали майора Физертона, чтобы он проводил ее обратно в гостиную. Мастерс обошелся без комментариев, и лицо его было непроницаемо. Затем он послал за Тедом Латимером.

Тед был свидетелем другого рода. Вызывающе высокомерный, он неторопливо вошел и попытался смутить Мастерса пронзительным взглядом, что в реальности выглядело так, будто Тед слегка пьян. Мастерс позволил ему такой взгляд, сделав вид, что размышляет над своими записями. Во время затянувшейся паузы Тед, прежде чем сесть, шумно подвигал стул, нахмурился и, похоже, начал осознавать, что у него лицо испачкано в грязи. Хотя он и пытался остаться отстраненно-надменным, но оказался довольно многословным в своих показаниях, сокращенные фрагменты которых заменены многоточием.

Вопрос. Как давно вы знаете мистера Дарворта?

Ответ. Год или около того. И все благодаря нашему с ним общему интересу к современному искусству. Вам известны галереи «Кадрок» на Бонд-стрит, инспектор? Что ж, это было там. Леон Дюфур демонстрировал несколько довольно изящных вещиц… из мыла…

Вопрос. Из чего?

Ответ. Да, из мыла. Скульптура, знаете ли. Мистер Дарворт купил несколько более массивных библиотечных экспонатов из каменной соли. Я признаю, что в них была жизнь, но им недоставало утонченности линий Дюфура.

Вопрос. Послушайте, мистер Латимер, боюсь, нас все это не интересует. Леди Беннинг рассказала нам о знакомстве с мистером Дарвортом и о том, что произошло потом. Я полагаю, вы, должно быть, хорошие друзья?

Ответ. Он показался мне очень интересным, инспектор. Образованный светский человек, каких мы редко встречаем в Англии. Он учился у доктора Адлера из Вены – вы, конечно, знаете о нем? – и сам был опытным психиатром. Конечно, у нас, светских людей, было много интересных бесед.

Вопрос. Знаете что-нибудь о его прошлой жизни?

Ответ. Я мало что запомнил. (Поколебавшись.) Но одно время я был очень сильно влюблен в молодую леди из Челси, и, хм, определенные предрассудки мешали мне вступить с ней в интимную связь. Мистер Дарворт разрешил мои трудности, объяснив, что это был комплекс страха из-за ее сходства с гувернанткой, которая когда-то была у меня в детстве… Он откорректировал мое сознание, и в течение нескольких месяцев после этого мы с ней успешно приспособились… Я помню, мистер Дарворт говорил, что у него когда-то была жена, ныне покойная, с которой он испытывал похожие трудности…

Чепухи в этой протокольной записи было гораздо больше – Тед получал от нее удовольствие, а Мастерс был явно шокирован. Никаких дополнительных фактов по существу. Однако дело шло к тому, что Тед становился все более и более доброжелательным к Мастерсу, позволяя себе чуть ли не покровительственные нотки.

Вопрос. Вы представляли мистера Дарворта своей сестре?

Ответ. О да. Сразу же.

Вопрос. Он ей понравился?

Ответ (нерешительно). Да, похоже, что так. Очень даже. Конечно, инспектор, Мэрион – странный ребенок, несколько наивный, если вы меня понимаете. Я думал, что ей пойдет на пользу, если он объяснит ей ее собственные эмоции.

Вопрос. Э-э, вот как. Вы представляли его мистеру Холлидею?

Ответ. Вы имеете в виду Дина? О, это сделала Мэрион или леди Беннинг. Я забыл, кто именно.

Вопрос. У них сложились отношения друг с другом?

Ответ. Ну нет. Видите ли, Дин очень хороший парень, но он немного… довоенный и… (Примечание: я думаю, что здесь должно быть слово «буржуазный», хотя в отчете Мастерса написано то, что написано.)

Вопрос. Не возникали ли между ними какие-то проблемы?

Ответ. Я не знаю, можно ли назвать это проблемами. Однажды вечером Дин сказал ему, что хотел бы набить ему физиономию и повесить на люстре на счастье. Видите ли, со стариной Дарвортом было трудно поссориться. Он не лез на рожон. Иногда, черт бы его побрал…

(Свидетель сделал паузу, что-то пробормотал, а затем продолжил.)

Ответ. Ну, все, что я могу сказать: я хотел бы увидеть этот бой. Дин – самый быстрый любитель в среднем весе из тех, кого я знал. Я видел, как он расплющил Тома Рутгера.

Этот внезапный всплеск откровенности поднял молодого человека в глазах Мастерса. Допрос пошел быстрее. Дарворт, казалось, почти сразу же погрузился в оккультные материи. На первом сеансе Джозефа упоминался беспокойный призрак в Чумном дворе, а также то, что Джеймс Холлидей пребывал в душевном смятении. Когда об этом рассказали Дарворту, он еще больше заинтересовался и встревожился – и провел много времени в беседах с Мэрион Латимер и леди Беннинг, «особенно с Мэрион», а затем попросил ознакомиться с отчетом Холлидея в форме писем Плейджа; и, по настоянию леди Беннинг, этот эксперимент был проведен. Возможно, Мастерс допустил ошибку, слишком задержав внимание на этом моменте. Так или иначе у Теда было время снова впасть в фанатичное состояние. И казалось, что помещение заполняла, раздуваясь и принимая чудовищные очертания, фигура улыбающегося Дарворта. Он издевался над нами после смерти. Мы чувствовали это и сопротивлялись, но не могли сломить ту сверхъестественную власть, которую он имел над этими людьми: мрачной старухой, полной злобы и каких-то грез, и неуравновешенным молодым человеком, сидящим на стуле и свирепо уставившимся на Мастерса.

Его сопротивление нарастало по мере того, как ему задавали вопрос за вопросом. С одной стороны, он определенно был сумасшедшим. Он тер свое перепачканное лицо, ударял кулаком по подлокотнику – иногда он смеялся, а иногда едва ли не рыдал, как будто это Дарворт в те холодные предрассветные часы был истинным призраком, стоявшим рядом с ним и доводившим его до истерики.

Вопрос. Согласно заявлению Джозефа Денниса, Дарворт действительно боялся, что кто-то здесь – в этом доме – угрожает его жизни. Если вы не верите, что Дарворт был убит человеком, что вы можете сказать на сей счет?

Ответ. Я считаю, что это наглая ложь. Вы готовы поверить на слово этому проклятому наркоману?

Вопрос. Значит, вы знали, что он наркоман, не так ли?

Ответ. Я допускал, что это так.

Вопрос. И сейчас допускаете?

Ответ. Какое это имеет значение? Это никак не влияло на его экстрасенсорные способности. Вы что, ничего не видите? Художник или композитор не теряет своей гениальности из-за наркотиков или алкоголя. Черт возьми, вы что, ослепли? Все как раз наоборот.

Вопрос. Спокойно, сэр. Вы отрицаете, что кто-то из людей в той гостиной мог встать и выйти, пока вы все сидели в темноте? Вы отрицаете это?

Ответ. Да!

Вопрос. Вы клянетесь, что никто этого не делал?

Ответ. Да!

Вопрос. А если я скажу вам, что было слышно, как скрипнул стул и открылась или закрылась дверь?

Ответ. (Легкое колебание.) Тот, кто это сказал, лжет.

Вопрос. Поосторожнее со словами. Вы уверены?

Ответ. Да. Мы могли ерзать на своих стульях. Скрип! И вообще, что это такое? Сядьте в любой темной комнате, и вы услышите множество скрипов.

Вопрос. Насколько близко вы сидели друг к другу?

Ответ. Я не знаю. Может быть, в двух-трех футах друг от друга.

Вопрос. Но вы действительно слышали какие-то звуки? Значит, кто-то мог встать на каменный пол и выйти, не привлекая внимания?

Ответ. Я только что сказал вам, что никто этого не делал.

Вопрос. Вы молились?

Ответ. Бред! Абсолютный бред, как и все прочее. Молился! Конечно нет. Неужели я похож на благочестивого методиста? Я пытался установить связь, чтобы дать силу разуму, изгоняющему привязанность к Земле. Я сосредоточился так сильно, как только мог. Я… я чувствовал, что мой мозг почти лопается. Молился!

Вопрос. В каком порядке вы сидели, как расположились?

Ответ. Не помню точно. Мы все еще стояли, когда Дин задул свечи. Затем мы начали ощупью искать стулья, которые уже были там. Я был в крайнем левом углу от камина, это все, что я знаю. Мы все были взволнованы.

Вопрос. Но когда вы услышали звон и снова все встали, разве вы не заметили, кто где находился?

Ответ. Нет. В темноте была толкучка. Свечи зажег старик Физертон, и он ругался. Следующее, что я помню, – это то, что мы все направились к двери. Я не знаю, кто где находился, и вообще не знаю, что там было.

После этого Мастерс отпустил его. Предложил ему идти домой, но, хотя Тед был явно измучен и находился на грани срыва, он отказался уходить, пока не отпустят остальных.

Инспектор задумался, обхватив голову руками.

– Пока что полная неразбериха, – сказал он. – Они все были в экзальтации или в истерике, что-то в этом роде. Если мы не сможем получить никаких более четких показаний, то… – Он пошевелил пальцами, сведенными судорогой (слишком много пришлось писать), а затем усталым голосом велел констеблю привести майора Физертона.

Допрос Уильяма Физертона, майора 4-го королевского Ланкаширского пехотного полка в отставке, был очень кратким, и, кажется, только к концу стал более-менее информативным. Прежние напыщенные манеры майора исчезли, а его раскатистые пассажи сменились резкими, лаконичными ответами. Он сидел на стуле прямо, словно на заседании военного трибунала; глаза под опущенными седеющими бровями пристально смотрели на Мастерса, и замолкал он, только когда откашливался или склонял голову набок, чтобы промокнуть шею носовым платком. Я заметил, что, не считая леди Беннинг, он был там единственным человеком с чистыми руками.

Он объяснил, что был едва знаком с Дарвортом; что оказался вовлечен в это дело только из-за своей дружбы с леди Беннинг; что ему мало что известно об этом человеке. Он не знал никого, кто питал бы неприязнь к Дарворту, хотя и понимал, что этот человек в целом не пользовался симпатией окружающих и был исключен из нескольких клубов.

Вопрос. Теперь о сегодняшнем вечере, сэр…

Ответ. Спрашивайте все, что вам заблагорассудится, инспектор Мастерс. Я обязан сказать вам, что ваши подозрения – чепуха, но я знаю ваш долг и свой собственный.

Вопрос. Вот именно. Благодарю вас, сэр. Итак, как долго, по-вашему, вы сидели в темноте?

Ответ. От двадцати до двадцати пяти минут. Я несколько раз взглянул на свои часы. У них светящийся циферблат. Мне было интересно, как долго будет продолжаться это дурачество.

Вопрос. Значит, вы не были вовлечены в этот, так сказать, процесс?

Ответ. Нет.

Вопрос. Но разве ваши глаза не привыкли к темноте, чтобы вы могли что-то видеть?

Ответ. Там было чертовски темно, инспектор. И мои глаза… в последнее время зрение у меня уже не то, черт бы его побрал. Нет, я почти ничего не мог разглядеть. Какие-то силуэты, может быть.

Вопрос. Вы видели, как кто-нибудь вставал?

Ответ. Нет.

Вопрос. Вы что-нибудь слышали?

Ответ. Да.

Вопрос. Ах вот так. Пожалуйста, опишите, что вы слышали.

Ответ (легкое колебание). Это непросто. Естественно, поначалу было много возни и стулья скрипели. Но я не о том. Это было больше похоже на то, как будто кто-то слегка отодвинул стул, и раздался скрежет. Я не особо обратил на это внимание. Но обязан вам сказать. Позже мне показалось, что я услышал неподалеку чьи-то шаги. Трудно разобрать звуки в темноте.

Вопрос. Насколько позже?

Ответ. Я не знаю. Дело в том, видите ли, что я собирался позвать вас. Но Энн – леди Беннинг – велела нам молчать и не двигаться, что бы ни случилось. Нам пришлось пообещать ей. Первое, о чем я подумал: «Кто-то тайком вышел покурить». Потом я услышал скрип двери и почувствовал сквозняк.

Вопрос. Как если бы дверь открылась?

Ответ (здесь у свидетеля случился приступ кашля, и он сделал паузу). Скажу больше: мне показалось, будто большая дверь – то есть парадная дверь – открылась. В том холле не такой уж и сквозняк. Тут и говорить не о чем. А теперь, послушайте, инспектор, я обязан сказать вам правду. Ну вы же разумный человек, сами подумайте! Это не стоит и выеденного яйца, просто чепуха какая-то. Кто-то выходил во двор, а теперь боится признаться.

Здесь майор впервые явно разволновался, как будто выдал себя или сказал больше, чем намеревался. Он попытался замять это, указав, что в темноте раздавалось множество звуков и что он мог вполне ошибиться, приняв одни за другие. После нескольких резких замечаний Мастерс ушел от этой темы. Я думаю, у него возникло острое подозрение, что Физертона в коронерском суде легко можно заставить снова повторить под присягой сказанное. Он быстро перешел к вопросу о расстановке стульев.

Ответ. Леди Беннинг сидела: по правую сторону от камина. Тоже забавно. Я хотел сесть рядом с ней, чтобы… ну, я хотел сесть там, но она оттолкнула меня. Там сел молодой Холлидей. Я знаю об этом, потому что чуть не плюхнулся ему на колени. Ха. Затем, видите ли, они задули свечи, и мне пришлось пробираться на ощупь. Мисс Латимер сидела рядом с ним. Я сел на соседний стул. Я почти уверен, что молодой Латимер был по другую сторону от меня. Он еще не вставал.

Вопрос. Когда вы услышали этот шум, звук отодвигаемого стула, с какой стороны он донесся?

Ответ. Черт возьми, я же говорил вам, что невозможно различить звуки в темноте! Он мог быть где угодно. А мог и вовсе не быть.

Вопрос. Вы почувствовали, как кто-то прошел мимо вас?

Ответ. Нет.

Вопрос. На каком расстоянии друг от друга стояли стулья?

Ответ. Не помню.

Свечи к этому времени почти догорели. Одна из них, ярко вспыхнув, погасла как раз в тот момент, когда майор поднялся со стула.

– Хорошо, – буднично сказал Мастерс. – Вы можете идти домой, если хотите, майор. Я бы посоветовал вам взять с собой леди Беннинг. Конечно, вы должны быть готовы к дальнейшим расспросам… Да. И пожалуйста, попросите прийти сюда мисс Латимер и мистера Холлидея. О, я не задержу их, если только не выявится что-нибудь, э-э, важное. Спасибо, хм, спасибо. Весьма полезный разговор.

Физертон остановился в дверях, и констебль шагнул навстречу, протянул майору его шляпу, как будто тот только что закончил победоносную уличную драку. Это была шелковая шляпа, которую Физертон обмахнул рукавом, оглядывая комнату. Казалось, он впервые заметил меня – я сидел на подоконнике в полумраке. Майор Физертон надул щеки в голубых прожилках. Надев шляпу, он похлопал ее по верху и сказал:

– А, мистер Блейк! Да, конечно… Мистер Блейк, не могли бы вы назвать мне свой домашний адрес?

Подавив удивление, я назвал.

– Ах да, эдвардианский дом, да. Если это удобно, я зайду к вам завтра. Спокойной ночи, джентльмены, спокойной ночи.

С таинственным видом накинув пальто на плечи, он вышел и чуть не столкнулся с входящим сержантом Макдоннеллом.

Глава одиннадцатая

Макдоннелл выглядел измученным – от усталости вокруг глаз у него пролегли резкие морщинки. В одной руке он держал пачку исписанных карандашом листов, а в другой – большой фонарь, который он поставил на пол.

Впервые я осознал, как холодно в комнате, как слипаются веки и одеревенели суставы, а также то, что за последние полчаса исчезли звуки во дворе и наступила тишина. Голоса и шаги стихли, только снаружи проскрежетал отъезжающий автомобиль. Это был мертвый час, когда в туманном воздухе запахло рассветом. Уличные фонари все еще горели, но в городе уже чувствовалось слабое оживление.

Фонарь Макдоннелла отбрасывал круг света на кирпичный пол. Он чуть плыл у меня перед глазами, и над ним появилось некрасивое остроносое лицо сержанта. Его зеленоватые глаза вперились в Мастерса, который сидел, прижав костяшки пальцев ко лбу. Шляпа у Макдоннелла была сдвинута на затылок, а одна прядь волос карикатурно свисала ему на глаз. Он стукнул ногой по фонарю, чтобы разбудить Мастерса.

– Я вам еще буду нужен, сэр? – спросил он. – Все ушли. Бейли сказал, что вернется сделать снимки, как только рассветет.

– Берт, – глухо произнес инспектор, не поднимая глаз на Макдоннелла, – у тебя была информация о Дарворте. Кто такая Элси Фенвик?

Макдоннелл встрепенулся:

– Элси?..

– Ради бога, только не говори мне, что не знаешь! Мне знакомо это имя, оно связано с Дарвортом, а также с каким-то странным делом. Но я не могу вспомнить, как именно. Ты был прав – Физертон нам сообщил, что первая строчка на этом листе бумаги была: «Я знаю, где похоронена Элси Фенвик».

– Вот это да! – воскликнул Макдоннелл и широко открыл глаза. Он так долго смотрел на свечи, что Мастерс хлопнул ладонью по рабочему столу. – Простите, сэр. Но вообще это довольно важно. Это достаточно убедительное подтверждение странности дела Дарворта. Элси Фенвик, – мрачно продолжил он, – вот причина, почему наши люди с самого начала заинтересовались Дарвортом. Это было шестнадцать лет назад, задолго до меня; но я извлек это из папок, когда занимался Дарвортом. Это уже порядком забылось, но запашок остался – он и взбудоражил офис номер восемь, когда там услышали, что Дарворт забавляется оккультизмом. Элси Фенвик была первой женой Дарворта.

– Понял! – резко сказал Мастерс. – Ха. Да, конечно. У меня такое чувство, что я помню этот случай. Элси Фенвик была пожилой женщиной, очень богатой, да? Она умерла, кажется?

– Нет, сэр. По крайней мере, они пытались доказать, что она мертва, и Дарворту пришлось бы туго, если бы они это доказали. Она исчезла.

– Факты, – сказал Мастерс. – Выкладывай вкратце все, что знаешь. Давай!

Макдоннелл достал свой блокнот и пролистал его:

– Хм. Дарворт… о да. Элси Фенвик была романтичной старушкой, увлекавшейся спиритизмом, неприлично богатая и без родственников. У нее была какая-то деформация плеча. В нежном возрасте шестидесяти пяти лет она вышла замуж за молодого Дарворта. Это было до принятия закона о собственности замужней женщины, так что вы можете себе представить дальнейшее. А потом началась война. Дарворт сбежал, чтобы не попасть на военную службу, – он увез свою застенчивую невесту и ее служанку в Швейцарию. Однажды ночью, примерно год спустя, растерянный муж звонит врачу, который находится в десяти милях от их дома. У жены случился какой-то приступ – она боится, что умирает. Ее, осторожно объяснял муж, беспокоила язва желудка. Миссис Дарворт, по-видимому, оказалась крепким орешком и была еще жива, когда туда приехал доктор. По счастливой случайности этот доктор был более чем проницательным и к тому же знал свое дело лучше, чем на то рассчитывал растерянный муж. Он спас ее, а затем поговорил с Дарвортом. Дарворт сказал: «Ужасно. Это язва желудка». А доктор ответил: «Ну-ну». Посмотрел Дарворту в глаза и сказал: «Это отравление мышьяком».

Макдоннелл сардонически приподнял бровь.

– Не такой душка, каким он стал потом, а? – проворчал Мастерс. – Продолжай.

– Были неприятности. Скандал удалось предотвратить только благодаря горничной – горничной Элси Дарворт, – которая поклялась, что старушка сама проглотила мышьяк.

– Ах да, горничная! Симпатичная девушка?

– Я не знаю, сэр, но сильно сомневаюсь. Дарворт был слишком умен, чтобы играть в такие игры, если там не было наличных.

– Что говорила жена?

– Ничего. Она оправдала Дарворта или во всяком случае простила его. Это последнее, что мы о них слышали до конца войны. Они вернулись в Англию и остепенились. Однажды Дарворт, снова растерянный, заходит к нашим людям и сообщает, что его жена исчезла. У них был загородный дом на Кройдон-уэй. Жена, по словам Дарворта, поехала поездом в город за покупками и больше не вернулась. У него было заключение врача, доказывающее, что она страдала от приступов меланхолии, депрессии и возможной амнезии – он даром времени не терял. Сначала Скотленд-Ярд оставил все как есть и возбудил обычное расследование по факту пропажи человека. Но кому-то в голову закрались подозрения, он покопался в прошлом Дарворта, нашел эпизод с мышьяком, и тогда начались проблемы… Я пришлю вам полный отчет, сэр; он слишком длинный, чтобы сейчас вдаваться в подробности. Единственным результатом было то, что они так ничего и не доказали…

Мастерс стукнул кулаком по столу. Оглянулся на меня:

– Да. Это то, что я действительно помню, хотя надо бы освежить память. Старина Бертон занимался этим делом в девятнадцатом году. Он рассказывал мне о нем. Ах, Дарворт был воплощением оскорбленной невинности, никак не меньше! Грозил подать в суд. Да, я помню. Хм. Что ж, мы это выясним. Чего он добивался, Берт, чтобы суд подтвердил факт ее смерти?

– Я думаю, да, но у него не получилось. Ему пришлось ждать положенные семь лет, прежде чем это решилось автоматически. Но у него были деньги, так что особого значения это не имело.

– Да, – сказал Мастерс и потер подбородок. – Я просто подумал… Ты сказал «первая жена». У него была и другая?

– Да, но они, похоже, не ладили. Она живет где-то на Ривьере… Во всяком случае, он держал ее подальше от себя.

– Деньги?

– Я предположил бы, что да… – Макдоннелл замолчал.

За дверью послышались шаркающие шаги, очевидно, чтобы привлечь наше внимание, и кто-то кашлянул.

В дверях стояли Холлидей и Мэрион Латимер. Инстинкт, присущий всем нам, подсказал мне, что они слышали большую часть того, что говорил Макдоннелл. На лице молодой женщины было жесткое и презрительное выражение. Холлидей, казалось, был смущен – он быстро взглянул на свою спутницу, а затем неторопливо вошел в комнату.

– Ну и ночку вы нам устроили, инспектор, – сказал Холлидей. – Уже почти пять часов. Я пытался подкупить вашего констебля, чтобы он сбегал за кофе и сэндвичами в круглосуточный киоск, но он отказался… Послушайте, – хмуро продолжил он, – я надеюсь, вы нас быстро отпустите. Мы к вашим услугам в любое время, а это место не совсем располагает…

Тут Мастерс намеренно или непроизвольно выдал нечто такое, что разрушило атмосферу полицейского суда и придало происходящему свойский и непринужденный характер. Прикрыв рот рукой, он изобразил зевок, каких я еще не видывал, улыбнулся и заморгал.

– А-а-а-а! – указал Мастерс на стул молодой женщине. – Нет, обещаю вам! Я не стану вас задерживать. Я позвал вас обоих – это сэкономит время. Кроме того, тут вот какое дело, – перешел он на доверительный тон. – Я должен предупредить, что вынужден задать несколько вопросов, которые вы, вероятно, сочтете дерзкими. Это довольно курьезно, но я подумал, что если вы оба их услышите, то не откажетесь на них отвечать, а?

Теперь на золотистых волосах Мэрион была строгая коричневая шляпка; воротник пальто был поднят, и она сидела, ссутулившись. Темно-синие глаза ее холодно смотрели на Мастерса. Холлидей встал у нее за спиной и закурил сигарету.

– Да? – сказала она ясным голосом, с едва заметной нервозностью.

– Спрашивайте, конечно, все, что захотите, – ухмыльнулся Холлидей.

Мастерс мельком просмотрел показания о знакомстве каждого с Дарвортом.

– Значит, вы знали его довольно хорошо, мисс Латимер?

– Да.

– Он рассказывал вам что-нибудь о себе?

Она не опустила глаз.

– Только то, что давным-давно он был женат на женщине, с которой был очень несчастлив. И что вроде бы теперь – насколько я поняла – она мертва. – В голосе ее прозвучала легкая насмешка. – На самом деле у него были довольно грустные глаза. Байроническая грусть.

Мастерс допускал промахи, но умел быстро обращать любую ситуацию, даже плохую, в свою пользу.

– Вы знали, что у него есть еще одна жена, живая, мисс Латимер?

– Нет. Но это не особо меня интересовало. Я, разумеется, никогда не спрашивала.

– Вот как. – Он мгновенно переключился на другую тему. – Это мистер Дарворт намекнул вам, мисс, что… как бы это сказать… сознание и будущее мистера Дина Холлидея, ну… отягощены мыслями о Чумном дворе?

– Да!

– Он много говорил об этом?

– Постоянно, – ответила она, резко выделив это слово. – Постоянно! Я… я пыталась объяснить мистеру Блейку свое отношение к мистеру Дарворту.

– Понимаю. Вы когда-нибудь страдали от головных болей, мисс, или нервных расстройств?

Ее глаза слегка округлились.

– Я не совсем понимаю… Да, это правда.

– И он сказал, что мог бы вас вылечить с помощью гипноза?

Она кивнула. Холлидей повернул голову и, казалось, собирался что-то сказать, но Мастерс перехватил его взгляд.

– Спасибо вам, мисс Латимер. Он когда-нибудь говорил вам, скажем, почему не использовал свои экстрасенсорные таланты? Например, вы все верили, что он обладает великими способностями. Но никто никогда не спрашивал, был ли он членом Общества психических исследований или связан ли он с какой-либо реальной научной организацией подобного рода. И вообще входил ли он в какие-либо реальные общества… Я имею в виду, мисс, он никогда не говорил, почему он… скрывал свой дар или что-то в этом роде?

– Он говорил, что занимается спасением душ и их умиротворением…

Мэрион замолчала, и Мастерс махнул рукой, чтобы она продолжала.

– Он говорил, что когда-нибудь продемонстрирует миру свои способности, но что он в этом не заинтересован… Если хотите знать правду, он повторял, что больше заинтересован в том, чтобы успокоить меня насчет Чумного двора.

Она говорила безучастно, но торопливо:

– О! Вспомнила! Он сказал мне, что это ужасно опасно. Но что он рассчитывает на мою благодарность. Видите, я откровенна, инспектор. Я… я не смогла бы сказать всего этого неделю назад.

Она подняла глаза. Лицо Холлидея исказила насмешка – он с усилием удержался от того, чтобы заговорить, и поднес сигарету ко рту так, словно хотел зажать ее в зубах, как мундштук трубки.

Мастерс тяжело поднялся. В комнате было очень тихо, пока он вытаскивал конец своей часовой цепочки, к которой был прикреплен маленький, отполированный до блеска предмет.

– Это всего лишь новый ключик от замка, мисс Латимер, – улыбаясь, сказал он. – Из плоских ключиков. Я случайно вспомнил о нем. Если вы не возражаете, я бы хотел провести своего рода эксперимент…

Он обошел стол и взял фонарь Макдоннелла. Мэрион вздрогнула, когда он подошел к ней, – ее пальцы вцепились в подлокотники стула, и глаза напряженно уставились на инспектора. Подойдя к ней вплотную, он высоко поднял фонарь над ее головой. Это была странная картина: свет, отбрасывая тень, струился по ее запрокинутому лицу, выделяя из сумрака силуэт Мастерса. Ключик, повисший в трех дюймах перед ее глазами, ослепительно сверкнул серебром.

– Я хочу, чтобы вы, мисс Латимер, – тихо произнес он, – пристально посмотрели на этот ключ…

Она начала вставать, отодвигая стул:

– Нет! Я не позволю! Я этого не позволю, слышите! Вы не смеете меня заставлять! Каждый раз, когда я смотрю на это…

– А! – сказал Мастерс и опустил фонарь. – Все в порядке, мисс. Пожалуйста, садитесь. Я только хотел кое-что проверить.

Холлидей решительно шагнул вперед, а инспектор, посмотрев на него с кислой улыбкой, неуклюже вернулся к своему рабочему столу.

– Спокойно, сэр. Вы должны быть благодарны мне. По крайней мере с одним призраком я разобрался. Это то, к чему прибегал Дарворт, чтобы заставить людей поверить ему. Если пациент хорошо поддается гипнозу…

Тяжело дыша, он сел.

– Он пробовал вылечить ваши головные боли, мисс Латимер?

– Да.

– Он когда-нибудь ухаживал за вами?

Вопрос прозвучал так внезапно, что Мэрион сказала «да» прежде, чем осознала это. Мастерс кивнул.

– Он когда-нибудь просил вас выйти за него замуж, мисс Латимер?

– Нет… не совсем так. Он говорил, что, если ему удастся очистить этот дом от злых духов, он попросит… Слушайте! Это… это звучит так безумно и абсурдно, и… – Она с трудом сглотнула, и ее глаза наполнились истерическим весельем. – Он был похож на Монте-Кристо и Манфреда в одном лице. Мрачный и одинокий, как в дешевом кино, как… Но вы его не знали, понимаете. В этом-то все и дело.

– Редкий экземпляр этот джентльмен, – сухо сказал инспектор. – К каждому у него был свой подход… Но в конце концов, видите ли, он был убит. Это то, о чем мы сейчас хотим поговорить. И кто-то вовсе не под гипнозом и не под каким-то там внушением прошел сквозь каменную стену или сквозь запертую на засов дверь и искромсал его. Итак, мистер Холлидей! Я хочу узнать обо всем, что происходило в гостиной с того момента, как погас свет. Расскажите свою версию событий, и я попрошу мисс Латимер подтвердить ее.

– Вы правы, – кивнул Холлидей. – Я расскажу в точности все, как было, потому что весь вечер я ни о чем другом не думал. – Он глубоко вздохнул, а затем пристально взглянул на Мастерса. – Вы разговаривали с остальными. Они признали, что слышали, как кто-то там передвигался?

– Расскажите свою историю, сэр, – напомнил ему Мастерс, вежливо пожимая плечами. – Но, хм, разве вы не совещались между собой как свидетели? Там, все это время?

– Какое еще совещание?.. Я ничего такого не знаю. Мы, черт возьми, чуть не переругались. Никто не признался, о чем вам рассказывал, а Тед выглядел немного чокнутым. Все порознь отправились по домам… Уехали на разных машинах. Тетушка Энн даже не позволила Физертону проводить ее. Прекрасное, милое сборище. Нечего сказать… Вот что произошло. Тетушка Энн настояла на том, чтобы мы сели вместе и сосредоточились, дабы помочь Дарворту. Я был против этой затеи, но Мэрион умоляла меня не поднимать шума, и я уступил. Кроме того, я хотел развести огонь – он погас. Я не видел никакого смысла в том, чтобы сидеть сложа руки в холодной комнате, когда в этом не было никакой необходимости. Но Тед сказал, что дрова сырые и все равно не загорятся и что неужели я похож на маленького избалованного утенка, чтобы бояться холода? Ха! Ну что ж! Мы разобрали наши стулья…

Последовал неизбежный вопрос. И он, и Мэрион подтвердили показания леди Беннинг относительно того, в каком порядке все сидели. Она справа от камина, затем Холлидей, Мэрион, майор Физертон и на другом конце Тед.

– На каком расстоянии друг от друга стояли стулья?

Холлидей пожал плечами:

– На приличном расстоянии. Знаете, там огромный камин. Мне пришлось встать на цыпочки, чтобы задуть свечи на полке над ним. Не думаю, что кто-то мог, протянув руку, прикоснуться к кому-то… Разве что только, – он посмотрел Мастерсу в глаза, – мы с Мэрион.

Молодая женщина смотрела в пол. Холлидей положил руку ей на плечо и продолжал:

– Я позаботился о том, чтобы мой стул был рядом с ее, но не слишком близко, потому что тетушка Энн наблюдала за мной, как ястреб. И я не хотел казаться… О, черт возьми, вы сами понимаете! Я взял ее за руку, и так мы и сидели. Я не знаю, как долго. И что было хуже всего – если честно, – темнота начинала действовать мне на нервы. Меня не волнует, насколько жалок может быть мужчина… – Он вызывающе посмотрел на нас, и Мастерс кивнул. – Кроме того, кто-то очень тихо что-то шептал или бормотал. Одни и те же слова, снова и снова, с каким-то шелестящим звуком, и еще казалось, будто кто-то раскачивался взад-вперед на стуле. Боже, этого было достаточно, чтобы волосы встали дыбом! Я не знаю, сколько времени прошло после этого, но у меня было ощущение, что кто-то поднялся со стула…

– Вы что-то слышали? – спросил Мастерс.

– Ну, это трудно объяснить, но если вы когда-нибудь присутствовали на спиритическом сеансе, то поймете. Вы можете почувствовать движение, дыхание или шорох, ощутить что-то движущееся в темноте. Можно назвать это ощущением чьей-то близости. Я действительно слышал скрип стула незадолго до этого, но я не готов поклясться, что это был… не важно кто.

– Продолжайте.

– Затем я явственно услышал два шага прямо за спиной, у меня довольно хороший слух, и кажется, больше никто этого не отметил, пока… Пока внезапно я не почувствовал, как Мэрион напряглась и сжала мою руку. Признаюсь, у меня сердце в пятки ушло. Я почувствовал, как она протянула ко мне другую руку, и она вся задрожала… Только потом я узнал, что произошло, и прикоснулся к ней. Тебе лучше самой сказать ему, Мэрион.

Хотя молодая женщина пыталась сохранить прежнее самообладание, но пережитый страх снова овладел ею. Фонарь стоял у ее ног, отбрасывая блики света на бледное, прекрасное, измученное лицо. Она медленно подняла глаза.

– Это была рукоятка ножа, – сказала Мэрион. – Я почувствовала ее сзади на своей шее…

Глава двенадцатая

Последняя свеча на рабочем столе догорела, превратившись в лужицу жира. Слабый сероватый свет проникал в коридор за дверью, но тени на кухне были по-прежнему густыми, и фонарь горел в их центре, освещая усталое лицо Мэрион Латимер. Это была кульминация ночных ужасов перед тем, как они поблекли при крике петухов. Я оглянулся на Мастерса и на Макдоннелла, почти невидимого в дальнем углу. Но, как ни странно, я представил себе степенную комнату с солидной правительственной мягкой мебелью над Уайтхоллом, и сидящего посреди нее толстого мужчину, закинувшего ноги на длинный письменный стол и читающего дешевую новеллу. Я не был в этой комнате с 1922 года…

– Видите ли, – осторожно произнесла Мэрион после паузы, – мысль о том, что кто-то из нас вот так бродит, была… была гораздо ужасней всех прочих.

Мастерс выдохнул:

– Откуда вы узнали, что это рукоятка ножа, мисс?

– По ощущению это был конец рукоятки, а затем скользнувшая по шее сама рукоять вместе с перекрестием. Могу поклясться в этом. Видите ли, владелец ножа, должно быть, держал его за лезвие.

– Как будто человек, державший его, пытался дотронуться до вас?

– О нет. Нет, я так не думаю. Он сразу же отскочил назад, если вы понимаете, что я имею в виду. Скорее, кто-то пошел в темноте не в ту сторону и случайно задел меня. Как бы то ни было, именно после этого – может быть, через минуту, хотя ужасно трудно сказать наверняка, – раздались шаги, которые я совершенно явно слышала. Казалось, они доносились откуда-то с середины комнаты.

– Вы тоже слышали? – спросил Мастерс у Холлидея.

– Да.

– А потом?..

– Потом скрипнула дверь. По полу потянуло сквозняком… Черт возьми, – с беспокойством сказал Холлидей, – конечно, все должны были это почувствовать! Этого нельзя было не заметить.

– Похоже, что так, верно? Стало быть, через сколько минут после этого, сэр, вы услышали звон колокола.

– Мы с Мэрион сравнили свои впечатления на сей счет. По ее оценкам, примерно через десять минут, но я бы сказал, что почти через двадцать.

– Вы слышали, чтобы кто-нибудь возвращался?

Сигарета Холлидея жгла ему пальцы; он взглянул на нее так, словно никогда раньше не видел, и бросил окурок. Его глаза были пустыми.

– Не хотелось бы клясться в чем-то большем, инспектор. Но я должен сказать, что совершенно ясно слышал, как кто-то садился. Это было до того, как раздался звонок, но я не помню, когда именно. В любом случае все это лишь догадки…

– Когда звякнул колокол, все сидели на своих местах?

– Не могу вам сказать, инспектор. Все бросились к двери, и то ли Мэрион, то ли тетушка Энн закричали…

– Это была не я, – сказала Мэрион.

Мастерс медленно переводил взгляд с одного на другую.

– Дверь в ту комнату, – сказал он, – была закрыта, пока вы проводили свой сеанс. Я сам это видел. Когда звякнул колокол и все вскочили, она была открыта или закрыта?

– Я не знаю. Тед первым оказался у двери, потому что только у него был фонарик. Мы с Мэрион бросились следом – он включил свой фонарь, и мы готовы были бежать куда угодно, где был свет. Возникла такая суматоха, что я ничего не помню. За исключением того, что Физертон чиркнул спичкой, чтобы зажечь свечи, и крикнул «Подождите меня!» или что-то подобное. Тогда, я думаю, мы все поняли бессмысленность попытки выскочить в эту дверь – я не знаю, кто из нас поднял эту суету, но мы вели себя как овцы, следующие за вожаком. Так что… – Он махнул рукой. – Послушайте, инспектор, не много ли мы рассказали для одного вечера? Мэрион смертельно устала…

– Да, – сказал Мастерс, – да. Вы можете идти. – Внезапно он поднял голову. – Подождите немного. Молодой Латимер! У него единственного был фонарик? Ваш был сломан, затем мистер Блейк отдал вам свой, когда мы услышали, как мисс Латимер зовет вас в коридоре?..

Холлидей мгновение смотрел на него, а затем рассмеялся:

– Все еще подозреваете меня, инспектор? Что ж, вы правы. Но так уж получилось, что я совершенно чист в истории с фонариками. Я отдал его Теду по его просьбе. Вам лучше спросить его….Что ж, спокойной ночи.

Он на мгновение замер и затем подошел ко мне, протягивая руку:

– Спокойной ночи, Блейк. Мне жаль, что я втянул тебя в эту историю. Но видишь ли, я не знал…

Они вышли через заднюю дверь, а каждый из нас остался в своей довольно глупой позе, чувствуя, как просыпается город вокруг, за исключением дома с привидениями. Вскоре Макдоннелл подошел к столу и начал разбирать принесенные им карандашные заметки.

– Итак, сэр? – обратился ко мне Мастерс. – Какие соображения? Мозг работает?

Я сказал, что нет, не работает, и добавил:

– Сами по себе противоречивые показания могут быть не такими уж необъяснимыми. То есть три человека сказали, что в комнате кто-то двигался, а два человека сказали, что ничего такого не было. Но два человека, которые отрицали это, леди Беннинг и Тед Латимер, были, скорее всего, настолько поглощены церемонией, или молитвой, или чем-то подобным, что ничего бы и не услышали…

– Однако ничто не помешало всей компании быстренько услышать сигнал, – сказал Мастерс. – А он был довольно тихим, в чем я готов поклясться.

– Да. Тут вопросов нет… О, вероятно, кто-то лгал. И настолько искусно, что вряд ли мы когда-либо еще столкнемся с такой ложью.

Мастерс встал.

– Я не собираюсь обсуждать это, – отрезал он. – По крайней мере сейчас, когда мозги в отключке. И все же у меня есть предчувствие… предчувствие… Не знаю… Что такое предчувствие, в конце концов?

– Ну, сэр, – сказал Макдоннелл, – вообще-то, я обнаружил, что предчувствие – это, так сказать, идея, в верности которой вы сомневаетесь. Предчувствия меня одолевали весь вечер. Например, мне пришло в голову…

– Я не хочу этого слышать. Бог мой, меня тошнит от этого дела! Я хочу чашечку крепкого кофе. И немного поспать. И… подожди минутку, Берт. А как насчет тех заключений, которые у тебя есть? Если там что-то интересное, давай сейчас и узнаем. В противном случае отложим.

– Вы правы, сэр. Заключение полицейского врача: «Смерть наступила в результате колото-резаной раны, нанесенной острым предметом, представленным для осмотра, – это кинжал с инициалами Л. П. – с проникновением насквозь…»

– Кстати, где эта чертова штука? – перебил Мастерс, осененный какой-то идеей. – Мне придется взять его с собой. Ты не забрал его?

– Нет. Бейли фотографировал кинжал на столе. Стол был поставлен на место после того, как мы сделали замеры и сфотографировали сцену такой, какой она была. Вероятно, он все еще лежит на столе. Кстати, его лезвие было заточено до остроты бритвы. Непохоже, что там орудовал призрак.

– Верно. Мы заберем это. Я не хочу, чтобы наш «человек, повернувшийся спиной» снова возился с этим. Не обращайте внимания на заключение врача. А как насчет отпечатков пальцев?

Макдоннелл нахмурился:

– На кинжале нет никаких отпечатков, говорит Уильямс. Он говорит, что либо кинжал начисто вытерли, либо парень пользовался перчатками – этого следовало ожидать. С другой стороны, это место кишит ими. Он насчитал еще два набора отпечатков, помимо отпечатков Дарворта. Фотографии будут готовы сегодня утром. А также множество следов ног. Пол был пыльным. Однако никаких следов в луже крови, за исключением половины отпечатка ноги, который, вероятно, принадлежит мистеру Блейку.

– Да. Следует осмотреть этот дом и попытаться сопоставить отпечатки. Позаботься об этом. Что ты нашел в его карманах?

– Обычные вещи. Ничего наводящего на след. На самом деле, никаких бумаг. – Макдоннелл достал из кармана сложенный газетный лист, в который была завернута кучка предметов. – Вот. Связка ключей, записная книжка, часы и цепочка, немного мелочи – вот и все. Была еще одна забавная вещь…

Мастерс уловил неуверенность в тоне собеседника:

– Ну?

– Это констебль заметил, когда мы разгребали золу, чтобы посмотреть, не мог ли кто-нибудь спуститься по дымоходу. Это стекло, сэр. В камине. Возможно, осколки от большой банки или бутылки, но они были обожжены и деформированы, так что невозможно сказать наверняка. Кроме того, стекло могло там быть и раньше.

– Стекло? – повторил Мастерс и вытаращил глаза. – Но разве оно не плавится?

– Нет. Оно лопается и раскалывается, вот и все. Я подумал, что, возможно…

Инспектор хмыкнул:

– Может быть, бутылка виски. Чтобы Дарворту море было по колено. Это меня мало волнует.

– Конечно, могло быть и так, – признал Макдоннелл. Но его это явно не устраивало. Его пальцы постукивали по заостренному подбородку, взгляд блуждал по комнате. – И все же это чертовски забавно, не так ли? Бросать бутылку в огонь, когда вы с ней покончили. Вряд ли это естественно, верно, сэр? Вы когда-нибудь видели, чтобы кто-нибудь так делал? Меня поразило, что…

– Перестань, Берт, – сказал Мастерс, кривясь и растягивая слова. – Чего только мы не видели. Пошли. В последний раз осмотрим это место при дневном свете, а потом валим отсюда.

Мы спустились во двор, и прохладный ветерок коснулся наших лиц. Серый свет был неуверенным и мутным, как будто мы видели все это пространство под водой – оно оказалось больше, чем я себе представлял прошлой ночью, и, должно быть, занимало добрую половину акра. Этот двор, простиравшийся между доживающих свое кирпичных зданий, обветшалых и покосившихся на фоне рассвета, с устремленными на него слепыми окнами, имел жуткий вид. Казалось, что ни звон церковных колоколов, ни хрип уличной шарманки, ни какой-либо другой домашний, человеческий звук никогда не проникнут сюда.

Кирпичная стена высотой около восемнадцати футов с трех сторон грубым овалом окружала его. С краю росло несколько древних платанов – в своем кокетливом уродстве они напоминали венки с купидонами, украшавшими карниз большого дома. В одном углу виднелись заброшенный колодец и покосившийся фундамент того, что, возможно, когда-то было молочной фермой. Но именно одинокий маленький каменный домик, стоящий в центре у задней стены, наводил на самые зловещие мысли.

Он был черновато-серый и таинственный, с зияющим провалом разбитой двери. Скат крыши покрывала тяжелая горбатая черепица, которая, возможно, когда-то была красной; перевернутый защитный колпак на приземистом почерневшем дымоходе походил на щегольскую шляпу. Рядом стояло мертвое искривленное дерево.

Вот и все. Вокруг было сплошное море грязи, да еще широкие размокшие цепочки следов к двери домика, оставленные теми, кто в нем побывал. От этой дорожки ответвлялось лишь два набора следов – Мастерса и мой. Они шли вплотную к стене дома по направлению к оконцу, под которым я держал Мастерса, чтобы он заглянул внутрь, где лежал уже мертвый Дарворт.

В молчании мы обошли снаружи дом, держась границы двора. И чем больше мы вглядывались в его голые стены, тем чудовищней и невероятней становилась загадка. И все же я ничего не упустил из виду, не проглядел и не исказил – дом был именно таким, каким и казался: каменным ящиком с надежно защищенными дверью и оконцами, никаких хитростей с потайными входами и никаких следов возле него, не считая моих и Мастерса. Это чистая правда.

Осмотр подходил к концу, и Мастерсу ничего не оставалось, как ухватиться за последнюю зацепку, но и от нее пришлось отмахнуться. Мы обошли дом с другой стороны – с левой, глядя на него от заднего входа в большой дом, – и Мастерс остановился. Он уставился на кривое дерево, затем снова на стену.

– Послушайте… – Голос его прозвучал странно и хрипло в мертвой тишине. – Дерево. Я знаю, что это не объяснит остального, но могло бы объяснить отсутствие следов… Очень ловкий человек мог бы забраться на эту стену, перепрыгнуть со стены на дерево, а затем с дерева на дом. Это можно было бы сделать – они же недалеко друг от друга…

Макдоннелл кивнул.

– Да, сэр. Мы с Бейли тоже подумали об этом, – мрачно произнес он. – Это чуть ли не первое, что нам пришло в голову, пока кто-то не приставил сбоку лестницу и я не вскарабкался на стену, чтобы это проверить. – Он указал вверх. – Видите ту сломанную ветку? Вот где я, черт возьми, чуть не сломал себе шею. Дерево засохло, сэр. Оно насквозь прогнило. Я сам довольно легкий, и я всего лишь ухватился за него. Оно не выдержит никакого веса. Попробуйте сами. Видите ли, у дерева другая символика.

Мастерс обернулся.

– О, ради бога, перестань умничать! – хрипло сказал он. – Что ты имеешь в виду под «символикой»?

– Ну, я спрашивал себя, почему они вырубили остальные, а это оставили… – Приставив ладонь козырьком ко лбу, Макдоннелл выглядел озадаченным и встревоженным. Его затуманенный взгляд устремился к подножию дерева, стоящего на небольшом участке земли, центр которого занимал дом. – Затем меня осенило. На глубине шести футов под этим деревом покоится наш добрый друг Льюис Плейдж. Я полагаю, они не хотели его тревожить. Забавно, чистая мистика…

Мастерс прошелся по лишенной следов земле и ухватился за ветку дерева, дабы проверить сказанное Макдоннеллом. Он был так раздражен, что под его рукой ветка тут же треснула.

– Да. Это действительно забавно. Ах, какой же ты, черт возьми, толковый, Берт!

Мастерс отломил ветку, швырнул ее на землю и проворчал:

– Убери это, будь добр, или я запущу в тебя этой штукой! Тут и убили этого типа. Мы должны выяснить, каким образом, и если ты продолжишь нести чушь о мистике…

– Я признаю, что она едва ли поможет нам понять, как убийца проник в дом. Но с другой стороны, я подумал, что, может быть…

Мастерс буркнул: «О боже!» – и повернулся ко мне:

– Но понято же, что должен быть способ туда пробраться. Послушай, можем ли мы быть уверены, что до нашего появления здесь не было никаких следов, ведущих к тому месту? Сейчас там уже такая каша намешана…

– Можем, – убежденно сказал я.

Он кивнул. В молчании мы снова подошли к разбитой двери. Дом хранил свою тайну. В этот полный утренней смури час казалось, что мы отнюдь не трое практичных представителей рационального века и что старый дом возродился – случись нам заглянуть через ограду стены, мы увидели бы на меченых красным крестом дверях домов написанные сверху слова: «Господи, помилуй нас».

Когда Мастерс протиснулся через раздолбанный дверной проем во внутренний мрак дома, мне представилось, что он может там увидеть.

Мы с Макдоннеллом стояли снаружи, пар от нашего дыхания поднимался в недвижный воздух, и я пытался избавиться от этих фантазий.

– Не думаю, что смогу вести это дело, – сказал Макдоннелл. – Я, знаете ли, участковый с Вайн-стрит, и Скотленд-Ярд, вероятно, сам разберется с этим. Все еще… – Он резко обернулся. – Эй! Послушайте, сэр, что там происходит?

Внутри шла какая-то возня. Это настолько соответствовало моим дурацким фантазиям, что я поначалу даже не полюбопытствовал. Слышалось тяжелое дыханием Мастерса, и луч его фонарика метался по сторонам. В следующее мгновение он уже стоял в дверях, совершенно спокойный.

– Что-то странное, – сказал он. – Знаете, бывает, в голове застревает какая-нибудь строка, или куплет, или еще что-то такое, от чего никак не избавиться. И повторяешь это весь день, и пытаешься остановиться, потом на какое-то время забываешь и ловишь себя на том, что снова начинаешь повторять. А? Так-то вот. Что ж…

– Что ты там несешь, – спросил я, – можно поконкретней?

– Ах да, – тяжело повел он головой. – Не знаю, почему я повторял это всю ночь – может, в качестве самоутешения: «Последняя соломинка сломала спину верблюду». Именно так. Опять и опять. «Последняя соломинка сломала спину верблюду». Клянусь Богом, кто-нибудь за это заплатит! – рявкнул он и обрушил кулак на железную перекладину. – Да, вы уже догадались. А теперь ждите появления газет. «Неизвестный, которого видели только со спины…» Кто-то снова заполучит этот кинжал, вот что! Не здесь. Его сперли – он исчез… Как считаете, его снова используют?..

Он переводил дикий взгляд с одного из нас на другого.

Целую минуту никто не проронил ни слова. Внезапно Макдоннелл рассмеялся, но это был смех, в точности соответствующий настроению Мастерса.

– Вот и закончилась моя работа, – сказал Макдоннелл.

Затем он молча покинул это место, напоминающее бальный зал наутро после вечеринки. Небо уже окрасилось в розоватый цвет, и пурпурно-серый купол собора Святого Павла вырисовывался на фоне посветлевшего неба. Мастерс пнул консервную банку, валявшуюся у него на пути. На Ньюгейт-стрит раздался сиплый автомобильный гудок, и тележки с молоком уже гремели под позолоченной фигурой Правосудия на куполе Олд-Бейли.

Глава тринадцатая

В седьмом часу я вернулся в свою квартиру, и только в два часа пополудни кто-то прервал мой сон, раздернул шторы и заговорил о завтраке.

То, что я стал в какой-то мере знаменитостью, было очевидно по присутствию Попкинса, предводителя домашней прислуги эдвардианского дома. Он стоял в изножье моей кровати, как прусский младший офицер в пуговицах до подбородка, с несколькими газетами под мышкой. Он никак не комментировал эти газеты, всем своим видом давая понять, что это нечто малосущественное, когда передавал их мне, но проявил большое внимание к моим запросам относительно яиц с беконом и утренней ванны.

Любой, кто жил в Англии в ту пору, вспомнит невероятную, чудовищную по своему размаху отвратительную шумиху, вызванную «Ужасом на Чумном дворе». В пресс-клубе мне сообщили, что, с точки зрения газетчиков, в этом сочетании убийства, тайны, мистики с примесью секса не упущено ни единого ингредиента – идеальное блюдо с Флит-стрит. Более того, данное событие сулило на ближайшее будущее ожесточенные споры. Бульварные газеты в американском стиле тогда не были так распространены, как сейчас, но в пачке, которую дал мне Попкинс, первым был таблоид. Хотя для ранних выпусков история запоздала, если не считать краткие заметки в «Стоп-прессе», дневные выпуски открыли свои первые полосы двойной колонкой, набранной жирным шрифтом.

Серым дождливым утром, при электрическом свете, я, сидя в постели, просматривал все газеты и не без труда пытался осознать, что это произошло на самом деле. В мою ванну прозаически лилась струя воды, на тумбочке, как обычно, лежали часы, ключи и деньги, за окном слышался шум дождя и гул машин, съезжающих с узкого холма Бери-стрит.

Фотографии занимали всю первую полосу, которая была озаглавлена «УБИЙЦА-ПРИЗРАК ВСЕ ЕЩЕ БРОДИТ ПО ЧУМНОМУ ДВОРУ!». В овале вокруг заголовка были расставлены все наши фотографии (явно старые, из архивов). Одно из этих лиц, на котором застыла убийственная ухмылка, я опознал как свое собственное. Леди Беннинг выглядела скромно и невинно в воротничке из китового уса и шляпке размером с тележное колесо, майор Физертон при всех его армейских регалиях был представлен на любопытной комбинации фото с рисунком – он выглядел так, словно держит в руках бутылку пива и любуется ею. Холлидей был изображен спускающимся по ступенькам – забыв о всякой осторожности, он смотрел куда-то в сторону, притом что его нога опасно зависла в воздухе… Только фото Мэрион было более или менее адекватное. Изображения Дарворта не было, но внутри овала художник набросал самого себя, как бы павшего от руки призрака в капюшоне с ножом.

Кто-то явно сболтнул лишнее. Скотленд-Ярд имел право вежливо заткнуть рот прессе. Где-то здесь была допущена ошибка, если только Мастерс сам не захотел по каким-то своим причинам подчеркнуть сверхъестественную сторону этого дела – так, во всяком случае, мне вдруг подумалось. Все газетные истории были достаточно корректными, и ни в одной из них не было и намека на подозрения в наш – участников произошедшего – адрес.

Что занятно, все эти нелепые рассуждения о сверхъестественном имели, по-моему, тенденцию скорее приглушить, нежели акцентировать досужие домыслы. Наутро, вдали от эха и сырости Чумного двора, при ясной голове, для меня стал очевиден один факт. Ни у кого из находившихся в том доме минувшей ночью не было никаких сомнений, что мы, при всей разнице наших версий, столкнулись то ли с очень удачливым, то ли с просто гениальным убийцей, которого надлежало бы, как полагается, повесить. Но убийство само по себе представляло довольно серьезную проблему.

Когда я после завтрака все еще перемалывал это в голове, зазвонил домашний телефон, и мне сказали, что внизу майор Физертон. Я вспомнил, что он обещал наведаться ко мне.

Майор был не в духе. Несмотря на дождь, он был в утреннем костюме, шелковой шляпе и довольно необычном галстуке; его выбритые щеки ухоженно поблескивали восковым глянцем, но под глазами виднелись мешки. От него шел сильный аромат мыла для бритья. Когда он снимал шляпу, ему на глаза попался таблоид на моем письменном столе – его фотография с бутылкой пива, – и он взорвался. Очевидно, он уже имел дело с чем-то подобным. Он заговорил о каких-то судебных процессах, сравнивал репортеров с гиенами, отмечая более высокий моральный облик последних, и с его языка слетали проклятья по поводу того, как с ним обошлись в бульварной газете. Я понял, что в Клубе армии и флота кто-то его подковырнул, и даже прозвучало предложение подарить ему тамбурин для очередного спиритического сеанса. Также оказалось, что какой-то бригадный генерал-шутник подошел к нему сзади и прошипел: «„Гиннесс“ тебе на пользу».

От чашки кофе он отказался, а бренди с содовой принял.

– Я отдавал честь флагу, черт возьми! – фыркнул майор Физертон, опустившись наконец в предложенное кресло с зажженной утешительной сигарой в зубах. – Теперь, будь оно все проклято, я нигде не смогу показаться – и все потому, что хотел угодить Энн. Просто дурдом. Адский дурдом, вот что это такое. Теперь я даже не знаю, должен ли я… довести до конца то, о чем я пришел вас спросить. Вас ждет грандиозный скандал со стороны… – Отхлебнув из своего бокала, он на мгновение задумался. – Я звонил Энн сегодня утром. Она готова была кусаться прошлой ночью, не позволила мне отвезти ее домой. Но этим утром она не оторвала мне голову, потому что бедная старушка была в расстроенных чувствах. Я так понимаю, Мэрион Латимер позвонила ей раньше меня – назвала ее старой баламуткой и буквально прямо сказала, как за себя, так и за молодого Холлидея, что чем меньше они будут видеться с ней, тем лучше. Однако!

Я молчал.

– Послушайте, Блейк, – продолжил он после очередной паузы. Его снова мучил прежний кашель с интервалом в несколько минут. – Прошлой ночью я наговорил много такого, чего не следовало говорить, а?

– Вы имеете в виду, что слышали шум в комнате?

– Да.

– Ну, если это вам не показалось…

Он нахмурился и перешел на доверительный тон:

– Конечно, мне не показалось. Но дело не в этом, дорогой. Разве это не очевидно? Суть вот в чем. Мы не можем допустить, чтобы они думали о том, о чем они рано или поздно обязательно подумают. А это ведь просто-напросто чушь собачья. Что это один из нас… а? Хм. Чушь собачья! Надо это остановить.

– Каков ваш собственный вывод, майор?

– Черт возьми, я не детектив. Но я человек простой, и я действительно это знаю. Мысль о том, что один из нас… Бред! – Он откинулся назад, сделал широкий жест рукой и усмехнулся. – Говорю вам, это был кто-то, кто прокрался незаметно для нас, или это тот самый медиум. Вот, смотрите! Предположим, кто-то из нас действительно захотел бы заняться этим дерьмом, но у нас бы не получилось. Представьте себе, какой это риск, когда в комнате полно людей! Все это чепуха. Кроме того, как можно было сделать что-то подобное, не перепачкавшись в крови? Я слишком часто видел, как местные жители пытались зарезать наших часовых, и кто бы так ни разделал старину Дарворта, он промок бы насквозь – и никак иначе. Чушь все это.

Дым от сигары попал ему в глаз, и он рассеянно потер веко. Затем, положив руки на колени, он не без усилия наклонился вперед:

– Итак, вот что я предлагаю, сэр. Надо передать это дело в надежные руки. Тогда все будет хорошо. Я прекрасно его знаю, как и вы. Я знаю, что он дьявольски ленив, но мы поставим это перед ним как вопрос чести, черт возьми! Мы скажем: «Послушай-ка, старина…»

Затем мне пришло в голову то, что я должен был сделать гораздо раньше. Я сел.

– Вы имеете в виду Г. М., – сказал я, – старого шефа? Майкрофта?

– Я имею в виду Генри Мерривейла. Именно его. А?

Г. М. в помощь Скотленд-Ярду… Я снова представил себе тот кабинет высоко над Уайтхоллом, в котором я не был с 1922 года. Я представил себе эту чрезвычайно ленивую, чрезвычайно болтливую и небрежно одетую персону – Мерривейл сидел, сложив руки на большом животе, ноги закинуты на стол, и сонно ухмылялся. Главным его пристрастием было дешевое чтиво, главной его жалобой было, что никто не принимает его всерьез. Он был квалифицированным адвокатом и квалифицированным врачом и пользовался чудовищной лексикой. Он был сэром Генри Мерривейлом, баронетом, и всю свою жизнь выступал за социалистов. Чрезвычайно тщеславный, он обладал неисчерпаемым запасом непристойных историй…

Глядя в пространство мимо Физертона, я вспомнил старые времена. Его начали называть Майкрофтом[11], когда он был главой британского отдела контрразведки. Невозможно было представить себе, что даже какой-нибудь захудалый младший чин назовет его сэром Генри. Именно Джонни Айртон в письме из Константинополя придумал это прозвище, но оно не прижилось. «Самая любопытная фигура в рассказах о джентльмене с Бейкер-стрит, у которого лицо ястреба, – писал Джонни, – вовсе не Шерлок, а его брат Майкрофт. Помнишь его? У него такой же большой дедуктивный котелок, как у Ш. Х.[12], но он слишком ленив, чтобы им пользоваться; он большой и нескладный и редко отрывает зад от кресла; он крупная шишка в каком-то таинственном департаменте правительства, память у него с целую картотеку, и передвигается он только по своей житейской орбите: жилище – клуб – Уайтхолл. Я думаю, что он появляется только в двух рассказах, но там есть великолепная сцена, когда Шерлок и Майкрофт стоят у окна клуба „Диоген“ и обмениваются выводами о человеке, проходящем мимо по улице, – оба они весьма непосредственны, и у бедного Ватсона при этом еще никогда так не кружилась голова. Считаю, что, если бы наш Г. М. держался хоть с толикой достоинства, и не забывал бы надевать галстук, и отказался бы от сомнительных песенок, которые он распевает, бродя по комнатам, полным машинисток, из него получился бы неплохой Майкрофт. У него есть мозги, мой дорогой, у него есть мозги…»

Г. М. это прозвище возмутило. На самом деле он пришел в ярость. Он взревел, заявив, что никому не подражает. После того как я оставил службу в 1922 году, я видел его всего три раза. Дважды в курительной комнате клуба «Диоген», где я был гостем, и оба раза он спал. Последний раз мы с ним пересеклись на одной из вечеринок в Мейфэре, куда его затащила жена. Он улизнул с танцев, чтобы попытаться раздобыть себе виски, – я наткнулся на него возле буфетной дворецкого, и он сказал, что ему тяжко. Так что мы прихватили полковника Лендинна и затеяли партию в покер, в которой мы с полковником проиграли на двоих одиннадцать фунтов шестнадцать шиллингов. Немного поболтали о былых временах. Я так понял, что он прозябал в Департаменте военной разведки. Но он кисло сказал – с резким фыррр пропустив край карт под большим пальцем, – что очарование ушло, что для тех, у кого есть мозги, настали скучные времена и что, поскольку кое-кто поскупился, чтобы установить лифт, ему все равно приходится подниматься пешком по пяти – так их растак – лестничным пролетам в свой маленький кабинет с видом на сады вдоль Конногвардейской авеню.

Физертон снова заговорил. Я слушал его вполуха, потому что вспоминал те дни, когда мы были совсем юной командой и жонглировали своей жизнью двадцать четыре часа в сутки, полагая, что прекрасно проводим время, и считая отличным развлечением вытащить одно-два перышка из хвоста двуглавого орла[13] имперской Германии. За окном по-прежнему монотонно хлестал дождь, и Физертон повысил голос:

– …Послушайте, вот что мы сделаем, Блейк. Мы возьмем такси и поедем прямо туда. Если мы позвоним по телефону и скажем, что приедем, он будет клясться, что занят, а? И вернется к чтению своих чертовых бульварных романов. Ну как? Может, поедем?

Искушение было слишком велико.

– Немедленно, – сказал я.

Шел сильный дождь. Наше такси заскользило вниз, к Пэлл-Мэлл, и пять минут спустя мы свернули налево с солидной, с длинными рядами окон, величественной Би-Бритиш-стрит на маленький, похожий на лесной проезд, соединяющий Уайтхолл с набережной. Военное министерство, похоже, съежилось, как и мокрые сады за ним. Вдали от суеты, у входа, рядом с садовой оградой, есть маленькая боковая дверь, о которой вам не положено знать.

Внутри я мог бы с завязанными глазами пройти через маленькую темную прихожую и подняться на два лестничных пролета мимо дверей, за которыми были ярко освещенные помещения, полные машинисток и картотечных шкафов. В этом древнем каменном убежище, в залах которого пахло сыростью и потухшими сигаретами, все было на удивление современно. (Это, кстати, часть старого дворца Уайтхолл.) Ничего не изменилось. На стене все еще висел облупленный военный плакат двенадцатилетней давности. Прошлое вернулось, вызвав шок, люди постарели, но время остановилось – юные сопляки, насвистывая, взбираются по этим ступенькам, зажав под мышкой офицерскую трость, а снаружи, на набережной, шарманка по-прежнему наигрывает мелодию, в такт которой все еще стучат наши каблуки. Тот раздавленный окурок сигареты на лестнице могли бы запросто выбросить Джонни Айртон или капитан Банки Нэпп, если бы один из них не умер от лихорадки в Месопотамии, а от другого не избавилась бы давным-давно расстрельная команда в шлемах-котелках под Мецем. До той поры я никогда не осознавал, как мне чертовски повезло…

На четвертом пролете нужно было преодолеть барьер в лице старого Карстерса. Старший сержант, высунувшись из своей каморки и пыхнув запрещенной трубкой, выглядел точно так же, как прежде. Мы вежливо его приветствовали, хотя было странно, что нам снова отдают честь. Я бойко заявил ему, что у меня назначена встреча с Г. М. – что, как он знал, было неправдой, – и положился на старые времена. Не скрывая сомнения, он сказал:

– Мне это неизвестно, сэр. Осмелюсь предположить, что все в порядке. Хотя там только что появился какой-то тип. – Его воспаленный взгляд выразил презрение. – Тип, живущий неподалеку отсюда, – сказал он. Из Скотленд-Ярда. Ага!

Мы с Физертоном переглянулись. Поблагодарив Карстерса, мы поспешили вверх по последнему и самому темному лестничному пролету. Мы застали этого типа на лестничной площадке – он как раз поднимал руку, чтобы постучать в дверь Г. М.

– Как тебе не стыдно, Мастерс, – заметил я. – Что скажет помощник комиссара?

Мастерс поначалу рассердился, а затем выразил удивление. К нему снова вернулась его прежняя флегматичная безмятежность, и он мог чувствовать себя своим в кирпичных стенах Уайтхолла. Любое упоминание о его неслыханном поведении прошлой ночью, вероятно, поразило бы его так же сильно, как меня поразила мысль об этом.

– А! Так это ты? – сказал он. – Хм. И майор Физертон, как я вижу. Что ж, все в порядке. У меня есть разрешение помощника комиссара. Теперь…

В тусклом освещении на лестничной площадке я разглядел знакомую дверь. На ней была строгая табличка с надписью «Сэр Генри Мерривейл». Над этой табличкой Г. М., взяв белую краску, давным-давно написал огромными размашистыми буквами: «ЗАНЯТ!!! ВХОД ВОСПРЕЩЕН!!! ДЕРЖИТЕСЬ ПОДАЛЬШЕ!!!» – а под табличкой, словно с запоздалым озарением: «ЭТО ОТНОСИТСЯ К ВАМ!» Мастерс, как и все прочие, просто повернул ручку и вошел.

Ничего не изменилось. В комнате с низким потолком и двумя большими окнами, выходящими в сад и на набережную, царил такой же беспорядок, как всегда; она была завалена бумагами, курительными трубками, картинами и прочим хламом. За широким плоским письменным столом, также заваленным бумагами, в кожаном кресле развалилась огромная туша Г. М. Его большие ноги в белых носках возлежали на столе, опутанные телефонным проводом. Настольная лампа с гусиной шейкой была включена, но наклонена так низко, что ее свет падал прямо на стол. Погруженная в тень крупная лысоватая голова Г. М. была наклонена вперед, а его большие очки в черепаховой оправе сползли на кончик носа.

– Привет! – проворчал майор Физертон, постучав в дверь изнутри. – Послушай, Генри! Посмотри сюда…

Г. М. приоткрыл один глаз.

– Уходи! – прогрохотал он, махнув рукой. Какие-то бумаги посыпались с его колен на пол, и он сердито продолжил: – Уходи, понял? Разве ты не видишь, что я занят? Иди своей дорогой!

– Ты спал, – сказал Физертон.

– Я не спал, черт бы тебя побрал, – возразил Г. М. – Я размышлял. Я так размышляю. Неужели здесь никогда не наступит мир, чтобы человек мог сосредоточить свой разум на сиянии бесконечности? Я спрашиваю тебя! – Он с усилием повернул к нам большое, морщинистое, бесстрастное лицо, которое редко меняло выражение, независимо от того, в каком он был настроении. Уголки его широкого рта были опущены; у него был такой вид, словно ему подали на завтрак тухлое яйцо. Он уставился на нас сквозь очки – огромная, флегматичная глыба, сложившая руки на животе, – и раздраженно продолжал: – Ну-ну, кто это там еще? О, это ты, Мастерс? Да, я читал твои отчеты. Хм. Если бы ты только оставил человека в покое на какое-то время, я, возможно, смог бы тебе кое-что сказать. Хм. – Он с подозрением продолжал вглядываться. – Кто это с тобой? Я занят! ЗАНЯТ! Убирайтесь! Если это снова дело Гончарева, скажи ему, чтобы он пошел и прыгнул в Волгу. Теперь у меня есть все, что мне надо.

Я и Физертон, оба сразу пустились в объяснения. Г. М. хмыкнул, но немного смягчился:

– Ладно, так и быть. Входите и найдите себе стулья… Я полагаю, вам следует выпить. Ты ведь знаешь, где все это находится, Кен. На том же месте. Возьми и принеси.

Я действительно знал. На стенах появилось еще несколько картин и трофеев, но все оставалось на своих старых местах. Над камином из белого мрамора, в котором тускло тлела кучка углей, висел неправдоподобный мефистофелевский портрет Фуше[14]. Как ни странно, по обе стороны от него были портреты поменьше – двух писателей, которые, по признанию Г. М., обладали хоть какими-то способностями: Чарльза Диккенса и Марка Твена. Стены по обе стороны от камина были хаотично заставлены книжными шкафами. Напротив одного из них стоял большой железный сейф, на дверце которого (Г. М. обладал весьма примитивным чувством юмора) было написано теми же размашистыми белыми буквами: «ВАЖНЫЕ ГОСУДАРСТВЕННЫЕ ДОКУМЕНТЫ! НЕ ПРИКАСАТЬСЯ!!!» Та же надпись была добавлена ниже на немецком, французском, итальянском и, я думаю, русском языках. Г. М. привык прикреплять на свой лад ярлыки к большинству своих экспонатов – Джонни Айртон говорил, что это похоже на путешествие по «Алисе в Стране чудес».

Дверца сейфа была открыта, и я достал бутылку виски, сифон и пять довольно пыльных бокалов. Пока я занимался надлежащими приготовлениями, голос Г. М. все продолжал рокотать, не повышаясь и не понижаясь… Но звучал еще более ворчливо.

– Знаете, у меня нет никаких сигар. Мой племянник Гораций – ну, ты знаешь, Физертон, сын Летти, четырнадцатилетний сорванец – подарил мне на день рождения коробку «Генри Клейз». (Ты когда-нибудь сядешь, черт возьми? И поаккуратней с этой дырой в ковре – каждый, кто сюда заходит, цепляет ее и делает еще больше.) Но я их не курил. Я их даже не пробовал. Потому что почему? – спросил Г. М. Он поднял руку и со зловещим выражением лица указал на Мастерса. – А? Я тебе скажу. Потому что у меня есть мрачное подозрение, что они взрываются, вот почему. Так или иначе, это следует проверить. Представь себе, какой-нибудь приличный племянник дарит своему дяде взрывающиеся сигары! Говорю же, они не воспринимают меня всерьез… Итак, видишь ли, я отдал коробку министру внутренних дел. Если там до вечера ничего не случится, я попрошу ее вернуть. Впрочем, у меня есть немного хорошего табака… вон там…

– Послушай, Генри, – вмешался майор, который уже некоторое время тяжело переводил дыхание и свирепо смотрел на нас, – мы пришли к тебе по чертовски серьезному делу…

– Нет! – сказал Г. М., поднимая руку. – Еще нет! Еще минуту! Сначала выпьем.

Это был обряд. Я принес бокалы, и мы выпили, хотя Физертон едва ли не пенился от нетерпения. Мастерс оставался невозмутимым и твердо держал свой бокал, как будто боялся его выронить, но на уме у него было что-то новое.

– Чин-чин! – произнес Г. М. с предельной торжественностью и залпом осушил свой бокал.

Тяжело дыша, он поудобнее расположил ноги на столе и взял черную трубку. Откинувшись на спинку кресла, Г. М. преисполнился настроением чуткой доброжелательности. Выражение его лица не изменилось, тем не менее он стал похож на статуэтку китайца после хорошего ужина.

– Хм. Я чувствую себя лучше… Да, я знаю, зачем вы пришли. И это чертовски досадно. И все же… – Его маленькие глазки моргнули и не спеша прощупали каждого из нас. – Если у вас есть разрешение помощника комиссара…

– Вот оно, сэр, – сказал Мастерс. – В письменном виде.

– А? О, да. Положи, положи это. У Фоллетта всегда было довольно хорошее чутье, – неохотно признал Г. М. и хмыкнул. – Во всяком случае, получше, чем у большинства ваших людей. – Маленькие глазки уставились на Мастерса тем приводящим в замешательство взглядом, которым старик мастерски пользовался. – Так вот почему ты добрался до меня, а? Потому что Фоллетт тебя поддержал. Потому что Фоллетт подумал, что ты подбросил им связку динамита, и наконец-то ты заполучил по-настоящему крутое дело?

– Готов это признать, – сказал Мастерс, – или разделить вместе с вами мнение сэра Джорджа…

– Что ж, он был совершенно прав, сынок, – сказал Г. М. и мрачно кивнул. – Ты действительно заполучил крутое дело.

Наступило долгое молчание, только дождь барабанил в окна. Я посмотрел на пятно желтого света, отбрасываемое на стол лампой с гусиной шеей. Среди груды машинописных отчетов, присыпанных табачным пеплом, лежал лист писчей бумаги, испещренный заметками, сделанными толстым синим карандашом. Г. М. озаглавил его «Чумной двор». Я был совершенно уверен, что, если Мастерс предоставил ему все отчеты, он знал столько же, сколько и мы.

– Есть какие-нибудь идеи? – поинтересовался я.

С болезненным усилием Г. М. передвинул ногу на столе и ударил пяткой по этому листку:

– Идей предостаточно. Только, видишь ли, в них маловато смысла – пока что. Я хотел бы послушать вас троих. Хм, да. Более того, и это чертовски неприятно, боюсь, мне придется пойти и взглянуть на этот дом…

– Что ж, сэр, – оживился Мастерс, – если вы позволите мне воспользоваться вашим телефоном, машина будет у подъезда через три минуты. Через пятнадцать минут мы будем в Чумном дворе…

– Не перебивай меня, черт возьми, – напыжился Г. М. – Чумной двор? Чепуха! Кто-нибудь что-то говорил тут о Чумном дворе? Я имею в виду дом Дарворта. Думаешь, мне хочется вылезать из комфортного кресла, чтобы куда-то ехать? Чушь. Но я рад, что они ценят меня. – Он растопырил свои лопатообразные пальцы и осмотрел их с тем же кислым выражением лица. Голос снова стал ворчливым. – Беда англичан в том, что они не воспринимают серьезные вещи всерьез. И я начинаю уставать от этого, правда. На днях я поеду во Францию, где мне вручат орден Почетного легиона или что-то подобное и будут с придыханием что-то верещать. Но что делают мои соотечественники, плоть от плоти, так сказать, кровь от крови, я вас спрашиваю? Как только они узнают, в каком отделе я работаю, они думают, что это нечто забавное. Они подкрадываются ко мне, таинственно оглядываются и спрашивают, выяснил ли я личность зловещего незнакомца в розовой велюровой шляпе, и отправил ли я K-14 в Белуджистан, замаскировав под туарега[15] с повязкой на лице, чтобы выяснить, что 2XY делает со связным PR2.

Брр-рр! – Г. М. поежился, размахивая лапами и свирепо глядя на меня. – И более того, они вздумали отправлять мне всякие сообщения, подкупать китайцев, чтобы те сюда звонили, и присылать какие-то открытки… Да ведь только на прошлой неделе позвонили из офиса на первом этаже и сказали, что меня хочет видеть какой-то азиат, и назвали его имя. Я был так чертовски зол, что едва не сгрыз телефон и крикнул Карстерсу спустить этого парня со всех четырех лестничных пролетов. И он это сделал. А потом выяснилось, что беднягу на самом деле звали доктор Фу Манчу и он был из китайской миссии. Что ж, сэр, китайский посол был взбешен, и нам пришлось отправить телеграмму с извинениями в Пекин. И более того…

Физертон стукнул кулаком по столу. Он все еще сильно кашлял, но ухитрился выдавить из себя:

– Послушай, Генри, я уже не раз говорил тебе, что это чертовски серьезное дело! И я хочу, чтобы ты занялся им. Да ведь я только сегодня днем сказал молодому Блейку: «Мы передадим это дело Генри ради чистоты касты, черт возьми. И если старый Генри Мерривейл возьмется за…»

Г. М. выпучил на него глаза и буквально начал раздуваться. Разве можно было такими словесами увещевать фанатичного социалиста?

– Он пошутил, Г. М., – поспешил уточнить я, пока не разразилась буря. – Он знает ваши взгляды. На самом деле было сказано вот что. Мы решили обратиться к вам в качестве последнего средства, но я сказал, что это дело вам не раскрыть – оно не по вашей части… наивно считать, что вы видите насквозь…

– Вот как? – сказал Г. М. и хитро прищурился. – Хочешь на спор? А?

– Ну, – убежденно продолжал я, – полагаю, вы прочитали все показания?

– Э-э… О да. Мастерс прислал это сегодня утром вместе со своим собственным первоклассным отчетом.

– Нашли что-нибудь интересное в чьих-то показаниях, наводящее на размышления?

– Конечно нашел.

– В чьих, например?

Г. М. снова осмотрел свои пальцы. Уголки его рта опустились, и снова он заморгал.

– Хм. Для начала я бы обратил внимание на то, что было сказано двумя Латимерами: Мэрион и Тедом. А?

– Вы имеете в виду их подозрения?

Майор Физертон фыркнул. Ничего не выражающие глаза Г. М. переместились на него. Г. М. наконец-то был заперт в клетке своего собственного мозга. Заманив в клетку, можно было оставить его в покое, чтобы он бесшумно расхаживал там взад-вперед, пока дверца не откроется и он не вопьется в вас своими когтями.

– О, я не знаю, можно ли назвать это подозрением, Кен. А ты как думаешь? Дело в том, что я предпочел бы поговорить с ними. Имей в виду, я не собираюсь выходить из этой комнаты. Я не собираюсь стаптывать добротные башмаки, чтобы подарить Скотленд-Ярду букет цветов. Слишком много хлопот. Все равно…

– Вы не сможете, сэр, – многозначительно сказал Мастерс.

В тоне его голоса было что-то такое, что заставило нас всех посмотреть на него. То, что было у него на уме, какая-то тревожная новость, – все это было вложено в эти несколько слов.

– Не смогу что?

– Повидаться с Тедом Латимером. – Мастерс наклонился вперед, и его сдержанный тон несколько изменил ему. – Он сбежал, сэр Генри. Дал деру. Собрал сумку и сгинул. Вот так!

Глава четырнадцатая

Никто не произнес ни слова. Физертон сделал протестующий жест, но и только. Стук дождя в тихой комнате стал громче. Мастерс глубоко вздохнул, как будто у него наконец-то свалился груз с плеч, достал блокнот и конверт, набитый бумагами. Он начал перебирать их.

– Исчез? – спросил Г. М., моргая. – Это… интересно. Может что-то значить, а может и нет. Все зависит от обстоятельств. На твоем месте я не стал бы так за это цепляться. Хм. Что ты сделал?

– А что я могу сделать? Выписать ордер на арест за убийство, даже не имея возможности рассказать присяжным коронера, как это было осуществлено? Нет, спасибо, – отрезал Мастерс. По его лицу было видно, что он уже сутки не спал. Он посмотрел прямо на Г. М. – Если я допущу еще какие-нибудь ошибки и если у меня ничего не получится, сэр Генри, мне придется отвечать по закону. В газетах пишут: «Кажется невероятным, что жестокое убийство было совершено под носом у инспектора уголовного розыска, который развлекался оккультными делами, – это и правда что-то невероятное». В довершение всего эта история попала в газеты вопреки моему желанию. Сэр Джордж довольно прямо сказал мне об этом сегодня утром. Так что, если у вас есть какие-нибудь идеи, я был бы признателен за них.

– О, проклятье, – пробурчал Г. М. и опустил глаза. – Ну, так чего, черт возьми, ты ждешь? Приступай! Дай мне факты! Приступай к делу. Расскажи, что ты делал сегодня.

– Благодарю. – Мастерс разложил свои бумаги. – Во всяком случае, кое-что у меня есть, что может послужить зацепкой. Как только я вернулся в Скотленд-Ярд, я начал рыться в папках со сведениями о Дарворте. Часть информации я вам уже отправил, но не это. Вы читали о скандале, связанном с исчезновением его первой жены, Элси Фенвик, после предполагаемой попытки отравить ее, когда они были в Швейцарии?

Г. М. крякнул.

– Вот именно. Так вот, в этом деле была замешана женщина, что могло быть важным или неважным. Это горничная – та, которая клялась, что старушка Элси сама проглотила мышьяк. Таким образом горничная вполне успешно спасла задницу Дарворта. Мне захотелось узнать о ней, поэтому я навел справки. А теперь, – сказал Мастерс, бросив взгляд на Г. М., – вот несколько имен и дат. Предполагаемая попытка отравления произошла в Берне примерно в январе 1916 года, и горничную звали Гленда Уотсон. Она все еще была со старухой, когда Элси исчезла из их нового дома в Суррее двенадцатого апреля 1919 года. После этого горничная уехала из Англии…

– Ну и?

– Сегодня в восемь часов утра я телеграфировал французской полиции насчет любой информации о второй жене Дарворта. Вот их ответ.

Он сунул телеграмму Г. М., который едва взглянул на нее, хмыкнул и передал мне. В ней говорилось:

ДЕВИЧЬЯ ФАМИЛИЯ ГЛЕНДА УОТСОН. ВЫШЛА ЗАМУЖ ЗА РОДЖЕРА ГОРДОНА ДАРВОРТА, ОТЕЛЬ ДЕ ВИЛЬ, 2-й ОКРУГ, ПАРИЖ, 1 ИЮНЯ 1926 ГОДА. ПОСЛЕДНИЙ АДРЕС ЖЕНЫ: ВИЛЛА Д'ИВРИ, АВЕНЮ ЭДУАРДА VII, НИЦЦА. БУДЕМ ПРОВОДИТЬ РАССЛЕДОВАНИЕ И ОБЩАТЬСЯ. ДЮРРАН, СЮРТЕ

– Ну? – осведомился Г. М., безмятежно подмигнув мне. – Что-нибудь понял из этого, сынок? Знаешь, Мастерс, у меня есть подозрение, что ты затеял охоту на диких гусей. У меня есть еще более мрачное подозрение, что во всем этом будет фигурировать не Гленда Уотсон, а кто-то из достойных высокопоставленных лиц, кто знал то, что знала Гленда. Но ты прав, что продолжаешь пинать мяч….Ну что, Кен?

– Первое июня 1926 года, – сказал я. – Семь лет и месяц с лишним. Они дьявольски законопослушные люди. Они ждут ровно столько, сколько нужно, чтобы старушка Элси официально считалась умершей, а затем бросаются друг другу в объятия.

– Но мне непонятно… – возразил Физертон и расправил плечи. – Будь я проклят, если могу это понять…

– Помолчи, – сурово сказал Г. М. – Они совершенно правы, сынок. Все должно быть законно. И это поднимает интересный вопрос: зачем все это понадобилось мадам Уотсон? Кстати, у Дарворта водились деньги?

Мастерс усмехнулся:

– Водились ли у него деньги? Ха! Послушайте, сэр. Сразу после бума в газетах нам позвонил адвокат Дарворта. Случилось так (и это, признаться, большая удача), что я довольно хорошо знаю старину Стиллера. Так что я сразу же подскочил к нему. Он хмыкал, фыркал и смотрел в окно. Но все свелось к тому, что Дарворт оставил состояние примерно в двести пятьдесят тысяч фунтов стерлингов. Как вам?

Майор присвистнул, а Мастерс удовлетворенно оглядел сидящих возле стола. Но эта информация подействовала на Г. М. несколько иначе, чем я ожидал. Он широко раскрыл свои рыбьи глазки. Снял очки и потряс ими в воздухе. На секунду мне показалось, что его ноги соскользнут со стола или что кресло опрокинется.

– Значит, деньги были ни при чем! – сказал Г. М. – Чтоб мне сгореть, в конце концов, деньги были совсем ни при чем! Разумеется. Хм. – Он удовлетворенно, без тени улыбки, заурчал и посмотрел на свою черную трубку. Но ему было слишком лень зажигать ее, поэтому он снова расслабленно откинулся на спинку кресла, сложив руки на животе. – Продолжай, Мастерс. Продолжай. Мне это нравится.

– А почему вы так считаете, сэр? – спросил инспектор. – Я получил эти сведения прямо от Стиллера. У Дарворта нет других родственников, он не составлял завещания, и наследником будет его жена. Стиллер описывает ее как стройную брюнетку, совсем не похожую на служанку…

– Брось, – сказал Г. М. – На что ты намекаешь, сынок? Что женщина пришла и убила Дарворта из-за его денег? Хе-хе. Так только в плохих детективных романах бывает – подозревать кого-то из персонажей, кого мы и в глаза не видели и кто не замешан в этом деле. – Он указал своей трубкой на Мастерса. – Человек, который спланировал это преступление, спланировал его в точности как в детективе. Довольно искусно, я вынужден признать. Но эта ситуация в запертой комнате слишком уж безупречная, так что не подкопаться, слишком уж очевидно проработанная, дабы мы поломали над ней голову. Ее готовили несколько месяцев. Все постепенно шло именно к такой ситуации, при участии именно этих людей, эмоционально настроенных на соответствующие обстоятельства. Эти люди даже обзавелись козлом отпущения. В случае, если бы что-то пошло не так, можно было бы все свалить на доброго малого Джозефа. Вот почему он был там – иначе он был бы вообще не нужен. Послушай, ты думаешь, он действительно мог тайком стащить у Дарворта дозу морфия, и тот притворился бы, что ничего не знает?

– Но… – запротестовал Мастерс.

– Хм. Джозеф сам накачался наркотиками и выпал из связки. Отлично, но он все время был там, и британцу всегда понятно, что думать о наркомане, особенно когда тот не может связно отчитаться о своих действиях. А к тому же является такой подозрительной фигурой, как медиум – фух! Вот почему ты можешь перестать искать мифического пришельца, сынок, который нырнул в бассейн после того, как воду должным образом замутили.

Он продолжал что-то сонно бормотать, словно в телефонную трубку, – чуть быстрее, чем обычно, но все тем же тоном.

– Подождите, сэр! – перебил его Мастерс. – Сбавьте обороты! Я должен кое-что прояснить. Вы сказали, что они сами выбрали себе козла отпущения. Потом вы сказали что-то о Дарворте. И намекнули, мол, кто-то планировал, что все произойдет в духе детективной истории…

– Верно. Так и есть.

– И у вас есть какие-нибудь предположения, кто это спланировал?

Маленькие глазки Г. М. забегали. Казалось, он забавлялся, хотя сохранял кислое выражение лица и продолжал теребить большими пальцами жилетку.

– Хорошо, я скажу тебе, – заморгав, произнес он, как будто внезапно решив поделиться непреложными фактами. – Это был Роджер Дарворт.

Мастерс, открыв и закрыв рот, уставился на него. В наступившей тишине мы услышали, как внизу с грохотом хлопнула дверь, как снаружи на набережной засигналили такси. Затем Мастерс чуть опустил голову, поднял ее и спокойно, с видом человека, который полон решимости придерживаться здравого смысла, спросил:

– Вы хотите сказать, сэр, что Дарворт покончил с собой?

– Нет. Человек не может нанести себе кинжалом три неслабых удара в спину, а затем покончить с собой четвертым. Это невозможно. Что-то пошло не так…

– Вы хотите сказать, что произошел несчастный случай?

– Черт возьми, дорогой, – сказал Г. М., – что за несчастный случай может так искромсать человека, а? Я же сказал: что-то пошло не так. И вот результат… Кто-нибудь может дать мне спички? Хм. Спасибо.

– Это, – подал голос майор Физертон, – это возмутительно! – Он снова закашлялся.

Г. М. с недоумением посмотрел на него.

– Мне почти нечего сказать, Мастерс, – продолжал он, – пока, как ты понимаешь, я не разрешу головоломку с отсутствием следов ног и феноменом запертой комнаты. Все это, ей-богу, довольно странно, но так оно и есть! И в конце концов, многие поверят, что это были призраки. Послушай, сынок. Ты считал, что Дарворт собирался устроить спиритическое шоу прошлой ночью. Ты был прав. Собирался. Если бы все прошло так, как он планировал, это принесло бы ему потрясающую известность. Он также заполучил бы Мэрион Латимер, полную благоговейного трепета, освобожденную от пут на всю оставшуюся жизнь. А именно этого он и хотел. Верно? По-моему, тут и доказывать нечего. Прочти показания, если подзабыл… Ну и у Дарворта был сообщник. Один из этих пяти человек, сидевших в темноте, должен был помочь ему организовать его шоу. Но сообщник вел нечестную игру. Вместо того чтобы сделать то, что он или она должны были сделать, сообщник отправился в этот дом и убил его… после того, как Дарворт придумал весь этот спектакль и подготовил сцену, как нужно…

Мастерс наклонился вперед, сцепив на столе руки.

– Мне кажется, я начинаю понимать, сэр, – заметил он. – Вы хотите сказать, что Дарворт намеренно заперся в комнате?

– Разумеется, Мастерс, – ворчливо ответил Г. М. и чиркнул спичкой, чтобы раскурить трубку, но она тут же погасла. Машинально Мастерс зажег еще одну спичку и протянул ее через стол. Его глаза не отрывались от лица Г. М., пока тот продолжал: – Как еще он мог бы доказать миру, будто это призраки сделали то, что от них требовалось?

– И что же, – спросил Мастерс, – что же от них требовалось?

Г. М. с трудом спустил ноги со стола. Трубка погасла, но он продолжал посасывать ее, будто не замечая этого. Поставив локти на стол и обхватив руками свою большую голову, он погрузился в размышления над лежащими перед ним заметками. Снаружи уже почти стемнело и едва слышно шелестел дождь. На фоне сероватого тумана внизу вдоль изгиба набережной мерцало ожерелье уличных фонарей, и огни на мостах отражались в черной воде. Мимо бледных деревьев сквозь тени проносились высокие автобусы, а ниже полз прочий дорожный транспорт, похожий на светлячков. Поразительно близко начал греметь и вибрировать Биг-Бен высоко над нами. Пробило пять, прежде чем Г. М. заговорил.

– Я сидел здесь сегодня днем и размышлял об этих отчетах, – сказал он. – Ключ ко всему этому найти нетрудно. Дело вот в чем. Намерения Дарворта по отношению к этой девушке, Латимер, были, что называется, сугубо благородными. Если бы он хотел только соблазнить ее, он мог бы сделать это давным-давно, и тогда не было бы этой заварухи. Ба! Затем, через какое-то время, ему бы надоела его игра с кругом Беннинг – Латимеры или он заполучил бы от старой леди все ее денежки и затеял бы какую-нибудь игру покруче.

Г. М. сердито взъерошил волосы и со вздохом продолжил, не поднимая глаз:

– Гореть мне в огне, почему все не могло быть именно так? Не нужно много ума, чтобы понять его план. Поначалу он цепляется за пожилую леди, дабы помочь ей справиться с тяжелой утратой. Но тут все более или менее понятно. Затем он узнает, что она знакома через Холлидея с Латимерами, и цепляется к Теду. Я не знаю, известна ли ему была с самого начала легенда о Чумном дворе, но он посчитал, что ему в руки попала идеальная история о привидениях и он может крутить эту ситуацию так, как ему заблагорассудится, используя бедного слабоумного Джозефа. Затем он встречает девушку Латимер. Бумс. Большая охота началась. Он намеревается сделать ее своей женой, понимаешь? Он расчесывает бакенбарды, напускает на себя байронический вид, парализует ее всеми имеющимися в арсенале психологическими приемами – и смотри, сынок, как он работает. Он, черт возьми, чуть не сделал этого! Если бы не этот парень Холлидей, он бы преуспел. Как бы то ни было, он заморочил ей голову всей этой чепухой насчет «одержимости бесами». Конечно, это заняло много времени. Он накидал ей идей, выкаблучивался перед ней, сбивал с толку, успокаивал, уговаривал – даже попробовал гипноз и чуть не до смерти напугал ее. Все это время, по той или иной причине, пожилая леди помогала ему…

Г. М. снова взъерошил волосы.

– Эх! Думаю, отчасти из-за ревности… – сказал Мастерс. – Но эта затея с «изгнанием дьявола» с Чумного двора должна была стать его последним сильным ходом.

– Убойным, – подхватил Г. М. – Заполучить девушку именно там, где он хотел, если бы у него это получилось… О да.

– Продолжайте, сэр, – после паузы попросил инспектор.

– Ну, я просто сидел и думал, ты же понимаешь. Вероятно, он собирался испробовать довольно опасный трюк. Супертрюк, иначе весь план провалился бы. Это должно было быть суперзрелище, а не просто какие-то пассы в сторону условного призрака-невидимки. Как колокол, например. Возможно, это было сделано для пущего эффекта – или потому, что существовала реальная смертельная опасность. А? В любом случае он предполагал всех вызвать. Он был заперт там на висячий замок с внешней стороны двери. Это попахивало трюком, но когда он запер дверь изнутри на засов… Ведь он собирался инсценировать липовую «атаку» Льюиса Плейджа в комнате, куда не мог проникнуть никто, кроме призрака. Короче, я сидел и думал… Итак, я спросил себя: «Интересно! Во-первых, как он собирался это проделать? А во-вторых, собирался ли он проделать это в одиночку?» Я прочитал твой отчет. В нем говорилось, что ты сам был снаружи и что ты обошел дом за несколько минут до того, как услышал звон. И ты услышал странные звуки из дома. Ты сказал, что слышал его голос, как будто он кого-то умолял, а потом «то ли застонал, то ли заплакал». Это, приятель, не похоже на жестокое нападение. Никаких звуков драки, заметь, хотя он был довольно сильно изрезан. Никаких криков, ударов или проклятий, которые издал бы любой другой человек. Это была боль, Мастерс. Боль! А он просто стоял и терпел…

Мастерс яростно провел рукой по волосам и тихо заметил:

– Вы хотите сказать, сэр, что он намеренно позволил себя ранить…

– Чуть погодя мы перейдем к нанесению ран. Так вот, это может свидетельствовать о присутствии сообщника, а может и не свидетельствовать. Но все выглядело очень похоже на сообщника. Потому что какой толк от простых ран, полученных в запертой комнате, если он мог сам их себе нанести?

– А дальше?

– Потом я прочитал все об этой комнате и продолжал задавать вопросы. Во-первых, почему вокруг было чертовски много крови? Да, слишком много крови, Мастерс. Возможно, этот невротик Дарворт возомнил себя мессией и решил не на шутку рискнуть здоровьем, дабы прославиться на весь свет, заманить в ловушку девушку Латимер, потешить свое эго… Уж не знаю, что еще. Притом что он был богат… как бы позволяющий себе осоловеть от фимиама пророк, упивающийся звуком собственного голоса. Но повторяю, сынок, было слишком много крови.

Г. М. поднял голову. Он впервые заговорил со странной улыбкой на крупном лице – его маленькие глазки пристально смотрели на Мастерса.

– И тогда я вспомнил две вещи, – тихо сказал Г. М. – Я вспомнил про осколки большой стеклянной бутылки в золе камина, где им не следовало находиться, и про труп кошки с перерезанным горлом под лестницей в большом доме.

Мастерс присвистнул. Майор, начавший было вставать, снова сел.

– Хм, – сказал Г. М., – хм, да. Я дозвонился до твоего эксперта, Мастерс. Я был бы очень удивлен, если бы большая часть этой крови оказалась не кошачьей. Это была часть декорации. И теперь ты поймешь, почему там было так чертовски много крови – без каких-либо следов или отпечатков пальцев, как в случае, если бы убийца действительно преследовал Дарворта и пырнул его. И я также продолжал спрашивать себя, почему там было так жарко натоплено? Дарворт мог бы принести кровь под пиджаком в плоской бутылке, и ему бы не понадобилось много времени, чтобы художественно расплескать ее на себя и на пол – получилась бы очень эффектная картина. Но ему пришлось держать кровь в тепле, чтобы она не свернулась. Может, по этой причине и растопили камин, а может, и нет. Так или иначе, размышляя об этом вареве, я сказал себе: одежда этого человека была изрезана в клочья, он был весь в крови, и когда он упал на пол, очки воткнулись ему в глаза. И несмотря на все великолепие и наглядность декораций, сказал я себе…

– Подождите немного, Г. М.! – прервал я его. – Вы говорите, Дарворт убил кошку?

Г. М. хмыкнул, близоруко озираясь, чтобы понять, кто ему помешал.

– О, это ты! Да, именно так.

– Когда он это сделал?

– Ну, когда он послал молодого Латимера и бедного старого Физертона привести в порядок его домишко – они потратили на это достаточно времени. А он, понятно, как бы отдыхал. А теперь помолчи и…

– Но разве он бы не запачкался кровью?

– Конечно запачкался бы, Кен. И был бы как красный мак. Видишь ли, он намеревался обрызгать себя позже, и чем более наглядно, тем лучше. А тогда он просто надел пальто и перчатки, чтобы скрыть пятна крови. Заметь, он не вернулся в гостиную, где при приличном освещении все можно было бы разглядеть и что-то заподозрить. О нет. Он выбежал и весьма поспешно приказал себя запереть в том домишке… Так о чем я говорил?

Г. М. сделал паузу, его маленькие глазки уставились в пространство. Он медленно произнес:

– О боже мой. – И опустил кулаки на стол. – Говорю же, вы, ребята, взбадриваете меня, без дураков. Я просто тут кое о чем подумал. О, это плохо. Очень плохо. Ладно. Позвольте мне продолжить. Так на чем я остановился?

– Ближе к делу, – проскрежетал майор, стукнув тростью об пол. – Все это чертова чепуха, но продолжай. Ты говорил о ранах Дарворта.

– Именно о них. Да. Хм. Что ж, сказал я себе, не обращай внимания на декорации. Из-за всей этой крови и искромсанной одежды только и разговоров было о том, как ужасно он изрезан. Но, не считая одного прямого удара, который убил его, насколько серьезными были его раны? А? Понимаете, суть этого кинжала в том, что он ни в коей мере не является режущим оружием. Шилом, каким бы острым оно ни было, ничего не разрежешь. Старине Дарворту пришлось воспользоваться им ради легенды о Льюисе Плейдже. Но что же с ним случилось на самом деле? Я запросил полный отчет о вскрытии. У него были три весьма поверхностные раны – на левой руке, бедре и ноге. Такие царапины невротик мог бы сделать себе сам. Я думаю, Дарворт набрался смелости и сделал это, а затем испугался и хотел, чтобы сообщник ткнул его в спину. Это могло бы объяснить, что были слышны какие-то его мольбы. Возбуждение, должно быть, к тому времени немного спало. В состоянии нервного перенапряжения ему было почти не больно. Но сообщник должен был нанести ему раны, на которые сам он был не способен. Итак, один тычок кинжалом в мягкие ткани над лопаткой. И еще один удар вскользь сбоку вдоль спины, и очень неглубоко. И это все, что требовалось от сообщника…

На столе Г. М. пронзительно зазвонил телефон, и, кажется, все мы вздрогнули. Г. М. выругался, погрозил аппарату кулаком и некоторое время что-то говорил ему, прежде чем снять трубку. Потом он сразу же заявил в трубку, что занят, проворчав, что судьба Британской империи никак не зависит от этого звонка. Затем из трубки послышался резкий голос. На лице Г. М. появилось суровое выражение удовлетворения.

– Гидрохлорид эхокаина! – произнес он наконец, как будто смакуя деликатес. – Это все решает, ребята, – сказал он, кладя трубку. Его глаз блеснул. – Док Блейн был на проводе. Я мог бы и сам догадаться. Спина Дарворта была напичкана эхокаином. Это, как известно, тот же новокаин, если на вас когда-нибудь сидел дантист. Бедный старина Дарворт! Не смог сдюжить с болью даже ради благого дела. Чертов дурак. У него могло бы остановиться сердце. Но кто-то все-таки остановил его. Интересно, что этот обходительный, вкрадчивый тип отлично знал, как добиться всего, чего он хотел, но до смерти перепугался, когда дошло до дела. Ха. Ха-ха-ха. Дайте мне спичку.

– Сообщник, – сказал Мастерс, который деловито вел запись, – должен был нанести ему легкие уколы.

– Да. Но вместо них он внезапно нанес два глубоких удара, прежде чем Дарворт понял, что происходит. Кинжал вонзился в спину рядом с позвоночником, а затем под лопатку…

Огромная, как ласт, ладонь Г. М. взмыла в воздух. В выражении его лица было что-то зловещее, даже нечеловеческое. Его глаза пронзали меня насквозь, и я отвернулся.

– Все это очень хорошо, сэр, – возразил Мастерс, – но это ни к чему нас не ведет! Вы все еще должны объяснить, как все это могло произойти в запертой комнате. Если это был сообщник, я могу понять, как Дарворт отодвинул засов, поднял скобу и впустил его, но…

– После того, – сказал я, – как сообщник прошел тридцать ярдов по грязи от большого дома, не оставив следов…

– Не путай меня, – прорычал Мастерс, яростно дернувшись, как будто стараясь удержать у себя на голове кувшин с водой, – я сказал, что могу понять, как Дарворт впустил его…

– Спокойствие, – вмешался Г. М., – помните, что на этой двери был висячий замок, который нужно было открыть снаружи. Кстати, у кого был ключ от замка?

– У Теда Латимера, – ответил Мастерс.

Воцарилось молчание.

– Ну-ну, – примирительно произнес Г. М. – Могло быть и так. Но я не должен делать поспешных выводов – пока. Я тут вспомнил, что он сбежал…

– Если бы мы могли объяснить, как убийца входил в дом и выходил из него, не оставляя следов… – прищурившись, сказал Мастерс.

– Однажды я прочитал рассказ, – отозвался Г. М. – Там был сюжет посмешнее, чем в комедии, когда кто-то садится на шелковую шляпу. Некто совершил убийство в доме, вокруг которого было на шесть дюймов толщиной нетронутого снега. Как он входил туда и выходил обратно? Оказалось, что на ходулях. Полиция решила, что это кроличьи следы. Ха-ха-ха. Чтоб мне сгореть, Мастерс, разве у тебя не щелкнуло бы в голове при виде того, как кто-то, шатаясь, выходит на ходулях? Разумеется, щелкнуло бы. Понимаете, тупицы, основная проблема ситуации с запертой комнатой заключается в том, что она необъяснима. Я не хочу сказать, что подобное невозможно, точно так же, как вы не стали бы отрицать возможности Гудини освобождаться от всяких пут. Я хочу сказать, что при обычных обстоятельствах ни одному настоящему убийце и в голову не пришло бы пускаться во все эти изощренные фокусы-покусы, которые нам еще предстоит проверить… К сожалению, в данном случае все по-другому. Нам противостоит Дарворт, человек, весь разум которого был посвящен фокусам-покусам и который, по общему признанию, устраивал невразумительные шоу с весьма вразумительной целью. Все становится логичным – дьявольски логичным, Мастерс. Он не собирался на тот свет – убийца просто воспользовался его планом… Но, черт меня побери, как?

– Это то, что я пытался сказать, – заметил Мастерс. – Если бы мы могли объяснить отсутствие следов, то могли бы объяснить и запертую на засов дверь.

Г. М. посмотрел на него.

– Все это чепуха, Мастерс, – сурово сказал он. – Терпеть не могу пустую болтовню. Это все равно что сказать: если сначала подвесить в воздухе крышу дома, то с возведением стен не возникнет никаких проблем. Но продолжай. Хочу лицезреть фонтаны твоих мыслей и звездный блеск твоего лба. Как ты это объяснишь?

Инспектор оставался невозмутимым.

– Мне вот что пришло в голову, сэр, – сказал он, – я сидел и размышлял, что, когда убийца ушел, сам Дарворт мог запереть за ним дверь на засов. Возможно, так было запланировано после того, как Дарворт получит легкое ранение. Возможно, он не осознавал, что на самом деле умирает, и хотел, чтобы все прошло, как было задумано.

– Приятель, – ответил Г. М., снова обхватив голову руками, – я ничего не скажу о том факте, что он не смог бы сделать и трех шагов после того, как убийца нанес ему серьезный удар. Все, что он мог сделать, – это потянуть сигнальный провод, а затем упасть и разбить очки, вонзившиеся ему в глаза. Я ничего не скажу и о том, что от него до двери не было ни кровавых следов, ни отпечатков пальцев, хотя они должны были быть. Мы не станем спорить о том, мог ли человек, получивший удар шилом в сердце, поднять тяжелую железную скобу и отодвинуть засов, что под силу лишь сильному мужчине. Все, что я скажу, это то, что мы должны искать другое объяснение. Факты! Мне нужно больше фактов, Мастерс. А теперь о том, чем ты был занят сегодня, и о молодом Латимере. Давай разберемся со всем этим. Рассказывай!

– Да, сэр. Я приведу все в порядок. Порядок – это то, что нам нужно. И уже становится поздно… После того как я поговорил со Стиллером, адвокатом, мы оба отправились взглянуть на дом Дарворта. Забавно, что у домов есть свойство притягивать людей обратно. Не успели мы войти внутрь, как встретили…

Снова резко, почти в ухо Г. М., поскольку тот с выражением крайней заинтересованности на лице наклонился вперед, зазвонил телефон.

Глава пятнадцатая

Прижав трубку к уху, Г. М. свирепо вытаращил глаза.

– Нет! – быстро проговорил он. – Нет! Ошиблись номером! Откуда мне знать, какой номер вам нужен? Дорогой мой, я не дам и ломаного фартинга за ваш непотребный интерес к какому-то номеру… Нет, это не Уайтхолл 0007! Это музей 7000. Зоопарк на Рассел-сквер, вы, тупица… Конечно, на Рассел-сквер есть зоопарк. Послушайте… – В трубке раздался отчетливый девичий голос с коммутатора внизу. – Черт возьми, ягодка, – сказал Г. М., – почему ты не можешь отключить этих ублюдков и не соединять их со мной?.. – Его голос стал леденяще-строгим. – Нет, мой дорогой, я не вас назвал ягодкой…

– Полагаю, это меня, сэр, – поспешно вставая, сказал Мастерс. – Извините меня. Я распорядился, чтобы мне перезванивали сюда. Я надеюсь, вы не…

Г. М. перевел взгляд с телефона на Мастерса. Телефон звякнул.

– Ха-ха. – В трубке еще звучали насмешливые замечания, когда Мастерс ловко перехватил ее.

– Это не было шуткой секретарши, – сказал кому-то Мастерс. – Это был сэр Генри Мерривейл. – В трубке раздалось бульканье. – Я ничего не могу поделать с тем, что ты подумал. Продолжай в том же духе, Бэнкс! Чего тебе надо? О!.. Когда?.. В такси, да? Ты видел того человека? Запомнил номер такси? Ну, для справки. Нет, это, наверное, не важно. Ничего подозрительного? Нет, я просто должен быть начеку. Можешь туда наведаться, если совесть позволяет… Верно…

Когда он положил трубку, у него был довольно неуверенный и встревоженный вид, и рука его потянулась было к ней снова. Но он отвлекся на другие тяготившие его вопросы, а Г. М. был в настроении прочесть лекцию.

– Ну вот! – с мрачным удовлетворением сказал Г. М., указав пальцем на Мастерса. – Вот прекрасный пример невыносимых издевательств, которым меня здесь подвергают. Да еще называют чудиком! Только представьте себе! Просто вламываются ко мне, когда кому заблагорассудится, или звонят мне и называют чудиком!.. Налей мне еще, Кен. Я перепробовал все способы не пускать сюда никого. Я пробовал поставить на свою дверь самый сложный йельский замок. И единственным человеком, которого я когда-либо запирал, был я сам. Карстерсу пришлось выламывать дверь. И у меня все еще есть мрачное подозрение, что кто-то намеренно вытащил этот ключ из моего кармана. Ба. И даже моя секретарша – заметьте, самая милая девушка, которая когда-либо наводила беспорядок на моем столе, – предает меня. Я спрашиваю, что еще человеку остается делать?

Мастерс, сцепивший руки, словно на руле автомобиля, который дико занесло на повороте, пытался отвлечь его. Был только один, не совсем честный способ сделать это. Подумав о секретарше Г. М., я предался сентиментальным воспоминаниям о старых временах. Я начал рассказывать Г. М. о том дне, когда мы с Банки Нэппом пришли без предупреждения, а с ним была ягодка Лолли, которой он якобы диктовал письма. Это сработало. Он повернулся к Мастерсу:

– Если я не получу от тебя никакой помощи, дорогой, то нам ничего не останется, как прекратить это дело. Продолжай! Ты рассказывал мне о посещении дома Дарворта. Продолжай.

Он помолчал, закатив глаза. Тут поднялся майор Физертон и с какой-то сердитой аккуратностью надел свою шляпу-цилиндр. Я едва мог разглядеть его лицо в полумраке, окружавшем настольную лампу, но, очевидно, майор, продравшись сквозь все хитросплетения наших доводов и умозаключений, привел наконец свои мысли в порядок, чтобы высказать яростное заключение.

– Мерривейл! – холодно сказал он.

– А? О! Садись, сынок, садись. В чем дело?

– Я пришел к тебе, Мерривейл, – прогремел майор, четко выговаривая слова, – за помощью. Ей-богу, ради нее! И я думал, что ты поможешь нам. А ты помог? Ты не помог. Ты продолжаешь нести беспардонную чушь…

– Послушай, сынок, – наморщив лоб, перебил его Г. М., – давно у тебя этот кашель?

– Кашель?

– Кашель. Со свистом! Кхе-кхе-кхе! Кашель. Ты весь день кашляешь, поднимая пыль. Прошлой ночью тоже кашлял?

Физертон уставился на него.

– Конечно, – с пафосом ответил он, как будто гордился подобным достижением. – Но, черт возьми, я не думаю, что сейчас подходящее время для обсуждения моего кашля. Мне неприятно это признать, Генри, но ты нас предал. Я больше не собираюсь все это слушать. Черт возьми! Черт возьми! Я должен быть в Беркли на коктейле. Уже опаздываю. Желаю всем доброго вечера.

– Уверен, что не хочешь выпить? – рассеянно спросил Г. М. – Нет? Извини. Ну… э… до свидания.

Дверь захлопнулась, и Г. М. поморщился. Затем он по-совиному моргнул и с любопытством покачал головой, как будто ему пришла в голову какая-то загадочная мысль, которой он пытался найти подходящее место. И потом внезапно процитировал:

– Ты старик, – ухмыляясь, заметил юнец,

– Растолстел, опустился, зачах,

Но зачем совершил, расскажи наконец,

Ты обратное сальто в дверях?[16]

– Что? – переспросил Мастерс.

– О, я просто подумал… не важно. Давай посмотрим: я родился в семьдесят первом. А это значит, что Билл Физертон родился в шестьдесят четвертом или шестьдесят пятом. И откуда у него столько энергии, а? Сегодня вечером будет, черт, танцевать в ночном клубе. Si la jeunesse savait, et si…[17] И да… Ба. Продолжай, Мастерс. Ты заходил в дом Дарворта вместе с адвокатом. Расскажи мне об этом.

– Чарльз-стрит, дом двадцать пять, – поспешно заговорил Мастерс. – Стиллер, Макдоннелл и я отправились туда. Очень тихое достойное место. Ставни закрыты. Этот дом у него уже около четырех лет. Единственный, кто там жил, – это его слуга, вроде дворецкого. Как я понял, Дарворт редко бывал дома. Раньше у него был и шофер, но последние несколько лет он сам водил машину.

– Этот дворецкий, он?.. – поднял брови Г. М.

– Н-нет. Я бы сказал, что с ним все в порядке, сэр. Отличные рекомендации. Он назвал имя человека, на которого раньше работал, тоже в Мейфэре. Тот позвонил ему, как только о смерти Дарворта написали в газетах, и предложил вернуться на старое место. Мы проверили. Так и есть.

– Ага. Моя жена такая же. Не полагайся на сплетни, Мастерс.

– Я так понял, что он занял это место потому, что тут у него было много свободного времени. Уловили, сэр? Я спросил его о посетителях и спиритических сеансах. Он сказал, что знал об интересе Дарворта к оккультизму. Но всякий раз, когда должен был состояться спиритический сеанс, ему давали выходной. Внутри дом мрачный, как музей. Каминов нет, всего несколько жилых комнат, полно всяких дурацких картин и скульптур. Мы поднялись наверх, в спальню и гардеробную Дарворта, и Стиллер открыл стенной сейф в гардеробной. Там было мало интересного – Дарворт очень заботился о своих бумагах или же хранил их где-то в другом месте. Потом мы пошли в комнату для спиритических сеансов. – Лицо Мастерса стало насмешливо-удивленным. – Это было большое помещение под самой крышей. Черный, мягкий, как пух, ковер и занавешенный альков, в котором мог сидеть медиум. Ох-хо-хо! А потом, сэр… признаюсь, что мы испытали чуть ли не шок. Внезапно наткнулись на нее – сидит, откинув голову на спинку кресла, и вертит ею так, словно ей больно, а в окнах только этот тусклый свет… Честно скажу, готов признать…

– На кого наткнулись? – спросил Г. М. и открыл глаза.

– Именно это я и собирался вам сказать, сэр, когда зазвонил телефон. На леди Беннинг. И она стонала.

– О да. Да. Что там делала леди Беннинг?

– Я не знаю, сэр. Она несла какой-то бред о том, что это комната Джеймса и что мы должны убираться куда подальше. Портер – это тот человек, дворецкий, – клялся, что не впускал ее в дом. Потом она начала проклинать нас. Боже ты мой, это было ужасно, сэр! То есть она леди, утонченная и все такое… Тут, знаете, поневоле оторопь возьмет. И к тому же пожилая леди… От этого было только хуже. Мне стало жаль ее, потому что она сильно хромала, когда поднялась с кресла. Но никому не позволила помочь себе и снова села… Что ж, мы не могли попусту тратить время, нам пришлось заняться этой комнатой…

– В каком смысле заняться комнатой? Как?

Снова легкая, сдержанная усмешка Мастерса.

– Говорю вам, сэр, с таким маразмом мне еще не доводилось иметь дело! Как Дарворту это сходило с рук, ума не приложу. Господи, он никогда не находился под судебным расследованием… Вся комната была опутана проводами. Электрические катушки и магнит в столе для спиритических штучек-дрючек. Диктофон на люстре, так что каждое произнесенное слово было слышно в другой комнате – мы нашли небольшое помещение, что-то вроде кладовки, на том же этаже, где Дарворт мог сидеть и контролировать весь сеанс. Одно из тех домашних беспроводных устройств, спрятанных в панели за нишей медиума, – микрофон, настроенный так, что Дарворт мог говорить с его помощью разными голосами. Пакеты с марлей для эктоплазмы[18] медиума, панель, затянутая марлей, для проектора в виде волшебного фонаря, показывающего плавающие лица, тамбурины на проволочках, резиновая перчатка, набитая влажной папиросной бумагой…

– Плевать на эти устройства, – раздраженно перебил его Г. М.

– Ну, сэр, мы с Бертом взялись за работу и очистили комнату от этой дребедени. И леди Беннинг – забавно, как шум, должно быть, действует на некоторых людей… Она наблюдала за нами. Каждый раз, когда мы вырывали провод или что-то подобное, она напрягалась и закрывала глаза. Вытащив очередное устройство из-за алькова медиума, я положил его на стол и увидел, что из ее глаз текут слезы… Она плакала не так, как обычно плачут люди, даже не моргала, ничего такого – просто сами собой лились слезы. Потом она встала и снова собралась уходить, и, признаюсь, я занервничал. Я бросился за ней (она позволила мне поддержать ее) и сказал, что отведу ее на улицу и посажу в такси.

Это воспоминание взволновало Мастерса. Он погладил свой твердый подбородок и, казалось, был недоволен собой из-за того, что поделился скорее «впечатлениями», чем фактами. По этой причине он взял себя в руки и сухо отчитался в странной манере, как перед полицейским судом:

– Я проводил свидетельницу вниз. Э-э… свидетельница посмотрела на меня и сказала: «А с меня вы не хотите содрать одежду?» Она сделала ударение на слове «одежда», так что я… э-э… не понял, к чему она, господи… э-э… к чему она клонит, сэр. Она была одета во что-то модное и совсем не похожа на пожилую леди – на ней было много макияжа.

По знаку Г. М. я подошел, чтобы пополнить наши бокалы, и мы с Г. М. посмотрели на инспектора. Шипение сифона с содовой, казалось, вернуло его в реальность.

– Именно так, сэр. Я поймал такси и посадил в него свидетельницу. Она высунулась из окна и сказала… – Мастерс взял блокнот. – Буквально слова были такими: «Сегодня утром я разговаривала с невестой моего дорогого племянника, сержант. Я думаю, вам следует поинтересоваться этими людьми. Особенно после того, как дорогой Теодор счел нужным так внезапно уехать».

Г. М. кивнул. Казалось, это его не слишком заинтересовало.

– Занятно, – сказал я. – Сегодня утром Физертон разговаривал по телефону с леди Беннинг, но она не упомянула о том, что…

– Естественно, это была неприятная новость, сэр, – продолжил Мастерс. – Я поспешил внутрь и позвонил Латимерам. Судя по голосу, мисс Латимер была очень расстроена. Я был довольно резок с ней, но она мало что могла сказать. Она вернулась домой (они живут в Гайд-парк-Гарденс) только в начале седьмого утра. Брат вернулся раньше ее – она увидела его шляпу и пальто в прихожей, но не стала его беспокоить и легла спать. Когда она проснулась, горничная передала ей записку от брата. Там было сказано: «Разбираюсь. Не волнуйся». Горничная сказала, что он вышел из дома с дорожной сумкой около десяти часов утра. Было одиннадцать, когда мисс Латимер получила записку. Я спросил ее, почему она сразу не дала нам знать, и она призналась, что побоялась. Она умоляла меня не обращать на это внимания, сказала, что это еще один из его капризов и что он, вероятно, вернется к вечеру. Сначала она подумала, что он, возможно, отправился к леди Беннинг, но, когда она позвонила пожилой леди, его там не оказалось. С тех пор она обзванивала всех, кого он знал, но безрезультатно. Я должен был успеть на встречу с вами, сэр, поэтому я послал туда Берта навести справки. Но я предупредил ее, что издам распоряжение о розыске ее брата – это дает законное право арестовать подозреваемого, который попытается сбежать, – и разошлю его приметы по обычным полицейским каналам под рубрикой «разыскивается», а также передам информацию по радио и так далее.

Мастерс закрыл блокнот. Затем рассеянно взял предложенный мной напиток, поставил бокал на стол и сердито добавил:

– Лично я, сэр, думаю, что этот парень либо виновен, либо абсолютно сумасшедший. Сбегать вот так… Сумасшедший или виновный – возможно, и то и другое. Если бы у меня была хоть малейшая улика, помимо того, что у него был ключ от висячего замка, я бы обвинил его в убийстве. Но если я совершу еще хоть одну ошибку…

Он махнул рукой – вполне красноречивый жест.

– Что ж, допускаю, – сказал Г. М. – Да. Хм. Если бы он намеренно хотел, чтобы мы заподозрили его и выдвинули обвинение, именно так он бы и поступил. И это все, что тебе известно? – резко спросил он. Его маленькие глазки округлились.

– Если вам нужно что-то еще, у меня есть полное досье.

– Да. Чего-то тут не хватает, сынок. Это не совсем то, что мне нужно. Гореть мне в огне, у меня такое чувство, будто… Послушай-ка, насчет дома Дарворта… Ты уверен, что больше ничего не заметил? Включи воображение. Это все? Ну-ка, о чем ты подумал?

– Только о мастерской Дарворта, сэр, – ответил инспектор. – Вы не захотели слушать о липовых спиритических устройствах, поэтому я подумал…

– Не бери в голову, сынок. Продолжай свой рассказ. Если тебе показалось, будто что-то не по мне, так это, возможно, потому, что меня вдруг осенило.

– Это была всего лишь комната в подвале, где он мастерил свои коробки с фокусами. Ему никто не помогал с его магией – слишком опасно. Он делал все сам, и у него были умелые руки. Вполне. Я… видите ли, я сам занимаюсь подобными вещами, просто в качестве хобби, и там у него есть прекрасный электрический токарный станочек для тончайшей резьбы. Я гадал, над чем он колдовал в последний раз, поскольку на резце были следы какого-то белого порошка…

Г. М. остановился, не донеся бокал с виски до губ.

– …И какие-то расчеты на листке бумаги, измерения в миллиметрах и несколько каракулей. Я не обратил на это особого внимания. Кроме того, он занимался слепками с живых лиц и неплохо справлялся с этим. Это довольно просто, я сам пробовал. Смазываешь лицо человека вазелином, а затем накладываешь на него слой гипса. Когда он затвердевает, это не больно, если только брови не прихватило. Затем снимаешь маску и выстилаешь ее внутреннюю сторону листами влажной газеты…

Я наблюдал за Г. М. Если бы в этот момент он драматично хлопнул себя по лбу или издал испуганное восклицание, я бы понял, что он сейчас разразится очередной невыносимой тирадой. Но он этого не сделал. Он замер, притих и лишь слегка посапывал. Сделав большой глоток, Г. М. убрал ноги со стола, жестом попросил Мастерса продолжать и взял листы с отчетом инспектора.

– И не только это, – внезапно заметил Г. М., как будто продолжая дискуссию с самим с собой, – но и сильный запах благовоний, каких-то специй, горевших в камине той маленькой каменной комнаты.

– Прошу прощения, сэр? – переспросил Мастерс.

– О, я просто сидел и думал, – заморгав, ответил Г. М., крутя большими пальцами сцепленных рук и тяжело поводя плечами. – Я весь день спрашивал себя, почему там было так много благовоний. А теперь – белый порошок… Что ж, я кольцехвостый болван, – пробормотал он тихо и почти с восхищением. – Интересно, могло ли такое быть? Ха-ха-ха.

– Почему бы нет, сэр, – произнес Мастерс.

– О-хо-хо-хо, – сказал Г. М., – я знаю, о чем ты подумал, Мастерс. А также и ты, Кен. Однажды я прочитал историю о запертой комнате. Я много такого читал. Таинственный злодей изобретает неизвестный науке смертоносный газ, стоит снаружи комнаты и вдувает его через замочную скважину. Тот, кто внутри, чувствует этот запах, и у него мгновенно заходит ум за разум. Затем он душит себя или что-то в этом роде. Ха-ха-ха. Ребята, я на самом деле читал такую историю, где парень вдыхает этот газ, лежа в постели, и так возбуждается, что вскакивает и случайно протыкает себя острым стержнем люстры. Если только это не рекорд по прыжкам в высоту из положения лежа, то надеюсь, мне больше никогда не доведется читать подобное… Нет-нет, сынок. Выброси это из головы. Пока мы не знаем, что позволило нашему убийце, мистеру Икс, проникнуть внутрь и аккуратно без всяких проблем проткнуть того, кого надо. – Он нахмурился, вспомнив о разных увечьях, с которыми ему приходилось разбираться. – Кроме того, должен быть закон, запрещающий рассказы о газах, неизвестных науке, или ядах, которые не оставляют следов. Такие рассказы причиняют мне боль. Если уж пускаться в подобные безудержные фантазии, то с таким же успехом можно предложить убийце выпить чего-нибудь, что позволило бы ему вместо газа проникать через замочную скважину.

И, словно осененный новой идеей, Г. М. воскликнул:

– А вот это интересно! Вздумай я поэтично и образно описать этот случай с проникновением через замочную скважину, то гореть мне в аду, если бы я не признал, что, собственно говоря, это именно то, что и сделал убийца.

– Но там не было никакой замочной скважины! – возразил Мастерс.

– Я знаю, – с довольным видом кивнул Г. М. – Это и есть самое интересное.

– С меня хватит! – после долгой паузы сказал Мастерс. Сдерживая гнев, он начал запихивать бумаги обратно в длинный конверт. – Для меня, знаете ли, это не повод для шуток. Я чувствую себя майором Физертоном. Я пришел к вам за помощью…

– Ну-ну, – примирительно буркнул Г. М. – Дорогой, я вовсе не шучу. Честное слово. Вот наша проблема, проблема, которую мы должны решить, прежде чем делать какие-либо выводы: как сработал этот трюк? Без этого, пусть мы даже будем точно знать, кто убийца, мы абсолютно ничего не сможем доказать. Ты хочешь, чтобы я сидел здесь и перемалывал одно и то же: «Кто виноват – такой-то или такая-то? И каков был мотив?» И все прочее… Верно?

– Я, разумеется, думал, что если у вас есть какие-нибудь идеи…

– Правильно. Что ж, если ты хочешь, мы еще немного почешем языками. Но прежде я бы хотел, чтобы ты вызвал машину, о которой говорил. Я хочу взглянуть на дом Дарворта.

С явным облегчением инспектор пробормотал, что это уже ближе к делу, и стал звонить, а когда снова повернулся к нам, мы все почувствовали, что новая волна напряжения улеглась. На улице совсем стемнело, и слышался топот людей, покидающих здание.

– Итак, сэр! – Мастерс сразу же пошел в атаку. – Вот что я выяснил. Мы могли бы возбудить дело против любого из этих людей…

– Спокойно, – сказал Г. М., нахмурившись. – У тебя что-то новенькое или я невнимательно прочел отчет? Согласно показаниям, тебе пришлось сузить круг подозреваемых до трех человек. У двоих есть твердое алиби. Молодой Холлидей и девушка Латимер сидели в темноте, держась за руки.

Мастерс с удивлением посмотрел на него. Казалось, упрямый инспектор натолкнулся на совершенно неожиданную преграду.

– Боже милостивый, сэр! Неужели вы хотите сказать, что верите каждому их слову?

– Сынок, боюсь, что ты до крайности подозрителен. Ты что, им не веришь?

– Может, да, а может, и нет. Или верю лишь отчасти. Я пытался рассмотреть со всех сторон… Хм…

– Ты хочешь сказать, что они сговорились прирезать старину Дарворта, а затем прикрыть друг друга подобными россказнями? Купи средство для промывания глаз, мой мальчик, – первоклассное, с гарантией – британское средство для промывания глаз. Кроме того, это психологически неубедительно. Есть дюжина возражений.

– Я бы хотел, чтобы вы попытались понять меня, сэр. Я ничего подобного не говорил. Я имею в виду вот что: мисс Латимер сейчас полностью полагается на Холлидея. Более, чем когда-либо. Она сидела рядом с Холлидеем. А вдруг она точно знала, что он действительно вставал и что у него был кинжал, который задел ее шею, а потом он ради всех святых уговорил ее подтвердить его алиби, а? После обнаружения трупа у них было достаточно времени сговориться.

Он довольно агрессивно подался вперед.

– Так вот почему ты не так уж рвешься заполучить молодого Латимера? – моргнув, заметил Г. М. – Понимаю. Это и есть твой вывод?

– Эх! Тут лучше поаккуратней, сэр. Я бы не поклялся, поймите, что это правильный вариант. Как я уже сказал, я рассматриваю разные возможности. Но мне не понравились манеры этого джентльмена, и это факт! Слишком уж он легкомысленный, чересчур легкомысленный, и у меня нет к нему доверия. Я с таким уже сталкивался. Человек подходит ко мне и говорит: «Ну же, арестуйте меня! Это не принесет вам никакой пользы, зато развлечетесь. Давайте, арестуйте меня», – ну, в большинстве случаев это блеф.

– Послушай, ты хоть понял, что к чему? – пробурчал Г. М. – Из всей толпы подозреваемых ты безошибочно выбрал того, против кого будет труднее всего возбудить дело.

– Я не понимаю. Как это?

– Ну, если ты принимаешь мой анализ происходящего (а видимо, так оно и есть), то можешь ли назвать кого-нибудь на этой длинной скамейке запасных, кто еще меньше Холлидея подходит в сообщники Дарворта? Гореть мне в аду, если ты сумеешь представить, как Дарворт говорит ему: «Послушай, давай-ка мы над ними хорошенько подшутим, а? Тогда я смогу доказать, что я настоящий медиум и твоя девушка упадет в мои объятия». По сравнению с этим мой убийца, пролезающий в замочную скважину, гораздо убедительней. Я допускаю, что, если бы Дарворт попросил Холлидея поучаствовать в этом спектакле, тот мог бы согласиться, чтобы закончить это дело оглушительным провалом. Но для Дарворта это было все равно что обратиться за помощью в данной ситуации к тебе.

– Очень хорошо, сэр, как вам угодно. Я лишь хочу сказать, что в этом деле есть глубины, которые нам недоступны. То, что Холлидей привел нас с мистером Блейком в этот дом именно в это время и при таких обстоятельствах, выглядит очень подозрительно. Похоже, все было подстроено. Кроме того, его мотив…

Г. М. в отчаянии уставился себе под ноги.

– Да. Теперь мы переходим к мотиву. Я не пытаюсь самоутверждаться за твой счет – именно мотив меня и занимает больше всего. Допустим, у Холлидея был мотив, но при чем тогда эта бедная старушка Элси Фенвик? Черт возьми, вот что мне не дает покоя.

– Я должен сказать, сэр, что слова «я знаю, где похоронена Элси Фенвик» и то, как Дарворт воспринял их, содержали своего рода угрозу.

– Несомненно, несомненно. Но я боюсь, что ты не осознаешь всех трудностей. Таких как…

В этот момент произошло неизбежное. На этот раз Г. М. не стал протестовать против телефонного звонка.

– Это машина, – проворчал он и, приложив ряд болезненных усилий, начал подниматься с кресла. На самом деле его рост составлял всего пять футов десять дюймов, и к тому же он сутулился! Но казалось, что своей внушительной массой, при отсутствии какого-либо оживления на лице, он заполняет собой всю комнату.

Г. М. носил исключительно цилиндр. В самом этом факте не было ничего особенного – обычный головной убор. Г. М., конечно, с презрением относился к более привычной шляпе, ассоциируя ее с консерваторами-тори и насилием над бедняками, а также находя в ней нечто комическое. Но этот цилиндр, высокий и тяжелый, приобретший за много лет неопределенный ржавый оттенок, являлся своего рода оберегом. Как и длинное пальто с изъеденным молью меховым воротником. Г. М. ревниво заботился о них и не на шутку обижался, заслышав язвительные замечания в их адрес. Данные предметы своего гардероба он оправдывал фантастическими историями. В разное время я слышал о них как о подарке королевы Виктории, как о трофее за победу в первой автомобильной гонке Гран-при в 1903 году и как о собственности покойного сэра Генри Ирвинга. К прочим предметам одежды Мерривейл, несмотря на привередливость, относился не столь щепетильно. Можно было в этом не сомневаться.

Пока Мастерс отвечал на телефонные звонки, Г. М. осторожно достал свою верхнюю одежду из шкафа. Он заметил, что я смотрю на него, и его широкий рот кисло скривился. Он аккуратно надел цилиндр и с большим достоинством – пальто.

– Хватит, – сказал он Мастерсу, – хватит трепаться с шофером и…

– Да, я согласен, что это странно, – довольно нетерпеливо говорил по телефону Мастерс, – но… Что еще удалось выяснить?.. Ты уверен?.. Тогда смотри – сейчас мы едем в дом Дарворта. Встретимся там, и давай… выслушаем все это. Если сможешь, найди мисс Латимер, спроси, не согласится ли она пойти с нами…

Помолчав какое-то время, Мастерс повесил трубку. Он выглядел обеспокоенным.

– Мне это не нравится, сэр, – проворчал он. – У меня такое чувство, будто… будто что-то должно произойти.

В устах практичного и лишенного воображения инспектора эти слова прозвучали жутковато. Его взгляд остановился на пятне света от настольной лампы. Дождь маленькими струйками барабанил по оконным стеклам, и эти звуки эхом отдавались в старом каменном здании.

– С тех пор как этот проклятый кинжал снова украли!.. – Он сжал кулаки. – Сначала Бэнкс позвонил, а теперь Макдоннелл. Это был Макдоннелл. Кто-то делал странные телефонные звонки в дом Латимеров, и там кто-то «ужасным голосом» разговаривал с Тедом сегодня рано утром. Послушайте, вы же не думаете, что?..

Г. М. стоял, прищурив один глаз и ссутулившись, – нелепый силуэт в цилиндре и пальто с меховым воротником.

– Мне это тоже не нравится, – прорычал он, внезапно взмахнув рукой. – У меня свои причуды. Я чую беду… Давайте, вы двое. Едем. Немедленно.

Глава шестнадцатая

Лондонцы возвращались по домам. Слышался гул обретенной свободы, который нарастал в призывном сиянии площади Пикадилли-Серкус. В желто-красных завесях тумана двигались тени, машины, словно светофоры, мигали огнями, надсадно и устало гудели клаксоны. Все это проплывало перед нами, пока мы поднимались по длинному холму в полицейской машине, миновавшей подножие Хеймаркета. Навстречу нам волнами накатывали освещенные автобусы, с пронзительными гудками проносясь мимо по Кокспер-стрит.

Высунувшись из окна, Г. М. сдержанно фыркнул. Он не любил автобусы. Он сказал, что после поворота автобусу следовало бы набирать скорость. При очередной задержке в движении Г. М. бросил весьма злобный взгляд на полицейского, дежурившего на площади Ватерлоо, и Мастерс поежился и сказал, что не хотел бы, чтобы кто-то подумал, будто уголовный розыск в полицейской машине проверяет патрульную службу.

Но как только мы поднялись по Сент-Джеймс-стрит, миновали толкотню на Пикадилли и оказались в тишине среди домов с закрытыми на север ставнями, все в машине замолчали. Когда мы проезжали мимо отеля «Беркли», я подумал о майоре Физертоне, сидящем в баре на высоком табурете и по-отечески ухмыляющемся молодой леди, которой понравилось, как он танцует, – что было в разительном контрасте со странным озлобленным лицом леди Беннинг, которое всегда маячило на заднем плане любой картины с данными персонажами.

«Что-то должно произойти…» Даже в довольно зловещую тишину Чарльз-стрит было трудно уместить эту тревожную фразу. И все же это произошло…

Кто-то стучал в дверь дома номер 25, а в перерывах между стуками нажимал на звонок. Когда наша машина подъехала, звонивший спустился по ступенькам под уличный фонарь, и мы увидели, что это снова мокнущий под дождем Макдоннелл.

– Я не могу заставить его открыть дверь, сэр, – сказал Макдоннелл. – Он принимает меня за репортера. Они тут рыскали весь день.

– Где мисс Латимер? – рявкнул Мастерс. – В чем дело? Разве она придет, если ты будешь слишком вежлив и не надавишь на нее? – (Примечательно, как изменились манеры инспектора, когда он встретился с подчиненным.) – Сэр Генри особенно хотел ее видеть. Что случилось на сей раз?

– Ее не было дома. Она отправилась по знакомым в поисках Теда и до сих пор не вернулась. Мне очень жаль, сэр… Но я прождал полчаса у ее дома, когда вернулся с Юстонского вокзала. Я расскажу об этом. Мы с ней оба были вполне доброжелательны и корректны во время телефонного звонка…

Г. М., как черепаха, высунул голову из машины и немного помял свой цилиндр, при этом бросая довольно нелицеприятные замечания. Когда ситуация прояснилась, он сказал: «И что?» – с трудом выбрался наружу и, переваливаясь с ноги на ногу, поднялся по ступенькам.

– Откройте эту чертову дверь! – проревел он так, что его наверняка было слышно на Беркли-сквер, а затем навалился на нее всем своим весом. Дверь почти сразу открыл довольно бледный мужчина средних лет, предварительно включив свет. Мужчина нервно объяснил, что репортеры выдавали себя за представителей закона…

– Все в порядке, сынок, – сказал Г. М. Голос его внезапно стал тусклым и бесстрастным. – Стул.

– Сэр?

– Стул. Штука, на которой ты сидишь. Ну! Вот так.

Холл внутри был высоким и узким, с полированным деревянным полом, на котором, как на поле для гольфа, были разложены два-три маленьких потрепанных коврика. Я мог понять, почему Мастерс говорил, что это место напоминает музей. Здесь было чисто и необжито, в чередовании многочисленных теней, как и в скудной обстановке, наблюдался определенный порядок. Скрытые подпотолочные лампы слабо освещали похожую на змею белую скульптуру, возвышающуюся над креслом с черной обивкой. Дарворт знал толк в создании определенной атмосферы. Как преддверие сверхъестественного, это выглядело весьма эффектно. Но Г. М., казалось, не был впечатлен. Тяжело дыша, он рухнул в черное кресло, и Мастерс немедленно приступил к делу.

– Сэр Генри, это сержант Макдоннелл. Он мой подчиненный в этом расследовании. Я заинтересован в Берте, и он амбициозен. А теперь доложи сэру Генри…

– Эй! – сказал Г. М., сильно напрягая память. – Я знаю тебя. Конечно, я знал твоего отца. Старый Дубонос. Он был моим соперником, когда я баллотировался в парламент, и, слава богу, я потерпел поражение. Я всех знаю, понимаешь. Последний раз я видел тебя, сынок…

– Докладывай, сержант, – коротко приказал Мастерс.

– Да, сэр, – ответил Макдоннелл, вытягиваясь по стойке смирно. – Я начну с того момента, когда вы послали меня домой к мисс Латимер и отправились в Уайтхолл на прием. Они живут в большом доме в Гайд-парк-Гарденс. На самом деле он слишком велик для них, но они живут там с тех пор, как умер старый коммандер Латимер, а мать уехала коротать время к родственникам в Шотландию. – Он замялся. – Знаете, у старой миссис Латимер не… не совсем в порядке с головой. Объясняет ли это что-нибудь в странном поведении Теда, я не знаю. Я бывал в этом доме и раньше, но, как ни странно, до прошлой недели никогда не встречал Мэрион.

Мастерс велел, чтобы тот придерживался сути, и сержант продолжил:

– Когда я заходил к ней сегодня днем, она была весьма расстроена. Обозвала меня грязным шпионом, – с горечью сказал Макдоннелл. – Но тут же забыла об этом и общалась со мной как с другом Теда. В общем, примерно так: не успела она закончить разговор с вами, сэр, как ей снова позвонили по телефону…

– Кто?

– Предположительно, Тед. Она сообщила, что голос был не его, но, возможно, это был он – она не знала, что и думать. Он сказал, что находится на Юстонском вокзале и что беспокоиться не надо, он там за кем-то гонится и может не вернуться домой до завтра. Она стала говорить ему, что его разыскивает полиция, но он сразу повесил трубку. Поэтому, естественно, она хотела, чтобы я заскочил на Юстонский вокзал и выяснил, собирался ли он сесть на поезд или уже сел. Во всяком случае, я попытался выследить его и вернуть обратно, пока он не наделал глупостей. Это было примерно в двадцать минут четвертого. На случай, если это был розыгрыш, она собиралась разыскать каких-нибудь его друзей…

Г. М. поглаживал подбородок, сдвинув шляпу на затылок и полузакрыв глаза.

– Подожди, сынок. Всего минутку. Молодой Латимер говорил что-нибудь о поездке на поезде?

– Во всяком случае, так ей показалось, сэр. Видите ли, он взял с собой саквояж сегодня утром, и, поскольку он звонил с железнодорожной станции…

– Опять поспешные выводы, – кисло заметил Г. М. – Ладно. Что было дальше?

– Я тут же помчался в Юстон и больше часа прочесывал это место. По горячим следам. Мэрион дала мне хорошую фотографию, но все было тщетно. Разве что одному охраннику на платформе показалось, что Латимер мог уехать дневным экспрессом в 3.45 на Эдинбург. Но я не получил никаких подтверждений этому в кассе, а поезд уже ушел. Я не знаю, что и думать. Возможно, это был розыгрыш.

– Ты телеграфировал в полицию Эдинбурга? – строго спросил Мастерс.

– Да, сэр. Я также отправил телеграмму… – Он осекся.

– Ну?

– Это была личная телеграмма. В Эдинбурге живет мать Теда. Черт возьми, сэр, я довольно хорошо знал Теда. Я не мог себе представить, что ему там понадобилось, если он все-таки поехал, но я подумал, что лучше предупредить его, чтобы он возвращался в Лондон, пока не оказался на скамье подсудимых. Потом я вернулся в дом Латимеров и узнал еще одну странную вещь.

Взгляд Макдоннелла блуждал по тусклому, погруженному в резкие тени холлу.

– Сегодня утром, – сказал он, – почти на рассвете, один из слуг слышал, как кто-то разговаривал с Тедом. Голос был высокий, странный и очень быстро произносил слова. Он доносился либо из комнаты Теда, либо с балкона снаружи.

В безыскусных словах Макдоннелла было что-то такое, что наполнило жутью нежилой дом. В воображении рождались безликие странные образы, что почувствовал и Макдоннелл, и даже Мастерс. Г. М. сидел, скрестив руки на груди, рассеянно моргая, но казалось, что в любой момент он может встать.

– Голос? – переспросил Мастерс. – Какой голос?

– Опознать не удалось, сэр… Вот так все и было. Когда я утром пришел в дом, Мэрион сказала мне, что слуги слышали какой-то голос, и она хотела, чтобы я разобрался в этом. Но я отложил это до возвращения из Юстона. Однако потом ее уже не было в доме, поэтому я собрал слуг и стал их расспрашивать. Помните, Тед казался немного… ну, потрясенным и расстроенным, когда уходил от нас прошлой ночью. Сегодня утром, примерно в половине пятого, дворецкий Латимеров, уравновешенный малый по имени Сарк, был разбужен тем, что кто-то бросал камешки в его окно. Напоминаю, что дом расположен в стороне от улицы, за высокой оградой, и вокруг него разбит сад. Так вот, Сарк выглянул в окно (было еще совершенно темно) и услышал, как Тед просит его спуститься и открыть дверь – он потерял свой ключ. Когда Сарк открыл входную дверь, Тед рухнул на пол в коридоре. Он что-то бормотал себе под нос. Сарк сказал, что самому ему стало не по себе, когда он увидел Теда грязным, как трубочист, перепачканным свечным воском, с мутным взглядом и с распятием в руке.

Последняя деталь была настолько странной, что Макдоннелл невольно остановился, словно ожидая комментариев. И был прав.

– Распятие? – передернувшись, повторил Г. М. – Это что-то новенькое. Он что, очень набожен?

– По-моему, парень просто сумасшедший, сэр, вот и все, – ровным голосом сказал Мастерс. – Набожный? Как раз наоборот. Почему, когда я спросил его, молился ли он, он набросился на меня, как будто я его оскорбил? Он сказал: «Разве я похож на благочестивого методиста?» – или что-то в этом роде… Продолжай, Берт. Что еще?

– Это все. Он сообщил Сарку, что большую часть пути домой прошел пешком и, прежде чем смог поймать такси, оказался уже на Оксфорд-стрит. Он сказал также, что Мэрион ждать не надо – она вернется когда нужно, затем налил себе большую порцию бренди и отправился спать. Остальное произошло около шести часов. Там есть служанка, которая с утра разжигает камины, и она спускалась с третьего этажа. На улице было очень тихо и сумрачно, в саду стоял туман. Проходя мимо спальни Теда, она услышала, как он что-то тихо бормочет. Ей показалось, что он разговаривает во сне. А потом раздался другой голос. Служанка поклялась, что никогда раньше его не слышала. Это был женский голос, по-видимому довольно отвратительный, поскольку напугал ее до смерти. Потом, придя в себя, она вспомнила, что однажды ночью, кажется около года назад, Тед, который был изрядно пьян, привел в дом подружку, тоже сильно подвыпившую. Он тайком провел ее в спальню через лестницу и балкон, который проходит вдоль той стороны дома…

Макдоннелл махнул рукой:

– Служанка не придала этому особого значения, но, когда позже она услышала новости об убийстве, о том, когда вернулся Тед, и обо всем остальном, она испугалась. И все рассказала Сарку. Она призналась, что и представить не могла себе такого голоса, что он был «жутким и безумным».

– Она не запомнила какие-нибудь слова? – спросил Мастерс.

– Она была так напугана, когда я заговорил с ней, что я не смог ничего от нее добиться. Она лишь поделилась своим впечатлением (не со мной, а с Сарком, от которого я это услышал). Она сказала, что, если бы обезьяна умела говорить, она говорила бы точно таким же голосом. Единственные слова, которые служанка запомнила, были такими: «Ты даже не подозревал об этом, верно?»

Последовало долгое молчание. Мастерс обнаружил, что дворецкий Дарворта прислушивается к разговору, и для порядка громогласно велел ему выйти из помещения.

– Женщина… – произнес Мастерс.

– Это ни черта не значит, к несчастью! – бросил Г. М., сжимая и разжимая пальцы. – Если взвинтить какого-нибудь нервного типа, мужского или женского пола, голос у него сорвется на фальцет. Хм. Очень любопытное замечание об обезьяне наводит на мысль о чем-то большом… о чем-то… я не знаю. И все же, почему Тед рванул прочь, с дорожной сумкой? А?.. Хм. – Он задумался. Его сонный взгляд блуждал по залу. – Все, что я могу сделать на данный момент, Мастерс, это согласиться с тобой: мне это тоже не нравится. По городу разгуливает убийца, с которым я бы не хотел встретиться темной ночью. Ты когда-нибудь читал Де Квинси, Мастерс? Помнишь об одном бедолаге, который прятался в доме и остался незамеченным, когда убийца вырезал всех остальных? И он попытался прокрасться вниз по лестнице и выбраться наружу, зная, что убийца бродит по комнате у двери. Он скорчился на лестнице, перепуганный до смерти, и все, что он слышал, – это скрип ботинок убийцы, который кружил по гостиной. Только скрип обуви… Это все, что мы слышим. Только скрип… Теперь я задаюсь вопросом – ха! – Г. М. подпер свою большую голову рукой, постучал себя по лбу, а затем раздраженно выпрямился. – Нет-нет, так не пойдет. За работу! Пора вернуться к работе. Мастерс!

– Да, сэр?

– Я не собираюсь шататься ни по каким лестницам, слышишь? У меня их и без того хватает. Сходи с Кеном в мастерскую этого Дарворта. Достань мне тот листок бумаги, о котором ты говорил, с цифрами. Также соскреби немного белого порошка с токарного станка и положи его для меня в конверт. – Он помолчал и задумчиво потер нос. – И кстати, сынок. На случай, если тебе придет в голову такая идея. На твоем месте я бы не стал пробовать этот порошок. Просто мера предосторожности.

– Вы хотите сказать, сэр, что это?..

– Ступай, – хрипло скомандовал Г. М. – О чем я только что думал? Ах да. Обувь. Так вот, кто бы мог знать? Пелхэм? Нет, он спец по глазам и ушам. Лошадиная Морда! Да, пожалуй, Лошадиная Морда. Где, черт возьми, здесь поблизости телефон? Эй? От меня всегда прячут телефоны! Где тут он?

Дворецкий Дарворта, который волшебным образом появился вновь, поспешил открыть шкаф в задней части холла, а Г. М. посмотрел на часы.

– Хм. Сейчас его не будет в офисе. Наверное, дома. Макдоннелл! О, вот и ты. Бегом к этому телефону, понял? Позвони в Мейфэр шесть-два-ноль-четыре и спроси Лошадиную Морду. Скажи, что я хочу с ним поговорить.

К счастью, я вспомнил, кто это, и успел шепнуть Макдоннеллу, когда Мастерс направился в заднюю часть холла. Г. М. никоим образом не собирался озадачить нас – просто ему никогда бы не пришло в голову посчитать странным свой или Макдоннелла звонок домой на Харли-стрит доктору Рональду Мелдрам-Кейту, пожалуй самому выдающемуся специалисту по костным болезням, и позвать к телефону Лошадиную Морду. Чего он хотел от доктора с Харли-стрит, я понятия не имел.

Но когда Мастерс открыл дверь в задней части холла, у меня сложилось четкое представление, что в данный момент Г. М. хотел, чтобы все остальные убрались подальше. Он встал и заковылял к занавешенной двери слева.

Мастерс направился вниз по лестнице и через захламленный подвал, по пути включая свет. Он очень ловко вскрыл замок на двери в перегородке впереди, и, когда я последовал за ним внутрь, то чуть не подпрыгнул от неожиданности. Тусклая зеленая лампочка под потолком отбрасывала болезненный свет, в помещении все еще пахло остывшей печью, краской, деревом, клеем и сыростью. Это напоминало мастерскую изготовителя кукол, за исключением того, что все куклы были омерзительными. Несколько лиц уставились на меня – они были развешаны для просушки на стенах над нагромождением верстаков, стеллажей для инструментов, банок с краской и листов фанеры в рамках. Это были маски, выглядевшие до отвращения реалистично. Одна маска была голубоватой, как обезжиренное молоко, один глаз полуприкрыт, другой, под приподнятой бровью, смотрел сквозь подобие очков с толстыми стеклами… Я мог бы поклясться, что маска не только была как живая, но и кого-то напоминала. Где-то я уже видел эти траченые молью обвисшие усы, эту нервную заискивающую ухмылку…

– Вот он, этот токарный станок… – сказал Мастерс, с некоторой завистью кладя на него руку. – Отличный станок… – Он взял листок бумаги со стальной полки под ним и соскреб с токарного станка несколько беловатых крошек в конверт, затем продолжил обсуждать достоинства станка. Похоже, он с чувством облегчения отвлекался от загадок этого дела. – О, ты восхищаешься этими масками? Да, они хороши. Весьма. Однажды я изготовил маску Наполеона… Ничего похожего на то, что делал этот парень. Это… это гениально.

– «Восхищаться», – сказал я, – не совсем подходящее слово. Вон та, например…

– А! Тебе не помешает взглянуть на нее. Это Джеймс. – Он резко отвернулся, спросив меня, видел ли я когда-нибудь марлевую эктоплазму медиума на сеансе, обработанную светящейся краской. – Марлю можно спрессовать до размера почтовой марки, сэр, и приклеить к промежности медиума. Одна женщина в Балхэме обычно так и делала, прежде чем позволить себя обыскать. Оставляла на себе только два предмета одежды, выше и ниже талии, и так ловко манипулировала ими, что проверяющие готовы были поклясться – все чисто…

Наверху раздался звонок во входную дверь. Я уставился на точную копию лица Джеймса Холлидея, на холщовый рабочий фартук Дарворта, аккуратно сложенный на спинке стула. Присутствие Дарворта так отчетливо ощущалось здесь, как будто я видел его стоящим у этого верстака, его шелковистую каштановую бородку, очки и непроницаемую улыбку. Эти атрибуты оккультизма казались еще более отвратительными из-за того, что были фальшивками. И Дарворт оставил после себя еще одно, еще более ужасное, наследие – убийцу.

В моем сознании отчетливо всплыла картина: служанка стоит перед закрытой дверью комнаты Теда Латимера незадолго до рассвета и слышит ликующий возглас незваного гостя: «Ты даже не подозревал об этом, верно?»

– Мастерс, – сказал я, все еще глядя на маску, – кто, о боже!.. Кто проник в комнату этого Теда сегодня утром? И почему?

– Ты когда-нибудь видел фокус с грифельной доской? – невозмутимо спросил инспектор. – Послушай. Господи, жаль, что я не смею отщипнуть хоть чего-нибудь из этого барахла! В магазинах это дорого, гораздо дороже, чем я могу себе позволить… – Он повернулся ко мне, и его голос стал суровым. – Кто? Я сам бы хотел это знать. Я бы очень хотел это знать. И я начинаю волноваться, так что помоги мне. Надеюсь только, что человек, который заходил к молодому Латимеру сегодня утром, это не тот, который…

– Что? Что ты имеешь в виду?

Тихим голосом он продолжил:

– Не тот же самый человек, который заходил к Джозефу Деннису сегодня днем и шел по дорожке, ведя Джозефа к тому дому в Брикстоне, и похлопывал его по спине…

– О чем это ты, черт возьми?

– О телефонном звонке, ты не помнишь? Телефонный звонок сержанта Бэнкса, когда сэр Генри нес всю эту чушь о зоопарке на Рассел-сквер. Он так распалился из-за этого звонка, что я ничего ему тогда не сказал. И, кроме того, не думаю, что это так уж важно. Вряд ли важно! Черт возьми, я не собираюсь заводиться, как прошлой ночью!

– А что было-то? – спросил я.

– Ничего особенного. Я послал Бэнкса, надежного человека, навести справки об этом доме и миссис Суини, которая им управляет. Я сказал ему, чтобы он был начеку. Кажется, прямо через дорогу есть овощная лавка, и он стоял в дверях и разговаривал с зеленщиком, когда подъехало такси. Зеленщик указал на Джозефа, выходящего из машины вместе с каким-то мужчиной, который похлопывал его по спине и вел к воротам в ограде вокруг дома…

– С каким мужчиной?

– Они не разглядели. Был туман, и шел дождь, и кузов такси мешал. Они видели только руку, подталкивающую Джозефа. Когда такси отъехало, эти двое уже были за оградой. Говорю же, все это чушь собачья! Это был всего лишь звонок, и что, черт возьми, я мог с этим поделать?

Он пристально посмотрел на меня, а потом сказал, что нам лучше подняться наверх. Я никак не прокомментировал эту историю, я только надеялся, что он прав. На лестнице мы услышали новый голос, доносившийся из холла. Посреди этого холодного помещения стояла Мэрион Латимер с бледным лицом и протягивала Макдоннеллу смятый листок бумаги. Она часто дышала и чуть вздрогнула, увидев нас, выходящих из двери в дальнем конце холла. Откуда-то совсем рядом доносился голос Г. М., гремевший по телефону, хотя мы не могли разобрать ни слова.

– …В Эдинбурге о нем, должно быть, что-то известно, – почти умоляюще говорила девушка Макдоннеллу. – Иначе зачем им посылать эту телеграмму?

Я и раньше отмечал, что она красива, даже в тот мрачный час среди убожества Чумного двора, но теперь на фоне сверкающего холла она была ослепительна. На ней было что-то мерцающе-черное, с большим воротником из белого меха, черная шляпка. Возможно, все объяснялось ее взволнованностью или же густым макияжем, однако, несмотря на бледность лица, ее взгляд стал мягким и притягательным, как будто она снова обрела себя после какого-то пагубного морока. Мэрион тепло поздоровалась с нами.

– Я не смогла удержаться и пришла сюда, – сказала она. – Мистер Макдоннелл оставил сообщение, куда он направляется, и написал, что хочет меня видеть. Я хотела, чтобы все вы это прочли. Это от моей матери. Сейчас она в Эдинбурге… Она проживает там…

Мы прочитали телеграмму, в которой говорилось:

МОЕГО МАЛЬЧИКА ЗДЕСЬ НЕТ, И ОНИ ЕГО НЕ ПОЛУЧАТ.

– А, – сказал Мастерс. – Это от вашей матери, мисс? Есть идеи, что это значит?

– Нет. Я хотела спросить об этом вас. Если только он не поехал к ней… – Она махнула рукой. – Но зачем ему?

– Простите, мисс. Мистер Латимер всегда сбегает к матери, когда попадает в беду? – не скрывая презрения, спросил Мастерс.

– Вы считаете уместным задавать мне такой вопрос? – Она внимательно посмотрела на него.

– Я считаю, мисс, что речь идет об убийстве. Боюсь, я должен спросить адрес вашей матери. Полиции придется разобраться с этим. Что касается телеграммы – что ж, посмотрим, что скажет по этому поводу сэр Генри.

– Сэр Генри?

– Мерривейл. Джентльмен, который этим занимается. Он сейчас разговаривает по телефону. Если вы присядете на минутку…

Дверь телефонной кабинки скрипнула, выпустив волну дыма и самого Г. М. со старой дымящейся трубкой в зубах. Вид у него был недовольный и злой. Он начал говорить еще до того, как увидел Мэрион, затем выражение его лица сменилось вялой доброжелательностью. Он вынул трубку изо рта и оглядел мисс Латимер с откровенным восхищением.

– А вы обворожительная нимфа, – объявил он. – Гореть мне в огне, но это так! – (Таково, прости господи, представление Г. М. о вежливом светском комплименте, что подчас может вызывать ступор.) – На днях я видел девушку в одном фильме, она была очень похожа на вас. Примерно в середине фильма она сняла с себя одежду. Может, вы видели? Эй? Я забыл название картины, но, кажется, эта девушка никак не могла решить, стоит ли…

Мастерс звучно кашлянул.

– Это мисс Латимер, сэр… – произнес он.

– Ну, я все еще думаю, что она чертовски привлекательна, – парировал Г. М., как бы защищая свою точку зрения. – Я много слышал о вас, моя дорогая. Я хотел увидеть вас и заверить, что мы намерены разобраться с этим бардаком и вернуть вам вашего брата без всякой суеты… Итак, моя дорогая, по какой причине вы хотели меня видеть?

Какое-то время она разглядывала его. Но очевидная непосредственность Г. М. была такова, что, кроме возмущенного «сэр!», едва ли можно было выдать в ответ что-то более выразительное.

Внезапно она просияла, глядя на него.

– А вы, по-моему, противный старикан, – сказала она.

– Да, – сдержанно согласился Г. М. – Только я этого не скрываю, понимаете? Хм. Так-так, что это?

Мастерс сунул телеграмму ему в руки, чтобы пресечь дальнейшие препирательства.

– Телеграмма. Мой мальчик… тарам-парам… – пробормотал Г. М., а затем хмыкнул. – Это вам, да? Когда вы это получили?

– Меньше получаса назад. Когда я вернулась домой, она ждала меня. Пожалуйста, вы можете мне что-нибудь сказать? Я спешила сюда…

– Сейчас, сейчас. Не волнуйтесь. Чертовски любезно с вашей стороны предоставить нам это. Но я расскажу, как все обстоит на самом деле, моя дорогая. – В голосе его зазвучали доверительные нотки. – Я хочу подольше поговорить с вами и молодым Холлидеем…

– Он сейчас снаружи, в машине, – нетерпеливо бросила Мэрион. – Он привез меня сюда.

– Да-да. Но видите ли, не сейчас. У нас впереди много работы: найти человека со шрамом и так далее… Итак, послушайте. Почему бы вам с Холлидеем не договориться о встрече у меня в офисе завтра утром, скажем, около одиннадцати часов? Инспектор Мастерс заедет за вами и покажет, где это находится.

Г. М. был сама легкость и предупредительность, но в том, как он выпроваживал ее, чувствовалась известная сноровка.

– Я буду там! Да, я буду там. И Дин тоже…

Она прикусила губу и окинула нас всех умоляющим взглядом, прежде чем дверь за ней закрылась.

Какое-то время Г. М. продолжал смотреть на эту дверь. Мы услышали звук заводящегося мотора на улице. Затем Г. М. медленно повернулся.

– Если эта девушка, – сказал он, задумчиво нахмурившись, – если это яблочко давным-давно не свалилось кому-нибудь в руки, значит кто-то был чертовски непредприимчив. Природа не терпит пустоты. Какое расточительство. Хм.

Он поскреб подбородок.

– Вы довольно быстро выдворили ее, – сказал Мастерс. – Послушайте, сэр, в чем дело? Вы что-нибудь выяснили у этого доктора?

Г. М. посмотрел на него.

– Я разговаривал не с Лошадиной Мордой, – произнес он так, что голос его, казалось, эхом разнесся по мрачному холлу.

Воцарилась тишина. Мастерс сжал кулаки.

– Это был вызов из Скотленд-Ярда, – продолжал Г. М. тем же тяжелым бесстрастным голосом. – Мастерс, почему ты не сообщил мне, что кто-то заходил к Джозефу сегодня в пять часов пополудни?

– Вы имеете в виду, что…

Г. М. кивнул. Он подошел к черному креслу и рухнул в него всем своим огромным весом.

– Я тебя не виню. Да, ты уже догадался… Джозеф убит. Кинжалом Льюиса Плейджа.

Глава семнадцатая

После второго убийства, совершенного тем, кого, особо не задумываясь, назвали «убийцей-призраком» – хотя прозвище это ни в малейшей степени не передает того кошмара и не позволяет получить должного представления об обстоятельствах, – так вот, после второго убийства судебное дело о Чумном дворе было еще далеко от своего ужасного окончания. Вспоминая ночь на восьмое сентября, когда мы сидели в каменном домике, уставившись на манекен на стуле, я понимаю, что все предшествующее было лишь прелюдией. Все события, казалось, вернулись к Льюису Плейджу. Если бы Льюис Плейдж все еще наблюдал за происходящим, он бы увидел, как при решении этого дела воспроизводится его собственная судьба.

Но, судя по действиям убийцы, второе преступление было особенно омерзительным. Как только появились новости, Г. М., Мастерс и я сели в полицейскую машину и поехали в неблизкий Брикстон. Г. М., распростертый на сиденье у задней дверцы, с погасшей трубкой в зубах, коротко изложил факты.

Сержант Томас Бэнкс, которому Мастерс поручил разузнать все, что можно, о Джозефе и миссис Суини, владелице дома, целый день осторожно расспрашивал соседей. В доме никого не было – миссис Суини ушла в гости, а Джозеф – в кино. Приветливый зеленщик, сообщивший то немногое, что было ему известно о доме и его обитателях, сказал, что в этот день недели миссис Суини, как всегда, совершала визиты, «в шляпке, как у королевы Мэри, и в пальто сплошь из черных перьев». О миссис Суини он знал лишь то, что, по слухам, она сама когда-то была медиумом; что она хорошего воспитания, ни с кем не общалась и избегала разговоров с соседями. С тех пор как около четырех лет назад у нее поселился Джозеф, этот дом приобрел дурную славу. Люди сторонились этого места. Иногда его обитатели подолгу отсутствовали, а иногда «подъезжал шикарный автомобиль с кучей богатеев».

В тот день в пять часов десять минут сержант Бэнкс увидел, как сквозь туман и моросящий дождь подъехало такси. Одним из пассажиров был Джозеф, второго не было видно – лишь рука, которая подталкивала Джозефа к воротам в окружающей дом кирпичной ограде. Сообщив эту новость Мастерсу по телефону, Бэнкс получил инструкции проникнуть внутрь и осмотреться, если его моральные принципы это позволяют. Спустя какое-то время Бэнкс перешел дорогу и обнаружил, что ворота открыты. Внутри, казалось, все было в порядке: приземистый двухэтажный дом, неухоженная лужайка и сад за домом. В боковой комнате на первом этаже горел свет, но занавески были задернуты, и Бэнкс ничего не мог ни увидеть, ни услышать. В конце концов сержант, человек, в общем-то, не слишком предприимчивый, решил, что с него хватит.

К этому времени пивная под названием «Король Уильям IV», расположенная неподалеку от дома, на углу Лафборо-роуд и Хэзер-стрит, уже открыла свои двери.

– Бэнкс вышел из паба, – сказал Г. М., покусывая трубку, – примерно в четверть седьмого. К счастью для нас, он там задержался, чтобы выпить. До остановки автобуса ему надо было пройти мимо того дома, который называется «Коттедж Магнолия». Когда Бэнкс был примерно в сотне ярдов от дома, он увидел, как какой-то мужчина распахнул ворота в ограде, с криком выскочил и помчался по Лафборо-роуд…

Мастерс не выключал сирену на своей синей машине – на этот раз мы мчались обратно тем же путем, каким приехали.

– Не он?.. – крикнул инспектор.

– Нет! Подожди, черт возьми! Бэнкс погнался за парнем и в конце концов настиг его. Это оказался какой-то разнорабочий в комбинезоне – позеленев от страха, он бежал за полицией. Когда он обрел дар речи, то стал твердить: «Убийство, убийство!» – и не хотел верить, что Бэнкс из полиции, пока не появился констебль и они все не вернулись в «Коттедж Магнолия».

– Похоже, у него было задание от миссис Суини – привезти земли и раствора и произвести какой-то ремонт в саду за домом. Ну, в тот день он припозднился со своей последней работой, поэтому решил просто оставить груз во дворе и вернуться на следующий день, чтобы сделать то, что положено. Итак, он вошел через задние ворота, сильно нервничая из-за репутации этого дома, и решил, что обойдет дом спереди и скажет миссис Суини, что уже слишком темно и лучше подождать до завтра. По дороге он увидел свет в окне подвала…

Нас пропустили без задержек через Вест-Энд. Мы промчались по Уайтхоллу, свернули налево у Часовой башни и пересекли Вестминстерский мост.

– Он увидел Джозефа, лежащего на полу подвала, – тот все еще корчился в луже крови и пытался пошевелить руками. Он лежал ничком, и у него из спины торчала рукоятка кинжала. Он умер, пока этот разнорабочий наблюдал снаружи за происходящим… Но похоже, его так сильно напугало не это, а что-то другое. В подвале был кто-то еще.

Я обернулся с переднего сиденья и попытался расшифровать странное, почти дикое выражение на лице Г. М., освещенном мелькавшими мимо огнями моста.

– О нет, – усмехнулся он. – Я знаю, о чем ты подумал. Только скрип обуви. Снова только скрип, но в худшем виде. Он даже не взглянул на другого человека. На того, кто топил печь. Именно это я и говорил. По словам Бэнкса, это большая печь для подачи горячего воздуха в трубы в середине подвала. Этот разнорабочий не мог разглядеть нашего удальца – партнера по совместным играм, потому что того закрывала дверца печи. Кроме того, там горела только одна свеча. Но в оконном стекле была трещина, и разнорабочий услышал, как лопата стукнула по этой дверце, а затем некто выгреб уголь, и снова раздался стук лопаты….Вот тогда-то он и сбежал. Должно быть, он закричал, увидев, как незнакомец появляется из-за печной дверцы. Бэнкс говорит, что, когда он, констебль и этот разнорабочий вернулись в «Коттедж Магнолия» и разбили окно, чтобы проникнуть внутрь, одна нога Джозефа все еще торчала из дверцы печи. Но внутри было такое пламя, что, прежде чем они смогли вытащить труп наружу, им пришлось вылить в топку несколько ведер воды. Бэнкс клянется, что Джозеф был еще жив, когда его сунули в печь, его облили керосином, так что…

Фонари над темной водой померкли, когда мы скользнули в тень Ламбет-сайда; и стало еще темнее, когда мы вышли на мрачные улицы за Кенсингтон-роуд. Днем это, возможно, приятный и полный жизни район, не знаю. Но эти мили темных магистралей слишком широки и слишком редко освещаемы газовыми фонарями, эти приземистые двухквартирные дома похожи на бастионы, за их дверями с красно-белыми стеклянными шашечками поверху как бы украдкой сочится свет. Иногда все это оживляется яркими огнями кинотеатра, или паба, или тех просторных, с маленькими магазинчиками, площадей, по которым устало дребезжат трамваи, и кажется, что все, кто попадается на глаза, едут на велосипедах.

Звук велосипедного звонка связан в моем сознании с этим домом – массивный фронтон и красно-белая стеклянная дверь, как и у всех соседей, за исключением того, что он стоял отдельно на собственной территории. Перед ним вскоре и остановилась наша машина. Бледный свет уличного фонаря, приглушенный туманом, высветил толпу, собравшуюся перед оградой вокруг «Коттеджа Магнолия». Это была смирная толпа. Никто ничего не говорил и не делал – все переминались с ноги на ногу и задумчиво смотрели на тротуар, как будто философствуя о смерти. Поодаль настойчиво звякали велосипедные звонки – больше ничего не было слышно на широкой темной дороге. Время от времени какой-нибудь полицейский протискивался сквозь толпу, рассеянно приговаривая: «Так, в сторонку, в сторонку!» Толпа на миг расступалась.

Заметив нашу машину, полицейский уступил нам дорогу. Кто-то прошептал: «Кто этот старый хрыч?» В церемониальной тишине полицейский открыл железные ворота, мы пошли по выложенной кирпичом дорожке, сопровождаемые шепотом толпы. Плотный, нервного вида молодой человек с румяным лицом – очевидно, не привыкший к штатской одежде, – открыл входную дверь и отдал честь Мастерсу.

– Хорошо, Бэнкс, – коротко сказал инспектор. – Было что-нибудь новенькое с тех пор, как ты позвонил?

– Старая леди вернулась, сэр, – ответил Бэнкс. Он несколько озадаченно вытер лоб. – Миссис Суини. Немного не в себе. Я держу ее в гостиной. Этот труп все еще в подвале, сэр. Нам пришлось вынуть его из печи. И нож все еще торчит у него из спины, все остальное… Это тот… тот самый нож с Чумного двора, без сомнений.

Он провел нас в мрачный коридор, где сильно пахло вчерашней вареной бараниной. К нему примешивался другой запах, но я не буду приводить аналогию. На кронштейне рядом с лестницей горела калильная сетка газового фонаря, на полу лежала потрескавшаяся клеенка, а стены, оклеенные обоями в цветочек, были влажными от сырости. Я заметил несколько закрытых дверей, перед которыми висели занавески из бисера. Мастерс спросил о рабочем, который первым увидел тело, и когда ему сообщили, что этому человеку на некоторое время разрешили вернуться домой, не удержался от ядовитых замечаний.

– Его руки сильно обгорели, сэр, – довольно сухо ответил Бэнкс. – Он повел себя как мужчина, и это факт. Я сам получил пару ожогов. Он человек правильный. Я слышал это от других – тут все его знают. Его дом сразу за следующим поворотом – он прожил там всю свою жизнь.

– Ладно, – буркнул Мастерс. – Узнал что-нибудь новое?

– Не так много времени, сэр… Хотите взглянуть на труп?

Инспектор посмотрел на Г. М., который мрачно оглядывал коридор.

– Я? О нет, – ответил Г. М. – Сами идите и посмотрите. У меня есть другие дела. Пойду поговорю с этой кучкой людей перед домом. Почему вы, парни из полиции, всегда хотите разогнать толпу? Люди идут прямо к вам, это ведь лучше, чем самим специально обходить весь район – да у вас и не получилось бы при всем желании… И все же вы пренебрегаете ими. Потом я пойду посмотрю, что там во дворе. Увидимся позже.

Он рассеянно повел носом, будто принюхиваясь, и вперевалку вышел. Мгновение спустя мы услышали, как он сказал: «Привет, ребята», к очевидному изумлению толпы.

Сначала Бэнкс повел нас в маленькую столовую, где все имело такой же глазурованный рыбий вид, что и чучело форели под стеклом над каминной полкой. На покрытой пятнами скатерти стоял графин с портвейном, но при этом был только один стакан. Напротив – очевидно, там, где сидел Джозеф, – лежала пятифунтовая коробка шоколадных конфет, из которой был жадно съеден весь верхний ряд, отчего убийство казалось еще более зловещим. Джозеф, вероятно, поглощал принесенный ему шоколад, а некто напротив него потягивал портвейн и наблюдал. Мастерс понюхал воздух.

– Это та комната, где ты впервые увидел свет, Бэнкс? – спросил он. – Верно? Тут еще ощущается какой-то запах.

– Хлороформ, сэр. Мы нашли губку внизу. – Бэнкс снова нервно вытер лоб тыльной стороной кисти. – Кто бы это ни был, он подкрался к Джозефу сзади, прижал к его лицу губку, затем перетащил вниз и легко убил. Здесь нет крови… Я не думаю, что мы должны были найти тело, сэр. Я думаю, что Джозефу было предназначено сгинуть, просто исчезнуть, сгореть дотла в печи. Но Джон Уоткинс случайно спугнул убийцу.

– Возможно. А теперь вниз.

Мы не стали задерживаться в подвале. Мне хватило одного взгляда, после чего я вернулся наверх. Помещение было залито водой, которой тушили огонь, но печь все еще шипела – в топке перемигивались сердитые красные огоньки, и едкий дым клубами стелился по полу. На ящике горела одна свеча, рядом с ним лежал труп, на первый взгляд выглядевший так, словно он сгнил и почернел, а теперь развалился на куски, по которым пробегали завитки искр. Можно было разглядеть лишь ноги в сильно обгоревшей обуви и рукоятку кинжала, торчащую из спины. На открытой печной дверце все еще висел опаленный лоскут одежды Джозефа в веселую клетку. Дело было не только в зловонии и едком дыме – от самого зрелища меня стало мутить, и пришлось вернуться в коридор, где пропитанный бараниной воздух казался сравнительно чистым.

Как только я снова вышел в коридор, одна из дверей быстро закрылась, как будто кто-то выглядывал наружу; и это стало последним штрихом в общей картине. Бэнкс сказал, что в одной из этих комнат была миссис Суини. Во всем тут чувствовалось какое-то притворство. Этот голос, тихая поступь, что-то липкое… И что, например, подумал Джозеф (жуя шоколад при газовом освещении в прозаической столовой), когда некто, улыбающийся ему с другого конца стола, встал, обошел его и?..

На лестнице раздались тяжелые шаги Мастерса. Бэнкс повторял историю произошедшего, но, казалось, в ней не было ничего нового. Инспектор сделал несколько пометок, после чего мы направились к миссис Суини.

Она была крупной женщиной с тяжелым лицом, которое, казалось, наплывало на нас, когда она вставала со своего места за маленьким круглым столиком в этой гостиной с до блеска навощенным полом. У нее были приятные черты лица – она напоминала одну из тех старых леди, что сидят и вяжут в пансионах. Однако при этом выглядела крупнее, тверже и толковей, если не хитрее. Ее седоватые волосы были собраны в пучки над ушами. На ней было черное пальто с черными перьями и пенсне без оправы, на золотой цепочке. Последнее она демонстративно поправила, дабы показать, что она с пользой проводит время, изучая Библию, лежавшую на большом столе в центре комнаты.

– Так! – сказала миссис Суини. Ее темные брови поползли вверх. Она слегка сдвинула пенсне набок, как будто снимала маску, и прошипела: – Я полагаю, вы знаете, мой друг, какой кошмар случился в этом доме?

– Да, мы это знаем, – устало ответил Мастерс тоном человека, который говорит: «Помолчи!» Он достал свой блокнот. – Ваше имя, пожалуйста.

– Меланта Суини.

– Род занятий?

– Я вдова. – Она качнула своим пышным бюстом, словно сбрасывая с себя мирские заботы, но этот жест был удивительно похож на тот, который исполняет хор в музыкальной комедии.

– Вот как? Вы имеете какое-нибудь отношение к покойному Джозефу Деннису?

– Нет. Это то, что я хотела объяснить. Я очень любила бедного Джозефа, хотя он сопротивлялся всем моим попыткам узнать его получше. Я привязалась к нему с тех пор, как мистер Дарворт, джентльмен, ставший жертвой жестокого нападения прошлой ночью, привел его ко мне и Джозеф стал тут жить. У мальчика были удивительные – по-настоящему неподдельные – экстрасенсорные способности, – сказала миссис Суини, постучав костяшками пальцев по Библии.

– Как давно вы здесь живете?

– Больше четырех лет.

– Как давно Джозеф Деннис жил здесь?

– Полагаю… полагаю, почти три года… Видите ли, я человек мирской.

Когда она слегка повернулась боком и в свете газового фонаря у нее на лбу блеснул пот, вдруг стало ясно, что эта женщина смертельно напугана. Слышалось ее дыхание.

– Вы хорошо знали мистера Дарворта?

– Не сказала бы. Я… раньше я интересовалась психическими исследованиями. Вот как я с ним познакомилась. Но я бросила это. Все это было слишком утомительно.

Мастерс кивнул. Я мог бы сказать, что это были просто рутинные вопросы. Настоящий допрос начнется после того, как будет собрана нужная информация.

– Что вам известно о Джозефе Деннисе? – продолжал он. – Скажем, о его родителях?

– Абсолютно ничего. О его родителях вам следовало бы спросить мистера Дарворта, – добавила она с какой-то странной интонацией.

– Я слушаю.

– Это все, что я могу вам сказать. Полагаю, он был подкидышем, которого в детстве морили голодом и жестоко с ним обращались.

– У вас были какие-либо основания подозревать, что он в опасности?

– Нет! Он… Естественно, он был расстроен, когда вернулся вчера вечером. Но сегодня утром он уже об этом не вспоминал. Как я поняла, ему не сказали, что мистер Дарворт мертв, и ему не терпелось пойти сегодня днем в кино. Видимо, он так и сделал. Я сам вышла сегодня из дома в одиннадцать часов утра…

Миссис Суини запнулась. Она ухватилась за Библию обеими руками и заговорила начистоту и отчасти бессвязно:

– Послушайте меня. Пожалуйста, послушайте. Вы хотите знать, что мне известно об этом сегодняшнем происшествии. И я говорю вам, что могу отчитаться за каждую минуту, проведенную мной сегодня, после того как я вышла отсюда утром. Я зашла к Джону Уоткинсу, разнорабочему, – в саду за домом есть засыпанный цементный колодец, который треснул, так что теперь заливает участок, и я попросила починить его. После этого я прямиком отправилась в дом своих друзей в Клэпхэме и пробыла там весь день…

Она переводила взгляд с Мастерса на меня, а затем на Бэнкса. Чувствовалось, что женщиной двигал не столько страх стать подозреваемой, сколько что-то другое. И еще в ней было что-то не совсем естественное. Деланые жесты, сбивчивая речь – что все это значило?

– В котором часу вы вернулись?

– Я села в автобус из Клэпхэма – видимо, это было вскоре после шести часов. И вам известно, что я обнаружила. Ваш… ваш сотрудник скажет вам, когда я вернулась. – Она попятилась и села в кресло из конского волоса. Достав маленький носовой платок, промокнула лицо, как будто попудрилась. – Инспектор – вы ведь инспектор, не так ли? – поспешно уточнила она. – Да. Есть еще кое-что. Во имя всего святого, вы же не заставите меня ночевать здесь, правда? Я прошу вас, я молю!.. – Даже ей самой это показалось несколько цветистым, и она продолжила взволнованным, но более ровным тоном: – Вы можете провести расследование в отношении этих моих друзей. Это добропорядочные, респектабельные люди. Позвольте мне остаться у них на ночь?

– Так-так… зачем вам это?

– Мне страшно. – Миссис Суини посмотрела ему прямо в глаза.

Мастерс закрыл свой блокнот.

– Попробуй найти сэра Генри, с которым мы приехали, – сказал он Бэнксу. – Я хочу, чтобы он поговорил с этой свидетельницей. Подожди! Вы обыскали дом, верхний этаж и все вокруг?

Этот вопрос был рассчитан на миссис Суини – я видел, как она слегка вздрогнула, попытавшись замаскировать свою реакцию возней с носовым платком.

– Наверху много чего перерыли, сэр. Я не знаю. Пусть леди сообщит, если что-то пропало.

Я вышел с Бэнксом в холл. Какой-то инстинкт нашептывал нам, что этот дом и миссис Суини могут иметь большее значение в этом деле, чем предполагалось. С миссис Суини было явно что-то не так, и дело было не только в фальши. Она играла. И то ли от страха, то ли от чувства вины, то ли просто от нервозности переигрывала. Мне хотелось посмотреть, как Г. М. будет с ней разбираться.

Его не было за воротами, и толпа поредела. Но дежурный полицейский, который был явно навеселе, сообщил нам, что Г. М. в «Короле Уильяме» угощает выпивкой половину местного населения. Бэнкс вернулся, чтобы сообщить об этом Мастерсу, и тот, как я услышал, от досады чертыхнулся, а я отправился на поиски Г. М.

«Король Уильям IV», уютный трактир, выпускавший клубы табачного дыма через освещенные двери, был переполнен. Стулья вдоль стен были заняты обычными краснолицыми джентльменами с медными запонками на воротничках – сидя в ряд, они все время посмеивались и напоминали фигурки-мишени в тире. Г. М., с кружкой пива в руке, бросал дротики в покоцанную доску под одобрительные возгласы окружающих. В перерывах он говорил: «Джентльмены, мы, свободные британские подданные, не должны и не будем мириться с унижениями, чинимыми нынешним правительством, которое издевается над рабочими…» Я просунул голову в дверной проем бара и присвистнул. Он остановился, одним акульим глотком прикончил пинту горького пива, пожал всем руки и неуклюже вышел, сопровождаемый одобрительными возгласами.

На затянутой туманом улице выражение его лица изменилось. Мерривейл поднял воротник своего пальто, и, если бы я не знал его так хорошо, я мог бы поклясться, что этот человек нервничал.

– Старые трюки по-прежнему успешны. Вы что-нибудь узнали? – спросил я.

Он что-то прорычал, спотыкаясь, сделал несколько шагов, яростно высморкался в носовой платок и сказал:

– Да. О Дарворте и… еще кое-что. Хм. Связывайся со старожилами, если тебе нужна информация, сынок. Держись пабов. Время от времени здесь видели женщину, посещавшую этот дом… Эй, почему я сам об этом не догадался? У меня зародились подозрения, когда мы были в доме Дарворта, но должен признаться, что я чуть не совершил самую большую ошибку в своей жизни. Что ж… Ничего непоправимого нет, это утешает. Если удача будет на моей стороне, завтра вечером – может быть, позже, но я надеюсь, что завтра вечером, – я смогу познакомить тебя с самым изощренным и сообразительным преступником, который…

– Женщина?

– Я этого не говорил. Лучше помолчи. Кто-то знает об этом доме больше, чем мы. Дарворт был убит отчасти из-за этого. Джозефа убили, чтобы не путался под ногами. А теперь…

Не переходя дороги, он остановился на тротуаре напротив «Коттеджа Магнолия». Дом выглядел мрачно и зловеще, с констеблем, расхаживающим под уличным фонарем, покосившимися железными воротами и полоской заросшей сорняками кирпичной дорожки.

– Этот дом принадлежал Дарворту, – небрежно сказал Г. М., ткнув в том направлении пальцем.

– Когда?

– До того, как его приобрела эта женщина, Суини, он пустовал я не знаю сколько лет. Никакого объявления о продаже не было – никто не мог его купить. Но старые сплетники помнят кого-то, похожего по описанию на Дарворта, кто обычно приходил сюда. Лошадиная Морда говорит, что, пролежи тело в земле хоть вечность, его можно всегда идентифицировать по своеобразной структуре костей… Сынок, я нисколько не удивлюсь, если именно здесь похоронена Элси Фенвик.

За углом Хэзер-стрит замелькали фары полицейской машины, завыла сирена. Повинуясь общему импульсу, мы с Г. М. пересекли дорогу. Мы подошли как раз в тот момент, когда машина заскрежетала тормозами и из нее вышли трое мужчин в штатском. Мастерс, торопливо спускавшийся по выложенной кирпичом дорожке, придержал для них ворота. Один из вновь прибывших с напором сказал:

– Инспектор Мастерс, сэр!

– Ну?

– Нам сказали, что вы, вероятно, будете здесь, но тут нет телефона, и мы не смогли с вами связаться. Вас просят вернуться в Скотленд-Ярд…

Мастерс, казалось, оцепенел, и прошло несколько секунд, прежде чем он очнулся:

– Неужели – что-то – еще?..

– Не знаю, сэр. Возможно. Это был звонок из Парижа. Все сотрудники отдела переводов разошлись по домам. Позвонивший так тараторил по-французски, что оператор едва разобрал половину сказанного. Француз сказал, что позвонит снова в девять часов, а сейчас уже почти половина девятого. Это важно, сэр, и это что-то, связанное с убийством…

– Проведите обычную процедуру, фотографии, обыск и снятие отпечатков пальцев, – коротко распорядился Мастерс, нахлобучил шляпу и поспешил к машине.

Глава восемнадцатая

Это было вечером накануне того дня, когда леди Беннинг выдвинула поразительное обвинение. За те пятнадцать часов, что прошли с тех пор, я по чистой случайности столкнулся с ситуацией, которая почти подсказала решение загадки…

Если бы от меня требовалось что-то большее, чем изложение фактов, я бы описал головокружительную гонку обратно в город, чтобы успеть к этому звонку… Но расследование убийства – это не только поиск преступника. Бывают моменты, когда ты внезапно осознаешь, что дела житейские должны идти своим чередом. В тот вечер, например, у меня была назначена встреча за ужином с моей сестрой, обворожительной Горгоной, и никому из членов семьи никогда не пришло бы в голову не отозваться на приглашение Агаты. Когда я узнал, насколько уже поздно, меня на самом деле больше всего волновало то, что мне придется опоздать на час, даже если не переодеваться. Я совсем забыл об этом ужине, и все же я должен был туда отправиться.

Мастерс отвез нас обратно в город, и мы с инспектором пообещали быть в офисе Г. М. наутро в одиннадцать часов. Он повез Г. М. домой на Брук-стрит, я же высадился на Пикадилли, сел на кенсингтонский автобус и добрался наконец до Агаты. Меня тайком провели через боковую дверь, чтобы я привел себя в порядок перед встречей с предполагаемыми гостями. Удивительно, но там оказалась только Анджела Пэйн, старинная подруга моей сестры, которая, как предполагалось, должна была стать моей женой. Она сидела у камина в гостиной, отделанной зеркалами, ерзая от возбуждения и покусывая нефритовый мундштук для сигарет, которым она столько раз уже чуть не выколола гостям глаза на приватных ужинах. Анджела очень современна, в отличие от меня, – у нее коротко подстриженные волосы, и ее платья открывают большую часть спины.

Войдя, я понял, что под пристрастным допросом двух экспертов мне ничего не остается, как быть персонажем, приносящим новости об убийстве. Вероятно, именно поэтому ужин был таким интимным. Агата даже не упомянула о моем опоздании. Но в тот момент, когда мы принялись за один из тех прозрачных супов, которые примерно так же питательны, как то, что фокусник разливает по разным кувшинам на сцене, началась атака. Я ломал голову над проблемой миссис Суини и довольно хорошо держал оборону. Агата заметила Анджеле как бы с упреком:

– Конечно, он ничего не может нам сказать, но, по крайней мере, из уважения ко мне он должен объяснить свое опоздание.

За рыбным блюдом Анджела неожиданно спросила, когда состоится дознание, и я сказал, что завтра.

– А жена бедного мистера Дарворта, – спросила она, – будет присутствовать при этом?

– Мистер Дарворт был женат? – удивилась моя сестра.

– И я ее знаю! – торжествующе воскликнула Анджела.

Я был настолько сражен этой новостью, что отказался от «Сотерна».

– Ну… вполне симпатичная, если тебе нравится такой типаж, – сказала Анжела. – Тонкая. Высокая. Брюнетка. Говорят, Агата, дорогая, что у нее был низкий старт – в цирке, или на каком-то ковбойском шоу, или еще где-то… Но актриса! О да, я признаю…

– Ты знаешь ее лично?

– Ну, не совсем… – Анджела отвечала только Агате. – Вероятно, теперь она растолстела. Много лет прошло. Разве ты не помнишь, моя дорогая, зиму в Ницце – в двадцать третьем или двадцать четвертом? Полагаю, в тот год у дорогой леди Беллоуз были такие сильные запои… Или это кто-то другой свалился с бельэтажа и вся галерка безжалостно гоготала? Ну, в любом случае это была английская театральная труппа, и во всех газетах писали, что это было прекрасно. Они возрождали Шекспира, – объяснила Анджела, как будто речь шла о манипуляциях по воскрешению утопленника, – и те восхитительные штучки времен Реставрации, написанные Уич… Уичерли…[19]

– Не икай, Анджела, – строго сказала моя сестра. – Ну?

– Газеты писали, что она была великолепна в «Двенадцатой ночи» и в «Простом торговце». Но я не видела. Знаешь, Агата, я видела ее только в одной роли, когда она играла женщину средних лет, плотного телосложения, чем-то похожую на школьную учительницу….Ты что, не слушаешь, Кен?

Я слушал.

Миссис Суини… Неужели это и есть миссис Суини…

Когда вечер завершился и я отправился домой, то пошел пешком, пытаясь разрешить ребус. Если бы миссис Суини была Глендой Уотсон Дарворт, что казалось вероятным, тогда многое можно было бы объяснить по следам, уходящим далеко в прошлое. Ролей у Гленды Уотсон было много, и они были разнообразны, но всегда приносили ей пользу. Она зацепилась за Дарворта, случайно или намеренно, еще в те дни, когда Дарворт неумело пытался отравить богатую жену. Она оставалась с Элси Фенвик Дарворт, когда счастливые супруги вернулись в Англию. Она могла сыграть и, несомненно, сыграла важную роль в исчезновении первой жены Дарворта. Он покупает дом в Брикстоне, и то, что там было похоронено – скажем, в засыпанном колодце, – стало источником шантажа. Скромная помощница набрасывается на Дарворта со словами: «Заплати за мое молчание!» Или, возможно: «Заплати за него, женившись на мне». Бывшая горничная устраивается на Ривьере на деньги Дарворта, ходит в театры, развлекается и ждет. Вот вам пример самообладания: никакого брака, никакого затягивания петли до тех пор, пока не вступит в силу закон.

Затем она появляется снова, с новыми планами и свежими идеями насчет того, как облапошивать легковерных. Он все еще подчиняется ей? Да. Даже если так и не будут найдены кости Элси Фенвик, которые можно было бы неопровержимо идентифицировать, все равно показания Гленды вернули бы из архива дело Дарворта, обвинявшегося в убийстве жены. Нескольких костей жертвы хватило для того, чтобы Юджин Арам был повешен через одиннадцать лет после убийства Дэниела Кларка в пещере…

Все так? Помню, в тот момент я быстро шел мимо ограды Гайд-парка, бормоча что-то себе под нос, словно общаясь с трубкой, и вызывая любопытство прохожих. И что же? Все смахивало на то, что Гленда Уотсон была мозгом, стоявшим за оккультными магнетическими махинациями Дарворта. Она намеревалась монетизировать его таланты. Все его издевательства над легковерными толстосумами начались когда? Четыре года назад, сразу после его женитьбы на Гленде Уотсон в Париже, миссис Суини поселилась в своей уединенной резиденции в Брикстоне. Деньги для нее главное – она была вполне довольна тем, что никогда на самом деле не сыграет роль жены Дарворта… Потому что он был привлекателен для женщин и, значит, более ценен как романтичный холостяк.

Но могла ли она довольствоваться такой второстепенной ролью? И тут я вспомнил: нет, не могла. Она, по слухам, надолго отлучалась из Брикстона – это были многомесячные каникулы, во время которых Дарворт отдыхал от своих оккультных махинаций, и миссис Суини снова становилась талантливой миссис Глендой Дарворт на вилле д'Иври в Ницце. Они с Дарвортом мало-помалу сколачивали состояние и обзавелись слабоумным козлом отпущения на случай вмешательства полиции…

Но к сожалению, эта версия не могла помочь найти убийцу. Когда я вернулся в свою квартиру, мокрый от пота после того, как прошагал по улицам две мили, я подавил искушение связаться с Мастерсом. Все это, вероятно, выглядело вполне убедительно, но что касается личности убийцы, это лишь добавляло еще одного подозреваемого в и без того запутанный список. Зачем этой женщине понадобилось убийство?

Кроме того, есть басня о гусыне, несущей золотые яйца…

Я лег спать и, конечно же, проспал все на свете.

Утро восьмого сентября выдалось погожим и ясным, в воздухе ощущался дух осени. Я никак не мог успеть на назначенную встречу в одиннадцать часов, поскольку около этого времени только проснулся. Завтрак прошел в спешке и сопровождался ненормативной лексикой. По пути в Уайтхолл я пытался просмотреть газеты и понял только, что «двойной трагедией при Чумном дворе» так или иначе были заполнены почти все страницы. Позолоченные часы на башне Конной гвардии отбили полчаса, когда я свернул к набережной. Недалеко от сада за военным министерством был припаркован фиолетовый туристический автомобиль.

Я бы вообще его не заметил, уткнувшись в газету, если бы не уловил краем глаза, что кто-то в салоне отпрянул от заднего стекла и затаился. Машины стояла задом ко мне, и я мог бы поклясться, что за мной кто-то продолжает наблюдать. Так или иначе, я повернул к маленькой двери, ведущей в логово Г. М., – в этот момент она открылась, и из нее, смеясь, вышла Мэрион Латимер, а следом и Холлидей.

Если у кого-то из них и было что-то на уме, вы бы никогда об этом не узнали. Девушка сияла, а Холлидей выглядел лучше, чем в последние месяцы. Он привел себя в порядок – от начищенных ботинок до рыжеватых усов, – и в его глазах с тяжелыми веками снова появился огонек. Он небрежно отсалютовал мне зонтиком.

Сказав «Ничего себе, хо-хо!» и издав множество звуков, обозначающих приветствие, он добавил:

– Гром и молния. Вон идет третий убийца, посмотрите-ка на него. Поднимайся наверх и присоединяйся к двум другим. Твой друг Г. М. прекрасно проводит время, а бедняга Мастерс того и гляди сам начнет убивать. Хо-хо-хо. Сегодня я не буду впадать в депрессию.

Я сказал, что, видимо, их уже допросили с пристрастием. Мэрион, пытаясь сдержать смех, ткнула Холлидея кулачком в ребра:

– Люди вокруг! Ты это прекращай! Я полагаю, мистер Блейк, что вы приглашены на небольшой прием мистера Г. М. сегодня вечером? Дин пойдет. Это в Чумном дворе.

– Мы едем на машине в Хэмптон-Корт на ланч, – твердо сказал он. – Плевать я хотел на сегодняшний прием. – Он взмахнул своим зонтиком. – Пойдем, девочка. Непохоже, что меня арестуют. Пойдем со мной.

– Все в порядке, – сказала мне молодая женщина и оглядела улицу так, словно каждый камень в Лондоне доставлял ей удовольствие. – Мистер Г. М. скорее подбодрит вас. Он странный старик и продолжает рассказывать мне о девушке из фильма, которая сняла с себя одежду… Ну, вы ему доверяете. Он говорит, что все в порядке, и он скажет мне, где Тед, и все такое прочее. Признаться, мне жаль, что я не могу контролировать Дина…

Я наблюдал, как они переходили улицу, направляясь мимо желтеющих деревьев к затянутой туманом реке, поблескивающей за парапетом. Холлидей вертел своим зонтом, как будто указкой на экскурсии по достопримечательностям Лондона. Они не видели туристический автомобиль, или, по крайней мере, казалось, что не видели. Оба смеялись.

Поднявшись в кабинет Г. М., я застал другую сцену. Г. М., который забыл надеть галстук, привычно развалился в своем кресле, положив ноги на стол, и сонно курил сигару. Мастерс сердито смотрел в окно.

– Есть новости, – сказал я, – и это могут быть важные новости. Послушайте, прошлой ночью по чистой случайности я узнал, кто такая миссис…

Г. М. вынул сигару изо рта.

– Сынок, – заметил он, прищурившись сквозь свои большие очки, – если ты собираешься поделиться с нами своим заблуждением, тогда я должен предупредить, что ты подвергнешься жестоким нападкам со стороны инспектора Хамфри Мастерса. А, Мастерс? Французы – забавный народец. Гореть мне в огне, но англосаксонский разум в ужасе от того, как эти лягушатники могут печатать в газете клеветнические вещи, за которые, прозвучи они в этой комнате, вас привлекли бы к суду. – Он помахал газетой. – Voici «l’ Intransigeant», mon très cher panier de salade. Е`coutez. «LE MYSTÈRE DE PLAGUE COURT. UNE PROBLÈME FORMIDABLE! MAIS RIEN N’EST DIFFICILE POUR NOTRE CHEF DE SÛRETÉ, M. LAVOISIER GEORGES DURRAND! Nous avons l’honneur de vous présenter…»![20] Хотите это послушать? – спросил Г. М., ухмыляясь. – У государственного чиновника есть свой подход к решению этой проблемы. Видите ли, вся беда в том…

На его столе зазвонил телефон. Он нажал на кнопку, снял ноги со стола, и выражение его лица полностью изменилось.

– К вашему сведению, – сказал он, – к нам поднимается леди Беннинг.

Мастерс резко обернулся:

– Леди Беннинг? Чего она хочет?

– Думаю, она хочет обвинить кого-то в убийстве, – сказал Г. М.

Никто не издал ни звука. Дымчатый солнечный свет ложился на потертый ковер, и над ним роились пылинки. Но это имя – леди Беннинг – каким-то образом заставило нас похолодеть. Нам показалось, что мы ждали несколько минут. Затем мы услышали стук на лестнице в холле; пауза, затем снова стук. Наконец-то она снизошла до того, чтобы воспользоваться тростью. Я вспомнил фиолетовый туристический автомобиль, припаркованный на улице, из которого, должно быть, наблюдали за шумными счастливыми влюбленными, прошедшими мимо… Снова раздался стук…

Первым чувством была жалость к немощи гостьи. Мастерс открыл ей дверь, и она вошла, улыбаясь. Позавчера вечером ей можно было дать лет шестьдесят, а теперь – гораздо больше. Маркиза Ватто все еще была здесь, на своем месте, но теперь она слишком сильно намазалась румянами, бальзамом для губ и довольно неровно подвела карандашом брови. Взгляд был живым и улыбчиво-блуждающим.

– Итак, вы все здесь, джентльмены, – сказала она слегка надтреснутым голосом, повышая тон в конце фразы. И предприняла деликатную попытку прочистить горло. – Это хорошо. Это очень хорошо. Можно мне присесть? Большое спасибо. – Она тряхнула своей большой шляпкой, из-под которой выбивались волны седых волос, затеняющие морщины на лице. – Я слышала, как мой покойный муж отзывался о вас, сэр Генри. Так любезно с вашей стороны, что вы позволили мне увидеть вас.

– Ну так что, мэм? – спросил Г. М.

Он говорил резко, с очевидным намерением вывести ее из себя, но, поскольку она только улыбалась и моргала в ответ, он уступил:

– Вы сказали, что хотели бы сделать какое-то сообщение?

– Дорогой сэр Генри. И вы… и вы… – После паузы она сняла одну руку со своей трости и осторожно опустила ладонь на стол. – Вы что, все слепые?

– Слепые, мэм?

– Вы хотите сказать, что такие умные люди, как лично вы – и вы тоже, – не видели? Это я должна вам сказать? Вам действительно непонятно, почему дорогой Теодор покинул город и в такой безумной спешке помчался к своей матери? То ли из страха, то ли на случай, если ему придется рассказать то, чего он, возможно, не захочет рассказывать? Разве вам непонятно, о чем он догадался и что теперь ему известно?

Тусклые глаза Г. М. широко раскрылись. Пожилая леди резко наклонилась к нему. Ее голос по-прежнему был тихим, но звучал так, как если бы открыла рот одна из омерзительных кукол Дарворта – скажем, мистическая нечисть – черт из табакерки.

– Эта Мэрион Латимер – она сумасшедшая, – сказала леди Беннинг.

В ответ тишина…

– О, я знаю! – заговорила она более резко и обвела нас пристальным взглядом. – Я знаю, как вы были обмануты. Вы думаете, что раз девушка молода и красива, и может смеяться шуткам мужчины, и ходит плавать, нырять и играть в теннис, потому что у нее крепкие ноги, то к ней никакая дрянь не прилипнет. Не так ли? Не так ли? – требовательно спросила она и снова метнула в нас взгляд. – Но вам следовало бы, не колеблясь, поверить моим словам. И почему? Потому, что я стара, и потому, что я вижу то, чего вы по своей слепоте просто не способны увидеть. Вот единственная причина, почему это так… Все эти Мелиши тронулись умом. Я могла бы и раньше это сказать. Сара Мелиш, мать этой девушки, находится под наблюдением врачей в Эдинбурге… Но если вы не хотите верить тому, что я вам говорю, неужели вы не поверите простым фактам?

– Хм. Каким, например?

– Голос в комнате Теда в то утро! – Леди Беннинг, очевидно, уловила какое-то странное выражение на лице Г. М., но продолжала улыбаться и кивать. – Почему вы так легко предположили, что это был кто-то посторонний? Разве может абсолютно посторонний человек оказаться на балконе в такой ранний час? Видите ли, балкон опоясывает весь дом и проходит мимо спальни дорогой Мэрион. Так чему удивляться, если бедную кухарку смутил этот голос? Дорогой сэр Генри, она никогда раньше не слышала, чтобы кто-то говорил в такой манере. Это был голос нашей милой девушки. Что еще можно понять из слов: «Ты даже не подозревал об этом, верно?»

Я услышал позади себя тяжелое дыхание. Мастерс неуклюже прошел к столу Г. М.

– Мэм, – сказал он, – мэм…

– Помолчи, Мастерс, – мягко сказал Г. М.

– И этот ваш дорогой доверчивый сержант полиции, мистер Макдоннелл, которого вы посылали шпионить за нами раньше, – продолжала леди Беннинг, постукивая пальцами лежащей на столе руки. Ее накрашенное лицо напоминало голову змеи. – Вчера днем сержант навестил бедную Мэрион в неурочное время. Она избавилась от него – о, как легко, милая умная девушка! Ей нужно было уходить. О да. У нее было другое задание, – хихикнула леди Беннинг. Затем резко вскинула подбородок. – Я полагаю, что сегодня днем состоится дознание, сэр Генри. Я выполню свой долг. Я пойду в ложу и обвиню бедную Мэрион в убийстве Роджера Дарворта и Джозефа Денниса.

Молчание после этих резко прозвучавших слов нарушил задумчивый голос Г. М.:

– Знаете, мэм, что самое интересное. Вы, разумеется, не сможете сделать это сегодня днем. Я забыл сказать вам, что в расследовании объявлен перерыв…

Она снова подалась к нему – это было похоже на прыжок.

– Ах! Вы ведь верите мне? Я вижу по вашему лицу. Дорогой сэр Генри…

– Ну, это интересно. Вы, очевидно, полностью переменили свое мнение, верно? Меня там не было, и все, что я знаю, – это то, что я прочитал. Но разве вы не говорили, что Дарворта прикончили призраки?

Ее маленькие глазки блеснули, как осколки стекла. С фанатиком лучше быть поаккуратней в словах.

– Не обольщайтесь, друг мой. Если это они решили убить мистера Дарворта…

На краю стола Г. М. сонно ползала запоздалая муха. Рука в черной перчатке взметнулась и в следующее мгновение мягко смахнула мертвое существо на ковер. Затем леди отряхнула руки, улыбнулась Г. М. и невозмутимо продолжила:

– Когда был убит несчастный идиот, я поняла, что они лишь стояли в стороне и наблюдали, как кто-то совершает эти убийства. В некотором смысле, в этом состояла их задача. О да. Они сыграли важную роль. Но исполнителем они выбрали человека.

Она медленно привстала из-за стола и, с отталкивающей серьезностью наклонившись почти к самому лицу Г. М., вперила в него взгляд:

– Вы ведь действительно верите мне? Вы верите мне, не так ли?

Г. М. потер лоб.

– Да, теперь мне кажется, что в том, как мисс Латимер и Холлидей держались за руки, было то-то странное…

Она была мудрым генералом. Она знала, как важно не сказать лишнего, она знала цену своим выходкам. Внимательно понаблюдав за выражением лица Г. М. – как правило, игроки в карты находят это бесполезным занятием, – она вроде бы осталась довольна. От нее исходил тонкий ледяной свет торжества. Она поднялась на ноги, и мы с Г. М. тоже встали.

– До свидания, дорогой сэр Генри, – тихо произнесла она у двери. – Я не стану отнимать у вас время. А… держались за руки? – Она снова хихикнула и погрозила нам пальцем. – Уверена, что мой дорогой племянник достаточно благороден, чтобы поддержать ее, если она смеет такое утверждать. Это просто кодекс джентльмена. Кроме того, его можно обмануть. – Ее лицо приняло лукавое и кокетливое выражение. – Кто знает… Если бы ее не было, он, возможно, держал бы мои руки.

Дверь закрылась. Мы услышали, как трость медленно постукивает по коридору.

– Сиди спокойно! – сказал Г. М., когда Мастерс рванулся было следом. Его приказ прозвучал в жуткой тишине. – Сиди спокойно, глупец. Не ходи за ней.

– Боже мой, – сказал Мастерс, – вы хотите сказать, что она права?

– Я лишь говорю, что мы должны работать быстро, сынок. Сиди, где сидишь. Закури сигару. Успокойся. – Он снова закинул ноги на стол и сонно выпустил колечки дыма. – Послушай, Мастерс. У тебя были какие-нибудь подозрения насчет Мэрион Латимер?

– Буду честен с вами, сэр. Я даже не задумывался об этом.

– Это плохо. С другой стороны, видишь ли, сам факт того, что ее меньше всех подозревали, не обязательно означает, что она виновна. Все было бы слишком просто в таком случае. Найди самого неподходящего человека – и вызывай полицейский фургон. Фокус в том, что чем нереальней такой вариант, тем ты больше будешь в него верить. Кроме того, в данном случае это как раз наиболее вероятный подозреваемый…

– Если это не она, тогда кто?

Г. М. усмехнулся:

– В этом-то и проблема – мы его не смогли определить. И все же на моей маленькой вечеринке сегодня вечером… Кстати, ты не знал об этом, Кен? Чумной двор, ровно в одиннадцать часов вечера. Это будет сугубо мальчишник. Я хочу, чтобы ты был, как и молодой Холлидей, и Билл Физертон. Мастерс, тебя с нами быть не должно; я сейчас дам тебе инструкцию. Мне понадобятся дополнительные люди в помощь, но они будут из моего собственного отдела. Шримп – вот кто мне нужен, если я смогу его найти.

– Хорошо, – устало согласился инспектор. – Как скажете, сэр. Если вы не будете против познакомить меня с убийцей, я пойду на все в этом кошмарном деле. Я почти сошел с ума, и это факт. После провала с миссис Суини…

– Так вам все известно? – прервал я его и поспешил изложить все, что у знал о ней.

Мастерс кивнул.

– Каждый раз, когда мы получаем зацепку, – сказал он, – даже самую маленькую, она обрывается чуть ли не сразу… Да, я знаю. Это была мозговая атака Дюррана. Именно по этой причине он втянул меня в разговор по междугороднему телефону из Парижа, за который нам пришлось заплатить. Он узнал о Гленде Дарворт, а затем о том, что ее подолгу не видели в Ницце. Признаю, что он привел меня в восторг…

Г. М. помахал сигарой.

– Гореть мне в огне, – восхищенно сказал он, – Мастерс преисполнился подлинной joie de vivre[21], без шуток. Он на крыльях возвращается в «Коттедж Магнолия», прихватив для обыска женщину-полицейского. И вот с торжествующими криками они набрасываются на миссис Суини, а потом обнаруживают, что что-то не так. Ни накладок, ни парика.

– Но, черт возьми, эта женщина уже не молода, – возразил Мастерс. – Возможно, ей и не нужна была никакая маскировка…

Г. М. пододвинул к себе экземпляр «Л’этрансижан». Там была большая фотография с надписью «Мадам Дарворт».

– Вот в полный размер, сынок. Снимок был сделан восемь лет назад, но восьми лет недостаточно, чтобы сменить карие глаза на черные, изменить форму носа, рта и подбородка и прибавить четыре дюйма росту. Ну, Кен, Мастерс свихнулся. Признаю, не так сильно, как Ла Суини. Тем более что сегодня утром старый добрый Дюрран еще раз позвонил за счет Скотленд-Ярда и сказал: «Увы, я в отчаянии. Боюсь, мой старый друг, что эта красивая маленькая версия не будет реализована. Выясняется, что мадам Дарворт сама позвонила из другой своей квартиры, которая находится в Париже, чтобы назвать кое-кого законченным идиотом. Воистину, это прискорбно». Затем он кладет трубку, и нам сообщают: «Три фунта девятнадцать шиллингов и четыре пенса, пожалуйста». Ох-хо-хо.

– Ладно, – с горечью сказал Мастерс. – Желаю хорошо провести время. Вы же сами сказали, что Элси Фенвик похоронена недалеко от коттеджа. Это вы сказали…

– Так оно и есть, сынок.

– А потом?..

– Сегодня вечером, – сказал Г. М., – ты узнаешь. Все это запутано, но не настолько, как ты думаешь. Нити ведут в Лондон, а не в Париж или Ниццу. Они ведут к тому, кого ты видел и с кем разговаривал, но кого ни разу всерьез не заподозрил. Да, этот человек был под подозрением, но лишь самую малость. Человек, который использовал этот кинжал, и разжег печь, и смеялся над нами под самой лучшей маской на протяжении всего этого дела….Сегодня вечером я собираюсь убить кое-кого точно так же, как был убит Дарворт. Все прочие будут там, и я нанесу удар на глазах у всех, и все же вы можете этого не заметить. Там могут быть все, включая Льюиса Плейджа.

Он вскинул свою большую голову. Бледное солнце позади него очерчивало силуэт этой громады, все еще ленивой, но неотразимой и смертельно опасной.

– И этот человек больше не будет смеяться.

Глава девятнадцатая

Над каменным домиком сияла яркая луна. Ночь была холодная; такая холодная, что звуки приобрели новую резкость, а облачка пара от дыхания повисали в светящемся воздухе. Луна заглядывала в колодец окруженного черными зданиями Чумного двора, отбрасывая ровные тени, и тень искривленного дерева лежала поперек нашего пути.

Из открытой двери каменного домика на нас смотрело чье-то лицо, бледное и неподвижное, которое, казалось, подмигивало одним глазом.

Холлидей, стоявший рядом со мной, отпрянул с восклицанием, которое застряло у него в горле. Майор Физертон что-то пробормотал, и на секунду мы замерли.

Где-то далеко и приглушенно городские часы начали отбивать одиннадцать. В дверях и окнах домика сияли красные отблески огня. И некто неподвижно сидел на стуле перед камином, скрестив руки на коленях и свесив голову на плечо. На голубовато-белом лице с обвисшими усами и приподнятой бровью над пучеглазыми очками застыла глупая улыбка. Казалось, на его лбу выступили капли пота.

Я мог бы поклясться, что это существо ухмыльнулось…

Видение не было ночным кошмаром, внезапно обрушившимся на нас. Оно было таким же реальным, как ночь и луна, которую мы увидели, миновав узкий проход к Чумному двору и обогнув в темноте мертвое дерево.

– Эту, – громко сказал Холлидей и указал пальцем, – вот эту чертову штуку – или что-то похожее – я видел прошлой ночью, когда один выходил во двор…

Большая тень внутри дома перегородила свет от камина. Кто-то выглянул наружу и окликнул нас, заслонив собой существо с белым лицом.

– Отлично, – послышался голос Г. М. – Видите ли, после вашего утреннего рассказа я решил, что это должно выглядеть примерно так… Вот почему я использовал маску Джеймса для своего манекена. Этот манекен нам понадобится для эксперимента. Входите, входите! – раздраженно добавил он. – Тут сильный сквозняк.

Слоноподобная фигура Г. М. в пальто с меховым воротником и в старинном цилиндре только усиливала зловещий вид внутреннего помещения. Огонь, я бы сказал – чрезмерный, с ревом устремлялся в черный дымоход. Перед камином стояли стол и пять кухонных стульев, из которых только у одного была цельная спинка. На одном из стульев, прислоненный боком к столу, сидел в натуральную величину манекен, грубо сделанный из холстины, набитой песком. На нем даже было старое пальто и брюки, а на голове щегольская фетровая шляпа, придерживающая маску на условном лице. Пара белых хлопчатобумажных перчаток только усиливала жуткое впечатление – перчатки были пришиты к рукавам таким образом, что казалось, будто манекен сложил руки в молитве…

– Хорош, не так ли? – в восхищении от самого себя спросил Г. М.

Его палец был заложен между страниц какой-то книги. Стул был придвинут к противоположной стороне стола.

– Когда я был ребенком, я изготавливал в Лондоне на Пятое ноября[22] лучших парнишек. У меня не было времени, чтобы сделать этого типа повыразительней. К тому же он чертовски тяжелый. Весит столько же, сколько взрослый мужчина.

– Братец Джеймс… – сказал Холлидей. Он вытер рукой лоб и попытался рассмеяться. – Послушайте, да вы приверженец реализма. Что вы собираетесь с этим делать?

– Убить его, – ответил Г. М. – Кинжал на столе.

Я отвел взгляд от вытаращенных глаз манекена, сидевшего со сложенными руками напротив камина, в очках с выпуклыми стеклами и с кроличьей улыбкой под усами. На столе горела единственная свеча в латунном подсвечнике, точно так же, как и прошлой ночью. Там же лежало несколько листов бумаги и авторучка. А также нож Льюиса Плейджа, с почерневшей от огня костяной рукоятью и лезвием.

– Черт возьми, Генри, – сказал майор Физертон, прочищая горло. Майор выглядел странно в обычном котелке и твидовом пальто – на сей раз он был менее импозантен и больше походил на ворчливого старика, страдающего астмой, с красным от чрезмерного употребления спиртных напитков лицом. – В конце концов, – кашлянул он, – хочу сказать, что это выглядит просто как дурацкое ребячество. Манекены и все такое прочее, а? Послушай, я предпочитаю разумные вещи…

– Можешь не сторониться этих пятен на полу, – произнес Г. М., наблюдая за ним. – И на стенах тоже. Они сухие.

Все посмотрели туда, куда он указывал, и снова перевели взгляд на ухмыляющийся манекен. Как будто это был сам дьявол. Огонь излучал яростный жар, отбрасывая тени на освещенные красным светом стены.

– Кто-нибудь, закройте дверь на засов, – сказал Г. М.

– Господи, а это зачем? – возопил Холлидей.

– Кто-нибудь, закройте дверь на засов, – повторил Г. М. с сонной настойчивостью. – Сделай это, Кен. Понадежней. О, никто не заметил, что дверь отремонтирована? Да. Это сделал сегодня один из моих парней. Топорная работа, но сойдет. Займись-ка.

Засов, который выламывали той ночью, стал еще более тугим. Я захлопнул дверь и довольно мощным рывком задвинул его на место. Железная скоба поперек двери была поднята вертикально – я дернул ее вниз и несколькими ударами кулака прочно вогнал в железные гнезда по краям двери.

– Теперь, – сказал Г. М., – теперь, как заметил призрак в одном рассказе, «мы заперты на ночь».

Все мы чуть не подпрыгнули. Г. М. стоял у камина, сдвинув шляпу на затылок. Отблески огня играли на его очках, но ни один мускул не дрогнул на его большом лице. Его рот был сжат, а маленькие глазки перебегали с одного на другого.

– Теперь насчет ваших стульев. Билл Физертон, я хочу, чтобы ты сел с левой стороны камина. Отодвинь стул немного влево – вот и все. Черт возьми, не беспокойся о своих брюках; делай, что я тебе говорю! Кен, ты садишься следующим… примерно в четырех футах от Билла. Далее чучело, оно сидит у стола, но мы развернем его лицом к огню, это у нас будет душа компании. С другой стороны стола – вы, мистер Холлидей. Таким образом я завершу маленький полукруг.

Он перетащил свой стул на сторону Холлидея, но поставил его боком к камину, так чтобы держать всех нас в поле зрения.

– Хм. А теперь давайте посмотрим. Условия в точности такие же, как и позапрошлой ночью, за одним исключением… – Порывшись в кармане, он вытащил яркую цветную коробочку и высыпал ее содержимое в огонь.

– Эй! – взревел майор Физертон. – Послушай…

Сначала посыпались искры, и из пламени вырвался зеленоватый свет. Затем густыми облаками выползла мощная волна тошнотворно пахнущих благовоний и медленно растеклась по полу. Запах, казалось, проникал в самые поры.

– Я должен был это сделать, – сказал Г. М. будничным голосом. – Эти художественные изыски не мои, а убийцы.

Тяжело дыша, он сел и, моргая, осмотрел нашу компанию.

Воцарилось молчание. Я оглянулся через правое плечо на манекен, злобно смотревший на огонь, – лихо надвинутая набекрень черная шляпа, как бы прикрывающая ухо… И вдруг я с ужасом представил, что это проклятое чучело может ожить. За ним стоял с усмешкой притихший Холлидей. На столе между ним и манекеном горела свеча, мигавшая в волнах поднимающихся воскурений. Именно из-за своей абсолютной абсурдности чучело производило устрашающее впечатление.

– Теперь, когда мы все заперты здесь, в тепле и уюте, – сказал Г. М., и его голос эхом разнесся по маленькому каменному помещению, – я собираюсь рассказать вам, что произошло позапрошлой ночью.

Холлидей достал сигарету и чиркнул спичкой, но отломил у нее головку и больше не пытался закурить.

– Представьте, – монотонно продолжал Г. М., – что вы занимаете те же места, что и тогда. А теперь вспомните, где находился каждый из вас. Но сначала займемся Дарвортом, которого изображает манекен. – Г. М. достал из кармана часы, нагнулся и положил их на стол. – У нас есть немного свободного времени, прежде чем некто, кого я ожидаю, прибудет сюда… Я уже рассказывал вам кое-что из того, что сделал Дарворт. Вчера я повторил это Кену и майору, а сегодня утром Холлидею и мисс Латимер. Я рассказывал вам о сообщнике и о том, каков был план… Начнем с того момента, когда Дарворт убивает кошку – именно это заставило меня сесть и задуматься.

– Не хотел вас прерывать, – сказал Холлидей, – но кого вы ждете сегодня вечером?

– Полицию, – ответил Г. М. После паузы он достал из кармана трубку и продолжил: – Итак, мы установили, что Дарворт убил эту кошку кинжалом Льюиса Плейджа, судя по проколам и разрывам на ее шее. Прекрасно. Потом он собрал кровь, чтобы разбрызгать ее вокруг, сам немного измазался – но этого никто не заметил в темноте, ведь он был в пальто и перчатках. Затем он попросил Физертона и молодого Латимера последовать за ним и немедленно запереть его здесь. Вопрос: что он сделал с этим кинжалом? А? Он мог сделать только две вещи: принести его сюда с собой или передать своему сообщнику. Сначала, мои дорогие, рассмотрим второй вариант. Если бы он передал его сообщнику, это означало бы, что его сообщником должен был быть либо молодой Латимер, либо майор Физертон…

Тут Г. М. сонно приподнял веки, словно ожидая протеста. Но никто не произнес ни слова. Мы слышали, как тикают часы на столе.

– Потому что с ним были лишь эти двое, кому он мог бы передать кинжал. Но зачем ему поступать так неразумно? Зачем передавать кинжал сообщнику, чтобы тот унес его в большой дом, а потом снова принес? Да еще с риском быть замеченным в момент передачи кинжала кем-то, кто не участвует в заговоре. Еще больший риск, если кто-нибудь в гостиной случайно заметит, что сообщник таскает с собой окровавленный кинжал, – тогда весь спектакль насмарку. Нет-нет. Дарворт взял его с собой в эту комнату. Именно поэтому. На самом деле, я знал о другой причине, почему он взял кинжал с собой, но пока мы оставим ее в стороне – я излагаю то, что очевидно… Ну, кто-нибудь, скажите свое слово! – добавил он, внезапно резко окинув нас взглядом. – Какой ваш вывод из услышанного?

Холлидей оторвался от бессмысленного разглядывания часов и повернулся к Г. М.:

– Но как насчет… как насчет кинжала, который коснулся шеи Мэрион?

– Хм. То-то и оно. Как насчет этого? Сынок, этот явно неоднозначный момент проясняет очень многое. Значит, кто-то крался в темноте. Был ли у этого человека в руках еще один кинжал? Если так, то все дело в том, что он или она держали холодное оружие очень странным образом – неестественно, – как под этими небесами никто никогда раньше не держал. Имейте в виду, ее коснулось не лезвие, а рукоять и дужка, так что человек, должно быть, сжимал само лезвие… Но что же, сынок, естественным образом можно держать именно так? Что по форме напоминает кинжал, так что если вокруг только и разговоров о нем, то в темноте можно и ошибиться?..

– И что это?

– Это было распятие, – сказал Г. М.

– Тогда Тед Латимер?.. – После паузы мои слова, казалось, прозвучали эхом, похожим на раскат грома. – Тед Латимер?

– Как я уже сказал, я сидел и размышлял. И я много размышлял о психологической загадке Теда Латимера и до, и после того, как мы услышали, что он вернулся домой с маленьким распятием в руке… Этот полоумный юнец скрыл бы это распятие быстрее и надежнее, чем преступление. Он бы, честно говоря, счел себя униженным, если бы о нем подумали, что он, большой интеллектуал, носит распятие или почитает его святыней, и стал бы напрочь это отрицать… И этим заморочено все современное поколение. Оно будет насмехаться над такой великой вещью, как христианская церковь, но будет верить в астрологию. Оно не поверит священнослужителю, который говорит, что на небесах что-то есть, но поверит гораздо более сомнительному утверждению, что там можно прочесть будущее, как электрическую вывеску. Оно думает, что слишком сильно верить в Бога – это старомодно и провинциально, но допускает наличие смертельно опасных духов, привязанных к земле, потому что их можно объяснить с помощью научных терминов… Суть вот в чем. Тед Латимер фанатично верил в привязанную к земле душу, которую Дарворт собирался изгнать. Он привел себя в состояние экстаза и экзальтации. Он верил, что этот дом кишит смертоносными призраками. Он хотел оказаться среди них, встретиться с ними лицом к лицу, увидеть их! Ему было запрещено двигаться с места, и все же, видите ли, он чувствовал, что должен выйти из «безопасной» комнаты в их среду. И, дорогие мои, когда Тед Латимер встал и выскользнул из этого круга, у него было традиционное оружие против злых духов – распятие.

– Ты хочешь сказать, что он был сообщником? – прохрипел майор Физертон. – То есть это он выходил?

– Приятель, разве не об этом говорит распятие? Да, он вышел. Ты и слышал, как он выходил из дома.

– Двое слышали… – безучастно произнес Холлидей. – Тогда почему он не сказал нам, что выходил?

Г. М. наклонился и поднял свои часы.

– Потому что кое-что случилось, – тихо сказал Г. М. – Поскольку он увидел, услышал или приметил нечто, заставившее даже его заподозрить, что Дарворт был убит вовсе не призраками… Можно ли как-то по-другому объяснить его дикое поведение после этого? Он был измотан. Он кричал о своей вере. Что чувствовала леди Беннинг, когда Мастерс вырывал все эти провода в комнате для спиритических сеансов Дарворта и внутренности из ее любимого фантома Джеймса? Тед все еще верил и не верил в Дарворта. В любом случае – что бы это ни было – он, видишь ли, все еще думал, что Истина важнее, чем Дарворт. Пусть лучше верят, что Дарворт действительно был убит призраками, если заблуждение в данном случае играло на руку Истине в глазах всего мира!.. Разве мне не повторяли без конца, что истина важнее жизни одного простого человека? Разве Тед не продолжал истерически настаивать на этом? Думаю, что это так!

– Тогда что же это было? – внезапно поперхнувшись, спросил Холлидей. – Что же такое увидел, услышал или заметил Тед?

Г. М. медленно поднялся на ноги – его фигура казалась огромной в освещенной камином комнате.

– Хочешь, я тебе покажу? – спросил он. – Уже почти время.

Жар от огня был удушающим, точнее, гипнотическим. Дым от благовоний, игра пламени и света свечей придавали маске манекена выражение насмешливого удовольствия, как будто воплощенный с помощью холста и песка Роджер Дарворт слушал нас в том месте с привидениями, где нашел свою смерть.

– Кен, – сказал Г. М., – возьми со стола кинжал Льюиса Плейджа. У тебя есть носовой платок? Хорошо. Ты помнишь, под телом Дарворта был найден носовой платок… Теперь нанеси этим ножом манекену три скользящих надреза. Да посильнее – так, чтобы одежда разорвалась на его левой руке, бедре и ноге. Давай!

Это чучело, должно быть, весило четырнадцать стоунов[23]. Оно не дрогнуло, когда я сделал то, что мне велел Г. М., только с отвратительным правдоподобием наклонилось к столу. Лицо немного съехало набок под щегольской шляпой, будто манекен посмотрел вниз. Песок брызнул на мою руку.

– Теперь немного разрежь его одежду, но не прокалывай холст… Сделай полдюжины надрезов – где угодно. Вот и все! Теперь ты сделал то, что сделал сам Дарворт. Так что сотри свои отпечатки с рукоятки носовым платком и брось платок на пол…

– Там кто-то ходит возле дома, – очень тихо сказал Холлидей.

– Положи кинжал обратно на стол, Кен. А теперь я хочу, чтобы вы все посмотрели на огонь. Не смотрите на меня – смотрите прямо перед собой, потому что убийца почти здесь… Сейчас перед вами не кровь. Только немного песка. К вашему сведению, весь задуманный план Дарворта заключался в форме кинжала Льюиса Плейджа и в том, чтобы вы приняли за чистую монету его инсценировку – с демонстрацией кошачьей крови и раскромсанной одеждой. И с очень жарким огнем и благовониями, так чтобы перебить другой запах. А сейчас не отрывайте глаз от огня – не смотрите ни на меня, ни друг на друга, ни на манекен, наблюдайте за огнем, за тем, как он полыхает… и всего через секунду вы решите для себя эту загадку…

Откуда-то из глубины комнаты или где-то рядом с ней раздался скрип или что-то похожее на глухой скрежет. Я постоянно ощущал присутствие манекена, он был так близко от меня, что я мог дотронуться до него, как будто я стоял рядом с гильотиной. Огонь потрескивал и пульсировал, но больше всего было слышно ровное, резкое тиканье часов Г. М. Скрип становился все громче…

– Боже мой, я этого не вынесу! – хрипло произнес майор Физертон. Я бросил на него косой взгляд – глаза его округлились, а лицо пошло красными пятнами, как перед припадком. – Говорю же тебе, что я…

Тут все и произошло.

Г. М. несколько раз резко хлопнул в ладоши. В тот же миг манекен подался вперед на своем стуле, опрокинув свечу на столе. Он наклонился, пошатнулся и с глухим стуком упал на пол лицом вниз – холщовый мешок перекосило, а щегольская черная шляпа чуть не угодила в огонь. Кинжал Льюиса Плейджа с лязгом и стуком ударился об пол прямо рядом с ним.

– Что это, во имя всего святого?.. – закричал Холлидей. Он вскочил на ноги, дико озираясь по сторонам, а за ним вскочили и все остальные.

До этого мы сидели неподвижно, и никто из нас не прикасался к манекену… А кроме нас самих, в комнате никого не было.

Когда я снова сел, у меня дрожали колени. Я прикрыл глаза рукавом и отдернул одну ногу, потому что манекен навалился на нее. Весь пол был в песке, брызнувшем из спины манекена. На его спине зияли раны: одна прошла поперек лопатки, одна высоко на плече, одна рядом с позвоночником и одна под левой лопаткой. Видимо, эта последняя рана и оказалась смертельной.

– Спокойно, сынок! – медленно, мягко и непринужденно произнес Г. М. и взял Холлидея за плечо. – А теперь посмотри сам и убедись. Здесь нет ни крови, ни каких-либо фокусов-покусов. Изучи этот манекен так, как будто ты ничего не знал о намерениях Дарворта; как будто ты никогда не слышал о Льюисе Плейдже и его кинжале, как будто тебе никто не внушал, что должно произойти…

Холлидей неуверенно шагнул вперед и наклонился.

– И что? – спросил он.

– Посмотрите, например, на дыру слева, – сказал Г. М., – ту, что прямо в сердце. Возьми кинжал Льюиса Плейджа и вставь его в это отверстие… Подходит, не так ли? Вполне, вполне. Почему подходит?

– Да, почему?.. – в отчаянии воскликнул Холлидей.

– Потому что дыра круглая, сынок, дыра круглая. И кинжал точно такой же формы… Но если бы ты никогда не видел никакого кинжала и тебе никогда не навязывали бы никаких предположений о кинжале, что означала бы эта дыра? Кто-нибудь может ответить? Кен?

– Она выглядит, как пулевое отверстие, – сказал я.

– Но, боже мой, в этого человека не стреляли! – воскликнул Холлидей. – Иначе в ранах обнаружили бы пули. А полицейский хирург ничего такого не обнаружил.

– Это была совершенно особая пуля, мой дорогой тупица, – мягко сказал Г. М. – На самом деле она была изготовлена из каменной соли. Они растворяются за четыре-шесть минут при нормальной температуре тела. Мертвому телу требуется больше времени, чтобы остыть. И когда мертвое тело лежит с открытой спиной перед одним из самых жарких каминов в Англии… Сынок, в этом нет ничего нового. Французская полиция применяла их какое-то время – они не вызовут воспаления и их не надо извлекать из тела. Такая пуля растворяется. Но если она попадает в сердце, то убивает человека так же, как если бы была свинцовой.

Он повернулся и поднял руку, указывая куда-то.

– Был ли первоначально кинжал Льюиса Плейджа точно такого же диаметра в поперечнике, как пуля из револьвера тридцать восьмого калибра? А? Чтоб мне сгореть, я не знаю. Но Дарворт отшлифовал ее до того же размера – ни миллиметра разницы. Сам, тупицы вы мои, изготовил свою собственную пулю из каменной соли на собственном токарном станке. Он позаимствовал материал у одной из тех «скульптур» из каменной соли, о которых Тед очень, очень невинно упомянул Мастерсу и Кену. Он оставил следы соли на токарном станке. Выстрел мог быть произведен без шума либо из пневматического пистолета – именно такой выбор сделал бы я сам, – либо из обычного пистолета с глушителем. Когда в маленькой комнате до одури пахнет благовониями, я прихожу к выводу, что это был обычный пистолет с патронами, и пороховой дым нельзя было учуять. Наконец, выстрел мог быть произведен через большую замочную скважину. Но на самом деле ствол тридцать восьмого калибра прекрасно можно просунуть между красивых решеток любого из четырех окошек этой комнаты. Кто-нибудь, возможно, говорил вам, что окна под самой крышей. Если бы – я говорю, если бы – кто-нибудь смог забраться на эту крышу…

Снаружи, во дворе, раздался крик, а затем вопль. Послышался голос Мастерса: «Берегись!» – и тяжело прогремели два выстрела как раз в тот момент, когда Г. М. отодвинул стол и бросился к двери.

– Таков был план Дарворта, – прорычал Г. М. – Но маленький шутник, который сейчас стреляет, и есть убийца. Открой дверь, Кен. Я боюсь, что убийца на свободе…

Я отодвинул засов, вынул скобу и распахнул дверь. Двор был похож на бредовый хаос из мелькающих огней. Что-то пронеслось мимо нас в лунном свете, бросилось к нашей двери, а затем развернулось, когда мы, спотыкаясь, вывалились наружу. Последовал выстрел с игольчатой вспышкой огня, и почти перед нашими лицами раздался глухой хлопок. Сквозь завесу порохового дыма мы могли видеть, как Мастерс – с фонарем в руке – бросился вдогонку за бегущей фигурой, которая зигзагами металась по двору. Рев Г. М. перекрыл все остальные крики:

– Ты, чертов болван, разве не обыскал…

– Вы мне ничего не говорили, – задыхаясь, прокричал в ответ Мастерс, – про условия ареста… Вы сказали, чтобы я… Живей, ребята! Окружайте! Не дайте выбраться со двора. Ловите!

Еще несколько силуэтов, высвечиваемые длинными лучами фонариков, метнулись из-за угла дома…

– Поймал дьявола! – крикнул кто-то из темноты. – Загнал в угол…

– Нет, – раздался в ответ из темноты чистый высокий голос, – нет, не поймал.

Я и по сей день готов поклясться, что видел при вспышке выстрела из револьвера лицо этой женщины, рот, приоткрытый в торжествующем вызове, до того как она пустила последнюю пулю себе в лоб и упала у стены рядом с кривым деревом Льюиса Плейджа. Затем во дворе воцарилась гробовая тишина – только белесый дым на фоне луны и шаркающие шаги приближающихся мужчин.

– Дай свой фонарь, – свирепо сказал Г. М. Мастерсу. – Джентльмены, – обратился он к нам с каким-то горьким оттенком в голосе, – подойдите и взгляните на самую настоящую дьяволицу, из-за которой у старого ветерана начались ночные кошмары. Возьми фонарь, Холлидей, – не бойся, парень!

Яркий луч задрожал в его руке. В грязи у стены мелькнуло белое лицо, повернутое набок, рот был все еще сардонически открыт…

Холлидей вздрогнул и вгляделся.

– Но… но кто это? – спросил он. – Я готов поклясться, что никогда раньше не видел эту женщину. Она…

– О да, ты видел, сынок, – сказал Г. М.

Я вспомнил фотографию в газете – мимолетный, довольно расплывчатый снимок – и едва расслышал собственные слова:

– Это… это Гленда Дарворт. Его вторая жена. Но Холлидей прав – мы никогда ее не видели.

– О нет, вы ее видели, – повторил Г. М., повышая голос. – Но вы так и не узнали ее, пока она маскировалась под Джозефа.

Глава двадцатая

– Что меня больше всего бесит, – проворчал Г. М., который вопреки запрету кипятил воду на газовой плитке в туалетной комнате своего офиса, – что меня больше всего бесит, так это то, что я не разобрался с этим делом днем раньше. Если бы я знал все, что знали вы, тупицы. Только прошлой ночью и сегодня утром (или вчерашним утром) у меня появилась возможность обсудить все с Мастерсом, и тогда я смог подстегнуть себя. Хм…

Было около двух часов ночи. Мы вернулись в кабинет Г. М., разбудили ночную охрану и, спотыкаясь, поднялись на четыре лестничных пролета в «Совиное гнездо». Охранник развел для нас огонь в камине, а Г. М. настоял на том, чтобы сварить чашу пунша из виски, дабы отметить знаменательное событие. Холлидей, Физертон и я сидели в старых кожаных креслах вокруг стола, пока Г. М. не вернулся с кипятком.

– Если ключ к разгадке в том, что все это время Джозеф был Глендой Дарворт, то все остальное проще простого. Проблема в том, что вокруг этого дела было так много накручено и напутано, что я дошел до сути лишь прошлой ночью. Мешало и еще кое-что; теперь я это вижу…

– Но послушай! – проворчал майор, который изо всех сил пытался раскурить сигару. – Этого не может быть! Что я хочу знать, так это…

– Ты это узнаешь, – сказал Г. М., – как только мы устроимся поудобнее. Эта вода должна быть, как говорят ирландцы, «обжигающе горячей» – минуточку – вот сахар, сейчас!..

– А также, – продолжал Холлидей, – как она оказалась в этом дворе пару часов назад и кто стрелял сегодня вечером через окошко? И как, черт возьми, убийца вообще добрался до крыши…

– Сначала выпей! – сказал Г. М.

После того как мы отведали пунша и воздали должное его качеству, польщенный Г. М. явно взбодрился. Он устроился так, чтобы свет настольной лампы не попадал ему в глаза, со вздохом закинул ноги на стол и заговорил, словно обращаясь к своему бокалу.

– Самое смешное было в том, что и Кен, и старина Дюрран в Париже случайно наткнулись на разгадку этого дела, и если бы у них хватило ума обратить внимание на нужного человека… Но они измывались над бедной миссис Суини. Что, видимо, естественно, поскольку Джозеф лежал, сгоревший дотла, в золе в грязном подвале с кинжалом в спине. Сынок, по сути, эта версия была абсолютно верна. Гленда Дарворт была целеустремленной дамой, опустошающей чужие кошельки, она стояла за всеми операциями Дарворта, за его личностью, и, если бы понадобилось, она сыграла бы роль индейца-чероки. Проблема в том, что вам следовало копать дальше, отбросив миссис Суини. Почему? Потому что миссис Суини никогда не была в гуще событий, она никогда не обладала даром наблюдать за людьми, незаметно гнуть свою линию. Все, что она делала, – это сидела дома и была респектабельной домохозяйкой для слабоумного мальчика. Но Джозеф – что ж, если его считать подозреваемым, Джозеф крутился рядом. Он всегда был в центре событий, потому что был медиумом. Они должны были заполучить его – он был незаменим, и без его ведома ничто не происходило. И ты получил исчерпывающий ответ, Кен, когда твоя подруга намеренно назвала тебе пьесы, в которых Гленда Дарворт добилась успеха. Помнишь их?

– Одна, – сказал я, – «Двенадцатая ночь» Шекспира, а другая – «Простой торговец» Уичерли.

Холлидей присвистнул.

– Виола! – сказал он. – Минутку! Разве не Виола переодевается в мальчишескую одежду, чтобы следовать за героем…

– Э-э. А мне приглянулась другая вещь, «Простой торговец», – позволил себе усмехнуться Г. М., – пока ждал тебя сегодня вечером в каменном доме. Что же я прочел в этой пьесе? – Он порылся в кармане. – Фиделия, тамошняя героиня, делает то же самое. Это на редкость хорошая развлекательная пьеса. Гореть мне в огне, ты разве знал, что в 1675 году там использовали шотландские шуточки? Вдову Блэкейкр называют «шотландской грелкой». Хе-хе-хе. Не важно… Но то, что в этих двух пьесах исполняются две совершенно одинаковые роли, не может быть простым совпадением. Если бы у вас было побольше эрудиции, вы бы вычислили Гленду гораздо раньше. Однако…

– Ближе к делу, – проворчал майор.

– Ладно. Теперь я признаю, что все это стало нам известно поздновато. Итак, я собираюсь начать с самого начала и проследить историю с учетом того, что можно было бы из нее извлечь, даже если бы я сначала наткнулся на Джозефа. Предположим, мы не знаем, что Гленда Дарворт – это Джозеф. Мы ничего не знаем – мы просто сидим и анализируем факты… Мы решили, что у Дарворта был сообщник, который собирался помочь ему инсценировать нападение призрака Льюиса Плейджа. Этот сообщник должен был пойти в музей и забрать кинжал. Маленький трюк с затрудненным движением шеи на манер Льюиса Плейджа должен был привлечь внимание обслуживающего персонала. Дарворт знал, что газеты это подхватят и сделают прекрасную рекламу его замыслу. Мы даже выяснили, как было совершено настоящее убийство: пулями из каменной соли, выпущенными кем-то с крыши через одно из этих зарешеченных окон. Если бы Дарворт почистил свой токарный станок и если бы Тед так небрежно не упомянул об этих скульптурах, для нас это могло кончиться ничем. Господи! – проворчал Г. М., поспешно отхлебывая свой пунш. – Гореть мне в огне, но я боялся, что вы сами догадаетесь, да, боялся.

Он свирепо посмотрел на нас.

– Если бы кто-нибудь из вас испортил мой замысел, я бы повесился или вообще плюнул бы на все это дело. Я не против помочь, но вы должны позволить старому ветерану поступать по своему разумению, иначе он не станет в это играть. Хм. Мне даже пришлось сказать Мастерсу, чтобы он не пробовал на вкус тот порошок, иначе он бы понял, что это соль, и тогда даже его мозг, возможно, заработал бы в нужном направлении. Уф. Ну что ж! Это все, что нам известно. Вот тут-то мы и начинаем искать убийцу. Мы оглядываемся по сторонам. И что же – прямо на нас явно смотрит человек, у которого больше всех шансов стать сообщником. А именно Джозеф. Так почему бы нам сразу не заподозрить его и не привлечь к нему всеобщее внимание?

С трубкой в руке Г. М. еще раз оглядел всех нас:

– Во-первых, потому, что это всего лишь юнец – слабоумный наркоман, находящийся под влиянием Дарворта и, несомненно, накачанный морфием после совершения убийства. Во-вторых, потому, что, как нам было сказано, Дарворт держал его в качестве подставного лица или прикрытия для своей деятельности, а Джозеф ничего не знал. В-третьих, потому, что, по-видимому, у него было безупречное алиби, и все это время он сидел и играл в карты с Макдоннеллом.

Г. М. хохотнул. После титанических усилий он раскурил трубку, вдохнул успокаивающий дым, и его взгляд снова стал отсутствующим.

– Ребята, видите ли, это была довольно хитроумная затея. Сначала все было очевидно, затем все погрязло во множестве намеков или фактов, отчего пошли разговоры: «Бедный Джозеф! Подставили. В этом нет никаких сомнений». О, я знаю. Я сам купился на это, на несколько часов. А затем я начал размышлять. Это было забавно, но, когда я перечитал все эти показания еще раз, то выяснил, что никто в кругу знавших Джозефа почти год никогда не подозревал его в наркомании, до той ночи. На самом деле, это стало шоком для всех. Возможно, конечно, все это время Джозеф и Дарворт скрывали сей факт, хотя это было бы непросто, но зачем? Какой смысл в постоянном накачивании Джозефа наркотиками? Зачем колоть ему морфий перед сеансом – разве это не очень дорогой, опасный и сложный способ замутить мозги, когда с таким же успехом можно использовать дешевые легальные капли из аптеки и без всяких опасных последствий? Чего вы этим добьетесь? В результате вы получите наркомана, который в любую минуту может проболтаться и наговорить лишнего. И почему бы не использовать гипноз, если Джозеф был таким податливым объектом? То есть не слишком ли подозрительным и хлопотным был сам способ заставить юнца молчать в кабинете медиума, пока Дарворт манипулировал проводами. Это показалось мне… Вам даже не нужно было бы усыплять слабый разум, чтобы сделать это. Итак, спросил я себя, откуда впервые взялось это предположение о том, что он наркоман? Впервые об этом упомянул сержант Макдоннелл, который расследовал это дело; но больше никто, пока это не было подтверждено тем, что Джозеф явно проявил себя в состоянии наркотического опьянения и начал болтать. Тогда меня осенило, ребята, что из всех непоследовательных, сомнительных и подозрительных вещей, которые мы слышали по этому делу, история Джозефа была самой сомнительной. Сначала он сказал, что взял иглу для подкожных инъекций и морфий у Дарворта и ввел себе дозу. Так вот, согласитесь, это крайне маловероятно…

Майор Физертон, поглаживая свои седые усы, прервал его:

– Но, черт возьми, Генри, ты сам сказал в этом кабинете, что он делал это с молчаливого одобрения Дарворта…

– И разве тебе сразу не бросается в глаза ошибочность этого утверждения? – спросил Г. М., который терпеть не мог, когда ему напоминали о его ошибках. – Ладно-ладно, я признаю, что не сразу в этом разобрался, но по сути все тут яснее ясного. Дарворт, по словам Джозефа, хотел, чтобы Джозеф продолжал следить за кем-то, кто может причинить вред. Вот что Джозеф сказал Кену и Мастерсу; это была его история. Ну, можно ли придумать что-нибудь более нелепое, чем позволить кому-то накачать себя морфием, чтобы оставаться начеку? С какой стороны ни посмотри, дело было подозрительным. Неправдоподобным… Но было и другое объяснение, настолько очевидное и простое, что понадобилось много времени, прежде чем оно пришло мне в голову. Предположим, старина Джозеф вовсе не был наркоманом. Предположим, все остальные были правы, и все, что у нас было, – это его собственные слова, которые мы приняли за чистую монету? Предположим, вся эта история была выдумана, чтобы отвести подозрения? Допустим, тогда он действительно принял дозу морфия – он не мог бы подделать реальные физические симптомы… Хотя хороший актер смог бы – дрожащая рука, блуждающий взгляд, подергивания и лепет. К тому же мы ведь инстинктивно убеждены, что ни один человек не признает себя наркоманом, если он не наркоман. Тонкая психология, сынок, не такая уж плохая штука.

Как я уже сказал, я сидел и думал….Итак, сказал я себе, давай примем это как рабочую гипотезу; есть ли что-нибудь подтверждающее ее? Можно ли было, например, доказать, что Джозеф отнюдь не идиот, каким он притворялся, и имеет все черты опасного персонажа? Еще раз взгляните на его историю. Он сказал, что Дарворт нервничал из-за того, что на него кто-то мог напасть из этого круга. Из показаний других мы узнали, что Дарворт нисколько не нервничал из-за того, что собирался бдеть в одиночестве в том доме. А если он чего и опасался, то это исходило не из данного круга, так что отложим это в сторону… Что я знал, как я уже говорил вам, так это о плане Дарворта: его сообщник должен был инсценировать ложное нападение на него. Следовательно, если бы сообщник был членом того круга в гостиной, разве Дарворт попросил бы Джозефа продолжать наблюдение? Боже помилуй нас, джентльмены! Джозеф, возможно, увидел бы сообщника, поднял шум и развалил бы весь план! С какой стороны ни посмотри на историю Джозефа, она выглядела одинаково сомнительной. Но это была именно та история, которую он мог бы рассказать, чтобы защитить себя, будь он действительно тем самым сообщником и убей он Дарворта вместо того, чтобы помогать ему. После чего он вколол себе морфий, дабы обеспечить алиби.

Остановимся еще немного на этой довольно зловещей фигуре и изучим вторую причину, по которой мы его не подозревали, – то бишь заявление о том, что он был всего лишь прикрытием Дарворта, чтобы взять вину на себя в случае неудачи. Опять же, кто нам это сказал? Только Макдоннелл, который проводил расследование, и Джозеф, который признался в этом. И мы приняли это… Боже мой, как безропотно мы это приняли! Мы полагали, что Джозеф просто пребывает как бы в тумане, в то время как Дарворт делает всю работу, о которой парень ничего не знал. Но потом я вспомнил – цветочная ваза…

Дым наших трубок и сигар смешивался с паром от чаши для пунша. За пределами света настольной лампы мрачное лицо Г. М. выглядело сардоническим. Запоздалое такси просигналило на набережной, гудок резко прозвучал в утренней тишине. Холлидей наклонился вперед.

– Вот о чем я хотел бы знать! – сказал Холлидей. – Тот цветочный горшок, который свалился с потолка или откуда-то еще и, черт возьми, чуть не размозжил мне голову. Мастерс как-то слишком легко и снисходительно объяснил, что это был известный старый трюк. Ха-ха! Но этот старый трюк чуть не прикончил меня, и если это был свинья Джозеф… или Гленда Дарворт… если это сделала она…

– Конечно, это она и сделала, сынок, – отмахнулся Г. М. – Налей-ка мне еще немного лекарства отца Флаэрти, хорошо? Хм. Ха. Спасибо. А теперь перенесись мыслями в то время. Ты с Кеном и Мастерсом стоял ближе к краю лестницы, верно? На самом деле, вы стояли к ней спиной. В том-то и дело. И вот подошли майор, Тед Латимер и Джозеф немного позади них. А теперь скажи мне: какой там пол?

– Пол? Каменный. Каменный или кирпичный. Думаю, что каменный.

– Ага. Но я имею в виду то место, где вы тогда стояли, в задней части зала, где старый пол еще не был разобран. Тяжелые доски, а? Довольно шаткие. Лестница затряслась?

– Да, – сказал я. – Я помню, как доски скрипели, когда Мастерс сделал шаг.

– И площадка лестницы была как раз над головой молодого Холлидея, а? И там были перила. Понимаете? Это трюк незабвенной Энн Робинсон. Разве вы никогда не замечали, что в старом холле с шаткой лестницей, если вы случайно наступите на основание лестницы, она затрясется, а перила лестничной площадки задрожат? Так что, если на эти перила поставлен тяжелый груз, то при малейшем колебании он сорвется…

Помолчав, он продолжил:

– Тед и майор, сынок, были впереди тебя, они пошли дальше. Джозеф следовал в нескольких шагах позади. И он не случайно наступил на нужную доску… Чем больше ты присматриваешься к старине Джозефу, тем меньше он начинает походить на несчастную марионетку, которую дергают за ниточки и которая не понимает, что происходит. Посмотри на него! Вот он, очень худой и малорослый для молодого человека, – на самом деле ты бы счел его маленьким. У него тонкие морщинки на шее, коротко подстриженные и выкрашенные в рыжий цвет волосы, веснушки, курносый нос и слишком широкий рот; у него тонкий безжизненный голос, как у мальчика… А прежде всего – я хочу, чтобы ты запомнил его яркую вызывающую одежду, по которой его издали узнаешь. Очень похож на ребенка, весит, наверное, фунтов девяносто… А потом была любопытная вещь, которую Мастерс заметил как раз перед тем, как упала каменная ваза с цветами; кто-нибудь еще это заметил? Джозеф делал странные движения руками, как будто почесывал свое лицо, и остановился, когда на него направили свет… И я подумал: а может быть, все это какая-то маскировка? Он, видите ли, только что выходил под дождь без шляпы. И я подумал, не опасался ли он…

– Чего?

– Что все его веснушки, скажем, смоет, – ответил Г. М. – Это была только основа идеи, все еще довольно туманной. Но я сидел и думал, и я вспомнил то дерево во дворе. Ты знаешь это дерево? Мастерс сказал, что очень ловкий человек мог бы легко забраться со стены на дерево, а с дерева – на маленький домик. А Макдоннелл утверждал, что дерево было гнилым, и показал сломанную им ветку… Что ж, она могла сломаться под нормальным весом человека. Я это допускаю, сынок, потому что и Мастерс это подтвердил. Но во всем доме был человек, достаточно легкий, чтобы взобраться на дерево, не сломав его, – это наш невинный «мальчик» Джозеф. Хватило бы у Джозефа умения и ловкости сделать это или выстрелить достаточно метко через то окно, чтобы нанести именно такие раны? Что на самом деле происходило с этим глупым, накачанным наркотиками мальцом? Все, что я подозревал на тот момент, – что он не тот, за кого себя выдает, и тут совершенно определенно есть какая-то маскировка. И я сказал себе: пока еще в этой банке полно попкорна, поищи кого-нибудь другого. Если этот парень действительно убил Дарворта, то какие у него были мотивы? Он помогал Дарворту дурачить старую леди Беннинг и ее толпу – почему он вдруг отступает от плана и стреляет в Дарворта, что кажется довольно глупым? Это был не несчастный случай – те последние две пули предназначались для того, чтобы превратить усатого мошенника в баранину. Зачем уничтожать источник своего дохода? Единственный, кто унаследует хоть что-то из денег Дарворта, – это его жена…

Жена! Вы были бы удивлены, узнав, какое откровение посетило сознание старика. Давайте посмотрим, с какой целью Дарворт устраивал это шоу. Он мог бы сказать сообщнику, что это было сделано для того, чтобы прославиться и убедить мир в силе оккультизма… Но это было не так. О нет. «Клянусь богом, – сказал я себе, – он охотился за девчонкой Латимер. Он собирался сделать ей предложение руки и сердца. Но у него есть жена в Ницце – сообразительная упертая особа, которая вынудила его жениться как раз вовремя, которая слишком много знала о его прошлых подвигах. Как она собиралась все это воспринимать?»

Трубка Г. М. описала в воздухе странное движение, как будто он сонно вырисовывал чьи-то черты.

– Судя по ее фотографиям, выглядит довольно вызывающе. Очень худая. Где-то за тридцать. Возраст, когда появляются мелкие морщинки, но их немного. Маленького роста, но на высоких каблуках это незаметно. Вы, ребята, женаты? Вы когда-нибудь замечали, какими маленькими выглядели ваши жены, когда вы впервые увидели их без каблуков? Хм. Забавно также, как копна черных волос меняет выражение лица, да и косметика. Сначала я подумал: «Гореть мне в огне, я бы посоветовал этой дамочке быть чертовски осторожной». Почему? Потому что наш улыбчивый Дарворт уже избавился от одной жены, отравив ее, перерезав горло или что-то в этом роде, и если его сердце снова настроено расцвести в апельсиновом саду… Что ж, на месте его жены я бы время от времени заглядывал под кровати и держался подальше от глухих переулков после наступления темноты. – Г. М. протяжно шмыгнул носом. Затем его взгляд остановился на нас. – Или, сказал я себе, мне нужно опередить его!

Он ткнул в нашу сторону своей трубкой.

– Вам кто-нибудь рассказывал, как Гленда Уотсон начала свою карьеру в возрасте пятнадцати лет? В передвижном цирке и интермедии? Ах, вы слышали об этом, не так ли? Я был бы очень удивлен, узнав, что ей стоило большого труда преодолеть стену и дерево или использовать огнестрельное оружие среднего калибра… Универсальная девица, и какая женщина! Талантлива, и все при ней, иначе бы за нее так не держались, когда деньги Дарворта помогли ей получить главную роль в актерской труппе в Ницце. Ей пришлось скрывать свою женственность, когда она играла роль Джозефа, но она играла ее недолго….Жаль, что ее волосы были коротко подстрижены и выкрашены; но у нее взамен был роскошный черный парик, в котором она выходила подышать воздухом. Помните таинственную женщину, которую видели возле «Коттеджа Магнолия»? Ей, понимаете ли, предстояло одержать еще одну победу в образе Гленды Дарворт, и это…

– Все это прекрасно! – взорвался майор Физертон. – Но мы так и не продвинулись дальше. Черт возьми, повторяю, есть одна проблема, которую ты не можешь преодолеть. У нее было алиби; она находилась под непосредственным наблюдением надежного человека все то время, когда якобы убивала Дарворта в каменном доме. Ты не можешь обойти этот неопровержимый факт. Более того, мы все были рядом в комнате, в абсолютной тишине – она и сержант сидели напротив нас, – и мы ничего не слышали.

– Я это знаю, – спокойно произнес Г. М. – В том-то и дело. Ты не слышал ни звука из той комнаты. И это-то и вызвало у меня подозрения. А теперь я хочу, чтобы ваши проницательные умы, как следует размягченные и подготовленные, рассмотрели множество забавных совпадений… Во-первых, сразу после убийства газетному фотографу разрешили взобраться на крышу каменного дома – а это надо было пресечь, поскольку таким образом мы лишались следов ног убийцы. Во-вторых, кто-то прошелся у стены, проверяя это гнилое дерево, и оставил еще больше следов. В-третьих, несмотря на усилия Мастерса, история об убийстве, необъяснимая и сверхъестественная, которую мог совершить только призрак, выплеснулась в газеты.

Холлидей медленно поднялся со стула…

– В-четвертых, одному умнику было поручено следить за передвижениями Дарворта, и у него было бы больше шансов, чем у нас, обнаружить, что «Джозеф», живущий в доме в Брикстоне, на самом деле был очаровательной миссис Дарворт, задолго до того, как мы об этом догадались. В-пятых, – продолжал Г. М., и голос его стал менее сонным, – в-пятых, мои тупицы, вы, случаем, не забыли тот сеанс автоматического письма у Билла Физертона? Не забыли тот спиритический сеанс, на котором «Джозеф» даже не присутствовал? Вы не забыли, что там среди других бумаг Дарворта был подсунут листок с надписью «Я знаю, где похоронена Элси Фенвик», и это до смерти напугало его, потому что он понял, что кто-то, кроме его жены… кто-то там – какой-то невидимый, смертельно опасный человек, по представлениям Дарворта, – знал секрет? Разве он так испугаться бы, зная, что тут замешан «Джозеф»? «Джозеф» и без того все знал, не так ли? – Внезапно Г. М. перегнулся через стол. – И кто, по общему признанию, был единственным человеком, который мог подсунуть Дарворту листок бумаги, будучи, по его собственному признанию, экспертом в салонной магии?

В оглушительной тишине Холлидей постучал себя кулаком по лбу.

– Боже мой, вы хотите сказать, что этот парень Макдоннелл… – сказал он.

И Г. М. сонно продолжал:

– Берт Макдоннелл, конечно, не совершал убийства. Он был соучастником, но не самым важным. Он вообще не был бы нужен Гленде Дарворт, если бы – неожиданно – Мастерс не появился в Чумном дворе. Это все нарушило. Макдоннелл наблюдал за двором, чтобы убедиться, что все в порядке. Когда он увидел Мастерса, ему пришлось действовать – увести «Джозефа» куда-нибудь подальше от глаз Мастерса, и он так явно нервничал, что чуть все не испортил. Кто предложил Мастерсу подняться на второй этаж дома, пока он сам будет допрашивать «Джозефа»? Кто намеренно вел вас в неверном направлении каждый раз, когда вы проявляли проблеск интеллекта? Кто клялся, что дерево во дворе не выдержит никакого веса? Кто, хотя его и не спрашивали, заявил, что под этим деревом похоронен Льюис Плейдж?

Увидев выражения наших лиц, Г. М. нахмурился:

– Он неплохой парень. Эта женщина просто завела его туда, куда хотела, вот и все. Он не знал, что она собиралась убить Теда Латимера, одеть Теда в эту кричащую одежду и засунуть его в печь…

– Что? – воскликнул Холлидей.

– Хм. Разве я этого не говорил? – вежливо осведомился Г. М. – Да. Видишь ли, «Джозефу» предстояло исчезнуть. Гленда Дарворт больше не хотела убийств; она просто собиралась исчезнуть, позволить полиции думать все, что угодно, и снова появиться как Гленда Дарворт, чтобы потребовать свои двести пятьдесят тысяч фунтов. Но, выскользнув из дома той ночью, Тед Латимер заметил «Джозефа». И получилось так, что Тед должен был умереть.

Глава двадцать первая

Холлидей встал и бесцельно прошелся по комнате. Повернувшись к нам спиной, он уставился в огонь.

– Это, – произнес он, – это разобьет сердце Мэрион…

– Прости, сынок, – хрипло сказал Г. М. – Я… ну, понимаешь, я не мог сказать об этом вам двоим сегодня днем. Это могло бы нарушить мой план на сегодняшний вечер. И я вроде как подумал: «Ну, они счастливы, эти двое. Они прошли через ад и хаос, у них была безмозглая ведьма-тетушка, которая издевалась над ними почище Дарворта и даже обвинила Мэрион в убийстве, когда увидела, что они счастливы… И теперь нет смысла омрачать этот день».

Г. М. растопырил пальцы и угрюмо осмотрел их:

– Да, парень мертв. Он был примерно такого же роста и телосложения, как «Джозеф», вы помните? Почему это и получилось. Все чуть не сорвалось, когда тот работник Уоткинс глянул в окно подвала и увидел убийцу за делом. Но, видишь ли, именно этот факт убедил нас в том, что «Джозеф» действительно мертв. Работник видел только спину лежащего на полу человека – он видел эту одежду. Разве я не просил запомнить ее – ту, в которой он видел «Джозефа» каждый день. И оконное стекло было пыльным, и горела только одна свеча. Кто бы это мог быть, если не «Джозеф»? О, эта женщина была достаточно умна. Казалось бы, к чему такая жестокость – обливать тело керосином, запихивать его в топку? Но эта женщина хотела сделать невозможным опознание трупа. Обугленная масса вместе с несколькими клочьями одежды «Джозефа» и парой его ботинок – вот и все, что досталось бы полиции. И женщина пошла на это. Как вы думаете, почему она усыпила его хлороформом? Ну, чтобы переодеть его в одежду «Джозефа», прежде чем проткнуть его кинжалом. Вот почему они так долго были вместе в доме, прежде чем Теда бросили в печь.

Холлидей резко обернулся:

– А что этот парень, Макдоннелл?

– Спокойно, сынок. Полегче… Я видел его сегодня вечером; я видел его как раз перед тем, как отправиться в Чумной двор. Я, вообще-то, знал его отца. Я очень хорошо знал старого Дубоноса.

– Ну и что?

– Он поклялся мне, что не знал о готовящемся убийстве; он вообще не знал, что Дарворта должны были убить. Может быть, мне лучше рассказать тебе об этом. Я подошел к нему и спросил: «Сынок, ты сейчас свободен от дежурства?» И он ответил: «Да». Поэтому я спросил его, где он живет, и он ответил, что в квартире в Блумсбери, и я предложил ему пригласить меня промочить горло. И я увидел, что он напрягся. Когда мы добрались туда, он закрыл дверь на задвижку и включил свет; потом он просто повернулся и спросил напрямик: «Так в чем дело?» Поэтому я сказал: «Макдоннелл, я много думал о твоем отце, и именно поэтому я здесь. Она всего лишь водила тебя за нос, и теперь ты это знаешь, не так ли?» Я сказал: «Она – настоящий монстр и сущая дьяволица. И поскольку она сожгла беднягу Латимера в „Коттедже Магнолия“, тебе теперь тоже это известно, не так ли?»

– И что он ответил? – спросил я.

– Ничего. Он просто стоял там и смотрел на меня, но при этом странно покраснел. Затем он на секунду прикрыл глаза руками, сел и наконец сказал: «Да, мне это известно – теперь». Потом мы просто молчали, но я курил свою трубку и наблюдал за ним, а потом сказал: «Почему бы тебе не рассказать мне все об этом?» – Г. М. устало потер лоб своей большой рукой. – Он спросил меня зачем, и я сказал: после того как твоя подруга Гленда вчера днем убила молодого Латимера, она переоделась в свою обычную женскую одежду, пересекла Ла-Манш ночным рейсом Дувр – Кале и вчера поздно вечером прилетела в Париж. Она убрала из дома все возможные улики. Сегодня утром она появилась в Париже как жена Дарворта. По моей просьбе адвокат Дарворта телеграфировал ей, чтобы она приехала в Англию для улаживания финансовых дел. Она ответила, что будет в «Виктории» сегодня вечером в девять тридцать. Сейчас без четверти восемь, а дозвониться до нее никак нельзя. Когда она приедет, инспектор Мастерс встретит ее на станции и попросит приехать в Скотленд-Ярд. В одиннадцать вечера ее сопроводят в Чумной двор, чтобы она стала свидетельницей моего небольшого представления. «С ней покончено, сынок, – сказал я. – Сегодня вечером ее арестуют». Ну, он долго сидел там, прикрыв глаза руками. Он спросил: «Как вы думаете, вы сможете отдать ее под суд?» И я ответил: «Смогу, и ты это прекрасно знаешь». Затем он пару раз кивнул и сказал: «Что ж, значит, нам обоим конец. А теперь я расскажу вам эту историю». Что он и сделал.

Холлидей подошел к столу:

– А дальше что? И где он?

– Лучше сначала выслушай, что он хотел сказать, – мягко предложил Г. М. – Садись. Если хочешь, я обрисую это в общих чертах… В основном эта история уже известна. Эта женщина подала идею, что они с Дарвортом будут облапошивать доверчивых клиентов – хотя она всегда клялась Макдоннеллу, что к этому ее принудил Дарворт. И мало-помалу, с большими перерывами они около четырех лет знакомились с разными людьми. Дарворт должен был изображать романтичного холостяка, как приманку для женщин; она же была неприметным медиумом, который не должен был вызывать подозрений у подруг Дарворта. И все шло хорошо, пока не произошли две вещи: первая – Дарворт влюбился в Мэрион Латимер, и вторая – в июле прошлого года Макдоннелл был послан разузнать о деятельности Дарворта и выяснить, кто такой «Джозеф». Это произошло случайно. Он наткнулся на «таинственную леди», выходившую из «Коттеджа Магнолия» в надлежащем наряде, и последовал за ней. Что произошло затем, не очень ясно из его рассказа, но, я так понимаю, она использовала все свои уловки, дабы заткнуть ему рот. Похоже, вскоре после этого Макдоннелл отправился в отпуск и провел его с миссис Дарворт на ее вилле в Ницце… О да. Когда целеустремленная Гленда намеревалась очаровать, она, ей-богу, очаровывала! Кстати, пока Макдоннелл рассказывал мне это, он все время повторял: «Если бы вы знали, как она красива! Вы никогда не видели ее иначе, как в этом гриме!» Сынок, было по-настоящему жутко слышать, как он стенает о ее красоте, как будто это было оправданием. Он даже бросился к ящику стола и достал оттуда кучу фотографий, все время рассказывая об убийстве, а я читал между строк. Знаешь, что я прочел между строк и почему наша славная старушка Гленда приложила столько усилий расположить его к себе, чтобы он делал все, что ей заблагорассудится? К тому времени она начала понимать игру, которую затеял Дарворт. Дарворт утверждал, что намерен обчистить круг миссис Беннинг и затеять дело о Чумном дворе к обоюдной выгоде супругов, но Гленда уже все знала о девице Латимер, поэтому она решила…

– Покончить с ним, да? – с горечью произнес Холлидей. – Ну что за милашка. Ха. На всякий случай, если он попытается подсыпать мышьяк ей в кофе, она поквитается и получит двести тысяч. Отлично. Мэрион не помешало бы все это услышать. Ей было бы приятно думать…

– Без обид, старина, – сказал Г. М. – Но примерно так оно и есть. О, видишь ли, Гленда притворилась, что поверила Дарворту, когда он рассказал ей все это. Тем временем она плакалась Макдоннеллу, жалуясь, что Дарворт своей жестокой волей подавляет ее и принуждает подчиняться. И все потому, что она боится его, поскольку он убил свою первую жену, и она боится, что он может убить и ее…

– И Макдоннелл во все это верил? – рявкнул Холлидей. – Сволочь.

– Ты уверен, – тихо спросил Г. М., – что за последние шесть месяцев обошелся без веры в еще более ужасные вещи? Спокойно. Позволь мне продолжать. Что ж, тем временем существовала реальная опасность, что Дарворту могло взбрести в голову поступить именно так: избавиться от своей второй жены таким же образом, как от первой, задушив ее подушкой и закопав останки. Гленда никогда не могла знать наверняка. Эти двое играли друг против друга в тонкую, вежливую, смертельную игру, и если бы Мэрион Латимер больше поощряла Дарворта, он, возможно, рискнул бы. Это беспокоило Гленду. Ей не нужны были никакие скандалы, пока она не сможет вонзить в него свой нож. Дарворт никогда не ожидал от нее физического нападения; он думал, что самое большее, на что она способна, – это пригрозить ему разоблачением. И когда Дарворту пришла в голову идея о нападении привидений в Чумном дворе, Гленда, должно быть, станцевала сарабанду. «„Мой враг предан в руки твои…“[24] и так далее», – сказала Гленда. Тем временем она ластится к Дарворту и говорит: «Ты ведь никогда не захотел бы причинить мне боль, верно?» И Дарворт, у которого были радужные видения того, как она лежит под землей с дозой цианида в желудке, гладит ее по голове и отвечает: «Конечно нет». – «Хорошо, – говорит Гленда, любовно теребя пуговицу на его пиджаке, – потому что иначе, милый, это было бы очень плохо».

«Ну-ну, – мягко отвечает Дарворт, – воздержись от подобных выражений, моя дорогая. Забудь, что ты выросла в цирке и что единственными шекспировскими ролями, которые ты понимала, были Долль Тершит[25] и жена Петруччо[26]. Почему бы это?» – «Потому что, – говорит она, поднимая свои глаза – а это чертовски привлекательные глаза, – может быть, кто-то, кроме меня, знает, что ты убил Элси Фенвик… И если со мной когда-нибудь что-нибудь случится…»

Идея понятна? – спросил Г. М. – Гленда собиралась как следует напугать Дарворта, на случай если он попытается выкинуть какой-нибудь фокус. Вероятно, он не поверил ей, когда она сказала ему это, но был обеспокоен. Если бы об этом узнал кто-нибудь другой, рухнули бы все его планы в отношении милашки Латимер – прошу прощения, сынок, – рухнуло бы все. И если бы его чертова жена проговорилась, он мог бы оказаться обвиненным в убийстве более чем десятилетней давности…

– Послушай! – прорычал майор Физертон, который усиленно теребил свои усы. – Значит, в моем доме – в моем доме, черт возьми, – она велела этому парню Макдоннеллу подложить этот листок про Фенвик в его бумаги? А?

– Ты правильно понял, – кивнул Г. М. – В таком месте, видишь ли, где «Джозефа» даже не было! Чтоб мне сгореть, а ты еще удивляешься, что он был до смерти напуган? Потому что один из этого самого круга – один из тех людей, на которых были направлены его планы, – оказывается, знал о нем все и сардонически усмехался! Должно быть, это ударило Дарворта прямо по затылку: один из его преданных помощников был таким же вкрадчивым и опасным лицемером, как и он сам. Его немедленной реакцией было: «Я должен провести эту мистерию с Чумным двором как можно скорее». Почему? Потому что кто-то, казалось, хотел поставить под сомнение его ходы, и он хотел нанести свой последний удар, чтобы произвести впечатление на девушку Латимер. Но, боже милостивый, кто из них подсунул эту записку? Затем у него было время подумать, что там был незнакомец, и это, вероятно, был тот самый незнакомец… Однако, когда он расспросил Теда Латимера о Макдоннелле, то услышал в ответ, что это безобидный старый школьный друг. У него были подозрения, но что толку? Нужно ли говорить, что якобы случайная встреча Теда с Макдоннеллом, как и намерение последнего оказаться у Физертона, была такой же «случайностью», как и смерть Дарворта… И Дарворт попал прямо в ловушку, которую сам для себя устроил. Что было дальше, вам известно. Макдоннелл клянется, что не знал о намерении Гленды убить мужа. Он говорит, что, по ее словам, Дарворт обещал отпустить ее после того, как она поможет ему в последний раз. И вот позавчера вечером во дворе нас поджидает обезумевший Макдоннелл, который по сюжету совершенно там не нужен, он там просто так, на всякий случай! И, как известно, он оказался нужен. А какой для него был шок, когда он увидел там Мастерса! Надо признать, что соображал он быстро – он должен был объяснить свое неестественное присутствие там, поэтому изложил свою довольно сомнительную версию. Помните, как я рассказывал: именно он настаивал на том, что «Джозеф» был всего лишь пешкой для Дарворта?

– Но почему Берт говорил, что Джозеф был наркоманом? – потребовал ответа Холлидей.

– Так ему велела Гленда, мой мальчик, – сухо сказал Г. М., – на случай, если кто-нибудь станет его расспрашивать. Тогда он не понимал, зачем это нужно, но позже понял. Хотелось бы поточнее воспроизвести его рассказ об этом сегодня вечером. Он мне говорил, что едва не сошел с ума, пока пытался выпроводить Мастерса из комнаты. Он хотел убедить Гленду, теперь, когда там была полиция, отказаться от безумного плана убийства. Она бы не отказалась. На самом деле – помните, что сказал Мастерс? – она сама чуть себя не выдала. Пока Мастерс был там, у нее хватило наглости подойти и убедиться, что доски на окне комнаты, куда поместили ее и Макдоннелла, расшатаны…

– Доски на окне? – перебил его Холлидей.

– Конечно. Вы забыли, что стена вокруг Чумного двора проходит на расстоянии трех футов от окон в доме? И что это высокие окна, из которых хороший прыгун мог бы одним махом забраться на верх стены? Вот так она обошла дом сзади, не оставив следов, – она взобралась на стену. И ты знаешь, что она сделала. Она оставила Макдоннелла там, пока Мастерс бродил наверху – на выстрелы ушло всего три или четыре минуты. Они с Дарвортом подготовили всю сцену накануне вечером. Ты, Холлидей, случайно тогда и наткнулся на них, и я не знаю, как они изображали призрака, но, похоже, им это удалось… Тем временем в происходящее вмешался еще один персонаж и добавил нам хлопот. Из соседней комнаты выскользнул Тед Латимер. Вероятно, произошло вот что. Вместо того чтобы пройти прямо через дом – он мог видеть твой свет, Кен, на кухне, где ты просматривал ту рукопись, – он подумал, что никто его не заметит, если выйти через парадный вход и обогнуть дом. Но не успел он выйти на крыльцо, как в его сумасбродном мозгу родилась мысль, что его прямой долг – бросить вызов злым силам этого дома. Да! Поэтому он поворачивает и идет обратно через холл, оставляя входную дверь незапертой. Так что Кен фактически не слышал Теда, когда тот проходил мимо кухни, направляясь наружу. И когда Тед открыл дверь в задней части дома с выходом во двор, то увидел… Что именно? Мы никогда точно этого не узнаем; парень мертв, а Гленда ничего не говорила Макдоннеллу. Скорее всего, Тед увидел «Джозефа» в свете из окошка – он спускался по крыше к этому окошку, держа в руке пистолет с глушителем. Глушитель, знаете ли, не совсем бесшумен; он издает звук, похожий на хлопок ладонями.

Теперь Тед был в состоянии видеть злых духов, – возможно, он даже пытался убедить себя, что перед его глазами именно они, но у него не очень-то получалось… Ему оставалось молчать и определить свою линию поведения. Но Гленда увидела его в дверях, и с этой минуты он был обречен. Она не была уверена, что он видел ее, но, так или иначе, это был ужасный момент. Что произошло за это время? Мастерс спускается сверху. Когда он впервые поднялся наверх, входная дверь приоткрылась от ветра, и он закрыл ее на задвижку. Что ж, он спускается снова… и видит, что входная дверь открыта – так ее оставил Тед. Сынок, если бы он зашел в комнату, где должны были сидеть «Джозеф» и Макдоннелл, – что ж, все было бы кончено. Но он видит эту открытую дверь и бросается наружу, как сумасшедший; разумеется, не обнаруживая никаких следов, огибающих дом. Он выходит из-за угла дома, когда «Джозеф», закончив свое дело, возвращается с другой стороны. Мастерс слышит стоны Дарворта… Я на самом деле не верю, что Дарворт даже тогда знал, что его сообщник прикончил его, иначе он бы стал кричать. Но юный Латимер, стоя в задних дверях дома, слышал шаги Мастерса за углом; он также слышал стоны Дарворта. Он все еще не понимал, что они означают, он все еще ни в чем не был уверен. Но он слышал, как Мастерс выходит из-за угла дома, и чувствовал, что если там действительно произошло что-то мерзкое, то это и ему может сулить неприятности. Он нырнул обратно в гостиную и появился там за секунду до того, как Дарворт дернул за проволоку звонка.

Тем временем вернулась Гленда. Она засунула пистолет с глушителем под половицу, которую они с Дарвортом приготовили в той комнате накануне вечером. И довольно показательно, какой ее увидел Макдоннелл, когда она вошла и встретилась с ним лицом к лицу – он как раз раскладывал карты в той предполагаемой игре в рамми. Он сказал мне, что она раскраснелась, а ее глаза сияли. Она закатала рукав своего пальто и (к его изумлению) очень спокойно ввела себе дозу морфинового алиби. «Мой дорогой, – сказала она ему, – мне кажется, я совершила ошибку. Похоже, я действительно убила его… наконец». И она улыбнулась. Вас удивляет, что он был почти безумен, когда выбежал оттуда? Мастерс говорит мне, что он никогда еще не видел Макдоннелла в таком состоянии, похожим на сумасшедшего, с зажатой в руке колодой карт. Я думаю, остальное вам известно.

Оставалась одна неясность – как поведет себя Тед? Вы знаете, что он предпочел помалкивать и считать, что в конце концов убийство действительно было совершено призраком. Он решил, что мистическая расправа произведет гораздо большее впечатление, чем обычная стрельба. И все равно он был озадачен, поскольку все клялись, что Дарворт был убит кинжалом… Кстати, разве это не был его первый вопрос к вам? «Кинжалом Льюиса Плейджа?» А потом он молчал до тех пор, пока не объявил о своем убеждении в сверхъестественной природе убийства. Остальное так и останется чистыми домыслами, потому что единственные два свидетеля и участника того, как Теда Латимера заманили в Брикстон, мертвы. Очевидно, Гленде пришлось весьма поторопиться. Тед в любую минуту мог передумать и заговорить. Одного предположения о том, кто такой «Джозеф», было достаточно, чтобы покончить с Глендой. Если потребуется, она была готова последовать за Тедом домой и заткнуть ему рот. Поэтому она попросила Мастерса отпустить ее – «Джозеф» был очень сонным, гораздо более сонным, чем полагалось от дозы принятого морфия.

Но домой она не отправилась… И тут ей в голову пришла блестящая идея. Поначалу планировалось, что «Джозеф» просто исчезнет, но что, если он будет убит? Для нее было важно немедленно добраться до Теда и сочинить какую-нибудь историю, которая заставила бы его держать рот на замке, пока она не заманит его в «Коттедж Магнолия». В общем, она ждала, вероятно неподалеку от Чумного двора, когда он отправится домой. Беда в том, что, хотя он был вторым допрошенным свидетелем, после этого он отказался идти домой и не уходил до тех пор, пока все не перессорились и не разошлись. Но, задержавшись, Гленда оставалась до тех пор, пока не ушли вызванные полицейские чины; даже тогда она прорабатывала детали этой довольно изящной идеи, и, пока все мы были поглощены допросами на кухне, ей представилась замечательная возможность стащить этот кинжал….Вот почему, видите ли, она упустила Теда в тот момент, когда он ушел, охваченный яростью. Но, чтоб мне сгореть, с этой женщиной никто бы не справился. Это чертовски удивительная черта в ней. Полагаясь на свой ум и изобретательность, она проникла в его собственную комнату – в доме, где она, конечно, много раз бывала в роли «Джозефа», – застала его в довольно сумеречном состоянии, неспособным здраво рассуждать, и убедила его встретиться с ней днем. Не поторопись она, он мог, пожалуй, до утра передумать и изменить свое решение хранить молчание. Видите ли, полиция отнеслась к нему с подозрением; и, находясь под таким давлением, он, поразмыслив, вероятно, мог бы рассказать о том, что знал.

– И что, по-вашему, она ему сказала? – поинтересовался Холлидей.

– Бог знает. Судя по записке, которую он оставил своей сестре на следующее утро со словами, что он «разбирается», похоже, что «Джозеф» рассказал ему начистоту об убийстве без всяких призраков и предложил приехать в «Коттедж Магнолия», чтобы получить доказательства. Слова «Ты никогда не подозревал об этом, не так ли?» могут указывать и на то, что «Джозеф» обвинял кого-то из группы в убийстве и объяснял, что пытался спасти Дарворта, когда бедный Тед случайно увидел его на крыше того домишки. Джозефу, возможно, не составило бы труда убедить Теда в своей невиновности – потому что его явно не было в комнате, где Дарворт получил ножевое ранение. «Пистолет? Что за чушь! Тебе померещилось – я присматривал за своим хозяином, которого подло убили…» Леди Беннинг, спорю на пять фунтов, это ее выбрала Гленда. «Я был у оконца и видел собственными глазами».

Г. М. хмыкнул:

– Я вас сильно запутал, кто тут мужчина, кто женщина, говоря о Джозефе или Гленде. Но уж потерпите, ребята… О чем это я? Ах да. Теперь, очевидно, нужно было проявить немалую осторожность, чтобы заманить Теда. Почему? Потому что никто никогда не должен был узнать, что исчезновение Теда как-то связано с «Коттеджем Магнолия». Если бы было обнаружено подозрительное тело, обгоревшее до неузнаваемости в печи, и расследование показало бы, что Тед там тоже появлялся, то самые недоверчивые умы могли бы сказать: «Эй, посмотрите-ка! Это тело в печи действительно принадлежит Джозефу?» И тут я в знак восхищения перед Глендой приподнимаю шляпу. Она была хитра. Она не стала увозить Теда в Брикстон и тут же убивать его. Зная семью Латимер, она пустила расследование по замечательно ложному следу. По ее очень тонкому и очень аккуратному расчету следовало деликатно намекнуть, что Тед скрылся в Шотландии. У него там мать, а у матери не все в порядке с головой… Если мать скажет, что он там не появлялся и что она его не выгораживает, десять к одному, что полиция посчитает, что он там. А цель? Чтобы отвести подозрения от «Коттеджа Магнолия» до тех пор, пока тело, которое там обнаружат, не будет признано телом Джозефа. Тогда они смогут сколько угодно охотиться за Тедом, пока не убедятся, что он сбежал из страны – и, стало быть, виновен.

В результате – фальшивый телефонный звонок, не откуда-нибудь, а поблизости от Юстонского вокзала – в намеренно расплывчатых выражениях. Если бы лже-Тед прямо сказал, что собирается в Эдинбург, то можно было бы быстро установить, что это не так. Гленда прекрасно разбиралась в привычном ходе наших мыслей… Ага, но она ничего конкретно не сказала! И ирония ситуации заключалась в том, что Макдоннелл клюнул на приманку: он отправил телеграмму матери Теда, и эта дама ответила Мэрион, что Теда там нет, но она защитит его, если он все-таки приедет. В пять часов вечера Гленда, которая уже заманила Теда в коттедж, была готова осуществить свой план. Миссис Суини дома не было…

– Кстати, – вмешался я, – а какую роль играет миссис Суини в этом деле? Она знала, что происходит?

Г. М. ущипнул себя за нижнюю губу.

– Она всегда будет говорить, что ничего не знала. Похоже, что так и есть. Она говорила абсолютную правду, когда заявила, что Дарворт привел к ней «Джозефа». Миссис Суини – бывший медиум; Мастерс навел о ней справки и пришел к выводу, что Дарворт однажды спас ее от тюрьмы и точно так же держал ее на коротком поводке, как и Гленда его самого. Ему нужен был подставной владелец того дома в Брикстоне – вдвоем они с Джозефом до смерти напугали Ла Суини. Сначала они, вероятно, пытались внушить ей, что «Джозеф» был парнем, но нельзя прожить в таком доме четыре года и не вызвать подозрений. Вероятно, у нее сразу возникли подозрения, и Гленда сказала ей: «Послушай, подруга моя. Ты уже замешана в каком-то очень сомнительном деле – одно слово моего друга Роджера Дарворта, и ты окажешься в тюрьме. Если тебе случится что-нибудь увидеть, забудь об этом. Ты поняла?» Мы не узнаем всей правды, пока Суини не расскажет; но, поскольку Гленда теперь мертва… Видите ли, Дарворт хотел, чтобы кто-нибудь всегда жил в том доме в Брикстоне, по очень веской причине, и женщина, которой он мог угрожать и которая ему подчинялась, стала прекрасной хозяйкой.

– Как вы думаете, она знала, что Гленда убила Теда и подменила тело?

– Чтоб мне сгореть, уверен в этом! В противном случае ее можно было бы уговорить рассказать нам. Разве ты не помнишь, что она сказала: «Я боюсь!» И, сынок, так оно и было. Я бы нисколько не удивился, если бы в планы нашей доброй Гленды входило дождаться возвращения миссис Суини домой, после того как с Тедом будет покончено, и устранить ее. К счастью, ее спугнул разнорабочий, заглянувший в окно, а Суини вернулась домой только в начале седьмого…

Биг-Бен, громко звучавший на безмолвных улицах, пробил четыре часа. Г. М. увидел, что остатки пунша остыли, а его трубка потухла. Он огорченно поежился в холодной комнате. Встал, неуклюже подошел к камину и уставился на него.

– Устал я. Чтоб мне сгореть, я мог бы проспать неделю. И думаю, что это вся история… Сегодня вечером я устроил маленький спектакль. Мой друг по прозвищу Шримп – славный малый, который утверждает, что сейчас честно зарабатывает на жизнь, помог мне прояснить детали. Он эксперт по оружию, и он достаточно легкий, чтобы взобраться на то дерево в Чумном дворе. Все было подготовлено. Я попросил его осмотреть дом, и он нашел пистолет Гленды с глушителем под досками пола в соседней с гостиной комнате в «Чумном дворе». Если бы мы его не нашли, то использовали бы дубликат такого же калибра. Вскоре после одиннадцати часов Мастерс и его серьезная компания – ничего не объясняя – убедили Гленду отправиться в Чумной двор. Она не могла отказаться; во всяком случае, она поступила очень храбро. Сначала они прошли в переднюю комнату, и Мастерс извлек пистолет из-под пола. Она ничего не сказала, и Мастерс тоже. Так же степенно они вышли на задний двор. Шримп взял пистолет и на глазах у Гленды взобрался на крышу каменного дома. Интересно, что подумала эта женщина, когда увидела, как он вставляет пули в барабан? Вам известно, что она сделала. Эти глупцы не обыскали ее заранее. Она могла бы пристрелить еще кого-нибудь, кроме себя.

Над лампой висел застоявшийся дым. Я чувствовал себя невыразимо усталым.

– Вы еще не рассказали, – резко заметил Холлидей, – что вы сделали с Макдоннеллом. Невинная овечка! Чертов мерзавец! Держу пари, он был так же виновен, как и она. Вы же не позволили ему уйти?

Г. М. уставился на угасающий огонь. Его слегка передернуло, и он непонимающе заморгал, оглядываясь по сторонам.

– Позволить ему?.. Сынок, разве ты не знал?

– Знал что?

– Нет, конечно, – тупо сказал Г. М. – Мы же не остались в этом адском дворе – ты не видел. Позволить ему уйти? Не совсем. Я сказал: «Сынок, я ухожу из этой комнаты» – это когда мы были у него дома. Я сказал: «У тебя ведь есть служебный револьвер, не так ли?» И он сказал: «Да». И я сказал: «Что ж, я сейчас ухожу. Если бы я думал, что у тебя есть шанс избежать виселицы, то не посоветовал бы это делать». И он сказал: «Спасибо».

– Вы хотите сказать, что он застрелился?

– Я так и думал, что он собирается. Судя по тому, как он тогда выглядел… Я сказал: «Ты ведь не сможешь рассказать суду то, что рассказал мне, не так ли? Это бы выглядело жалко». Что ж, он это понимал. Но она, должно быть, была удивительной женщиной, Гленда. Что сделал этот молодой дурак? Мастерс говорит мне, что Макдоннелл присоединился к группе, которая арестовала Гленду, но не смог подобраться достаточно близко, чтобы перекинуться с ней парой слов. Мастерс тогда еще не знал правды о нем. Мы пришли с ними в Чумной двор. Неужели ты не понял, что это были за выстрелы, парень? Не успел Шримп провести свою демонстрацию, как толпа полицейских уже стояла во дворе, и тут из нее выскочил Макдоннелл с пистолетом и крикнул: «За углом такси, Гленда. Я велел ждать. Беги к нему. Я задержу этих парней, пока ты не скроешься». Проклятый дурак! Это его последний жест, понимаете ли, хладнокровный, удерживающий всю толпу.

– Так те два выстрела произвел Макдоннелл?

– Нет, сынок. Гленда посмотрела на него. Она достала свое собственное оружие, когда выходила от людей Мастерса. Она сказала «Спасибо!» Макдоннеллу. А затем выпустила две пули ему в голову и бросилась бежать. Она умерла там, где нужно, сынок. Она и Льюис Плейдж – им обоим там самое место.

Сноски

1

Гарри Гудини (1874–1926) – американский иллюзионист, филантроп и актер. Прославился разоблачением шарлатанов и сложными трюками с побегами и освобождениями.

2

Отсылка к роману Ч. Диккенса «Крошка Доррит». – Здесь и далее примеч. переводчика.

3

Черный зверь, глупец (фр.).

4

Чума (англ.).

5

Хоули Харви Криппен (1862–1910) – врач, который убил свою жену, а затем какое-то время избегал ареста, фигурант одного из самых громких уголовных дел ХХ в.

6

Рамми – карточная игра.

7

Цитата из «Макбета» У. Шекспира.

8

Клэпхэм-Коммон – один из самых живописных и благоустроенных районов Лондона.

9

Шейлок – ростовщик, ключевой персонаж в пьесе У. Шекспира «Венецианский купец».

10

Гюстав Доре (1832–1883) – знаменитый французский иллюстратор и график.

11

Брат Шерлока Холмса.

12

Шерлок Холмс.

13

В действительности на гербе Германской империи изображен одноглавый орел.

14

Фуше Жозеф (1759–1820) – французский министр полиции, создавший полномасштабную систему сыска, разведки и шпионажа.

15

Туареги – народ группы берберов, живущий в нескольких странах Африки.

16

Из стихотворения Л. Кэрролла «Father Williams» (1865).

17

Если бы молодость знала, если бы… (фр.)

18

Эктоплазма – в оккультизме и парапсихологии вязкая субстанция, которая якобы выделяется (через нос, уши и т. д.) организмом медиума и служит затем основой для дальнейшего процесса материализации (конечностей, лиц, фигур); иногда упоминается как вещество, из которого состоят призраки.

19

Уильям Уичерли (1640–1716) – английский драматург.

20

Вот «Л’Энтрансижан», моя любимая полицейская газета. Слушайте. «ТАЙНА ЧУМЫ РАСКРЫТА. НЕВОЗМОЖНАЯ ЗАДАЧА! Но для нашего шефа полиции Лавуазье Жоржа ДЮРРАНА нет ничего сложного! Мы имеем честь представить вам…» (фр.)

21

Радость жизни (фр.).

22

В этот день в Британии отмечают провал «Порохового заговора» (1605) против короля Якова I и сжигают чучело Гая Фокса, предводителя заговорщиков.

23

1 британский стоун равен 6,35 кг.

24

«И благословен Бог Всевышний, Который предал врагов твоих в руки твои» (Быт. 14: 20).

25

Долль Тершит – действующее лицо пьесы У. Шекспира «Генрих IV»; проститутка по роду занятий.

26

Имеется в виду Катарина из комедии У. Шекспира «Укрощение строптивой», известная своим вредным и упрямым характером.

Content

Джон Карр
Убийства в Чумном дворе

Убийства в Чумном дворе

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Сноски