Вера Колочкова

Короткая память

© Колочкова В., 2024

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

* * *

Детей своих рабски порой любя,

Мы их превращаем в своих мучителей.

Когда же родители любят себя,

То дети молятся на родителей.

Э. Асадов. «Детей своих рабски порой любя…»

Уехал папа навсегда…

Да что грустить о нем?

Сказала мама:

– Ерунда,

Без папы проживем.

Сидит девчонка во дворе,

Ей неохота к детворе.

Девчонка, дождик и скамья,

Девчонка с мамой – вся семья…

А дождик с крыши:

Кап, кап, кап,

Промокло платье,

Тапочки.

Девчонка шепчет:

– Слышишь, пап,

Ты возвращайся,

Папочка…

О. Бондур. «Девчонка, дождик и скамья»

Часть I

– Елена Михайловна, погодите! Погодите, не уходите!

Голос консьержки прозвучал выстрелом в спину, и даже сердце трепыхнулось болью и прошептало тихо, с досадой – черт тебя подери, старательная ты наша… Ну что тебе в своей конторке не сидится, чего опять выскакиваешь? Если объявление есть, так напиши на листочке да на входной двери повесь. Кому надо, прочитают. И нечего к людям лишний раз приставать. Или она думает, что кто-то оценит ее старания? Вот заставь дурака богу молиться, он и лоб расшибет. В данном случае – не дурака, дуру-консьержку… Как ее зовут? Ларисой вроде… А может, и не Ларисой, теперь уж все равно. Хотела мимо прошмыгнуть мышкой, да не тут-то было.

А Лариса, или как ее там, уже выстроилась впереди тяжелым изваянием, сверкает любопытными глазками. Сейчас допрашивать начнет, что да как. Сколько ей лет, интересно? Шестьдесят? Семьдесят? Пора бы уж остепениться с неуемным интересом к чужой жизни. Или наоборот? Чем старше консьержка, тем больше возникает интереса?

– Ну? Что вы хотели? Спрашивайте скорей, я тороплюсь вообще-то! – проговорила не очень вежливо, грубо даже.

– Да я ничего, Елена Михайловна… Я только предупредить хотела, что сегодня лифт не работает, что-то у них там сломалось. Но к вечеру уже обещали сделать! А я смотрю, у вас пакеты тяжелые… Может, я помогу вам их на шестой этаж поднять?

– Нет, спасибо. Я сама. Позвольте пройти…

– Да, конечно, конечно… Я только спросить хочу… Как там Нинель? Боже, какая семья чудесная была… Прям загляденье, я просто налюбоваться не могла… Такая у вас доченька красавица, такая внученька милая! Кто ж мог подумать, что ваш зять так поступить сможет, Елена Михайловна… А с виду такой приличный мужчина… Вы-то сами как? Небось очень переживаете, да?

– С чего вы взяли? И вообще… Откуда у вас такая информация? Все нормально у нас…

– Да как же нормально, я разве не вижу? Вон опять вчера скорая к вам приезжала… Что, Нинель сильно переживает, да? Заболела на нервной почве? Я уже больше недели ее не вижу… Совсем из дома не выходит, да? Что с ней, Елена Михайловна?

Боже, противная какая… Так и сыпет, так и сыпет горохом. Не остановишь, слово не вставишь. И голос такой притворно сочувствующий! Будто этим обманным сочувствием можно скрыть пресловутую жажду информации. Почему, почему людям так интересно, как протекает чужое горе? На бережку хочется посидеть, полюбоваться?

– А у Нинель все хорошо, знаете ли. Все нормально. Зря вы так беспокоитесь, совершенно зря! – произнесла бодро, глянув с улыбкой на консьержку. – Пустите-ка, я пройду…

– Да как же зря, Елена Михайловна, как же зря! Вон и соседка по вашей лестничной площадке говорила, что давно Нинель не видела… И будто бы она слышала, как Нинель плакала. Вы думаете, я ничего не понимаю, что ли? Еще как понимаю… Сама такое пережила. Меня ведь тоже муж бросил… Уж десять лет с тех пор прошло, а как вспомню, так сердце болью заходится! Ох, как мне плохо тогда было, как плохо… Когда сама такое переживешь, лучше понимаешь чужое горе, чужую боль.

Ах, вот оно в чем дело… Решила чужой болью свою немного перешибить, понятно. Если у меня коровы нет, то пусть у соседа тоже корова сдохнет, чтоб не обидно было. Понятно…

– Да говорю же вам, все хорошо! – произнесла Елена Михайловна со злостью и даже сделала шаг вперед, будто пытаясь тем самым оттеснить возникшее на пути препятствие. – Нинель просто немного простудилась, потому из дома не выходит, и все! Никакого горя у нас нет, все замечательно!

– Ну зачем же вы так, Елена Михайловна… – произнесла консьержка, уступая ей дорогу. – Я ж понимаю, я от души сочувствую… Может, я вам и впрямь помогу с пакетами, а?

– Да я же сказала, не надо!

Отмахнулась и начала быстро подниматься по лестнице, будто боялась, что консьержка догонит ее и снова начнет мучить своим любопытством. Уже на третьем этаже сердце запрыгало, дыхание перехватило, пришлось передышку сделать. И впрямь пакеты тяжелые. Да еще этот наглый допрос из себя вывел… Все людям надо знать, что ж такое? И кто этих консьержек придумал, зачем? Чтобы сплетни про жильцов собирать? Не дом, а большая деревня, ей-богу…

Хотя чего она сердится – дом-то хороший в самом деле. Планировка шикарная, квартиры просторные. Как-то Нинель ей сказала, почем нынче квадратные метры в их доме продают, так у нее просто глаза на лоб от удивления вылезли! Хотя и приятным было это удивление – мол, счастье какое, что дочка в таких прекрасных условиях живет. Повезло с мужем…

Да, Павел эту квартиру купил сразу после свадьбы, привел туда Нинель. Она еще девчонка совсем была, ничего в жизни не понимала. Но ее-то материнские глаза сразу все увидели, все оценили! Шикарная квартира, просто шикарная! Мечта! А Нинель… Что Нинель? Ее тогда только собственное отображение в зеркале интересовало да количество красивых модных тряпочек. А их тоже в достатке было, тряпочек этих. Павел не жадный был, тут ничего не скажешь. Да и вообще… Нет к нему претензий, кроме одной, самой главной… Зачем, зачем Нинель бросил, к другой ушел? Чем она ему не угодила? Верная была, преданная… Да, много ума бог не дал, но разве это для женщины главное? Тем более для жены…

Вздохнула горько, дальше потащилась по лестнице. А мысли не отпускают, им ведь только волю дай… А самое обидное – так все это неожиданно на голову обрушилось! Жили себе да жили, и хорошо жили, Нинель такой счастливой была… Порхала как бабочка. Крылышками нарядными трепетала. Никаких забот, одно чистое счастье. Жить бы да жить, господи! Хотя чего уж теперь-то… Теперь все в прошлом. Оборвал Паша ей крылышки-то. Как есть оборвал. Бессовестный. Да разве ж так можно было… Ведь знает, какая она… К жизни не приспособленная…

С каждым шагом обида и злость на зятя росли, хотя вроде и расти больше некуда. А как иначе, как? Ведь все сердце изболелось уже за доченьку драгоценную! Бабочку легкокрылую, белокурого ангела ясноглазого! Вся ее жизнь – в доченьке… Вся душа в нее вложена, все силы материнские. Смысл всей неказистой жизни… Растила ее, как нежный цветок, а теперь вынуждена смотреть, как тот цветочек сломали безжалостно.

Наверное, сама виновата, если по большому счету. Недодала доченьке чего-то главного. Стойкости в ней не воспитала, как сейчас модно говорить – стрессоустойчивости. Наверное, зря даже именем таким нежным назвала – Нинель?

Хотя чего уж теперь сожалеть – поздно. Только сердце зря рвать. Нельзя его рвать, пригодится еще. Жить надо, сильной быть надо. Хоть и возраст уже не обманешь, силы не те, не те… Но все равно – нельзя о покое думать! Какой такой покой? Это ж как в стихах – покой нам только снится… Нет, нет! Где покой, там и смерть близко. А умирать ей никак нельзя – Нинель же совсем одна останется. И свою дочку поднять не сможет…

А все-таки странно – почему Нинель дочку Ниночкой назвала? Что за путаницу такую придумала – Нинель да Ниночка? Получается, теперь обе Ниночки… Спросила ее однажды – зачем так? А Нинель ответила капризно – ничего ты не понимаешь, мам… Я так хочу, я так специально сделала. Пусть Паша теперь всегда говорит про нас – мои Ниночки… Пусть мы будем для него неразделимы – дочка и я. Двойное счастье. Красиво же, правда?

Вот вся в этом Нинель и есть – пусть будет красиво, а остальное не важно. Красивое личико, красивая одежда, красивые семейные фотографии в интернете… Ох, как она любила себя с дочкой фотографировать, как любила выставлять напоказ красоту! И подписывать при этом хвастливо, вроде «мы папины радости», «две папины Ниночки», «ждем нашего папочку»… А папочка взял да бросил, и нечем теперь хвастать, выходит! Дохвасталась…

Так ушла мыслями в досаду, что не заметила, что поднялась на лишний этаж. На шестой надо, а не на седьмой! Вот же ворона старая… Только зря силы израсходовала.

Прежде чем открыть своим ключом дверь, постояла, отдышалась немного. Попросила мысленно – господи, дай мне сил… Дай сил не расплакаться, не усугубить дочкино состояние. Как сказал недавно врач скорой помощи – опасно пограничное…

* * *

Встретить ее вышла Ниночка, проговорила совсем взрослым для восьмилетнего ребенка голосом:

– Хорошо, что ты пришла, бабушка. Я тебе звонила, ты не ответила. Хотела, чтобы ты быстрее пришла…

– Прости, я не слышала. Телефон в сумке был. А что такое, Ниночка?

– Да маме совсем плохо… Я ей воды принесла, а она даже стакан взять не может, руки сильно дрожат. И с утра ничего не ела. И молчит… Я разговариваю с ней, а она не отвечает. Я боюсь, бабушка…

– Чего ты боишься? Не бойся. Пусть мама молчит. Хоть не плачет и не кричит, и то ладно. А таблетки она пила, не знаешь?

– Нет… Только одну воду пила. Лежит, отвернулась к стене и молчит. Может, еще пусть врачи приедут, а?

– Да уж надоели мы врачам-то… Уж сколько раз вызывали… Нет, не надо, я думаю. Боюсь, только хуже сделаем. Еще маму в психушку заберут, не дай бог…

– А что это – психушка, ба?

– Ну, это больница такая… Особенная… Кому очень плохо или у кого горе какое, того туда увозят…

– Так ведь маме как раз плохо! У нее горе! Папа нас бросил!

– Ну, я не такое горе имела в виду… И это не горе вовсе… Это у мамы пройдет, Ниночка. Само пройдет…

– И тогда папа вернется, да?

Елена Михайловна только вздохнула, отводя глаза. И поймала себя на мысли, что разговаривает сейчас с Ниночкой как со взрослым человеком. А так ведь нельзя, нельзя… Она ж маленькая еще, не понимает ничего. Но на вопросы все равно отвечать надо, никуда не денешься. Знать бы еще, как на них отвечать… Ну как, как объяснишь ребенку, что происходит? И Нинель тоже хороша – позволила себе расклеиться. Лучше бы Ниночку пожалела!

– Так он вернется или нет, ба? – тихо и требовательно повторила Ниночка.

Опять вздохнула. Вместо ответа произнесла строго:

– А ты сама-то ела сегодня что-нибудь? Или голодом сидишь?

– Ела. Бутерброд с колбасой.

– И все? А обедать? Я же вчера борщ сварила! И котлеты в холодильнике, в кастрюльке… И картофельное пюре…

– Я не хочу. Мама ничего не ест, и я тоже не буду. Пусть меня вместе с ней в ту больницу отвозят! В психушку!

– Ох, Ниночка, Ниночка… Ну что ты такое говоришь, сама не понимаешь! Ну нельзя же так, Ниночка! Давай я тебя в деревню к тете Тамаре отвезу… Уж сколько раз предлагала… Там хорошо, там лес и речка, там грибы с ягодами… А? Давай?

– Да отстань ты от меня, ба… Не поеду я к твоей тете Тамаре. Мама тут болеет, а я уеду, что ли? Скажешь тоже!

– Так я же как лучше хочу, Ниночка… Чтоб тебе не глядеть на все это… А потом, знаешь… Ведь маме так даже лучше будет! Она быстрее поправится и тоже к тебе приедет! И вместе будете в речке купаться, в лес ходить…

– Вот когда поправится, тогда и поедем, – сухо произнесла Ниночка, глядя исподлобья. – И не приставай ко мне больше, ба.

– Ладно. Не буду. Я уж знаю, какая ты упрямая.

– Тем более папа все равно скоро вернется к нам. Я знаю, что он вернется. Я ему сегодня звонила.

– Да? И что он сказал?

– Да то же самое, что и раньше. Что они с мамой больше не будут жить вместе. И что будто бы для меня это ничего не значит, все равно он меня любит… Ерунда какая-то, правда? Я так ему и сказала – не говори ерунды! Как это можно – не жить вместе и все равно любить? Так же не бывает, бабушка! Ведь правда? Он сам поймет, что ерунду говорит, и вернется! А иначе… Иначе он мне и не папа вовсе!

– Да как же, Ниночка… Зачем ты так говоришь? Он все равно твой папа! Так навсегда твоим папой и останется.

– А мама? Как же тогда мама? Ведь она без папы не может, не может! Ты что, сама не видишь, что ли? И пусть он тоже приедет и посмотрит, как маме без него плохо! Как она без него умирает! И тогда он поймет… И никуда не уйдет! Или… Или я тоже заболею, как мама… И мы вместе тогда умрем…

– О господи, Ниночка! Что ты говоришь! Не пугай меня! Чтобы я больше таких ужасных слов от тебя не слышала! Если тебе обидно – ты лучше поплачь… После слез всегда лучше становится!

– Ага, лучше… Вон мама сколько плакала, а лучше не стало! Теперь уж и не плачет…

– Ну тогда поешь хотя бы… Давай я тебе борща разогрею?

– Не хочу! Сказала же! – скривила губы в недовольной гримаске Ниночка. – Ты лучше маму уговори поесть, а я не буду! И вообще, не хочу больше с тобой разговаривать, потому что ты не понимаешь ничего! Папа нас бросил, а ты его защищаешь! Да как ты можешь вообще?

Повернулась, ушла. Елена Михайловна осталась стоять посреди кухни, разведя руки в стороны. Ну что за характерец у внучки, а? Упрямая, себе на уме! Ни в мать, ни в отца. Что из нее вырастет – один бог ведает…

Почему-то на цыпочках она вошла в спальню, встала у изножья большой кровати. Та же картина, ничего со вчерашнего дня не поменялось. Лежит доченька, скукожилась, коленочки к животу подтянула. И снова сердце ожгло жалостью-безнадегой – ангел мой, кровиночка, звездочка ясная, чем же тебе помочь-то?

Очень хотелось заплакать, завыть в голос, но пересилила себя, произнесла нарочито бодренько:

– Ну все, доченька, хватит лежать! Залежишься! Ну впрямь, нельзя же так… Мало ли, что в жизни бывает! Ничего, проживем как-нибудь! Я тебя вон одна растила, твой отец тоже меня бросил… Тебе тогда еще и годика не было… И ничего, вырастила! И ты тоже Ниночку вырастишь, ничего!

Нинель чуть приоткрыла глаза, и тут же пробежала по ее лицу гримаса насмешливой брезгливости. Елена Михайловна даже испугалась – что это с ней? И вздрогнула, когда зазвучал голос дочери – тоже с брезгливо-трагической ноткой:

– О, какие новости, мам… Оказывается, у меня был отец? Насколько я знаю, ты и замужем-то никогда не была! Даже меня на свою фамилию записала, на девичью! А сейчас вдруг заявляешь – меня отец бросил! И что? Думаешь, мне от твоего вранья легче стало?

Нинель распрямилась пружиной, села на кровати, глянула на мать. Глаза были сухими, злыми, и Елене Михайловне даже показалось – ненависть в них плещется. Отчаянная, жесткая, неожиданная:

– Зачем, ну зачем ты врешь, мам? С какой целью? Отца какого-то придумала, надо же! Не было у меня никакого отца, никогда не было! Да ты и сама не знаешь наверняка, от кого меня родила, ведь так?

Ох, как больно… Как больно бьют по сердцу слова дочери… Но надо терпеть. Ничего не сделаешь, надо терпеть. Помоги мне, господи, дай сил…

– Да, доченька, правду ты говоришь, да. Не было у тебя отца, правда. Я тебя для себя родила, признаюсь. То есть был отец, конечно… От святого духа ведь дети не рождаются, это понятно. Да только он и не знает про тебя, я ведь ничего ему не сказала. В командировке была, когда мы с ним… А потом уехала, и все. И тебя родила. А он так и не узнал…

Говорила и сама не узнавала своего голоса – льется елеем, спокойненько так, словно водичка бежит по камушкам. Видать, господь услышал, дал сил да терпения. И дальше льется голос, не умолкает:

– Но я ведь старалась, доченька! Я так старалась, чтобы ты в любви росла, в нежности… Все только для тебя, моя доченька… Вся моя жизнь для тебя…

– И что? Я теперь в ноги тебе упасть должна, так, что ли?

– Нет… Зачем ты так… В чем я перед тобой виновата… Я люблю тебя, как умею, я жизнь могу для тебя отдать…

Лицо Нинель снова исказилось судорогой, и словно перевернуло его в обратную сторону – вместо злобы и ненависти появилось на нем выражение прежнего тоскливого отчаяния. Снова глаза стали пустыми, безжизненно повисли плечи, и снова она улеглась в ту же позу эмбриона – обхватила колени руками, подтянула к животу. И проговорила тихо и тускло:

– Извини, мам, но у меня сил нет… Даже с кровати встать сил нет… И жить… И дышать нет сил… Я так больше не могу, не могу… Уйди, пожалуйста, мам…

– Доченька, да как же так-то! Ну чего ты так расклеилась, милая моя! Все образуется, вот увидишь! Проживем! Я всегда, всегда буду рядом!

– Да при чем здесь ты, мам… Что мне с того, что ты рядом? Подумаешь, какое счастье… Ты же сама понимаешь…

– Конечно, понимаю! Да только в чем уж такое горе, сама подумай! Ну, муж ушел… С кем не бывает? Что теперь, не жить? В любом случае надо жить!

– Надо. Наверное. Но я не могу. Просто не могу, и все. Я не хочу такую жизнь, мама. Не хочу.

– Ну, мало ли, чего мы хотим, чего не хотим… Жизнь – она в любом случае жизнь. Как бы ни сложилась, а жить ее надо. Ну же, Нинель, пересиль себя… Прими, смирись. В конце концов, у тебя ребенок! У тебя есть ответственность за Ниночку! Она ведь тоже переживает… Ну хотя бы Ниночку пожалей! Ты ей нужна, ради нее вставай и живи!

– Мам, ну чего ты от меня хочешь? Отстань! Ты же видишь, я не могу… Мне плохо, у меня все внутри болит…

– Я понимаю, доченька. Но все равно надо себя пересилить.

– Как? Как, я не понимаю? Как?

– Так я ж тебе говорю – хотя бы поднимись для начала. Поешь. Выйди с Ниночкой погуляй. Ну вспомни ты о дочери, в конце-то концов! Может, ей сейчас еще хуже, чем тебе! Она же все дни около тебя сидит, караулит. Не по силам ей такая ноша, пойми. Как бы с ней чего совсем плохого не приключилось…

– А почему Павел ее не пожалел? Почему, объясни? Ведь он должен был понимать, что будет с его ребенком! Что будет со мной! Почему?!

– Ну знаешь… Мужики, они ж по-другому устроены. Чего под них подстраиваться-то? Женщина все видит по-своему, а мужик – по-своему. И вообще… Он ведь не с Ниночкой разводится, а с тобой. Ты, может, ее даже больше страдать заставляешь, чем он…

– И что? Мне теперь умереть надо, чтобы никто не страдал? Так и оставьте меня в покое тогда! Дайте умереть нормально!

– Ну что ты говоришь такое, милая… Ну, попробуй же встать… Давай я тебе помогу? Сядем, пообедаем все вместе… Потом погуляем… На улице так славно, такой август теплый стоит! Ну хочешь, я вам с Ниночкой платьица наглажу? Те, которые у вас одинаковые? Голубенькие такие, с широким подолом? Или те, которые в клеточку… Ты же любишь, когда вы с Ниночкой выходите из дома в одинаковых платьицах?

– Да, любила… Раньше любила… А сейчас это будет смешно выглядеть, мам. Уже смешно.

– Да почему?

– А сама не понимаешь почему? Одинаковые платья – это же из той жизни… Из нормальной жизни. Когда у меня муж был. Семья была. А сейчас никакой жизни нет, вообще никакой. Нет ее, нет, понимаешь? Ну зачем, зачем ты мне сердце рвешь? И без того у меня в голове все время эта картина крутится! Как мы выходим с Ниночкой из подъезда в одинаковых платьях, как идем к машине… Как Павел нас ждет, как открывает двери машины… И все на нас оглядываются и так смотрят, будто картинку из журнала видят! И завидуют нам… Такая семья… Я знала, что нам все завидуют… А теперь все злорадствуют, наверное. В ладоши хлопают – была картинка, да кончилась!

Елена Михайловна вздохнула незаметно – не станешь же спорить, что не строится жизнь из картинок. Не терпит она их. Что она всякие другие картинки своей волей может подкинуть, и некрасивые тоже. Да чего уж там – некрасивых картинок в жизни больше бывает. Надо уметь все принимать… А не обманывать саму себя вот этими глупыми желаниями – чтоб все смотрели и завидовали. При чем тут все, если даже и завидуют? Жизнь-то твоя…

Да, спорить не станешь. Только хуже сделаешь. Не поймет доченька, не услышит. Привыкла лететь по жизни бабочкой, трепетать крылышками. Лучше уж молчать…

– Ты иди, мам… Устала я с тобой разговаривать. Ты ничего, ничего не понимаешь! Не могу больше. Уйди…

– Ладно, доченька. Пойду Ниночку заставлю что-нибудь горячее съесть. Да и погулять ее отправлю… Ну что она все время дома сидит? Еще заболеет, не дай бог… Отдыхай, доченька, отдыхай…

Ей и самой вдруг стал неприятен этот свой елейно звучащий голос. Довольно странное чувство – с чего бы вдруг? Будто заскреблось что-то внутри обидою – ты, мол, всю жизнь перед доченькой так и этак выплясываешь гопака, а она… Она тебе – зачем ты врешь, мам? Не было у меня никакого отца, родила меня от проезжего молодца? И это вместо «спасибо» за то, что вообще родила, жизнь подарила? Ты глупая мать, а я умная дочь? Уйди, разговаривать с тобой не хочу? Господи, да как же это вынести все… Ладно, благодарности не дождешься, так хоть пожалела бы мать…

Пришла на кухню, втянула в себя слезно воздух, ухватилась за горло. Нет, нет, плакать нельзя. Чего это вдруг на нее нашло? А главное – как не вовремя…

Так! Так… Что же она сделать хотела? Ах да, Ниночку борщом накормить… Надо уйти в суету, занять руки чем-то. Иначе с ума сойдешь. Еще не хватало, чтобы и она расклеилась!

Засуетилась по кухне – дел сразу много нашлось. Но обида не отпускала, так и скреблась внутри, подсовывала давно забытые картинки из прошлого. Даже лицо дочкиного отца вдруг всплыло – вполне себе симпатичное. Он тоже был командировочный, Сережей звали. Номера в гостинице были напротив… Постучал к ней спросить, нет ли кипятильника, очень уж чаю хочется, мол… А она ему и предложила неожиданно для себя – да вы заходите, я как раз воду вскипятила и чай уже заварила! Заходите, я вас угощу!

Он и зашел. И чаю попили, поговорили. У нее и в мыслях не было ничего такого… предосудительного. Как-то все само собой вышло, уж больно у него руки были нежные, глаза ласковые.

Потом лежали в темноте на узкой гостиничной кровати, обнявшись. Он ей про свою жизнь рассказывал, она слушала. Потом про свое житье рассказала. Говорили наперебой, будто прорвало их на откровения. Иногда ведь человек и сам себе не может признаться, что жизнь его не так складывается. А произнесет вслух наболевшее – и легче ему станет. Он жаловался – неудачно женат, мол… А она – что ее дома парализованная мама ждет. Уже несколько лет этот крест тяжкий нести приходится, да и она не ропщет, что поделаешь – судьба такая. И все годы женские на это ушли, и семьи своей не создала, и гнезда не свила. Так и будет куковать всю жизнь в одиночестве. Это еще большая удача, что двоюродная сестра Тамара приехала за мамой присмотреть, пока она в командировке! Какой-никакой, а передых! Она и не мечтала из дома вырваться, а тут вдруг начальник на работе вызвал да и говорит – поезжай, Лена, смени обстановку. Да если б она знала тогда, что и жизнь ее круто изменится…

В общем, всю душу излила первому встречному, и сразу легче стало. Нет, не жаловалась, потому что привыкла так жить. Человек ко всему привыкает, смиряется. Хоть и уговаривали ее многие – отдай, мол, маму в интернат, что ты жизнь свою гробишь? Света ведь белого не видишь, только одну дорогу и знаешь – работа да дом. Дом да работа. И мама ее тоже уговаривала – не хочу, мол, жизнь твою совсем убивать, тяжко мне это. Самое большое наказание для родителей – детям обузой быть. А она только сердилась на маму за такие слова. И бежала дальше по кругу – дом да работа, да снова дом…

Но когда Сереже все это про себя рассказывала, вдруг поняла – а ведь жалеет она себя, ой как жалеет. И даже поплакала у него на плече, отвела душу. Не знала еще, что утром ей на гостиничной стойке телеграмму вручат – мол, умерла мама, выезжай срочно. И опять заплакала, запричитала – как же так-то, ни раньше, ни позже! Будто судьба услышала, да и сделала все по-своему. Жалеешь, значит, себя? Плачешь? Ну так и быть – отпущу… По другому кругу теперь побежишь!

Собралась в тот же час, уехала. И Сережу больше не видела. Да и зачем бы его видеть? Подумаешь – одна грешная ночь в гостиничном номере… Для одинокой сорокалетней бабы вполне простительно.

Это уж потом она про свою беременность догадалась, после маминых похорон два месяца прошло. Сначала подумала, что климакс ранний пришел, даже к врачу не пошла. А потом догадалась… Да так испугалась – что делать-то? Не девочка ведь уже, пятый десяток разменяла! Сумеет ли выносить, неизвестно…

Ничего, выносила. Как молодая. Может, потому, что счастлива была. Очень счастлива! Ходила и всем улыбалась, и комплиментам радовалась – мол, как же ты расцвела, Леночка! Любо-дорого смотреть на тебя! Потому и доченька родилась такая… Ангелочек. Беленькая, аккуратненькая, как яичко. Есть кому себя отдать, жизнь посвятить…

Вот как так баба устроена, что обязательно ей себя кому-то отдать нужно? И так отдать, чтоб самой себе ни капельки не оставить? А главное – чем больше отдаешь, тем счастливее себя чувствуешь. И откуда только силы брались, непонятно… Вкалывала на двух работах, подъезды ночами мыла. Все для того, чтобы дочку достойно поднять. Чтобы у нее все было не хуже, чем у других. А может, и лучше. Хотя где там лучше… Разве приходится о лучшем мечтать, живя в коммуналке на окраине города? Одно счастье, что комната большая была, в ней и кухоньку свою можно устроить, чтобы не бегать за всяким пустяком на общую кухню. И уголок для Нинель отгородить, все красивенько там обставить. А самой можно и на старой тахте спать, ничего страшного. Все, все только для доченьки…

Вот только выучить толком дочку не получилось. Но это уж не ее вина, что у Нинель способностей к учебе особых не было. Школу окончила кое-как, пошла на курсы секретарей. Потом ее в приличную фирму на работу взяли… С виду-то она и впрямь будто ангелочек: беленькая, ладненькая, как улыбнется – ямочки на щечках. Может, Владимир Аркадьевич, директор фирмы, на эти ямочки и польстился, когда она на собеседование к нему пришла. Хороший этот Владимир Аркадьевич, сватом ей потом стал. Павел-то, сын его, тоже на фирме работал. Начальником какого-то там отдела, название такое мудреное, и не выговоришь. Да теперь-то уж какая разница… Теперь-то уж разницы никакой, если так вот все повернулось…

В общем, праздник у них там был. Корпоратив. На этом корпоративе у Павла с Нинель все и получилось. Выпившие оба были, головами не думали. А только Нинель через три месяца ей объявила со слезами – я ведь беременная, мам… Что теперь делать, не знаю… Врач говорит, аборт уже нельзя делать…

Ох, как вспомнишь то времечко, так мороз по коже идет! Сколько она сил приложила, сколько набегалась, сколько унижений натерпелась, прежде чем Павел сподобился на Нинель жениться! Поворачивалась, как вор на ярмарке! Но своего добилась-таки…

И как теперь думать, правильно ли добилась? Если все рушится в одночасье? Может, не надо было…

Хотя как – не надо? Ведь Нинель так счастливо жила! И свадьба была шикарная, и квартиру эту Владимир Аркадьевич для сына купил… Павел-то еще не в силе был, это уж потом он заматерел, когда вместо отца встал во главе фирмы. А Владимир Аркадьевич помер, царствие ему небесное…

Нет, как ни крути, а замужество для Нинель можно назвать удачным. Жила – как сыр в масле каталась. И женой была неплохой, все у нее только Паша да Паша, пылинки с него сдувала, заботилась. И дочка Ниночка всегда при ней… Хозяюшка, одним словом. Ну чего, чего еще этому Павлу надобно, а?! Все молчком с женой, все куда-то в сторону смотрит. И дома редко бывал… Говорил, на работе очень занят. Да Нинель и не требовала вовсе, чтобы он около нее сидел! У нее и своих забот хватало!

Хотя заботы эти… Уж больно они смешные были, честное слово. Игрушечные какие-то. Очень уж любила Нинель все фотографировать и в интернет отправлять. Сколько раз ей говорила – зачем ты это делаешь, зачем… Ведь счастье тишину любит, а ты хвастаешься! И дом свой фотографируешь, и Ниночку, и даже еду… Ведь правда – смешно! Какое людям дело до того, как ты живешь? А она в ответ только сердилась – ты ничего не понимаешь, мам! Сейчас все так делают! Это модно, понимаешь? Хотя… что ты в принципе можешь понять, мам…

А однажды вообще ее очень сильно обидела. Позвонила и говорит – приди, мам, накрой красиво на стол, пока я в салон схожу. И с Ниночкой посиди. У меня вечером гости будут. Подружки.

Ну, гости так гости… Ей тоже хотелось на подружек дочкиных поглядеть, сроду их живьем не видела. Принарядилась, подкрасилась, пошла. Стол красивый накрыла. А Нинель прибежала и говорит быстро так – все, мам, а теперь уходи, уходи скорее… Сейчас уже подружка придет! Уходи!

Она обиделась – почему ты меня гонишь, дочь? Ну подружка… И что? Если я с ней познакомлюсь – что такого? А Нинель топнула ножкой, рассердилась – ну как ты не понимаешь, мам! Это же не совсем подружка, это бьюти-блогер известный! Она согласилась ко мне в дом прийти! А тут ты… Нет-нет, мам, тебе лучше уйти…

Ох и наревелась она тогда, как домой пришла. Душу слезами отвела. А потом ничего – отряхнулась. Главное – чтобы Нинель была счастлива, чтобы у нее все хорошо было… Да может, она как мать и впрямь ничего уже не понимает в сегодняшней жизни? Время вперед быстро бежит…

Ой, да все бы она вытерпела, чего уж там! Только не это вот… Когда разом все рухнуло. Месяц назад Павел объявил, что будет с Нинель разводиться. Что встретил женщину, которую полюбил по-настоящему.

Почему-то это «по-настоящему» больше всего было обидно услышать. А что, с Нинель не по-настоящему было, что ли? Ну да, жениться пришлось по залету, это понятно… Но ведь хорошо все было, семья была, Ниночка в любви да в заботе росла! Тем более он Ниночку очень любит… Как так – взять и все бросить? Да как он может, ей-богу… Совести совсем нет…

Так разошлась внутренним возмущением, что не заметила, как на кухню пришла Ниночка. И вздрогнула, когда та спросила сердито:

– Бабушка, что это?

– Что, Ниночка? – обернулась испуганно.

– У тебя на плите что-то горит… Воняет на всю квартиру!

– Ой, это ж я котлеты для тебя разогреваю! И борщ… Ой, он уже кипит давно…

– Я же сказала, что есть не буду! Ты что, не слышала?

– Да слышала я, Ниночка. Слышала. Только знаешь… Есть такое слово – надо. Не хочешь, а надо. Если есть не будешь, красивой не вырастешь. Ты же не хочешь быть некрасивой, Ниночка?

– Что, правда?

– Конечно… Когда я тебя обманывала? Ну давай, хоть немножко… Хотя бы одну котлетку…

– Так они ж горелые! Смотри, все черные уже!

– А я тебе другие разогрею… В холодильнике еще есть… А ты пока борща покушай горяченького! Слава богу, не весь выкипел… Садись, садись… Вот я тебе сметанки положу…

– Только немного!

– Конечно, немного! Ешь… Вон какая бледная, и глаза совсем провалились. Больно на тебя смотреть…

Ниночка с недовольным лицом съела пару ложек, потом отвернулась, посмотрела в окно. Выражение ее лица сделалось совсем взрослым, задумчивым. Тоскливым даже. И вздохнула тоже по-взрослому, проговорила тихо:

– У меня и правда внутри все болит, бабушка… Вот ты думаешь, что я еще маленькая и ничего не понимаю, да? А я все понимаю. Наш папа полюбил другую тетю, а маму разлюбил, ведь так получается? Правильно? Если на словах – ведь так?

– Это папа тебе сказал, да?

– Нет… Он все по-другому говорит. Он не может мне ничего толком объяснить. Я ему – про маму, а он твердит, что меня любит. Я ему говорю – мама плачет, ей плохо, а он мне – потерпи, она скоро успокоится, и все будет хорошо. Да как хорошо может быть, если он с нами жить не будет? Как он меня тогда будет любить? Вот как?

– А ты с ним все время общаешься, да? – спросила она осторожно, чтоб не спугнуть откровения. – Каждый день он тебе звонит?

– Да я ж тебе рассказывала уже, бабушка! Что ты опять спрашиваешь!

– Ну я забыла… Так общаешься или нет?

– Нет! Еще чего! – тут же огрызнулась Ниночка. – Только два раза разговаривали, и все! Я потом не стала на его звонки отвечать! Он же предатель, он нас бросил! Мама сама так говорит – он предатель!

– Ну зачем же ты так…

– А как? Как надо говорить, бабушка? Что он молодец, что ли?

– Но ты же сама только что сказала, что он пытался тебе что-то объяснить… Сказал, что любит тебя…

– А я ему больше не верю! Если он так… Не верю, и все! И вообще… Зачем он разговаривает со мной как с маленькой!

– Так ведь и не больно ты велика, Ниночка…

– Между прочим, мне скоро уже девять лет исполнится! Я большая уже!

– Ладно, ладно, согласна. Конечно, большая. И умная. Вон как по-взрослому рассуждаешь. Только ты одно пойми – не надо тебе на папу обижаться. Как они с мамой разберутся – это их дело, кто кого любит, не любит… А ты все равно его дочка, он всегда тебя будет любить.

– Да как это – не надо обижаться? Что ты говоришь, бабушка?

– Как есть, так и говорю.

– А мама все не так говорит, не так… Она говорит, что папа и меня тоже предал… И кому теперь верить, скажи? Папа небось не плачет, его не жалко… А маму жалко. Мне ведь все равно надо выбирать, на чьей я стороне, правда?

– Не надо выбирать, Ниночка. Потому что мама и папа тебя одинаково любят.

– Ну да… Вот и папа так же говорит – одинаково… А еще говорит, что это же я с мамой развожусь, а не с тобой. Что я всегда буду для тебя папой, а ты всегда будешь моей любимой дочкой. И что между нами все по-прежнему будет…

Ниночка вздохнула, задумалась. Потом опомнилась будто, встрепенулась, проговорила сердито:

– В общем, несет всякую ерунду, честное слово!

– Да отчего ж ерунду?

– А разве нет, ба? Как, как может быть все по-прежнему, ну сама подумай? Мама будет лежать и плакать, и болеть, а я к папе пойду? А потом снова к маме? Думаешь, ей это не обидно будет, что ли? Хочешь, чтобы и я тоже предательницей была, да? Чтобы мама еще больше плакала и на меня обижалась? Нет уж… Я так не хочу. Если он маму бросил, значит, и меня бросил. Я так ему и сказала. И все, все! И не говори мне больше ничего, бабушка! Иначе я твой борщ есть не буду! И вообще, я уже большая, понятно? Мне скоро уже девять лет! Сколько тебе можно это повторять?

– Ладно, ладно, молчу… Давай ешь, потом за хлебом в магазин сходишь. Я хлеба забыла купить. И с подружками погуляешь… Я видела, там Даша из соседнего подъезда на качелях качается. Ты же с ней дружишь, правда?

– Нет. Не пойду я к подружкам. Еще чего.

– Ну почему, Ниночка? Ну что ты все дома сидишь… Надо же отвлекаться как-то!

– Сказала же, не пойду!

– Но почему?

– Потому… Они меня жалеть будут, не понимаешь, что ли? Противно же, когда тебя жалеют… Раньше завидовали, а теперь… Еще и обрадуются…

– Чему обрадуются? О чем ты?

– Ну как же! У Дашки ведь никакого папы никогда не было, а у меня был! А теперь нет папы! Тоже нет, понимаешь? Как и у Дашки…

– А… Теперь поняла. Надо же, как у вас… По-взрослому все прям…

– А может, он к нам вернется, ба? Как думаешь? Ну что, что плохого мы ему сделали? Вот я… Что я ему плохо сделала, что?

– Ниночка, Ниночка… Ну что ты все от себя пляшешь, нельзя так… Ничего плохого ты папе не сделала, просто все так получилось, что… Что папа и мама…

– Да ты и сама не можешь ничего объяснить, бабушка. Ты бы лучше пошла к нему на работу да все и спросила бы. И рассказала, как маме плохо… Может, он тебе тогда поверит? Если мне не верит… Может, ему стыдно станет, а? И тогда он вернется? И скажи ему – пусть сам посмотрит на маму, какая она стала… И что мы все время врачей к ней вызываем… Сходи, бабушка, а? Он тебя послушает…

Ниночка будто задохнулась своей же скороговоркой, выдохнула и расплакалась, и повторила уже со слезным отчаянием:

– Сходи, бабушка, сходи! Ну пожалуйста!

– Ниночка, не плачь… Успокойся, милая, что ты… – кинулась она к ней испуганно. – Ладно, Ниночка, я схожу! Я прямо сейчас пойду, хочешь? Вот соберусь прямо сейчас и пойду!

– Правда? Ты не… Не обманешь?

– Нет, нет… Я и сама об этом думала, и сама хотела… Надо ведь и впрямь выяснить, что у него за намерения. Глаза в глаза выяснить, а не по телефону… Вдруг он квартиру делить будет? Отнять совсем не отнимет, права не имеет, но вдруг… Хотя вроде не должен, я думаю. Нет, он не такой… Он порядочный человек. Но все равно – про квартиру спросить надо…

Она и не заметила, как сердито глядит на нее Ниночка – даже плакать вдруг перестала. И очнулась, когда услышала ее возмущенный голос:

– Да при чем тут квартира, бабушка! Ты что! Я тебе о маме говорю, а ты – квартира! Ты ему про маму скажи, что ей плохо! Пусть ему стыдно станет!

– Хорошо, Ниночка, хорошо… Я поняла, Ниночка… Только ты не плачь так больше, ладно? Не пугай меня… Только ведь я не знаю, куда идти-то… Павел ведь говорил, они в новый офис переехали!

– А я знаю, где это. Мы с мамой там у него были. Это возле памятника героям, там еще фонтан недалеко… Большое такое стеклянное здание. А папин офис на седьмом этаже вроде. Или на восьмом… В общем, на лифте надо подниматься.

– А как его контора теперь называется? То есть офис… То есть фирма… Ты знаешь?

– Ой, а я не помню… А кстати, у мамы же такая бумажка маленькая в сумочке есть, я видела! Забыла, как она называется!

– Визитка?

– Да, точно! Визитка! Сейчас я тебе ее принесу! Я видела, мамина сумочка в прихожей лежит… Только ты маме ничего не рассказывай, ладно? Ну, что к папе пойдешь…

– Конечно, не стану рассказывать. Чего ее зря обнадеживать?

– А может, и не зря все, ба… Может, он тебя увидит, и ему стыдно станет… Ты, главное, ему сразу скажи, что если он не вернется, то мама скоро умрет!

– Да ну тебя, Ниночка… Типун тебе на язык!

– Чего сразу типун-то… Сама ты типун!

– Да это поговорка такая… То есть нельзя так говорить, это нехорошо!

– Ну ладно, пусть не умрет… Скажи, что мама болеет сильно… Пусть он испугается, пусть ему будет стыдно. Ведь должно же быть стыдно, если из-за тебя кто-то болеет? Ведь совесть есть у него, правда?

Ну что, что она могла на это ответить? Ничего и не могла. Слов подходящих не было, чтобы объяснить ребенку… Только вдруг поймала себя на мысли, что со стороны очень странно все это выглядит, наверное. Сидят старый да малый, рассуждают о совести и стыде… Хотя в данной ситуации это совсем неприемлемо. Развод, он и есть развод. Обычное, в общем, дело. Какая совесть, какой стыд? Но как все это ребенку объяснить – вот задача…

Так и промолчала, понурившись. Потом произнесла тихо:

– Давай, неси визитку… А я пока собираться буду.

– А знаешь, что еще ему скажи, ба? – задумчиво проговорила Ниночка, сузив глаза. – Скажи ему… Если не вернется, то я его больше знать не захочу. И эту его тетку… Ну, на которую он маму променял… Я всегда ее ненавидеть буду. И его тоже, и его! А вырасту – вообще убью… Пусть так и знает…

Так произнесла это «убью», что у Елены Михайловны даже горло перехватило. Уставилась на внучку во все глаза и шевелила губами, не в силах ни слова вымолвить. Ноги не удержали, плюхнулась на стул, переспросила сипло:

– Родного отца? Убьешь? Ты хоть понимаешь, что говоришь сейчас, дурочка? Да разве так можно, что ты?

– А ему можно, да? Ему можно? – запальчиво крикнула Ниночка, указывая пальцем в сторону спальни. – Ему так с мамой можно? Он разве ее не убивает, скажи?

И тут же заплакала навзрыд, развернулась, убежала. Было слышно, как она с шумом захлопнула дверь в свою комнату. Ей ничего не оставалось, как пойти за внучкой, приговаривая:

– Ну все, Ниночка, все… Не плачь, что ты… Ну сказала глупость, и забудем давай…

Толкнула дверь ее комнаты, вошла. Ниночка лежала ничком на тахте, худенькие плечики ходили ходуном в приступе плача. Подошла, села рядом, огладила ее по светлым волосам. Ниночка дернулась, повернула голову, проговорила сквозь всхлипывания сердито:

– Не надо, ба… Иди лучше к нему… Ну пожалуйста… Иди, ба! Не надо, я сама успокоюсь!

– Ну хорошо… Тогда я пошла.

– Иди…

* * *

На улице было свежо – только что прошел дождь. Елена Михайловна вдохнула полной грудью, остановилась на минуту, прикрыв глаза. Подумалось вдруг с отчаянием – не идти бы сейчас никуда… То есть не ехать в офис к Павлу. А просто прогуляться не спеша по бульвару. Идти потихоньку и не думать ни о чем. Просто замечать, как солнце светит ярко, приветливо. Тополя шумят, белые облака в свежих лужицах отражаются. И вздыхать – хорошо так, господи! Жизнь кругом…

Она и в самом деле была – жизнь. Только не для нее. Вон, люди спешат по своим делам, и нет им дела до чужих горестей. Хотя, может, у всякого они есть, горести-то, большие или малые. Чужого груза на плечах не видно, а свой груз несешь кое-как, спотыкаешься.

На остановке автобуса было людно – середина дня, всем куда-то поспешать надо. Кругом город шумный, суетный, разноцветный. В другое время этой городской суеты и не замечаешь, а когда несешь беду на загривке – света белого видеть не хочется. Взял и померк в одночасье.

А казалось бы – так хорошо, так счастливо все складывалось! У нее ведь всегда одна забота была – чтоб доченьку хорошо в жизни пристроить. Чтоб в достатке жила, не мыкалась в безденежном одиночестве. И так думала об этом, и сяк… Тем более что доченька особых надежд на жизненные успехи не подавала, в школьных науках не преуспела. Больше в зеркало смотрела, чем в учебники.

Да уж, если вспомнить школьные годы… Как однажды вызвала ее на разговор классная руководительница Анна Антоновна, как начала его осторожно:

– По-моему, вы свою Нинель очень балуете, Елена Михайловна. То есть слишком много времени уделяете ее внешнему виду и развитием девочки совсем не занимаетесь. Это неправильно, Елена Михайловна… Вы хоть задумываетесь над тем, куда она после школы пойдет, какую профессию получить сумеет?

– Ну не знаю… – развела она руками растерянно. – Куда все, туда и она… В институт поступит или в техникум…

– Боже, да о чем вы! Какой институт, какой техникум! Она же учиться совсем не хочет, мы едва-едва ее на тройки тянем! Да это еще полбеды… Она же у вас такая… Как бы это сказать… К самостоятельной жизни не приспособленная. И в этом ваша вина, я думаю. Вы растили ее, как нежный цветок, да? Ограждали от трудностей, даже от домашних дел ограждали?

– Так она ж у меня одна… Без отца растет… Я ее жалею. Да пусть и цветочком растет – что в этом плохого?

– Ну да, ну да. Нежный цветок ухода и полива требует постоянно, и цель у него одна – глаз услаждать. А что, если поливать и ухаживать некому будет? Не будете вы всю жизнь этим заниматься, Елена Михайловна? Насколько я понимаю, Нинель – поздний ребенок?

– Ну да. Поздний. Что ж теперь…

– Да ничего. Я просто хочу сказать, что вы своей материнской самоотверженностью большой вред ей наносите. Это чистый эгоизм с вашей стороны. Вы ведь скорее для себя все это делаете, чтобы в свою жизнь внести смысл? Вы хоть сами-то это понимаете, Елена Михайловна? Неужели никогда не задумывались над тем, правильно ли вы Нинель воспитываете?

– Ну не знаю… Как умею, так и воспитываю. И ничего плохого я в этой, как вы говорите, материнской самоотверженности не вижу. Да каждая приличная мать жизнь за ребенка отдаст, если потребуется! Разве не так? Не говоря уж о том, чтобы оградить его от лишних трудностей!

– Нет, не так. Ребенку и трудности тоже нужны. И заботы по дому. И упорство в учебе – это ведь тоже своего рода трудность. А Нинель у вас в учебники не любит заглядывать, ни к чему не стремится, ничего не хочет. При всем при этом слишком озабочена своей внешностью – все время в зеркало смотрится. Однажды я видела, как она плачет во время урока… Начала допытываться, в чем дело, а оказалось все просто! Оказывается, у нее на носу прыщ выскочил! Вот горе какое! А то, что по математике двоек нахватала, – это не горе. Ну вот что нам с ней делать, что? Из школы выгонять? И куда вы с ней пойдете, вы подумали?

– Ой, не надо выгонять, что вы, Анна Антоновна… Я репетитора найму, она математику подтянет…

– Ну хорошо, эту маленькую проблему вы решите, допустим. При репетиторах, при нашем хорошем к девочке расположении мы ее до аттестата дотянем. А потом что? Куда она пойдет? Ей же не поступить никуда… Кстати, почему вы ее в училище какое-нибудь не отправили после девятого класса?

– Да ну, какое училище… Она же еще ребенок, что вы…

– Вот-вот. По вашей вине она всю жизнь ребенком и останется. Требовательным эгоистичным ребенком. Что вы с ней потом будете делать – не знаю…

– Ой, вы так говорите, Анна Антоновна… Послушать, так Нинель у меня совсем уж никудышная да глупая!

– Нет, она не глупая. В ней просто стрежня нет, понимаете? Она просто по течению плывет, не хочет ни о чем думать. Развиваться не хочет, что-нибудь новое для себя узнавать. Да она, по-моему, ни одной книжки не прочитала, неинтересно ей!

– Ну кто из детей сейчас книжки-то читает…

– Представьте себе, читают. И очень много читают.

– Ну да, ну да… Но я ж не могу ее заставлять, правда? Если не хочет она… Говорит, у нее от чтения глаза болят. Как я ее заставлю? Жалко ведь…

– Вот-вот! Вы ее жалеете, и она подхватила от вас этот флаг и тоже себя жалеет. Не хочет себя ничем утруждать, привычки такой нет. Да, есть такой тип людей… Помните, как у Пушкина? «Но труд упорный ему был тошен…»

Не помнила Елена Михайловна про Пушкина. Не до Пушкина ей было, жизнь другая была. И вообще… Не нравился ей весь этот разговор с учительницей. Оскорблял он ее, вот в чем дело. В лучших материнских чувствах оскорблял. Но не скажешь об этом учительнице – не поймет…

А Анна Антоновна между тем продолжала развивать свою мысль, глядя поверх головы несчастной Елены Михайловны:

– Да, есть такой тип людей, особенно среди молодых женщин… Зачем трудиться над своей жизнью, зачем самой чего-то добиваться? Есть ведь другие способы добиться всех жизненных благ, правда? Например, удачно выйти замуж и устроиться за чьей-то спиной. Быть украшением чьей-то жизни. Не личностью, а просто украшением.

– Ну и что же в этом плохого, я не понимаю? – пожала плечами Елена Михайловна. – Что плохого, если жена видит себя украшением мужа? Это ведь так и должно быть по сути… Всегда на Руси так женщину и рассматривали – чтоб за спиной у мужа была.

– Да в принципе нет ничего плохого, конечно… – грустно усмехнулась Анна Антоновна. – Беда в том, где бы такую спину найти в нынешних-то условиях… Так нынче спин – раз-два и обчелся. Современные мужчины сами норовят за женские спины спрятаться, если уж на то пошло… Как оглянешься кругом – или женщина одна живет, или мужа-бездельника на себе тащит…

Анна Антоновна вдруг вздохнула, да так тяжко, что Елена Михайловна догадалась – о наболевшем сейчас говорит. О своем, о женском. Видать, тоже хлебнула тяжкой женской долюшки, бедолага. А еще ее чему-то учит, как правильно, как неправильно…

– Ну ладно, что-то мы не о том уже говорим, Елена Михайловна! – живенько встрепенулась Анна Антоновна, выпрямляя спину. – Я бы, знаете ли, вот что вам посоветовала… Отправьте-ка вы Нинель после школы на курсы секретарей. Я думаю, это ваш путь… Из школы мы ее с горем пополам выпустим, а на курсы секретарей экзаменов сдавать не надо. Нинель девочка красивая, я думаю, ей повезет. Иногда секретарши очень даже успешно за хорошую спину пристраиваются. А некоторые так вообще – за нерушимую каменную стену. Может, эта ее очаровательная нежная неприспособленность в данном случает и сыграет решающую роль… Сильные мужчины часто на этот крючок попадаются. Да, я думаю, это хороший шанс… Подумайте над этим, Елена Михайловна.

– Ой, да чего тут думать, Анна Антоновна! Это вы сейчас хорошо сказали, это прям… Это то, о чем я и думала, только у меня не получалось так складно! Вы мне сейчас по полочкам все разложили! Конечно, о чем тут думать… Спасибо вам огромное… Дочку хорошо пристроить – первая материнская забота!

Все так и получилось, как насоветовала да напророчила Анна Антоновна.

После школы Нинель пошла на курсы секретарей. Правда, потом долго искала себе работу – слишком уж было много претенденток на хорошие места. Видать, не они одни такие умные были, со своими коварными планами. Нинель все ей рассказывала и очень искренне огорчалась:

– Такие вопросы непонятные на собеседовании задают, мам! Будто профессора на должность секретаря принимают! Ну откуда я знаю про баррели и всякие там индексы, даже не помню чего? А на последнем собеседовании у меня вообще спросили, какую я последнюю книгу читала…

– И что ты ответила?

– Да я растерялась как-то… Сказала, что Пушкина люблю. А она опять пристает – какое произведение у Пушкина вам нравится? Еще и улыбается так противненько, мам… Будто я совсем уж дурочка какая-то… Скажи, вот зачем, спрашивается, менеджеру по персоналу знать про то, какие я книжки читаю? Да и кто сейчас вообще книжки читает? Все в интернете сидят…

– Ну не знаю. В мое время много читали.

– В твое время это модно было. А сейчас уже нет! Сейчас все посты в блогах читают!

Елена Михайловна только вздыхала тихо. И как тут не вспомнишь Анну Антоновну с этим ее «труд упорный ему был тошен»… А впрочем, сейчас почти все девчонки такие – мало кто книги запоем читает. Такое поколение, что с этим сделаешь. Всех этот проклятый интернет испортил с его блогерами и постами, будь они не ладны!

А может, это она сама виновата – упустила что-то, недоглядела. Слишком любила свою милую доченьку, баловала, ни к чему силой не принуждала. Права, права была Анна Антоновна…

А может, и не права. Может, природа так распоряжается – одному дает трудолюбие да к наукам стремление, а другому ничего не дает. И тут уж какую силу к нему ни прикладывай, все равно толку не будет. Вот он и плывет по течению, куда вынесет.

Но ведь и не скажешь, что Нинель совсем уж глупой выросла! Все, что для женской жизни нужно, она знает и понимает! Может, ей лишнего и не надо вовсе? Может, у нее путь такой – замуж удачно выйти и детей рожать, за домом следить? У каждой женщины свой путь, правда?

– И что, тебя опять на работу не взяли, да? – снова вздохнув, продолжила она разговор.

– Ну почему, взяли… Я уже и с директором побеседовала. Вполне приличный дядька. Только строгий очень.

– Женатый?

– Да не знаю я, мам… Не буду же я у него об этом спрашивать?

– Ну молодой хоть?

– Не… Старый. Как ты примерно.

– А я что, старая?

– Да тебе уже пятьдесят восемь, мам! Конечно, старая!

Она даже не обиделась, только улыбнулась грустно. Надо же, как время бежит… Уже и доченька ее в старухи записала. А Нинель спросила капризно:

– Ну что ты улыбаешься, мам? Лучше скажи – идти мне на эту работу или нет?

– Иди, Нинель. Хоть опыта наберешься. Все лучше, чем ничего. Иди…

Первое время доченьке пришлось трудновато, но потом ничего, освоилась. И начальник ее, Владимир Аркадьевич, оказался вполне покладистым. Тем более ему очень понравилось, как Нинель кофе варила. И как угощала его домашними печеньицами, которые сама дома пекла с большим старанием. В этом у нее свой талант был, как говорится, глаз горел, а руки проворными были. Каждому ведь свой талант судьбой даден, правда? Кому книжки читать, а кому на кухне вертеться.

Вечерами Нинель с удовольствием рассказывала ей, как день прошел. И делилась информацией, доступной каждой уважающей себя секретарше.

– Владимир Аркадьевич второй раз женат, мам, представляешь? Старую жену бросил, на молодой женился. Но зато своего сына на фирму к себе взял… Это того, который от первой жены родился. Его Павлом зовут. Классный такой, мне нравится… Высокий, красивый…

– Холостой? – автоматически поинтересовалась Елена Михайловна, наливая себе чай.

– Павел-то? Не знаю. Может, и холостой. Но кажется, у него девушка есть… Девчонки из отдела маркетинга говорили, Павел у них там начальник.

– А сколько этому Павлу лет?

– Кажется, около тридцати…

– И до сих пор не женат? Почему, интересно?

– Сейчас не модно рано жениться. Сейчас модно просто вместе жить. А может, он и женатый, откуда я знаю, мам?

– Так узнай. Сама же говоришь – он тебе нравится.

– Ну да… Мне кажется, я ему тоже нравлюсь. Он все время со мной шутит… А знаешь, как он ко мне обращается?

– Как?

– Милая Ниночка. И улыбается. Но только как-то… Несерьезно улыбается. Ну, я не знаю, как объяснить… Будто посмеяться надо мной хочет.

– Чего ему вдруг над тобой смеяться?

– Не знаю… Не могу понять. Вроде и не обидно он улыбается, а вроде как и обидно. Лучше бы на свидание позвал, чем так улыбаться.

– А ты дай ему понять, что ты серьезная девушка. Он улыбается, а ты гляди, знаешь, печальненько так. Будто с вызовом. Чего, мол, зря улыбаться? Лучше спроси, мол, отчего у меня взгляд печальный такой.

– Да ну, мам… Ерунду говоришь. Может, в ваше время так и завоевывали мужчин печальными взглядами, не знаю… А сейчас нет. Сейчас все по-другому.

Нинель загадочно улыбнулась, потом попросила задумчиво:

– Ты мне платье голубое погладь, ладно? То самое, фирменное, из дорогого магазина. У нас корпоратив завтра будет. Большой праздник, десять лет фирме, юбилей. Я уже с Танькой из третьего подъезда договорилась, ну, парикмахерша из салона, помнишь? Она с утра мне офигительную прическу сделает. И на маникюр успею сходить. Хочу быть самой красивой…

Уж не знала Елена Михайловна, как потом прошел этот корпоратив, Нинель ей ничего не рассказывала. Да и вообще – странная она ходила, притихшая, время от времени морщила свой прекрасный гладкий лобик, будто прислушивалась к себе. Елена Михайловна даже пугалась – уж не заболела ли, часом?

Как оказалось позже, вовсе не заболела. Через три месяца Нинель объявила, что беременна. Глядела на мать то ли с испугом, то ли с вызовом:

– Только не говори мне ничего, мам, пожалуйста… Я и сама не знаю, почему сразу тебе об этом не сказала. Я думала, что сначала Павлу скажу…

– Так это ты с тем с самым Павлом… А ты что, с ним встречаешься, да? Это у вас все серьезно?

– Да нет… – поморщилась Нинель, как от зубной боли. – Я тоже думала, что после того корпоратива… Когда все случилось… Думала, он по-другому будет ко мне относиться… А он по-прежнему улыбается, и все! Будто ничего и не было! А я все ждала чего-то, ждала…

– Так ты ему сказала, что беременна?

– Сказала. Вот только три дня назад и сказала. И что аборт поздно делать, тоже сказала.

– А он что?

– Он сначала не поверил, потом испугался.

Потом почему-то прощения начал просить – мол, не помню ничего, пьяный был… Я заплакала, а он и того больше испугался. Теперь ходит такой потерянный…

– Ну что ж… Это хорошо, что он такой потерянный. Это хорошо, доченька.

– Да чем это хорошо? Что ты опять ерунду говоришь, мам?

– Не сердись. И не психуй. Тебе это сейчас вредно. И знай, что я тебя в обиду не дам. Да мало ли – пьяный был? Ишь, как отговориться захотел, надо же! Нет уж, не выйдет! Пусть отвечает за свои поступки, не отворачивается!

– И еще, мам… У меня ведь он первым был… Я еще ни с кем никогда…

– Ну так и тем более! Ничего, ничего, доченька, я правды добьюсь! Ты же знаешь, я ради тебя горы сверну, и огонь и воду пройду, и медные трубы! Ничего, ничего…

С каждым произнесенным словом она чувствовала, как растет внутри злая решительность. Ее доченьку обидели, как могли, как посмели!

Всю ночь потом глаз не сомкнула, готовилась к бою. Так себя раздраконила, что казалось, будто сердце огнем горит. Утром велела Нинель оставаться дома, а сама отправилась к ней на работу. И первым делом – к начальнику. Рванула дверь в его кабинет, проговорила с вызовом, подходя к столу:

– Ну что ж, давайте знакомиться, Владимир Аркадьевич! Я мама вашей секретарши Нинель, и разговор у нас будет долгим! Водички не дадите, а то мне что-то с сердцем нехорошо…

– Да, конечно… – засуетился Владимир Аркадьевич, наливая ей воды из стоящей на столе бутылки. – Вот, пожалуйста… Что-то случилось с Нинель, да? Что-то серьезное? Вам помощь нужна?

– Да уж серьезнее некуда, Владимир Аркадьевич… Серьезнее некуда…

Между прочим, он ей сразу понравился. Хороший такой дядька, глаза умные, добрые. И выглядит молодо, подтянутый такой, спортивный. А вот как он повел себя потом – совсем не понравилось…

– Так что случилось… Как вас зовут, кстати?

– Еленой Михайловной меня зовут. А случилось то, что моя дочь Нинель беременна от вашего сына. Я сама вчера только об этом узнала. Так что решайте, Владимир Аркадьевич, решайте, что дальше делать!

Он молчал долго. Сидел, сцепив руки и сведя к переносью красивые брови. Потом произнес тихо:

– Ну, если даже и так… Почему вы ко мне с этим пришли, не понимаю? Вам к моему сыну с этим надо…

– И к сыну тоже пойду, не сомневайтесь. Но вы же отец ему!

– И что? У меня вполне взрослый самостоятельный сын, он сам отвечает за свои поступки и сам принимает решения. Тем более у него есть девушка, на которой он намерен жениться, насколько я знаю.

– Ну так вызовите его сюда, все вместе поговорим! И выясним, на ком он должен жениться! Вы пристыдите его, в конце концов! Вы же отец! Он обязан, как честный порядочный человек…

– Нет. Не буду я его вызывать. Это его дело, я не должен в него вмешиваться. Да, я так вижу ситуацию, извините.

– То есть вам все равно, что у вас скоро родится внук или внучка?

– Нет, не все равно. Не передергивайте. Если у меня родится внук или внучка, это будет мой внук или моя внучка априори. Но это уже другая тема, для другого разговора, правда?

– А моя дочь как же? Одна будет ребенка растить? На ее дальнейшей судьбе можно крест поставить? Кому она с ребенком на руках будет нужна? Нет, нет, нам с вами нужно что-то решать… Я не уйду, пока мы не примем решение.

– А я вам еще раз говорю – это уже Павел решать должен. Он взрослый самостоятельный человек, я ничего приказать ему не могу. И даже посоветовать не могу. Если хотите, можете с ним в моем кабинете поговорить, а я выйду. Позвать его?

– Что ж, зовите!

Владимир Аркадьевич нажал какую-то кнопку, произнес коротко:

– Павел, зайди! Срочно!

Пока ждали Павла, молчали. Это молчание было таким тягостным, что Елена Михайловна почувствовала, как холодная струйка пота сбегает по спине. Когда Павел вошел, Владимир Аркадьевич тут же встал и проговорил быстро:

– Это к тебе, Павел! Садись на мое место, разбирайся! Тут я тебе не помощник и не советчик. Давай сам…

Так сказал сердито, будто ругнулся на сына – ну и дурак же ты, ей-богу! Сам наделал делов, сам теперь и расхлебывай! А меня уволь, умываю руки!

Павел осторожно сел в большое кожаное кресло, глянул на Елену Михайловну удивленно – мол, что это за тетка такая, чего ей надо? И почему отец так злится? Потом произнес вежливо:

– У вас какое-то дело ко мне? А вы кто, собственно? Мы разве знакомы?

– Нет, мой дорогой, не знакомы… – неожиданно мягко произнесла Елена Михайловна и даже улыбнулась слегка. – Но, как видишь, пришло время познакомиться. Меня Еленой Михайловной зовут. Я мама Нинель Веткиной. Знаешь такую? Ведь очень хорошо знаешь, правда?

– Ах, вот оно в чем дело… – проговорил Павел тихим голосом, в котором явно слышалась безнадега. – Ну что ж, давайте поговорим, Елена Михайловна…

– А о чем говорить-то, интересно? Так прямо мне и скажи – жениться будешь? Да или нет?

– Но почему сразу так… Дело в том, что…

– А ты не юли, ты мне отвечай четко и ясно! Да или нет?

– А может, мы все же с Нинель решим этот вопрос? Я знаю, что она беременна, да… Но мы сами должны…

– Да что вы сами! Я же вижу, что ты не хочешь жениться! Если бы хотел, сразу бы так и сказал!

– Ну, допустим, не хочу… И не понимаю, почему я должен… Мы с Нинель… Это было между нами всего один раз, и мы оба были не совсем, скажем так, в адекватном состоянии. Я прошу у вас прощения, но…

– Да знаю я, что ты пьяный был, мне Нинель все рассказала! И она, видать, тоже… А ты воспользовался и сделал свои дела, и отвечать ни за что не хочешь, так я понимаю? А это ничего, что она до тебя еще ни разу ни с кем… Что девушкой еще была… Ничего, что ты ей всю жизнь теперь хочешь испортить? Ведь поздно уже, аборт нельзя делать! Что ж теперь ей, из-за тебя всю жизнь несчастной быть, да? И ребеночек будет без отца расти?

– Ну, от ребенка я не отказываюсь, что вы. Если так все получилось… Я готов нести ответственность за ребенка, я не отказываюсь.

– Да уж, получилось! И ты действительно за это несешь ответственность! А ты как думал? Если моя Нинель такая скромная, то думаешь, за нее заступиться некому? Я мать, я свою дочь в обиду не дам! Давай-ка женись, поступи как честный мужик! Да и чем она тебе не жена? Она у меня воспитанная, хозяйственная, добрая… Не гулящая, как нынешние-то молодки! Вон, в девках еще была, пока ты ее не обрюхатил. Между прочим, браки по залету самыми крепкими и бывают. Сначала мужик не хочет жениться, а потом живет и не нарадуется! Ну, чего молчишь-то, а? Я все говорю, говорю, а ты молчишь…

Павел покрутил головой и снова замолчал, будто собираясь с духом. Потом проговорил тихо, но твердо:

– Я не люблю вашу дочь, Елена Михайловна. Да, было у нас… Можно сказать, случайно получилось… Да и вообще, нонсенс какой-то… У меня такое чувство, будто я сейчас очень старое кино смотрю. Она честная девушка, а он подлец, жениться не хочет… Я не подлец, вот в чем дело. И я уверен, что и Нинель меня не любит. И вообще… Давайте мы и впрямь сами во всем разберемся? И сами решим…

– Да с чего ты взял, что она тебя не любит? Как раз и любит… А иначе бы голову не потеряла, не стала бы с тобой… Это… Ну будь же мужиком, не заставляй ее страдать!

– Мы сами решим, что нам делать. Сами. А сейчас извините, мне надо идти. У меня работа. Всего вам доброго, Елена Михайловна.

Павел выбрался из кресла, быстро пошел к двери, будто боялся, что она догонит его и остановит.

– Да знаю я, что ты решишь… Уж понятно все… – махнула она вслед ему рукой.

Потом услышала, как он спросил удивленно, открыв дверь в приемную:

– Катя? Что ты здесь делаешь? Да, отец вышел куда-то… Не знаю, когда вернется…

Елене Михайловне ничего не оставалось, как выйти вслед за ним в приемную. За столом секретаря сидела молодая красивая женщина, с интересом ее рассматривала. Потом вызвалась вдруг:

– Давайте я вас провожу…

Она пожала плечами – зачем, мол… И сама дорогу найду. Но женщина по имени Катя все же пошла рядом с ней, и лицо у нее такое было… Слишком сосредоточенное. Будто решала про себя что-то. И решилась наконец.

– Вы простите, но я невольно слышала ваш разговор с Павлом. Дверь не очень хорошо закрыта была. Меня Катей зовут, я жена Владимира Аркадьевича. Знаете, и моя мама когда-то была в вашей ситуации…

– Что, заставила Владимира Аркадьевича жениться на вас?

– Нет. Не заставила. Она к нему вообще не ходила. Просто она переживала за меня очень. Я ведь тоже беременная была… Может, Владимир Аркадьевич бы и не ушел из семьи, если б его жена обо мне не узнала. Она сама его и выгнала. Павел тогда еще подростком был…

– Ну и зачем вы мне все это рассказываете, Катя? Вы же сами слышали – Павел не хочет… И Владимир Аркадьевич ваш тоже от сына открестился. А дочка моя теперь пропадать должна, вся жизнь под откос…

– Да я вас очень даже хорошо понимаю, Елена Михайловна! Очень хорошо понимаю! И потому хочу совет дать. Вы лучше поговорите с матерью Павла. Между прочим, она женщина волевая и влияние на сына имеет. Она, знаете, такая… Патологически порядочная. Я ж говорю – как узнала, что у мужа беременная любовница, сразу его и выгнала. Не потому, что он ей изменял, а потому, что мой ребенок будет без отца расти. Странно звучит, правда? Будто ее Павел при этом не пострадает… Но она такая, какая есть. У нее свои жизненные принципы, мне непонятные. Хотите, я вам ее телефон скину? У меня где-то записан… Мы не общаемся, но телефон есть…

– Давайте телефон. И спасибо вам, Катя, за участие. Видать, пасынка-то не очень жалуете, да?

– Почему? Я к Павлу очень хорошо отношусь. Просто я и сама не знаю, что мною движет в желании вам помочь. Может, голос у вас был слишком отчаянный и несчастный, когда вы с Павлом говорили. Не знаю… Как-то мне ужасно жалко вас стало…

Катя вздохнула, улыбнулась виновато. Достала из сумки телефон, проговорила тихо:

– Говорите, на какой номер скинуть…

Потом, не прощаясь, повернулась и быстро пошла обратно. А Елена Михайловна вышла на улицу, присела в скверике на скамью. Долго думала – звонить, не звонить? Потом все же решилась – будь что будет. Если уж пошла по боевому пути, надо следовать до конца.

Пока слушала длинные гудки в трубке, досадовала на себя – не удосужилась у Кати спросить, как зовут мать Павла! Ну да ладно, разберется как-нибудь…

– Да! Говорите! – вдруг оборвались гудки женским голосом.

Елена Михайловна вздрогнула и проговорила, слегка растерявшись:

– Здравствуйте… Простите за беспокойство, но… Вы меня не знаете, это касается вашего сына…

– Что с Павлом? Вы кто? Ничего не понимаю! Да говорите же, не молчите! С ним что-то случилось?

– Я не молчу… И не беспокойтесь, пожалуйста, с вашим Павлом ничего не случилось. То есть ничего страшного… Просто я хотела с вами поговорить о моей дочери. И о Павле. Но… Может, не по телефону? Вы не могли бы со мной встретиться? Это очень важно…

– Хорошо. Давайте встретимся. Где и когда?

– Да хоть сейчас… Я могу подъехать, куда скажете.

– А вы где находитесь?

– Я в центре… Около здания, где Павел работает. Сижу в скверике.

– Да, я тоже от центра недалеко… Ждите, я сама к вам приду. Я скоро.

– Ой, спасибо… Я на третьей скамейке от входа сижу. В синем платье. Меня Еленой Михайловной зовут.

– Найду, не волнуйтесь.

Она и впрямь скоро пришла. Елена Михайловна ее сразу узнала, уж больно деловая походка этой женщины соответствовала решительному голосу. Подошла, спросила деловито:

– Вы Елена Михайловна?

– Да, я…

– Меня зовут Елизавета Андреевна. Я мать Павла. И давайте сразу к делу, а то я от волнения уже с ума схожу! Что случилось? Рассказывайте!

Елена Михайловна вдохнула, выдохнула и чуть не расплакалась от напряжения. Но взяла себя в руки и начала говорить… И не просто говорить, а отчаянно говорить, будто открылась в ней некая плотина и ее понесло… Все, все рассказала как есть. Что одна дочку растила, что берегла, да не уберегла… Что ребеночек теперь сиротой должен расти, а это, между прочим, ваш внук или внучка, уважаемая Елизавета Андреевна… И что надеялась ужасно на то, как Павел возьмет и окажется честным и порядочным человеком, а он… Видите ли, не любит он мою дочь… А если не любишь, зачем тогда?.. Надо ведь голову на плечах иметь, надо отвечать за свои поступки…

В общем, не рассказ у нее получился, а сплошной сумбур горестный. Но Елизавета Андреевна слушала очень внимательно, сведя брови к переносью и прямо глядя перед собой. Когда Елена Михайловна остановилась, чтобы всхлипнуть в очередной раз, проговорила решительно:

– Зря вы думаете, что мой Павел такой уж безответственный. Не так я его воспитала, вовсе не так. Он очень порядочный, я знаю. И ситуацию вашу я понимаю прекрасно, даже не сомневайтесь. Я сегодня же с Павлом поговорю, я знаю, что ему и как сказать. Слава богу, он меня уважает и к мнению моему прислушивается. И вы правы – мужчина должен отвечать за свои поступки, как бы тяжко для него это ни было. Да, я так считаю!

Она рубанула рукой воздух, строго глянула на Елену Михайловну. И повторила громко:

– Мой сын – порядочный человек! Он может и должен отвечать за свои поступки!

Это «может и должен», произнесенное без тени сомнений, совсем успокоило Елену Михайловну. Она еще раз всхлипнула длинно, отерла мокрые от слез щеки, улыбнулась благодарно:

– Спасибо вам, Елизавета Андреевна… Вы мне сейчас надежду на жизнь дали… Мне и Нинель… А то ведь я думала – все пропало, жизнь у дочки пропала…

– Значит, вашу дочку зовут Нинель? Красивое имя…

– Да она и сама красавица у меня! И добрая, и порядочная, и хозяйственная! Без этой, знаете, дури, как у некоторых нынешних-то девиц… Из нее замечательная жена получится, вот увидите! И сына вашего она очень любит, давно на него заглядывается!

– М-да… А почему Павел не захотел жениться, как он вам объяснил?

– Сказал, что не любит… Вроде у него другая есть…

– Понятно. Любит, не любит – это все романтика, дело наживное. Настоящий мужик должен быть ответственным и честным, а остальное все вторичное содержание. Да я ведь так всегда ему и втолковывала, между прочим, – какая от тебя забеременеет, на той и женишься! Да, у меня не забалуешь! Я вообще ратую за домостроевские порядки, потому что ничего плохого в них не было! Я строгая и правильная мать! И он меня любит именно такую, я знаю… И я с Павлом сегодня же поговорю… А вы сейчас идите домой, успокойте дочь. Ей вредно сейчас волноваться. И вы тоже не переживайте – свадьба будет. Обязательно будет!

– Ой, Елизавета Андреевна… Спасибо, спасибо вам большое… Даже не знаю, как и благодарить вас…

Все так и решилось – благополучно для Нинель. Елизавета Андреевна постаралась. Уж как ей удалось воздействовать на сына – неизвестно. Да никто и не спрашивал…

Свадьба была скорой и скромной, Владимир Аркадьевич молодой семье квартиру подарил. А когда Ниночка родилась, и вовсе хорошо стало! Павел на дочку нарадоваться не мог, с рук ее не спускал. А Нинель как вокруг него хороводы водила, это только посмотреть! Каждый взгляд его ловила, каждое желание исполняла. И все разговоры только об одном – что Паша скажет да понравился ли Паше… Иногда Елена Михайловна даже одергивала ее слегка – уж не стелись так перед мужем-то! А то будет, как у Райкина в монологе, – «закрой рот, дура, я все сказал…».

Правда, потом Павел стал все реже дома бывать. Но на то были причины – умер скоропостижно Владимир Аркадьевич, и пришлось Паше фирму возглавить. А что делать? Он же наследник. Сынок у Кати, второй жены Владимира Аркадьевича, мал еще был.

Хотя Нинель постоянное отсутствие мужа в доме не беспокоило. Наоборот, она как-то свободнее себя без него почувствовала. Хотя образ Паши оставался иконой, и по-прежнему Нинель закатывала глаза, когда говорила о нем с придыханием:

– Он так много работает… Так много… Мы с Ниночкой нашего папу почти не видим… Наш папа ведь хочет, чтобы у нас с Ниночкой все было, правда, Ниночка? Мы не станем ему мешать…

Елена Михайловна вмешивалась в этот распорядок, пыталась образумить дочь:

– Так ведь плохо это, что его домой-то не тянет! Вон сегодня воскресенье, а его опять дома нет! Где он? Думаешь, на работе?

– Нет. Он на даче.

– Один?

– Ну да… А что тут такого? Он устает, ему хочется отдохнуть…

– А ты почему с ним на дачу не поехала?

– Да у нас с Ниночкой фотосессия… Мы фотографа на весь день пригласили. Чтобы и дома снимал, и на улице…

– Да зачем тебе?!

– Мам, ну ты ничего не понимаешь! Я же должна что-то в сеть выложить, правда? Что я, хуже других?

Да, не понимала Елена Михайловна этой жизненной обманной показухи, хоть убей, не понимала! Тревожно ей все это было! Но ведь и Нинель не переспоришь… Живет на своем розовом облаке и ножки вниз свесила. Хорошо ей там…

Тревоги ее усилила и Елизавета Андреевна, мать Павла. Однажды вызвала ее на разговор, начала осторожно:

– Вы извините меня, конечно, Елена Михайловна, но хочу своими грустными мыслями поделиться. Мне кажется, Паша несчастлив в семье… Смотрю на него и не узнаю! Иногда такая тоска, такая досада в глазах плещется! Прямо не знаю, что и думать…

– Ну зачем вы так, Елизавета Андреевна! Не надо, что вы! – заторопилась она с объяснениями. – Павлик же устает ужасно, он очень много работает! Нет, уверяю вас, у них с Нинель все хорошо!

– Да не надо меня уверять, я же все вижу, я же мать… А материнские глаза не обманешь!

– Так и у меня ведь глаза материнские… Я тоже ими все вижу. Вон как Нинель Пашу любит, как вертится вокруг него, как старается! Чтобы дом был уютный и чистый, чтобы дочка ухожена… Да такую жену еще днем с огнем поискать, чтобы мужу так предана была, так беззаветно любила! В Паше – вся ее жизнь… Она в нем растворилась без остатка. Да неужели вы сами не видите?

– В том-то и дело, что вижу… И вы думаете, так уж это и хорошо, чтобы раствориться в муже? И с кем ему тогда жить? С самим собой? А жена где? А нету жены – растворилась… Ведь жить-то охота с личностью, понимаете?

– Нет. Не понимаю. Тут, знаете, еще неизвестно, что лучше – или хорошая любящая жена, или самостоятельная отдельная личность, которой до мужа и дела нет. Разве не так?

– Может, и так… Но я-то своего сына знаю. И вижу, что ему просто скучно дома, понимаете? Неинтересно. С женой поговорить не о чем. Ведь Нинель совсем не развивается, разве не так? По крайней мере, я ни разу не видела ее с книжкой в руках. Ничем не интересуется, ничем не увлекается.

– Она домом и мужем интересуется, Елизавета Андреевна. Разве этого мало?

– Мало, Елена Михайловна. Я хорошо своего сына знаю. Да, ему мало… И честно вам скажу… Иногда испытываю ужасное чувство вины, что заставила его на Нинель жениться. Одна я знаю, чего мне это стоило… А теперь думаю – зачем? Вашей дочке благо сделала, а своему сыну… Ох, как подумаю… Очень вас прошу, поговорите с Нинель! Пусть она хотя бы задумается обо всем этом! Иначе я не знаю, что будет…

– Хорошо, Елизавета Андреевна. Я с ней поговорю. Сегодня же и поговорю, обещаю.

И поговорила, конечно. Хотя и заранее знала, что ничего из того разговора хорошего не получится. Нинель даже разозлилась на мать, и свекрови тоже той злости досталось:

– Да как она так может рассуждать, мам! Глупости какие, надо же! Не развиваюсь я, книжек не читаю! Ну не глупости разве? Мне кажется, она завидует мне просто… И ревнует, как все свекрови!

– Но все равно, ты бы задумалась, Нинель… Со стороны виднее…

– Ну что, что со стороны виднее, скажи? Что я не так делаю? В доме у меня всегда чисто, вкусная еда всегда есть, Паше я во всем угождаю, в постели никогда не отказываю! Господи, да чего еще мужу от жены надо? И правда, что ли, вместе книжки читать? Ой, не смеши меня, мам… Это в прошлом веке такое было, наверное… Так и представляю такую картинку – мы с Пашей сидим на диване и книжки читаем! Больше нам делать нечего, да? Ой, не могу…

– Зря ты так. Паша-то как раз книги читает. И разговоры умные может вести. А ты…

– А мне они ни к чему, эти умные разговоры. Так моей свекрови и скажи. А что она еще про меня говорит, мам? Чем я еще не угодила?

– Да так прямо и говорит, что Паше с тобой жить неинтересно. Что поговорить не о чем.

– Ой, мне опять смешно… Да разве мужу от жены разговоры нужны? Нет уж, извини, ему совсем другое нужно… Надеюсь, тебе не надо объяснять про это «другое», мам? И вообще, не слушай ее больше! Я ж говорю – завидует и ревнует! Паша мой точно от нас никуда не денется. Тем более Ниночка его крепко держит, он же ее любит ужасно!

И тут же позвала громко:

– Ниночка, ты где? Иди сюда, доченька!

Ниночка заглянула в гостиную, спросила недовольно, снимая наушники:

– Ну чего, мам? Если зовешь ужинать, то я не хочу!

– Хорошо, Ниночка. Я поняла. Не хочешь. Иди к себе…

Ниночка пожала плечами, вышла молча. Нинель спросила торжествующе:

– Ну, ты видела? Видела, какая прелесть растет? И куда Паша от такого чуда денется, скажи? Я и Ниночка – мы и есть Пашино счастье. Я вот думаю, кстати, не пора ли мне снова родить… Может, мальчик получится, а? Каждый мужик ведь о сыне мечтает…

Разговор этот состоялся три года назад. И ничего за эти три года не изменилось, кроме того, что Паша все позже стал приходить домой, все чаще искал уединения на даче в редкие выходные. И все время молчал… И оживал только в те минуты, когда общался с Ниночкой. Глядел на нее с ласковой тоской, улыбался грустно. Будто хотел что-то объяснить, да не решался. Не мог…

Елена Михайловна и сама поверила, что все так и будет. Всегда будет. Паша устает, ему не до разговоров с женой. И что Ниночку очень любит, и она его держит якорем…

И как бы не так, ага! Вдруг как гром среди ясного неба – я ушел, я полюбил другую! И все без подготовки, все в лоб… На развод сам подам… Ну как тут не вспомнишь про те разговоры с Елизаветой Андреевной? И ведь не позвонишь ей, не пожалуешься… Она обязательно скажет: я предупреждала, вы меня не послушали…

Ушел, и дела ему нет, что с Нинель творится. Погубил ее доченьку, иначе не скажешь. Может, она больше и не встанет… И останется Ниночка без матери, не дай бог…

Так опять себя раздраконила, что и не понимала, где находится. Подняла голову – люди кругом… Ах да, она ж на автобусной остановке сидит, она ж к Павлу поехала! Поди, уж и автобус пропустила… Надо же, как прошлое ее забрало, совсем голову потеряла! Надо встряхнуться как-то. А вон и автобус идет, кажется… Пока в нем едет, надо все четко продумать, что и как скажет Павлу. Время еще есть…

* * *

Секретарша в приемной улыбнулась вежливо, спросила елейным голоском:

– Я могу вам чем-то помочь? Вы кого-то ищете?

– Никого я не ищу! – ответила почти грубо, будто пытаясь подстегнуть свою решительность. – Я пройду к Павлу, мне нужно с ним поговорить!

– Вы хотите сказать, к Павлу Владимировичу? Но он сейчас занят…

– А это ничего, что занят. Мне срочно нужно!

– Хорошо… Как вас представить?

– И представлять меня тоже не надо. Как-то не нуждаюсь, знаете ли… Я ему родственницей прихожусь, причем ближайшей.

И опять она удивилась этому своему напору. Еще и выражение лица было наверняка сердитое. А ничего, пусть! Пусть будет сердитое, так и надо! И разговор с Павлом тоже должен быть таким – напористым и сердитым! Хотя внутри все дрожало от напряжения – а ну как он и слова не даст сказать, а сразу выставит ее за дверь? Нет-нет, надо с напором, чтоб сразу его осадить…

Рванула на себя дверь в кабинет, вошла. Павел поднял глаза, глянул с удивлением. В глазах его не было испуга, скорее досада была. Нехорошая такая досада, с холодком. Зачем, мол, пришла, ведь все уже решено… И говорить больше не о чем.

Села в кресло, стоящее у его стола, вздохнула… И боевой настрой тут же пропал куда-то, и чуть не разревелась, едва сдержала себя. Проговорила вдруг севшим голосом, с хрипотцой:

– Как же так-то, Паш… Что же ты делаешь, сам ведь не понимаешь… Ведь ты же убиваешь Нинель, она едва жива… Еще немного, и я не знаю, что будет… Уж сколько раз ей скорую вызывала – не сосчитать. Не убивай ее, Пашенька, ради бога прошу…

Павел молчал, задумчиво глядя на нее, потом проговорил спокойно и тихо:

– Почему же убиваю? Я не убиваю, я просто не хочу больше так жить. Мы должны разойтись, и ничего в этом страшного нет. Каждый из нас пойдет своей дорогой – что же тут страшного?

– Да как так-то, Паша? Как? Хоть убей, не понимаю тебя… Вы что, плохо с Нинель жили? Ведь хорошо жили… Не ругались, не ссорились…

– Нет, Елена Михайловна. Плохо мы жили. То есть я плохо жил, понимаете? Можно сказать – совсем не жил…

– Да как это, Пашенька? Что ты говоришь такое? Даже слышать странно… Чем тебе плохо было, скажи? Почему ты решил вот так… Взять и уйти?

– Да все просто на самом деле. Простите, но я не люблю вашу дочь. И никогда не любил. Я бы все равно не выдержал рано или поздно. Надо было решать… И почему не сейчас? Мы должны разойтись, Елена Михайловна. Дальше я пойду своим путем, а она – своим.

– Да каким своим, Паш? О чем ты? Нету у нее никакого своего пути! Откуда бы он взялся-то, Паш? Она только с тобой может жить, она тебя любит!

– Нет. Не любит она меня. Или, может, принимает за любовь что-то другое. Я надеюсь, она это поймет со временем… Очень надеюсь. Пусть ищет свой путь, пусть прикладывает к этому силы!

– Так нет у нее сил-то, Паш… Ты же прекрасно это понимаешь. Ты сейчас думаешь только о себе, а на Нинель тебе наплевать! А она без тебя и впрямь погибнет! Ты, только ты за нее в ответе… Ну, я прошу тебя… Ради нее… Вернись, а?

– То есть вы хотите, чтобы я принес себя в жертву? Но я не хочу больше так, не могу. С меня достаточно. Нет, не могу… Не хочу…

– Что значит не могу да не хочу? Ты просто должен, и все! Ты же мужчина! Неужели ты можешь оставить свою жену погибать? Неужели у тебя сердца нет, Паша?

– Нет, Елена Михайловна. Все не так. Нинель не беспомощный ребенок, она зрелая разумная женщина. Она должна понять, в конце концов…

– Да кто разумный? Нинель разумная? Да о чем ты… Я ж тебе объясняю – она пропадет без тебя, сгинет! Да если бы ты видел, что с ней творится… Уже сама на себя не похожа… Знаешь, я даже боюсь уже скорую вызывать – а вдруг ее прямым ходом в психушку увезут? Что тогда будет? Нет, ты должен, Паш, должен… Даже выражение такое есть, только не помню точно, как там… Мы должны тем, кого приручили, так вроде…

– Да. Мы ответственны за тех, кого приручили. Но я Нинель не приручал, если вы помните. И вообще… Мне кажется, к этой проблеме подходит другое расхожее выражение – никто ничего никому не должен. У всякого своя жизнь. Человек только самому себе должен, обязан сам быть счастливым. Никто ничего никому не должен, повторюсь! Никто! Ничего! Никому!

– Хм… Хорошее выражение, слышала, как же… Нынче все так полюбили вот это – никто ничего никому… Говорят об этом на всех углах. Спрятались за эти подлые слова и совесть чиста? А если человек на грани жизни и смерти из-за тебя находится, ты тоже скажешь ему – помирай, потому что я тебе ничего не должен? Помирай, а я отвернусь?

– Ну, не преувеличивайте, Елена Михайловна. Ничего с Нинель не случится.

– Да откуда ты знаешь? Ты уже две недели ее не видел! Я ж тебе объясняю – она в таком состоянии сейчас, что мне просто страшно! Ну пожалей ее, Паш! Ну что плохого она тебе сделала? Она же так старалась быть тебе хорошей женой… Где ты лучше себе найдешь, подумай? Нет, я понимаю, конечно, что у тебя кто-то есть… Ну так и пусть она будет… Где-то там, на стороне… Если уж тебе так приспичило – пусть… Но зачем семью-то рушить, Паш? Ради чего?

Павел поморщился, мотнул головой, будто она сказала сейчас что-то совсем неприличное. Потом проговорил довольно жестко:

– Я сам разберусь, как и с кем мне жить, Елена Михайловна. И вообще… Мы сейчас не о том говорим. Я ж вам объясняю – я не люблю Нинель. И никогда не любил. Да, я в свое время поступил по тому самому пресловутому правилу, неизвестно кем придуманному, – как честный человек, обязан и должен… И долго жил в этом. И так и считал – обязан и должен. И даже не в этом дело… Я ведь и хотел быть должным, понимаете? Сам хотел! Думал, это по-мужски – быть должным. Бесконечно должным!

– И что в этом плохого? Это ведь действительно по-мужски…

– Может, и нет ничего плохого… А только я понял вдруг, что больше не могу. Понял, когда полюбил… Да, я люблю другую женщину, Елена Михайловна. И хочу быть с ней. Хочу просто жить и любить, а не жить и быть должным. Наоборот, этой женщине я ничего не должен. Не должен, а хочу быть с ней.

– Но ведь это чистой воды эгоизм, Павлик… Только эгоист думает о себе. Тебе наплевать, что будет с Нинель, да? Сидишь тут, рассуждаешь… Кому что должен, кого хочу… А она там умирает от горя! Она без тебя не сможет жить, и ты это прекрасно понимаешь!

– Да, я тоже раньше так считал. Но все переменилось, Елена Михайловна, я уже другой человек. Да, можете считать меня эгоистом, если вам так удобнее. Кем угодно считать – предателем, подлецом… Но я еще раз вам говорю – никто ничего никому не должен! Никто! Ничего! Никому! А если должен, то, значит, он сам хочет быть должным. Но я больше не хочу… Не хочу приносить себя в жертву. Я имею право быть счастливым!

– Ну не знаю… Как-то мне все это странно от тебя слышать, Павлик… Наше поколение так рассуждать не умело. Мы с радостью приносили себя в жертву и этим счастливы были. Потому что считали, что жертвовать собой – это в порядке вещей. То есть осознавать, что своей жертвой ты сделал кого-то счастливым. Разве этого мало, скажи?

– Не знаю, Елена Михайловна. Наверное, для этого нужно очень хотеть быть жертвой. Сознательно такой путь для себя выбрать. Вот как вы, например… Вы же всю свою жизнь положили к ногам дочери, верно? Вы сами так захотели, никто вас к этому не обязывал. Но это не значит, что я непременно должен хотеть того же самого, правда? Между «должен» и «хочу» есть довольно жесткая грань… А я понял в одночасье, что не хочу быть должным! И даже более того – не могу! И не надо меня упрекать в эгоизме и жестокости, ради бога! В конце концов, Нинель здоровая молодая женщина, не инвалид! Она еще найдет себя, если захочет!

– Да в том-то и дело, что она инвалид… Не в медицинском смысле, конечно, но… Может, даже хуже, чем в медицинском. Ей так плохо сейчас, так невыносимо больно! Она не ест ничего, исхудала совсем… Мне очень страшно за нее, Павел. Еще немного, и действительно в психушке окажется, не дай бог.

– Не окажется. А вы… Вы меньше жалейте ее, меньше выплясывайте на цыпочках. В конце концов, она мать, она должна о дочери думать!

– А сам-то ты много ли о своей дочери думаешь, Паш?

– Представьте себе – много. Все время пытаюсь с ней поговорить, но не получается. Не хочет она со мной говорить. Все мои объяснения отвергает. Конечно, я понимаю… Понимаю, что Нинель настраивает дочь против меня.

– Да не настраивает она…

– Ну, может, не словами, так страданием своим обманным настраивает.

– Да отчего же обманным? Вовсе и не обманным… И Ниночка сама все видит, не думай. И все понимает. Не станет она с тобой говорить, пока ты не вернешься.

– Я думаю, время пройдет, Ниночка успокоится и наше общение наладится. Я же не собираюсь уходить из жизни ребенка, я всегда буду рядом. Просто время должно пройти… И потом, я всегда буду вам помогать… Материальных проблем у Нинель и Ниночки точно не будет. И квартиру им оставлю. И дачу.

– Ишь ты, щедрый какой… А сам-то где станешь жить? У новой жены?

– Я разберусь, Елена Михайловна. Разберусь. Вы лучше скажите – как там Ниночка? Ей очень плохо, да? В последние дни совсем говорить не хочет, сразу звонок сбрасывает. А мне так с ней нормально поговорить хочется!

– Хочется да перехочется! – вдруг со злостью проговорила Елена Михайловна. – Не получится у тебя с ней никаких разговоров, понятно? Не станет она с тобой говорить. Не простит. Никогда тебе не простит…

Она замолчала, будто сама испугалась этого «никогда». И того испугалась, какой мстительной, злобной нотой звучит голос. Но все же повторила, будто окончательно вбила по шляпку последний гвоздь:

– Никогда, никогда не простит!

– Ну, так уж и никогда… – не совсем уверенно произнес Павел, отводя глаза в сторону. – Она же дочь моя, она меня любит. Я ее не оставлю в любом случае, что вы. Время пройдет, она успокоится…

– Нет. Не успокоится, не надейся. Да я даже больше тебе скажу, Пашенька… Знаешь, что она мне только что сказала? Ой, мне даже повторить это страшно…

– Что она сказала, Елена Михайловна?

– А то… Если, мол, папа не вернется… Если и дальше заставит маму страдать… Я вырасту и убью его. Представляешь? Так и сказала!

– Да ну… Вы сейчас придумываете, Елена Михайловна. Не мог ребенок такое сказать.

– Да, она еще ребенок. Но пришлось повзрослеть по твоей отцовской милости. Не забывай, что к матери она тоже очень сильно привязана. Мать-то на ее глазах помирает, она ж все видит… И очень ждет, чтобы ты вернулся, чтобы все было по-прежнему… Вот и выходит, Пашенька, что ты жизни своих близких на кон поставил… Вот и выбирай теперь, что тебе дороже, дочь или это твое «хочу – не хочу»… Выбирай, Пашенька, выбирай…

Павел ничего не ответил, сидел молча, крепко сцепив ладони в замок. Только желваки на скулах подрагивали – видать, зубы сжимались судорожно. Елена Михайловна тоже притихла, глядела на него с опасливым ожиданием. Чуяла близкую победу – только бы не спугнуть… Помолчала еще немного, потом проговорила тихо и вкрадчиво:

– Если надумаешь вернуться, Паш, то не бойся… Просто знай, что Нинель тебя не упрекнет… И Ниночка тоже. И я. Все будет хорошо, Паш, и даже лучше еще будет. Каждый может ошибаться, ведь так? Главное – ошибку свою исправить вовремя…

И, будто боясь, что Павел снова заговорит и разрушит маленькую надежду, засобиралась быстро:

– Ой, чего ж я сижу-то, тебя отвлекаю! У тебя ведь дел полно, наверное. Все, все, Паш, ухожу… Мы ждать тебя будем, Паш… Надеюсь на твою совесть… Да, будем ждать…

Выйдя в приемную и закрыв за собой дверь, выдохнула с трудом, прикрыв глаза. И услышала голосок секретарши:

– Вам плохо? Может, воды вам дать? Да вы присядьте, пожалуйста!

– Ага, воды… Давай, милая… Что-то я ослабла совсем, ноги не держат.

Секретарша принесла ей воды, и она выпила жадно, постукивая зубами о край стакана. Ох, как тяжко ей все это далось, как тяжко…

– Может, вас проводить? Или такси вызвать? – снова заботливо спросила секретарша.

– Нет, не надо ничего… Мне уже лучше. Спасибо. Пойду я…

На улице все было по-прежнему. Шумел город машинами, светило солнце, бежали белые облака по голубому небу. Жить бы да жить, да радоваться. И не горевать ни о чем. Только бы Паша вернулся, только бы вернулся…

Подумала так, и будто дернулось что-то в голове, ожгло пониманием – не вернется он. Зря она себе надежду придумала. Зря.

Другая теперь у них будет жизнь. Другая…

* * *

– …Это было твое решение, Павел… Только твое. Ты же знаешь, я ни на чем не настаивала… Ты сам так решил…

Ольга ходила по комнате, заложив руки за спину, изредка на него взглядывала. Голос ее звучал тихо и виновато, и эти виноватые нотки вызывали у него протест, и хотелось выкрикнуть сердито – перестань! Перестань так говорить, не надо! Я ведь уже все решил, зачем ты?!

Но он молчал почему-то. Не мог произнести ни слова, комок в горле стоял. Наверное, Ольга почувствовала его состояние, села рядом, обхватила за плечи, проговорила тихо:

– Прости, Паш… Не обижайся. Ты же знаешь, как я тебя люблю… И всегда буду любить. Всегда. Независимо от того, будешь ты присутствовать в моей жизни или нет. Ты же знаешь…

– Да, знаю. Как знаю и то, что я тоже люблю тебя. И буду любить всегда… И хочу быть с тобой рядом, понимаешь ты это или нет? По-другому невозможно просто! И не говори мне больше ничего, ладно?

– Но как же, Паш… Я же вижу, как ты мучаешься. Ты просто знай… Если ты решишь вернуться к семье, я это пойму. И приму. Ты просто знай…

– Я знаю, Оль. Знаю. Но все же прошу – не говори больше так. Я уже сделал свой выбор, обратной дороги нет. Я хочу быть с тобой, я имею право быть счастливым рядом с тобой!

– Да, да, это твой выбор, я понимаю. И понимаю, как тебе сейчас тяжело. И сочувствую. Это я свободна, а ты…

– Оль, перестань! Неужели ты думаешь, что я и в самом деле в чем-то сомневаюсь? Нет, нет… Я очень люблю тебя. Я живу, Оль. Я будто на свободу из темноты выбрался. Просто я о дочери думаю… Я боюсь ее потерять, понимаешь? Мне это тяжело осознать, очень тяжело.

– Ну что ты, не надо так… Все наладится, Паш. Твоя Ниночка не первый и не последний ребенок, который переживает развод родителей. Да, это очень тяжело для детской психики… Но ведь не зря же говорят, что оставаться в семье только ради ребенка – еще хуже. Ребенку нужны любящие друг друга родители. Да, Ниночке сейчас тяжело, но она потом все поймет…

– Нет, Оль, там все гораздо сложнее. Она каждый день слышит, как мать и бабушка проклинают меня. Как она живет в этой ауре, не представляю! Я автоматически стал для нее врагом, вот что страшно.

– Да погоди, Паш… Я ж говорю – пройдет время, и ты сможешь ее переубедить…

– Нет, время как раз против меня работает. Я это понял, когда сегодня говорил с бывшей тещей. Она ко мне в офис приходила. Знаешь, что она мне про Ниночку рассказала?

– Что?

– Будто бы Ниночка ей заявила, что убьет меня, когда вырастет. Это восьмилетний ребенок принял такое решение, можешь себе представить? И кстати, у нее день рождения скоро… Уже девять будет… А я даже ее поздравить не смогу… Она все равно мои звонки сбрасывает. Может, мне все же самому приехать к ней, а? Но ведь меня и на порог не пустят! Нет, надо же такое сказать – убью, когда вырасту!

– Ну знаешь… Теща твоя могла и присочинить для острастки. Кстати, зачем она к тебе приходила?

– Она хотела, чтоб я вернулся. Что, если вернусь, мне все простят.

– Тоже мне, миротворец… Еще и внучкой манипулирует… Это ведь манипуляция чистой воды, согласись? Просто классическая картинка! Чего, мол, не придумаешь, чтобы вернуть мужа любимой доченьке! Нет, я не вмешиваюсь в ситуацию, конечно, ты сам должен решить… Но, согласись, это ведь и впрямь классика жанра! И по этой классике я тоже коварной и злой разлучницей предстаю, да? Мужа из хорошей семьи увела, подлая! А то, что муж сам так решил, – этой мысли даже не допускается, ведь так? Его ж рассматривают как удобного коня, который должен стоять в стойле и молча жевать свой овес! Причем пожизненно!

Павел ничего не ответил, и Ольга встала, снова принялась ходить по комнате. Движения ее были резки, походка слегка угловатой, как у подростка. Да она и была похожа на подростка – невысока ростом, худа, мускулиста, будто вся собрана в узелок. Павел, глянув на нее, в который уже раз подумал про себя: надо же, как странно, что Ольга являет собой полную противоположность Нинель… А может, и не странно. Может, так надо было. Чтобы его перевернуло полностью, чтобы встряхнуло, чтобы жить начал. Чтобы не мучили внутренним отторжением белокурые нарощенные волосы Нинель, ее надутые гелем губы и неестественно гладкие щеки, и пустые голубые глаза. Чтобы вместо всего этого – худой мускулистый чертенок с темными вострыми глазами-вишнями, с короткой стрижкой, обнажающей легкую лопоухость, с маленькой грудью, не знающей и не желающей этих… Мерзких новомодных апгрейдов. Живая, умная, любимая женщина… И то, что она была невысока ростом, почему-то страшно его умиляло! И хотелось подшучивать над ней ласково – а тебе, мол, скамеечку под ноги подставляют, Оль, когда ты операцию делаешь?

И да, Ольга была хирургом. Хорошим хирургом, между прочим. С ней в ее больнице считались. Уважали. И он этим обстоятельством страшно гордился! И сейчас очень сердился на себя, что сидит, весь расклеился, а она вынуждена его утешать. И проговорил тихо:

– Сядь рядом, Оль… Чего ты вскочила? Когда ты рядом, мне легче.

Ольга послушно села рядом с ним, взяла за руку, сжала ее крепкими пальцами. Потом проговорила со вздохом:

– Я все-таки хочу, Паш, чтобы ты меня услышал… Я ни на чем не настаиваю, правда. Как решишь, так будет. Я пойму и приму.

– А я тебе тоже говорю – услышь меня наконец! Я уже все решил! Просто я за дочь очень боюсь, очень… Нет, ты представляешь, как сказала – убью, когда вырасту! Я же ей отец, как она могла…

– Она ребенок, Паш. Ребенка можно настроить как угодно. Она сейчас в этом живет… Слушает, о чем говорят мать с бабушкой, и даже наверняка участвует в этих разговорах. Это ведь только от матери зависит, как ребенок при разводе будет настроен к отцу. Умная мать всегда найдет в себе силы повернуть ребенка в нужную сторону, наступит на горло собственной обиде. А если мать не умна… Если эгоистка… Тут уж ничего не поделаешь, Паш. Остается только надеяться, что ребенок вырастет и начнет думать своей головой. И забудет все детские обиды. У детей короткая память, Паш…

Он хотел спросить возмущенно – да откуда ты знаешь, мол, у тебя же детей нет? Но не спросил, испугался, что она обидится. Вместо этого проговорил мягко:

– Ну, насчет короткой детской памяти я бы поспорил… Потому что, думаю, нет ни одного ребенка на свете, который бы легко пережил развод родителей. Это ведь очень серьезный стресс для детской психики. Да что там – я по себе помню… Мои родители ведь тоже развелись, когда мне двенадцать было. Самый плохой возраст – пубертатный. Ох, как я обиделся на отца, как переживал страшно! Думал, ни за что с ним общаться не буду! Если ушел, значит, бросил меня, значит, больше не любит! Но слава богу, мать моя – умная женщина. Даже слишком умная, еще и патологически честная. Она мне правдами и неправдами внушила, что я должен уважать отца. И выбор его уважать. Что он не виноват, если полюбил другую женщину. И даже более того – я и эту женщину уважать должен. В общем, все сделала для того, чтобы отношения с отцом у меня сохранились. И я ей благодарен за это. Потом, после института, меня отец к себе на фирму взял, возился со мной, обучал всему. Он мне и дело свое оставил, все на меня переписал, когда понял, что неизлечимо болен. Жаль, рано умер… Сейчас я очень жалею, что не всегда слушал его. Он ведь не хотел, чтобы я на Нинель женился. Говорил, что брак по залету – не брак, а недоразумение. Да, жаль…

– А мама твоя? Тоже тебя отговаривала жениться?

– Нет. Мама, наоборот, настаивала. Я ж говорю – она патологически честная и порядочная. Так меня устыдила, помню! Или женись, говорит, как честный человек, или ты мне больше не сын!

– Ничего себе… А ты говоришь, она умная женщина! Да разве умная станет взрослым сыном манипулировать?

– Нет, она и впрямь умная… Такая, знаешь… Старой закалки. Сейчас мало таких людей… Сейчас все проще. А раньше, в ее времена, так и было, да! Если от тебя девушка забеременела, то ты, как честный человек, обязан на ней жениться, и все тут! Еще и теща моя свою роль в этом сыграла… Она ведь и к отцу моему ходила, и к матери. Требовала справедливости. Нет, конечно, доля истины в этом есть – мужик должен отвечать за свои поступки. Но ведь по-разному можно отвечать, не приносить на алтарь справедливости свою жизнь, правда? Я и сам не понимаю теперь, почему я тогда сдался…

– Да уж… А меня, знаешь, никто ни к чему не принуждал. Мой приемный отец рано умер, а приемной матери не было до меня никакого дела. Росла, как лопух, сама по себе. Но очень верила, что мое счастье мимо меня не пройдет. Когда его увижу – никого слушать не буду, сразу себе заберу! Потому что нельзя его насиловать чужим мнением, оно этого пугается и сразу уходит. То самое, именно твое счастье. И ведь так все и вышло, я тебя встретила…

– А я тебя… Как же я люблю тебя, Оль…

– Ведь все у нас будет хорошо, правда? И с дочкой у тебя все будет хорошо. Дай ей время, Паш. Не звони пока, пусть она успокоится. Пусть все острые углы сгладятся, первая обида уйдет.

– Ты думаешь, уйдет?

– Да. Потом ты ей позвонишь, скажешь, как сильно ее любишь. Она услышит тебя, Паш.

– Не знаю, не знаю… А вдруг она не захочет вообще со мной общаться?

– Пусть. А ты все равно ей будешь звонить. Пусть она хотя бы так чувствует, что ты ее не бросил. А потом все само собой образуется. Да, сейчас она обижена и озлоблена, потом все будет по-другому. У детей короткая память, Паш… Дети быстро в новых обстоятельствах адаптируются, я по себе знаю. Хотя… У меня обстоятельства были другими, совсем другими… А сейчас давай лучше спать пойдем, а? Поздно уже… Утром нам обоим надо рано вставать…

Павел послушно кивнул головой, поднял на нее глаза. Они и впрямь были замученными, усталыми. Проговорил тихо:

– Да, пойдем спать…

Ночью Ольга не смогла заснуть, как ни старалась. Тихо поднялась с постели, накинула рубашку, вышла на балкон. И в который уже раз спросила себя – правильно ли она поступает? Может, действительно Павел должен был остаться в семье – ради дочери? Да и вообще, имеет ли она право даже рассуждать об этом? Как она сказала Павлу давеча – мол, у детей короткая память? Быстро адаптируются в новых обстоятельствах? Да откуда она это вообще взяла? На ходу придумала, чтобы хоть как-то утешить Павла? Но собственное чувство вины – с ним-то что делать?

Нет, не должна она была ничего ему говорить. Ни про короткую память, ни про новые обстоятельства. Потому что они у каждого разные, эти треклятые обстоятельства. Вспомнить хотя бы свое детство детдомовское: вот там уж были обстоятельства – всем обстоятельствам обстоятельства!

До шести лет она плохо себя помнила. Только знала, что живет в детдоме. Да и что там было помнить, господи? Утреннюю зарядку в холодном спортзале? Общую столовую, общие спальни? Страх, что воспитательница ругать станет за порванную сандалию? Что старшие мальчишки тумака дадут походя? Нет, нечего там помнить, нечего… Детское одиночество – жестокая вещь. И хорошо, что была с ней рядом Алиска, детдомовская подружка, которая защищала яростно от обидчиков, которой можно было выплакать ночные слезы. Жаль, что они потерялись потом… Хотя она ей обещала… Обещала, да не выполнила свое обещание… Теперь вспоминает об этом с болью, а что делать? Все равно ж не смогла бы…

Тот день остался у нее в памяти ярким пятном. Особенный был день, она еще с утра почувствовала – что-то сегодня будет. И точно! После обеда пришла к ним в группу семейная пара. Они, детдомовские, прекрасно понимали – если семейная пара пришла, то, значит, присматривают себе ребенка в семью. Потому что семейная пара – это не волонтеры какие-нибудь, которые конфетами угощают да хороводы водят, а потом исчезают по-тихому.

Они ей сразу так понравились, особенно мужчина! Глаза добрые, смешливые, никакой противной жалости к бедным сироткам в них нет. И женщина тоже ничего, красивая такая… Только вот незадача – мужчина все время на нее смотрит, ей улыбается, а женщина – на Маринку. Потому, наверное, что Маринка красивенькая, пухленькая и кудрявая, а она – так себе, никакая. Как говорила нянечка – недокормыш.

Посмотрели на деток и ушли… А ребята все к окнам прилипли, следят, как они по двору к машине идут. Видно, что спорят. Колька рыжий, на которого никто никогда не смотрел, заявил авторитетно:

– Это они спорят, кого к себе брать… Дяденька хочет Ольку, а тетенька – Маринку. Понятно же. Дяденьке Ольку жальче, чем Маринку. Зато Маринка красивше…

– Все равно они меня возьмут! – заявила Маринка, лягнув Кольку ногой. – Вот увидишь, меня возьмут!

– Почему сразу тебя? – задиристо спросила Алиска. – С какого перепугу – тебя? Они Ольку возьмут, вот увидишь!

– А тебе завидно, да, завидно? – прищурила глаза Маринка, наступая на Алиску. – Вечно ты суешься, куда тебя не спрашивают! А на тебя они даже не посмотрели, потому что кому ты нужна? Ты страшненькая, рыжая да конопатая, еще и злая к тому же!

– Зато они на Ольку смотрели! Я видела! Дяденька на Ольку точно смотрел! – пошла в наступление Алиска, выставив перед собой кулачки.

Маринка испугалась, отступила. Потому что знала – с Алиской лучше не связываться. Она за свою подружку горой встанет, никому в обиду не даст. Отступила, но пробормотала себе под нос:

– Все равно они меня возьмут, а не Ольку… Потому, что тетеньки дяденек всегда побеждают. Я буду на машине ездить, вот! А Олька навсегда здесь останется!

– Чего там бормочешь? Щас как дам, сразу побежишь жаловаться! – не унималась Алиска. И даже кулачком на Маринку замахнулась. Так бы и подрались, если бы Колька с подоконника не свалился и всех не насмешил.

На следующий день они снова пришли, те мужчина с женщиной. Вездесущий Колька видел, как директриса повела их к себе в кабинет. И заявил вполне себе авторитетно:

– Сейчас кого в кабинет позовут, значит, того и выбрали… Спорим, что Ольку выберут, Маринка?

– Не стану я с тобой спорить! Потому что ты дурак! Потому что я знаю, что меня позовут! Вон уже воспитательница идет…

Вся группа застыла в ожидании, чье имя назовет воспитательница. Ей казалось, будто она слышит, как сильно стучит Маринкино сердце. Но воспитательница проговорила тихо:

– Оля Нестерова, пойдем со мной…

Так она познакомилась со своими будущими приемными родителями. Помнится, как папа сел перед ней на корточки, как взял за руки, глянул в глаза – она и растаяла. Видимо, и директриса это увидела, тоже заулыбалась. А мама тогда не улыбалась. То есть губы растягивала в улыбке, а самой улыбки и не было. Видимо, все же она Маринку хотела… А папа ее переспорил! Господи, как же она его полюбила сразу, в первую же секунду… Еще тогда полюбила, наверное, когда вчера они с мамой ребенка выбирать приходили… Полюбила, но боялась об этом думать, боялась мечтать…

Потом Маринка ее побила. И Алиску тоже побила. Договорилась с девчонками, ночью они натянули им одеяло на головы и били. Алиска рычала, сопротивлялась яростно, а она не сопротивлялась, терпела. Молчала, не плакала. Понимала, как им обидно. И даже Алиску потом успокаивала, забравшись к ней под одеяло:

– Да ладно, Алиска… Ну побили и побили. Мне так и не больно вовсе!

– Да мне тоже не больно, мне просто обидно… Ничего, эта гадина Маринка еще попляшет у меня! Я ей устрою такую темную, что неделю будет с синяками ходить!

– Не плачь, Алиска… Ну пожалуйста…

– Ты думаешь, я из-за них плачу, что ли? Еще чего… Я из-за тебя плачу… Как я тут буду без тебя, а? Ты хоть приходи ко мне, не забывай!

– Я приду, Алиска, приду. И ты ко мне в гости ходить будешь. Если меня заберут, конечно…

– Так понятно же, что заберут! А меня никто никогда не заберет, я знаю. Правильно эта гадина Маринка сказала, что я страшненькая. Я даже слышала, как нянечка про меня говорила – лицо как кукушачье яйцо. Нет, никто меня не захочет забрать… А ты, Олька, дай мне слово, что не забудешь меня. А я тебя точно не забуду, обещаю.

– Даю слово, Алис… Даю слово, что мы всегда будем дружить… Даю слово…

Так и заснули в одной кровати, наплакавшись.

А потом наступил тот счастливый день! Они за ней приехали! Ее забрали! Никогда, никогда больше она не испытывала такого острого ощущения счастья, как в тот день. Да и что такое, собственно, это счастье? Всего лишь мгновенная вспышка судьбы. Вот и ее судьба в тот день вспыхнула. А память об этой вспышке осталась для нее навсегда несметным богатством. Чтобы было, куда нырнуть в тяжелые времена, сил там набраться. Вызвать в себе ощущение этого счастья, чтобы легче жить стало. Пережить трудную минуту. Тем более что трудных отчаянных минут было впереди много, очень много…

Папа относился к ней с большой нежностью. Она даже удивлялась – за что, почему… Ведь она ему не родная дочка! Потом и удивляться перестала, просто принимала его любовь с благодарностью. Все в этой любви было – и жалость, и бережность, и забота. Особенно она запомнила папины глаза на усталом лице – добрые, улыбчивые. И запах от него всегда исходил особенный… Это потом она узнала, что это за запах такой. Запах больницы. Папа хирургом был, людей спасал. Он и дома-то редко бывал, все время на дежурстве.

Зато мама всегда была дома. Но она знала, что мама ее не любит, а просто терпит. Как бы мама свои чувства к ней ни скрывала, она все равно знала – не любит. Ребенка ведь не обманешь, особенно детдомовского. Поэтому она старалась матери всячески угождать, старалась быть паинькой. В школе училась хорошо, на одни пятерки. И не путалась у мамы под ногами. Просто ждала, когда папа с дежурства придет… Такая радость была, когда он приходил, такое счастье! Да за такое счастье и мамину нелюбовь можно перетерпеть запросто!

Про обещание, данное Алиске, она все время помнила. Только мама отнеслась к ее просьбе насчет того, чтобы пригласить в гости Алиску, с насмешливостью:

– Ага, давай… Давай весь детдом сюда приведем, ага… Думай, что говоришь! И к отцу с такими дурацкими просьбами даже не приставай, поняла? Можно подумать – делать ему больше нечего!

Так и не увиделись они больше с Алиской. Потом, правда, все же попросила папу, и съездили они в детдом, да только Алиски там уже не было. Сначала ее в другой детдом перевели, потом еще в другой… Так ее следы и потерялись. Выходит, не выполнила она своего обещания, и осталось в душе чувство вины неизбывное. Скреблось иногда. Даже было перед самой собой стыдно за то, что живет в счастье, а Алиска там одна…

Только и ее счастье закончилось в один день. Ей четырнадцать лет исполнилось, когда папа умер. Вышел после долгой и трудной операции, пациента спас, а сам умер. Сердце не выдержало. Вот тогда она и решила – обязательно стану хирургом, как папа… Пусть говорят, что женщин-хирургов практически не бывает, а я все равно стану! Пусть хоть так отвечу на его любовь, пусть хоть так…

После папиных похорон мама стала ее открыто ненавидеть и даже обвинять в смерти отца. Потом вообще пить начала… О, эти ее пьяные монологи, если только вспомнить…

– Ну что, что такого он в тебе увидел, можешь мне объяснить? Ты ж заморышем синим была… Да и сейчас растешь не красавицей, чего уж там. А он все с тобой носился как с писаной торбой! Усталый придет с дежурства, разбитый… Я ему – иди отдыхай, а он свое твердит – Оленьке книжку обещал на ночь почитать… Про Робинзона Крузо… И что, получила ты своего Робинзона Крузо, да? Хорошо тебе? Ему отдыхать надо было, а ты… Это ты его довела… Мразь такая… Уйди с моих глаз, чтобы я больше тебя не видела! Уйди, сказала! Ну?

Она уходила молча. Даже не обижалась. Привыкла мамину неприязнь терпеть. Садилась за уроки, зубрила отчаянно. Надо было с отличием закончить школу, надо было потом обязательно в медицинский институт поступить. И стать хирургом, как папа.

Потом стало еще хуже. Мать стала из дома уходить, пропадать где-то. Ходила искала ее по дворам… И находила в конце концов, и приводила домой пьяную, полуживую. А еще надо было обед готовить, в доме порядок держать. Хотя с обедом большие проблемы были – продукты купить было особо не на что. Но выручали сердобольные соседи, несли свою стряпню, кто что мог.

Потом мама стала вещи из дома продавать. И все деньги уходили на выпивку. Однажды хотела отцовскую библиотеку отнести в букинистический магазин – едва она ее отстояла. Чуть не подралась с мамой, а отстояла! Это же папина библиотека, он так собирал ее кропотливо! Пришлось с пальца снять колечко, которое папа ей подарил… Пусть мама лучше колечко пропьет, чем библиотеку. И вообще, на папин кабинет больше пусть не посягает, она не позволит!

Мама так на нее кричала, что соседи пришли. Одна из соседок, тетя Тамара, всплеснула руками отчаянно:

– Нет, Оль, ты как хочешь, а я сообщу в опеку, пусть твою мать приструнят! Да сколько же это может продолжаться, в конце концов? Ведь сердце уже не выдерживает…

Через неделю и впрямь к ним домой заявились две тетки из опеки – серьезные такие, губки поджаты куриными гузками, в глазах ужасные строгости. Целый допрос ей учинили – как да что, да как ты живешь с пьющей матерью, деточка. Хорошо, что матери в это время дома не было – гуляла где-то. Пришлось ей от этих теток отбиваться правдами и неправдами.

– К нам сигнал поступил, что твоя мать пьет и тебя тиранит… Это так? Ты ведь у нее приемная, правильно? Говори как есть, не бойся! Если что, мы тебя в интернат оформим! Хочешь?

– Да все у нас нормально, я не жалуюсь… И в интернат не хочу. У меня тут школа рядом… Да и маму я не могу одну оставить, она без меня пропадет. Я уже взрослая, я справлюсь. Нет, я в интернат не хочу…

Одна тетка вздохнула, глянула вопросительно на другую – мол, что делать-то будем? И проговорила жалостливо:

– Какая ж ты взрослая, господи… Ребенок еще совсем… Да ты не бойся, в интернате тебе хорошо будет! Мы ведь тоже должны как-то реагировать, это наша работа! Ну что же это такое, нельзя ребенку в таких условиях жить!

– Это я просто маленькая, оттого и кажется, что я ребенок. А головой я совсем уже взрослая!

– Хм, головой… Бедная девочка… Да уж, пришлось тебе рано взрослеть, хочешь не хочешь… По правилам бы тебя следовало забрать, конечно. Хотя интернат – это тот же, по сути, детдом… Один раз тебя оттуда забрали, а теперь что? Снова туда?

– Ну вот… Вы ж сами все понимаете, тетеньки! Понимаете, что нельзя мне туда! Такой стресс опять испытать! Вы что!

– Хм… Слова-то какие знаешь… Стресс… Ладно, что теперь делать! Оставайся! Но мы тебя на контроль возьмем, будем приходить проверять, как ты тут! И с матерью твоей поговорить надо… Она скоро придет, не знаешь?

– Нет. Не скоро. У ее приятельницы сегодня день рождения, а это надолго. Я думаю, до утра. Я хоть уроки спокойно сделаю… Да вы не волнуйтесь за меня, я уже ко всему привыкла! Я справлюсь, я сильная! Тем более и планы на будущее у меня есть, я после школы обязательно в медицинский институт поступлю!

– Надо же, какой рассудительный стойкий ребенок… – тихо проговорила одна тетка другой. – Одних любят и балуют, а из них бог знает что вырастает, а другие как чертополох в поле растут и людьми становятся. Из этой девочки толк выйдет, уже сейчас видно…

Тетки ушли, а она сама себя похвалила. Молодец! Вон как тетка сказала – толк из нее выйдет! А про то, что она чертополох… Ну и пусть, подумаешь! Между прочим, у чертополоха другое название есть – расторопша. Очень полезное лекарственное растение, ей папа рассказывал.

Когда ей было семнадцать, мать погибла. Попала пьяная под машину. Хоронили ее, опять же, сердобольные соседи, собирали по всему дому деньги. Хотя родственников пытались найти, но никто не откликнулся.

А через месяц и родственница появилась – видать, все же знала, что мама умерла. Представилась ее двоюродной сестрой из Каменска. Татьяной назвалась. Правда, когда были живы папа и мама, никто и не слышал ни про Татьяну, ни про город Каменск. И где такой город вообще есть…

Эта Татьяна сразу повела себя как хозяйка. И сразу устроила ей допрос:

– Ты кто такая есть, а? Ты никто, ты не родня даже! Детдомовка! И на квартиру претендовать не можешь! Я родственница, стало быть, и квартира моя! А ты давай иди отсюдова, нечего к чужому добру липнуть! Ишь, какая… Знаю я вас, детдомовских…

Она растерялась сначала от такого напора, потом попыталась по-человечески объяснить, что давно в этой квартире живет, что мама никогда не говорила, будто у нее сестра есть. Но Татьяна ее не слушала, сердито повторяла, выпучив глаза:

– Надо же, квартиру задарма себе отхватить решила! Шиш тебе, а не квартира! Я тут буду жить, понятно? А ты иди куда хочешь! Собирай свои пожитки и уходи!

С перепугу Оля побежала к соседке, добрейшей Ксении Васильевне, и та успокоила ее решительно:

– Не переживай, разберемся! Вот Дима мой с работы придет… Он же юрист, он грамотный. Вот только документы на квартиру ты зря с собой не взяла… Где они, не знаешь?

– Так в ящике стола в папином кабинете… А ящик на ключ закрыт. Я знаю, где ключ спрятан.

– Ну, уже хорошо… Хорошо, что эта наглая родственница до них сразу не доберется. А на кого квартира оформлена, не знаешь?

– Нет, не знаю… Но после папиной смерти мама вроде бы ходила куда-то, оформляла какие-то документы…

– Понятно. К нотариусу ходила. Стало быть, мать была собственницей. Надо Диму подождать, с ним поговорим…

Вечером пришел сын Ксении Васильевны, Дима. Выслушал ее, спросил деловито:

– Ты ведь удочеренная, верно? И документы есть?

– Не знаю… Наверное.

– Да наверняка удочеренная. Это значит, ты являешься законной наследницей первой очереди. А эта так называемая сестра… Она пусть отдыхает, ничего ей не светит. Если хочешь, я с тобой к нотариусу завтра схожу, заявление на право наследования оставим. А эту сестру гони в шею, поняла?

– Да как? Она ж все равно не уйдет…

– Ладно, я сам этим вопросом займусь. Пойду побеседую для начала с твоей незваной гостьей.

Уж неизвестно, о чем Дима беседовал с Татьяной, но результат получился довольно быстрым – та шустро собралась и уехала. Правда, прихватила с собой кое-какие мамины вещи, ну да это бог с ним. Не бежать же за ней вслед, правда? Зато Дима и впрямь помог ей документы на квартиру оформить.

Потом Ксения Васильевна с Димой разменяли квартиру, переехали в разные районы. Так она горевала, так жалко было с ними расставаться! И Ксения Васильевна вздыхала, глядя на нее:

– Бедная девочка… Жаль, конечно, что нас рядом не будет… Совсем одна остаешься…

А Дима проговорил деловито:

– Оль, ты обращайся ко мне, если что. Всегда помогу. Звони в любое время, ладно? И не бойся ничего, все у тебя получится. И в медицинский поступишь, я уверен. Главное – цель у тебя есть, а средства всегда приложатся. Я тебе денег немного оставлю, вот…

– Не надо, Дим. Я справлюсь. Я же пенсию за потерю кормильца пока получаю. А там видно будет, что да как. Мне теперь главное – в институт поступить.

И поступила легко, и учиться начала тоже легко, с интересом. Хотя денежный вопрос тоже надо было как-то решать, потому что едва сводила концы с концами. Каждый раз со страхом заглядывала в коммунальные счета и каждый раз ужасалась – как дорого… А что делать? Квартира большая, трехкомнатная, и счета тоже соответственные. Да, надо было что-то с этим решать… Первой мыслью было – квартиру продать? Купить себе меньшую? И тут же сама себе отвечала возмущенно – да ни за что! Тут же папин кабинет, папины вещи, папины книги…

Думала, что делать дальше, думала… И придумала. Как ей казалось, отлично придумала. Надо в папину больницу сходить, там же его помнят… И попросить взять ее на работу. Есть же там какая-то ночная работа, должна быть? Это же больница все-таки. Ночами она будет работать, а днем учиться!

Папу там помнили, конечно. И даже ее вспомнили – узнали каким-то образом. А старая нянечка тетя Шура даже всплакнула:

– Ой, ёченьки! Какая ж ты стала, Оленька! Совсем взрослая! И на папу так похожа…

Она уж не стала уточнять, что приемной у папы была. Ну похожа и похожа – пусть будет так. Ужасно приятно слышать.

– А кто сейчас главный врач, тетя Шура? Он папу помнит?

– Да как же не помнит… Олег Петрович теперь и главный, он папин ученик был… Ты к нему, что ль, пришла?

– Да, к нему. На работу хочу попроситься. Хоть на какую-нибудь.

– Ну так беги скорее, пока он на месте. И сразу скажи – мол, я Сергея Трофимыча дочь! Беги…

Олег Петрович встретил ее вполне благосклонно, чаем напоил. Поинтересовался, как она живет. Вздохнул сочувственно, когда узнал, что мама погибла.

– Надо же, а я не знал… Отчего ты сразу ко мне не обратилась, Олечка? Я бы помог…

– Так я вот и обращаюсь… Сейчас обращаюсь. Возьмите меня на работу, а? Но так, чтобы ночами работать… Днем я в медицинском учусь.

– Что ж, молодец… Значит, решила по стопам отца идти, да?

– Ага. Я тоже хирургом буду.

– Ишь ты… Хирургом! Ты хоть знаешь – каково это? Даже сильные мужики порой не выдерживают, слишком нагрузка большая. Да и нет почти среди женщин хирургов…

– А я буду, Олег Петрович. Я знаю, что буду.

– Ну что ж, дерзай… Только на какую же тебя ставку-то взять, не знаю. Ночной нянечкой будешь дежурить? Это ведь тяжело…

– Буду. Спасибо вам, Олег Петрович.

Так и началась ее новая жизнь. Изматывающая. Полуголодная. Бессонная. Хорошо хоть, в больнице ее подкармливали. Кто что из дома принесет, кто чаем напоит, кто шоколадку в карман сунет. А тетя Шура вообще над ней шефство взяла, советами одолевала. Как-то пристала с ножом к горлу:

– А чего бы тебе комнату в квартире жильцам не сдать, Олюшка? Чай, ты и в квартире-то не бываешь? Пусть бы тебе за комнату денежку платили!

– Я не могу, тетя Шура. Я уж об этом думала… Но как представлю, что в папин кабинет может кто-то зайти, в кресло его сесть… Нет, не хочу. Обойдусь как-нибудь.

– Так ты закрой отцов кабинет на ключ, и все дела! Одна комната твоей останется, а другую жильцам сдашь! Я ведь чего к тебе подговариваюсь-то, не просто же так… У меня внук недавно женился, а жить негде. Да он у меня хороший, спокойный парень, и девка у него добрая, не переживай! Она готовит вкусно… Когда и тебе тарелку супа с устатку нальет… Пусти их к себе, а? Об деньгах мы с тобой договоримся…

Ну как она могла ей отказать? Никак и не могла. Да и не пожалела потом… Ребята-квартиранты и правда оказались хорошие. Света и Игорь. И без тарелки супа «с устатку» не обошлось. И без посиделок на кухне не обошлось. Так сдружились, что и потом уже не потерялись, когда разъехались. И с деньгами не так уж плохо образовалось. В общем, жизнь наладилась потихоньку, можно было себя полностью учебе отдать.

Она и училась отлично, повышенную стипендию получала. Когда дело дошло до выбора специализации, то и не сомневалась ничуть – конечно же, хирургия. И опять ее отговаривали, опять пугали… Мол, не женское это дело, одумайся. Но она насмерть стояла! И сама такому упорству удивлялась, и уважала себя за это.

Потом был диплом, потом ординатура. И первая самостоятельная операция. Рука не дрогнула, отлично ее провела. Хоть и операция была пустяковая – аппендицит вырезать. Потом еще и еще… И уже не было скептических улыбок на лицах коллег, нормальные были лица. А дальше – больше. Уверенность приходит с опытом. Первую сложную операцию на сердце самостоятельно провела – опять всех удивила умением, точностью, выдержкой. Потом услышала комплимент от коллеги – ты у нас так скоро станешь звездой, Ольга! Молодец…

Ну, звездой не звездой, а дальше двигаться надо. Работать, работать, работать…

И работала. Так работала, что на личную жизнь времени уже не оставалось. Так, было что-то от случая к случаю… Даже и вспомнить нечего.

С Павлом она познакомилась, когда колесо у машины на дороге спустило. Он помог его поменять. Пока менял, она на нем и зависла… Смотрела, как он суетится, и будто унеслась куда-то, плавала в невесомости. Он что-то спросил, а она не слышит… Стоит улыбается, как идиотка. Только в голове одна мысль бьется – это ведь он… Он…

– Что вы спросили? Я не поняла…

– Я спросил – как вас зовут…

– Ольга. А вас?

– Павел… Может, мы обменяемся телефонами, Ольга?

– Да… Да, конечно…

С тех пор и началась их любовь. Их встречи. Каждый раз – праздник. И каждый раз – вспышка счастья. А между встречами – ожидание, мучительная необходимость друг в друге. И страсть, и романтика, и «Свеча горела на столе, свеча горела», и «Падали два башмачка со стуком на пол». Так продолжалось два года…

А потом он объявил – все, не могу больше так. Без тебя не могу. Нам надо быть вместе, Оль…

Она и сама понимала, что они будут вместе. По-другому просто жить невозможно. И понимала, что они вместе несут боль его семье. Тем более у него там ребенок… А она, выходит, злая разлучница. Оставалось надеяться, что время залечит чужие раны. Ведь не они первые, не они последние, кто идет по такому пути к своему счастью? Никогда не знаешь, по ком в следующую секунду колокол прозвенит…

Часть II

– …Неужели и впрямь семь лет прошло? Оль, ты не шутишь?

Павел повернул голову, посмотрел на Ольгу удивленно. Она улыбнулась, кивнула:

– Да, Паш… Уже семь лет, как мы с тобой вместе.

– С того самого дня? Когда я тебе колесо на машине менял?

– Нет. С того самого дня, как ты… Когда ты решил…

– А, я понял. Когда я решил, что мы будем жить вместе. Когда сделал решительный шаг. А я почему-то подумал, что ты отсчет ведешь с того дня, когда мы первый раз встретились… Помнишь этот судьбоносный день, Оль? Странно, почему мы раньше его не отмечали?

– Ну, мы ж с тобой люди крайне занятые… Я бы и сегодня не вспомнила, если бы мне сон не приснился… Странный такой сон, Паш… Будто ты снова на моей машине колесо меняешь. Я там, во сне, стою и думаю – перемена жизни меня ждет… Снова то самое колесо… Потом весь день об этом думала – что за сон такой? Потом решила у тебя спросить… А заодно и отметить это прекрасное событие! Давай за нас выпьем, Паш…

– Давай!

Павел глотнул шампанского, устроился удобно в шезлонге, закрыл глаза. Потом произнес тихо:

– Как хорошо у нас тут, Оль… И хорошо, что мы этот дом купили. Такой воздух, красота кругом… Так бы и сидел целыми днями на этой террасе, рядом с тобой. И смотрел, как солнце прячется за верхушки деревьев, как тени бегут по газону… И чтобы голова шумела от выпитого шампанского… И чтобы ты всегда была рядом со мной! И принадлежала только мне одному, и я бы не делил тебя с твоими пациентами!

– Да вы поэт, Павел Владимирович! – тихо рассмеялась Ольга. – Хотя место и впрямь замечательное, я с тобой согласна. И дом… Конечно, он для нас двоих просто огромный, зато гостей есть куда разместить, правда?

Она говорила, будто оправдывалась. Услышал он в ее голосе что-то такое… Мол, жаль, что мы только вдвоем. Что детских голосов не слышно. Хотел было сказать – что за интонации в голосе, Оль, – а потом передумал. Зачем ворошить больную тему? Да, не получилось у них детей… И даже с ЭКО не получилось. Бывает.

Но Ольга сама решила тему разворошить – она всегда будто знала, о чем он во всякий момент думает. Вздохнула, проговорила тихо:

– Когда мы этот дом покупали, я ж думала, у нас будет большая семья… Наверное, мне это не позволено как-то – иметь большую семью. Правильно твоя мама говорит – за все надо платить…

– Она тебе так сказала?

– Ну да…

– И когда? Ты мне об этом не рассказывала!

– Да, я решила тебе не рассказывать. Но был, был у нас такой разговор с твоей мамой. Только ты не сердись на нее, ладно? Ты ж понимаешь, она со своей колокольни все видит. Не может мне простить, что я тебя из семьи увела.

– Ты не уводила. Я сам ушел.

– Да она все это понимает, Паш, прекрасно понимает! Ей просто обидно, что с внучкой нельзя общаться. Не дают ей… Она уж и так и сяк просила да уговаривала, а твоя бывшая жена – ни в какую. Причем, как твоя мама говорит, она будто удовольствие испытывает, когда ей отказывает. Ну как так можно, не понимаю? Елизавета Андреевна тут при чем? Ты развелся, а она за это отвечать должна? Нет, не понимаю…

– Хм… А я всегда считал, что у тебя и у моей матери прекрасные отношения. А тут вдруг такие новости…

– Да они и в самом деле прекрасные, Паш. Я думаю, она просто от отчаяния вот так сказала – за все надо платить… Не обижайся на нее, ладно?

Павел ничего не ответил, сидел задумавшись. Потом протянул руку к столику, налил в бокалы шампанского. Но выпить не предложил – за что пить-то? За эту грустную тему? Потом проговорил тихо:

– Давай об этом не будем, Оль… По крайней мере сейчас. Хорошо?

Но она его будто не услышала, смотрела куда-то вдаль. И продолжила с грустью:

– А может, она и права, Паш… Может, я и впрямь тебя из семьи увела, есть на мне грех. Потому что каждая женщина должна отдавать себе отчет о последствиях, когда позволяет себе влюбиться в женатого мужчину. Как бы там ни было, но это ведь так… Только ты не думай, что я о чем-то жалею! Я очень счастлива с тобой, очень! Но за счастье тоже надо платить… По крайней мере, осознавать это надо. И я готова платить. Чем угодно платить, чтобы быть рядом с тобой.

– И я… Тоже – чем угодно платить… – эхом откликнулся он. – И давай все-таки не будем портить себе праздник, давай за нас выпьем. И еще посидим… Слышишь, как ветер в лесу шумит? Как на озере рыба плещется? Надо будет завтра с утреца на рыбалку сходить… Пойдешь со мной на рыбалку?

– Нет. Выспаться хочу. Завтра воскресенье, единственный день, когда я могу выспаться. И то, если срочно в больницу не вызовут.

– А что, без тебя совсем никак? Других нет хирургов?

– Есть. Но бывают такие сложные случаи, что никак… И вообще, не будем говорить о работе! И без того только работа, работа… Иногда кажется, что и жизни другой нет…

– Ты же сама этого всегда хотела… Помнишь?

– Да. Хотела. И не отказываюсь. Но я же все-таки девочка… Можно мне немного похныкать и покапризничать?

– Валяй. Мне нравится, когда ты хнычешь и капризничаешь. Да мне все в тебе нравится, абсолютно все… Иногда думаю – за что мне такое счастье?

– Да уж… Счастье, за которое надо платить… Ты ведь тоже высокую цену платишь, согласись? Ты ведь мучаешься оттого, что с дочерью не общаешься. Я же знаю…

Павел помолчал немного, потом спросил с грустью:

– А помнишь, Оль, как ты тогда сказала… Что якобы у детей на обиду короткая память, помнишь? Как оказалось, это совсем не так…

– Что, Ниночка так ни разу и не ответила на твой звонок?

– Нет. Не ответила. Я звоню, она сбрасывает. Но при этом номер мой не блокирует, и то слава богу. И номер у нее тот же самый. Так что надежда есть, что ответит когда-нибудь. Она ответит, я знаю. Я вообще все про нее знаю… Даже в школу ходил, узнавал, как она учится. Правда, мне потом завуч сказала – вы лучше не ходите к нам больше, потому что мама вашей дочери нам большой скандал закатила. Не надо лишний раз ребенка травмировать. Ну, я и перестал в школу ходить… Несколько раз пытался Ниночку на улице подловить, но она шарахается от меня, как черт от ладана. Знаешь, она большая такая стала… И на меня очень похожа…

Павел говорил и говорил, будто в нем плотину прорвало. А может, выпитое шампанское его так расслабило – не важно, в общем… Ольга слушала, не перебивала – пусть говорит… Нельзя же в себе эту боль носить.

– …Да, я все про Нину знаю… Хорошо, хоть бывшая теща меня окончательно не отвергла, я с ней все время на связи. Да и как она меня отвергнет, я ж ей на карточку деньги посылаю. Нинель заявила, что ей от меня ничего не надо, зато деньгами с тещиной карты вполне себе пользуется. Она ведь не работает нигде, дома сидит. Не хочет она работать.

– Хм… Хорошо устроилась, нечего сказать… – пробормотала себе под нос Ольга, не удержавшись от комментария.

– Да нет, не в этом дело… Просто ты ее не знаешь, Оль. Работа для нее – это что-то ужасно мерзкое, женщины недостойное. Этакая философия сидит в голове – работают только дураки. А умные женщины этими дураками должны пользоваться. В себя и свою красоту вкладываться. Чтоб те же самые дураки эту красоту видели и падали, и сами собой в штабеля укладывались. Я, дурак, у нее из рук выскользнул – надо меня наказать за это! С дочерью не давать видеться! Воспитать дочь в ненависти к отцу! Представляешь, как во всем этом Ниночка живет, что из нее вырастет? Так ведь всю жизнь ребенку можно сломать! А главное, я же ничего сделать не могу… Любой суд встанет на строну матери, принципы правосудия у нас такие.

– А ты поговори с бывшей тещей, может, она на Ниночку как-то повлияет?

– Нет, бесполезно. Она полностью на стороне дочери. Да и она бы со мной не разговаривала, если б не щедрое ежемесячное пособие… Знаешь, она ведь из тех женщин, которых называют безумными матерями. Когда мы развелись, она тут же переехала к дочери, нянчится с ней, как и всегда нянчилась. Полностью все хозяйство ведет, готовит, стирает, убирает. Еще и работать успевает, представляешь? Такая вот героическая женщина.

– А Нинель тогда чем занимается?

– Да ничем. Я думаю, оттого Нинель и такая… Эгоистичная собственница. Такой вот пример, как можно материнской любовью жизнь ребенку испортить.

– Да… Как раз тот случай, когда любовь не во благо, а во зло…

– Вот я и боюсь, что Нина вырастет такой же. Очень боюсь.

– Погоди… А сколько сейчас Нине?

– Шестнадцать недавно исполнилось.

– Да, взрослая уже девица. Пора бы уже и поумнеть. И начать понимать кое-что в жизни. Видит же, как отец стремится с ней контакт наладить! Другой бы позвонил раз или два и не стал бы звонить больше. Мол, не хочет – не надо. А ты… Я просто удивляюсь твоему упорству, Паш! Хотя, наверное, я не права, я со своей колокольни рассуждаю. У меня ведь детей нет. Может, и я бы на твоем месте так же упорствовала. Но нет детей, и не будет, скорее всего. Не верю я уже ни в какие чудеса. Мне уже сорок лет исполнится через неделю.

Павел хотел ей что-то сказать, но она ему не позволила. Знала, что он сейчас скажет – про ребенка. Утешать начнет. Мол, не поздно еще… Не хотела она утешений, да и жалости к себе не любила. А утешение – это ведь и есть форма жалости? Нет, нет… И потому спросила быстро, придав лицу озабоченность:

– Кстати, а как будем праздновать? Дома всех соберем или в ресторан пойдем?

– Давай дома… Так хорошо у нас дома… – откликнулся Павел. – И погода отличная. Можно столы на лужайке накрыть.

– Хорошо. Как скажешь, Паш… Я тоже думаю, дома лучше.

Вдруг пошел дождь – легкий, серебряный, почти бесшумный. Будто подарок к их общему празднику. И настроение стало другим, более романтическим. Ольга протянула руку, дотронулась своими пальцами до его пальцев, проговорила тихо:

– Семь лет, надо же… Даже не верится. Семь лет – как один день… Будто вчера все это было! Колесо на машине спустило, и ты его поменял… А потом я твоего звонка долго ждала и уже отчаялась…

– Да не сочиняй! Я тебе на следующий день уже позвонил! И в кафе тебя пригласил!

– Да? А мне это ожидание почему-то очень долгим запомнилось. Думала, не доживу! Хотела сама звонить, да не смела.

– Ты? Не смела? По-моему, это не про тебя, Оль!

– Ну я же девочка все-таки. А девочки первыми не звонят! А позвонить очень хотелось! Просто вся измучилась, думала, ни дня больше не переживу, если не скажу, как я люблю тебя!

– Значит, девочке первой звонить нельзя, а в любви признаваться можно? – тихо засмеялся Павел. – Что ж ты тогда первой не призналась, что любишь?

– Так ты меня опередил… Помнишь? Как сели в кафе за столик, так сразу и брякнул – люблю тебя! Смешные мы с тобой были…

– Ну, мне было не до смеха, положим. Я же просто с ума сошел тогда! Я больше не мог без тебя… Понял, что жизнь моя круто меняется, и сделать с этим ничего уже не могу. Только долго не решался на шаг… Ну, ты понимаешь…

– Да, понимаю. Ты был не свободен. Честный, женатый, благородный. Должен, обязан нести свой крест. А скажи честно – ты не жалеешь?

– Нет. Мне даже странно, что ты об этом спрашиваешь.

– Но ведь ужасно мучаешься виной перед дочерью… Мы только что говорили об этом…

– Да, мучаюсь. Но мои муки – они как бы отдельно во мне от тебя… Ты – это ты, а дочь – это дочь. Я не знаю, как это правильно объяснить…

– Да не надо объяснять, я понимаю. Я все понимаю, Паш. Прости…

– За что, Оль?

– За глупый вопрос. Я знаю, что ты ни о чем не жалеешь. Значит, мы решили дома отмечать, да? А кого позовем?

– Ну, это же твой день рождения… Ты и командуй.

– Хорошо… Алиску звать будем? Или ее не надо звать, сама придет? Помнишь, как она к нам в первый раз заявилась?

– О да… Прекрасно помню. Я приехал с работы, а она на террасе сидит, вот в этом самом шезлонге. Вальяжно так сидит, как у себя дома. Я спрашиваю – вы кто такая, что здесь делаете? А она мне гордо так отвечает – я подруга твоей жены, между прочим! Я удивился – мол, простите, не знаю такой подруги… А она в ответ – и правильно, что не знаешь! Я детдомовская! Вот Олька меня сразу узнает, когда увидит, и страшно обрадуется! Детдомовские своих не забывают…

– Да, удивительно, как она меня отыскала… – задумчиво улыбнулась Ольга. – Говорит, долго по следу шла…

– А помнишь, как ты ее не узнала? Она даже обиделась, помнишь?

– Конечно, помню! Я ведь тоже, как ты, увидела ее на террасе и спрашиваю – вы кто такая, что здесь делаете? А она заморгала и смотрит на меня исподлобья, и чуть не разревелась от обиды. Потом прошептала тихо так – бессовестная ты, Олька… Ты же обещала, что не забудешь меня никогда… Только тут до меня и дошло – это же Алиска, господи! Моя детдомовская подружка! То же самое лицо в конопушках, те же непослушные рыжие вихорки! Выходит, она меня все же нашла… Я тогда и сама чуть не расплакалась, честное слово.

– Ну еще бы! Это надо Алису знать! Все равно бы нашла, я думаю!

– Да, она вообще такая – очень упорная, бестия рыжая. Идет по жизни с кулаками. Да, Алиску обязательно пригласим… Хотя ее и приглашать не надо – сама придет. Как там, забыла… «Я к вам пришел навеки поселиться, надеюсь я найти у вас приют»? Так и получилось, что ж. Теперь Алиска – почти член семьи… Куда ж без нее-то?

Они посмеялись тихо, но не злобно, по-доброму. Ольга сквозь смех продолжила:

– Да она хорошая, Паш… Да, нагловатая немножко, где-то навязчивая. Это от того, что у нее нет никого. Ни родни, ни семьи. Вот и прилепилась к нам. Теперь мы – ее семья. Не зря же говорят, что надо нести ответственность за того, кого ты приручил.

– Да я не спорю, Оль… Просто Алиса бывает ну очень навязчивой. Сверх меры.

– А ты терпи…

– А я терплю. Только ради тебя. И мне даже странно, что и сегодня она не явилась. Нюх потеряла, что ли? Дала нам одним побыть…

Они снова замолчали, наслаждаясь этим чудесным вечером. Солнце уже совсем опустилось за кромку леса, теплые сумерки пахли мокрой травой и цветами. Было слышно, как где-то далеко играет музыка – соло на нежной скрипке. Вдруг Ольга нарушила это благословенное молчание, произнесла тихо:

– А знаешь, Паш, что тебе надо сделать? Тебе дочь надо к нам на праздник позвать!

– Как это?

– А вот так! Вот просто позвать, и все! Решительно и категорически! Нет, не на мой день рождения, просто в гости! Среди людей вам будет легче общаться. И обстановка будет соответствовать – праздник, музыка, веселье…

– Да о чем ты, Оль! Она же все равно не придет. Я позвоню, она опять звонок сбросит. Уже по привычке. Я ж тебе говорю – и звонить ей пытался, и у дома караулить, и у школы… Она просто проходит мимо, и все. Даже в мою сторону не смотрит. Лицо презрительное, злое…

– А ты не звони. Ты сообщение отправь. Обычное такое – жду, мол, в гости. Тогда-то и тогда-то. И адрес напиши. Деловое такое сообщение, без соплей. Все по пунктам. В сообщение ведь презрительной эмоцией не бросишь! Попробуй…

– Конечно, попробую. Только бесполезно это все. Не придет она.

– А ты не загадывай. А вдруг? Попробуй, попробуй…

* * *

Утро воскресенья выдалось чудесным. Ольга проснулась рано, увидела, что мужа рядом нет. Потянулась, улыбнулась, подняла от подушки голову…

О боже. Вся спальня в цветах. В вазах, в корзинах, просто в ведрах с водой. И как же он умудрился все это хозяйство внести в спальню, ее не разбудив? Чудеса…

Не успела подумать об этом, как дверь открылась, явив ей улыбающегося Павла с подносом в руках. Стало быть, завтрак в постель! Так вот!

– С днем рождения, Оленька! Я приготовил все, что ты любишь! Я старался… И только попробуй меня обсмеять, знаю я тебя!

– Да что ты, не буду… Наоборот… А что там у тебя на подносе? О, красота какая… Смотри-ка, блинчики… И сырники! И омлет, и фруктовый салатик… Неужели все сам?

– Конечно… Ешь давай, а то все остынет!

– Да я же столько не съем… Давай вместе… И спасибо за цветы! Ой, а это что? – обнаружила она среди тарелок бархатную коробочку.

– Это мой подарок… Открой просмотри.

Открыла осторожно, выдохнула тихо:

– Ой, красота какая…

Кольцо и в самом деле было красивым, с ярким синим камнем и такой же синей россыпью камушков поменьше вокруг. Вытащила его из коробочки, надела на безымянный палец, подняла ладонь, и камень заиграл в лучах утреннего солнца, как живой организм.

– Это танзанит… – тихо пояснил Павел, глядя на нее с улыбкой. – Тебе нравится?

– Очень… Только ведь я колец не ношу, ты знаешь… У меня руки некрасивые. Даже ногти себе отрастить не могу позволить. Руки хирурга, ничего не поделаешь.

– Ну, может, и наденешь когда. Если, например, в отпуск вдруг соберемся. Давно ведь уже хотим.

– Да какой отпуск, Паш… У тебя работа, у меня работа… Слава богу, хоть свободное воскресенье удалось выкроить! Да и то не факт, что меня на работу не вызовут.

– А ты своих пригласила, придут?

– Конечно. Все, кто свободны. Главврач Владлен Маркович точно обещал…

– Хорошо. Я тоже всех ребят обзвонил, все придут. И Вороновы, и Лесневские, и Калинины с детьми.

– А про Игоря со Светой не забыл?

– Нет, конечно! Света вообще обещала пораньше приехать, чтобы на кухне помочь. И Лена Воронова тоже.

– Ой, да мы бы и сами справились… Ты ж еду готовую заказал из ресторана?

– Конечно. К двум часам привезут. Но все же, Оль… Может, нам поискать помощницу по дому, а? Ну, вроде домоправительницы? Сейчас бы она все организовала, например…

– Нет. Не хочу я никакую помощницу, Паш. Не хочу, чтобы за мной кто-то убирал. Не люблю. Тоже мне, нашел барыню… Это наш с тобой дом, чужие здесь не ходят. Мне и Алиски за глаза хватает.

– Да уж… Твоя Алиска в нашем доме вполне вольготно себя чувствует. Иногда хочется даже приструнить ее немного.

– Паш, ну я же тебя просила… Это же Алиска, сам понимаешь! Терпи, Паш! У нее же никого нет, кроме нас. Да, у нее характер трудный, но это ж детство детдомовское, от него не избавишься… Думаешь, ей легко жить с таким грузом? Ни с кем не умеет найти общего языка, на всех огрызается. Ну что у нее за жизнь, сам посуди? Одна-одинешенька, живет в коммуналке, кругом соседи-враги… Она только у нас и набирается сил для жизни. Ты уж потерпи, Паш…

– Да что ты меня уговариваешь, я ж все понимаю! И терплю…

– Вот и терпи. Ой, а какие блинчики вкусные! С начинкой! Неужели и правда сам испек? Не верю! Прошу доказательства в студию!

– А вот тебе и доказательства! – со смехом показал Павел красную полосу ожога на запястье. – Я так старался, а ты во мне сомневаешься!

– Все, уже не сомневаюсь. Оценила твой подвиг, с меня причитается. И вообще, я объелась уже… И вставать пора, надо успеть себя в порядок привести! Ой, а сколько вызовов в телефоне… Почему я не слышала-то?

– Я отключал телефон. Хотел, чтобы ты выспалась.

– А если бы мне из больницы позвонили?

– Ничего, обошлись бы как-нибудь. В конце концов, ты имеешь право в свой день рождения выспаться!

День помчался быстро, и Оля едва успевала что-то делать между телефонными поздравлениями и удивлялась тихо – надо же, сколько людей о ней помнят… И бывшие коллеги, и однокурсники, и благодарные пациенты. Среди последних было несколько особенно рьяных. Не просто поздравляли, а благодарили за спасенную жизнь. Ей даже неловко было и хотелось поскорее свернуть разговор. Не скажешь же им что-нибудь обыденное – мол, работа у меня такая. Всего лишь работа.

Первой явилась Алиска, как и следовало ожидать. Увидела столы на лужайке, округлила глаза:

– Ой, а чего это? У вас гости будут, что ли? По какому поводу, интересно?

– У меня день рождения, Алиса. Ты опять не помнишь?

– Ой, точно… Ну как, как я могла забыть, а? Почему я все время забываю про твой день рождения? Прямо напасть какая-то, прям позорище… Прости, а? Но почему ты мне не напомнила?

– Хм… И как ты себе это представляешь? Чтобы я тебе пальчиком грозила – попробуй забудь? – рассмеялась от души Ольга.

– Ну не знаю… – надула губы Алиса. – Не ты, так хоть Паша мог бы напомнить… Я бы хоть оделась поприличнее, прическу бы сделала! Вот твои гости посмотрят на меня и скажут – какая лахудра, эта Олина подружка! Кто хоть будет у тебя, скажи?

– Да все свои.

– Ну кто?

– С работы придут… Потом, друзья все будут… Вороновы, Лесневские, Калинины… Ты давно всех знаешь, Алис. И они тебя знают. И никто даже на тебя не посмотрит, не переживай.

– В смысле, не посмотрит?

– Да том и смысле, что им все равно, как ты выглядишь. Они ж не на тебя придут смотреть, а меня с днем рождения поздравлять.

– И все равно – могла бы предупредить… Или Паша мог бы! Пойду выскажу ему свое «фи»!

Алиса исчезла, и Ольга видела через кухонное окно, как она идет по лужайке к Павлу, размахивая руками. А он смеется, слушая ее обвинения.

А еще она увидела, как от ворот к дому идет Света, нагруженная пакетами. И бросилась из кухни, чтобы встретить ее, и накинулась с упреками:

– Светка, с ума сошла? Такую тяжесть несешь! Ты что, одна приехала? А Игорь где?

– Он детей к моей тетке повез… А я на такси – и к тебе. И не ругай меня, я все утро у плиты стояла! Вон, пирогов напекла всяких разных, я же знаю, что твои гости мою стряпню лупят за обе щеки. Да не хватай сумки, надорвешься еще! Ты же знаешь, я семижильная, сама все могу!

Пришли на кухню, и Света опустилась на стул в изнеможении. Отдышалась, глянула на Ольгу с улыбкой:

– А ты классно выглядишь, молодец… И платье шикарное, тебе идет! Мне кажется, это я тебе вкус привила. Помнишь, как мы вместе… Ты, я, мой Игорь… Как в твоей квартире жили – практически одной семьей?

– Да разве такое забудешь, Светочка… Вы меня тогда спасли, можно сказать. От голодухи, от одиночества, от отчаяния.

– Нет уж, это ты нас спасла. Нам жить негде было от слова совсем. Ой, если вспомнить… Уж сколько лет прошло, а ты все равно для нас как близкая родственница. И ведь не загордилась, когда этак вот жить начала! – провела Света рукой вокруг себя со значением. – Просто не дом, а сказка! И вообще, всего в жизни добилась, чего хотела… Я ведь знаю, что люди со всего города в твою больницу едут, чтобы только к тебе на операционный стол попасть…

– Да ладно, не захваливай меня. А то поверю, – тихо рассмеялась Ольга. – Иди лучше с Пашей поздоровайся.

– А где он?

– На лужайке, видишь?

– Вижу… А кто это с ним?

– Это Алиска. Не узнала, что ли?

– А… Это твоя рыжая детдомовка, которая к вам с Пашей пиявкой присосалась?

– Ну зачем ты так… Она хорошая, добрая. Только привыкла все с боем у жизни брать…

– А Паша еще не стреляется от этой хорошей и доброй?

– Понемногу стреляется. Но я вовремя у него из рук пистолет выхватываю. Но что делать, если у Алиски так жестоко судьба сложилась?

– Так мы все такие, Оль… Нам с Игорем тоже судьба ничего на блюдечке не принесла.

– Ну, не сравнивай! Вы с мамами-папами росли, с бабушками-дедушками, а она одна. Не надо ее обижать, Свет…

– Да я и не думаю ее обижать, что ты! Ладно, пойду поздороваюсь… А ты пока мои пироги на блюдо красиво выложи, ага? Или нет, не надо. Лучше я сама, ты не сумеешь так, как надо. У тебя другие таланты.

– Хорошо. Ты иди, а я пока овощами займусь.

– Давай. Только фартук не забудь надеть, платье испоганишь! Красивое платье, жалко же!

Света ушла, а на нее вдруг накатило… Будто нырнула памятью в тот день, когда больничная нянечка тетя Шура попросила ее пустить на квартиру своего внука с молодой женой. Можно сказать, уговорила…

Они появились тем же вечером – Света и Игорь. Из всех вещей – только один чемодан. Посмотрели комнату, в которой им предстояло жить, и Света произнесла уважительно:

– Хоромы прям… И швейную машинку есть где поставить…

И, повернувшись к ней, объяснила:

– Я ведь шью хорошо, у меня заказов много. Это ничего, что ко мне сюда клиентки приходить будут? Они у меня все постоянные, на честность-порядочность проверенные.

– Ничего… – пожала она плечами. – Да я все равно редко дома бываю…

– Понятно. Баба Шура говорила, что ты учишься и работаешь. А учишься на дневном, да? В медицинском институте?

– Ну да…

– А почему тогда выглядишь как чумичка? Вон в институтах как все девки хорошо одеваются, я же знаю! Давай я тебе по-быстрому сошью что-нибудь, хочешь?

– Нет, не надо. Все равно у меня на ткань денег нет. Из тех, что вы дадите мне за комнату, я долг по коммуналке заплачу. А то боюсь, вдруг свет и воду отключат.

– Да не надо ткани… Давай я тебе обновку из чего-нибудь перекрою! Из мамкиного платья какого-нибудь!

– Нет, не хочу… Тем более из маминого платья…

– А из чего можно? Давай глянем, что у тебя есть? Где шкаф-то с одеждой? Не вижу…

– Он там, в спальне…

Пока Света внимательно изучала содержимое шкафа, Оля смотрела на нее с веселым интересом – надо же, деловая какая… И ведь эту доброжелательную простоту не назовешь наглостью, и даже навязчивостью не назовешь! Наоборот… Стоишь рядом и греешься от этого тепла, от этого желания помочь, от этого напора доброты и сочувствия… И даже за «чумичку» было не обидно. Что уж есть, то есть, наверное.

– О! А это что? – заинтересованно произнесла Света. – Глянь-ка…

– Это папин костюм. Выходной.

– Какая ткань классная… Видно, что дорогая… О! А это же твидовый пиджак, смотри! Давай я на тебя все это перекрою, а? Не бойся, я сумею… Сейчас только мерки сниму!

– Нет, нет… Это же папины вещи… Ты что… – испуганно отступила она от шкафа. – Нет, не надо!

– Да почему? Ты ж любила отца, наверное? Вон с каким придыханием говоришь – папины вещи… Скажи – любила?

– Да… Очень…

– Так считай, эти отцовы вещи тебе же и помогать будут… Оберегать… Одежда же долго хранит дух и энергию того, кто ее носил. Я это точно знаю. Вот ты и будешь вроде как рядом с отцом, чувствовать его будешь. Вот увидишь, и сил для жизни сразу прибавится…

– Ты думаешь?

– Я не думаю. Я знаю. Давай, вставай прямо, я мерки сниму… И подстричь бы тебя не мешало по-модному…

– А ты по совместительству и парикмахер тоже?

– Да. Я все умею. Мамка меня всегда этому учила – зачем деньги платить за то, что можешь сделать сама? И даже лучше сделать?

– Сама-то себя не стрижешь…

– Так у меня волосы длинные, я их в красивый узел укладываю. А у тебя на голове бог знает что. Но я уже вижу, какая стрижка тебе пойдет… Сейчас все изладим, не боись… Еще сама себя не узнаешь!

И впрямь не узнала. Но в зеркале самой себе понравилась. Даже лицо каким-то другим стало… А уж как Света перекроила-перешила папины вещи, тут и слов не было! Костюмчик сидел как влитой. И твидовый пиджак тоже. Света оценила все зорким глазом, подняла палец вверх, проговорила деловито:

– Так, хорошо… Но не хватает чего-то… Щас, погоди, я свой ремень принесу!

Метнулась куда-то, притащила широкий кожаный ремень:

– Надевай! Это тебе, дарю!

– Да не, не надо… – попыталась отказаться она. – Я же маленькая, мне в талии утягиваться не идет…

– Да ладно! Знаешь, как моя бабка говорила? Мол, ты идешь, и оно пойдет! Надевай!

Она послушно застегнула на талии ремень, посмотрела на Свету. Лицо у той было очень довольное. И голос был тоже довольный:

– Класс! Отлично выглядишь! На человека стала похожа! Студентки в твоем институте просто упадут от зависти! И студенты тоже, само собой. У тебя с этим делом как вообще? Нравится кто-нибудь?

Она засмеялась – таким странным показался ей этот вопрос! Да ей даже перекусить бывает некогда, не то что по сторонам посмотреть… А если выпадает минутка перерыва между лекциями, то ее лучше употребить на летучий сон, чтобы уж совсем от усталости не упасть… Правда, на дежурстве тоже можно вздремнуть иногда, и это уже счастье. А уж когда дома, в своей постели… Пять-шесть часов сна – небывалая роскошь!

Она потом долго носила перешитые на нее папины вещи, пока ткань совсем не истончилась. И Света оказалась права – такое все время было чувство, что папа рядом… И жить с этим чувством было гораздо легче. Спокойнее, увереннее. Будто он говорил – молодец, Олюшка, горжусь тобой! Вперед, Олюшка, только вперед! Все у тебя получится!

А Света потом еще и папины рубашки для нее перешила, и пальто… А брать за работу деньги отказалась категорически:

– Ты и так с нас за комнату мало берешь, ты что! Убери свои деньги, не возникай! Иди лучше борща поешь! Я и пирогов еще напекла… У меня отличные пироги получаются, бабка всем секретам обучила! И тесто я сама завожу, магазинному не доверяю. Ешь, ешь, наворачивай… Я и с собой тебе заверну, на дежурстве перекусишь…

Оля вздохнула, улыбнулась. Как хорошо, что они с ребятами дружбы с годами не растеряли. Правда, встречались редко, только так – на днях рождения друг у друга. И они с Палом занятыми людьми были, и Света с Игорем большим потомством обзавелись – аж четверых родили. Двое мальчишек и две девчонки. Младшенькой недавно годик исполнился. Когда им встречаться-то?

Так глубоко задумалась, что не услышала, как пришел на кухню Павел. Вздрогнула, когда он обнял ее за плечи, коснулся губами шеи. Но тут же потянулась в его объятиях кошкой, только что не замурлыкала от счастья. Потом спохватилась – чего ж они… Гости скоро нагрянут, а еще ничего не готово!

– Из ресторана звонили, через пятнадцать минут заказ привезут… – быстро проговорил Павел, почувствовав ее озабоченность. – Все успеем, не переживай!

– Ладно… И что, влетело тебе от Алиски, да?

– Ага, влетело. По первое число. Все-таки странная она, твоя Алиска…

– Не моя, а наша. Пора бы уже привыкнуть. И вообще, мне кажется, Паш, что она к тебе неровно дышит…

– Да. Это точно. У меня от этих неровностей скоро будет срыв на нервной почве, – со смехом согласился Павел. – И придется тебе меня лечить, бедного.

– И ничего, и вылечу… Помоги-ка мне лучше большое блюдо из шкафа достать, я не дотягиваюсь…

Успели накрыть столы аккурат к приезду гостей. Сначала приехали Олины коллеги – врачи и медсестры во главе с главврачом Владленом Марковичем. Он шел, протянув к ней руки:

– Оленька, дорогая, дай я тебя первым облобызаю… А мы решили всем табором заявиться! Танечкин муж водителем маршрутки работает, и он нас всех по всему городу ездил собирал… Между прочим, в свой выходной! И на служебном транспорте!

– Ой, а где же он? Танечка, где твой Саша?

– Да уехал уже… – махнула рукой медсестра Танечка. – Все равно бы не остался, стесняется он. А вечером снова приедет, по домам нас развезет. Ой, а можно, мы на озеро сходим, а? Еще ведь не все гости собрались?

– Конечно, можно. Гуляйте. Только недолго, скоро уже за стол будем садиться.

Они дружной стайкой пошли к дальней калитке, откуда был прямой выход к озеру. Ольга, глядя им вслед, подумала благодарно – как же хорошо, что с коллективом ей повезло! Все коллеги подобрались порядочные, не склочные, не интриганы, как часто бывает в других местах. Работали в больнице годами…

Через пятнадцать минут приехали Костя и Лена Вороновы, их с Павлом друзья. Лена всплеснула руками, увидев накрытые столы:

– Ой, Оль… Я ж тебе помочь обещала! А вы уже все успели…

– Да все нормально, Лен. Помощников у меня – хоть отбавляй. Там Света сейчас на кухне командует.

– Ой, Света здесь… Значит, и пироги будут?

– А как же!

– Обожаю Светины пироги… Надо будет к ней напроситься на мастер-класс, а то мой Воронов любит меня упрекать, что я плохорукая. Однажды испекла пирог с ягодами, он попробовал, хмыкнул, и говорит – та мучка, да не те ручки… И где он только эту поговорку услышал?

– Да не ругай Костю, Лен. Он у тебя замечательный. Ой, а вот и Лесневские приехали… Ира с Толей… Да не одни, смотри! Они еще и Калининых с собой прихватили! Кажется, уже все в сборе… Хотя нет, Елизавета Андреевна еще не приехала! А должна уже… Может, случилось что?

– Да скоро она уже будет… Только что звонила, – успокоил ее Павел. – Прическу в салоне делала. Говорит, у меня ж большой праздник – день рождения любимой невестки! Да вот и такси подъехало…

Елизавета Андреевна вплыла павой, шла по дорожке, раскинув полные руки:

– Оленька, милая, с днем рождения тебя! В кои-то поры увиделись, а то ведь вам некогда все! А ты поправилась немного, похорошела… И платье это тебе идет…

– Спасибо, Елизавета Андреевна. Вы тоже очень хорошо сегодня выглядите. Проходите, сейчас уже за стол будем садиться! Подождем только, когда мои коллеги с прогулки вернутся…

– А Владлен Маркович тоже приехал? – живо поинтересовалась Елизавета Андреевна, поправляя прическу. И, наклонившись к ее уху, проговорила с тихим смешком: – Ты же знаешь, Оленька, что я к нему неровно дышу…

– Ну, тогда я вас рядом посажу. Чтобы вы насладились общением. А вот и они уже возвращаются… Все, садимся, садимся!

Первым сказал тост Владлен Маркович – по старшинству. Говорил душевно, приложив руку к груди и слегка наклонившись вперед:

– Наверное, я не с того начинаю, но я бы хотел вознести хвалу твоим драгоценным ручкам, Оленька. Да, да, впервые в своей практике встречаю, чтобы у хирурга были такие умные руки. Такие талантливые. И такая светлая голова. И сильный мужской характер. Я знаю, сколько ты жизней спасла, моя дорогая, что боролась до конца даже в самых безнадежных случаях. И побеждала. Да, твоим рукам цены нет, не зря же про тебя в медицинских кругах легенды ходят! И я хочу сказать твоему мужу – береги свою жену, парень. Если что не так, мы все с тебя спросим, понял?

– Понял, Владлен Маркович! Обещаю, буду беречь! – быстро откликнулся Павел с улыбкой.

– Тогда за Оленьку – до дна! – торжественно потребовал Владлен Маркович и первым опрокинул в себя рюмку с коньяком.

Сидящая рядом Елизавета Андреевна услужливо протянула ему блюдце с нарезанными дольками лимона, проговорила так, чтобы слышали все:

– Ой, как вы хорошо сейчас про Олю сказали… Я очень горжусь своей невесткой, очень горжусь!

Потом говорили все по очереди, пока кто-то не спохватился:

– А почему у нас Паша молчит, почему жену не поздравляет, а?

– Так вы ж не даете и слова вставить… – засмеялся Павел, намереваясь подняться. – Конечно, надо и мне сказать…

Но подняться он не успел. У ворот с визгом затормозило такси, и все повернули дружно головы – глянуть, кто еще приехал. А Света произнесла удивленно:

– Кто это, интересно? Вроде все собрались… Ты кого-то еще пригласила, Оль?

Ольга ничего ей не ответила. Смотрела, как из такси выходит юная девица в джинсах, в сером худи с капюшоном. Смотрела, как она, подняв плечи и спрятав руки в карманах своей необъятной одежки, поеживается слегка. Будто не решаясь – или зайти, или снова нырнуть в машину и уехать. И почему-то сразу догадалась, кто это. И глянула осторожно на Павла.

А девица уже стояла в проеме открытых ворот, смотрела на всех исподлобья. Потом вытащила руки из карманов, спрятала их за спину, повела плечами неуклюже. И переступила с ноги на ногу, разглядывая обращенные к ней лица. Было видно, что она весьма неловко себя чувствует, и выражение лица было слегка озадаченным и недовольным.

– Господи, да это ж Ниночка… – осевшим голосом тихо проговорила Елизавета Андреевна. И, обращаясь к сыну, повторила уже громче: – Это же Ниночка, Паш! Ниночка к тебе приехала! Ну что ты сидишь? Иди, иди к ней…

Ольга посмотрела на Павла – и не узнала. Лицо его было испуганным и растерянным, и она вдруг почувствовала на себе эту его растерянность, эту его неспособность сдвинуться с места. Протянула руку, ухватила его за ледяную ладонь, сжала крепко и приказала коротко:

– Паш, это Нина… Встань и иди к ней! Ну же! Что с тобой? Очнись, Паш!

– Я… Я не могу…

– Встань и иди! Все будет хорошо, слышишь? Она пришла к тебе… Пришла… Сама пришла…

В следующую секунду Павел будто опомнился и подскочил с места, да так, что уронил стул. Вслед за ним и Елизавета Андреевна поднялась, и они пошли к Нине, будто крадучись. Будто боялись, что она вспорхнет и улетит птицей. Елизавета Андреевна еще и приговаривала тихо, будто подзывала к себе птицу-внучку:

– Нина… Ниночка… Хорошая моя девочка… Нина… Ниночка…

Все гости замерли, смотрели на сцену во все глаза. Стало так тихо, что было слышно, как пчела вьется над вазой с фруктами. И все вздрогнули, когда Нина проговорила с веселым вызовом:

– Ты же написал, чтобы я приехала в гости, папа! Вот я и приехала! Я же не знала, что у вас тут… Что вас так много!

И сама шагнула к нему навстречу. Но обнять себя не дала – уклонилась. И на Елизавету Андреевну глянула с удивленным недоумением, и та проговорила чуть обиженно:

– Ниночка, я же бабушка твоя… Совсем не помнишь меня, да?

Ольга встала, тоже подошла к Нине. Улыбнулась приветливо. Проговорила очень спокойно:

– Пойдем за стол… Я очень рада, что ты приехала. Спасибо тебе. Меня Ольгой зовут, будем знакомы. Это у меня сегодня день рождения, поэтому много гостей…

– А… Так это вы та самая… Ольга. Ну понятно…

Нина дернула плечиком, пошла к столу. Спросила у Павла на ходу:

– Где мне сесть, папа?

Костя Воронов быстро подскочил, уступая свое место рядом с Павлом. И успокоил взглядом Олю – ничего, мол, я найду себе другое место, не волнуйся. Еще один стул принесу. Все нормально, Оль…

Нина села, обежала взглядом незнакомые лица. И улыбнулась одними губами, но улыбка эта более походила на судорогу. Хотя и понятно – ей тоже нелегко вот так, с ходу, оказаться в незнакомой компании взрослых людей.

А взрослым людям было уже не до веселья. Исчезла куда-то легкая аура непринужденного общения, все чувствовали неловкость. Все знали про эту болезненную для Павла ситуацию – про отсутствие в его жизни дочери. Теперь не знали, как себя вести и что говорить…

И опять Ольга пришла на помощь – отвлекла внимание на себя. Проговорила громко:

– Ой, я же про горячее совсем забыла! У меня ж там, в духовке, поросенок запекается! Девочки, кто мне поможет?

– Ух ты, поросенок… – нарочито громко удивился Игорь, Светин муж. – Никогда не ел жареного поросенка, только в кино видел… Живет же буржуазия, что еще скажешь!

Помочь ей вызвались Света и Танечка. Алиса, как ей показалось, даже не услышала просьбы. Сидела, бесцеремонно разглядывала Нину. Ольге даже пришлось напрямую к ней обратиться:

– И ты, Алиса, тоже мне помоги…

– Да ну! – отмахнулась та недовольно. – Чего всей толпой у плиты толкаться?

– Пойдем-пойдем, Алиса! – решительно скомандовала Света, поднимаясь из-за стола. – Нечего сиднем сидеть, а то жир на боках нарастет! Давай прогуляйся немного!

Алиса поднялась нехотя, отправилась вместе со всеми в дом. И мужчины тоже поднялись со своих мест после того, как Владлен Маркович предложил с улыбкой:

– Да, все правильно ты говоришь, Светочка! Надо пройтись хоть немного, погулять по лужайке, растрясти жирок… Тем более нас еще жареный поросенок ждет! Погулять, покурить…

Так и получилось, что за столом остались сидеть трое – Павел, Нина и Елизавета Андреевна.

– Ниночка, милая моя, как же хорошо, что ты к папе приехала… – тихо, с придыханием проговорила Елизавета Андреевна. – Папа же тебя очень любит, Ниночка. Он никогда тебя не забывал. И я… Ты же внучка моя… Ты такая красивая стала, Ниночка… Очень на папу похожа – просто одно лицо!

Нина хмыкнула, пожала плечами, нервным движением рук заправила волосы за уши. Потом огляделась по сторонам, будто искала чьей-то поддержки.

– Может, пойдем в дом, там поговорим? – осторожно предложил Павел.

– Нет. Я есть хочу. А говорить не хочу, – коротко ответила Нина, опуская глаза.

– Конечно, конечно… – почти хором произнесли Павел и Елизавета Андреевна и принялись суетливо предлагать ей угощения:

– Хочешь салат с крабами? Ростбиф? А вот еще салат овощной… Тарталетки с икрой… А вот еще креветки жареные с чесноком, очень вкусно… Что ты будешь, Ниночка?

– Все буду. И рыбки еще хочу. И колбаски. И вина хочу.

– Вина? – осторожно спросила Елизавета Андреевна. – Тебе мама разрешает пить вино?

– Мне уже шестнадцать, между прочим. А вот маму мою вообще не трогайте. Это мое дело, что мне мама разрешает, а чего не разрешает. Мы сами как-нибудь разберемся.

– Да, конечно… Извини… – совсем растерялась Елизавета Андреевна и глянула на Павла, будто просила помощи. – Я ведь просто спросила, Ниночка… Я ничего не хотела такого…

– Какого – такого? – снова с вызовом спросила Нина. И тут же проговорила насмешливо: – Так вино будет или нет?

Павел молча взял бутылку шампанского, налил треть фужера, подвинул бокал Нине. Она взяла его в руки, проговорила с язвительной торжественностью:

– За здоровье твоей новой жены, пап! Ура!

Выпила до дна, принялась за еду, потом вдруг остановилась, проговорила тихо:

– Не смотрите на меня, я стесняюсь.

– Хорошо, Ниночка, мы не будем смотреть! Давай просто поговорим, Ниночка! – суетливо предложил Павел.

– Я же сказала – не хочу говорить… Совсем не хочу.

– Папа просто очень волнуется, понимаешь? – тихо пояснила Елизавета Андреевна. – Очень волнуется, Ниночка… Ты не сердись, ладно? Конечно, вы с ним потом обязательно поговорите…

– С чего вы взяли, что я сержусь? Я просто не хочу ни о чем говорить, вот и все!

На Павла было и впрямь жалко смотреть. Вдруг образовалась у него на лбу глубокая складка, глаза были хоть и счастливыми, но совершенно растерянными, искательными, губы подрагивали в нервной улыбке. Он даже вздрогнул, когда услышал от крыльца Ольгин громкий голос:

– Друзья, все за стол! Сейчас будет горячее! Идемте, идемте!

Когда все уселись за стол, веселье пошло на новой ноте, и присутствие Ниночки уже никого не напрягало. Все внимание переключилось на поросенка и, как показалось Ольге, это внимание было слегка нарочитым. Так, мол, мы стараемся внимание от нестандартной ситуации отвлечь. Понимаем, как Павлу трудно. Да и дочке его тоже…

А день тем временем клонился к вечеру, из леса, крадучись, ползли теплые сумерки. И веселье постепенно истаяло, и поросенок был съеден, и хмель уже не приносил желанного расслабления. Кто-то из гостей предложил:

– А давайте к озеру прогуляемся, на закат посмотрим! А то засиделись уже, правда!

И встали дружно, и потянулись через лужайку к озеру. Разбрелись кто куда. Кто-то уселся на скамейку на берегу, кто-то гулял по лесу. В какой-то момент Ольга обнаружила, что Павел отстал, увлекшись разговором с Костей Вороновым. Вернее, это Костя увлекся, а Павел просто шел рядом, глубоко задумавшись о чем-то своем. Хотя и понятно было – о чем… Ольга повернула голову и увидела, что рядом с ней идет Нина, глядя себе под ноги и засунув руки в карманы толстовки. Хмурая. Задумчивая. Серьезная.

– Неловко себя чувствуешь в незнакомой компании, да? – просто обратилась она к девочке. – Я тоже, знаешь, в подобных ситуациях слегка тушуюсь.

– Я вовсе не тушуюсь, с чего вы взяли? Все нормально со мной, – подняла на нее глаза Нина.

– Ну, может, мне показалось… Ты молодец, что приехала сегодня. И приезжай к нам, когда захочешь, хорошо? Папа будет очень рад. Просто он растерялся немного. Но ты знай, что он тебя очень любит! И все время думает о тебе. И переживает, что все так… получилось. В конце концов, надо же когда-то начинать общаться… Ты уже взрослая, должна понимать. Он же твой отец…

– Я в курсе, – насмешливо произнесла Нина. – Я знаю, что у меня есть отец. А вы… Вы тоже хотите, чтобы мы с отцом общались, да? Только честно скажите!

– Конечно, хочу… Очень хочу!

– А зачем вам это? Наоборот же должно быть… Зачем вам лишние проблемы?

– Зря ты так говоришь, Нина. Я не вижу в этом никакой проблемы, наоборот, я очень хочу с тобой подружиться, правда.

– Зачем? Чтобы моему отцу угодить?

– А разве можно дружить в угоду кому-нибудь?

– Ну не знаю… Да и вообще… Вы думаете, что это возможно в принципе?

– А почему бы и нет?

– А папа вас очень любит, да?

– Да. Любит. И я его люблю. Это жизнь, Ниночка. Такая вот взрослая жизнь. И ты уже не ребенок, ты можешь это понять и принять.

– А почему он любит именно вас? Почему?

– Ну что я тебе могу на это сказать… Любовь – вообще необъяснимая вещь…

– Ой, да ладно, необъяснимая! Всему и всегда есть какое-то объяснение! Вот вы… Чем вы лучше моей мамы, интересно? Тем, что вы хороший врач, что ли? Зато мама намного вас красивее… А вас мама совершенно правильно описала – маленькая, страшненькая, лопоухая. Она ведь специально ходила на вас смотреть. Сидела около вашей больницы, ждала, когда вы будете выходить… Потом приходила домой и плакала. И такое про вас и про отца говорила! Я даже это повторять не буду. Не хочу.

Нина повернула голову, будто хотела посмотреть на ее реакцию. Но, видимо, так и не увидев ожидаемой реакции, заговорила снова:

– Да, она плакала и ругалась, и кричала на бабушку. Бабушка пыталась ее успокоить, а мама все равно плакала и не могла понять – как это, почему… Почему мой отец и вы… И до сих пор не понимает… Если честно, то я тоже не понимаю… Почему?

Ольга помолчала, потом произнесла очень спокойно, глядя Нине в глаза:

– Знаешь, есть такая английская поговорка… Звучит она так: если надо объяснять, то не надо объяснять. Да, я тебе ничего не смогу объяснить, к сожалению. Просто потому, что ты меня не услышишь. Не сможешь принять. В тебе обида живет на отца, огромная обида. Об нее все объяснения разбиваются. И я понимаю тебя…

– Так уж и понимаете? И не обижаетесь, что ли? Я вам откровенно грублю, а вы не обижаетесь?

– Нет. Не обижаюсь. Просто я думаю, что если мы будем общаться, то лучше поймем друг друга.

Нина хмыкнула, снова опустила глаза вниз, поежилась. Потом произнесла с тихой болью:

– Да уж, поймем… Просто вы мою маму не видели… Как ей плохо бывает… Как она забыть не может… И я… Вы думаете, я к отцу приехала, что ли? Вовсе нет. Просто хотелось на вас посмотреть.

– И что, посмотрела?

– Да. Посмотрела.

– Еще приедешь? Ты приезжай…

Нина долго ничего не отвечала, смотрела вдаль, прикусив губу. Будто решала для себя что-то. Будто в ней какая-то трудная внутренняя работа шла. Потом вдруг спросила нарочито весело, даже игриво:

– Значит, вы и впрямь хотите, чтобы я приезжала?

– Да, хочу. Это и твой дом тоже, ты это знай.

– Ну хорошо… Я даже не думала, что вы так… Так будете со мной разговаривать. Отец – это понятно. А вы… Да, вы классная оказались…

Что-то было в ее голосе театральное, слишком натянутое – Ольга это почувствовала. Но виду не подала, улыбнулась, произнесла тихо:

– Ну вот и хорошо, и договорились…

– Да. Вы классная. И сережки у вас зачетные. Это брюлики, да?

– Тебе они нравятся? Хочешь, подарю?

– Ни фига себе… – удивленно отстранилась Нина. – Что, и впрямь можете подарить?

– Ну да… Только ты не думай, что я тебя подкупаю. Просто я их все равно не ношу. Вот, сегодня надела, и уши ужасно болят… Проколы заросли, даже вынимать сережки больно…

Ольга вытащила серьги, протянула их Нине:

– Возьми. Носи на здоровье. У тебя уши проколоты?

– Ой, спасибо… Да, уши я недавно проколола, а сережек приличных нет… А можно, я сразу их надену? Хотя с толстовкой и джинсами смешно смотрится, наверное… Но я все равно надену! Только вы помогите мне, пожалуйста! Жаль, что зеркальца нет…

С помощью Ольги она вдела в уши сережки, помотала головой и зажмурилась будто от удовольствия. Подняла руки, потрогала пальцами мочки ушей, прошептала тихо:

– Классно… Настоящие брюлики… Только я маме показывать их не буду, она обидится. Потихоньку буду носить…

Потом они постояли еще рядом, помолчали. Солнце уже садилось за озером, окрашивая гладкую воду в розовый цвет. Нина вздохнула, проговорила задумчиво:

– Как хорошо тут у вас… И лес, и озеро… И дом хороший… У нас тоже дача была, но мама с бабушкой ее давно продали. Потому что машины у нас нет, ездить на дачу не на чем. Хотя папа мог и купить нам машину… Но он просто денег дает, и все. Зачем ему еще про какую-то машину думать? И про меня тоже думать – зачем?

– А вот это ты сейчас зря говоришь, Нина. Потому что ты прекрасно знаешь, что папа тебя любит и всегда будет любить. Ты же сама отвергаешь все его попытки общаться с тобой, разве не так?

– Ладно, закрыли тему… – недовольно махнула рукой Нина. – Лучше расскажите, какой у вас дом? Я же не видела еще, как там внутри все устроено?

– Так пойдем посмотрим? Кстати, на втором этаже есть спальни свободные, выбирай любую. Будем знать, что она твоя.

– Нет. Не надо. Поздно уже. Мне возвращаться пора. Но я еще приеду… Я буду часто теперь у вас бывать. Пойдемте, мне еще такси надо вызвать…

Обратно шли молча. Нина то и дело поднимала к ушам руки, трогала подаренные Ольгой сережки. И хмыкало тихо. Наверное, у нее привычка такая была – все эмоции выражать хмыканьем. То ли насмешливым, то ли одобрительным – непонятно.

В какой-то момент Ольга оглянулась – Павел шел позади, видимо, не смел присоединиться. Боялся спугнуть их общение? Зато потом, когда Нина села в такси и уехала, подошел к ней, обнял, прошептал на ухо:

– Спасибо, Оль… Какая же ты умница у меня… Спасибо… Я видел, как ты с Ниной общалась. Она так живо с тобой говорила! О чем она с тобой говорила, Оль?

– Потом, Паш… Давай сначала гостей проводим. У нас ведь еще торт есть, очень вкусный! Помоги мне посуду убрать, стол для чая освободить!

Наконец и все гости разъехались. Осталась одна Алиска. Как всегда, с ночевкой. Вызвалась посуду помыть.

Пока они убирали посуду со стола и носили ее на кухню, между делом беседовали:

– Оль, я сам себе не верю! Дочь приехала! Сама! Я даже и подумать не мог… Но как-то нелепо все вышло, правда? Я вел себя нелепо, растерялся, засуетился чего-то… Сказать ей ничего толком не смог… А столько хотел сказать! Все из головы вылетело! И мама тоже расстроилась, что Нина с ней не особо разговорилась. Едва ее успокоил…

– Да все будет хорошо, Паш. Я ж тебе говорила – все будет! Нина повзрослела, одумалась. Может, и впрямь у детей на обиду короткая память… Ничего, ничего! Начнете общаться, все наладится, все наверстаешь!

– Ты думаешь?

– Я не думаю. Я знаю. Она, конечно, ершистая девчонка, но не глупая. Живая, глазастая. На тебя очень похожа…

– Да, мама тоже говорит, на меня стала очень похожа. А как тебе удалось ее разговорить, Оль?

– Да нормально… Я думаю, мы подружимся. Все будет хорошо, Паш…

Их разговор прервала Алиска. Повернулась от мойки, внимательно глянула на Ольгу, проговорила удивленно:

– Ой, а сережки твои где? Неужели потеряла?

– Нет. Я их Ниночке подарила, Алис.

– Ни фи-га себе! – только и выдохнула Алиса, распахнув глаза. – Как это – подарила? Они ж дорогие! И вот так сразу – на тебе… Мне так ничего не даришь, а тут…

– Господи, Алиса! – рассмеялась в ответ Ольга. – Ты, случаем, не забыла, что это у меня сегодня день рождения, не у тебя! Это я должна подарки принимать, а не ты!

– Ладно, ладно… – пробурчала Алиса, отворачиваясь к мойке. – Я ведь это не в обиду тебе сказала… Я говорю, что это дочка у Павла такая шустрая – уже успела и сережки себе прихватить… Да она тебя так до нитки разденет, Оль! Ты же не жадная, ты же последнее с легкой душой отдашь! А она это поняла и будет вовсю тобой пользоваться. Зря, зря ты ей сразу так открылась, Оль! Совершенно зря!

– Ладно, не ворчи… Работай давай!

– Да я и так стараюсь! И что ж эта посуда никак не кончается? Могли бы и посудомоечную машину давно купить…

– Да, ты права. Давно надо. Только руки никак не доходят. Как въехали в этот дом с готовой уже кухней, так ничего и не делали. На все же время надо выделить, а времени у нас с Пашей как раз и нет.

– А еще могли бы и помощницу по хозяйству нанять! Вы ж люди занятые, вообще этим хозяйством ни фига не занимаетесь!

– Да отчего ж не занимаемся? В свободное время очень даже! Вон я какие цветы на клумбе вырастила!

– Да подумаешь, цветы… Я ж тебе про другое толкую! Если у вас руки ни до чего не доходят, то и впрямь бы помощницу по хозяйству наняли! Вот хотя бы меня, например… А что? Я хорошей помощницей буду! Я жить у вас постоянно могу… Тем более я свой человек, не со стороны. Мне доверять можно.

– Алис, перестань! Еще не хватало, чтобы мы тебя эксплуатировали!

– Ну так я же согласная, эксплуатируйте на здоровье! А что такого, правда? Вы ж деньги платить будете. А они у меня не лишние. Вон истрепалась как, совсем носить нечего! Уж забыла, когда в последний раз шмотки новые себе покупала!

– Тебе денег дать, что ли?

– Не… Я бы лучше что-то из твоих шмоток взяла. Ты все равно их не носишь. Твоя главная шмотка – медицинский костюм с шапочкой.

– Да, ты права. Шмотками я не увлекаюсь. Хотя… Надо глянуть в шкафу, я уж и забыла, что там есть…

– А давай я сама гляну? Вот сейчас посуду домою и гляну… А ты иди отдыхай, ужасно устала, наверное! Весь день в напряжении! Еще и девица эта заявилась… Как она вообще тебе показалась?

– Нормальная девица. И хорошо, что заявилась. Я рада за Пашу. А можно я и правда пойду прилягу? Просто с ног валюсь…

– Иди, иди! Мы с Пашей все до конца уберем. Иди…

Она уже спала и не слышала, как Павел лег на свою половину кровати. И проснулась от его вопроса:

– Оль, ты спишь?

– М-м-м… – промычала она недовольно. – Уже нет… А что такое, Паш?

– Прости, что разбудил… Просто мне спросить у тебя хочется… Скажи, я и впрямь полным идиотом выглядел, да? Такое у меня странное сейчас чувство… Я так ждал, так хотел, что бы мы… Я и Ниночка… Вот оно вроде случилось! А я совсем не понимаю, что сейчас во мне происходит… Какое-то ужасное недовольство собой… Даже поговорить с дочерью не получилось!

– А ты хочешь всего и сразу, да? Но так не бывает, Паш!

– Да я понимаю… Но просто поговорить со мной она могла?

– Значит, не могла. Трудно ей, пойми.

– Но она будто отторгает меня напрочь…

– Все будет хорошо, Паш. Она хорошая девочка. Дай время, не торопи. Она сама во всем разберется. Теперь она часто будет к нам приезжать…

– Нина сама так сказала, да?

– Да. Вы ближе узнаете друг друга со временем. Все, все будет хорошо… Спи, Паша, спи…

* * *

Нина и впрямь приехала в следующее воскресенье. Без звонка. Хорошо, что они оба были дома. Ольга так и сказала ей об этом:

– Нин… Мы с твоим папой и по воскресеньям иногда работаем, и поэтому нам лучше заранее созваниваться…

– А почему вы мне тогда сказали – в любое время?

– Да, так и есть. В любое время. То есть я имела в виду, что мы подстроимся к твоему времени. Чтобы не было так – ты приедешь, а дом закрыт.

– Так мне что, уехать?

– Нет, нет, что ты… – испугался Павел, осторожно беря ее за локоток. – Оля вовсе не хотела тебя обидеть…

Повел Нину в дом, а сам кинул на Ольгу укоряющий взгляд – мол, зачем ты с ней говоришь так…

Ольга развела руками – прости. И пошла вслед за ними, вспоминая, что из вкусненького есть в холодильнике. Надо же угощать дорогую гостью. И пока Павел сидел на террасе с Ниной, суетилась по кухне, готовила пиццу. Благо, что замороженное тесто нашлось в морозилке. Подростки любят такую еду – это уж наверняка. Хотя Нину уже и подростком назвать нельзя… Шестнадцать лет – вполне зрелая личность.

Как на беду, еще и Алиска явилась – куда ж без нее? Причем довольно странно явилась, с претензией. И даже не с претензией, а с жалобой:

– Ну что у меня за жизнь такая, а? Почему всегда один сплошной облом? Как родилась – и сразу облом… Будто на мне кто-то крест поставил… Лучше бы меня и не рожали совсем… Почему у меня не жизнь, а сплошное мучение? Да и зачем тогда вообще жить? Зачем?

Алискин голос поплыл интонацией в слезу, и вот уже она всхлипнула коротко, потом взрыднула:

– Зачем? Заче-е-ем…

– Алис… Ты что, пьяная, что ли?

– Да, хватанула немного с горя… А что, права не имею? Кто мне запретит, скажи? Да если б нашелся кто-то… Я же вообще никому не нужна… Умру – никто не заплачет…

– Да что случилось-то, говори? Кто тебя так обидел? Опять в твоей коммуналке скандал был с соседями?

– Ага… Попробовал бы кто-то из них меня обидеть, ага… По щам бы получили сразу…

– А кто тогда?

Ольга не заметила, как в дверях кухни появилась Нина, как слушает с интересом. Алиса тем временем пустилась в жалобные объяснения:

– Помнишь, я тебе рассказывала про Кирилла? Ну он еще тренер в фитнес-клубе… Я с ним занималась сначала, а потом… Потом у нас отношения начались…

– Не помню. Но не важно. И что этот Кирилл? Чем тебя обидел?

– Он не обидел. Он вообще ушел. Бросил меня… Ну почему, почему меня все и всегда бросают, скажи? Может, на лбу у меня написано что-то такое? Мол, с этой бабой можно не церемониться? Попользовать можно и бросить? Потому что никто и никогда с ней не церемонился, да?

– Да успокойся ты, Алис… Ну подумаешь, какой-то там Кирилл… Исчез из твоей жизни, и бог с ним! Значит, не твой человек был. Забудь о нем. Другой найдется. Подумаешь…

Алиса икнула и уставилась на нее со злобой, будто Ольга невесть как ее оскорбила. И проговорила тихо, с надрывом:

– А ты такая умная, да, Оль? Все у тебя классно, да? Имеешь право меня учить? Конечно, у тебя все есть… И профессия, и муж, и дом… Я по сравнению с тобой – дерьмо полное?

Стоящая в дверях Нина хмыкнула, и обе они обернулись, и Ольга проговорила испуганно:

– Не слушай нас, Ниночка… Алиса просто очень устала, ей прилечь надо… Скоро пицца будет готова, я еще салатик нарежу… Ой, у меня же еще мороженое в холодильнике есть! Ты любишь мороженое, да?

– Нет. Не очень. Я вообще сладкого почти не ем. Я сырокопченую колбасу люблю.

– И колбасу сейчас найдем… Вот еще огурчики есть маринованные… Будешь?

– Буду. Я все буду. Я сегодня не завтракала.

Алиса переводила глаза то на нее, то на Нину, потом махнула рукой вяло:

– Ладно, я спать пойду… Пусть Паша меня проводит, а то я на лестнице упаду. Почему у вас в доме такие крутые лестницы? Ноги сломать можно!

И позвала с хмельным вызовом:

– Паш… Па-а-аш… Где ты? Проводи меня в гостевую комнату, мне плохо…

Павел появился в дверях, глянул на Алису недовольно:

– Обязательно провожать? Сама дойдешь как-нибудь, надеюсь.

– А давай я тебя провожу, Алиса! – вдруг предложила Нина, и Ольга с Павлом глянули на нее с удивлением.

– А что такого? – тут же слегка ехидно улыбнулась Нина. – Сами же говорили, что это и мой дом тоже… Значит, и ваши друзья – мои друзья?

– Класс… Наш человек… – одобрительно пролепетала Алиса, подхватывая Нину под руку. – Пойдем, добрая моя девочка, проводи меня…

А то все только и делают, что обижают меня, обижают…

Когда Алиса с Ниной ушли, Павел сел на кухонный стул, проговорил грустно:

– Не получается у нас никакого общения, Оль… Я уж не знаю, с какой стороны подойти, да что сказать, не знаю… Спросил сейчас – как учишься, мол? Она в ответ только одно слово сквозь зубы процедила – нормально. Я еще что-то спросил, а она опять – нормально. Будто этим «нормально» отталкивает меня. Ускользает все время. Смотрит и будто не видит. И все время думает о чем-то своем. И такое у нее выражение лица при этом… Будто зуб болит, и она эту боль терпеть вынуждена.

– А ты тоже нашел, о чем спрашивать! Как учишься! Между прочим, сейчас каникулы, ты забыл?

– Так я же в общем смысле спросил… А не в том, какие отметки у нее сегодня в школе были. Могла бы нормально ответить? И что мне делать теперь? Как к ней подход найти? Сидеть рядом и молчать? Так лучше будет?

– Паш… Ну она же тебя совсем не помнит… Не знает… Ты пока чужой для нее. Ты потерпи, Паш, пусть она к тебе привыкнет!

– Но с тобой же она общается!

– Ну, со мной… Со мной – это другое дело. Я ей практически чужой человек. А ты – отец. Ты ее тоже пойми… У нее обида на тебя давняя. Ты думаешь, ей так просто сейчас? Вовсе нет… Погоди, у меня телефон звонит, кажется… Откуда он звонит, не понимаю?

– Он на террасе, на столе лежит.

Ольга вышла и тут же вернулась, лицо ее было сосредоточенным:

– Мне ехать надо, Паш. Вызови мне такси, а? Там авария на трассе была, надо пострадавшего посмотреть. Наверняка срочно оперировать придется. Надо ехать… Дежурный врач больше не смог ни до кого дозвониться.

– Так давай я отвезу?

– Нет, нет! У тебя же Нина в гостях… И за пиццей посмотри, ладно? Она готова почти… И колбасу нарежь, она колбасу просила! И огурцы маринованные достань… В общем, без меня разберетесь, ага?

Павел кивнул, послушно кликнул номер вызова такси. Мельком подумал про себя – как он уже привык к этим внештатным ситуациям… Но что делать? Такая у них с Олей жизнь…

Накрыл стол на террасе, позвал Нину. Та пришла, уселась молча, не глядя на него. Будто всем своим видом показывала – душевно общаться я не намерена. Но Павел все же сделал попытку:

– Куда ты после школы поступать будешь? Уже решила?

– Нет еще, – коротко ответила Нина, пожав плечами. – Может, вообще никуда поступать не буду.

– Почему?

– Да ну… Кому это сейчас вообще нужно?

– Ну как это – не нужно… Хотя бы самой себе нужно. Любой профессии нужно учиться, что ты. А хочешь, я тебя за границу учиться отправлю? Хотя сейчас это уже практически невозможно…

Нина вместо ответа хмыкнула, и снова было непонятно, что она этим хмыканьем хочет сказать. И захрустела маринованным огурцом, глядя поверх его головы.

– Нет, все-таки учиться надо, что ты…

– А если я за деньги буду учиться – оплатишь?

– Конечно. Это даже не обсуждается. Учись, где хочешь.

– А почему ты у меня ни разу про маму не спросил? Тебе не интересно, да?

– Извини… Просто я думал, тебе это… Ну, неприятно, что ли…

– Понятно. Действительно, зачем тебе мамой интересоваться. Она ж для тебя давно ничего не значит. Пустое место. Ноль без палочки. Вон как твоя жена тобой лихо командует! Ты у нее под каблуком, да?

– Ну почему же сразу – под каблуком…

– А скажи честно – ты никогда не жалел, что маму бросил? Она так любила тебя, а ты ее бросил. Тебе никогда не хотелось к нам вернуться, скажи? Совесть разве не мучила? Только честно?

– Ниночка, это слишком сложный вопрос…

На него нельзя однозначно ответить. То есть можно, но…

Павел замялся, вздохнул, улыбнулся растерянно. Как же он собой недоволен был в этот момент! И все не то сейчас говорит, все не так! Будто ступор напал, два слова связать не может. И что такого случилось бы, если бы прямо ответил на ее вопрос – нет, никогда не хотел вернуться, потому что маму твою не люблю? Чего испугался-то? Обидеть ее испугался? А ведь казалось – им есть о чем поговорить… Но не получается, не получается у него достучаться до дочери! Будто стена меж ними, которую ничем уже не пробить.

Видимо, Нина тоже почувствовала его смятение, проговорила с щедрой долей снисходительности в голосе:

– Да ладно, не обращай внимания, это я так… Больше неудобных вопросов задавать не буду.

И вообще, я наелась, спасибо… Пойду к озеру пройдусь.

– Так давай вместе!

– Нет, я одна хочу. Не ходи за мной.

Встала, быстро пошла по газону в сторону озера. Будто сбегала. Павел снова вздохнул – ну как, как с ней общаться? Не хочет она общаться… Сама приехала, а не хочет. И будто спровоцировать его на что-то стремится. Или Ольга права – просто ей надо время дать? Пусть привыкнет немного, увидит, что ей всегда рады, всегда ждут?

Ладно, пусть привыкнет…

Собрал со стола тарелки, отнес на кухню. Подумал вдруг – а может, к вечеру шашлык замутить? Посидеть всем вместе на лужайке… И Оля уже наверняка приедет. Может, она Нину разговорить сумеет? Как-то у нее это лучше получается, надо признать.

Мясо в холодильнике обнаружилось, и он занялся возней с ним, пытаясь отвлечься от грустных мыслей. И даже не услышал, как сверху спустилась Алиса, бледная, опухшая. И вздрогнул, когда услышал за спиной ее голос:

– А где все, почему ты один? Где Оля, где твоя драгоценная доченька?

– Олю срочно в больницу вызвали, Нина ушла к озеру прогуляться, – пояснил он, продолжая нарезать мясо.

– А ты что делаешь?

– Мясо для шашлыка нарезаю.

– О, шашлык… Обожаю шашлык… Надо же, молодец какой… Да, Ольге позавидовать можно – такой муж…

– А ты не завидуй. Лучше тоже себе мужа найди.

– Да где, где я его найду-то? Кто же захочет взять в жену бывшую детдомовку? Хорошо сказать – найди…

– Ну, не прибедняйся. Чем больше себя жалеешь, тем хуже себе делаешь.

– А ты умный такой, да? Учить меня решил, как жить надо? И все-то у тебя хорошо, все замечательно? И жена любит, и доченька появилась, да? Лучше и не придумаешь, правда? А скажи-ка мне, дорогой Пашенька… Ты когда-нибудь Ольге изменял? Ну хоть один раз… Мне просто интересно, Паш! Можешь честно ответить?

– Нет. Ни разу не изменял. Тебя такой ответ устраивает?

– Да не ври… Не верю я тебе. Нет таких мужиков, не бывает. Потому что это ненормально, чтобы ни разу, ни с кем… А если даже и так, то ведь с этим что-то делать надо, Паша… Это же ненормально… Срочно что-то делать надо…

Алиса подошла сзади, ухватила его за шею руками, прижалась всем телом, задышала жарко в ухо:

– Ты же сам знаешь, что я очень тебя хочу… Сам чувствуешь, не притворяйся… Ведь не идиот же ты, ей-богу…

Он с силой отвел ее руки, отстранил от себя, произнес недовольно:

– Алиса, перестань! Мне надоело! Мы с тобой уже не раз говорили об этом! Ну что это такое, в самом деле? Если не понимаешь, я сто раз могу повторить – я Ольгу люблю. И не собираюсь ей изменять. И с тобой у нас ничего быть не может. Да и как тебе не стыдно вообще? Очнись, Алиса, очнись! Ольга тебя за подругу считает, можно сказать, приютила тебя, жалеет, любит… А ты так себя ведешь! Да если б не Ольга, я бы… И духу твоего здесь не было бы… Ты же меня в дурацкое положение ставишь!

– А почему в дурацкое-то? Ты ж, наоборот, гордиться должен, что баба на тебя сама вешается!

– Нечем тут гордиться, Алиса. Совсем нечем.

– Ну да, ну да… Если б на моем месте другая баба была, ты бы не говорил так… Брезгуешь мной, да?

– Иди спать, а? Не хочу я с тобой разговаривать. И вообще, хватит уже… Иначе у меня не хватит терпения все это выносить, и я Оле все расскажу.

– Ну так расскажи, в чем дело-то? Пожалуйся, что я к тебе пристаю, к бедненькому… Ведь не рассказываешь, помалкиваешь! Значит, нравится тебе это, да?

– Нет. Совсем не нравится. А не рассказываю потому, что Олю не хочу огорчать. Она тебя любит и жалеет. А если расскажу, ей будет нехорошо, неловко. Ей придется от дома тебе отказать. Я не хочу, чтобы она из-за этой ситуации переживала, можешь ты это понять?

– Надо же, какой заботливый… Как о жене своей печешься… Даже слушать тебя противно, честное слово! Да не будь ты таким занудой, Паш! Все же наоборот, понимаешь? Если будешь занудой, Ольга тебя быстрее разлюбит… Это же понятно… Никто не любит зануд!

– По-моему, это ты сейчас выступаешь в роли зануды. Тебя гонят в дверь, а ты лезешь в окно. Разве не так?

Павел продолжал разделывать мясо, даже не пытаясь убрать с лица злую досаду. Потом поднял на Алису глаза, спросил холодно:

– Ну почему, почему я должен терпеть все это? Очнись, Алиса, приди в себя! Честное слово, надоело!

– Ну что, от тебя убудет, что ли? Ну всего один раз, Паш… Все же так делают… – всхлипнула Алиса обиженно. – Тебя женщина просит, унижается, а ты… Да, я сейчас пьяная, может, и глупости говорю… Все так делают, Паш…

– Пусть все так делают. А я не стану так делать. И все, Алиса, и все! Давай закроем эту тему раз и навсегда! Надеюсь, только во хмелю тебе такие глупости в голову приходят! И если так, то и пить не надо вообще!

– Нет, ты и впрямь зануда! И как Ольга с тобой живет? Не понимаю…

Алиса села на стул, вздохнула тяжко. Повернула голову к двери и увидела Нину, и даже икнула от неожиданности:

– Ты… Ты давно тут стоишь, что ли? Ничего себе…

Павел тоже обернулся, тоже увидел Нину. На лице ее была полуулыбка – то ли удивленная, то ли презрительная. И глаза насмешливо щурились, и голос прозвучал тоже насмешливо:

– Я вам помешала, да? Извините!

Тут же развернулась, ушла, оставив их обоих в растерянности. Он проговорил сердито:

– Вот видишь, что ты наделала своими глупостями, Алиса! Уйди лучше с моих глаз, чтобы я тебя больше не видел! Как же ты мне надоела, господи…

– Да ладно, подумаешь! Она же все равно не поняла ничего! – виновато забормотала Алиса. – Или ты испугался, что она Ольге расскажет, да?

Павел не стал ее слушать, вышел из дома, огляделся. Нина сидела на скамье в беседке, болтая ногами и сложив ладони меж колен. Глянула него с прежним насмешливым прищуром, проговорила тихо:

– Не бойся, я твоей жене ничего не расскажу…

– Да можешь и рассказать, не страшно.

– Так уж и не страшно?

– Представь себе, нет. Просто Алиса… Она очень несчастный человек, понимаешь? Ей многое нужно прощать, нужно относиться к ней снисходительно. Мы оба это понимаем.

– А почему ей нужно прощать, интересно? Что в ней такого особенного?

– Она в детдоме росла. И Ольга тоже была в детдоме, хотя ее потом удочерили. Там она и подружилась с Алисой. Но жизнь у них сложилась по-разному. Оля очень жалеет Алису, понимаешь? И меня просит быть к ней снисходительным.

– То есть ты хочешь сказать… Что не изменяешь своей жене с этой Алисой?

– Нет. Нет, конечно.

– А почему? Маме же моей изменял?

– Это другое, Нина. Это совсем другое… Я не знаю, как тебе объяснить… Вообще, мне трудно с тобой говорить на эти темы…

– Да ладно! Что я, маленькая, что ли? У меня тоже был парень… И тоже мне изменил… Но убиваться да страдать я не стала, потому что не хочу и не буду. Потому что как вспомню, как мама страдала… Нет, не хочу! Не хочу!

Она даже плечиками передернула, будто по ним судорога прошла. Потом добавила тихо:

– А знаешь, мама бы тебя и сейчас простила, если бы ты к ней вернулся… Странно, да? Проклинает тебя, врагом всей жизни считает, а сама простила бы… Я думаю, не потому, что сильно тебя любит, а потому, что ей замуж обратно хочется. Чтобы у нее такой же дом был красивый, чтобы люди уважали… Мне ее так жалко, такая она несчастная! Получается, что это ты ее несчастной сделал… Может, ты и к ней снисхождение проявишь, как к этой Алисе, а? Если ты добрый такой и все понимающий? Мама ведь так несчастна!

– Понимаешь ли, Ниночка… Счастье – понятие субъективное. Если человек хочет быть счастливым, он обязательно будет счастливым, независимо от кого-либо и чего-либо. Жить несчастьем – неправильный путь. Но это тоже выбор, причем сознательный. У каждого свой выбор…

– А мама и не выбирала. Ты сам для нее этот выбор сделал. А мог бы сделать так, чтобы она была счастливой.

– Тогда бы я был несчастен, понимаешь? Но я тоже сделал свой выбор.

– Да, сделал… И бросил меня. Так получается?

– Я тебя не бросал, Ниночка. Я всегда хотел оставаться тебе отцом. Всегда хотел близко с тобой общаться. И я очень рад, что ты… Что мы…

– Ладно, понятно. Смотри, вот твоя жена приехала… Видишь?

Павел оглянулся, увидел Ольгу, идущую к ним по дорожке. Нина прошептала тихо:

– Пора мне домой уезжать…

– Почему так рано, Нина, что ты? Сейчас будем шашлыки жарить…

– Нет. Я поеду. Поеду!

Ольга подошла, спросила с улыбкой:

– О чем вы так горячо спорите? Не ссоритесь, надеюсь?

– Нет, мы очень даже хорошо поговорили, – тоже с улыбкой ответила Нина. – Только мне уже ехать пора. Вызовите мне такси, пожалуйста.

– Может, я тебя отвезу? – предложил Павел, но Нина замотала головой, пояснила тихо:

– Нет, нет, не надо… Боюсь, меня увидят… Я ведь ни маме, ни бабушке правду не говорю, куда по выходным уезжаю. Говорю, к подруге на дачу…

– А в следующий выходной приедешь? Между прочим, у папы день рождения будет… И мы опять будем праздновать, почти тем же составом. Приезжай, Нина! Тем более ты всех знаешь уже!

– Да, я приеду. Даже с ночевкой могу. Дома скажу, что у подруги на даче останусь. Это ничего, что я с ночевкой?

– Ой, да хоть совсем не уезжай… – улыбнувшись, махнула рукой Ольга. – Мы только рады будем!

– То есть… Вы что, предлагаете мне жить с вами, да?

Ольга внимательно глянула на нее, будто не поняла вопроса. Что-то в этом вопросе ей показалось очень странным. А может, не сам вопрос был странным, а оттенок голоса. То ли насмешливый, то ли серьезный, то ли язвительный. И потому ответила осторожно:

– Как ты решишь, Ниночка. Как захочешь. Считай, что это и твой дом тоже. Папа очень любит тебя, он будет только рад…

– А вы?

– И я рада.

– И Алиса?

– А при чем тут Алиса?

– Ну да, ну да… Ни при чем…

Нина хмыкнула, и Ольга увидела какой-то нехороший промельк в ее глазах. Злой, насмешливый, отчужденный. Но он тут же исчез, и глаза стали другими, и голос прозвучал вполне доброжелательно:

– Да, я приеду в следующую субботу! Обязательно приеду… И ночевать останусь. Да… А сейчас вызовите мне все же такси!

Когда проводили Нину, Ольга пожаловалась тихо:

– Я так устала, Паш… Это еще хорошо, что без операции обошлось, а то бы вообще поздно вечером вернулась. Как вы тут с Ниной общались? Нормально? Алиса вам не мешала? Где она, кстати?

– Не знаю. Наверное, спать ушла.

– Опять к тебе с разговорами приставала? Она, когда во хмелю, любит на свою несчастную жизнь пожаловаться, ты же знаешь.

– Да уж, очень хорошо знаю… Лучше некуда…

– Ну не ворчи, Паш! Пойдем лучше ужин готовить!

– Так я шашлык замариновал! Так, как ты любишь! Чтобы много лука было! И помидоров! Думал, Ниночку угощу… А она так быстро уехала почему-то… Ты посиди на террасе, отдохни, скоро ужинать будем!

– Хорошо… Тогда я пойду Алиску разбужу. Она очень шашлык любит.

– Не надо ее будить, Оль…

– Почему? Я надеюсь, она уже протрезвела?

– Не надо… Пусть лучше спит.

– Что, опять она хулиганила, да?

– Не то слово, Оль… Я уже из последних сил все это терплю, честное слово.

– Понятно, что ж… Бедная, бедная Алиска. Как чемодан без ручки – и без нужды в доме, и бросить жалко. Все же подруга детства… Знаешь, как она за меня в детдоме дралась? Нет, не могу я ее взять и выставить, Паш… Не могу…

– Ладно. Забудем об этом. Ты лучше скажи – в какой день будем гостей звать? Вообще-то у меня день рождения в субботу… У тебя дежурства в субботу не будет?

– Не помню… Но если даже будет, я подменюсь. Вот ведь угораздило нас в одном месяце родиться, правда? Дни рождения – один за другим! Да, надо еще комнату для Ниночки приготовить… Чтобы ей все понравилось… Она же сказала, что ночевать останется!

– Успеем, Оль. Еще вся неделя впереди. Успеем…

* * *

С утра шел дождь, и столы пришлось накрыть на террасе. Павел ходил хмурый – не выспался. Бурчал себе под нос:

– Можно было и не праздновать… Подумаешь, событие – день рождения… Еще и дождь с утра зарядил…

– Перестань, Паш! – весело отвечала Ольга. – Говорят, дождь в дорогу – это к счастью!

– Так то же в дорогу, Оль!

– А день рождения – это дверь в новый год жизни! Ты в нее войдешь и дальше пойдешь! Чем тебе не дорога?

– Тоже мне, аллегория…

– Ладно, не ворчи! Лучше возьми зонт и иди к воротам – сейчас из ресторана заказ привезут! Как раз успеем стол накрыть к приезду гостей!

– Да, Оль, сейчас… А может, пока заказ не приехал, сядем с тобой и выпьем по разминочному рюмашу, а? Чтобы нервы успокоить?

– С чего это вдруг…

– Не знаю. Какая-то тревога на меня накатила, сам не пойму почему. Будто должно произойти что-то ужасное. Предчувствие такое, сам не знаю, откуда взялось… Может, с мамой что-то не так? Она даже меня не поздравила…

– Так приедет скоро и поздравит! А если беспокоишься – сам ей позвони!

– Да, позвоню…

Мать долго не брала трубку, потом ответила, голос у нее был виноватый:

– Ой, Пашенька… Ты прости меня… Всю ночь не спала, давление поднялось, голова жутко болела. К перемене погоды, наверное. А к утру взяла и заснула… Вот, твой звонок меня разбудил… С днем рождения, дорогой сынок, будь счастлив и здоров, пусть у тебя все хорошо будет! Надо же… Как я так, взяла да и проспала! А ты беспокоился, наверное, да? Всегда же я первой тебя поздравляю!

– Спасибо, мам… А как сейчас себя чувствуешь? Лучше тебе?

– Да не очень… Голова все равно болит… Боюсь, как бы криза не было. Может, я к вам не поеду сегодня? Вдруг праздник испорчу? У вас гости будут, веселье, а придется со мной возиться. Лучше уж дома отлежусь, а завтра вечером приеду и поздравлю тебя. Подарок вручу… Ты не обидишься на меня, сынок?

– Ну что ты, мам… Давай, выздоравливай. Если что – сразу звони. Лекарства у тебя есть, которые всегда принимаешь? Может, Оле трубку передать, она подскажет чего-нибудь?

– Да не надо, Оленьке сейчас не до меня. Отлежусь, все будет в порядке. Это у меня на нервной почве, наверное. Такой стресс… Чуть с ума не сошла, когда Ниночку увидела… А вдруг она больше к тебе не приедет, а?

– Приедет, мам. Все будет хорошо. Все наладится.

– Да почему ты так уверен?

– Нина обещала сегодня приехать. И даже обещала с ночевкой у нас остаться. Я ж тебе говорю – все наладится, не переживай. И с тобой она будет общаться, ты же бабушка.

– Спасибо, сынок. Утешил. А может, я ей позвоню, а? Как думаешь, будет она со мной говорить?

– Я думаю, пока не надо, мам… Зачем торопить события? Успеешь еще… Тем более тебе волноваться нельзя.

– Так волнение волнению рознь… Радостное волнение – это ж как лекарство! Но если ты советуешь пока Ниночке не звонить, я и не буду. Тебе виднее, сынок. Ты у меня умный мужчина. Еще раз тебя с днем рождения!

– Спасибо, мам…

– Ладно, не буду тебя отвлекать… Пока, сынок…

– Пока, мам.

Ольга глянула на него озадаченно:

– Что, Елизавета Андреевна не приедет? Что с ней?

– Да, приболела немного. Говорит, лучше ей дома остаться. Давление поднялось от переживаний. Про Ниночку спрашивала… Слушай, а вдруг она больше не приедет, а?

– Ой, да ну тебя! Приедет, обещала же! И вообще, хватит грустить… Нельзя грустить в день рождения! А хочешь, и впрямь давай выпьем? Как ты говоришь – по разминочному рюмашу? Что будем? Вино?

– Нет. Лучше виски.

– Тогда мне совсем немного…

Павел плеснул себе щедрую порцию, и Ольга смотрела с удивлением, как он выпил одним глотком, и вздрогнул слегка. И спросила уже обеспокоенно:

– Ты и сам-то не заболел, часом, а?

Положила руку ему на лоб, потом привычным движением тронула пальцами запястье, проговорила тихо:

– И пульс вроде нормальный… Не знаю, что с тобой происходит. Расслабься, Паш… А вон и машина уже у ворот сигналит, заказ приехал! Иди встречай!

Едва успели разложить еду по блюдам-тарелкам, как начали подъезжать гости. И дождь перестал хлестать, будто устыдился, что портит людям праздник. И даже солнце выглянуло из-за туч, побежало яркими бликами, ощупывая мокрый газон.

Первой гостьей была Алиска, что было вполне ожидаемо. И даже с подарком явилась – торжественно вытащила из пакета рубашку.

– Это тебе, Паш… В дорогом магазине покупала, не думай… И цвет такой… К глазам твоим подходит!

– Спасибо, Алиса. Я тронут. Спасибо… – нарочито благодарно расшаркался Павел. – Только разве у меня глаза такие зеленые? По-моему, они у меня карие…

– Да какая разница, Паш? Главное же внимание, а не подарок! Тем более я старалась… – надула губы Алиса.

– Не бери в голову, он сегодня не в духе… – шепнула ей на ухо Ольга. – Сама не понимаю, что с ним такое… Ой, я же про салфетки забыла! Сейчас принесу…

Ольга ушла, и Алиса проговорила виновато, глядя в сторону:

– Ты это, Паш… Ты не обижайся на меня, ладно? Я когда выпью, такую пургу нести начинаю… Совсем себя контролировать не могу. Прости меня, ладно?

– Ладно, забыли. Но можно я тебе совет дам? Если знаешь за собой такой грех, то лучше совсем не пить. Чтобы потом не извиняться лишний раз.

– Да как, как не пить-то? При моей несчастной жизни? Попробовал бы ты в коммуналке пожить, да с вечно пьяными соседями, почти бомжами…

– А если будешь пить – сама такой станешь.

– Да ну… Можно подумать, я прям алкоголичка конченая… Я же немного, я только боль душевную залить… Прямо обидно от тебя слышать такое, ей-богу…

Павел не успел ответить – от ворот уже слышались голоса гостей. Света и Игорь опять явились с пирогами, а еще Света торжественно вытащила из пакета блюдо, накрытое фольгой, объявила торжественно:

– Это холодец! Домашний! Сама, между прочим, делала! С хреном и с чесноком! Такой вам ни в одном ресторане не приготовят!

Ольга только руками развела, а Павел проговорил с улыбкой:

– Свет, какая ты умница! Я думаю, твой холодец пойдет на ура! Да еще и с хреном, и с чесноком…

– Я для тебя старалась, Павлик! Ешь на здоровье! А где ваши гости? Мы первые, что ли?

– Да все в дороге уже… Вот-вот прибудут, – живо пояснила Ольга и махнула рукой: – Идем, поможешь мне на кухне…

Постепенно собрались все. Последней приехала на такси Нина. Шла навстречу Ольге и Павлу, одергивая подол платья. Было видно, что эта одежка ей непривычна. Ольга поспешила поддержать ее:

– Как тебе платье идет, Ниночка! Всегда носи платья! Грех такие красивые ножки скрывать! Очень красиво, правда!

– Да ну… – неловко улыбнулась Нина, опуская глаза. – Терпеть не могу платья… Мне в джинсах комфортнее. Но я подумала – день рождения все-таки… А вы что, еще за стол не садились?

– Нет, тебя ждем. Ты же обещала приехать.

– Меня одну ждете? Да ну…

– Ладно, идем… Идем за стол, а то гостей уморим с голоду!

Веселье покатилось привычной волной с его тостами, шутками и благими пожеланиями имениннику. Ольга с тревогой следила за Павлом – тот с каким-то отчаянием опрокидывал в себя виски, был странно бледен и мрачен, хотя и скрывал это за показной веселостью. Даже Ниночка это заметила, спросила у Ольги тихо:

– Что это с ним? У него что-то случилось, да? Неприятности на работе? Или с вами поссорился?

– Нет, ничего не случилось, – успокоила ее Ольга. – Просто бывает иногда такое настроение у человека в свой день рождения. По себе знаю. Вдруг накатывает что-то непонятное… Говорят, это нормально. Якобы человек снова испытывает стресс, являясь в этот мир. У каждого так бывает…

Нина кивнула головой, соглашаясь. Потом снова прошептала ей на ухо:

– А ваша подружка опять напилась, посмотрите…

Ольга глянула – Алиса и впрямь была не в себе. Ухватилась за локоть Кости Воронова, что-то рьяно ему доказывала. Так рьяно, что тот просил глазами помощи – хоть у кого-нибудь.

– Слушай, у нас караул… – обратилась она к Павлу. – Надо бы Алиску в дом увести, спать уложить. Я понимаю, что тебе не хочется, но я с ней не справлюсь. Пожалуйста, Паш…

– Я тебе помогу, папа! – неожиданно вызвалась Нина, вставая из-за стола. – Тем более мне все равно позвонить надо… А за столом ведь не станешь звонить, неудобно!

Правдами и неправдами они увели Алису в дом. Она уже совсем была не в себе, без конца бормотала что-то несвязное. Потом вдруг замолчала, словно задумалась о чем-то, подняла голову, проговорила тихо и внятно:

– А я ведь тебя убью, Паша… Если б ты знал, как мне тебя убить хочется, если б ты знал… Да кабы не Ольга, то я бы… Обязательно… Ну почему, почему ты мной так обидно преле… Прене… Пр-р-ренебрегаешь, а? Зря, Паша, зря… Ты даже не знаешь, на что я способна…

Павел с испугом глянул на Нину, попросил тихо:

– Иди, Ниночка, к гостям… Иди… Не слушай ее, несет всякую чушь… С ней бывает такое, не обращай внимания, пожалуйста.

Нина послушно кивнула, отпустила Алисин локоть, начала спускаться вниз по лестнице. Но так и не ушла, застыла на нижней ступеньке, прислушиваясь.

– Ну почему, Паша, почему? Я хочу знать – почему…

– Алиса, хватит… Если бы ты знала, как мне все это надоело! Сегодня же расскажу обо всем Ольге, хватит! Надоело!

– А я ей скажу, что ты спал со мной… Вот… – с игривым хохотком произнесла Алиса. – И она мне поверит, а не тебе… И бросит тебя! Все равно она тебя бросит, бросит… И ты еще вспомнишь обо мне, и приползешь…

– Не говори глупостей, Алиса… – едва сдерживая гнев, тихо проговорил Павел. – Идем в твою комнату, тебе надо поспать. Ты перепила, тебе плохо. А я ведь просил тебя…

– О чем ты меня просил, Паш?

– Да чтобы ты совсем не пила! Я предупреждал, что тебе плохо будет! И вообще… Почему я с тобой возиться должен, не понимаю? Зачем мне все это, за что? Почему я все это должен терпеть?

– Да, мне плохо… Мне очень плохо… Отведи меня в туалет, а?

– Ну, это уж без меня! Это уж сама как-нибудь! Дверь в туалет рядом с твоей комнатой, надеюсь, не перепутаешь! Вот она, дверь, видишь?

– Чего ты мне хамишь, а? Ты еще пожалеешь об этом, пожалеешь…

Павел развернулся, быстро пошел назад. Нина порскнула с последней ступеньки лестницы как испуганная птица. Первой вернулась за стол, села на свое место. Вскоре явился и Павел, проговорил недовольно:

– Еле до двери ее довел… Несет всякую чушь, слушать противно…

– Чего тебе там противно, Пашка? – проговорил сидящий неподалеку Костя Воронов. – Я смотрю, что-то совсем ты не в настроении… Давай выпьем за твое хорошее настроение, а? И вообще… Ты можешь хоть раз в жизни по-настоящему надраться, скажи? Хотя бы в свой день рождения? Имеешь полное право!

– Да, имею право… Давай выпьем, Кость.

– Давай… У меня сегодня Ленка за рулем, так что мне можно. И тебе тоже можно. Расслабимся, Пашка…

Они в самом деле расслабились до полного изнеможения. Ольга даже не поняла, в какой момент это произошло. Глянула на мужа, распахнула глаза:

– Боже мой, Паш… Я никогда тебя таким не видела! Ты же со стула сейчас упадешь!

– Имеет право! – поднял вверх указательный палец тоже порядком захмелевший Костя. – Хоть раз в жизни имеет право…

– Да ладно тебе, правовед! – накинулась на мужа Лена. – Собирайся давай, домой поедем! Вот зачем ты Пашу так напоил, скажи? Какая муха тебя укусила? И сам напился – зачем? До машины-то хоть сможешь дойти?

– Легко! – встал из-за стола Костя и покачнулся, Лена едва успела подхватить его под руку.

– Я вас провожу… – тоже встала из-за стола Ольга.

Втроем они направились к воротам, и Лена проговорила ворчливо:

– Прости, Оль… Все замечательно было, да только Костя сплоховал, сама видишь. Не знаю, что на моего мужа нашло… Может, и впрямь сегодня какой-то день нехороший? Ретроградный Меркурий опять распоясался?

– Да ладно, Лен, не сердись на Костю. Все равно хорошо посидели.

– Да уж, посидели… Только почему-то некоторые слишком хорошо посидели. И эта подружка твоя… Ты видела, как она к Косте приставала, видела? Тоже выпила хорошо. Ты ее начинай как-то перевоспитывать, Оль. И вообще, мне странно, что ты ее так доверчиво в дом пускаешь. Я бы ни за что не пустила. Ни за какие коврижки.

– Она очень несчастная, Лен… Мне ее жалко.

– Да слышала, слышала я от тебя эту историю! Детдомовское детство, одиночество, мытарства… Но это же ее судьба, что тут поделаешь? Каждый человек своей судьбой живет, все равно ты своей жалостью ничего не исправишь и ничем не поможешь, только себе навредишь. Она ж, эта твоя Алиса, как бомба замедленного действия… Никогда не знаешь, в какой момент взорвется. Ты уж прости, что я все это тебе говорю… Но я бы на твоем месте…

– Ладно, Лен, я разберусь. Спасибо тебе за участие.

– Вот и разберись, и подумай…

– Обязательно подумаю, Лен.

– Да ни черта ты не подумаешь… Не знаю я тебя, что ли? Ты ж никогда советов не слушаешь, все по-своему делаешь. Нет, я понимаю, конечно, ты сама в себе эту решительность выработала, это необходимое для тебя профессиональное качество. Но в быту, Оль… В нашей обыденной жизни… Уж извини, но в этих делах я более дальновидна…

– Лен! Пока мы тут с тобой беседуем, Костю еще к столу потянуло, смотри!

– Ах ты… Сейчас ведь еще накатит, поганец, хотя больше и некуда… Ладно, пойду заберу его, в машину отведу. Пока, Оль!

– Пока, Лен…

Остальные гости тоже засобирались, тем более что и сумерки уже наползли, и дождь стал накрапывать. Павел хотел было пойти их проводить, но Ольга приказала коротко:

– Иди спать! Сам дойдешь, надеюсь?

– Я ему помогу… – вызвалась Нина, глядя на Павла насмешливо. – У меня сегодня судьба такая, наверное, – всех спать отправлять.

– Я сам, Ниночка! – выставил вперед ладонь Павел. – Я сам! Ты не думай, что я… Просто сегодня мой день рождения, а так я совсем не пью…

– Да я и не думаю! – пожала плечами Нина. – Просто помочь хотела…

Проводив гостей, Ольга вернулась на террасу, села на стул в изнеможении. Нина глянула на нее внимательно:

– Устали? Давайте я помогу вам со стола убрать.

– Спасибо, Ниночка. Ты ведь останешься сегодня, домой не поедешь?

– Да, останусь.

– А может, ну ее, эту посуду, а? Завтра уберем…

– Нет, что вы. Примета плохая. Но если вы устали, я и сама могу…

– Спасибо, конечно… Но лучше не надо. Значит, примета плохая, говоришь? А какая примета?

– Моя бабушка говорит, что по немытой посуде ночью черти пляшут.

– Нет, не надо нам чертей, Ниночка… – тихо засмеялась Ольга. – Давай лучше все уберем! Ты мне тогда посуду на кухню носи, а я к мойке встану. Вот сколько раз мне Павел говорил – найми помощницу по хозяйству! Или хотя бы кухню нужно переделать так, чтобы там посудомоечная машина была! Вот зря я сопротивляюсь, наверное.

– Конечно, зря… Он же как лучше хочет… Никогда нельзя отказывать человеку, который хочет для тебя что-то сделать. Потому что вы откажетесь, и он будет думать, что так и надо. И больше не станет ничего делать.

– Какая ты умная, Ниночка…

– Да, я умная. Такая умная, что сама себя иногда пугаюсь. Лучше бы я дурой была.

– Ну уж, лучше…

– Да, лучше. Во всяком случае – для вас…

Ольга ничего не успела ответить – Нина подскочила, начала собирать тарелки со стола. Ей ничего не оставалось, как пойти на кухню, повязать фартук и встать к мойке.

Спать они пошли, когда совсем стемнело. Ольга прихватила с собой бутылку минералки – знала, как захочется пить ночью. Едва добралась до постели, уснула…

Павел проснулся с ужасной головной болью – глаза открывать не хотелось. Мелькнула спасительная мысль – появиться в офисе только к обеду. Все равно срочных дел нет на сегодня. Да и сотрудники понимать должны – шеф в выходные день рождения праздновал.

О, эта головная боль… Зачем, зачем он вчера так напился? Надо бы встать, принять таблетку аспирина, но сил нет.

Попробовал снова уснуть, но отвлекся на странные звуки. Как будто стонет кто-то тихонько, надрывно, на одной ноте. С трудом приподнял голову от подушки, глянул на Ольгу. И не узнал…

Лицо у нее было белым, почти прозрачным, искаженным мучительной судорогой. И стон этот страшный вновь повторился… Тихий, надрывный, на одной ноте.

Сел на постели, осторожно тронул ее за плечо:

– Оль, что с тобой? Тебе плохо, да? Ну же, скажи хоть что-нибудь, Оль!

Она приоткрыла глаза, но смотрела не на него, а куда-то в пространство. Будто не понимала, где находится. Проговорила с трудом:

– Плохо… Мне плохо… Плывет все… Не вижу…

Подняла руку, будто пыталась нащупать в воздухе какую-то опору, и даже голову попыталась приподнять с подушки, но не получилось – рука плетью опустилась вниз, голова запрокинулась назад, и все тело дернулось в судороге и тут же обмякло, и Ольга не стонала уже. Как ему показалось – не дышала.

От испуга он принялся трясти ее за плечи, приговаривая тихо:

– Оля, Оленька… Что с тобой? Ну же, очнись… Скажи, что мне сделать… Очнись, Оленька! Какое лекарство нужно? Может, воды? Очнись…

Потом понял, что она ничего ему не ответит. Сознание потеряла. Быстро схватил телефон, кликнул номер скорой, заорал в трубку как ненормальный:

– Моей жене плохо! Она без сознания! Она не дышит, слышите? Помогите! Срочно помогите, прошу вас!

– Мужчина, не надо истерики, – проговорил на том конце трубки жесткий женский голос. – Отвечайте на вопросы. От чего ваша жена потеряла сознание? Вследствие падения?

– Да нет же! Она только сказала – мне плохо, и все! Она очень бледная, губы синие… Да что вы меня допрашиваете, приезжайте скорее!

– Четко и внятно назовите ваш адрес. Вы меня слышите? Четко и внятно, пожалуйста. Я приму срочный вызов.

С трудом он назвал адрес, не отрывая взгляда от безжизненного лица Ольги. Показалось, будто слышит себя со стороны… И видит эту ужасную картину со стороны.

– Вызов принят, ждите, – с тем же металлом в голосе ответила ему женщина.

– А долго ждать? Я вас умоляю – быстрее… Она же без сознания! Быстрее! Скажите – сколько ждать?!

– Недолго. Бригада как раз возвращается с вызова, это рядом с вами. Идите встречайте.

Все. Отключилась. Павел смотрел пару секунд на темный экран телефона, потом подскочил, начал натягивать брюки, приговаривая испуганно и жалко:

– Оленька, сейчас… Сейчас врачи будут… Потерпи, Оленька…

И бросился из спальни, и даже не понял, что бежит босиком. Выскочил из дома, добежал до ворот. Они были не заперты, и улица была пуста, но уже слышалась вдалеке сирена скорой помощи – слава богу…

Врач скорой был молодым рослым мужиком, посмотрел на него, как ему показалось, насмешливо. Наверное, он и впрямь смешно выглядел – босой, перепуганный, суетящийся, лепечущий что-то нечленораздельное, пока шли по дорожке к дому:

– Без сознания… Очень бледная… Сначала стонала, потом без сознания… Быстрее, быстрее, прошу вас… Наверх, на второй этаж…

Тоже молоденькая медсестричка вдруг прикрикнула на него:

– Да не мельтешите вы под ногами, мужчина! Вы же только идти нам мешаете!

Странно, но этот окрик привел его в чувство. А врач уже стоял над Ольгой, производил какие-то манипуляции, проговаривал быстро:

– Так… Дыхание поверхностное, пульс нитевидный… Зрачок расширенный. Лена, давление измерь!

И быстро обратился к Павлу:

– Судороги были?

– Да… Ее как бы передернуло всю… И сразу сознание потеряла. Что с ней, скажите?

– Похоже на сильное отравление… – скорее для самого себя, чем для Павла, произнес доктор. – Чем она могла отравиться, какой едой?

– Не знаю… У нас вчера праздник был, застолье… Все было свежим, никто не жаловался…

– А чем это пахнет? – покрутил головой доктор. – Странный такой запах, похоже на горький миндаль…

– Миндаль? Нет у нас миндаля… – растерянно повторил за ним Павел.

– А в бутылке что? – указал доктор ладонью на бутылку, стоящую на Олиной прикроватной тумбочке.

– Как что? Вода… Обыкновенная вода…

– Но это из бутылки запах идет! Так пахнет синильная кислота, между прочим!

– Да что вы… Откуда?! Не может этого быть…

– Как могла синильная кислота попасть в бутылку с водой, можете мне объяснить? – сердито настаивал на своем доктор. – Может, ваша жена решила сама покончить с собой?

– Да вы что говорите, как можете! – срывающимся от возмущения голосом ответил Павел. – Она же сама врач, она известный хирург, между прочим! Ольга Некрасова!

– А, понятно… Да, имя такое на слуху… В больнице на Симакова работает?

– Да, да!

– Ну, значит, туда и повезем…

– Андрей Викторович, у нее давление резко упало! – быстро проговорила доктору медсестра. – И брадикардия, и пульс нитевидный! Если опять судороги начнутся, если и впрямь это синильная кислота… Боюсь, не довезем… Какая там концентрация в бутылке, мы же не знаем…

– Давай, Лен, зови водителя с носилками! Быстро! Сейчас время раннее, пробок еще нет, скоро домчимся. Может, и успеем. А я пока в полицию позвоню… Если эта Некрасова не сама… То кто тогда? Пусть разберутся!

– Да я сам ее до машины донесу… – вызвался Павел, шагнув вперед, и даже руки протянул к Ольге.

– Так, тихо! – жестом остановил его доктор. – Ничего не трогаем, руками ни к чему не прикасаемся! Особенно к бутылке! Хотя я ее лучше с собой заберу… В пакет положу и заберу… Кто вас знает, вдруг вы успеете тут до приезда полиции все почистить? Так им и скажу – мол, вещдоки пусть у нас забирают.

– О чем вы? Какие вещдоки? Чего мы подчистим? – с болезненным возмущением спросил Павел. – Это же моя жена… О чем вы?

Доктор его уже не слушал. Вместе с прибежавшим водителем они ловко и быстро переложили Ольгу на носилки, вынесли из спальни. Павел натянул туфли на босу ногу, схватил рубашку, пошел за ними:

– Я с вами поеду! Я с вами! Я не оставлю ее одну!

– Нет. Вам лучше остаться здесь. Ждите, когда полиция приедет, – на ходу бросил ему доктор, спуская с водителем носилки по лестнице.

– Нет, я поеду! Я сейчас…

И бросился как испуганный заяц в сторону гостевых комнат, застучал в них кулаками:

– Нина! Алиса! Вставайте, сейчас полиция приедет! Мне нужно уехать! Вставайте!

Испуганная полуголая Алиса открыла дверь и заморгала спросонья:

– Что? Что случилось? Чего ты орешь?

– Ольге плохо, ее на скорой увозят… Буди Нину, Алиса. Сейчас полиция приедет…

– Какая полиция? Зачем? Что случилось?

– Не знаю… Синильная кислота… Сам ничего не понял… Все, я убежал…

И бросился вниз, пытаясь догнать доктора с носилками.

Но не успел. Когда выскочил к воротам, машина скорой уже сорвалась с места. Кинулся было искать ключи от гаража, чтобы ехать за ними – тоже не мог сообразить, где они. В голове какой-то ужас поселился, ступор, затмение. Будто кошмарный сон видел. Еще и эта фраза все время прокручивалась, сказанная только что медсестрой: «Если это и впрямь синильная кислота… Боюсь, не довезем…»

Так. Так! Надо себя в руки взять. Отогнать внутреннюю истерику. Успокоиться. Но как, как успокоиться? Ольга может умереть, а он должен взять и успокоиться? Да где эти ключи от гаража могут быть, в самом деле?

Сел в кресло на террасе, схватил себя за голову, сжал виски сильно, закрыл на секунду глаза. А когда открыл, увидел перед собой испуганную Алису в запахнутом наспех коротком халатике. Рыжие вихры ее торчали в разные стороны, веснушки на бледном лице слились в темные некрасивые пятна. И вся она была какой-то нелепой, лишней во всем этом утреннем ужасе.

– Паш… Я не поняла ничего… Что случилось-то?

И вдруг ударило в голову, ожгло подозрением. И спросил тихо, с ужасом в голосе:

– Это ты сделала, да? Признайся – ведь ты это сделала?

– Да что я сделала, Паш? Объясни толком!

– Ты Ольгу отравила? Синильной кислотой? В бутылке синильная кислота была… Ты?!

Алиса моргнула, шарахнулась от него в испуге, прошептала едва слышно:

– С ума, что ли, сошел? Чтоб я… Ольгу… Да как ты смеешь… Чтоб я…

– А кто тогда, Алис? Кто ночью в бутылку с водой мог налить синильную кислоту? Мы вчетвером в доме оставались… Я, Ольга, ты и Нина…

Он вдруг услышал голос Нины – она появилась из-за спины Алисы, смотрела на него с тихим яростным возмущением. И голос был такой – тихий и возмущенный:

– Это не я, пап… Неужели ты думаешь, что это я могла сделать?

Он посмотрел на нее удивленно, но ответить ничего не успел – от ворот уже шел в строну дома мужчина, держа под мышкой черную папку. Решительно шел, глядя себе под ноги. Быстро поднялся на террасу, представился деловито:

– Дознаватель Петров Артем Игоревич… Вот мои документы, – привычным движением распахнул перед Павлом удостоверение. – Я доложен всех опросить по поводу факта отравления Некрасовой Ольги Владимировны. Вы ее муж, насколько я понимаю?

– Да… Я ее муж.

– Тогда с вас и начнем. Остальных прошу временно удалиться. Прошу не покидать территорию без моего разрешения.

Он говорил сухо и деловито и все время поглядывал на часы. Видимо, торопился куда-то. И вопросы его были такими же сухими и деловыми.

– Это вы вызывали жене скорую?

– Да, я.

– Точное время не помните?

– Нет… Я еще спал… Проснулся, а ей плохо. Я не смотрел на время. Сразу скорую вызвал… Врач сказал, что в бутылке была синильная кислота… Он забрал бутылку с собой…

– Да, я знаю. Потом проведут экспертизу. Кто еще в этот момент находился в доме?

– Подруга моей жены, Алиса Попова… Отчества не знаю, простите. И еще моя дочь, Нина Некрасова.

– Сколько ей лет?

– Шестнадцать.

– Хорошо… Как вы предполагаете – откуда в бутылке с водой могло оказаться ядовитое вещество?

– Понятия не имею! Я же говорю – спал крепко…

– А какие отношения у вас были с женой?

– Послушайте… О чем вы меня сейчас спрашиваете? Неужели вы думаете, что я… Что я мог…

– Я ничего не думаю. Я пытаюсь восстановить обстоятельства происшествия.

Он снова посмотрел на часы, вздохнул, произнес нетерпеливо:

– Хорошо, можете идти… Позовите мне подругу жены. Как ее зовут, забыл?

– Алиса. Алиса Попова.

– Хорошо…

Дознаватель Артем Игоревич принялся что-то быстро писать на казенном бланке, уже не обращая на него внимания. Правда, проговорил быстро, будто в никуда:

– Потом еще вернетесь, распишетесь…

Алиса сидела на кухне, сжавшись в комок, плакала тихо. Он проговорил быстро:

– Иди, тебя зовут.

– Паш… Что же это такое, Паш? Что происходит вообще? Нас что, всех сейчас в полицию заберут?

– Да откуда я знаю? Иди…

С Алисой дознаватель не долго беседовал, и с Ниночкой тоже не долго. Видимо, действительно очень спешил. Потом попросил всех расписаться на бланках, проговорил деловито:

– Вас скоро повесткой в следственное управление вызовут, ждите.

– Куда вызовут? – с тихим ужасом переспросила Алиса.

– К следователю, куда ж еще.

– А вы кто?

– Я дознаватель. А с вами теперь следователь работать будет, если факт отравления сильнодействующим веществом подтвердится. Так, адреса я все записал… Еще номера телефонов своих продиктуйте!

Дознаватель быстро сложил документы в черную папку, подхватился, быстро пошел к воротам. Вскоре они услышали, как от ворот отъехала его машина. Павел тоже заторопился:

– Мне надо в больницу ехать… Где могут быть ключи от гаража, почему их на месте нет?

Вопрос повис в воздухе – это ж понятно, что ни Алиса, ни тем более Нина не могли на него ответить.

Ключи все же нашлись в спальне, в кармане пиджака. Павел спустился вниз, бросил сидящей на террасе Алисе:

– Когда будешь уходить, запри дом. Ключи оставь где-нибудь, я не знаю… Вот под креслом оставь на террасе. Я уехал.

– Паш… А можно, я с тобой? Я же тоже за Ольгу боюсь…

– Нет! Никуда ты со мной не поедешь! И вообще… Отвали от меня, поняла?

– Что? Что ты сказал?

– Идиотка… Давай, собирайся и отваливай! И чтобы я здесь больше никогда тебя не видел!

Он и сам от себя не ожидал такой грубости, просто почувствовал, что его в этот момент прорвало. Так давно хотелось произнести в ее адрес это злобное «отвали» и «никогда». Так давно…

– Паш, ты чего? Ты почему так со мной… – моргнула растерянно Алиса.

– Я сказал – отвали! Что непонятно?

Алиса всхлипнула и заплакала тихо, как обиженный ребенок. Но ему не жалко ее было нисколько. Поднял голову, прокричал вверх, в сторону гостевых комнат:

– Ниночка, собирайся, я тебя домой отвезу! Слышишь?

– Да, пап… Иду… – уже шла она ему навстречу. – Иду…

Когда ехали в машине, молчали. Потом Нина спросила тихо:

– А меня тоже к следователю вызовут, да?

– Может быть… Но ты не бойся, я с тобой пойду.

– А твоя жена… Она не умрет?

– Нет, нет! Ее же в больницу повезли. Туда, где она работает. Там для нее все сделают. Ни о чем другом я и думать не могу… Нет, что ты, она не умрет…

Говорил, а у самого кровь застывала в жилах от страха. И опять фоном звучал голос медсестры: «Если опять судороги начнутся, если впрямь это синильная кислота… Боюсь, не довезем…»

* * *

– …Ниночка, милая моя, что случилось? Ответь хоть что-нибудь, Ниночка… Кто тебя обидел, скажи?

Елена Михайловна вздохнула, встала с кровати, на которой лежала Нина лицом к стене. Развела руками, проговорила сама себе тихо:

– Что делать, не знаю… Ты уже сутки не ешь и не пьешь, Ниночка! Так же нельзя! Сегодня вечером мама возвращается из санатория, увидит тебя… Что она скажет, что подумает?

– Отстань, бабушка, а? – с тихим слезным надрывом произнесла Нина, не поворачивая головы и еще больше сжимаясь в узелок.

Потом вдруг села на кровати, спросила испуганно:

– Что, уже сегодня вечером, да? Я думала – завтра мама вернется…

– Да, да, уже вечером! Представляешь, что с мамой будет, если увидит тебя такой? Ну, расскажи мне все, Ниночка, прошу тебя! Что с тобой случилось? Тебя кто-то обидел, да? С подружкой поссорилась? Но если поссорилась, то зачем так убиваться? Сто раз еще помиритесь!

– Ой, ба… Не могу я тебе ничего сказать… Я и сама себе не могу ничего ни объяснить, не сказать… Мне просто страшно, ба, понимаешь? Мне очень страшно…

– Господи, да что случилось такое? И отец твой на звонки не отвечает, я у него хотела спросить… Ведь ты вчера утром от него приехала такой, правда? Говорила я тебе – не надо к нему ездить… Тем более если мама об этом узнает, представляешь, что тогда будет?

– Зачем? Зачем ты ему звонила? Ну кто тебя просил…

Ниночкино лицо повело слезной судорогой, и она снова легла лицом к стене, зашлась плачем. Елена Михайловна стояла над ней, смотрела, как сотрясаются рыданием худенькие плечи, как разметались по подушке нечесаные русые волосы.

– Уйди, бабушка… Прошу тебя – уйди… – глухо прорыдала Ниночка, и Елене Михайловне ничего не оставалось, как выйти из ее комнаты со вздохом, закрыв за собой дверь.

Войдя на кухню, она в который уже раз кликнула номер Павла. Без всякой надежды, автоматически. Но он неожиданно быстро ответил, проговорил сухо:

– Слушаю вас, Елена Михайловна.

– Ой, Павел… Как хорошо, что ты ответил! Я просто хотела спросить – что там у вас с Ниночкой произошло? Я же знаю, что она к тебе ездила в выходные! Она сама мне говорила! Сначала я не хотела ее отпускать, а потом подумала – пусть… Пока Нинель дома нет… Ты же сам все понимаешь – Нинель бы ни за что ее к тебе не пустила. Но она сегодня уже приезжает, и я не знаю, что делать! Нина как от тебя приехала, как легла лицом к стене, так и не встает. И плачет все время. Что-то случилось, Павел, можешь мне объяснить?

– Да, случилось, Елена Михайловна, – сухо проговорил Павел, будто с силой выталкивал из себя слова. – Пока Нина была у нас в доме, мою жену отравили.

– Как это – отравили? Кто?

– Если б я знал, Елена Михайловна… Да если б даже и знал… Это уже не имеет значения. Моя жена в критическом состоянии, врачи никаких прогнозов не дают, все плохо… Слишком большая порция яда в воде была.

– В какой воде, не понимаю?

– Кто-то подлил синильную кислоту в бутылку с водой, из которой ночью пила Ольга. Она на прикроватной тумбочке в изголовье стояла. Кто-то из тех, кто был в доме.

– А кто был в доме?

– Я был… Подруга Ольги была. И Нина.

– О боже… Но ведь не думаешь же ты, что это могла быть Нина…

– Нет, я так не думаю. Я сейчас вообще думать ни о чем не могу. Я в больнице сейчас, хотя к Ольге меня не пускают. Она в реанимации.

– Но она… Она не умрет?

– Я вам еще раз говорю – нет прогнозов. Состояние очень тяжелое. Врачи делают все что могут.

– О боже… – снова повторила Елена Михайловна, хватаясь за сердце. – И что теперь будет, Павел? И я еще раз спрошу – не хочешь ли ты сказать… что Нина…

– Я ничего не хочу сказать. Вы спросили, я ответил. Надо быть готовыми, что Нину вызовут повесткой к следователю.

– Да какой следователь! Она же еще маленькая совсем!

– Ей шестнадцать лет, Елена Михайловна. Ее вполне могут допросить. Может, психолога на допрос вызовут или педагога, не знаю. По-моему, там от возраста подозреваемого зависит…

– Значит, Нина будет подозреваемой? О боже, Павел, во что ты ее втянул… Зачем, зачем я ей позволила встречаться с тобой! Теперь еще и Нинель придется все рассказать… Это же ужас, что теперь будет! Мне даже представить страшно! Как я всю эту ситуацию Нинель объясню?

– Простите, Елена Михайловна, мне сейчас трудно говорить с вами. Я все понимаю, но… Я только об одном сейчас думаю – пусть моя жена будет жива… Ни о чем больше думать не могу, простите.

– Да, я понимаю… Понимаю, что у каждого своя беда. Ты уж прости меня, Пашенька. Спасибо, что все рассказал, хоть знать буду. Сейчас еще с Ниночкой поговорю…

Но поговорить с Ниной не получилось – та спала крепким сном, наплакавшись. Елена Михайловна не стала ее будить, накрыла пледом, тихо вышла из комнаты.

Нина так и не проснулась до приезда матери. Та вошла в дверь, волоча за собой чемодан на колесиках, проговорила, как всегда, чуть капризно:

– Как я устала, мам… Десять часов в автобусе ехала! Потом еще на такси…

– Здравствуй, доченька! Как отдохнула? Хорошо выглядишь…

– Да разве можно хорошо отдохнуть за десять дней! И санаторий такой… Ниже среднего. Даже развлечений никаких нет, представляешь? С утра процедуры, после обеда прогулка. А вечером – вообще ничего! Еще и соседка по комнате такая молчунья попалась, уткнется в книжку, и будто нет ее! А если что-то говорить начинает – сразу умничает. Терпеть не могу, когда умничают! Я то читала, это читала… А вы фильмы Тарантино смотрели, Нинель? А Федерико Феллини? – изобразила она гримаской умную соседку по комнате. – Как будто мне больше делать нечего, как книжки читать да этим самым Феллини интересоваться…

Закончив свой гневный капризный монолог, Нинель прошла на кухню, села за стол, спросила у матери:

– Есть у тебя что-нибудь вкусненькое, а? Так надоела эта еда казенная…

– Да, есть! Конечно, есть! Я ведь ждала тебя… Жаркое сделала, как ты любишь, пироги испекла.

– А с чем пироги?

– Один с мясом, один с рыбой, один со свежей смородиной.

– Давай с мясом… И чаю налей, ладно?

Пока мать суетилась по кухне, Нинель смотрела в окно, вздыхала. Потом проговорила жалобно:

– Другие вон на Мальдивы отдыхать ездят, а я – в занюханный санаторий…

– Так сколько денег заработают, на то и ездят! – не подумав, сказала Елена Михайловна, и тут же пожалела об этом, да поздно было.

– Ты что, мам… Ты меня упрекнула сейчас, что ли? Мол, не работаю, на шее твоей сижу?

– Нет, Нинель, нет… Что ты… Я вовсе не хотела тебя упрекнуть! Да и не велика моя шея, сама знаешь, особо не рассидишься! Это ведь все Павел нам помогает, и хорошо помогает, жаловаться нельзя…

– Он и обязан помогать, между прочим! Мы его дочь растим! И это вовсе не помощь, а обязательный размер алиментов!

– Так ведь тебе уже в суде объяснили насчет алиментов, помнишь? Когда ты хотела официально исполнительный лист получить? Сказали, что сумма алиментов по закону будет гораздо меньше той, что Павел дает.

– Мам, ну что ты в этом понимаешь вообще? Знаешь, у меня такое чувство, будто ты его все время защитить пытаешься! Он кто тебе, скажи? Он твою дочь сделал несчастной, а ты все Павел да Павел!

– Прости, доченька, я не хотела. Прости. Вот, я чаю тебе налила… И пирога отрезала… Поешь, доченька. Не обижайся.

– Да я не обижаюсь, просто иногда не понимаю тебя… А где Нина, кстати? Почему не дома? Гуляет где-то? Могла бы и дома быть, встретить мать по-человечески!

– Она дома, Нинель…

– Дома? А почему меня не встречает?

– Она спит сейчас. Наплакалась и спит. Не надо ее будить.

– Наплакалась? Почему? Кто-то ее обидел? Что у вас тут произошло, почему мне сразу не рассказала? Давай, говори быстрее!

– Ой, даже не знаю, как начать… Сначала ведь мне признаться надо…

– Да что такое, мам? В чем признаться?

Елена Михайлова помолчала немного, пытаясь собраться с духом, потом выпалила на едином выдохе:

– Я разрешила ей поехать к отцу, Нинель. Она у меня спросила, и я разрешила. Я подумала – она ведь взрослая уже… Если хочет его увидеть, то пусть…

– Мам… Да как ты могла? Как ты могла вообще что-то решать, что-то думать? Да кто ты такая вообще? Это же моя дочь, это мой бывший муж! Только я одна могу принимать какие-то решения, только я одна! Как ты могла, мам, объясни?

– Ну ладно, ладно… Не в этом же проблема сейчас, кто да что решил… Ты выслушай меня до конца, а потом уж возмущайся, сколько захочешь!

– Ладно, давай говори…

– Понимаешь, у Павла в это воскресенье день рождения был… И Ниночка к нему поехала. Платье новое надела, причесалась красиво… Сказала, что ночевать у него в доме останется, и я разрешила.

Нинель подняла руки и помотала головой в изнеможении, показывая, что не может выразить свое возмущение словами. Елена Михайловна замолчала виновато, потом вздохнула и продолжила:

– Ну так вот… Вечером все гости уехали, а Ниночка ночевать осталась. И в эту ночь жену Павла кто-то отравил, синильную кислоту в бутылку с водой подлил, представляешь? Бутылка у кровати стояла. В доме и народу-то было немного в ту ночь. Павел с женой, подруга его жены да Ниночка. И все. Теперь ее к следователю должны вызвать, допрашивать будут…

Нинель слушала ее, с каждым произнесенным словом бледнела, менялась в лице. Елене Михайловне казалось, что она и дышать перестала. И уж совсем неожиданностью для нее прозвучало то, что тихо прошептала Нинель:

– Мам, а ведь это Нина… Это Нина ее отравила… Да, это она…

– Опомнись, что ты такое говоришь, Нинель? Да как Ниночка могла, что ты? Опомнись!

– Да, это она… Точно, она… Помнишь, как она тогда все твердила? Когда он уходил? Мол, вырасту и убью… Может, она и хотела Павла убить, а вовсе не его жену… Может, ему повезло просто.

– Нет, нет, я не верю… Не могла Ниночка, не могла! Да мало ли, о чем она говорила, когда маленькой была! Она уж и сама ничего не помнит!

– Помнит, мам. Помнит. Это она за меня решила так отомстить. За все мои страдания. Ты ведь не будешь отрицать, что вся моя жизнь после развода – сплошные страдания? А как еще может жить женщина, которую предали, бросили, растоптали? Лишили всего? Заставили влачить жалкое существование?

– Ну, не такое и жалкое, Нинель… Павел всегда тебе помогал, не надо этого отрицать. Другие вон ни копейки от бывших мужей не имеют, а ты… Еще и Ниночку против него всегда настраивала…

– Я не настраивала, мам. Она сама все видит. Да, это она за меня так отомстить решила… Боже мой, что же нам теперь делать, что?

Нинель подскочила со стула, ушла в гостиную, принялась ходить из угла в угол, нервно сжимая ладони. Потом остановилась, глянула на мать, снова проговорила, будто сама себя пыталась убедить в собственной правоте:

– Да, да, она сама все это придумала… И все продумала хорошо… Потому и у тебя попросилась к отцу поехать. Знала, что ты отпустишь. Зачем, зачем ты ее отпустила, мам? Это ты во всем виновата, только ты!

– Да что ты говоришь, Нинель, опомнись! Перестань клеветать на Нину, она же дочь тебе! Да как ты можешь вообще? Да чтобы Нина… Как тебе в голову такое могло прийти?

– Могу, мам, могу… Я знаю, что говорю. И знаю, как Нина относится к Павлу. Она его ненавидит так же, как и я. Ведь он ее тоже предал, тоже бросил, можно сказать, обездолил. Она безотцовщиной росла. А я прекрасно знаю, что это такое, когда все знают, что ты безотцовщина. Я даже недавно выражение такое умное слышала… Мол, женщина без мужа – это деклассированный элемент. Правда, в точку сказано?

– Да ну… Ерунда. Может, раньше так и было… А сейчас…

– И сейчас ничего не изменилось. И Нина это прекрасно понимает, на себе чувствует. Отец предал ее, лишил нормальной жизни. Что же ей, любить его после этого?

– Да, любить! Это она перед тобой притворялась, что ненавидит, чтобы тебя не огорчать лишний раз! Ты же у нас такая нервная… А на самом деле она его любит! Просто любит, и все! Кровь не вода, понимаешь ты это или нет?

– Слушай, мам… А может, она подумала, что если его жену вот так… Что ее не будет… И тогда он к нам вернется? А что, вполне может быть! Мы ведь не знаем, что у нее в голове было…

– Нет, нет… Ниночка не могла, просто не могла…

– А кстати, что там с женой Павла? Она выживет?

– Он говорит, что состояние у нее критическое. Врачи никаких прогнозов не дают, все плохо.

– Боже, какой ужас… А если она и правда умрет? Что тогда будет с Ниночкой? Ведь ее судить будут, мам…

Нинель застыла от своих же слов и уже не слушала, что ей говорила Елена Михайловна. Потом будто опомнилась и бросилась в комнату дочери, рывком распахнула дверь. Елена Михайловна последовала за ней, на ходу уговаривая:

– Не трогай ее, Нинель… Она уже много времени лежит, не встает… Не ест, не пьет, только плачет и плачет. Не трогай…

Нинель ее не слушала. Подошла к Нине, грубо потрясла ее за плечо, приказала громко:

– А ну, вставай! Просыпайся, слышишь?

Нина испуганно села на постели, отодвинулась, вжалась спиной в стенку. И выставила вперед ладони, будто защищалась от ударов.

Нинель стояла перед ней, как грозный командор, и молчала. Потом произнесла почти по слогам, едва сдерживая ярость:

– Ты… Ты мне все расскажешь сейчас… Это ведь ты сделала, да? Ты притащила с собой яд, ты подсыпала его в воду? Кого ты собиралась убить? Отца? Или эту… Жену его? Говори!

– Нет, мам… Нет… Это не я… Честное слово, не я… Правда…

– Тогда зачем ты вообще туда потащилась? Зачем ночевать у них в доме осталась? Ты хоть отдавала себе отчет, чем для тебя это может кончиться?

– Это не я, мам… Не я… – повторяла, как заклинание, Нина.

– А кто тогда?

– Там… Там еще подруга папиной жены была… Я видела, как она приставала к папе! Она хотела на месте его жены быть! Я все видела и слышала!

– Да мало ли, что ты видела и что ты слышала! Ведь и на тебя может подозрение пасть! Где вообще твоя голова была, скажи? Зачем, Нина, зачем…

Нина снова заплакала тихо, прижимая кулачки ко рту. Плач ее был похож на скулеж побитой маленькой собачонки, и Елена Михайловна не выдержала, вступилась за внучку:

– Оставь ее, Нинель… Оставь… Ты же видишь, в каком она состоянии!

– Я все вижу, мам. И все понимаю. И состояние ее прекрасно понимаю. Если б не она это сделала, то и состояния такого у нее сейчас не было. Нет, как ей такое в голову могло прийти, я не могу понять?

– А ты сама у себя это спроси, доченька… Не ты ли сама эту обиду на отца в ней взлелеяла? Не ты ли проклинала его к слову и не к слову?

– Ой, мам… – досадливо отмахнулась Нинель. – Только твоих умозаключений мне сейчас не хватало… Надо думать, что нам делать теперь, а не сваливать с больной головы на здоровую!

Снова глянув на дочь, Нинель покачала головой, постояла немного молча, потом вышла из комнаты. В гостиной принялась ходить из угла в угол, нервно заламывая пальцы и повторяя одно и то же:

– Что делать, что делать… Что же нам теперь делать…

И вдруг резко остановилась, и Елена Михайловна чуть не наткнулась на нее, проходя к дивану. А Нинель спросила задумчиво:

– Ты говоришь, Павлу звонила, да? Хорошо… Мне нужно с ним поговорить, вот что. Попросить его… Он же отец, он должен… Пусть найдет хоть какой-то выход, пусть защитит свою дочь! Он должен, должен…

– Может, лучше я с ним поговорю, Нинель? Ты же вся на нервах, тебе нельзя…

– Нет, я сама. Дай мне его телефон… Или лучше ты ему дозвонись, а я поговорю. Тебе он ответит…

Елена Михайловна послушно кликнула номер Павла, подождала, когда он ответит, протянула телефон Нинель. Та проговорила в трубку низким и хриплым от напряжения голосом:

– Павел, нам нужно срочно поговорить! Это касается нашей дочери! Да, прямо сейчас! Что значит, не можешь? Я понимаю, что ты в больнице… Но я могу к больнице подъехать. Ты выйдешь, поговорим. Я тебя надолго не задержу. Что? А где это? Да, поняла… На углу кафе есть… Хорошо, хорошо… Я поняла… Я буду там через полчаса. Да, до встречи…

* * *

Нинель первой приехала в кафе, села за столик. Быстро достала из сумочки пудреницу, впилась в зеркальце хищным взглядом. И с досадой бросила пудреницу обратно в сумку – видок еще тот… После длинной дороги из санатория, после такого нервного потрясения как можно вообще выглядеть? Даже чаю толком не успела попить…

Потом одернула себя – что это, в самом деле… Какая Павлу разница, как она выглядит, хорошо или плохо? Это ж ей самой хочется, чтоб хорошо… И даже не хорошо, а очень привлекательно. Как раньше… Тогда бы и чувствовала себя увереннее. А так… Вон руки дрожат, как у старухи. Надо успокоиться, успокоиться…

И снова достала зеркало, глянула пристально и даже заставила себя улыбнуться. Только улыбка получилась кривая, будто она скалится, а не улыбается. И лицо такое бледное… Да, надо губы поярче накрасить! И спокойнее быть… Глаза прищурить и улыбаться… И плечи расправить свободно…

И все-таки она сильно нервничала и, когда увидела Павла, занервничала еще больше. Отметила про себя мельком – какой он стал… Возмужавший, заматеревший, уверенный. Только лицо бледное, опрокинутое, в глазах боль. Надо же, как за свою жену переживает…

И злая досада ударила в голову – о ней что-то не сильно переживал, когда к другой уходил! Она почти умирала, а ему и дела не было!

Но нельзя, нельзя об этом сейчас… Нельзя поддаваться злой досаде. Надо быть приветливой и хитрой, в дурочку поиграть. Эх, жаль только, что она не в форме сейчас… Даже не успела переодеться с дороги, платье приличное надеть…

Павел подошел, сел напротив нее, спросил сухо:

– Тебе что-нибудь заказать? Учти, у меня мало времени.

Вот так, значит… Ни здравствуй, ни «рад тебя видеть». Будто она для него никто и звать никак.

– Нет, я ничего не буду. Мне только воды…

– Хорошо. Сейчас принесу.

Встал с места, сходил к бару, принес бутылку минералки и два стакана. Налил воды, придвинул к ней стакан. И вдруг посмотрел очень внимательно, будто не узнавая. Молчал и смотрел. И ей отчего-то ужасно неловко стало под его взглядом и захотелось отвести глаза в сторону.

– Чего так смотришь? Не узнаешь? – спросила с вызовом. – Сильно изменилась, да? Некрасивая стала? С чего же мне быть красивой, Паш? Я трудно живу…

Павел только плечами пожал, спросил тихо:

– О чем ты сейчас, Нинель… Я так понял, ты про Нину поговорить хочешь, потому и пришел.

– Да, про Нину… Я все знаю, Паш. И еще я знаю, что все это случилось из-за тебя. Ты во всем виноват, только ты! Ты меня сделал несчастной и злой! Да что там говорить – ты меня просто убил! Да, да, убил, не отворачивайся! Не хочешь теперь и смотреть на меня даже, ведь так? Удивляешься, какая я стала? Да, вот такая… Но это ты меня сделал несчастной, ты!

Ее будто несло, никак не могла успокоиться. Хотя ведь не собиралась говорить с ним в таком тоне, по-другому хотела… И вот, не смогла сдержаться!

Схватила стакан с водой, принялась пить жадно, некрасиво. Закашлялась, да так сильно, что сама испугалась. Ухватила пальцами протянутую Павлом салфетку, промокнула набежавшие слезы. И проговорила хрипло:

– Прости… Прости, я просто нервничаю очень… Ситуация такая, сам понимаешь. Я за Нину боюсь…

– А что с Ниной? Почему ты за нее боишься, Нинель?

– Ты сам не понимаешь, да? Я боюсь, что это она… Это она тот яд притащила. И она отравила твою жену… А может, это она тебя хотела убить, я не знаю. Ты сам-то как думаешь, а?

– Никак не думаю. Не могу думать. Не до этого мне сейчас.

– Да, я понимаю… За жену свою переживаешь, да?

Павел ничего не ответил, только поморщился с досадой. Понятно, что не хотел с ней о жене говорить… Потом спросил, будто очнулся:

– А почему ты решила, что это сделала Нина? Она что, сама в этом призналась?

– Нет… Нет, конечно. Какие там признания, она еле живая… Плачет все время, лежит, не встает. Как я когда-то… Когда ты меня бросил…

– Ну так и почему ты решила, что это Нина?

– Не знаю… Как-то меня торкнуло вдруг. Я сразу так подумала, когда мне мама все рассказала. Нина ведь тебя ненавидит, я знаю! Ненавидит за то, что ты со мной сотворил! Меня любит, а тебя ненавидит! Вот тебе и все объяснение, если уж ты этого так хочешь!

– О господи, Нинель… Столько лет прошло, а ты все никак успокоиться не можешь. Как ты сама в этом живешь, не понимаю? Это же мучительно – такой груз в себе нести!

– А я и мучаюсь, да… И живу… И никакие психологи мне помочь не могут. Женская обида – она ж как раковая опухоль… Тебе этого не понять, к сожалению.

– Нет. Это не раковая опухоль. Это желание считать себя жертвой, только и всего. Сладенькое такое желание, уютненькое. Но только для тебя. А для других – несчастье. Для твоей мамы несчастье, для Ниночки… Между прочим, она нормальная девчонка, живая, умная! Да, ершистая немного, но это пройдет с возрастом. Надеюсь, мы с ней найдем общий язык. Она же дочь моя. А я ей отец.

– Господи, какой же ты наивный… Ты что, и в самом деле считаешь, что она явилась к тебе искать общий язык? Да как бы не так! Она ведь та еще артистка, уж я-то знаю! Общий язык, надо же… Размечтался…

– Нет, я не верю тебе, Нинель. Потому что… Потому что этого не может быть, чтобы Нина… Нет, не верю, не верю!

– Не верь, твое дело. Считай как хочешь. Только я ведь не за этим к тебе пришла… Нину ведь могут к следователю на допрос вызвать, я правильно понимаю?

– Ну могут… И что?

– А то… Надо, чтобы следователь ни в коем случае не подумал, что это она сделала. Надо все подозрения от нее отвести, понимаешь? Подумай об этом, Павел… И даже не подумай, а придумай что-нибудь…

Павел ничего не ответил, смотрел поверх ее головы, и видно было, что он думает о чем-то своем. Хотя понятно – о чем… О жене своей думает. И это обстоятельство ужасно ее злило. Зачем ему о дочери беспокоиться, что ему она?

И спросила тихо, пытаясь придать голосу хоть какое-то сочувствие:

– А как твоя жена, что врачи говорят? Она ведь не умрет, правда? Если умрет, то это ведь катастрофа будет… Понимаешь ты это или нет? Ты слышишь меня, Павел?

– Слышу, Нинель. Слышу.

– Нет, не слышишь, наверное… Ведь если она умрет, твоя дочь станет убийцей! Ее судить будут, Паш! У нее вся жизнь может пойти под откос! Ну неужели тебя это нисколько не волнует? Ну сделай хоть что-нибудь, я тебя умоляю… Она же твоя дочь… Прошу тебя!

Он смотрел на нее с грустью, будто не решался что-то сказать. Да и что он мог сказать? Что она глупая и эгоистичная неврастеничка? Плохая для их дочери мать? Что дурак был, когда поддался чувству долга и женился на ней? Если бы даже и сказал – все это были бы слова, пустые слова…

Вместо пустых слов он произнес тихо, уверенно:

– Нинель, успокойся. Этого не может быть, что Нина… Это просто случайность, пусть невероятная, но случайность. Следствие во всем разберется, я думаю.

– Да кто там в чем разбирается, ты что? Им лишь бы крайнего найти, дело в архив списать! И я не хочу, чтобы Нина оказалась крайней. Кстати, мне в голову сейчас мысль пришла… Ты ведь говорил моей маме, когда она тебе звонила, что в доме еще подруга твоей жены была? Ведь так?

– Да, так. И что?

– Может, ты дашь показания на эту подругу, а? Ну придумай что-нибудь… Историю сочини, почему эта подруга могла… Нельзя, чтобы Нину во всем обвинили! Ведь ты не допустишь этого, правда?

– Я разберусь, Нинель. Успокойся. Иди домой, к Ниночке. И скажи ей, пусть мне обязательно завтра позвонит. А сейчас извини, мне пора уходить…

– Не станет она тебе звонить! – зло проговорила Нинель, глядя в сторону. – Не захочет просто! Она вообще ничего не хочет… Лежит лицом к стене, на вопросы не отвечает, и мы с мамой не знаем, как ей помочь. И ты тоже не хочешь помочь… Ну почему, почему… Она же дочь твоя… Спаси ее, умоляю…

– Я все сделаю, что от меня зависит. Не надо меня умолять, пожалуйста. А сейчас мне правда пора уходить…

Он быстро поднялся со стула, так же быстро пошел к выходу. Не оглянулся. Да и что ему на нее оглядываться? Подумаешь, бывшая жена. Как недавно сказала одна артистка в нескончаемом сериале по телевизору – кто, мол, такая бывшая жена? Всего лишь отработанный материал. И больше никто…

Часть III

Иван Александрович Исаев стоял на крыльце следственного управления, не решаясь войти внутрь. На душе было так муторно, что хотелось выругаться на самого себя – что еще за дамские сентиментальные штучки, ей-богу? Ну понятно, в последний раз пришел сюда… И что теперь? Жизнь на этом закончилась? Помирать пора?

Хотя… Наверное, так и есть. Закончилась. Потому что какая на пенсии жизнь? Никакая. Пустая. Скучная. Одинокая. И впрямь хуже смерти.

Очень хотелось курить, но нельзя было. Нельзя, черт возьми! Врач так и сказал ему, когда из больницы выписывался:

– Мы вас с большим трудом вытащили, Иван Александрович… Обидно будет, если труды наши пойдут насмарку. После такого инфаркта нельзя вам курить. И на работу тоже нельзя. Только покой, только режим и никаких нервных переживаний. И не делайте такого лица, будто я судья и приговор вам зачитываю! Все как-то на пенсию уходят, и ничего, живут как-то!

– Вот именно – как-то… – пробурчал он в ответ, отводя глаза. – А я ж так не умею… Что я на пенсии делать-то буду?

– Ничего, научитесь. В конце концов, вы же и впрямь не молоды. Шестьдесят пять – хороший для мужика возраст, чтобы начать уже заслуженно отдыхать. Гуляйте, дышите воздухом, книжки читайте, музыку слушайте, питайтесь правильно и по режиму! А еще можно мемуары писать или детективы! С вашим-то опытом работы в следственном управлении!

– Да какие там мемуары, о чем вы…

– А еще с внуками можно возиться с удовольствием! Есть у вас внуки, Иван Александрович?

– Есть… Но как бы и нет… Не разрешают мне с ними видеться. Не все грехи бывают прощены. Так уж получилось… И не спрашивайте почему. Иначе больное место расковыряете.

– Хорошо, не буду… Значит, мы договорились! Вы не работаете больше ни дня. Курение под запретом. Каждый месяц приходите к своему участковому врачу на профилактический осмотр. Если участковый предложит вам поехать в санаторий – не отказывайтесь. Вам обязаны предоставить путевку по всем показаниям. Вы слышите меня, Иван Александрович?

– Да слышу, слышу… Не жизнь, а тоска…

– Ну, знаете… В вашем случае есть только два варианта – или тоскливо жить, или умереть на работе. Надеюсь, вы все же первый вариант предпочтете. И вообще… Мне бы ваши заботы, дорогой мой Иван Александрович! Уж я бы с удовольствием на пенсию отвалил! Ходил бы за грибами на даче, баньку бы топил… Тем более и возраст у меня пенсионный.

– А чего тогда не уходите?

– Так нельзя… Работать некому. Надо людей спасать. С медиками у нас в стране напряженка, как вы и сами знаете.

– Ну, я тоже некоторым образом на своей службе людей спасаю…

– Ну вот пусть они вам спасибо и скажут. И отпустят вас на заслуженный отдых. Ничего-ничего, вы привыкнете, еще и во вкус войдете…

Хороший, конечно, врач. Грех жаловаться. И наставления все ему дал правильные, тут не поспоришь. Только вот главного наставления не дал – как решительный шаг сделать. Как войти в дверь следственного управления, как подняться на второй этаж и зайти в кабинет полковника Коростелева, своего начальника, и как подать ему рапорт с просьбой об увольнении. Потом смотреть, как он его визирует… Словно приговор ему подписывает. Мол, отныне свободен, Исаев. Да уж, вот так… С приговором – и на свободу…

– Саныч, привет! А я уж забыл, как ты выглядишь! Слава богу, нарисовался! – услышал он радостный голос Лени Морозова, соседа по кабинету. – Чего стоишь-то, пошли? Или разленился в своих больницах, работать отвык?

– Привет, Лень… Ты иди, я потом… Я еще постою немного.

– Так ведь на оперативку опоздаешь!

– О! Штирлиц вернулся! – похлопал его по плечу подошедший сзади Сережа Панкратов. – Молодец! А мы тут переживали за тебя всем управлением! А ты – вот он, живой и здоровый! Рад за тебя, Штирлиц!

Иван Александрович пожал протянутую ему ладонь, усмехнулся грустно:

– Я уж и забыл про эту свою погонялку… Не Штирлиц я уже, ребята, вот в чем дело. Пенсионер я. Обычный пенсионер. Не разрешили мне врачи работать. Вот, иду увольняться. А вы идите, а то и впрямь опоздаете…

Леня и Сережа замолчали неловко, глядя на него растерянно. Наконец Леня проговорил тихо:

– Да ладно, Саныч, чего ты… Главное, ты живой, здоровый… И это… Надеюсь, мы просто так не разбежимся, встречаться будем. Все же ты наш Штирлиц, куда ж мы от тебя денемся? Не унывай, Саныч…

– Ладно. Спасибо, ребята. Вы и впрямь идите уже, а то еще расплачусь, не дай бог. Увидимся…

Ребята ушли, а он усмехнулся грустно – и кто это придумал в свое время его Штирлицем называть? Вовсе ведь не похож… Куда ему до красавца Тихонова, и близко с ним не стоял! Нет, понятно, что согласно фамилии погонялка досталась – Штирлиц-то ведь разведчиком Исаевым был. Но на этом и все. Остальное – не в тему. Внешностью господь не побаловал. Как говорила его вторая жена Соня, царствие ей небесное, – шибко ты неказист, Вань… И ростом не вышел, и лицо у тебя глупое, будто ты и не следователь вовсе, а грузчик из мебельного магазина. Непонятно, за что я в тебя влюбилась, Вань? Зачем из семьи увела… Может, в тебе какая-то харизма есть, сильно внутри запрятанная?

Вспомнил про Соню и улыбнулся грустно. И вздохнул – не к месту сейчас вспомнил, не ко времени. Все. Идти пора. Хотя наверняка уже опоздал, а хотел ведь перед оперативкой успеть зайти к Коростелеву… А может, и не он сегодня оперативку проводит, а его заместитель. Да и чего гадать, надо пойти и узнать…

Решительно распахнул дверь, вошел внутрь, поднялся по лестнице на второй этаж. В приемной секретарша Лариса встретила его радостно:

– Ой, Иван Александрович… Как я рада вас видеть! Как здоровье, все хорошо? Инфаркт – это же такое дело… Я знаю, у моего дедушки тоже был инфаркт… Бабушка так переживала за него, места себе не находила! А дедушка потом все равно умер… Ой, что я говорю-то, господи! Слава богу, что у вас все обошлось…

– Да, Ларочка, спасибо за участие. Коростелев на месте? У него никого нет?

– На месте… Да вы проходите, проходите, Иван Александрович! Я даже докладывать не буду! Валерий Николаевич все время о вас спрашивал и очень за вас переживал! Хотел в больницу к вам поехать, да никак со временем не получалось… Заходите…

Болтливая была у Коростелева секретарша. Но зато красивая. Он любил таких… Шибко по этой части охоч был, старый охальник. Правда, попадал все время в неприятности по этой причине, но как-то удавалось ему выходить сухим из воды.

Увидев его, Коростелев раскинул руки, поднялся из кресла, пошел навстречу:

– Ну наконец-то, Иван! Сколько можно по больницам валяться? Я ж тебя давно жду, как из печи пирога! Как здоровье-то, все хорошо?

– Да не очень, Валер… Врачи говорят – не очень…

– В каком смысле? Да ты садись, Вань, садись… Чаю хочешь? Я сейчас Лариске скажу… Она быстренько все спроворит!

– Нет, не надо. Я уж все сразу скажу как есть, ладно? Чего у тебя время отнимать буду? Я увольняться пришел, Валер.

– Как это – увольняться? Почему?

– Врачи так говорят… Строго-настрого запретили работать. Да я бы их и не послушал, но с заключением медкомиссии спорить не станешь. Это ж документ, сам понимаешь… Вот, я уже и рапорт написал… – выложил он на стол перед начальником лист бумаги. – Завизировать надо…

– Да черт же тебя побери! – с досадой воскликнул Коростелев. – Ну как же так, Вань? Скоро вся старая гвардия уйдет, работать некому будет. Жалко, правда… Дел невпроворот… А приходят одни салаги, один смешнее другого. Насмотрелись «Мажора» по телевизору и думают, что тут все романтическим медом обмазано. Поработают с месяц и когти рвут… Да они, нынешние, все такие! Образование нынче, сам знаешь… Помнишь, как Задорнов про нынешних молодых сказал? Как он их обозвал, помнишь?

– Как?

– Коекакеры. То есть так и работают – кое-как. Точнее и не скажешь. И не только у нас – везде, куда глаз ни кинь… Совсем некому работать, Вань!

– Я понимаю, Валер. Да если б от меня что зависело… Проклятая эта медкомиссия… Что буду на пенсии делать – ума не приложу!

– Ну, найдешь, чем заняться. С внуками будешь сидеть.

– Да нет у меня внуков… То есть они есть, но…

– Да, да, извини, я забыл… Знаю твою историю, да. Что, твой сын так тебя в свою жизнь и не пускает? Вот же поганец…

– Он не поганец, Валер. Он хороший парень. Просто так получилось, я сам виноват…

– Да в чем ты виноват, в чем? Ну развелся ты с его матерью… Что с того? Ты ж ему все равно отец, родная кровь! Взрослый уже мужик, чего он себя ведет как обиженный пацан! Хотя… Не мне судить…

– Вот именно – не тебе судить. Ты со своей Лидой не разводился, с детьми отдельно не жил. Они всегда при тебе были. Ты молодец, Валер.

– Да ладно, молодец… Думаешь, я весь из себя такой белый и пушистый, что ли? Такой образцовый верный муж? Ага, как же… Да только я, Вань, всегда по тому принципу живу, что на стороне – сколько угодно, а семья – это святое. И я тебя тогда уговаривал из семьи не уходить, помнишь?

– Помню, конечно. Ладно, Валер, проехали… Не будем больше. Это моя боль, с ней мне и жить. Давай, подписывай рапорт, да пойду я, пожалуй. Чего у тебя зря время отнимать?

– Погоди, Вань… Погоди… Подпишу я тебе твой рапорт, но… Позже немного. У меня к тебе будет одна просьба, Вань. Тут одно дело есть… Может, посмотришь? Ну, пусть оно будет у тебя как бы последнее, а? Мне надо, чтобы именно ты этим делом занялся.

– Почему я?

– Ну, ты уж у нас такой… Вроде как доморощенный психолог. Любишь всякие трудные задачки решать. Помоги, а?

– Ладно… А что за дело-то хоть?

Коростелев помолчал, глядя на него внимательно. Потом спросил тихо:

– Помнишь, Вань, ту историю с моим сыном? Как он в жуткую автомобильную аварию попал?

– Помню… И что?

– Понимаешь, тогда одна женщина его с того света вытащила… Надежд никаких не было, нам с женой сразу так и сказали… А она вытащила. Хирург… Ольга Некрасова. Я ей по гроб жизни обязан. А Лида моя, когда в церковь идет, всегда ей свечку ставит за здравие. А еще мы ее всегда с праздниками поздравляем… И вообще, всей душой благодарны…

– Так в чем проблема, Валер? Я не пойму?

– Да в том и проблема… Что теперь она, эта Ольга Некрасова, сама является потерпевшей. Покушение на нее было совершено. Синильной кислотой ее отравили.

– Но она… жива?

– Жива… Сначала врачи прогнозов не давали, а сегодня утром я позвонил в больницу, сказали, что выкарабкается. Да она в той больнице лежит, где и сама работает! Сам понимаешь, что для нее сделали все возможное и невозможное. А дело – вот оно… – вытащил он из ящика стола тоненькую папку. – Я сначала молодому Кунгурову это дело дал, но он в этом смысле ненадежный, нахрапистый, только и умеет, что саблей махать. А тут другой подход нужен, понимаешь? Кунгуров уже всем подозреваемым и повестки разослал, сегодня должны на допросы прийти. Вот тут твоя деликатность да склонность к психоанализу и понадобятся, Вань. Соображаешь?

– Пока нет…

– Ну, как бы тебе объяснить? Мне надо вырулить так, чтобы эту Ольгу Некрасову не обидеть… Чтобы не потоптаться в ситуации, как слон в посудной лавке. Чтобы аккуратненько, очень осторожненько эту задачку решить. А подозреваемых по делу всего трое – ее муж, ее подруга да дочка мужа от первого брака. Ночью, когда было совершено покушение, только они в доме были… Да ты из материалов дела и сам все увидишь…

– А может, она сама решила свести счеты с жизнью? Ты этот вариант не рассматриваешь?

– Не… С чего бы ей? Все хорошо у нее было. Работала, мужа любила. И он ее тоже. В общем, там полное счастье и взаимопонимание, так медики из больницы в один голос твердят. Возьми, Вань, займись… – протянул он к нему по столу папку с делом. – Я ведь как тебя увидел, сразу решил, что на ловца и зверь бежит, как говорится… Выручишь, Вань?

– Ладно… А на сколько первый подозреваемый на допрос вызван?

– Так вроде на одиннадцать…

– А сейчас?..

– Сейчас уже десять. Аккурат успеешь подготовиться. Только они ведь к кабинету Кунгурова придут, имей в виду…

– А кто вызван? Все?

– Нет. Только муж и подруга. Дочку пока не вызвали. Ей ведь шестнадцать, Кунгуров хотел педагога с психологом приглашать.

– Почему? Если ей шестнадцать, то педагог да психолог – это ведь по усмотрению следователя?

– Ну не знаю… Может, он так подстраховаться хотел. А ты как хочешь, так и усматривай.

– Знаешь, не люблю я этих психологов… Иногда такого намутят, что только хуже сделают.

– Да я тоже их не люблю. В общем, решай сам, Вань…

Коростелев посмотрел на часы, вздохнул, развел руки в стороны:

– Мне уже уходить надо… Ты уж прости, что я тебя загрузил. Но всего одно дело, Вань… Напоследок, ага?

– Ладно. Договорились.

Иван Александрович забрал папку, вышел из кабинета. Лариса спросила, изобразив на лице вежливое сожаление:

– Уже уходите, да? Совсем уходите? Что, даже не попрощаетесь ни с кем?

– Нет, Ларочка. Еще останусь ненадолго. К себе пойду, поработать еще надо. Сможешь мне чаю сделать? А то ведь у меня в кабинете наверняка нет ни чаю, ни сахару…

– Конечно! Конечно, Иван Александрович! А домашнее печенье будете? Сама пекла, между прочим!

– Не откажусь… Спасибо, Ларочка!

Родной кабинет принял его настороженно, будто спрашивал обидчиво – где столько времени шлялся, вон даже цветок на окне засох!

Открыл створку окна, высунул голову, вдохнул жадно свежий воздух. Прислушался к себе – ничего вроде… Хотя здоровье уже не то, надо признать. Слабость во всем теле противная, руки дрожат. Не работник уже. Как бы ни не хотелось в этом самому себе сознаваться, да приходится.

Сел за стол, положил перед собой папку с делом. Быстро пролистал все бумаги, хмыкнул. Да уж, дознаватель не шибко старался, все наспех оформил, видно же. Ладно, будем работать…

Лариса принесла чаю, печенье на блюдечке. Оглядела кабинет задумчиво, сморщив гладкий белый лобик. Вздохнула:

– Да уж, тут у вас не Версаль… Пылища кругом, дышать нечем. А уборщица только вечером придет.

– Ничего, Ларочка. Я не привередливый. Как-нибудь обустроюсь. А за чай спасибо, конечно! И печенье у тебя очень вкусное!

– На здоровье, Иван Александрович. Если еще чаю захотите – скажите мне, я принесу.

Лариса ушла, а он посмотрел на часы – скоро уже первый фигурант должен прийти, некто Павел Некрасов, муж потерпевшей. Аккурат он успеет почаевничать.

Он оказался вполне симпатичным парнем, это Павел Некрасов. Глаза умные, страха в них нет. И лицо открытое, только усталое очень, подглазья провалились в черноту. Видно, что пару ночей не спал. Попросил его рассказать все как было. Спокойно попросил, даже с участием.

– …Понимаете, у меня день рождения был, гостей много… И настроение было такое странное… Будто знал, что случится что-то ужасное. Взял и напился, как идиот. Даже не помню, кто меня в постель уложил… Никогда так не напивался, а тут вдруг…

– Понятно. Бывает, что ж. На то он и день рождения, чтобы его праздновать. Дальше рассказывайте…

– Да, конечно. Я утром рано проснулся, услышал, как Оля стонет. Плохо ей было. Испугался, запаниковал… Она бледная такая… Судороги… Сознание потеряла… Я сразу скорую вызвал, они быстро приехали. Я как в тумане был… Помню, врач спрашивал, что она ела, что пила… Потом к бутылке с водой наклонился и говорит – запах из нее горького миндаля идет, вроде как это синильная кислота… А я уж вообще сообразить не могу – откуда? Что он такое говорит, какая синильная кислота? Потом Олю на скорой увезли… И врач эту бутылку с собой забрал. Надел перчатки и в пакет сунул. Сказал еще – вдруг вещественные доказательства уничтожите. Потом выяснилось, что там действительно была синильная кислота.

– Как выяснилось?

– Мне медики в больнице сказали. Оля ведь была на грани уже, я с ума сходил… Двое суток у двери реанимации просидел, молитвы какие-то пытался вспоминать, которым меня бабка в детстве учила. Только не вспомнил ничего… Сейчас уже, слава богу, Оле лучше. Есть надежда, понимаете? Есть надежда…

Он так говорил, будто не на допросе находился, а перед священником исповедовался. В глазах то боль переливается, то недоумение, то надежда. Даже не хотелось его перебивать…

– Значит, вы не можете точно сказать, откуда в спальне появилась эта бутылка?

– Так она всегда там бывает. Оля всегда держит на прикроватной тумбочке бутылку с минералкой – вдруг ночью пить захочется. Видимо, тем утром проснулась, решила попить… Но откуда там синильная кислота оказалась, я просто ума не приложу! Мы воду всегда хорошую покупаем, сразу несколько упаковок. И ко дню рождения тоже купили… Все гости пили воду, и ничего. Дознаватель сказал, что кто-то мог подлить синильную кислоту в бутылку… Кто-то ночью в спальню вошел… Но кто?

– Да. Мне тоже хотелось бы знать – кто. В доме, насколько я понял, были только вы с женой, подруга жены и ваша дочь от первого брака. Верно?

– Да, все так.

– Значит, теоретически они могли ночью проникнуть к вам в спальню?

– Могли… Я тоже так подумал… Даже сгоряча набросился на Алису… Это подруга Ольги, Алиса Попова.

– Вы ее подозреваете? Если набросились, как вы говорите?

– Не знаю… Я ж говорю – сгоряча… Я бы тогда на любого набросился, кто рядом бы оказался.

– А какие отношения были у Ольги с подругой?

– Да обычные… Она жалела ее. Вместе в детдоме росли… Олю потом удочерили, а Алиса в детдоме осталась. Потом мыкалась одна, ничего у нее толком не складывалось. Долго Олю искала… А когда нашла, стала своей в нашем доме. Почти родственницей. Так получилось, понимаете? Оля просто жалела ее… И Алиса была ей благодарна, у нее не было причин…

– Понятно. А с дочерью от первого брака ваша жена ладила?

– Да. Мне кажется, она успела с ней найти общий язык.

– Как это – успела?

– Дело в том, что Нина… Моя дочь… Мы с ней не виделись много лет. Она отвергала меня, понимаете? Не могла простить, что я расстался с ее матерью. А тут вдруг сама появилась… Она всего третий раз к нам и приехала, когда все это произошло.

– Понятно, понятно… Значит, все же сама к вам приехала…

Иван Александрович и сам удивился, с какой заинтересованностью произнес это. И тут же одернул себя – что это свои личные переживания вдруг включил? Позавидовал, что ли? Представил на секунду – вот если бы его сын вдруг взял и сам к нему приехал?

– Да, сама. Я раньше и звонил, и около школы ее встречал, и у дома караулил… И все напрасно. Шарахалась от меня как от чумы. Потом по совету Оли отправил сообщение – деловое такое… Мол, приезжай по такому-то адресу, и все. Она взяла и приехала… Представляете? Я даже глазам своим не поверил, когда увидел ее!

Иван Александрович улыбнулся печально, кивнул головой. Понимаю, мол. И спросил вдруг прямо, глядя собеседнику в глаза:

– А сами-то как думаете, кто это сделал? Если не вы… Если не подруга жены… То, выходит, ваша дочка могла? Так ведь?

– Нет, что вы… Это исключено… Что вы, ей же всего шестнадцать! Она ребенок еще! Нет, нет, это исключено, что вы!

– Ну, не такой уж и ребенок…

– Нет, нет! Этого быть не могло… Да и где бы ей взять эту синильную кислоту, она наверняка и не знает, что это такое!

Иван Александрович помолчал немного, глядя в сторону. Потом проговорил тихо, почти равнодушно:

– Да, синильная кислота – вещь серьезная. Тот, кто решился на это, должен был осознавать, что наверняка свою жертву убьет. Вопрос только в том – кто… Вам не кажется, что задачка сложилась, как в романе у Агаты Кристи? В доме всего четверо, один из них – жертва… Значит, убийца кто-то среди этих троих. Тем более что и отпечатков пальцев на бутылке никаких не осталось. Только отпечатки пальцев жертвы, так это понятно – она воду с синильной кислотой пила. Не за что зацепиться. Просто классика жанра, правда?

И, не дожидаясь, что ему ответит собеседник, проговорил быстро:

– Ладно, на сегодня хватит… Я вижу, как вы устали. Да и в больницу к жене наверняка торопитесь. Подпишите вот здесь и идите… Да, позовите мне сюда Попову, она наверняка должна прийти! Около тринадцатого кабинета должна сидеть! И будьте на связи, я вас еще вызову…

Павел ушел, но тут же вернулся, проговорил растерянно:

– Алисы около тринадцатого кабинета нет… Опаздывает, наверное. Хотите, я ей позвоню?

– Нет, не надо, я сам… Если не появится через десять минут, сам позвоню. Идите…

Иван Александрович даже обрадовался – это хорошо, что фигурантка по делу опаздывает. Можно передохнуть немного. Устал с непривычки…

Поднялся из-за стола, прошелся по кабинету, заложив руки за спину. Почему-то из головы не шел рассказ этого парня – надо же, как все у него получилось просто… Написал дочери сообщение – она и приехала. Может, и ему тоже Юрке написать – явись туда-то и туда-то, мол, к определенному часу?

Может, он и явится. Да что толку? Еще и рассердится, что от дел его оторвал. Или съязвит по этому поводу. Скажет – ты бы еще повестку мне прислал, как подозреваемому… Нет, с Юркой такие дела не пройдут. Не пацан ведь уже, сорок лет недавно исполнилось.

Да, уже сорок. И все у него есть. И дом, и жена, и детей двое. Его родные внуки, стало быть. Да только не знает он своих внуков. Не знаком даже. Обидно. Вот при чем, при чем тут внуки-то, а? Внуков-то он не бросал… Да и Юрку не бросал, если по большому счету. Да, развелся с его матерью, обычная история, если со стороны посмотреть… Но с детьми-то ведь отцы не разводятся? Должен это Юрка понимать, в конце-то концов? И впрямь ведет себя как десятилетний пацан…

Да, ему ведь тогда десять лет было. Точно. Помнится, поговорили они с Маргаритой, все решили… Вернее, это он все решил. То есть объявил, что другую полюбил, к ней уходит. Попросил вещи собрать. Она сначала в слезы ударилась, потом закаменела будто. Начала его вещи из шкафа выбрасывать прямо на пол. А он пошел в комнату к Юрке – сам ему решил обо всем сказать. Объяснить, что он из Юркиной жизни не пропадает.

Пока объяснял, Юрка смотрел на него как запуганный заяц. Молчал. Видно, что очень хотел зареветь, едва сдерживался. Конечно, жалко его было. Помнится, как последнюю эту фразу дурацкую произнес, которую, наверное, все отцы говорят в таких случаях – вырастешь, все поймешь…

Потом Маргарита его позвала. Он вышел из Юркиной комнаты, а она уже дверь в прихожей открыла и чемодан его на лестничную площадку выставила. И прошипела тихо, будто у нее горло болело:

– Уходи… Никогда тебя не прощу. Если даже захочешь вернуться – все равно не прощу, слышишь?

Он и ушел. И даже внутри ничего не дрогнуло, помнится. Забрал чемодан – и к Соне. Любовь у них с Соней была, да такая, что вся старая жизнь под корень была обрублена. Он же не знал тогда, что за все надо платить. Поздним раскаянием платить, болью сердечной. А тогда казалось – вот она, жизнь, только сейчас начинается! Вот она, настоящая любовь, счастье невыносимое! А сын… Сын привыкнет, смирится. Встречаться будут, общаться, в отпуск вместе ездить… Да все устроится со временем, все образуется! Они ж родные люди, в конце концов!

Не захотел Юрка ни встречаться, ни общаться, ни в отпуск ездить. И было понятно, что Маргарита его так настроила. Тоже обычное дело, в общем… Не она первая, не одна последняя, кто такой грех на душу берет – сына против отца настраивать. Он же подросток еще, сознание – как пластилин, лепи из него, что хочешь. Но Юрка вырастет и сам все поймет. Да, именно так и думал тогда… Сам себя успокаивал.

А годы шли, и как-то поймал себя на мысли, что и лица сына уже не помнит. И страшно стало. А еще страшнее было осознание – как же так получилось-то? Как это ему все годы удавалось охмурять себя этой обманной присказкой – мол, когда вырастет, сам все поймет? Ведь удавалось же как-то!

Это сейчас, уже с высоты прожитых лет, он понимает прекрасно, каким был идиотом. Тем идиотом, который позволил себе любить женщину так, что про сына не думал. Вытеснила Соня из его души Юрку и сама не поняла этого, наверное. Со стороны посмотреть – обычная, в общем, история, правда? Многие мужики такой путь проходят. Да только немногие потом спохватываются, а поздно уже…

Вздохнул с досадой, и тут же сердце отозвалось недовольством, будто током ударило изнутри. И сам себя принялся уговаривать – тихо, тихо, не надо нервничать. Еще не хватало грохнуться в своем же кабинете на пол да помереть. Нет, нельзя пока умирать, с Юркой не примирившись…

И словно по инерции выудил из кармана пиджака телефон, кликнул его номер. Гудок длинный… Ну же, ответь…

Нет. Опять сбросил. Что же ты, сынок, даже поговорить не хочешь… Просто поговорить! Трудно, что ли?

Считаешь отца старым занудой, да? Мол, пристает со своим поздним раскаянием, некуда от него деться?

Что ж, ладно. Я это стерплю. Я все стерплю, Юрка. Не буду больше звонить.

Сунул телефон обратно в карман, но через минуту не выдержал, снова его достал, отправил Юрке сообщение: «Позвони». И стал ждать, сев за стол и неотрывно глядя на экран телефона. Подумал мельком – там ведь, наверное, фигурантка по делу пришла, надо ее позвать? И зачем он только взялся за это дело, сказали же медики – нельзя работать… Еще и этот Павел Некрасов душу ему разбередил. Как у него все просто оказалось, ага! Написал дочери сообщение – приезжай, она и приехала! Просто так взяла и приехала! И никаких обид у нее на отца не осталось! Бывает так у других, что ли? Или, может, не просто так приехала, а…

Свою мысль он не успел додумать – вздрогнул, когда телефон ожил и на дисплее высветилось имя: «Юра». Позвонил-таки… Слава богу…

Голос у Юрки был как всегда недовольным. Можно сказать, грубым даже.

– Ну чего тебе, чего? Чего ты мне названиваешь все время? Я же на работе, у меня тут дел куча! Давай, говори быстрее… Ты из больницы, что ли, звонишь?

– Нет, меня вчера выписали. А ты ко мне так и не пришел, Юр… Я ждал, что хотя бы в больницу придешь…

– Ты только это хотел сказать, да? Что ты несчастный отец, которого сын бросил? А может, все наоборот, а?

– Нет, я не это хотел сказать, что ты… И упрекнуть тебя не хотел. Да, я сам виноват, знаю.

– А чего тогда от меня хочешь?

– Ничего не хочу, Юр. Но внука мне покажи? И внучку… Просто покажи… Или фотку хотя бы пришли.

– Зачем? Внуку твоему уже семь, дочке – пять. Они тебя и не знают совсем. У них есть дедушка и бабушка, родители моей жены. И моя мама им бабушка, они ее очень любят. Им достаточно. Да и что я им про тебя скажу? Это ваш дедушка, мой папа, который меня бросил и забыл? А потом вдруг вспомнил?

– Юрка, да не бросал я тебя… И не забывал… Ну что ты как маленький? Да, бывает такое, у многих бывает, когда отец из семьи уходит… Но не у всех же такая ненависть в душе вырастает, сынок!

– А у меня к тебе нет никакой ненависти. У меня вообще к тебе ничего нет. И да, я знаю, что многие пацаны без отцов растут. Это судьба, это принять надо. Я сейчас понимаю, да. А тогда – не понимал… Плохо мне было, очень плохо. И не думай, что это мама меня против тебя настраивала, я сам не хотел с тобой видеться. Сам! Да и ты ко мне не особо стремился, ведь так? А теперь – чего же ты хочешь, когда меж нами все связи разорваны? Их ведь никак уже не восстановишь! А если даже и попробовать это сделать, то получатся жалкие потуги, ни тебе, ни мне это не нужно.

– Мне нужно, Юр… Очень нужно…

– А зачем? Да и вообще… Я ведь имею право на обиду, она во мне с детства живет. Поселилась и живет. Куда я ее дену? Не соберешь ведь ее в кулак и не выбросишь? Так что оставь эти покушения на отцовство, не звони мне. Я понимаю, что тебе сейчас тяжело, ты инфаркт перенес… Но ты ведь когда-то решил мою судьбу, уйдя из семьи. Считал, что имеешь право. Вот и у меня сейчас есть право – решать… У каждого из нас эта судьба как сложилась, так и сложилась. Какая есть, такая и есть. Прими это и успокойся. И ради бога, маме моей не звони, не проси ее, чтобы она на меня как-то там подействовала! Ты ей когда-то очень больно сделал, а теперь просишь о чем-то! Ты умер для нас, понимаешь?

– Не будь так жесток, Юра. Прости меня. Мы же родные люди, одна кровь… Покаянную голову меч не сечет… А маме я и правда зря позвонил, прости. Больше не буду, обещаю…

Иван Александрович понимал, что говорит сейчас не то и не так, но других слов почему-то не находилось. Жалко сейчас выглядит. Еще и добавил совсем уж не к месту:

– Прости, что отнимаю у тебя время, Юр…

– Да, мне и впрямь некогда. Дел много. Извини.

Все, отключился. Зря он ему позвонил. Надо было перетерпеть приступ раскаяния, сдержаться. Тем более пора вернуться к делу, за которое взялся. Наверняка фигурантка в коридоре давно ждет. Как ее… Алиса Попова, подруга потерпевшей. Вышел за дверь, глянул – у тринадцатого кабинета никого не было. Значит, опаздывает… Или решила совсем не приходить? Ну, это она зря…

Ладно, придется подождать. Тем более он никуда не торопится. Это раньше торопился все время, бежал куда-то, голова была загружена проблемами. Работа такая. И вздохнуть некогда. А теперь… Теперь в голове только боль осталась. И в душе боль. И в сердце боль. Ничего, кроме боли… Ничего…

Ладно, хватит себя жалеть. На что-то другое надо переключиться. Между прочим, в это воскресенье година у Сони… Надо ее подруг и родственников обзвонить, собрать всех дома за поминальным столом.

Соня, Соня… Как же я любил тебя, милая. Как увидел в первый раз, так и пропал. И ведь увидел-то при совсем неромантических обстоятельствах – на допросе по делу об убийстве. Соня свидетельницей была, видела, как убийца вошел в квартиру к жертве. Спускалась с верхнего этажа и увидела. Правда, следствию ничем особенным помочь не смогла – как можно разглядеть человека со спины?

А на допросе испуганная была, таращила на него зеленые глаза, сжимала нервно ладони. Даже не поняла, как и когда он в этих глазах пропал… И очень удивилась, когда он потом позвонил и предложил увидеться. И согласилась, видать, с перепугу. Так у них все и закрутилось тогда. Он думал, просто интрижка будет, легкая прогулка. Тот самый левак, который укрепляет брак. Тем более что брак у него был крепкий. Надежный тыл, как говорят. С Маргаритой они – со школьной скамьи… Да, были у него свои амурные развлечения, но редко. А какой мужик без них в браке живет, интересно?

Как выяснилось, даже такой крепкий брак может дать трещину. И весь надежный тыл может полететь к чертовой матери. Влюбился в Соню так, что дышать не мог…

Она была такая тоненькая, хрупкая, болезненная. Все время защищать ее хотелось, радовать, на руках носить. У него сердце ныло, когда думал о ней. А думал он о ней все время и стал походить на сентиментального придурка, и Соня еще и подсмеивалась над ним:

– Вань… У тебя опять лицо глупое, как у гастарбайтера Джамшута! Странно даже, почему тебя твои друзья Штирлицем кличут? Совсем ты на него не похож, Вань!

– Так это из-за фамилии… Штирлиц – полковник Исаев, а я – капитан Исаев.

– Вот когда до полковника дослужишься, тогда и поговорим! – смеялась Соня, хитренько прищурив глаза. – А пока ты только на Джамшута тянешь, Вань!

Он смеялся вместе с ней, и таял в этом смехе, и понимал, что пропадает, что не может с собой совладать… Надо домой идти, а оторваться от Сони невозможно. Себя еще можно оторвать, а душа с ней останется.

В какой-то момент это раздвоение стало таким мучительным, что он понял – надо решать. Решать, как жить дальше.

И решил. И действовал тоже решительно. То есть объявил Маргарите сразу, без предисловий и извинений, – ухожу, мол, другую люблю. Она не ждала и не поняла ничего в первый момент. Стояла и смотрела на него так, будто он ей нож в спину воткнул. Потом, конечно, в себя пришла… И Юрка все слышал из своей комнаты. А он еще и к нему тогда поперся с объяснениями, дурак. Говорил ему что-то, а самому быстрее уйти хотелось.

Теперь, когда вспоминал о тех днях, удивлялся с болью – почему он тогда совсем о Юрке не думал? Почему понадеялся, что сын его поймет и простит и никуда из его жизни не денется? Что будет приходить к ним с Соней, что они подружатся, что она его даже полюбит…

Вот же глупости. Какие же глупости могут приходить в голову влюбленному дураку. Хотя ведь есть мужики, у которых все именно так и получается, правда? И дети их все равно любят, и в семьи приходят, и с новыми женами дружат… Почему, почему у него так не получилось, почему? Интеллекта не хватило, что ли? Ума, настойчивости, доброты? Любви не хватило? Может, Юрка и прав, что не может ему простить?

А Соня очень расстраивалась по поводу Юрки. Все время себя винила, что стала разлучницей. Даже пыталась сама Юрке звонить, но он даже и разговаривать с ней не стал. И все время спрашивала у него:

– Ну как же так, Вань? Неужели ты нисколько не переживаешь, что он с тобой не общается?

– Почему же, переживаю… Очень даже. Просто у него сейчас возраст такой – все в штыки принимает. Вот вырастет – и поймет, что у мужика всякое может в жизни быть… Но в любом случае отец всегда остается для сына отцом.

– Не знаю, Вань… – вздыхала Соня. – Я бы на твоем месте не была так уверена… У тебя ведь только один сын, других не будет. Жаль, что я тебе не могу ребенка родить, Вань…

Да, с детьми у них не получалось. Соня в детстве какую-то серьезную болезнь перенесла, забеременеть не могла. Но ребенка очень хотела. Однажды предложила ему боязливо:

– Может, мы ребенка из детдома возьмем, а, Вань? Как ты на это смотришь?

Могла бы и не бояться – он все для нее хотел. На все был готов. Казалось, с каждым годом любит ее все больше, все отчаяннее. Будто эта отчаянность была тем самым предвестником большой беды.

Ребенка из детдома они так и не взяли. Не успели. У Сони обнаружили онкологию, с которой они боролись долгих пятнадцать лет, но победить не смогли. Он до сих пор помнит их тот последний разговор в больнице… Соня ненадолго пришла в себя, смотрела на него с улыбкой, говорила тихо:

– Это я во всем виновата, Ванечка, только я… Жизнь тебе испортила, получается. Не надо было мне тебя из семьи уводить…

– Ну что ты говоришь, Соня, что? – изо всех сил пытался он не разрыдаться. – Ну зачем, Соня…

Но она его будто не слышала, продолжала тихо:

– Это мне теперь наказание такое, что я… Сына твоего при живом отце сиротой оставила. Знаешь, а я ведь не понимала тогда ничего… Радовалась, что ты меня так любишь! Что сын тебя у меня не отбирает, что вся любовь одной мне достается… За что теперь и наказана. И ты тоже наказан, выходит… Как жить-то будешь, Ванечка? Ты ж совсем один остаешься. Ты один не живи, найди себе кого-нибудь. Хорошую добрую женщину, лучше с ребеночком… И с сыном обязательно помирись, ладно? Хотя ведь ты с ним и не ссорился. Это у вас другое, это не ссора… Это страшнее ссоры…

Он не успел ничего ответить – Соня в забытье впала. А через пару часов умерла.

Первое время после похорон он вообще не помнил себя, работой спасался. Вечерами вливал в себя водку, чтобы убить отчаянную тоску, утром снова шел на работу. Потом пить перестал – противно было. Не принимал больше организм допинга. Да и сам понимал, что это путь в никуда…

Друзья говорили – женись, не живи один. А он не мог забыть Соню, везде ему ее грустные глаза мерещились. Потом как-то привык… Хотя и понимал, что ничего хорошего в мужском одиночестве нет. В нем только память и боль, и это дурное самоистязание, когда без конца задаешь сам себе вопросы и не можешь на них ответить. И неизбывная вина перед сыном. Откуда она взялась вообще? Ведь жил без нее как-то раньше?

Нет, она всегда была, но не мучила так, как сейчас. Может, это старость дает о себе знать? Может, он и впрямь старым занудой становится, и правильно, что Юрка от него шарахается?

Иногда он завидовал другим мужикам, страшно завидовал. Вроде и не по разу разводятся, и детей куча от разных браков, а рефлексиями не мучаются, живут себе и живут. От алиментов бегают. Никаких мук совести, никакой лишней боли! Еще и говорят про себя гордо – пусть, мол, дети радуются, что я им жизнь дал!

А он как дурак… Весь изошел на страдания. Будто перевернулось что-то внутри и начало обратный отсчет. И что это? Запоздалая совесть проснулась? Да будь она неладна…

И ведь никуда от этого не денешься. Надо жить. И в этом дне надо жить. Исполнять свои обязанности, хоть и временные. Где эта фигурантка по делу, пришла уже, наконец?

Выглянул в коридор, увидел женщину около тринадцатого кабинета. Подошел, спросил вежливо:

– Вы Алиса Попова?

– Да, я… – подняла она на него перепуганные глаза и сжалась, теребя в руках сумочку.

– Тогда пройдемте в мой кабинет… Это я вас вызвал.

– Но тут написано, что мне в тринадцатый кабинет… – произнесла она растерянно.

– Это ничего, что написано. Идемте, идемте. Вы со мной беседовать будете.

Женщина встала, покорно пошла за ним. Села в кабинете на стул, снова нервно сжала сумочку в руках. Вздохнула прерывисто.

Он глянул на нее, подумал быстро – жалкая она какая-то. Нелепая. Хоть бы причесала свои рыжие вихры, что ли? Смотрит на него круглыми глазами совенка, моргает. Того и гляди расплачется. Хотел ей воды предложить, но она вдруг заговорила прерывисто:

– Понимаете, я волнуюсь очень… Впервые в такой ситуации оказываюсь, понимаете? Меня раньше никогда не допрашивали. Это ведь не хорошо, что я волнуюсь, наверное? Может, вы думаете, если я так себя веду… То я… Но я просто нервничаю, потому что… Не знаю, как объяснить, но у меня просто зуб на зуб не попадает!

– Да вы не волнуйтесь, успокойтесь, пожалуйста. Хотите воды?

– Нет, нет, спасибо…

– Ну хорошо. Давайте начнем с формальностей…

Он записал в протоколе все необходимы данные, потом спросил как бы между прочим:

– А давно вы знакомы с Ольгой Некрасовой?

– Давно, очень давно… Мы вместе в детдоме были. Потом Ольгу удочерили, а я там осталась. Меня никто не захотел удочерить. Я страшненькая была, рыжая, конопатая… Еще и драчунья к тому же. В детдоме, знаете, ведь так… Надо уметь самой за себя заступиться. А я и за себя заступалась, и за Олю… Мне потом так плохо было, когда Олю забрали! Очень плохо… Мы хоть и маленькие были, но, знаете, меж нами связь была такая особенная, она мне как сестра была. А потом она и не вспомнила про меня даже, когда ее удочерили… Забыла… Наверное, я не то сейчас говорю, да? Вы лучше вопросы мне задавайте, ладно?

– Вы были обижены на Ольгу за то, что она вас забыла?

– Нет, нет… Я вовсе не это хотела сказать. Знаете, я потом искала ее долго, очень долго. Прямо-таки цель перед собой поставила – обязательно найти! У меня это что-то вроде надежды на жизнь было, не знаю почему… Может, потому, что тяжело жила. Сначала по общежитиям мотылялась, потом все же комнату в коммуналке себе выбила. Сиротам ведь положено… Да только не все делается, что положено. Одно дело – на бумаге законы писать, а другое дело – добиваться своей правды. У чиновников всегда ведь один ответ – знаем, мол, знаем про ваши права, только возможностей у нас никаких нет! Все нервы потратишь, когда хоть чего-то добьешься.

Он слушал ее очень внимательно, не перебивал. А она опять спохватилась, проговорила виновато, прижав ладонь к щеке:

– Ой, что это я вам про себя-то рассказываю… Это не нужно, наверное… Вы и правда лучше спрашивайте, чего хотите, а я отвечать буду. А то меня все время несет не туда. Волнуюсь…

– Ну хорошо… Допустим, нашли вы Ольгу. И что? Снова дружить стали? Через столько лет?

– Не знаю даже, что вам и ответить… Может, это и не дружба вовсе…

– А что тогда?

– Понимаете, Ольга совсем другая стала, многого в жизни добилась. И карьеру сделала, и замуж по любви вышла, и дом у них с мужем прекрасный. А я… Кто я для нее? Никто. Не пришей кобыле хвост. Просто она меня жалела, я ж понимаю. И мне ее жалость тоже была нужна. Потому что никто никогда меня не жалел… Может, поэтому и характер у меня такой неуживчивый. Даже мужа себе не нашла, все от меня шарахались как от чумы. Оно и понятно – кому нужна детдомовская. А Ольга это понимала… То есть понимает, конечно…

– А с мужем Ольги у вас какие сложились отношения?

– Да какие там отношения… Я же видела, что он меня едва терпит. Знаете, как мне это обидно было? Я ведь еще и выпить люблю, хоть и стыдно в этом признаваться. Когда напьюсь, вообще себя не помню. Что говорю, что делаю…

– А в тот вечер вы тоже были нетрезвой? Вернее, в ту ночь?

– Ой… Это вы сейчас на что намекаете? Что это я могла, по пьяни… Чтобы я такое… Могла? Да вы что?!

Он видел, какое отчаянное возмущение переливается в ее глазах, как уже наворачивается и собирается стечь по щеке слеза. И произнес довольно спокойно:

– Нет, я этого не сказал. Это вы сами сейчас предположили. Я просто спросил, в каком вы были состоянии, и все.

– Да ладно… Меня предупреждали про эти ваши штучки ментовские. Как вы можете невинного человека в угол загнать. Не могла я Ольге ничего плохого сделать, просто не могла, понимаете? У меня ж никого не было, кроме нее…

Она мне свой дом открыла… Я у них, можно сказать, от жизни жестокой спасалась… Да чтобы я… Да о чем вы вообще!

Она уже плакала, и слезы бежали ручьем, и копошилась отчаянно в своей сумочке дрожащими руками. Потом выудила салфетку и зеркальце, принялась вытирать черные пятна туши со щек и только размазывала их еще больше.

Он поднялся с места, налил воды в стакан, поставил перед ней, проговорил тихо:

– Вы успокойтесь, пожалуйста. Я пока помолчу, а вы успокойтесь. Вот, водички попейте.

– Да, спасибо… Вы знаете, я каждый день в больницу звоню, где Ольга лежит… Хотела пойти, да все равно не пустят, она же в реанимации. Я так боюсь – вдруг она умрет…

– Не умрет. Насколько я знаю, ее состояние уже стабилизируется.

– Ой, правда? Ну слава богу…

Она даже плакать перестала, и спину выпрямила, и все продолжала возить салфеткой по лицу. Потом махнула рукой, проговорила тихо:

– Ладно, пусть… Потом в туалет зайду, умоюсь. Извините меня, что я расклеилась. Вы вроде еще о чем-то хотели меня спросить?

– Да, хотел. Скажите, а как Ольга отнеслась к дочери мужа, когда та у них появилась? Она ей рада была?

– Да трудно сказать… Вообще, Ольга, она ж такая, ее лишний раз на эмоцию не пробьешь. С виду она холодная и собранная. Но я-то знаю, что в душе очень ранимая, очень мягкая… Вот и Нину эту встретила, с одной стороны, спокойно, а с другой… Я чувствовала, что она рада за мужа. Она ведь его очень любит. А Нина эта… Знаете, она мне вообще не понравилась!

– Почему?

– Да вела себя как подарок! Будто ждала, что перед ней красную дорожку выстелют! И на отца смотрела с вызовом, и на Олю… На Павла прям жалко было глядеть. И так и сяк перед ней выплясывал. А она его будто не замечала! Я еще подумала – зачем тогда у отца в доме нарисовалась, если с ним даже разговаривать не хочешь? Смотришь, как он перед тобой выплясывает, и усмехаешься?

– А Ольга? Тоже выплясывала?

– Оля – нет… Я ж говорю – она другая. Она ее спокойно приняла, с достоинством. Эта малолетка вдруг заявила, что сережки ей Олины понравились, представляете? Так Оля тут же их вынула из ушей и проговорила запросто так – возьми… А они, между прочим, с бриллиантами! А та и взяла преспокойненько. Вот наглая, да? Еще и глянула на Олю насмешливо так… Они хоть и вдвоем были, а я все видела, у меня зрение хорошее. И вообще, я думаю, это она Олю хотела убить…

– Почему вы так думаете?

– А кто тогда еще? Я не могла, Паша тоже не мог. Да он за Олю жизнь отдаст, если надо! Я давно у них в доме ошиваюсь, я все вижу. Нет, это точно она… Понятно же, что за свою мамку отомстить решила. У малолеток ума еще немного, чего угодно от них ожидать можно. Душевности еще нет, а жестокости через край. Что, разве не так? Я сколько раз видела, как они на людей набрасываются. В стайки сбиваются и набрасываются. Может, она как раз из таких, кто знает? Конечно, она Павлу дочь, но… Всякое может быть… Вы ее проверьте как следует! Да я даже уверена, что это она! Проверьте, проверьте!

Иван Александрович улыбнулся едва заметно – ишь, как ожила эта Алиса, а ведь рыдала только что! Еще и командует…

– А вы в тот вечер что делали? Когда все гости уехали? Вы же вчетвером в доме остались?

– Да не… Я рано спать ушла, когда еще гости были. Говорю же – напилась… Не помню ничего. Совсем не помню. А утром Павел меня разбудил… Орал под дверью, как ненормальный… Совсем он не в себе был, так испугался за Ольгу. Ну, потом этот пришел… Как его… Ну, вроде следователя…

– Дознаватель?

– Ну да. Я в этих ваших должностях не разбираюсь. Слава богу, опыта нет. Я и сейчас, когда к вам сюда шла, вся перенервничала. А этот дознаватель быстренько какие-то вопросы задал и уехал. Я так ничего и не поняла толком, голова трещала с похмелья. А когда узнала… Что Оля там помирает… Ой, что было со мной, вы бы видели… Будто земля из-под ног ушла…

Она вяло махнула рукой, вздохнула горько. Потом спросила с надеждой:

– Может, я пойду уже, а? Ей-богу, ничего больше не знаю… Все рассказала, как на духу…

– Да, можете идти, – покладисто согласился он. – Если у меня появятся вопросы, я еще вас вызову.

Ушла, тихо прикрыв за собой дверь. Иван Александрович встал, снова прошелся по кабинету. Думал. Долго думал. Задачка была сложной и в то же время очень простой. Но эта простота будто сама себя и отвергала. Что ж, так всегда и бывает в таких задачках…

Подошел к окну, глянул на небо. Кажется, дождь собирается, а он зонта не взял… И удивился, когда за спиной открылась дверь и заглянул давешний фигурант – Павел Некрасов. Спросил осторожно:

– К вам можно?

– Да, заходите… Присаживайтесь. У вас ко мне вопросы возникли? Или забыли добавить что-то?

– Нет, я к вам с просьбой. Может, она вам покажется странной, но… Я прошу вас, не вызывайте сюда мою дочь. Я сейчас звонил ее бабушке, она говорит, что девочка очень переживает из-за случившегося. А вы ее повесткой… У нее такой стресс будет… Может, как-то по-другому можно, а?

– Хорошо. Давайте по-другому. Я сам к ней приду. Домой. Телефон матери или бабушки оставьте…

– Тогда лучше бабушки. Записывайте.

– А почему не матери? – спросил Иван Александрович, записывая телефон.

– Ну, как вам сказать… Даже не знаю… Бабушка более адекватный человек, может быть…

– Ладно, я понимаю. Я бабушке позвоню. Как ее зовут?

– Елена Михайловна. Спасибо… Спасибо вам большое. Тогда я пойду?

– Да, идите.

Когда фигурант ушел, он тут же набрал записанный номер, и ему ответил усталый женский голос:

– Да, слушаю вас.

– Добрый день, Елена Михайловна. Меня зовут Иван Александрович Исаев, я расследую обстоятельства дела о покушении на убийство. Мне необходимо опросить вашу внучку, Нину Некрасову. Могу я к вам сегодня зайти?

– О покушении на убийство? О боже… Но как же… Что вы…

– Так могу я к вам сегодня зайти?

– Ой, а я не знаю… Надо матери Ниночки сказать… А вдруг она это не разрешит?

– В таком случае мне придется вызвать Нину в следственное управление. Повесткой.

– Ой, нет, не надо… Лучше вы сами приходите. Когда вас ждать?

Иван Александрович посмотрел на часы, проговорил коротко:

– Ровно в три… Вас устроит?

– Да… Только ведь у нас лифт опять не работает… Надо на шестой этаж пешком подниматься…

– Это ничего, я поднимусь.

– Вас консьержка может спросить – кто вы и к кому идете. Вы уж не говорите, что к нам. И что вы следователь. Сами понимаете – разговоры пойдут…

– Хорошо, я не скажу. До встречи, Елена Михайловна.

– Да, конечно… Я скажу Ниночке, да… Ровно в три…

* * *

Дверь Ивану Александровичу открыла женщина с испуганным взглядом, наверняка та самая Елена Михайловна, бабушка Нины Некрасовой. Он успел даже разглядеть ее – вид у Елены Михайловны был не ахти… Лицо бледное, под глазами круги, ладони нервно зажаты одна в другую. Это и понятно – любая бабушка на ее месте сильно бы нервничала.

– Это вы мне звонили, да? Вы Иван Александрович Исаев?

– Да, я. А вы Елена Михайловна, правильно?

– Да… Прошу вас, проходите, Нина у себя в комнате. Только я вас очень прошу… Ниночка в таком состоянии, что я за нее просто боюсь… Она так переживает всю эту ужасную историю! Она ведь ребенок еще… Что с нее вообще можно спросить, правда?

Она искательно заглянула ему в глаза, улыбнулась дрожащими губами, будто просила подтверждения – да, мол, ребенок еще… Потом добавила тихо:

– И дочери моей сейчас дома нет, матери Ниночки… Может, лучше ее подождать, а? Может, вам лучше с ней поговорить, а не с Ниночкой? Она лучше вам все объяснит?

– Нет, мне нужно поговорить с Ниной. Тем более она не ребенок и вполне сама может ответить на мои вопросы.

– Да как же – не ребенок…

– Куда мне пройти? – перебил он ее решительно.

– Да вот сюда… – указала она ему рукой. И добавила зачем-то: – Обувь можете не снимать, так проходите…

Он открыл дверь комнаты, вошел с улыбкой. Нина сидела на тахте, смотрела на него исподлобья. Бледная, глаза измученные. Видно, что недавно плакала.

– Здравствуй, Нина. Меня зовут Иван Александрович. Давай-ка мы поговорим с тобой, ладно? – проговорил он спокойно, придвигая себе стул.

Она кивнула головой, заправила за ухо прядку русых волос. Он видел, как дернулась ее тонкая шейка, – видимо, сглотнула нервно.

– Нина, тебе надо собраться. Ты прекрасно знаешь, зачем я пришел к тебе, правда? Давай так… Я не буду тебе задавать никаких вопросов, а ты сама будешь рассказывать все, с самого начала. Договорились?

– С какого начала? – спросила она хрипло.

– С того самого времени, как ты решила приехать к отцу. Ты ведь раньше не хотела с ним общаться, правда? Совсем не хотела? Тогда почему вдруг?..

– Я… Я не знаю. Я правда не знаю. Он мне сообщение написал… Что ждет… Я думала, у него что-то случилось… Вот я и поехала…

– То есть обеспокоилась вот так, вдруг? А раньше он что, не писал, не звал тебя?

– Нет. Он звонил, но я звонки сбрасывала. Еще около школы меня ждал… И у дома…

– Ты не хотела с ним даже поговорить?

– Нет. Не хотела. А когда он написал… Я долго думала… А потом решила, что это неправильно. То есть нехорошо, что я так поступаю. Потому и поехала, когда он меня пригласил.

– А раньше не приглашал к себе приехать?

– Да как бы он пригласил, если я звонки сбрасывала? И мимо проходила, когда он приезжал ко мне? И вообще… Я уже запуталась совсем. Не знаю, что вам отвечать, правда.

– Хорошо. Папа был рад, что ты приехала?

– Не знаю, наверное. У них тогда праздник был, день рождения у его жены. Потом я еще к ним приезжала… А потом, в следующий выходной, уже папин день рождения был. И я снова к ним приехала. Мы с его женой хорошо общались, она классная. Папа рано спать ушел, я ей помогала со стола убрать. Еще там ее подруга была…

Нина говорила короткими фразами с паузами, будто с трудом из себя их выталкивала. Морщила лоб, слегка покусывала губы. Он не торопил ее, слушал очень внимательно.

– …Потом мы все спать ушли… А утром меня папа разбудил, он испуганный был такой… Сказал, что его жене плохо. Скорая приехала, ее быстро увезли… Потом еще этот приходил… Как его…

– Дознаватель?

– Да… Спрашивал, как все было. И меня тоже спрашивал. Записывал что-то… Он недолго был, быстро уехал. Потом папа меня домой отвез. Все, я больше ничего не знаю, правда.

– Бабушка говорит, что ты сильно переживала потом. Плакала, с ней говорить не хотела. Почему ты плакала, Нина? Тебе папину жену было жалко?

– Да, жалко… А вам бы не жалко было, если бы вы знали, что человек умирает? И еще я боялась, что на меня могут подумать… Но это не я, правда… Не я…

Она заплакала тихо, размазывая ладошками по щекам слезы. И проговорила сквозь сдержанное рыдание:

– Это не я… Это… Это Алиса…

– Почему? Почему ты так решила, Нина? – слегка наклонился он к ней.

– Да потому что я видела, видела! И еще слышала все! Слышала, как эта Алиса говорила папе… Она к нему приставала, понимаете? Я все сама видела…

– И что же она говорила такое?

– Ну… Что хочет папу убить… Что он ею пренебрегает… Что она на все способна. Она пьяная очень была… А еще она говорила, что расскажет все его жене – будто бы он с ней спал. Папа возмутился сильно – мол, это неправда все, а Алиса ему ответила, что его жена все равно ей поверит, а не ему. И бросит его… И что он к ней еще приползет… Папа очень сердился, что она так говорила.

– Они что, при тебе на такие темы беседовали?

– Нет. Я за дверью стояла и все слышала.

– Подслушивала, значит?

– Ну да…

– А зачем? С какой целью?

– Да просто так… А что, вам это не важно разве? Сами же попросили все рассказать… Вот я и рассказываю. А эта Алиса – она такая… Мне кажется, она точно могла… Она за папу замуж хочет и потому решила его жену убить. Вот вы спросите у нее сами…

– Хорошо. Я обязательно спрошу. А скажи-ка мне, Нина…

Он не успел договорить – за дверью послышался какой-то шум. Нина вздрогнула, прошептала тихо:

– Мама пришла, с бабушкой ругается… Сейчас сюда зайдет, наверное. И с вами тоже ругаться будет.

Дверь и впрямь распахнулась, и рассерженная Нинина мать ворвалась в комнату, бросила ему раздраженно:

– Вы что это себе позволяете, а? Вы почему мою дочь в мое отсутствие допрашиваете? Почему меня не предупредили?

– Я не обязан вас предупреждать. Вашей дочери шестнадцать лет, она проходит подозреваемой по делу о покушении на убийство. И я не допрашиваю, я просто пока беседую с Ниной.

– Да что значит – подозреваемой! Что вы такое говорите! Она ни в чем не виновата, это же ясно! Если у вас есть вопросы, так вы у меня спросите, и я вам все объясню! Вы же не знаете ничего, а ребенка уже испугали! Меня, меня спрашивайте!

И, не давая ему опомниться, скомандовала сердито, глянув на дочь:

– Нина, немедленно выйди из комнаты! Ну, кому я сказала, слышишь?

Нина посмотрела на него быстро, как ему показалось, с видимым облегчением и в то же время будто извиняясь за мать. Он кивнул ей едва заметно – хорошо, выйди…

Когда за Ниной закрылась дверь, ее мать села на Нинино место, проговорила уже спокойно:

– Меня зовут Нинель Некрасова, я бывшая жена Нининого отца. Да, я сейчас вам все объясню… Всю правду скажу, как есть… Я думаю, это Павел свою жену отравил, вот что. Сам, сам отравил. Наверное, она надоела ему, как и я когда-то… И решил таким образом от нее избавиться. Да, да, он такой… Он способен на это, я знаю. Он и мне жизнь испортил, я из-за него чуть не умерла…

– И как же он вам жизнь испортил? Он покушался на вашу жизнь?

– А что, можно и так сказать, да… Понимаете, мы с дочерью полностью от него зависели, и он это прекрасно понимал. И бросил нас, и забыл. Ему было все равно, что мы страдаем. Я тогда кое-как из ужасного состояния выбралась, можете у мамы моей спросить… И Нина тоже страдала… А ему все равно было, все равно! Он очень жестокий человек, он на все способен, поверьте! И сейчас тоже… Наверняка он решил от своей жены избавиться, а потом все на Ниночку свалить! Поэтому и позвал ее к себе! Чтобы просто подставить, понимаете? Это его надо допрашивать сейчас, а не Ниночку! Она не виновата ни в чем! Не надо ее больше мучить, пожалуйста! Да я вам и не дам ее больше мучить… Ни за что не дам! Только через мой труп!

Она глянула на Ивана Александровича так воинственно, что он понял – поговорить сегодня с Ниной больше не удастся. Не драться же с ней, ей-богу…

– Хорошо. Я понял. Придется мне Нину повесткой вызывать, что ж поделаешь.

– Ну, это мы еще посмотрим! Я адвоката хорошего найду, и посмотрим! Я дочь в обиду не дам, так и знайте! И на ваши действия буду жаловаться, имейте это в виду! Да неужели вы сами не видите, в каком девочка состоянии? Как вы можете ее допрашивать?

– Я вам еще раз объясняю – я не допрашивал. Мы просто с Ниной беседовали.

– Ага, знаю я ваши беседы… Вот так побеседуете, а потом наручники наденете? Что вы притворяетесь добреньким, обмануть меня решили? Нет уж, не получится у вас! А ну, давайте-ка, покиньте помещение, нечего тут… Иначе я силой выставлю вас за дверь! Да, да, силы у меня найдутся, не сомневайтесь!

– Хорошо, я сейчас уйду. Только вы не волнуйтесь, пожалуйста.

Он спокойно и внимательно смотрел ей в лицо, покрасневшее от злости. Понимал, что злость эта происходила от страха и что она и впрямь способна кинуться на него с кулаками. Вон, в глазах уже искорки безумия плещутся. И страх этот был ему понятен, как понятно и то, что спокойно поговорить с Ниной здесь не получится.

Встал с места, собираясь уйти, но был остановлен сердитым возгласом:

– Нет, нет, погодите! А почему это вы мои показания не записали, а? Я требую, чтобы все было оформлено по закону! Пусть моего бывшего мужа арестуют! А моя дочь ни в чем не виновата, вы права не имеете!

Дверь вдруг открылась, и на пороге появилась заплаканная Нина, проговорила на громкой и слезной ноте:

– Мама, не надо… Ну зачем ты! Не надо так, мама…

И разрыдалась отчаянно, прижимая к груди сжатые кулачки. Стоящая за ее спиной Елена Михайловна что-то причитала тихо, глядя на внучку. Потом посмотрела на него жалобно – уйдите, мол, прошу вас…

Ему ничего не оставалось, как встать и уйти. Сам открыл дверь в прихожей, вышел из квартиры, стал осторожно спускаться по лестнице вниз. Голова кружилась, сердце бухало в груди неровными толчками. Зачем, зачем он взял на себя это дело? Ведь сказали врачи – нельзя… И зачем потащился домой к фигурантке, когда можно было спокойно вызвать ее повесткой? Тоже нашелся, добрый следователь…

А какова эта мать-скандалистка, а? Это ж представить только, в каком стрессе жила девочка… Что у нее в голове все эти годы творилось…

И да, надо-таки позвонить этой Алисе Поповой, еще вызвать ее на допрос. Выяснить, что там было меж ней и мужем Ольги Некрасовой. И самого Некрасова вызвать…

И дома он никак не мог выкинуть из головы обстоятельства этого дела. Хотя и знал уже, кто ночью вошел в спальню и подлил в бутылку с водой синильную кислоту. Знал… Но только ума не мог приложить, что ему с этим знанием делать. Слишком оно тяжелым было, неподъемным. И будто его самого обвиняло, отсылало в прежнюю жизнь. Даже представлялось ему довольно ясно, каково было Маргарите, когда он с легкой душой в тот вечер закрыл за собой дверь. И каково сыну его было…

Почему, почему он тогда не думал об этом? Новое счастье глаза застило? Прятался за тем самым подлым пресловутым выраженьицем – вот вырастет сын и поймет? А почему, собственно, он должен был что-то понять? Как можно что-то понять, когда ты растешь рядом с матерью, проклинающей отца-предателя? Вот как эта давешняя жена Некрасова, например… Даже и по прошествии стольких лет так его ненавидит, что готова во всех грехах обвинить.

Но ведь он тогда хотел с Юркой общаться, очень хотел… Не было у него в мыслях Юрку бросать. Любил он сына, очень любил. А получается, все же бросил? Хоть и не хотел?

Наверное, тут одного отцовского хотения мало, нужно еще что-то. Вон, как этот Павел Некрасов тоже сильно хотел, прямо-таки дочь свою преследовал. И ведь правду говорит, не врет. Да только ничего у него не получилось, уж совсем сдался, пока дочь сама не пришла… А он с радости и вопроса себе не задал – с чего вдруг пришла-то? Шарахалась от него с презрением, и вдруг…

А девчонка сильно напугана, это невооруженным глазом видно. Да и мать ее… Тоже напугана. Оттого и скандалит. И обе пытаются так нелепо выкарабкаться, предлагая ему свои показания. Одна винит во всем Алису Попову, другая – своего бывшего.

Кстати, их обоих все равно еще раз допросить надо. Позвонить с утра, вызвать в управление. Надо ж все обстоятельства выяснить, хотя это уже и формальность.

И еще ему очень хотелось позвонить Маргарите. Спросить, что с ней было, когда он ушел. Сильно переживала или так себе, быстро забыла. А может, до сих пор думает, что он ей жизнь сломал?

Может, и думает. После него жила одна, замуж больше не выходила. И с ним не хотела общаться, когда он звонил. Да он и не настаивал на общении, просил коротко: Юрку позови к телефону? И она тоже отвечала коротко: его дома нет, мол. Или еще хуже: не будет он с тобой разговаривать. Не хочет. Но чтобы скандалить да обвинять его – нет, не было такого… Никогда не было.

А он и успокаивался на этом. Не хочет – не надо. Вырастет – поймет. Чего поймет, как поймет, когда поймет… И зачем ему понимать, когда за мать и за себя так обидно?

Обида – она ж всякой бывает. Может быть громкой, скандальной, а может быть тихой, опасной. Непонятно еще, что хуже. В какой обиде что зреет – неизвестно. Может, и у Юрки в голове что-то зрело, как знать?

И не выдержал, достал телефон, кликнул номер сына. Пока слушал длинные гудки, ругал себя на чем свет стоит – зачем… Зачем он звонит? Снова услышать хочет, что связи все порваны и разговоры все ни к чему?

– Да… – услышал наконец голос Юрки, как обычно, досадливый. И заторопился с извинениями:

– Я на одну минуту, Юр… Я только спросить хочу… Скажи, а когда ты мальчишкой еще был, не хотел меня убить? Ну, или не убить, а отомстить как-нибудь, а?

– Хм… Какой странный вопрос… Ты выпил, что ли?

– Да нет, какое там… Мне же ни капли нельзя.

– Понятно… А знаешь, не буду я отвечать на этот вопрос. Не обязан. И вспоминать, что со мной было, я тоже не хочу. Потому что ничего хорошего не было. Я прошлое отпустил и тебя вместе с ним отпустил. Нет во мне прошлого, я сегодня живу. И тебе советую сделать то же самое. И не беспокоить меня своими звонками. Живи своей жизнью, а я буду жить своей.

– Да не получается у меня прошлое отпустить, Юр… Чувство вины не дает.

– Но ведь раньше получалось, правда? Что теперь-то случилось? Одиночество в дверь постучалось и про меня вспомнил, да? Где-то там сынок у меня на антресолях памяти завалялся?

– Нет, Юр… Все не так… Хотя и врать не буду – мне очень плохо сейчас…

– А ты не дави на жалость, бесполезно. И не звони мне больше, пожалуйста.

– Хорошо. Не буду больше звонить. Обещаю.

– Да правда ли?

Голос у сына был таким злобно насмешливым, что у него сердце заныло болью, и даже ответить ничего не смог, молчал, сжимая в ладони телефон. Потом проговорил с тихой болью:

– Прости меня, Юр… Прости. Я виноват перед тобой. И я правда не буду больше тебе звонить. Не буду. Но ты все равно – прости… Да, и вот еще что. Я завещание на квартиру на твое имя оформил. У тебя же дети растут, им это не лишнее будет. Пусть будет от дедушки. Все, сынок, будь счастлив…

Нажал на кнопку отбоя, с трудом выдохнул. Да, Юра прав, так будет лучше, наверное. Ему – лучше. Если уж отпустил прошлое, пусть оно больше его не беспокоит. Ему так удобнее, наверное. Пусть.

А он и дальше будет жить с чувством вины, с болью. Потому что за все надо платить. Кто это сказал, интересно? Кто-то очень жесткий и умный сказал…

Но разве можно платить за счастье? За любовь – можно платить? Ведь было у него с Соней то самое счастье? Или всегда есть выбор – пожертвовать своим счастьем или нет? Ради сына пожертвовать. Наверное, никто и никогда не сможет ответить на этот вопрос. Каждый сам его должен решать. Конечно, есть еще одно решение – попытаться сохранить отношения с детьми после развода, но не у всех это получается, к сожалению. У него не получилось. Значит, надо это принять. И жить как-то дальше. Научиться жить болью, с чувством вины.

И подумал еще напоследок – а ведь так и не признался он Юрке, что видел-таки своих внуков, видел! И не раз! Часто сиживал на скамеечке около Юркиного дома, выжидал, когда они на прогулку на детскую площадку выйдут. И сердце обрывалось, когда видел их. Хорошие детки, мальчик и девочка. Мальчик спокойный, тихий, а девочка резвая, как ртуть, глаз да глаз за ней нужен. И имена у деток хорошие – Рома и Риточка… Видать, дочку в честь Маргариты назвали. И жена у Юрки хорошая, глаз с детей не спускает. Возится с ними, играет. Ей и дела нет до какого-то дядьки, сидящего поодаль на скамье. Сидит себе и пусть сидит. Они уж нагуляться успеют и домой уйти, а он все сидит…

* * *

Елена Михайловна услышала звонок в дверь и вздрогнула – кто это может быть? Нинель еще не должна вернуться… У нее зуб разболелся после разговора со следователем, как объяснила – на нервной почве. Всю ночь промучилась, утром к врачу пошла, а это надолго. По телефону сказали – только в живую очередь. Может, все же без очереди пропустили?

Глянула в глазок – незнакомая какая-то женщина. Открывать, не открывать? А может, она просто дверью ошиблась? Постоит и уйдет?

Но женщина не ушла, снова начала настырно звонить. Что ей надо, кто она такая?

Открыла, хотела сразу спросить – кого ищете, мол, – но не успела. Женщина спросила с вызовом:

– Нина Некрасова здесь живет? Она дома? Я знаю, что она здесь живет! Где она, ну?

Елена Михайловна совсем растерялась, ответила вопросом на вопрос:

– А вы кто? И что вам от Ниночки надо?

– Я сама знаю, что мне надо! Да пустите, что вы в дверях встали столбом! Я же все равно пройду, пустите!

Незнакомка буквально ворвалась в квартиру, заглянула быстро на кухню, потом в гостиную, потом направилась прямиком в Ниночкину комнату.

– Да вы кто? Что вам нужно вообще? Я сейчас полицию вызову, слышите? – растерянно твердила Елена Михайловна, идя следом за ней. – Вот, я уже звоню в полицию, видите?

А незнакомка тем временем уже открыла дверь комнаты, проговорила торжествующе:

– А, вот ты где, дорогая! Ну, и позволь спросить, что ты такое наговорила про меня следователю? Это я Павла собиралась убить, да? А потом передумала его убивать и с Олей решила расправиться? Да как у тебя язык повернулся, бессовестная! Что ты насочиняла в своей больной голове? Вот говорила я Оле, что ты ненормальная, говорила! Нет, это надо же такое заявить – я Олю хотела убить! Думала, я тебя не найду, что ли? Не спрошу за такое наглое вранье?

– Это не вранье… – дрожащим голосом произнесла Нина, забиваясь в уголок тахты. – Я же слышала, как вы с папой разговаривали… Я все, все слышала!

– Да что ты могла слышать, не ври! Тем более я пьяная была, может, и несла всякую околесицу, теперь и сама уж ничего не помню! А ты сразу – следователю! Сама-то подумай – как я Олю могла убить? Она же подруга моя! У меня же никого больше на свете нет, кроме нее!

– Я все слышала, слышала… – твердила Нина, тряся головой. – Я правду сказала…

– Правду? – тихо прошипела Алиса, наклоняясь к Нине и пытаясь заглянуть ей в глаза. – А может, это я знаю правду, а? Думаешь, я не наблюдала за тобой, не видела, как ты на Ольгу с Павлом смотрела? Когда думала, что на тебя никто не обращает внимания? Да ты же не просто так к ним заявилась, моя дорогая, ты отомстить им заявилась… Уж меня-то не обманешь, я всякое в своей жизни видела, я людей прочухиваю с одного раза, как рентгеном просвечиваю! Я сразу про тебя все поняла! Ах ты, дрянь малолетняя!

– Ну все, хватит! – опомнилась Елена Михайловна, вставая между внучкой и незваной гостьей. – Хватит мучить ребенка, я не позволю! Уходите отсюда, слышите? А если вам приспичило поскандалить, так поговорите на эти темы с моей дочерью, с Нинель! Только ее сейчас дома нет! Выйдите из комнаты, ну! Тем более я в полицию уже позвонила, они сейчас приедут сюда! Что это за хулиганство такое, в самом деле?

Алиса моргнула и замолчала, смотрела на Елену Михайловну растерянно. Казалось, будто запал ее вышел разом, как выходит воздух из надутого шарика. Был шарик – и нету. Одна жалкая тряпочка осталась. Так и Алиса вдруг превратилась в эту самую тряпочку – обмякла, расквасилась лицом, всхлипнула горько. Еще и произнесла детским обиженным голоском, указывая на Нину:

– А чего она… Зачем она так… Зачем она на меня наговаривает… Ведь знает прекрасно, что это не я…

И расплакалась совсем уже горько, ткнувшись лицом в теплое плечо Елены Михайловны. Той ничего не оставалось делать, как стоять столбом, слушая, как рыдает незваная гостья. Надо бы оттолкнуть ее, за дверь выставить, а она растерялась… И даже руку невольно подняла, огладила ее по плечу:

– Да что вы, в самом деле… Ну успокойтесь же, хватит… Да что ж вас ноги-то совсем не держат, а? Пойдемте на кухню, я вам валерьянки накапаю! Пойдемте, пойдемте!

Так и привела гостью на кухню, обняв за талию. Усадила на стул, принялась хлопотать жалостливо:

– Сейчас я, сейчас… Ой, а валерьянки-то у меня и нету… А может, чаю, а? Давайте, я вам крепкого и сладкого чаю налью?

– Да… Давайте… Кре… Крепкого… – продолжала всхлипывать Алиса, размазывая тушь по щекам. – Вы… Вы добрая такая… Спасибо… Про… Простите меня, что я так… Ворвалась к вам… А вы правда полицию вызвали, да?

– Нет… Нет, конечно. Я так растерялась… Какая полиция, что вы?

– Спасибо… Понимаете, просто обидно мне… Ужасно обидно…

– Да ладно, я ж понимаю. Бывает… Я и сама так порой разозлюсь, так разбегусь, что ветер свистит в ушах. Потом сама же и удивляюсь – что это было со мной такое? Вы пейте чай, пейте… И успокойтесь. И не надо сердиться на мою внучку, мало ли что она там говорила. Она ж ребенок еще… Да ты и сама, гляжу, как ребенок себя ведешь… И плачешь как ребенок. Так жалостно…

– Да, так и есть, наверное. Глупый ребенок. Не получается у меня повзрослеть, – тихо вздохнула Алиса, с благодарностью глядя в глаза Елене Михайловне. – Мы все такие, детдомовские, что ж поделаешь. Взрослые несчастные дети. Кто пригрел нечаянно, к тому и жмемся, как слепые котята. Вот и у Оли с Пашей я так же пригрелась. Я ж в семье у них почти родственницей была. Ну сами-то подумайте – как бы я могла, правда? Ну приставала к Паше по пьяни, было дело. Но я даже не помню, что я там ему говорила такое! Я ж такой дурой становлюсь, когда выпью! Такую пургу несу, что самой потом стыдно, когда мне кто-то расскажет!

– Так не пила бы тогда… Зачем столько пьешь-то?

– Да, вам легко сказать – зачем… Я ж видела, что я Пашу раздражаю. Одним своим присутствием раздражаю. Конечно, мне бы следовало не ездить к ним, в покое оставить. А как не ездить-то, как? Ведь любого несчастного бедолагу к теплу тянет, он вроде бы и рад собой никого не обеспокоить, а все равно будто силой какой тянет! Ну что мне теперь делать, если я такая никчемная? Умереть?

– Ну, зачем сразу умереть… Жить все равно надо. Трудно, а надо.

– Так я живу, как могу… Как уж получается.

– А что, матери-то своей совсем не помнишь, да?

– Не-а. Не было ее вовсе. Еще в роддоме от меня отказалась. Я пробовала ее отыскать – да куда там… И близко никаких следов нет.

– Да, без матери совсем плохо… Даже не представляю, что бы с моей дочкой без меня было… Она ведь слабенькая такая, без меня бы совсем не справилась.

– А что, она сильно горевала, когда Паша ушел?

– Да не то слово… И вспоминать страшно. Да и сама подумай – как ей не горевать? Я ведь ее одна растила и хоть и старалась, а одной-то с заработками шибко не разбежишься. Скромно жили, очень скромно. Из жилья – только комната в коммуналке. В отпуск – в деревню к моей сестре. Других детей летом на моря везут, а я свою доченьку – в деревню… А потом она замуж вышла и как-то вдруг появилось у нее все! И квартира вот эта, и наряды, и отпуска… Хорошая у нее была жизнь, богатая, нарядная. И сама была в ней как куколка. Помню, как фотографировать свою жизнь любила да на похвастушки выставлять, как нынче многие делают… Я ей говорила – нельзя этого, мол, да разве она меня послушает! Вот и закончилось все в одночасье… Ну как тут не досадовать и не горевать, а?

– А что, Павел разве не помогал?

– Да помогал… Очень хорошо помогал, грех жаловаться. Нормально мы жили. Да только Нинель все равно про старую жизнь помнила, забыть не могла. Другая давно бы уж сто раз вокруг себя перевернулась да снова бы замуж выскочила, а моя доченька будто в горе своем застряла, как муха в меду… Оттого и характер у нее совсем испортился. Еще и Ниночку в этот омут затягивает… А я что? Я совладать с ней никак не могу…

Елена Михайловна вздохнула, удивляясь своим откровениям перед чужим человеком. И тут же проговорила испуганно:

– Ой, ты бы шла уже, милая… Скоро Нинель придет, что я скажу? Кто ты такая, откуда взялась? Иди, милая, иди…

– Да, пойду… – поднялась со стула Алиса. – Спасибо вам за все, большое спасибо…

– Да за что спасибо-то?

– За то, что выслушали, пожалели, чаем согрели. Что своим теплом поделились. Мне теперь надолго хватит… Знаете, я бы полжизни отдала, если б у меня такая мать была… Жалко, что ваша дочь эгоистка и совсем вас не ценит. Жалко…

Алиса опять чуть не расплакалась, махнула рукой, быстро ушла в прихожую. Сама открыла дверь, бросилась вниз по лестнице, Елена Михайловна даже сказать ей ничего не успела. Вздохнула, глянула на часы – и впрямь скоро Нинель должна прийти…

* * *

Павел сидел возле Ольги, боясь пошевелиться. Наконец-то ему разрешили быть рядом с ней. Ольга спала, лицо ее было бледным даже на фоне белой подушки, и ему очень хотелось дотронуться до ее щеки, да не смел, разбудить боялся. Вздохнул тихо, подумал с грустью – как же мы не ценим счастье, то самое, повседневное, когда живы и здоровы и можем любить… Да, да, надо ценить каждый день, оберегать его, лелеять. А не проваливаться с головой в работу, не видеться урывками, не тратить время на пустые переживания и хлопоты. Ведь как они с Ольгой живут? Он все время поздно возвращается домой, она, бывает, еще позже… А эти выходные! Господи, что у них за выходные беспорядочные, когда не знаешь, вызовут Олю срочно в больницу или нет! Даже спланировать ничего нельзя.

Да, надо как-то перестраивать свою жизнь… Надо…

Так ушел в свои мысли, что не заметил, как Оля открыла глаза, как прошептала тихо:

– Паш… Ты о чем так напряженно думаешь, а? Почему у тебя лицо такое?

– Какое? – спросил он, моргнув. И улыбнулся растерянно, будто Ольгин вопрос застал его врасплох.

– Ну, такое… Будто решаешь про себя серьезный вопрос.

– Да, Оль, можно и так сказать. Я сейчас думал о том, что мы с тобой неправильно жили. Работали много, редко виделись. Можно сказать, урывками. Удивляюсь, почему об этом раньше не думал, не замечал? А теперь… Господи, я так испугался за тебя, Оль… Да если б я знал, если бы предполагать мог… Я бы каждую минуту ценил, правда!

– Ну так это же хорошо, Паш! – тихо проговорила Ольга, чуть улыбнувшись. – Это же хорошо…

– Что хорошо, Оль?

– Что мы много работаем и редко видимся – хорошо. Потому что работаешь с удовольствием тогда, когда знаешь, что тебя любят. В этом и есть жизнь, Паш… Не сидеть рядом, взявшись за руки, не говорить всяких красивых слов, а делать что-то. Что можешь. Что нравится. Что другим нужно. Любовью душа согрета, понимаешь? Холодная душа работать не может. Она мается работой, устает… А мы с тобой работаем, да. Нам работа нужна. Потому что я знаю – ты у меня есть, а ты знаешь, что я у тебя есть. И это счастье, Паш. Наше с тобой счастье.

– Ну не знаю! Я бы с тобой поспорил на этот счет!

– А ты не спорь. Скажи лучше, долго я тут валяюсь?

– Долго. Сегодня уже четвертый день пошел.

– Ничего себе… А что со мной было, я понять не могу? Я чем-то отравилась? Неужели продукты несвежие из ресторана привезли, когда твой день рождения праздновали? Скажи, кто-то еще из гостей отравился?

– Нет, нет, не переживай, все здоровы…

– Ты меня не обманываешь?

– Нет. Кстати, все очень за тебя переживают, все время звонят, спрашивают, как ты. Света с Леной приезжали, хотели к тебе прорваться, но, сама понимаешь – как их пустят в реанимацию? И меня тоже к тебе не пускали…

– А я что, была в реанимации? Так все серьезно было?

– Ну да…

– А что со мной было? Неужели такое сильное отравление? Странно… И наши врачи мне ничего объяснить толком не могут… Ладно, я разберусь. Поднимусь на ноги и сама во всем разберусь. Скажи лучше, как там Елизавета Андреевна? Как Алиска? Как Ниночка?

– Все хорошо, Оль. Мама здорова. Правда, я не стал ей ничего про тебя говорить… Испугался, что ей плохо будет.

– Да, правильно. Не надо…

– С Ниной тоже все в порядке. Алису я не видел, не знаю, что с ней. Я же все время в больнице был, рядом с тобой… Домой приезжал для того только, чтобы душ принять и переодеться.

– Бедная Алиска, как она без меня… Совсем потерялась, наверное. Ты дай ей ключи от дома, пусть приезжает. Что она там, в своей коммуналке? Опять, наверное, с соседями переругалась. Ты знаешь, я вот о чем думаю… Надо нам ей квартиру купить. Хорошую однушку в приличном доме. Может, хоть свою личную жизнь устроит, что ли?

– Ну не знаю, где такой смельчак отыщется, Оль…

– Паш, перестань! Она хорошая, правда. Просто несчастная очень. Кто о ней еще позаботится, если не мы с тобой, скажи?

Павел снова хотел что-то возразить, но не успел. Дверь палаты открылась, вошел врач, встал у кровати Ольги, улыбнулся приветливо:

– Доброе утро, красавица! О, вижу, что тебе лучше… Глазки уже заблестели…

– Да, мне лучше. Капельницу можно убрать. Да я бы и встала уже…

– Ишь, какая шустрая! Лежи давай! Не командуй, в этом отделении я хозяин! А ты в своем хирургическом будешь командовать, когда на ноги встанешь, поняла?

– Да поняла, поняла… – вяло махнула ладонью Оля, улыбнувшись. – Иди давай, мне с мужем поговорить надо!

– Слушай, Оль… – вдруг серьезно заговорил врач. – Тут к тебе следователь пришел… Я пущу его, ладно? Я не хотел, но он настаивает…

– Следователь? Зачем следователь? Не понимаю…

– Да он сам тебе все объяснит, не волнуйся!

– Да, Оль… – быстро проговорил Павел, беря ее за руку. – Я не хотел тебе говорить, но приходится, что ж поделаешь. Нас всех уже допросили, так что…

– О чем допросили? Зачем?

– Сейчас все и узнаешь, а мы с Павлом выйдем пока. Идем… – мотнул головой врач, приглашая с собой Павла. – Только ты не нервничай, Оль, ладно? Я ему сказал, чтобы не больше пяти минут у тебя был.

Ольга смотрела на вошедшего в палату мужчину, удивлялась тихо – надо же, следователь… Зачем? И вовсе не похож он на следователя. Лицо невразумительное, глаза добрые, улыбчивые. И голос такой спокойный:

– Здравствуйте, Ольга! Меня зовут Иван Александрович Исаев, разрешите с вами немного поговорить? Как вы себя чувствуете, кстати?

– Да нормально я себя чувствую… Только пока вставать мне не разрешают. Но скоро уже встану… А зачем вы ко мне пришли? Что-то случилось такое, о чем я не знаю?

– Да, случилось. Исходя из материалов дела, которым я занимаюсь, на вас было совершено покушение. В бутылке, что стояла около вашего прикроватного столика, обнаружена синильная кислота. Вас кто-то пытался отравить, Ольга.

– Ах вот оно в чем дело… Значит, я все же отравилась, понятно… Но почему синильная кислота? Откуда? Нет, нет, ерунда какая-то… Не может быть…

– Это установленный факт, Ольга. Вы можете пояснить, как могла попасть в бутылку с водой синильная кислота?

– Да ничего я не могу пояснить! Я ж говорю, ерунда какая-то! Не может быть… Это ошибка, уверяю вас!

– К сожалению, это не ошибка. Вас действительно кто-то хотел отравить. Не сами же вы себе кислоту в бутылку налили? Вам очень повезло, что ваш муж проснулся и увидел, в каком вы находитесь состоянии. Он вовремя вызвал скорую. И повезло, что вас в больницу доставили быстро, что пробок в городе еще не было. Иначе все могло быть гораздо хуже. Вы же сами медик, должны понимать.

– Нет, нет, тут что-то не так, правда… Какая синильная кислота, откуда? Да вы спросите у врачей, наверняка у меня что-то другое, не отравление! Может, это всего лишь острый панкреатит… Да я и сама чувствовала, что поджелудка в последнее время капризничает, просто руки не доходили обследоваться! У врачей часто так бывает – сапожник без сапог…

– К сожалению, это не так, Ольга. На вас действительно было совершено покушение. Примите это как факт.

– Да какой факт… И кто мог это покушение совершить… Да просто некому, что вы! Не мог же кто-то посторонний проникнуть в дом! Да и откуда бы он взялся, интересно? У нас же камеры на входе есть…

– Да, я уже все просмотрел. Никто из посторонних не входил. В доме в это время находились ваш муж, ваша подруга и дочь вашего мужа. Как вы думаете, кто…

– Не надо, не договаривайте! Я сразу вам говорю – никто из них не мог! Никто, понимаете? Даже и предполагать что-то глупо! Нет, нет… И вообще, я устала, мне плохо… Позовите врача, пожалуйста! Я не буду больше отвечать на ваши вопросы, я вам не верю! Позовите врача! И мужа моего позовите!

Когда следователь ушел, Павел попытался хоть как-то успокоить Ольгу. Но она еще долго не могла прийти в себя, спрашивала возмущенно:

– Нет, как это можно вообще? Что он говорит такое? Ну согласись, полная же ерунда!

– Тихо, Оль, тихо… Конечно же, ерунда. Разберемся, Оль… Главное – ты жива, а все остальное, конечно же, ерунда… Все будет хорошо, Оль. Все будет хорошо. Тебе успокоительное дали, сейчас ты уснешь…

Когда Ольга уснула, Павел вышел в коридор, встал у окна. Подумал – черт бы побрал этого следователя! Не мог подождать, когда Оля на ноги встанет…

В кармане зазвонил телефон, и он очень удивился, когда увидел на дисплее имя дочери. Да неужели? Взяла и сама позвонила?

– Да, Нина… Как ты? Все хорошо? Скажи, тебя тоже к следователю вызывали, наверное?

– Нет, он сам к нам домой приходил… Но я не поэтому звоню, пап. Я хотела спросить, как там тетя Оля…

– Тетя Оля? Ты разве так ее называешь?

– А как надо?

– Да не знаю… Я думал, просто Оля…

– Я тоже не знаю, как ее называть. Я ведь вообще никак к ней не обращалась. Так само получалось. А ей уже лучше, пап?

– Да. Ей лучше. Она сейчас спит.

– А можно, я к ней приду? Прямо сегодня? Она долго спать будет?

– Не знаю… А ты лучше завтра приходи. Утром. Мне завтра как раз на работу надо утром заехать, и ты приходи… Она рада будет.

– Хорошо, пап. Договорились. Тогда пока?

– Пока, Ниночка. Спасибо, что позвонила.

Он сунул телефон в карман и тут же поймал себя на мысли – как странно… Впервые с дочерью говорил по телефону. И голос у нее был такой… Виноватый и очень подавленный. Надо было спросить, отчего у нее такой голос. Может, из-за того, что ей тоже пришлось идти на допрос к следователю? Да, надо было обо всем ее спросить. Как-то растерялся и не спросил… А перезванивать неудобно. Страшно спугнуть навязчивостью…

* * *

Нина вошла в палату, встала робко у дверей. Ольга проговорила радостно, увидев ее:

– Ой, Ниночка, здравствуй! Как я рада, что ты пришла! Иди сюда, садись рядом…

Нина села на краешек стула, принялась рассматривать свои ладони, лежащие на коленях. Было видно, что она очень напряжена. Даже глаза не могла поднять на Ольгу. Та спросила тревожно:

– Да что с тобой, Ниночка? У тебя такое лицо… Будто ты долго плакала. Давай, рассказывай, что случилось!

Нина вдохнула в себя воздух и надолго задержала в груди, таким способом борясь со слезами. Потом выдохнула, но говорить все равно не могла, только головой вяло мотала из стороны в сторону.

– А… Я, кажется, понимаю… С тобой тоже следователь говорил, да? Заешь, и ко мне он тоже приходил… И нес всякую ерунду…

– Это… Это не ерунда, теть Оль… Это все правда…

– Что правда, Ниночка? Ну да, я отравилась… И понять никак не могу, почему так произошло…

– Это я вам подлила в бутылку с водой синильную кислоту, теть Оль. Это я. Вы простите меня, если сможете, конечно. Хотя нет, не так… Я знаю, что вы меня не простите. Но выслушайте хотя бы…

– Господи, что ты говоришь, Ниночка! Ты сама-то себя слышишь сейчас? Зачем ты такое придумываешь, я не понимаю?

– Нет, не придумываю. Это и правда я… Но я больше так не могу… Я измучилась, я жить не хочу… Мне так больно, так плохо! Но я все равно должна вам сказать – это все я, я сделала! Я и сама не понимаю, что со мной было… Выслушайте меня, пожалуйста…

Нина заплакала, сгорбив спину и опустив лицо в ладони. Ольга смотрела на нее растерянно, молчала. Потом проговорила очень тихо:

– Я тебя слушаю, Нина. Слушаю… Говори…

Нина убрала от лица ладони и распрямила спину так торопливо, будто боялась, что Ольга передумает ее слушать. И заговорила быстро, проглатывая от волнения концы слов:

– Понимаете, я будто отчета себе не отдавала… Я жила этим, понимаете? Я думала, мне так жить легче. С этой мыслью… Я помнила, как мы жили раньше, папа, мама и я… Как я сильно папу любила. А потом он маму бросил, ушел к вам. И когда мама начинала говорить, что папа нам жизнь испортил, я думала про себя – нет, он вовсе не виноват! Это другая женщина виновата! Это она… То есть вы… Хотя я на него тоже злилась, но не так. А вас я ненавидела из-за папы. Я так привыкла к этой мысли, что вы… Что я вас ненавижу… Что это из-за вас мама болеет и нервничает, и на меня кричит, и на бабушку… Да я же как ненормальная была, теть Оль! И дома так плохо было… И маму жалко… Я не знаю, как еще объяснить…

Нина выдохлась, замолчала. Сидела, закрыв глаза и замерев, как изваяние. Будто ждала, что Ольга сейчас вынесет ей смертельный приговор.

Ольга тоже молчала. Потом произнесла тихо, спокойно, задумчиво:

– Надо же… А еще говорят, что у детей короткая память… Кто эту глупость сказал, интересно? Выходит, что все наоборот? Чем дальше, тем память длиннее становится, трансформируется во что-то ужасное, вытягивается в змею… А где ты синильную кислоту раздобыла, Ниночка? Ведь ее просто так в магазине не купишь, правда?

– Я к подруге на дачу недавно ездила, теть Оль… – тихо пояснила Нина, рассматривая свои дрожащие ладони. – Там бабушка подруги сказала, чтоб мы на чердак не лазили, она там синильной кислотой крыс потравила. Ну, я потом и нашла в шкафу эту синильную кислоту…

– Значит, ты меня хотела как крысу убить, да? – с нервным смехом спросила Ольга.

Нина глянула на нее и снова затряслась в плаче, прижимая кулаки ко рту. И говорила сквозь рыдания урывками, причитала отчаянно:

– Я правда… Я правда не понимала, что делаю… Что со мной было… Простите меня, теть Оль! Я… Я так жить больше не могу, меня будто вывернуло наизнанку и все болит… Нет, правда, не смогу больше жить с этим… Я прямо сейчас пойду к следователю и все ему расскажу! Я сразу хотела, но очень испугалась, я просто не могла… Еще и про Алису ему рассказала, что она… Что будто это она… А потом опомнилась – что я делаю-то? Себе только хуже делаю. И я решила пойти и во всем сознаться. И знаете, так вдруг легко стало… И не страшно… Пусть меня в тюрьму посадят, потому что это правильно, так надо, пусть. Я этого сама хочу, теть Оль! Да, я сейчас пойду и во всем сознаюсь. Только я решила сначала у вас прощения попросить. Конечно, этому нет прощения, я понимаю… Я лучше пойду…

Нина поднялась с места, но была остановлена коротким Олиным приказом:

– Сиди! Не надо никуда ходить, Нина. Ну, рассказала мне все – и молодец… Тебе ведь и впрямь легче стало, как ты говоришь?

– Да, вроде легче… Но я все равно пойду к следователю и все расскажу. Как это у них называется? Явка с повинной, да?

– Никуда ты не пойдешь, успокойся. Иди сейчас домой, поспи, у тебя вид измученный. И я тоже устала, мне отдохнуть надо. Подумать надо. Мы вот что с тобой сделаем, Ниночка… Мы завтра еще обо всем этом поговорим, ладно? Придешь завтра? Обещаешь?

– Да, я приду…

– И блинчиков с творогом мне принеси… Страсть как хочу блинчиков с творогом!

– Да, я бабушку попрошу, она вкусные блинчики печет… А лучше я сама, теть Оль… Я умею…

– Давай… А сейчас иди, ладно? А завтра я тебя жду с блинчиками. Просто умираю как хочу! Иди, Ниночка, иди… Завтра поговорим…

Нина встала, почему-то на цыпочках пошла к двери. Будто боялась спугнуть это спокойное «завтра поговорим». Уже выходя, обернулась…

Ольга лежала, смотрела в потолок. Лицо ее было тихим, задумчивым. Только в глазах застыло горестное удивление, образовалась глубокая складка меж бровей да губы дрогнули судорогой. Потом она вздохнула, закрыла глаза. Как показалось Нине – уснула…

Хотя, конечно же, сна не было. Как тут уснешь после такого? Когда после обеда пришел Павел и глянул на нее, сразу почуял неладное:

– Тебе плохо, Оль? Может, врача позвать? Ты бледная такая…

– Нет, Паш, не надо врача. Все нормально со мной. Просто я думала, вспоминала… Как же в той бутылке могла оказаться синильная кислота… И я вспомнила, Паш! Я все вспомнила! И все так просто оказалось, знаешь! Если только в этих обстоятельствах можно так сказать – все просто…

– И что ты вспомнила, Оль?

– А то… Бутылка была закрытой, вот что. Запаянной. Да, да, я помню, как мне трудно было крышечку открутить! Я даже лампу включила, чтобы посмотреть, почему она не открывается. И точно помню – крышечка была припаянной, и я хотела тебя разбудить, чтобы ты мне ее открыл… Ну что ты так смотришь на меня, что? Я правду говорю, я вспомнила… Давай, Паш, звони следователю, я ему показания дам официально. Под протокол. Ну давай же, звони… Это же ясно, что синильная кислота каким-то образом еще на заводе в бутылку попала!

– Но, Оль… Этого ведь быть не может… Там же конвейер… Автоматика… Нет, этого быть просто не может!

– А это уже не наше дело – что может, а что не может. Да и откуда ты знаешь, что не может? Почему ты так уверен? Я же тебе объясняю – крышка была запаянной, я это совершенно точно помню!

– А где ты эту бутылку взяла, Оль?

– Из упаковки на кухне… Причем вся упаковка была закрыта, мне пришлось целлофан раздирать. Мы же три упаковки этой воды купили, забыл? С запасом? Две упаковки разошлись, одна осталась.

Павел все смотрел на нее недоверчиво, потом покачал головой, спросил тихо:

– Оль… Ты ведь это придумала, правда? Только что придумала, да?

– Ой, да какая разница, Паш… Придумала, не придумала… Так надо, и все. Поверь мне, что так надо. Давай уже, звони следователю! Или мне номер скинь, я сама позвоню! Только вот где мой телефон, не знаю… Может, в тумбочке? Сейчас посмотрю…

Она сделала попытку приподняться, и Павел проговорил испуганно:

– Не надо, не надо, лежи… Хорошо, я сейчас сам позвоню. Я только в коридор выйду, ладно? Кстати, совсем забыл сказать… Сейчас мама моя приедет. Я думаю, не стоит ее посвящать во все эти дела, как думаешь?

– Конечно, не стоит. Да и нет никаких дел уже… Я ей скажу, что у меня просто пищевое отравление, что скоро поправлюсь. Скажу, колбасой отравилась. Маму надо беречь, Паш… Иди уже, звони следователю…

Павел встал у окна в коридоре, долго не решался позвонить. Не мог отчего-то. Будто догадка болезненная вертелась в голове и никак не могла внятно выразиться. И страшно было почему-то. Нет, неужели… Не может быть… Ведь Нина приходила утром к Ольге, и после ее прихода Ольга все вспомнила якобы… Неужели? Нет. Нет! Неужели таким образом Оля решила Нину защитить? Что, что ей такого сказала Нина? Нет, страшно об этом думать, нет…

Наверное, он слабак. Ольга в сто раз сильнее его. А он – жалкий слабак. Он так боится за дочь…

Чтобы убежать от этих мыслей-догадок, быстро достал телефон, набрал следователя. Он долго не отвечал, наконец телефон откликнулся его голосом:

– Да, слушаю…

– Добрый день, Иван Александрович. Это Павел Некрасов, я был у вас вчера…

– Да, я помню. Добрый день, Павел.

– Скажите, Иван Александрович… Мы можем с вами поговорить? Только не по телефону, конечно. Можно, я к вам приеду?

– А я сегодня не в управлении, я у себя дома. Приболел немного, давление поднялось. Если у вас что-то срочное, можете ко мне домой приехать.

– Да, срочное…

– Ну что ж, приезжайте.

– А это удобно?

– Мне теперь все удобно. Я без пяти минут пенсионер. Даже без двух минут… Записывайте адрес, я вас жду.

Через полчаса Павел уже звонил в дверь квартиры Ивана Александровича. Ждал долго. Наконец услышал шаги в коридоре и подобрался весь, выпрямил спину. Отчего-то ему было очень неловко, что взял и напросился в гости. Нахальство с его стороны, конечно. Только и успокаивал себя тем, что много времени разговор не займет.

Иван Александрович открыл дверь – вид у него и впрямь был нездоровый. Но лицо было приветливым, и голос прозвучал доброжелательно:

– Заходите, Павел, заходите… Проходите в комнату, разуваться не надо.

– Я не очень обеспокоил вас, Иван Александрович?

– Да нет, ничего. Я уже отлежался. А с утра вдруг сердце прихватило… Я ведь после инфаркта, врачи больше не разрешают работать. Вот, взялся за это дело, а физических силенок не хватает. По правилам надо бы, конечно, нам в управлении беседовать, но уж ладно, сделаю сам для себя исключение. Имею право. Дело-то у меня, считай, последнее…

Он вздохнул, потом произнес тихо:

– Чаю хотите, Павел?

– Нет, спасибо.

– Но я все же поставлю чайник… Вы располагайтесь пока, хорошо?

Иван Александрович ушел на кухню, а Павел оглядел небольшую гостиную. Все в ней было устроено с крайним минимализмом – диван, кресло, журнальный столик, телевизор. Незамысловатые шторы на окнах. Комната была проходной – за закрытой дверью, судя по всему, была спальня. Зато стены в гостиной были все сплошь завешаны фотографиями в рамках. На фотографиях в основном была одна и та же симпатичная худенькая женщина в разных ракурсах – смеющаяся и грустная, серьезная и задумчивая. Было видно, что женщина не позировала, – все схвачено фотографом будто случайно, будто тайком. Кто это, интересно? Жена, наверное. А вот еще фотография – улыбающийся подросток на велосипеде. А вот еще он – с букетом цветов, с ранцем. Наверное, снимок был сделан первого сентября. Кто это? Сын? Да, похож… Но почему нет ни одного общего снимка? Почему жена – отдельно, а сын – отдельно? Странно…

Павел вдруг устыдил себя – ему-то какое дело? Тем более его никто и не приглашал эти фотографии рассматривать. Ему хозяин сказал – располагайтесь пока. Это значит, садитесь на диван и ждите, а не разгуливайте в чужом пространстве.

Но дойти до дивана и сесть он не успел – в дверях появился Иван Александрович с подносом, поставил его на журнальный столик, обратился к нему с пояснением:

– Это моя жена на фотографиях, Соня… Она умерла, я один живу. Вот, решил, пусть хоть так Соня со мной будет… Пусть на фотографиях… Там еще сын от первого брака, Юрка. Он один у меня, с Соней детей не было. Только фотографий Юркиных мало, к сожалению. Все детские да подростковые. Сейчас он уже взрослый мужик…

Павел почувствовал, с какой горечью Иван Александрович произнес последнюю фразу. Но спрашивать ничего не стал – с чего бы ему спрашивать? Кто он такой? Тем более – не за тем пришел…

– Так что там у вас за срочность? Рассказывайте, – проговорил Иван Александрович, усаживаясь напротив Павла в кресло и разливая по чашкам чай. – Я вас очень внимательно слушаю.

– Да, я подумал, что это срочно… Дело в том, что моя жена все вспомнила… По крайней мере, она так утверждает.

– И что же она вспомнила?

– Она утверждает, что та злосчастная бутылка… Ну, из которой она пила… Была закрытой. Запаянной. Что она взяла ее на кухне, разорвав полиэтиленовую упаковку, понимаете? То есть до нее ее никто больше не мог открыть…

Иван Александрович глянул на него коротко и опустил глаза. И долго думал, отпивая из чашки чай маленькими глотками. Потом произнес тихо:

– Значит, ваша жена так решила все повернуть… Умная женщина, что ж. Так, значит, решила… Только хорошо это или нет, не знаю. Боюсь судить. А вы-то сами как думаете, Павел? Правильно она решила?

– Я не понимаю, Иван Александрович… Что значит решила? И что значит правильно? Она просто вспомнила, и все. Не понимаю…

– Да ладно, не понимаете! Все вы прекрасно понимаете. Любит она вас, вот в чем дело. Очень любит. А если вас любит, то и дочку вашу любит. И уважает вашу любовь к дочке. Да, очень умная женщина… Уважаю…

– Что вы этим хотите сказать? Вы думаете… Вы думаете… Что это Нина?!

– А кто ж еще? Сам не догадался, что ли? Хотя да, ты не захотел догадаться. Трудно тебе. Понимаю. Сознание твое эту догадку отвергает напрочь. Вроде только дочка захотела общаться – и на тебе. Да, понимаю… Это ничего, что я на «ты» перешел? У нас вроде как беседа неофициальная?

– Да ничего… – рассеянно махнул Павел рукой. И проговорил очень тихо, с испугом: – Нет, этого не может быть, чтобы Нина… Я не верю, нет…

– Так и не верь, если не можешь. Иначе с ума сойдешь. Прими этот подарок от своей жены с благодарностью и живи дальше. Любит она тебя. И правильно все рассудила. Пусть хоть таким путем, но ты и твоя дочь найдете дорогу друг к другу. Да, хоть таким путем…

Иван Александрович снова вздохнул, замолчал. Павел тоже молчал. Отчего-то ему очень стыдно было, ужасно стыдно. Будто его уличили во лжи. А может, и в самом деле – уличили?

– Я вот не смог дорогу к своему сыну найти, разошлись навсегда наши дороги… – вдруг тихо проговорил Иван Александрович. – Знаешь, как это больно осознавать? Что уже никогда… А ты, выходит, счастливчик. Тебе повезло. И любимая женщина у тебя есть, и дочка есть. А у меня теперь никого нет… Только вот эти фотографии на стене.

Он поднял голову, и Павел увидел, какая тоска застыла в его глазах. Наверное, надо было что-то говорить, участвовать в диалоге, а он не мог. Да и что ему было сказать? Нечего ему было сказать.

Наверное, Иван Александрович и не нуждался сейчас в диалоге. Потому что проговорил задумчиво, будто сам для себя что-то решал:

– А знаешь, я долго обо всем этом думал… Сидел вечерами в своей холостяцкой берлоге и думал, думал… Оттого и инфаркт себе надумал, наверное. Но так и не смог этот вопрос для себя решить, что правильно – или уйти из семьи к любимой женщине, или остаться в семье ради детей. Нету у меня на это ответа. Раньше был, да. Мол, нельзя оставаться, если жену больше не любишь. И она тебя не любит. Расставаться надо. А дети потом все поймут, когда вырастут. Да только ни черта они не поймут! Они всегда будут помнить обиду, и ты сам будешь нести на себе этот крест отца-предателя! Просто это поначалу он легким кажется, а потом… Потом уже и нести его не сможешь, придавит к земле. Да, это у всех так… Если, конечно, не говорить о тех мудаках, которые уходят из семьи и про детей забывают, будто их и не было.

– Ну, тут еще от женщины многое зависит… – осторожно проговорил Павел, поднимая на Ивана Александровича глаза. – Сможет ли она через свое эго переступить, сможет ли найти в себе силы не настраивать ребенка против отца-предателя. Моя бывшая жена, к примеру, не смогла… И сами видите, что получилось.

– Да, согласен с тобой. Твоя бывшая сильно с этим настроем переборщила. Если ребенок растет в этом аду, то бог его знает, что у него в голове творится. Согласен, это твою бывшую по большому счету судить надо, а не дочку твою. Хотя это и невозможно, конечно… У нас же все законы на стороне матери! Отец – подлец априори, а мать святая! Ну да ладно, чего это я вдруг философствовать начал… Тут уж каждому свое, как кому повезет. Кому желание быть счастливым и впрямь счастьем обернется, а кому – одиночеством. Как мне, например. Хотя чего я себя с тобой сравниваю? Ты еще молодой… У тебя еще все впереди. Считай, что ты эту пропасть через тонкий мостик перескочил. Избежал наказания.

– За что наказания, Иван Александрович?

– За легкомыслие, Павел. За легкомыслие. Ты ведь тоже надеялся, что твоя дочка вырастет и поймет? Это не легкомыслие разве? Надо было тогда об этом подумать, надо… Вот и я задним числом думаю – правильно ли я поступил, уйдя из семьи. Сын-то мой мне не простил, знать меня не желает.

– Ну, не вы первый, не последний, Иван Александрович…

– Да, это так. А вот у меня друг один есть, Сашкой зовут… Он тоже хотел уйти из семьи, влюбился сильно. Мучился долго, не мог никак решиться сделать последний шаг. Я, дурак, еще смеялся над ним… Чего, мол, сам себя истязаешь-то? А он в ответ – не могу… Сыну больно сделать не могу, жене больно сделать не могу, родителям ее тоже… Они ж, говорит, за сына меня считают. В общем, остался, не ушел. Перетерпел как-то. И сейчас живет и счастлив по самое не могу! Сын рядом, четверо внуков, душа радуется. Впереди спокойная счастливая старость. А моя старость сплошным наказанием обернулась, выходит. А что делать? Надо принять. Сам свой выбор когда-то сделал.

– Ну зачем вы так рассуждаете… Это же все субъективно, Иван Александрович! Допустим, у вас все так печально сложилось, да… А нарожала бы ваша вторая жена вам кучу детей, а дети – внуков, и вы бы смотрели уже на все по-другому!

– Ты хочешь сказать, что и про сына от первого брака я бы не вспомнил? Ну не знаю… Не так, так этак прилетело бы откуда-нибудь… Мы ведь не живем в сослагательном наклонении – если бы да кабы. Судьба знает, как и за что нас наказать. И ты тоже это имей в виду… Не забывай благодарить судьбу, что умную жену тебе подарила. И дочку береги… Я, кстати, зайду к ней завтра. Заодно и с бывшей твоей побеседую. Постараюсь до нее достучаться. А сейчас давай закругляться с беседами, устал я что-то.

– Да, да, конечно… – заторопился Павел, вставая с дивана. – Спасибо вам, Иван Александрович…

– Да за что ты меня благодаришь? Это ж моя работа. Ну да, поговорили мы с тобой, пофилософствовали, так это делу не помеха. Я ж говорю, оно у меня последнее, дело-то. Завтра еще в больницу к твоей жене зайду, все показания оформлю как надо. Да, пусть будет так… Может, и неправильно, да кто ж с меня спросит? Да и обжаловать мое постановление об отказе в возбуждении уголовного дела будет некому. Правда, придется на завод по производству питьевой воды соответствующее представление направить, а что делать? Пусть удивляются да разбираются. Ничего, им хуже не будет. Наоборот, качество розлива улучшится.

– Спасибо, Иван Александрович…

– Да чего ты заладил, спасибо да спасибо! Лучше скажи – в какое время мне в больницу прийти? С утра или после обеда?

– Лучше с утра, наверное.

– Ладно, пойду с утра. А ты иди, Павел, подумай еще раз обо всем. Хороший ты парень, да… На моего Юрку чем-то похож… Всего тебе доброго. Будь счастлив. И жену береги. Да, еще хотел попросить… Ты там не шибко подругу жены обижай, как ее там…

– Алису?

– Ну да. Несчастная она баба. Знаешь, бывает такое – родится человек, а к нему сразу все несчастья прилепляются. И откуда ему тогда силы для жизни брать? Не обижай… Понимай да терпи, да снисхождение делай.

– Хорошо, Иван Александрович. Спасибо. Всего вам доброго.

– Ну, это уж как получится! – с улыбкой развел руки в стороны Иван Александрович. – Все мое доброе позади меня осталось, ничего уже не вернешь…

Закрыв за Павлом дверь, он прошел в гостиную, лег на диван, закрыл глаза. Прислушался к себе осторожно. Сердце в груди бухало неровными толчками, будто выражало свое недовольство – опять ты себя мучаешь, старый дурак! Давай-ка лучше лекарство прими да в постель ложись. Завтра трудный день у тебя будет…

* * *

Елена Михайловна открыла дверь, смотрела на Ивана Александровича сердито. Из-за спины ее выглядывала Нинель, и взгляд ее тоже был неприветливым. Казалось даже, будто она скандалить начнет или потребует от матери, чтобы та закрыла дверь перед носом нежданного гостя.

– Что вам надо? Вас кто-то приглашал? Зачем вы пришли? – спросила Нинель, все же отступая назад. – Нам больше сказать вам нечего!

В прихожей вдруг появилась Нина, спросила тихо:

– Вы за мной пришли, да? Я готова… Только не знаю, что можно с собой взять… Мне прямо сейчас с вами идти, да?

Голос ее был почти равнодушным – так ему показалось. Только глаза выдавали внутреннее состояние отчаянной покорности и смирения. И ответил быстро, чтобы упредить возмущенное сопротивление Нинель:

– Нет, Нина, нет… Ты иди пока в свою комнату, мне надо с мамой твоей поговорить. Очень надо.

И обратился вежливо к Елене Михайловне:

– Разрешите, я пройду? Где мы можем поговорить, чтобы нам никто не мешал?

– Так проходите в гостиную… А можно, я тоже буду присутствовать?

– Нет. Мне бы хотелось поговорить с вашей дочерью. Наедине.

– Да? Ну ладно, что ж… А я на кухне буду, если что…

Это «если что» предназначалось Нинель, по всей видимости. Мол, доченька, я всегда рядом, я тебя в обиду не дам.

Нинель фыркнула, развернулась, ушла в гостиную. Иван Александрович последовал за ней, сел в кресло, проговорил деловито, указывая ладонью на диван:

– Садитесь, Нинель. Разговор у нас будет долгим и трудным. Садитесь.

– Да о чем нам с вами разговаривать, не понимаю? – дернула плечом Нинель, но все же села, скорбно поджав губы и глядя в сторону. Видно было, что она очень нервничает, хотя и старается быть недовольной и равнодушной.

– О чем нам говорить, спрашиваете? Да о том, что вы очень виноваты перед своей дочерью, Нинель. О том, как она живет в том аду, который вы ей устроили.

– Я?! Я устроила ей ад? Да о чем вы вообще говорите?! Выходит, это я во всем виновата, да? Очень даже интересно, как вы все повернули!

– Да, виноваты. Неужели вы сами этого не осознаете, Нинель?

– А что такое я осознать должна? То осознать, что осталась после развода совсем одна, с ребенком на руках? Что моему бывшему мужу не было до нас никакого дела? Что испортил жизнь и мне, и моей дочери? Это я должна осознать, по-вашему? А может, мне надо вам рассказать, как я болела, как мучилась одна, как мы бедствовали? Я ведь даже от алиментов отказалась, мне ничего от него не надо было!

– Ну это неправда, допустим… От алиментов вы отказались по другой причине. Сумма, которую он вам выплачивал, была гораздо больше размера назначенных алиментов.

– Мне он ничего не выплачивал, между прочим!

– Ну не вам… Маме вашей на счет переводил.

– Тогда с мамой и разговаривайте! Я тут при чем? И вообще… Почему вы наши деньги считаете? Вы лучше посчитайте, сколько мой бывший муж зарабатывает, какие доходы ему фирма приносит! Да, он переводит моей маме на счет деньги… Но это же крохи по сравнению с тем, сколько он имеет!

– Насколько я понимаю, согласно этим «крохам» вы имеете возможность не работать, ведь так?

– Да, я не работаю… И что? У меня здоровье подорвано, и в этом мой бывший муж виноват… Не я же его бросила, а он меня!

– Да, трудно с вами, Нинель… Значит, до сих пор не простили мужу обиды. До сих пор ее в себе носите, расстаться с ней не можете. И периодически выплескиваете ее на дочь, ведь так? Рассказываете ей про отца-предателя, жалуетесь на свою горькую судьбу. Проклинаете. Живете в этом, подпитываете сами себя злобной энергией. Нина в этом аду ежедневно пребывает, ежечасно. Вам самой не страшно, а, Нинель?

– Нет, а как вы хотели? – удивленно приподняла брови Нинель. – Он, значит, будет жить счастливо с новой женой, а наша с дочерью жизнь пусть под откос катится? Или что я должна была еще сделать? У него новая счастливая жизнь, еще ему и дочку подай, да? Пусть будет все для полного счастья? Пусть они любят друг друга, пусть общаются? А как же тогда я? Меня и вовсе перечеркнуть можно, будто и не было? Ну уж нет… Если ушел, то пусть тогда без дочери остается! За все надо платить! Вот пусть и платит! Что, разве не так?

– Нет, не так.

– А как? Хотя… Перед кем я сейчас распинаюсь-то, господи… Вы же тоже мужик, вы ничего не поймете. Конечно, вы на его стороне будете… Это ж понятно… Все вы такие, одним миром мазаны…

– И все же вы ничего не поняли, Нинель. Мне очень жаль, но вы ничего так и не поняли. Вы же своим эгоизмом чуть не погубили своего ребенка. Это ведь она собиралась убить жену Павла, я думаю, вы и сами должны были обо всем догадаться. И наверняка догадались, просто сейчас со страху комедию передо мной разыгрываете, изображая из себя жертву. Да, еще немного, и жена Павла бы умерла… Хорошо, что ее сумели вовремя до больницы довезти и спасти. А иначе было бы следствие, и был бы суд, и Нину могли бы отправить в колонию на долгий срок. Вы понимаете это или нет, Нинель? И понимаете ли то обстоятельство, что покушение на убийство тоже является наказуемым?

Нинель глядела на него во все глаза, потом вдруг всхлипнула, затряслась в нервном ознобе. Схватила с журнального столика блистер, принялась выковыривать из него трясущими пальцами таблетку. Потом крикнула хрипло в сторону кухни:

– Мама, дай воды! Мне плохо, мама!

Тут же примчалась Елена Михайловна, будто уже стояла под дверью со стаканом воды. Села рядом с дочерью, сунула ей в руки стакан, торопливо огладила по плечам:

– Только не нервничай, доченька, только не нервничай, прошу тебя…

И глянула на Ивана Александровича с укором. Но тот будто и не заметил ничего, продолжил говорить в той же суровой тональности:

– Вы, только вы, Нинель, во всем виноваты. Вы устроили своим близким домашний ад. Вы должны были понимать, что если ребенок после развода остается жить с вами, то это уже ваша зона ответственности. Вы отвечаете за его психику. Хотя я понимаю теперь, что это непосильная для вас ноша – мудрой матерью быть… Какая к черту мудрость, если вы сами еще как ребенок… Ребенок, которого обидели. Который так и не повзрослел. Но хоть сейчас-то начинайте уже соображать что-нибудь, ради бога!

Елена Михайловна смотрела на него с ужасом, прикрыв рот рукой. Потом проговорила тихо:

– Ну что вы, нельзя же так… Ей же нельзя нервничать, что вы…

– И вы тоже, Елена Михайловна! Перестаньте трястись над дочерью, она уже не ребенок! Дайте ей уже своим умом жить, своими трудностями! Если еще не поздно, конечно…

– Да, да… Я все понимаю… Все вы правильно говорите, конечно… Да только как я могу? Что ж я, дочь и внучку одних оставлю, без помощи? Нет, я так не смогу, что вы…

– Да я же не говорю, что вы совсем их должны оставить! Просто не надо все брать на себя, понимаете? Вы думаете, что во благо делаете, а на самом деле во зло! Понимаете?

– Да… А что же с Ниночкой-то теперь будет? – тихо спросила Елена Михайловна. – Ее что, и в самом деле посадить могут? Ужас какой…

От слов матери Нинель зарыдала, затряслась, прижимая ладони к лицу. Проговорила сквозь слезы глухо:

– Уйди, мам… Уйди… Я сама… Не надо, мам…

Иван Александрович попросил Елену Михайловну взглядом – и правда, оставьте нас, мол. Та послушно встала, ушла. Потом он сидел долго, ждал, когда Нинель успокоится. Наконец она проговорила совсем уже другим голосом, тихим и виноватым:

– Да, вы правы, наверное… Я как-то не думала… Не думала, что Нина… Что у нее в голове творится… Да, это я во всем виновата, это я… Вы лучше меня осудите. Лучше меня… Потому что мне страшно… Что же теперь будет с Ниной, что?

– Ничего не будет. И благодарите жену Павла, это она так решила. Позвоните ей. А еще лучше – съездите в больницу и навестите. И спасибо скажите.

Нинель слегка дернулась и переменилась в лице – было видно, какие противоречивые чувства ее одолевают. Но что делать – пришлось как-то с ними справляться. Глянув на Ивана Александровича, произнесла тихо:

– Да… Да, я поеду… Я сегодня же поеду…

– Ну вот и хорошо. И давайте уже, выходите из этого порочного круга, который сами вокруг себя очертили. Начинайте жить. И матери дайте жить, и дочери. Договорились?

– Да… – тихо произнесла Нинель и снова заплакала. Как ему показалось, по-другому уже заплакала. Хотя кто его знает? Человек не может быстро перемениться, но все же, все же. Может, хоть что-то в сознании сдвинется?

– Ладно, пойду я… – поднялся Иван Александрович из кресла. – Прощайте, Нинель. Прощайте…

Проходя по коридору, заглянул на кухню. Елена Михайловна сидела за столом, горестно подперев ладонью щеку. Увидев его, встрепенулась, спросила быстро:

– Может, чаю попьете? Или кофе? У меня еще компот есть…

– Нет, не надо, спасибо. Я просто спросить хочу… Вернее, посочувствовать… Устали вы, да? Очень устали? Столько лет дочери служите…

– Да почему служу? Я не служу, я ее просто люблю…

– Так и любите на здоровье, а служить и впрямь перестаньте. Пусть на работу идет. Пусть своей жизнью живет, нормальной здоровой жизнью.

– Так ей трудно, она больна…

– Ничего, выздоровеет. Работа всех лечит. А безделье губит. Да и вам отдохнуть надо…

Елена Михайловна только рукой махнула. Вздохнув, проговорила виновато:

– Да меня уж и не исправить… Я уж привыкла так жить. Да и знаете, как говорят? Дурака учить, только портить. Хотя спасибо вам, конечно…

Иван Александрович кивнул головой, прошел дальше по коридору, осторожно открыл дверь в комнату Нины.

Она сидела в углу дивана, поджав под себя ноги и обхватив плечи руками, глядела на него испуганно. Нервно сглотнув, спросила хрипло:

– Вы… Вы за мной пришли, да? Я сейчас… А телефон можно взять? А планшет можно? Вы ведь арестовать меня хотите?

– Да больно надо тебя арестовывать… Делать мне больше нечего. Пойдем лучше пройдемся. Такая погода сегодня хорошая. Заодно и проводишь меня до автобусной остановки. Пойдем…

Елена Михайловна и Нинель тоже вышли в прихожую, смотрели на него настороженно. Он проговорил с улыбкой:

– Вот, попросил Нину меня проводить… Не теряйте, она скоро вернется. Всего вам доброго, до свидания.

– До свидания… – эхом откликнулись Нинель и Елена Михайловна.

Сначала шли молча, лишь изредка Нина взглядывала на него в недоумении. Потом проговорила тихо:

– Вы правда меня не хотите арестовать?

Ведь я…

Он не дал ей договорить, пояснил коротко:

– Ольга дала показания, я был у нее сегодня. Оказывается, бутылка, из которой она пила, была в заводской упаковке. Это на разливе там что-то напортачили, пусть теперь сами и разбираются, как в воду могла попасть синильная кислота.

Нина остановилась, смотрела на него с тихим ужасом в глазах. Потом проговорила едва слышно:

– Нет, что вы, это же неправда… Это я… Я все сделала… Я…

– Да знаю, знаю. Но пусть будет так. Ольга так решила. Простила она тебя, понимаешь? Любит, стало быть.

– Нет, не надо так… Что вы, я не хочу… Лучше арестуйте меня, пожалуйста!

– Нет, милая моя. Хочешь не хочешь, а придется это принять. Придется жить с этим, ничего не поделаешь.

– А как?! Как мне теперь жить? Я не могу… Не могу, не могу, не могу!

Она вдруг разрыдалась отчаянно, и ему пришлось обнять ее, похлопать по спине успокаивающе:

– Тихо, тихо, не кричи… Вон уже прохожие на нас оборачиваются. Тихо, тихо…

– Да как вы не понимаете, что уже не могу… Не могу так… У меня внутри все болит… Я хочу, чтобы меня судили, потому что… Я знаю теперь…

– Не будут тебя судить. Ольга так решила. И тебе придется принять ее прощение. Да, принять трудно, я понимаю. Принимать прощение бывает труднее, чем принимать наказание.

– Нет, я не хочу! Не могу! Лучше меня в тюрьму посадите!

– Ну хватит! Заладила! – уже сердито произнес Иван Александрович, сильно встряхнув Нину за плечи. – Да и что ты от меня хочешь, в конце концов? Да, я тоже так рассудил, как и Ольга! Я принял ее показания, зафиксировал. На завод, где воду по бутылкам разливают, бумагу отошлю. Представляешь, как они там удивятся? Но это ничего, посуетятся и замнут дело. А ты, стало быть, живи дальше, учись сама любить и ценить любовь других к себе. Поняла? Просеивай сквозь сито хорошее и плохое, выводы делай. Не маленькая уже.

– Нет… У меня не получится. Я сама себя ненавижу…

– Не ной! Просто живи так, чтобы самой за себя не стыдно было! Я думаю, у тебя получится, эвон, как тебя переколбасило-то… Как того Раскольникова, помнишь такого? В школе «Преступление и наказание» проходили? Того и гляди побежишь сейчас на площадь да бухнешься на колени, да начнешь лоб разбивать поклонами в покаянии. Ну вот, улыбнулась, уже хорошо…

– Спасибо вам, Иван Александрович… – произнесла Нина сквозь слезы и добавила едва слышно: – Я обещаю вам… Обещаю…

– Да не надо мне ничего обещать. Ты лучше сама себе обещай, ладно? Считай, что ты урок получила на всю жизнь. И только начала его учить. Все еще впереди, учти… О, а вот и мой автобус! Ладно, побежал я… Пока…

Нина стояла, смотрела, как он бежит неловко, как пытается втиснуться в переполненный автобус. Потом услышала, как зазвонил в кармане телефон. Ответила, утирая ладошкой мокрую щеку:

– Да, пап…

– Ты что плачешь, Нина?

– Нет… Я уже не плачу. А можно, я сейчас к тете Оле приеду? Только за блинчиками домой забегу… Она просила… Бабушка сделала блинчики с творогом.

– Конечно, можно. Она рада будет. Приезжай.

Нина снова вытерла ладошкой щеку, улыбнулась. Павел тоже улыбнулся, и даже в сердце что-то кольнуло – голос у дочери был совсем другим… Наверное, это не сердце сейчас кольнуло, а счастье так в груди ворохнулось?

Иван Александрович, стоя у заднего окна автобуса, тоже видел, как Нина улыбнулась. Подумал вдруг – надо же, каким стало зорким зрение к старости! А близко уже ни черта не видит, надо очки надевать…

В кармане куртки зазвонил телефон. Глянул на дисплей – испугался и удивился одновременно. Юра! Сам позвонил вдруг!

И ответил очень осторожно, будто боялся, что сын передумает и нажмет на кнопку отбоя:

– Да, Юр…

– Слушай, отец… Я тут очень много думал… Наверное, я был не прав, отвергая тебя. Ты же все равно мой отец… А мои дети – твои внуки. Я не имею права… В общем, если хочешь, приходи завтра на день рождения моего сына в кафе «Ромашка». Мы все там к двенадцати будем. Знаешь, где это?

– Найду, Юр… Конечно, я приду. Спасибо тебе, сынок…

– Ну ладно, тогда до встречи. Пока, пап!

– Пока, сын…

Он сунул телефон в карман, вздохнул слезно, пошатнулся слегка. Стоящая рядом девушка спросила испуганно:

– Вам плохо, да?

Он улыбнулся в ответ, проговорил тихо:

– Нет, мне очень хорошо, милая. Мне очень, очень хорошо. Спасибо…

Content

Вера Колочкова
Короткая память

Часть I

Часть II

Часть III