Елена Новикова

Смертельная красота

© Новикова Е. А., 2024

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

* * *

Глава 1

Холодно. Чертовски холодно. Ветер облизывает коленки, прикрытые тонкими капроновыми колготками. Забирается под короткую юбку, нагло хватает за ягодицы. Трусики остались где-то под кроватью этого дебила Виталика! Через подошву новеньких сапожек чувствуется стылый асфальт. А еще на них – на сапожках, сто́ящих, между прочим, почти половину зарплаты! – отвратительная царапина.

– Как же я тебя ненавижу! Придурок! – ругается девушка, переступая с ноги на ногу.

Это все Виталик! Швырнул правый сапог, и тот зацепил его дурацкий велосипед. Кто вообще держит велосипед в прихожей? Сапожок задел какую-то детальку и опрокинул чертов велик. А Виталик разорался еще громче.

– Да за что?! – облачко пара вырывается изо рта вместе с ругательством.

Конечно, вернуть теперь эти сапоги в магазин не получится. Можно выбрасывать чек. Ей жаль обновку. Но еще больше жаль себя.

Это ж надо было так обломаться! Нашла в кого влюбиться – спортсмен, красавчик с подтянутой попкой, густыми черными волосами и загадочным взглядом из-под полуопущенных век. Все девчонки на курсе текут от Виталика, и она тоже. О, как она была горда собой, когда Виталик пал к ее ногам! «Выкусили, неудачницы?» – с таким выражением лица она ходила по коридорам универа, по кафешкам, по всем этим вечеринкам.

До вчерашнего дня. Вырядилась и поперлась к нему. Нет, сначала все было прекрасно, Виталик разорился на вино и суши. Музыка – какой-то нудный блюз, от которого сводит зевотой скулы. Разговоры, никак не переходящие в любовное воркование. Ночь, слишком быстро опускающаяся на город и заставляющая зажигаться окна домов. Она быстро взяла инициативу в свои руки. Для них это не было первым разом, но было первым разом у него дома. Она была вынуждена признать, что каким бы уродом Виталик ни оказался, пользоваться собственным накачанным телом он определенно умеет.

А вот утром – всего полчаса назад! – началось.

Ей хотелось поваляться в постельке. В ногах все еще ощущалась приятная слабость. Да и вообще, какого черта вставать в семь утра, если пары только после обеда? Но он буквально вышвырнул ее из постели.

– Мне надо уходить.

– Куда?

Она потянулась к нему с поцелуем, но Виталик, уже умытый и одетый, отстранился, брезгливо скривив губы.

– У меня тренировка. Вставай.

– Давай ты пойдешь на свою тренировку, а я пока посплю? Потом встречу тебя.

Она игриво прикусила нижнюю губу, положив руку ему на бедро.

– Вставай!

Ее пальчики, будто паучок, перебрались к его паху. Виталик со злостью перехватил ее запястье, явно наслаждаясь своей силой, и посмотрел прямо в глаза девушке, открывшей рот в тихом вскрике.

– Что ты делаешь? Больно!

Она вырвала руку. Виталик сдернул одеяло, обнажив ее. Внезапно ей стало неуютно под тяжелым взглядом этих почти черных глаз. Угрюмое лицо мужчины, с которым она провела ночь и которого вроде бы любила, напугало.

– Одевайся и вали! Я не собираюсь оставлять тебя в своей квартире, ясно? И возьми уже жвачку, от тебя несет перегаром.

Каждое слово ей будто давало пощечину. Давясь слезами, она натянула колготки, так и не найдя трусики. Дрожащими пальцами застегнула пуговицы на блузке. И задом наперед влезла в юбку.

– Ну ты и урод, – тихо сказала она.

Он ничего не ответил, схватил ее сапог и швырнул. Потом загрохотал велосипед. Виталик снова заорал, но уже с таким матом, какого ей еще не доводилось слышать. Он был взбешен. Его ладони, еще несколько часов назад ласкавшие ее тело, теперь сжались в кулаки. Страх заставил девушку схватить обувь и броситься из квартиры прочь. Колготкам тоже пришел конец.

На первом этаже она обулась и вышла на улицу. Апрель только-только начинался. Темнота и свежий, чуть морозный воздух. В первые минуты ей понравилось, как ветер остужает пылающие щеки и не дает слезам победить.

Только когда показалась впереди автобусная остановка, девушка застыла на месте. Какой-то мужчина, шедший за ней, неодобрительно хмыкнул и обошел ее. Потом прошли две женщины. Мамаша тянула за руку сонного малыша в забавном комбинезоне с длинными заячьими ушками.

Сумочка осталась на журнальном столике в квартире Виталика. Телефон, кошелек, ключи, помада, тушь, пара тампонов, салфетки, какая-то необходимая мелочовка – все это осталось там. Она огляделась, будто это могло помочь хоть чем-то. Вернуться обратно? Во-первых, это страшно. Во-вторых, Виталик, скорее всего, свалил уже на свою тренировку. В-третьих, пусть, козел, сам все принесет и попросит прощения!

И вот она стоит на проклятой остановке уже полчаса. Лезть в автобус и ехать зайцем ей не хочется. Позора не оберешься, если спалят. Один таксист, остановившись рядом, сразу предлагает отвезти куда угодно за отсос. Она ругается на предложение, от души хлопая дверью.

– Ну и морозь ляжки, – лениво отвечает таксист и уезжает.

На нее неодобрительно смотрят пенсионерки, кучкой стоящие рядом. На их лицах написано все, что они думают, но и вслух бабки обсуждают девушку с ног до головы, ничуть не стесняясь. А ей хочется плакать и курить.

Пальцы на ногах замерзли до такой степени, что она их не чувствует. Коленки трясутся, крупная дрожь прокатывается по телу. Ее короткая ярко-красная курточка никак не подходит для долгого пребывания на улице. Стуча от холода зубами, она обнимает себя за плечи. Небо светлеет и морозец чуть усиливается перед рассветом.

«Плевать, – думает она. – Пойду пешком. Иначе я здесь просто сдохну».

Девушка успевает сделать только шажок в сторону от остановки, когда рядом тормозит серая иномарка.

– С вами все в порядке? – озабоченно спрашивает водитель. – Может быть, нужна помощь?

Она неуверенно улыбается, насколько позволяют застывшие мышцы. «Отсос так отсос», – проносится у нее в голове.

– Вы совсем замерзли. Давайте я печку включу.

В теплом салоне машины дрожь колотит ее сильнее. По пальцам ног и рук бегут колючие мурашки. Слезы, вмиг оттаяв, начинают литься рекой.

– Держите салфеточку, – протягивает ей водитель вынутую из бардачка упаковку. – Не плачьте, все наладится. Разве у такой красивой девушки могут быть непоправимые проблемы?.. Как вас зовут?

– Алина.

– Очень красивое имя – Алина. Поедем?

Серая иномарка отъезжает от остановки и вливается в утренний плотный поток тех, кто спешит по делам.

* * *

Если бы адреналин можно было увидеть и почувствовать, то здесь и сейчас ничего, кроме адреналина, не было бы видно. Разве что небольшие вкрапления страха, негодования и раздражения.

– Я не понимаю, какого рожна вы сюда приперлись? – шипит старший оперативник, подполковник Шабанов.

Полицейский не поворачивает в сторону следователя головы.

Этот надутый, вечно хмурый длинный тип его раздражает. В присутствии этого следака Шабанов чувствует себя мальчишкой, неделю назад пришедшим на службу. И это ему не нравится. Не нравится и то, что Николай Дмитриевич Черный, следователь по особо важным делам Главного Следственного комитета, вечно суется в работу оперов.

– Хотите что-то предъявить? – таким же шепотом спрашивает Черный.

– Тут стреляют иногда. Не боитесь, что вам отстрелят голову?

– У Колдыря нет оружия. Вы сами это сказали.

– Ну, не пристрелят, так просто прилетит. Тут, знаете ли, не бумажная работа.

– Я знаю, – кивает Николай. – Внизу страхуют?

Шабанов не отвечает. Желваки на его скулах отчетливо проступают. И, кажется, слышно, как он скрипит зубами от злости. Чертов следак! «Что ж, ты сам нарвался», – думает Шабанов.

– Погнали, пацаны! – отдает он распоряжение.

Черный что-то говорит про то, что Колдыря надо брать живым и, по возможности, без травм. «Да-да, “по возможности”», – мысленно соглашается Шабанов, по его губам скользит кровожадная улыбка. Со следователем он больше разговаривать не намеревается. Если тому приспичило посмотреть, как работают настоящие мужики, то пусть смотрит.

Хотя, если разобраться, то именно Черный привел их сюда, в полурасселенный дом на окраине. Колдыря искали не один месяц по всей стране и даже в ближайшем зарубежье. На его счету несколько трупов, изнасилование, грабеж и попытка угона.

Колдырь на пару со своим подельником с двумя бейсбольными битами ворвались в ювелирный салон прошлым летом. Внутри оказались продавщица, охранник и двое будущих молодоженов, выбиравших кольца. Почти праздничное настроение, помноженное на прекрасный теплый день, умытый дождем. Тихая классическая музыка, на которой настоял хозяин салона. Но безмятежность и волнующее предчувствие торжества были разбиты. Колдырь без лишних слов, широко замахнувшись, ударил охранника, который только успел повернуться на мелодичный перезвон дверного колокольчика, по голове. От удара череп треснул с влажным звуком.

– Хэк!

Колдырь еще выдыхал, а охранник уже падал к его ногам.

Женский крик перебил музыку. Молодой человек инстинктивно схватил свою избранницу и притянул к себе.

– Бей! – приказал Колдырь своему менее расторопному приятелю.

Тот подскочил к парню и замахнулся. Но ударить не успел – молодой человек перехватил биту и принялся отчаянно сопротивляться. Продавщица, чуть поскользнувшись на лужице у своих ног, бросилась к тревожной кнопке за прилавком.

– Стоять!

Бита Колдыря разбила витрину, и она осыпала продавщицу осколками.

Девушка продолжала визжать, зажимая уши руками. Страх настолько парализовал ее, что она не могла сдвинуться с места. Безумными глазами она глядела на мертвого охранника, под которым натекла багровая липкая лужа крови.

Колдырь не успел чуть-чуть – женщина нажала на кнопку вызова вневедомственной охраны. Рассвирепев, преступник перегнулся через прилавок и схватил ее за блузку.

– Не надо! Пожалуйста, не надо! Они уже едут сюда! – просила продавщица, чувствуя, как по ногам что-то течет.

– Ах, ты!.. – Колдырь резко ткнул свою жертву лицом в витрину, ломая ей нос. – Хэк!

Он отпихнул окровавленную женщину, чтобы появилось побольше пространства для замаха. Бита описала полукруг и, сломав выставленное запястье, обрушилась на голову продавщице. Та упала, согнув колени.

Вошедший в раж от запаха и вида крови Колдырь во мгновение ока подскочил к напарнику. Покупатель почти вырвал из его рук биту, когда его свалил мощный удар. Колдырь тумаком отправил подельника собирать украшения.

– Иди, ущербный, хоть че-то сделай… Быстрее! Щас менты приедут!

– Ага, – кивнул тот и бросился выполнять приказ.

– Заткнись! – Колдырь влепил оставшейся в живых пощечину.

Девка заткнулась, будто он выключил в ней что-то. Она просто остолбенела, как манекен в торговом центре. Колдырь, поглядывая в окно салона, вытащил из кобуры охранника пистолет. Со знанием дела повертел его в руках и сунул себе за пояс.

Где-то вдалеке послышался вой сирен. Колдырь сплюнул.

– Валим!

– А эта? – подельник показал подбородком на девушку.

Колдырь осклабился и схватил ее за руку.

Они ушли за минуту до появления на месте вневедомственной охраны. Сбыли часть цацек в тот же вечер. И почти неделю тихарили на какой-то хате, бухая, покуривая и бесконечно насилуя безучастную ко всему пленницу.

Ее так и найдут в этой квартире голой, грязной и почти не дышащей.

В первый раз Колдырь погорел на бухле. Он послал подельника добыть еще водки и закуски. Денег не было, но были колечки и цепочки. Через них оперативники и вышли на лежбище подонков.

– Лежать мордой в пол! – скомандовал капитан Арсентьев, врываясь на блат-хату.

Пуля угодила ему в живот и, разворотив желудок, застряла в позвоночнике. Колдырь улыбнулся – удача на его стороне. Только взялся наконец поиграть с пестиком, а тут и мент нарисовался! Вторым выстрелом он прикончил своего подельника.

– Привел, падаль!

Не раздумывая, Колдырь опрометью бросился к черному ходу. За спиной звучали мат, выстрелы, крики боли и проклятия. Он несся вперед, отстреливаясь и петляя.

Сейчас его вычислил Черный. После стольких месяцев поиска, когда надежд поднять дело не осталось, за него взялся Николай Дмитриевич. Колдырь никуда не уехал из города. Он гасится на квартире женщины, писавшей ему в тюрьму письма. Халупа на окраине – самое подходящее место, чтобы отсидеться. А баба эта рада-радешенька, что хоть кто-то позарился на ее рябую физиономию.

– Погнали, пацаны!

Дверь с треском вваливается внутрь квартиры, поднимая облачка пыли. Грохот еще не стих, а внутрь уже влетают бойцы спецназа. Маленькая квартирка уменьшается еще больше. Колдыря, сидящего в кресле перед телевизором, валят на пол.

– Контроль!

Шабанов кидается к задержанному. Приподнимает его за футболку и молча принимается бить его по лицу кулаками. Спецназовцы, закованные в бронежилеты, в черных балаклавах и касках, стеной возвышаются рядом.

– Хватит! Перестаньте! – кричит Черный, перехватывая руку Шабанова.

Сбитые костяшки пальцев деревенеют от напряжения. Колдырь что-то мычит разбитым в кашу ртом.

– Не лезь! – рычит оперативник.

– Хватит! – повторяет Черный. – Он задержан. Все.

– Иди скажи это Серегиной жене! Этот падла моего парня убил, девку покалечил, еще жмуров после себя оставил! Я его собственными руками – на лоскуты!

Шабанов дергает руку, пытаясь высвободиться из захвата.

– Он задержан, и теперь им займутся следствие и суд.

Следователь и полицейский смотрят друг другу в глаза. Чувствуя, что оперативник успокаивается, Николай разжимает пальцы.

– Он ответит за все, – обещает Черный.

* * *

Аромат пряностей поднимается от разогретого сотейника, где в раскаленной смеси масел кипят мелконарезанные травы со щепоткой соли, перца и сахара.

– Пап, зачем?

Олеся сидит на стуле и с неподдельным интересом смотрит на отца.

– Что «зачем»? – переспрашивает Сергей Алексеевич.

– Ну, ты туда зачем сахар насыпал? Теперь выкидывать?

– Балда ты, Леська! – по-доброму улыбается мужчина. – Сахар – это такая же приправа. Будет вкусно так, что за уши не оттянуть.

Сергей Алексеевич чуткими пальцами прощупывает, будто массируя, кусок свежайшей вырезки, за которой рано утром ездил на «колхозный» рынок. Мясо молодой коровки – нежно-розовое, чем-то похоже на мякоть недозрелого арбуза. Повертев вырезку, мужчина, наконец, укладывает ее на разделочную доску. Лезвие широкого ножа легко отделяет тонкий кусочек.

– Боже! Сережа! Даже в подъезде пахнет! – доносится из прихожей голос Натальи. – К нам все соседи сбегутся!

– А мы их не пустим, да, пап?

В кухню вбегает Павлик, хватает со стола ломтик нарезанного болгарского перца и тут же убегает.

Нарезанное мясо соскальзывает в сотейник. Масло сердито начинает шипеть и брызгаться, но повара это не смущает. Будто не чувствуя горячих капель, попавших на руки, Сергей Алексеевич деревянной лопаткой перемешивает говядину, давая ей пропитаться.

– По какому поводу у нас пир? – спрашивает Наталья и чмокает мужа в щеку.

– Повод у нас есть, – улыбается Сергей Алексеевич.

– Тебе одобрили перевод?

– Все еще нет. Ой!

Отвлекшись на разговор, он нечаянно прикасается к краю раскаленного сотейника. Дуя на обожженный палец, Сергей Алексеевич накрывает сотейник стеклянной крышкой, и она тут же запотевает.

Павлик, успевший переодеться в домашнее, влетает в кухню, как маленький ураган.

– Пап! Меня сегодня тренер похвалил, сказал, что у меня удар сильный.

– Молодец, сын! Горжусь.

Сергей Алексеевич протягивает ребенку руку, сжатую в кулак. Павлик радостно стукает кулак отца своим кулачком.

– А еще он всем мальчишкам рассказывает истории про трупы. Это тренер уже сам мне сказал, – вздыхает Наталья.

– И че? – пожимает плечами Леся. – Я девкам тоже рассказываю.

– В этом-то и проблема.

Наталья устало опускается на табурет.

– Почему проблема?

Сергей Алексеевич снимает крышку с кастрюли, где кипит вода, и высыпает туда длинный коричневый рис.

– Потому что, любовь моя, это совсем неподходящая тема для детских разговоров.

– Почему?

Помешав крупу в кипятке, он закрывает крышку и поворачивается к жене.

– Потому что дети должны обсуждать мультики, звезд, школу…

– И кто чей краш, – хихикает Олеся.

– И кто чей кринж, – в тон ей усмехается Сергей Алексеевич.

– Ну ты-то куда? Сережа, я пытаюсь поговорить с тобой по-взрослому! Может быть, не стоит рассказывать им про свою работу?

– А что в ней плохого? Я судебно-медицинский эксперт с приличным стажем и кое-каким именем в нашей среде. Я люблю свою работу и умею делать ее хорошо. В конце концов, я потратил на обучение почти десять лет.

– Они дети, – возражает Наталья.

– И они тоже когда-нибудь умрут. Как все. Смерть – это нормальное явление, табуированное по непонятным причинам, но вполне естественное. Если бы люди не умирали, то наш шарик переполнился бы какими-нибудь австралопитеками, и они бы принялись друг друга жрать!

Сергей Алексеевич корчит страшное лицо и резко шагает к сыну, тянущему из миски очередной кусочек перца. Павлик визжит от предвкушения быть пойманным, хватает добычу и драпает из кухни, сшибая косяки на поворотах.

– Они и так друг друга жрали, – замечает Олеся, флегматично листая одним пальцем ленту мессенджера в своем телефоне. – Па, я тоже жрать хочу. Скоро у тебя там?

– Леся, ну ты же девочка!

Подросток поднимает глаза на мать.

– Ма, девочки тоже хотят жрать. Так бывает.

– Это все папино воспитание… Я пойду переоденусь, и будем накрывать на стол.

Наталья выходит из кухни, а отец и дочь хитро перемигиваются. Через секунду Леся возвращается к телефону, а Сергей Алексеевич принимается нарезать в миску крепенькие маленькие помидорчики. В дуршлаге в раковине ждут своей участи пупырчатые огурчики. Маленьким затейливым букетиком в стакане стоят пучки укропа и петрушки.

– Так что же все-таки за повод?

Наталья убеждается, что у детей налит компот, и садится на свое место.

– В следующем месяце у меня выставка, – буднично произносит Сергей Алексеевич. – Миронов Эс А, «Городские улицы», выставочный центр «АртХолл».

– Вау! Па, здорово! – восхищается Олеся.

– Поздравляю, Сережа! – Наталья целует мужа, сидящего рядом. – Твоя первая персональная выставка! Я так тобой горжусь! Что же ты не сказал? Я бы купила вина!

– Отметим, когда она откроется… Ну что, семья, налетай!

Павлик мало что понимает, но протягивает тарелку первым.

* * *

– Смородинова, тебя где носит? Совещание для всех вообще-то! – рычит старший опер на пытающуюся незаметно пробраться к свободному месту Екатерину.

Капитан Смородинова прикладывает руку к сердцу.

– Простите, Сан Саныч. У меня свидетель был по краже. А про совещание я помню. Вы продолжайте, я тихонечко вот тут сяду и буду слушать.

Катя смотрит на начальство честными глазами, при этом усаживаясь на стул. Как примерная ученица, кладет ладошки на колени, обтянутые джинсами.

– Ну-ну.

Сан Саныч цокает языком и перекладывает бумаги на своем столе.

– Итак, пока мы не отвлеклись, Семенов докладывал про разбой на Мещанской.

– Да я почти закончил… – гундосит Семенов, вечно страдающий гайморитом.

– Кать, – шепчет Витек Тихомиров.

– А?

– Ты только себе плюшки купила или мне одну заныкала?

– Какие плюшки? Я на диете.

Смородинова не сводит глаз с Семенова.

– Тогда что у тебя на носу? Если это не сахарная пудра, то к тебе еще больше вопросиков.

– Зараза, – ругается Смородинова, вытирая нос.

– Тебе есть что по делу дополнить? – неправильно понимает ее жест Сан Саныч.

– Конечно, – поднимается Катя. – По району давно слух ходит, что Гавроша видели. Он же у нас по разбою главный спец.

– Гаврошу еще полторашку мотать. И мы его контакты пробили, – отмахивается Семенов.

– Ну пробили так пробили. У меня все, – садится Катя.

– Слухи кто пускает про Гавроша?

– Классуха наша говорила, что Гавроша видела, и тот с ней поздоровался. Потом еще Сяпа Синяк приходил ко мне ныть, чтобы я его закрыла, потому что он Гаврошу бабки торчит с тех пор, как его последний раз закрывали. Ну и так челики болтают.

– Ёперный театр, Смородинова! – Сан Саныч проводит ладонью по лицу. – Мне иногда кажется, что ты не капитан полиции, не взрослая женщина, а ПТУшница какая-то со словарным запасом не самого умного подростка.

– А я с ней работаю, – вздыхает Тихомиров, – в одном кабинете.

– Да и ты такой же, – отмахивается Сан Саныч. – Семенов, пробей еще раз Гавроша. Ну действительно, очень на его почерк похоже.

– Отработаем, – согласно кивает Семенов, шмыгнув носом.

– Тихомиров, что у вас по краже?

– Так Катька же свидетеля трясла, – кивает Витек на напарницу.

– У нас по краже ровно, Сан Саныч. Мы ее почти подняли. Ермашова, соседа потерпевшего, надо еще проверить. Там с его показаниями нечисто что-то. Какие-то у него бесконечные мутки, отмазы голимые… Но мы работаем.

– Когда у тебя день рождения?

– Летом. Я же заявление на отпуск специально пишу так, чтобы не проставляться, – улыбается Смородинова, вызывая смешки в кабинете.

– Я тебе книжек подарю. На весь отпуск хватит. А потом заставлю пересказать… Идите, работайте.

* * *

Холодно. Холодно и страшно. Так страшно, как никогда еще не было.

Даже тогда не было, когда прошлой весной за ней полквартала шел какой-то пьяный или обдолбанный мужик. Было жутко до ужаса, до трясущихся поджилок. Когда он шел за ней по темной безлюдной улице чужого города и что-то говорил. Выкрикивал и свистел вслед. Алина оборачивалась, чтобы посмотреть на преследователя, и ускоряла шаг. А потом побежала, готовая заорать и разбудить хоть кого-нибудь. В тот раз она выскочила на главный проспект, освещенный фонарями и вывесками. Забежала в ближайший открытый магазин и долго стояла там, вызывая подозрения у охранника. Тогда ее долго не могли успокоить. Она рыдала от пережитого страха. Ее трясло и даже поднялась температура. Друзья, приехавшие за ней к тому магазину, отпаивали ее сначала водкой, а потом крепким кофе.

Сейчас никто ее не найдет. Алина лежит на голом деревянном полу в какой-то пустой комнатенке. И сама она голая. Ей очень холодно и очень-очень страшно. Но она не может встать и выглянуть в единственное окошко. Она не может встать и попрыгать, чтобы согреться. Она не может пошевелить ни ногами, ни руками. Она не может даже закричать. Тело перестало ее слушаться. Только веки едва разлепляются. Из глаз текут слезы, щекотными струйками ползут по щекам и затекают в уши. Но Алина не может ничего с этим поделать. Всей спиной, ногами и руками она чувствует только холодный деревянный пол под собой. Девушка даже не знает, в какой цвет выкрашены доски.

А еще к ней медленно возвращаются память и воспоминание о том, как она оказалась в этом жутком месте.

Из окна на нее падает солнечный луч. Будто издеваясь, показывает ей, что на улице весна.

* * *

– Как ты про Ермашова догадалась? – спрашивает Витек, на ходу кусая плюшку.

– Когда ты про пудру на носу сказал, у меня картинка сошлась, – объясняет Катя.

Оперативники идут по лестнице вниз. Знакомые до мелочей ступени можно не считать и не смотреть на них, ноги сами несут по родному отделу.

– Смотри. Он сказал, что не слышал, как обносили Потапенко, потому что делал ремонт. Так?

– Ну. Когда соседи сверху ремонт делали, я тоже ничего не слышал, – кивает Тихомиров.

– А где у него следы ремонта? Соседи реально слышали, как работали перфоратор и молоток. Значит, там не просто обои переклеивали. Проводились серьезные работы, пыльные и грязные. А он участковому открыл чистенький и причесанный.

– Вот это ты уже отсебятину несешь, – отмахивается Витек. Он засовывает в рот остатки плюшки и невнятно шамкает: – Нет в протоко́ве таких дета́вей.

– Нет так нет, – пожимает плечами Катя. – Руки вытри – и поехали посмотрим.

* * *

Алина просыпается. Рыдания вымотали ее настолько, что она уснула, даже несмотря на весь ужас своего положения. Она открывает глаза и на мгновение испытывает новый страх – слепота! Но в незанавешенное окно глядят звезды и тонкий серп луны. Алина несколько раз с усилием моргает. Пытается пошевелиться, но выходит плохо. Только пальцы рук скребут по полу. В правый средний вонзается заноза. Боль прошивает руку до плеча, но не получается даже вскрикнуть, из губ вырывается приглушенный хрип. Она обрывает и его.

Девушка напрягает слух. Кто-то ходит. Шаги, слышимые и ощущаемые по вибрации половиц, приближаются. Алина лежит макушкой к двери и в таком беспомощном положении никак не сможет посмотреть на того, кто подходит все ближе.

– Здравствуй, Алина.

Ее глаза расширяются до предела, сердце начинает скакать в груди. Чья-то теплая сухая ладонь проводит по ее волосам. И тогда, подстегиваемая бушующим в крови адреналином, Алина кричит.

Глава 2

– Вот ты мне скажи, какого черта мы здесь делаем?

– Не понимаю вопрос.

– Слякоть, мерзость, противно. У меня еще походу ботинок левый пропускает – уже весь носок до самого горла мокрый.

– Капец ты, конечно. Весна наступает, а ты ноешь.

Два ППСника не спеша идут по парковой аллее. Зимние куртки делают их фигуры похожими на комковатых снеговиков. Рядом с тележкой с мороженым полицейские ненадолго останавливаются.

– Блин, ты серьезно?

– Ну а что? Это ж не пиво, – отмахивается от напарника тот, что чуть пониже ростом.

– Лучше пиво сейчас с мужиками пить, чем тут с тобой шататься.

– Бедная твоя Ленка, как она тебя терпит? На ее месте я бы тебя бросил.

– А на моем месте я бы на тебя даже не посмотрел.

Беззлобно переругиваясь, они делают круг по внешней аллее парка. Где-то за тучами прячется солнце, иногда оно находит прорехи и выглядывает на Землю. Под его лучами становится понятно, что зима окончательно ушла и весна вот-вот начнет пробуждать к жизни деревья и траву. Птицы уже щебечут так громко, будто только от их криков зависит целый мир. В воздухе пахнет той самой влагой и прелыми листьями, отчего просыпается радость на душе.

В первой половине дня в парке малолюдно. От скуки ППСники считают, сколько встретили человек и сколько их обогнали.

– Может, посидим? Задолбался уже ходить.

– С твоим пузом тебе надо больше двигаться.

– А тебе на глистов надо провериться. Ты жрешь все время, но тощий, как карандаш.

– У меня метаболизм быстрый.

– О, смотри, что там? – прерывает перепалку первый.

– Где?

– Да вон же!

– Похоже, баба какая-то.

– Давай забьемся, что солевая?

– Да че тут забиваться, видно же, что под чем-то.

На прогалине, чуть в стороне от дорожки, лежит обнаженное тело. Руки раскинуты в стороны, будто девушка собиралась взлететь или обнять весь мир. Длинные волосы необычной короной аккуратно разложены вокруг головы. ППСники подходят сбоку, чавкая ботинками по не до конца просохшему газону.

– Э, барышня, тебе там не холодно? – издалека окликает лежащую тот, что повыше.

– Гражданочка, поднимаемся. Поднимаемся, поднимаемся! Вещички где потеряла, убогая?

Она не меняет положение, не вздрагивает от окрика, даже не поворачивает головы. Ее белое тело ярко контрастирует с весенней черной землей. И кажется таким неуместным среди жухлой прошлогодней травы, листьев и появившихся из-под снега фантиков и какого-то мелкого мусора.

– Вот дерьмо! – ругается здоровенный ППСник, первым дошедший до девушки.

Его напарнику хватает одного взгляда, чтобы, зажав себе рот, рвануть в кусты. Его выворачивает наизнанку только что съеденным мороженным, и от этого желудок сжимается в спазмах еще сильнее и болезненее.

– Твою ж мать бог любил, да недолюбил!

Продолжая причитать, ППСник подносит рацию к губам.

– База, это четвертый. У нас на маршруте жмур. Шлите опергруппу.

– База – четвертому. Повторите.

– Парк Западный, обнаружена мертвая девушка. Запрашиваем опергруппу, – повторяет полицейский. – Ты не тупи там, у нас тут полная жопа. Гони оперов на место.

– Эфир не засоряй! Ждите.

* * *

– Вы готовы записывать? – спрашивает Сергей Алексеевич.

– Да, диктуйте, – отзывается участковый, старательно не глядя на тело молодой девушки.

– Возраст – примерно девятнадцать-двадцать пять лет, рост – около ста семидесяти, вес – пятьдесят пять-шестьдесят килограммов, телосложение спортивное, развитое. Лежит на спине, верхние конечности разведены в стороны, нижние – вытянуты параллельно друг другу. Голова трупа ориентирована на юго-запад… Успеваете?

– Угу, – кивает участковый.

– Далее. Кожные покровы – чистые, гематом, ссадин и трупных пятен не обнаружено. На пальцах рук есть царапины от одного до… – Сергей Алексеевич прикладывает линейку, – …до четырех с половиной сантиметров. На животе трупа – продольный разрез… Вам нехорошо?

Миронов внимательно смотрит на участкового. Немолодой уже мужчина бледен и то и дело отирает пот со лба. Понять его можно – не каждый день ему приходится выезжать на такие трупы.

Какой-то зверь вспорол живот молодой девушки тремя точными разрезами, одним продольным и двумя поперечными. А потом развернул куски, как раскрытую книгу. Неповрежденные органы выставлены напоказ. Бесплатный непрошеный анатомический театр под открытым небом.

– Возьмите у меня в чемоданчике вон там, в кармашке, ментоловые леденцы, – предлагает Сергей Алексеевич. – Станет полегче.

– Спасибо, – мотает головой участковый. – Я потом на эти леденцы смотреть не смогу. Я в норме, давайте дальше.

– Кровь на месте обнаружения тела отсутствует. Есть незначительное скопление крови в брюшной полости. Судя по трупному окоченению и температуре окружающей среды, смерть наступила между половиной одиннадцатого вечера и часа ночи от болевого шока. Тело после наступления смерти было перемещено.

– Это ее, получается, где-то выпотрошили и сюда выбросили? – спрашивает участковый, все еще глядя на труп, но не поднимая взгляд выше лодыжек.

Ему приходилось не раз выезжать на самоубийц, жертв пьяных разборок и несчастные случаи, но чтобы вот так вот молодую девку, как какую-то свинью, вскрыли… Перед глазами сразу встает старшая дочка, заканчивающая в этом году школу. Такая же вот пигалица, до ночи где-то пропадает. Эту тоже ведь где-то сейчас мамка с папкой ждут. Ждут и не дождутся, потому что она вот тут лежит на земле и смотрит в небо полураскрытыми обессмысленными глазами.

– Да, так и получается, – чуть поморщившись, отвечает Миронов. – Видите ли, когда тело коченеет, оно застывает в том положении, в котором находится. И преодолеть это окоченение весьма непросто – мышцы буквально скованы. Если что-то оказывается зажатым в кулаке покойного, то вынуть это становится возможно только после разрешения трупного окоченения. В данном случае руки разведены в стороны и застыли в таком положении. Крови нет, все достаточно стерильно в этом смысле. Значит, тело сюда переместили и специально оставили в таком положении.

– А следы волочения есть?

Катерина присаживается на корточки у ног трупа и, извернувшись, пытается посмотреть на пятки покойной.

– Небольшие потертости вот здесь, – охотно отзывается Сергей Алексеевич, указывая на правую ногу. – Но это может быть и прижизненным повреждением. Мне нужно будет поработать в секционке.

– Если ее не тащили, то как она здесь оказалась?

Смородинова оглядывается. Лужайка, где лежит труп, с трех сторон окружена низким кустарником, с четвертой растут несколько деревьев. Слева и справа тянутся тропинки. До ближайшего входа в парк не меньше пятисот метров. Значит, машину преступник должен был оставить еще дальше. Хоть девушка и не слишком крупная, пронести ее через такое расстояние мог только человек, обладающий достаточной силой и выносливостью.

– К тому же, – продолжила размышлять вслух Катя, – нести мертвеца – это не то, что нести живую девушку… А рана чистая?

Смородинова склоняется над вскрытым животом жертвы, выискивая взглядом хоть что-нибудь. Вид сизоватых, покрытых сухой пленкой внутренних органов не вызывает в женщине брезгливости или страха. Как и лоскуты кожи, которые она осматривает с не меньшим пристрастием.

– Понимаю вас, Катюша. Если бы преступник нес девушку, то мы бы имели несколько иную картину. И следы переноса наверняка присутствовали бы. Но поглядите, – Миронов пальцем в перчатке указывает на разрез. – Очень чисто, практически ювелирно. Никаких посторонних ворсинок или волосков. Была пара травинок, я их упаковал уже, но, думаю, они уже здесь попали на тело.

– И все-таки, как?

– Этого я не знаю, – разводит руками Сергей Алексеевич.

Смородинова поднимается и, осторожно ступая, идет вокруг распростертого тела жертвы. Прошлогодняя трава притаптывается. Катя кружит по лужайке, выискивая хоть какой-то след. Но ничего нет. Мертвая девушка как будто оказалась в этом парке по воле злого волшебника.

* * *

– Борис Петрович, где я вам свидетелей буду искать? – разводит руками Тихомиров. – Какой дурак попрется в парк среди ночи?

– Ну почему сразу «дурак»? Где все эти ваши собачники? Где бегуны? – Следователь Андреевский картинно поводит головой, будто ищет свидетелей. – Тихомиров, я вас должен учить? Идите, отрабатывайте.

– Направление дадите для отработки?

– Идите с ППСниками поговорите. Это их маршрут, они здесь каждый куст должны знать.

Отослав оперативника, следователь поудобнее устраивается на лавочке. Отсюда открывается прекрасный вид на стоящую на искусственном холме ротонду, где играют дети. Солнце окончательно победило облака и теперь пригревает совсем по-весеннему. Борис Петрович довольно щурится. Настроение его с каждой минутой улучшается. Заполняя бумаги, следователь даже начинает мурлыкать себе под нос какую-то песенку.

– Просто прекрасно, просто прекрасно… – повторяет Борис Петрович.

Выглядит это крайне неуместно, особенно когда мимо проходят санитары с носилками. Тело жертвы с раскинутыми руками упаковать в мешок не удалось, поэтому его просто накрыли простыней с неотстирываемыми разводами. Две женщины-понятые непонимающе косятся на Бориса Петровича, то и дело переглядываясь.

– Вот здесь распишитесь, – протягивает им бумаги следователь. – И помните, что при необходимости вас вызовут в суд.

* * *

– Бориска совсем чокнулся, гляди, с какой мордой сидит, – кивает Виктор на скамейку, где расположился Андреевский.

– Человеку полгода до пенсии, ему на все уже по барабану, – отвечает Катя.

– Зачем его тогда на это дело поставили? Пусть бы уже сидел со шпаной и бытовухой разбирался.

– Ты чего бухтишь?

– Да он бесит просто.

– Вместо него может прийти тот, кто будет бесить сильнее.

Переговариваясь, оперативники подходят к патрульным, нашедшим труп.

– На месте что-нибудь трогали? Поднимали? – спрашивает Катя.

– Нет. Увидели, что лежит кто-то, подошли посмотреть. Ну, мало ли, может, случилось что-то.

– А оно случилось, – вставляет Витек.

– Увидели труп. Ваньку вон полоскать начало, а я сразу доложил и попросил вас вызвать.

– Кого-то видели рядом? Крутился, может быть, кто-то подозрительный?

Катя всматривается в лица ППСников, одному явно все еще нехорошо.

– Да нет, – пожимает плечами самый рослый. – Все как всегда.

– Вчера на этом же маршруте были?

– Нас меняют, чтобы глаз не замыливался. Вчера у нас другой маршрут был.

* * *

– Борис Петрович, посмотрите, что я нашел.

Миронов протягивает следователю прозрачный пакет.

– Делал фотографии общего плана и наткнулся в кустах. Вероятно, унесло ветром.

– О! Какое чудо!

Улыбка превращает Андреевского в доброго дедушку из мультика.

В пакете оказывается фотография жертвы. Девушка лежит на дощатом полу в окружении увядших цветов – ромашек, маргариток и бархатцев. Кажется, что она спит – настолько безмятежно ее прекрасное лицо. Волосы волнами укрывают плечи. Одна рука стыдливо прикрывает небольшие груди, вторая – промежность. Ноги, стройные и сильные, – вытянуты. На аккуратных пальчиках – розовый лак. Фотография была бы вполне мирной и не лишенной изящества, если бы не огромная открытая рана на животе девушки. Подсвеченные какой-то лампой внутренности бликуют. Еще совсем недавно девушка на фото была жива.

Борис Петрович рассматривает фотографию, облизывая губы. На душе у него становится совсем легко.

– Это точно серия! Я знал! Я это сразу же понял! Мне не хватало вот этого кусочка! Огромное вам спасибо, Сергей Алексеевич!

– За что? – отшатывается Миронов, ожидавший не такой реакции на свою находку.

– Вы избавили меня от головной боли. Видите ли, я пытался отказаться от этого дела. Мне скоро на пенсию, я хотел провести время до нее в кабинете. Ну, понимаете, спокойно. А тут это. Я не мальчик уже, чтобы бегать за маньяками. Пусть объединяют и отдают кому хотят. А вот с этой фотографией никто не станет отрицать очевидное совпадение. Понимаете?

– Вы хотите отказаться от расследования?

– Я так и сказал, – кивает Андреевский. – Сейчас вернусь в комитет и сразу пойду с докладом. Мне лавры ловца маньяка не нужны.

– Вы его еще не ловили, – резонно замечает Миронов, засунув руки в карманы куртки.

– И не собираюсь. Но поручение я вам выписал. Если что, новый следователь пусть уточняющие вопросы сам пишет.

– И это все?

– А что вы еще хотите?.. Вам надо чаще общаться с людьми, Сергей Алексеевич. Понимаете? Вы слишком зациклены на своих кадаврах.

Миронов, чуть скривив губы в подобии улыбки, смотрит на довольного Андреевского, любующегося фотографией мертвой девушки.

* * *

– Засада, что ее именно на нашу территорию приволокли, – вздыхает Тихомиров.

– Засада, что девушку вообще убили, – недовольно поправляет его Смородинова.

Оперативники успели обойти парк по периметру в поисках камер наблюдения. Возле ближайшей подъездной дороги, где преступнику логичнее всего было остановиться – ничего. Обычный спальный район без офисных зданий, где охраной хоть как-то занимаются. Дальше искать камеры нет смысла, но Катя настаивает.

– Бессмысленно это, – отмахивается Витек. – Можем забиться, что здесь глухо.

– Не буду я с тобой забиваться. Бориска работать не хочет, и ты туда же?

– Да он прав, что это «глухарь». И что маньяк. Нам самостоятельно это дело не поднять.

– Хорошо, давай сложим лапки на пузе и сядем в кабинете. Ты себе это так представляешь?

Брови Катерины почти сходятся в одну линию.

– А теперь ты бухтишь, – замечает Витек. – Вон камера вроде.

На противоположной улице в цокольном этаже жилого дома расположился филиал банка. Уже подходя к нему, Смородинова понимает, что все бесполезно – оперативники ушли слишком далеко от парка. Если в объектив и попала машина убийцы, то они этого никак не поймут.

* * *

Борис Петрович аккуратно выкладывает на стол бумаги.

– Вот, посмотрите, это предварительное заключение Миронова по сегодняшнему трупу в парке. Попомните мои слова, это дело так бабахнет, что только держись!

Начальник следственного отдела, Пряников Евгений Леванович, мысленно приготовился к нудной и тяжелой беседе. Его уже начали атаковать сверху – про найденное выпотрошенное тело девушки успела сообщить пресса. Евгений Леванович собирался затребовать Андреевского к себе, когда тот вернется с места, но следователь явился сам.

Борис Петрович с еще большей аккуратностью кладет перед начальником упакованную в пакет фотографию.

– Вот еще деталь преинтереснейшая, я бы сказал. Никогда не думал, что самому доведется такое увидеть. Собственно, мне не особо-то и хотелось… Да.

– Эстет чертов, – произносит Пряников.

Евгению Левановичу кажется, что он чувствует через снимок, как остывает и теряет упругость тело растерзанной жертвы. Кончиками пальцев Пряников прикасается к улике. Странно, но фотография трупа притягивает. Что-то в ней есть такое, что хочется рассмотреть каждую мелочь, каждую деталь. Каждый проклятый увядший бутон, ставший свидетелем жуткой расправы.

– Почему это здесь? – севшим голосом спрашивает Евгений Леванович, отводя взгляд от улики.

– Этот снимок был найден рядом с телом неизвестной. Ну как рядом – его сдуло в кусты. При первичном осмотре его не нашли. Эдуард Валентинович все окрестности просмотрел со своими экспертами. А Миронов, когда стал снимать местность, нашел. Он очень внимательный, этот Сергей Алексеевич. Иногда меня даже пугает его педантичность.

Пряников кашляет, возвращая голосу металлическую жесткость.

– Борис Петрович! Почему эта фотография здесь, а не у экспертов? С ней уже успели как-то поработать? Снять отпечатки? Потожировые? Может быть, попытались установить, где она была отпечатана?

– Нет. Это успеется, – как ни в чем не бывало отмахивается следователь. – Я хотел показать вам еще кое-что. Очень любопытное совпадение.

Андреевский принимается копаться в своей сумке. Где-то у него была припасена распечатка со сводками по городу. Сводки читать Андреевский обожает. Это занятие помогает убить до часу рабочего времени.

– Ага. Вот, глядите. В Покровском переулке в прошлом месяце была найдена такая же убитая. То же самое по всем параметрам. Почти. И фотография на месте преступления тоже была. Только там, как я узнал, фото было немного подпорчено. В крови все измазано. Ничего там получить не удалось. Я разговаривал со следователем, которому то дело передали, там у них глухо до сих пор…

– Борис Петрович, – останавливает тираду Андреевского Пряников, – что вы хотите сказать? Личность жертвы установлена? Свидетели? Что-то на месте преступления, что указывает на возможного подозреваемого? Вы поэтому про дело с Покровского вспомнили? Есть прорыв?

Андреевский, потерявший мысль от напора Пряникова, подслеповато моргает. Очевидные следователю вещи оказались не столь очевидными начальству. Вздохнув, Борис Петрович начинает растолковывать:

– Личность мы не установили, потому что никаких документов при жертве не оказалось. Она совершенно голая, как и та, с Покровского переулка. Раны, конечно, не идентичны. Это минус для серии, но, как мне кажется, нанесены они были одним и тем же преступником. Опять же вот эти снимки. Вы ведь не станете отрицать, что два совершенно разных человека не будут делать вот такие вот фоточки, чтобы подкладывать их на места преступлений? Вот и я не стану. Да и никто не станет. Евгений Леванович, – Андреевский преданно посмотрел в глаза начальнику, – ну ведь серия. Согласитесь.

Пряников бычится. Ждать чего-то от Бориса Петровича не приходится уже несколько лет. Следователь Андреевский рьяно готовится выйти на пенсию и не горит на работе. Нет, все свои дела он ведет, как положено. Сдает все в срок, и с оформлением у него порядок. Но не отдается работе, что называется. Приходит к девяти и старается в семь все закончить, чтобы спокойно уйти домой. На выходные просто отключает телефон, так что звонить ему абсолютно бесполезно. Никаких серьезных дел Андреевскому не поручают, можно утонуть в отписках и совершенно законных сдвигах сроков. На труп в парке Борис Петрович выехал лишь потому, что все остальные следователи отдела завалены текучкой.

Однако Пряникову ничего не остается, как согласиться с тем, что в этот раз Андреевский говорит дельные вещи. Евгений Леванович снова смотрит на фотографию убитой девушки. Из-под полуопущенных ресниц на него смотрят навеки застывшие глаза. Красивая оборванная жизнь.

– Вот что, – произносит Пряников. – Фотографию с поручением отсылайте экспертам. Пусть разберутся с ней по всей форме – пальчики, следы, микрочастицы. С постановкой вопросов вы справитесь. И не затягивайте.

– Но как же? – изумляется Борис Петрович. – А как же?..

– Вот так же. Ваше дело – начать расследование. Оформляйте бумаги, чтобы ни одна комиссия не нашла, к чему придраться. Как вы сами правильно заметили, у нас явная серия. И следить будут со всех сторон.

– Так я о чем и толкую, Евгений Леванович! Серия! Нам нужно передать дело Покровскому отделу. На их территории была найдена первая жертва. У них уже есть наработки. Пусть они и продолжают раскручивать.

– Не задерживаю.

Пряников сплетает пальцы в замок, положив руки перед собой. Под тяжелым взглядом начальника, который, между прочим, на десять лет младше Андреевского, Борис Петрович, пыхтя, собирает свои бумаги, нарочито медленно складывает их в сумку, застегивает молнию до упора, закрывает клапан, повернув застежку. Поджимая губы, встает из-за стола, аккуратно задвигает стул.

– И с оперативниками отрабатывайте. У вас там Смородинова задействована? Толковая она. Жду ваш первый доклад к шести вечера.

Шумно выдохнув через нос, Борис Петрович выходит из кабинета Пряникова, огорчившись, что скинуть дело по-быстрому не получилось.

* * *

Катя с тоской смотрит на свой заказ – две булочки с корицей и яблоками, стакан кефира и чашку черного кофе. От кофе поднимается пар, на поверхности маслянисто отблескивающего напитка плавают островки пены. Булочки – Катя точно это знает – с хрустящей корочкой и нежной начинкой.

Это ее любимое кафе. Любимое, потому что здесь вкусно и недорого кормят. Потому что до родного отделения рукой подать. Потому что сама атмосфера здесь особенная, будто отгораживает от всего мира. И нелюбимое, потому что из-за того, что здесь вкусно и недорого кормят, можно съесть больше. Потому что все коллеги знают, где ее искать в обед. Потому что из атмосферы этого кафе всегда приходится выходить во внешний мир.

– Ты еще сфоткай, – предложил Витек, сидящий напротив.

Тихомиров никаких особых чувств к этому кафе не испытывает – были бы пирожки с капустой. Оперативники сидят за своим обычным столом в самом углу, подальше от дверей.

– Зачем я две булочки взяла? Мне надо килограммов пять скинуть, – вздыхает Смородинова и откусывает приличный кусок.

– Ты загоняешься, мать. Нормальная у тебя фигура, есть на чем глаз остановить. Вот если бы не моя Нелька…

– Сто раз говорила, что твои подкаты не работают. И до Нельки не работали. Потому что ты, Витек, мне как младший братишка.

– Супер. Моя самооценка резко скакнула вверх.

Булочки тают во рту. Катя на секунду даже зажмуривается от удовольствия… «Твою мать!» – тут же думает она, представляя, как эти булочки откладываются на ее боках.

– Я думаю, может, она была проституткой, – говорит Тихомиров, меняя тему.

– Поясни.

47– Красивая молодая девушка, скорее всего, студентка. А если и не поступила – в магазин все равно не пойдет за прилавком стоять. И в официантки не пойдет, потому что там бегать надо. Куда еще податься с такой внешностью? В массажный салон мужиков ублажать?

Катя ставит пустой стакан, белый изнутри от кефира, и пристально смотрит на напарника. Иногда, чаще, чем хотелось бы, она мечтает стукнуть Витька.

– Можно и без салона, – пожимает плечами Тихомиров, не замечая перемены настроения напарницы. – Сейчас вебкам всякий есть. Или она еще как-то через сеть продавалась.

– То есть наличие у нее богатых родителей, которые ее могли содержать, ты исключаешь.

– Не исключаю. Могла и от скуки пойти. Но версия-то получается. Псих увидел красивую девочку, снял. Попользовался и убил.

– Глупости. Псих мог любую на улице увидеть, проследить за ней, затащить куда-то и убить.

– Почему ее не ищут? Если бы она была нормальная, ее бы уже хватились. Девка с ночи в парке лежит убитая, а родня не бросилась ее разыскивать. По утренним сводкам ничего такого не припомню.

– Иногородняя. Поссорилась с родителями. Сказала, что пойдет ночевать к подружке. Сирота. Живет отдельно, и родители пока просто не знают, что она пропала, – накидывает версии Катя. – Или подцепила в клубе какого-то наркомана, который в припадке ее ножом порезал и в парк оттащил.

Витек складывает руки перед собой и наваливается на них, чтобы придвинуться ближе.

– Ага. А перед этим делает профессиональный снимок, выстроив композицию из цветочков.

Катя повторяет его жест. Между оперативниками теперь сантиметров двадцать. Издалека они походят на влюбленных, выясняющих отношения.

– По крайней мере, я назвал уже два направления, где искать концы.

– А я предпочту дождаться, пока Миронов скинет заключение.

* * *

– Виктория! Это судебно-медицинское бюро, а не дискотека!

Сергею Алексеевичу приходится повысить голос, чтобы лаборантка его точно услышала.

– Это не дискотека, панк-рок на дискотеках не играют, – беззлобно отзывается круглая, как пончик, лаборантка, делая музыку тише.

Кабинет Миронова мало чем отличается от кабинета любого другого врача: столы, шкаф с книгами, ноутбук и принтер. От секционного зала его отделяют коридор, душевая и подсобное помещение.

Лаборантка Комарова сидит с ногами на маленьком диванчике и крутит в руках планшет с какой-то незатейливой игрушкой.

– Вы все подготовили?

– Ага, – кивает Вика, отчего ее крашеные кудряшки копной падают ей на лицо.

– Где Семен?

– В секционке уже, – машет рукой девушка. – У вас сегодня веселенькая футболка. Где брали?

Сергей Алексеевич машинально опускает взгляд. На горчичного цвета футболке, подбоченясь, стоит кот на задних лапах в солнезащитных очках и панаме.

– Жена купила.

– Прикольно. Я тоже такую хочу.

– Виктория, а вы не хотите пойти к Семену и хотя бы компьютер включить? У нас вообще-то вскрытие сейчас будет.

– Да куда она денется. Тем более, она уже и так вскрытая, я видела, – хихикает лаборантка, выключая планшет.

Сергей Алексеевич многое спускает с рук этой девчонке. Глупое увлечение игрушками на планшете. У каждого ведь свой способ отвлечься. Бесконечную музыку. Хотя и дарили ей уже наушники, но те чудесным образом терялись или ломались. Болтовню. Боже! Эта болтовня сводит с ума. Комарову спасают от увольнения только ее расторопность и полное безразличие к происходящему в секционном зале. Но чего Миронов терпеть не может и каждый раз готов кидаться с шашкой наголо – пренебрежение к покойникам.

– Что за тон? По-вашему, это смешно? Смерть однажды придет за всеми нами. И дай вам Бог, чтобы вы выглядели в этот момент достойно.

Сергей Алексеевич хмурится и невольно сжимает кулаки.

– Да чего вы так реагируете? Все норм. Я уже пошла в зал.

Виктория, несмотря на свой вес, легко соскакивает с диванчика, сует ноги в тапочки и выскальзывает из кабинета. Из-за закрытой двери тут же доносится ее фальшивое, слишком высокое пение, удаляющееся по коридору. Миронов закрывает лицо ладонями, стоит так пару мгновений, растирает себе щеки и принимается переодеваться для вскрытия.

* * *

Она была прекрасна. Тот момент, когда он увидел ее на той остановке. Среди промозглого мира, еще не согретого солнцем, еще не пробужденного весной, мрачного и унылого, – Она. Кругом серость, грязный асфальт, оттаявшее собачье дерьмо на газонах, смешанное с человеческим мусором. Какие-то безликие люди, которые недостойны даже взгляда. Она будто светилась изнутри. Несмотря на то что губы посинели от холода и тряслись. В глазах стояли невыплаканные, замерзающие слезы, которые она смаргивала. Коленки острые, как у подростка, колотящиеся друг об друга. Тонкие капроновые колготочки. Коротенькая курточка. Волосы, которыми играет ветер. Она. В этом не было сомнений.

В первый миг, когда он ее увидел, сердце екнуло. Так бывает, когда вдруг, в толпе, среди лиц посторонних людей встречаешься взглядом с человеком, который назначен тебе судьбой. Будто до этой секунды не жил, не дышал, ничего не видел вокруг, ничего не чувствовал. Один взгляд – и будто взрывается фейерверк. Приходит четкое осознание – вот твое.

Она еще только захлопнула за собой дверцу машины, а он уже знал, что не ошибся. Все будет так, как должно быть. Все, что задумалось, исполнится. И потому в душе его уже тогда наступил праздник. Особое предчувствие, которое сложно описать простыми человеческими словами. Эйфория, пока еще глухая, но обещавшая стать звонкой, громогласной, нарастающей во времени, ширящаяся во все уголки видимой Вселенной.

Она была прекрасна. Цветочные бутоны так оттеняли ее волосы и белизну кожи, не тронутой модным загаром из солярия. Это хотелось сохранить. Сохранить и показать им всем.

Она была прекрасна даже на той лужайке. Ночь сделала голые деревья особенно таинственными. Морозец прихватил землю и чуть посеребрил ее инеем. И уложенная на землю девушка с вольно раскинутыми в стороны руками – Она – стала совершенной. Его совершенным творением. Его победой над Жизнью и Смертью.

Это была восхитительная охота! Прекрасный трофей!

Глава 3

Черный никогда не опаздывает на работу. Без уважительной причины, разумеется. А уважительная причина у Николая только одна – вызов на место преступления. Даже все свои поездки в СИЗО и ИВС он намечает позднее девяти, чтобы успеть заехать в отдел и просмотреть накопившиеся сводки, еще раз пробежаться по делу и, если нужно, заглянуть к начальнику.

Сегодня начальник сам будто поджидал его у входа.

– Николай Дмитриевич, пройдемте в мой кабинет, – говорит Максим Игоревич, первым зашагав по коридору.

– Доброе утро, – отзывается Черный, устремляясь следом.

Задавать вопросы на ходу Николай не стал. Он хмурит брови и принимается перебирать дела, находящиеся у него в производстве, – не мог ли где-то нарушить сроки? Вроде ничего такого. Даже жалоб в последнее время от задержанных и подозреваемых на Черного не поступало. Однако, пока следователь шагает за Максимом Игоревичем, его не покидает ощущение, что визит в начальственный кабинет не будет приятным.

Встречные коллеги здороваются исключительно с начальником, к чему, впрочем, Николай давно привык. Душой компании он никогда не был и не стремится ею становиться.

В кабинете они располагаются как обычно. Максим Игоревич устраивается у окна, опершись о подоконник с одинокой геранью в керамическом горшке, Черный – за коротким столом. Максим Игоревич любовно поворачивает герань – высокую несуразную палку с несколькими широченными листьями – на пару сантиметров.

– Коля, ты мог бы быть помягче с людьми? – спрашивает начальник, отбросив официоз. – Зачем ты новенькую эту, Галкину, носом при всех ткнул в ошибки в протоколе? Девчонка только-только пришла, я бы ей замечание сделал.

– Она этим протоколом размахивала и в красках рассказывала о своем деле. Я ей сделал замечание по поводу тайны следствия, – дергает плечом Черный. – Хочет болтать – пусть в пресс-службу идет.

– И еще мне звонил начальник Центрального отдела. Опера жалуются, что ты им поручения постоянно выдаешь и контролируешь каждый шаг.

– Так и должно быть. Или я чего-то не понимаю в нашей работе? Я им выдаю поручения, они их выполняют.

– Ты на них давишь. На людей.

– Я делаю свою работу. И, как мне кажется, делаю ее хорошо, – бычится Черный, все еще не понимая, куда клонит Максим Игоревич.

– И тем не менее. Чуточку снисхождения можно же?

– Зачем? – искренне удивляется Черный.

– Чтобы люди тебя хотя бы уважали, я не говорю про то, чтобы любили.

– Мне не нужно, чтобы меня уважали или любили.

– Все хотят, чтобы их уважали и любили, – возражает Максим Игоревич, но натыкается взглядом на мрачную физиономию подчиненного. – Ай, да кому я это говорю?..

– Вы меня для этого звали? Я к сведению принял.

Николай поднимается со стула.

– Ко мне через полчаса свидетель должен прийти.

– Да сядь ты! – машет рукой Максим Игоревич. – Пылить будешь где-нибудь в другом месте. Тоже мне, горячий парень выискался.

Черный усаживается обратно. Хозяин кабинета шумно выдыхает и занимает свое начальственное кресло во главе стола.

– Вынимай свой блокнот и царапай. Сейчас по делу говорить будем.

Разговор поворачивает в рабочую сторону, и Черный чувствует облегчение. Все, что касается его взаимоотношений с коллегами, операми да и просто с обычными людьми – неимоверно напрягает. Николай впадает в ступор и не находит слов. Ему всегда было проще одному.

* * *

Мальчик букой смотрит на своих одноклассников. Он чувствует себя брошенным и одиноким, что почти правда. Один против всего света. Света злого, жестокого, наполненного несправедливостью. И нет никого, кто встал бы с ним плечом к плечу. Кто взял бы за руку, сжал и сказал: «Не ссы, я с тобой!» Чтобы вместе дать отпор.

Ведь вместе с кем-то гораздо легче, чем одному. Можно стать смелым, если рядом кто-то есть. Можно не бояться повернуть голову – ведь пока ты отворачиваешься, за тобой присматривают и не дают пропустить удар. Когда кто-то рядом, твоя сила увеличивается как минимум вдвое.

Но мальчик – один.

Укромный уголок школьного двора. Юный май уже занавесил деревья мелкими клейкими листочками. Трава зеленая, веселая, упругая. Фрамуги кабинетов открыты, оттуда доносятся голоса. Тепло и ласково светит солнце, соскучившись по людям за зиму. И все хорошо вокруг.

Только мальчик стоит так, чтобы его спину прикрывала школьная стена. Он точно знает, что сейчас произойдет. Это уже происходило. Он готов, хотя от страха сводит пустой живот, кружится голова и хочется выть.

Мальчика вынудили прийти сюда. Его одноклассники, такие же мальчишки, как и он. Такие же, но не такие – сытые, чистые, нужные кому-то. И они будут его бить. Не за что-то конкретное. А просто потому, что могут. Потому, что он изгой. Потому, что…

– Че, чмошник, готов отхватить?

Вопрос хлещет по щекам, наливая их краской стыда.

– Да он щас обоссытся!

– Ха-ха-ха! Ему не привыкать! Вонючка!

Мальчик переводит взгляд с одного на другого, чтобы не пропустить, кто в этот раз ударит первым. Его замызганный, порванный и неумело зашитый портфель валяется у стены. Если его порвут еще раз, то не в чем будет носить учебники.

Он один, у него нет никаких шансов. Главное – не плакать. Кричать, плеваться, материться, но не плакать! Не доставлять им такого удовольствия. Бить в ответ куда придется. Пинаться, лягаться, кусать подворачивающиеся руки. Делать все, чтобы постоять за себя.

Но их больше. Они пихают его друг другу, щиплют, бьют в живот острыми кулаками, тягают за давно не мытые и не стриженные волосы. Кто-то ставит подножку, и мальчик растягивается на асфальте под дружный гогот одноклассников. В него летят смачные плевки. Кто-то пару раз пинает, а потом просто наступает на брюки и курточку, оставляя следы. Он подтягивает колени к груди, закрывает голову руками, чтобы защититься. Лежа не особо навоюешься, а встать ему не дают, валя раз за разом на грубый асфальт.

Краем глаза мальчик видит девчонок из их класса. Те пришли посмотреть на представление. Просто на представление. Ради забавы. Ни на одном лице ни грамма сочувствия. Никто не говорит, что сейчас все расскажет учителю.

Мальчик лежит на асфальте, когда его оставляют в покое. Просто лежит, не шевелясь. Его глаза совсем сухие, хотя теперь никто не мог бы увидеть его слез. И нет ни одного взрослого, который подошел бы к нему и поставил на ноги. Пожалел, прижимая к себе. Никто не протягивает ему платок, чтобы вытереть чужие слюни и свою кровь, пошедшую носом.

Мелкие камешки больно вдавливаются в плечо и худое бедро. Мальчик встает на ноги и отряхивается.

* * *

– Готов внимать?

– Вполне.

Черный мотает головой, отгоняя дурные мысли, и вынимает из внутреннего кармана небольшой блокнот.

– В комитет пришел запрос. Есть подозрение, что появился серийник. И коллегам нужна поддержка в раскрытии.

– Материалы передали?

– Да, вот копия, изучай.

Максим Игоревич вынимает из ящика стола заранее приготовленную папку.

– Командировку на тебя я приказал вчера вечером оформить. Девочки должны были уже сделать, так что зайди к ним, распишись и все прочее. Дел у тебя сколько текущих?

– Семь, и одно сегодня передать надо.

– Хорошо. С передачей сам разберешься, времени до поезда у тебя достаточно. Остальные мне принеси, я распределю. Вопросы?

– Пока не познакомлюсь с материалами, вопросов не имею, – отвечает Черный, придвигая папку к себе.

– Вот теперь не задерживаю. И, Коля, ты там как-то, пожалуйста, сбавь обороты. Ну, не шугай местных. Они, в конце концов, просят помощи, а не Цербера.

– Я постараюсь, Максим Игоревич, – обещает следователь, задвигая за собой стул.

* * *

– Вот же мудак, – одними губами произносит Витек Тихомиров.

За окном стоит темень. Ранний апрель еще не понял, что он весенний месяц и что лето совсем не за горами, поэтому солнце убегает за горизонт все еще слишком рано. Часы показывают начало десятого, так что по всему выходит, что рабочий день давно закончился.

Тем не менее в кабинете горит свет и никто не собирается уходить. Вернее, следак из столицы, еще не прибывший в город, приказал ждать его в отделе.

– Ну, готовьтесь, архаровцы, к нам едет ревизор, – сказал Борис Петрович, появившись около пяти у оперов. – О-хо-хонюшки, за какие нам это прегрешения?..

– Что? – не понял Тихомиров.

– На свою голову накликал. Сам же и вляпался, дурак старый, – игнорируя вопрос, сказал Андреевский, усаживаясь на продавленный диванчик. – Катерина, а у вас есть чай? Ждать нам придется долгонько.

Речь Андреевского текла, как река. Очень старая, ворчливая река, на всем протяжении которой не встречается ни одного переката. Столько же ненужной воды было в словах следователя.

Катя демонстративно сложила руки на груди, не собираясь играть роль гостеприимной хозяйки.

– Что случилось, Борис Петрович?

– Надо было мне потихонечку, полегонечку ковыряться. Порученьица вам выписывать, свидетелей вызывать. Отрабатывать версии. Дождались бы еще трупа, и вот тогда пусть бы они как-то сами все поняли и решили. Э-хе-хех…

Борис Петрович тяжело вздохнул и хлопнул себя по коленкам.

– Зачем поперся? Чего не сиделось? Хотел дело это тухлое от себя откинуть, а оно бумерангом ко мне же и прилетело. И ведь по гороскопу все сходилось: «У Весов – неожиданные хлопоты, которых можно было избежать».

Оперативники переглянулись. Если Андреевский начал говорить про гороскоп – это надолго.

Взрослый мужчина, следователь, человек с высшим образованием и красным дипломом, был помешан на астрологии. Когда-то ходили слухи, что он пытается раскрывать дела с помощью составления натальных карт жертв. Но то ли начальство прознало, то ли не было результатов – практика поиска преступника по положению звезд не пошла.

– Вам чай с сахаром? – спросила Смородинова, чтобы сменить тему.

– Две ложечки, спасибо.

– Кто к нам едет? Чего бояться? Какие расклады? – тут же завалил начальника вопросами Витек, напуская на себя серьезный озабоченный вид.

– «Важняка» из столицы нам выписали в усиление.

Андреевский посопел носом.

– Я-то думал, пришлют человека, дело ему передам и спокойно до пенсии в кабинете досижу. Я ведь уже себе удочки выписал, чтобы на дачу ездить. Там озерцо, рыбку ловить буду, зорьку встречать.

– Что за «важняк»? Зачем?

Борис Петрович, прихлебывая чай с подсохшими баранками, рассказал про серию. И про то, как его внимательно выслушал Евгений Леванович.

– А потом вот такая подлость. Сказали, что меня от дела не отстраняют, а усиливают группу. Господи, за что? – вопрошал потолок Андреевский.

– И вы лично пришли к нам, чтобы это сообщить? – подняла бровь Катя.

– Нет, по таким пустякам я бы даже из кабинета не вышел, – отмахнулся Борис Петрович. – Нам с вами придется ждать этого «важняка» здесь.

– В смысле? Я Нельке обещал пораньше домой прийти! Мы к какой-то ее подружке идем на день рождения! – возмутился Тихомиров, уже настроившийся вкусно поесть и выпить.

– Я здесь ни при чем. Сказали ждать – сидим и ждем.

– То есть нас с Витьком тоже в группу включили? А пацанов из Покровского?

– Не ко мне вопросы. Звоните Пряникову и спрашивайте. Я больше никакой инициативы проявлять не буду.

Тихомиров посмотрел на часы, решая, стоит ли звонить жене и предупреждать или все еще может срастись удачно.

– Когда он хоть приедет, этот важняк из столицы?

– К шести.

– С поезда, что ли, сразу к нам? – удивилась Смородинова, успевшая посмотреть расписание на сайте вокзала.

Только к шести «важняк» не приехал. Тихомиров ерзает на стуле – время поджимает, а Нельке он так и не решился позвонить. Скандала все равно не избежать, поэтому Витек как может оттягивает неприятное. Борис Петрович, нацепив очки на переносицу, решает кроссворд в толстом журнале. Сейчас Андреевский больше всего походит не на следователя, занятого делом серийного убийцы, а на типичного сторожа или ночного вахтера. Катя встает из-за стола, устав заполнять бумаги. От экрана ноутбука рябит в глазах, а работы стало меньше всего на чуть-чуть. Смородинова от души потягивается, чувствуя, как позвонки встают на свои места.

Именно в тот момент, когда она жмурится, подняв вверх руки, отчего ее кофточка задирается, показывая полоску бледного живота и резинку от растянутых теплых колготок, дверь кабинета открывается.

– Добрый вечер. Николай Дмитриевич Черный, подполковник юстиции, следователь по особо важным делам Центрального Следственного комитета, – представляется вошедший. – Прошу прощения за опоздание – поезд задержали на станции.

– Ух!

Катя резко опускает руки, чувствуя, как краска заливает лицо и шею некрасивыми неровными пятнами. В первую же секунду Екатерина Смородинова, капитан полиции, взрослая, самостоятельная, состоявшаяся женщина, влюбляется. Какие-то приятно-колючие мурашки пробегают от кончиков пальцев до затылка. Внизу живота начинает пульсировать.

Он не красавец со смазливым лицом киноактера. Не накачанный спортсмен с рельефными мышцами. Не тот, о ком грезит хотя бы сотня женщин. Чуть выше среднего роста, лет сорока с хвостиком. Строгое хмурое лицо с ярко выраженной морщинкой у бровей. Холодные светлые глаза, глядящие пристально и требовательно. Короткая аккуратная стрижка. Пальто, надетое поверх костюма. Чистые ботинки – и как только смог пробраться к их отделу, не запачкавшись после дневного дождя, превратившего все проходы в жижу? От мужчины веет уверенностью в себе.

Кате вдруг становится неловко за себя – волосы собраны в какой-то глупый хвост, давно не крашены и не стрижены. Растянутая на локтях кофта – удобная, любимая, но с ней нужно расстаться. По крайней мере не носить на работу. Да и джинсы с потертыми, заляпанными грязью отворотами. Стоптанные кроссовки, которые, наверное, следует снимать, расшнуровывая, а не наступая на пятку. В общем, Смородинова в первый раз в жизни видит себя со стороны.

Видит и злится. На этого столичного важняка, которого им пришлось ждать и который явился на два часа позже. На себя – за то, что позволила себе пусть на секунду, но проявить слабость. На этого Андреевского, который подхватился и принялся провожать прибывшего к столу.

– Нельзя было до завтра подождать? – спрашивает Катя.

Черный расстегивает сумку с ноутбуком.

– Хотелось бы обговорить основные моменты, не откладывая. У меня было время ознакомиться кратко с делами и подготовить поручения. Думаю, сейчас мы с вами кое-что уточним. Я внесу в поручения поправки, и завтра с утра вы приступите к выполнению.

– Вот же мудак, – одними губами произносит Витек Тихомиров, только что получивший от Нельки гневное сообщение.

Катя, поджав губы, смотрит на напарника. А потом переводит взгляд на Черного.

И снова ее прошибает электрический ток. Женщина не может отвести взгляд от сильных рук следователя, от его пальцев. «Какой милый шрамик», – думает она.

Смородинова встряхивает головой, отгоняя глупые мысли, но вслух произносит:

– У вас такой шрам… Форма у него интересная. Откуда он?

Такой глупой она себе давно не казалась.

Черный смотрит на свою руку. Между большим и указательным пальцами на тыльной стороне ладони звездочкой белеет тонкий рубец. Прикоснувшись к нему пальцами, Николай чуть заметно морщится.

– Порезался в детстве.

* * *

Здесь пахнет домом. И это крайне удивительно, потому что Черный не смог бы сказать, чем именно пахнет дом. В своей холостяцкой квартире он проводит гораздо меньше времени, чем в своем рабочем кабинете. Наверное, для него самого квартира ничем не пахнет в силу привычки. Но вот здесь, в чужом городе, где он ни разу не был, служебная квартира будто приняла его в свои добродушные объятия, как давно обещавшего приехать в гости родственника, наконец исполнившего обещание. Светлые обои в прихожей в наивный и немодный темно-коричневый цветочек будят в душе какие-то воспоминания. Неясные и смутные, но что-то из детства.

Черный садится на обувницу и на секунду прикрывает глаза – день выдался трудный. Николаю пришлось сдерживать себя там, в отделе. Только собственное опоздание на несколько часов заставило следователя по особо важным делам не дать волю чувствам.

А чувства были до крайности странными и противоречивыми. Во-первых, что это за внешний вид у оперативного состава? Их что, не учили, что полицейский должен хоть немного отличаться от контингента, который ловит? Да хотя бы толику элементарной культурной речи добавить!

– Установили личность потерпевшей? – спросил Черный.

База, с которой должно начинаться любое расследование. Должны хотя бы предприниматься попытки установления этой личности. И как можно на более ранних сроках. Ведь чаще всего жертва прекрасно знала своего обидчика. И мотив преступления так устанавливается гораздо быстрее и достовернее.

– Фотку по отделам разослали. По «потеряшкам» она не проходит. В ориентировки кинули, – ответила капитан Смородинова.

– И все? Это все ваши действия?

Черный посмотрел на покрасневшую женщину.

– Поручений не было других. А у нас с Витьком еще две кражи неподнятые, заява на телесные, туча нариков и бытовуха со смертельным.

– Разве это дело не в приоритете? Я думал, меня вызвали, потому что ваше следствие застопорилось. А вы, оказывается, еще ничего не предпринимали.

– Не надо на меня быковать!

– Кать, – Тихомиров дернул напарницу за руку.

– Отвали! Лично я никого не вызывала!

Черный исподлобья посмотрел на Смородинову. Та ответила тем же, но в ее взгляде проскочило что-то, чего следователь не понял и от чего отмахнулся, как от мухи.

– У каждого ППСника есть фото потерпевшей, на каждом участке тоже. Пока никто с заявлением о пропаже не обращался, – сказал Витек примирительным тоном.

– По описанию и возрасту потерпевшая похожа на студентку. В учебные заведения направляли запросы?

Николай обвел глазами присутствующих. Борис Петрович под тяжелым взглядом более молодого и успешного коллеги поерзал на жестком стуле. Не так он себе представлял работу в группе. Андреевский готов был заполнять бумаги и печатать набело отчеты. А не предпринимать какие-то активные действия. Нет-нет, это не для него.

– Она может и не быть студенткой, – заговорил Борис Петрович. – Да, девушка довольно молода, но это ни о чем не говорит. Ведь она могла и не поступить никуда. А могла и отучиться уже в каком-нибудь колледже и окончить его. Может быть, потерпевшая уже работала где-то или была на содержании у родителей или богатого любовника. Это кому запросы нужно было отправлять? Каждому жителю? У нас, на секундочку, не деревня и даже не поселок городского типа! А миллионник!

Андреевский произнес последнее слово так, будто был лично ответственен за такое количество жителей.

– И все вот эти ваши умозаключения – повод ничего не делать? Да даже если потерпевшая была иногородней, вы обязаны отработать все версии.

Черный медленно закипал внутри. Нашли убитую девушку четыре дня назад. Четыре! И все дело, возбужденное по ней, состоит из десяти листов, включая опись. Уму непостижимо! Ладно опера, что с них взять? Им следователь должен говорить, что делать, указывать направление. Да и опера, особенно эта фифа, которая пожирала его пылающим взглядом, мягко говоря, не шевелятся. Но вот этот болван – местный следователь? Хотелось ударить себя ладонью по лицу. Почему он-то сидит сложа руки? Да, способ убийства необычный, выходит за рамки, условно говоря, нормальности. Да, подозрение в серийности преступлений, скорее всего, подтвердится. Но с этим еще нужно поработать отдельно.

Тяжело, сложно и страшно браться за такое дело. Но не браться – еще страшнее, разве не так? Каждый день просыпаться, чистить зубы, есть свой бутерброд, пить чай, говорить о чем-то, куда-то ходить, жить – и знать, что где-то рядом существует человек, способный ради какой-то своей прихоти схватить молодую девушку и сотворить с ней такое? Неужели ни один мускул не дрогнет? Неужели можно спокойно засыпать каждый вечер в своей постели, понимая, что, возможно, прямо сейчас кто-то кричит от ужаса в последний раз в жизни?

Нет, Черный не для того пошел в следователи, чтобы стать таким вот Андреевским.

Три пары глаз смотрели на Николая. Эти взгляды были очень разные, и анализировать их не было никаких сил и желания. Дорога вымотала больше, чем Черный ожидал, и теперь он бессознательно поглаживал шрам на руке. Отчитывать нерадивых работничков можно до бесконечности и не получить ничего, кроме озлобленных людей. Следователь на миг прикрыл глаза, заглядывая в темноту.

– Значит, так, – сказал он, обращаясь к оперативникам. – Утром обойдите все колледжи, вузы, техникумы – что у вас тут есть – и покажите фото. Общежития – на особый контроль. Привлеките участковых. Я поручение напишу и с вашим начальством все согласую.

– Понятно, – кивнула Катя и облизнула пересохшие от непонятного волнения губы.

– Проверьте по сводкам заявления о пропаже девушек. Ближайшие районы тоже захватите. Особое внимание – на социальные сети.

– Ого! – присвистнул Витек.

Черный резко повернулся к Тихомирову.

– Сейчас не понял, это проблема?

– Нет, просто нас обычно следаки такое не просят. Ну чтобы прям в поручении было.

– Хороший план, – покивал Борис Петрович, поднимаясь со стула. – Можно еще на телевидение обратиться или в газеты. Там ведь могут ее фото показать? Только нужно попросить Сергея Алексеевича переснять лицо поживее.

– Кто такой Сергей Алексеевич?

– Судмед наш. Он вскрытие делал и на месте преступления работал по второму эпизоду.

Андреевский принялся засовывать в свой портфель недорешенный кроссворд.

– Вам, Борис Петрович, тоже есть поручение. Завтра вам нужно съездить в тот отдел…

– В Покровский, – подсказала Смородинова немного севшим голосом.

– Спасибо, – кивнул Черный, отчего-то испытав вдруг неловкость. – И по всем процессуальным забрать дело по первому эпизоду.

– А вы? Я думал, это дело поручили вам, – засопел Андреевский.

Николай чуть сощурил глаза.

– Думаю, с тем, чтобы привезти дело, у вас проблем не возникнет. Поручения у вас будут к восьми утра.

На лице Тихомирова отразилась вся боль существования. Катя поперхнулась воздухом, закашлялась и снова покраснела, старательно отводя глаза.

Черный не стал больше никого задерживать. Ему самому необходимы были отдых и ванна. Казалось, после почти суток в поезде он весь пропах этим специфическим запахом купейного вагона.

Ночь уже плотно взяла город в плен. Патруль отвез Николая в выделенную ему служебную квартиру, чем Черный был удивлен. Водитель был не против поболтать с приезжим следователем.

– Не, в гостинице дорого. А на «кукухе» хорошо. Там спальный район, тишина, до метро близко, до остановки. Супермаркет круглосуточный напротив. Вам понравится.

И вот Черный, поднявшись на третий этаж, вошел в служебную квартиру. Сразу, как-то на автомате, нашел выключатель, и маленькая люстра с абажуром начала светить теплым ламповым светом. Он еще не видел комнату, но тело говорило: «Мы дома».

* * *

Смородинова чувствует себя последней идиоткой. Причем это случается уже во второй раз за день.

Первый раз был утром, когда она трижды переодевалась, стоя перед зеркалом.

– Вот же дура! Господи, какая дура! – ругала себя женщина, глядя на отражение в зеркале.

Забракованные вещи неопрятной кучей валялись на кровати. Туда же полетела джинсовая рубашка – слишком простая, да еще между пуговицами норовит выглянуть бюстгальтер. Его бы тоже выкинуть, но чистого белья не осталось – кто-то ленится запустить стиральную машинку! «С таким лифчиком ни перед одним приличным мужиком не разденешься!» – со злостью думала Смородинова.

Ей стало и жаль себя, и стыдно за эти мысли.

– Да кто ты такой вообще? – нахмурилась Катя.

Повернулась к закиданной вещами кровати и вытянула из кучи самую первую кофту, которую примерила. Удобная любимая вещь идеального серого цвета! «Пошел бы ты к черту, Черный!» – улыбнулась Смородинова своему отражению.

Победа была недолгой, потому что мысли о «важняке» не выходили из головы.

– Ты надухарилась? – ведет носом Тихомиров.

– Нет, с чего бы? Порошок так пахнет, – поджимает губы Катя, прыснувшая на себя перед выходом из пыльного флакона, стоящего на полочке в прихожей.

– Ну ладно, – кивает Витек, заводя машину.

Поручения от Черного поджидали оперов в дежурной части. Непонятно, когда следователь успел их составить, напечатать и принести.

– И еще на словах вам просили передать, что совещание в три, – говорит дежурный. – Вы следаку свои номера дайте, что ли, я вам здесь не передатчик. У меня своих дел полно.

– Че ты бухтишь все время, Мишаня? Попросили – передал, молодец.

Катя берет бумаги.

– Чаю попьем? – предлагает Витек, которому Нелька объявила семейный бойкот за вчерашнее.

– По дороге перехватим.

Катя первой шагает обратно на выход.

Навигатор приводит их к ближайшему университету за десять минут. Здание, построенное в тридцатых годах прошлого века, доминирует, хотя рядом располагаются более современные и высокие. Университет основательный, добротный, с колоннами и крытой галереей перехода между корпусами. Кажется, что он не был построен, а вырос на этом месте, как дуб среди осинок.

Витек лезет в карман за удостоверением.

– Доброе утро!

– Полиция, – говорит Катя, видя, как напрягается за турникетом охранник.

– По какому вопросу?

Мимо идут студенты, не обращая внимания ни на кого. Привычно проходят дальше, открывая турникет карточками. На полицейских и охрану внимания никто не обращает – пусть взрослые занимаются своими делами.

– По важному, – машет Тихомиров раскрытым удостоверением.

– Мне надо доложить, – настаивает охранник.

Смородиновой надоедает торчать на проходной.

– Девушку эту узнаете?

Капитан протягивает свой смартфон с фотографией неизвестной из парка. На фото только лицо и плечи жертвы. Не стоит сразу пугать людей видом изуродованного тела.

– Лицо знакомое. Вам надо не ко мне, а в ректорат. Это на втором этаже. По лестнице налево и до конца коридора. Там табличка будет.

– Нет, ну какого черта? – бухтит Тихомиров, поднимаясь по ступеням. – Как будто мы лично к нему пришли!

– Вить, человек свою работу делает. Мало ли кто мы такие.

– Я тоже делаю свою работу.

Кате хочется поспорить, выплеснуть напряжение, которое копилось внутри. Заменить недовольство собой на недовольство кем-то еще. Но они слишком быстро оказываются перед нужной дверью.

– Это Алина Браун, я веду у ее потока профильную литературу, – говорит представительный мужчина в модных очках с широкой пластиковой оправой. – Только ее неделю уже почти на лекциях нет.

Катя убирает телефон в карман куртки.

– Часто она отсутствует?

– Только по болезни. Алина серьезно относится к занятиям… А что, собственно, случилось?

– Нам бы поговорить с тем, кто был с ней ближе всех.

– Это вам лучше у куратора ее группы узнать… А почему вы так странно говорите: «был»?

Мужчина поправляет очки на переносице.

– Позвоните, пожалуйста, куратору, – просит Смородинова.

– Ну, а я тогда пойду к охране, – с какой-то нехорошей улыбкой говорит Тихомиров. – Раз у них пропускная система, пусть найдут, когда эта Браун пользовалась пропуском последний раз.

* * *

– Что? – девушка зажимает рот рукой.

На ее юном, почти детском лице появляется растерянность. Она хлопает большими карими глазами, будто пытаясь сморгнуть попавшую соринку. От новости о смерти подруги кружится голова, а желудок сжимается болезненным спазмом.

Свету выдернули прямо посреди пары. И оглушили сообщением, что Алины больше нет.

– Когда вы виделись в последний раз?

– Я не помню.

– Неделю назад? Больше? – Катя старается говорить мягче.

Им для беседы выделили пустующую аудиторию. Странно сидеть в огромной аудитории вдвоем. На длинной доске – какие-то формулы и цифры, наполовину стертые сухой тряпкой. На партах – записи и примитивные рисунки. На полу – смятые бумажки.

– Да, где-то с неделю, – кивает Света. – Дней пять точно.

– Вы с ней в одной комнате жили в общежитии?

– С первого курса.

– И вас не удивило, что Алина пропала?

– Я же не думала, что такое случилось! Я думала, им там хорошо! А он! Я ведь… Алинка…

Слова застревают в горле, перехваченном осознанием потери, мешаются с подкатившими слезами. Девушка смотрит на оперативницу, но ничего не видит. Ее плач превращается в истерику с причитаниями. Добиться от нее хоть каких-то вменяемых ответов не получается.

«Вот же идиоты! – думает тем временем Смородинова, пережидая приступ плача свидетельницы. – В первом же ВУЗе! В первом! Что за издевательство? И ведь ткнет нас в это мордой! И будет прав!» Хотя Катя понимает, что даже если бы им повезло опознать убитую в последнем по списку учебном заведении или как-то еще, все равно – они начали шевелиться лишь после приезда столичного следователя.

* * *

– У нас есть имя. Ее звали Алина Константиновна Браун. Двадцать лет, студентка, – докладывает Тихомиров, усаживаясь напротив Черного.

Черный смотрит на оперативника, ожидая продолжения. Тот ежится под холодным тяжелым взглядом, вынимает из кармана аккуратно сложенный листок и протягивает его следователю.

– Вот справка из университета. Браун училась на последнем курсе. Какая-то мудреная специальность у нее, связанная с дизайном. Там написано.

– Угу.

Черный пробегает взглядом по справке.

– Почему ее не подали в розыск? Она часто прогуливала? Где жила? С кем?

Тихомиров кривит губы.

– С дурой она жила. Представляете, ушла на свиданку и не вернулась. Ни наутро, ни вечером, ни через день. А эта Света Каменева, соседка ее и подружка, молчала! И не просто молчала, а покрывала Браун!

– В каком смысле? – настораживается Черный.

– Думала, что подружка голову потеряла и зависает у своего любовника. Ну и, чтобы никто не спалил, Каменева каждый день за Браун пропуском в универ по считывателю водила. Вроде как Алина посещает занятия. У них на последнем курсе куратор строгий и проверяет явку.

– Хорошо, подруга не придала значения. А родители? Понятно, что Браун иногородняя, но тем не менее. Они дочерью не интересовались?.. Успели выяснить их контакты?

– Да, все записано, – кивает Тихомиров. – Но эта Каменева – дура набитая просто! Я бы ей хорошенечко всыпал!

Николай хмурится. Такие разговоры, даже просто брошенные в воздух слова, которые никогда не станут реальностью, бередят душу. Сидящий напротив оперативник для убедительности еще и ударяет кулаком по раскрытой ладони. Звук шлепка режет слух. Тон Черного из холодного делается ледяным, как и его взгляд.

– Оставьте это себе. По существу докладывайте.

Тихомиров, почуяв каким-то внутренним чутьем намечающуюся бурю, подбирается. Даже садится ровнее, стирая с лица презрительную гримасу.

– Родителей Браун Каменева тоже ввела в заблуждение. Когда они не смогли дозвониться до дочери, позвонили ее ближайшей подруге. И Каменева несколько дней рассказывала им небылицы. То у Алины телефон сломался, то она на дополнительных занятиях, а телефон в комнате, то Алина ушла в душ. Короче, прикрывала как могла.

– Прикрывала как могла… – задумчиво повторяет Черный. – К кому конкретно ушла на свидание Браун, выяснили? Когда? Адрес? Место встречи?

– Смородинова сейчас этим занимается. Она метнулась в общагу, чтобы осмотреть вещи потерпевшей. Ну там, тетрадки ее посмотреть, одежду.

– Почему без постановления?

– Так не обыск же, – напрягается Тихомиров – обычно следаки не наседают так жестко. Просто посмотрит, камеры глянет заодно, с комендантом поговорит, с соседями.

Черный начинает его бесить. Вот что за хрен с горы явился?! Весь такой подтянутый, чистенький! Сидит в кабинете и ничего не делает! Пусть сам по городу поносится, с людьми поговорит, а потом уже за бумажки свои цепляется. Козел!

– Хорошо, допустим, – кивает Николай, поражаясь безалаберности местных полицейских. – Свяжитесь с ней, пусть ничего не изымает без моего ведома. Если будет что-то интересное по делу, пусть сразу мне докладывает, я обеспечу выемку.

– Сами ей и звоните, – огрызается Тихомиров и, наткнувшись на прямой взгляд, добавляет: – У меня телефон разрядился.

– Пока будете телефон заряжать, зайдите в технический отдел, пусть они пробьют номер Браун – где он фиксировался в последний раз, контакты ее. Сообщения, если есть. Если были удалены, то пусть сделают запрос оператору. Если телефон находится в сети, то немедленно пусть сообщат мне напрямую.

– Бумагу дадите?

Витек и хотел бы прикусить язык, но не может не подколоть этого тощего надутого «важняка».

– Через пять минут подойдите, все будет готово, – очень серьезно отвечает Николай.

Капитан с нарочитым скрипом отодвигается от стола вместе со стулом и выходит из кабинета.

Без второго человека комнатка, выделенная Черному, не стала казаться просторнее. Впрочем, это не самое главное. Черный может обойтись вообще одним столом в любом другом кабинете отдела.

– Ну что же вы, Николай Дмитриевич, какие стол и доступ к принтеру? – удивился Евгений Леванович. – Дело на особом контроле! Думаю, мы найдем вам целый кабинет. Правда, не у нас в комитете. У нас, извините, ремонт и половина сотрудников уплотнена, так сказать. А вот Сан Саныч уже все приготовил… Как вам, кстати, квартира? Нормально разместились?

– Да, благодарю, – ответил Черный, который действительно прекрасно выспался на новом месте.

– Вот и чудесно. Если вам нужна будет какая-то помощь, вы обращайтесь. В конце концов, в наших общих интересах как можно скорее завершить это дело.

Черному было что возразить и высказать по поводу того, каким именно образом его ждали и как хотели завершить дело, игнорируя элементарные вещи. Но, помня слова Максима Игоревича, Николай только прикусил изнутри щеку.

Следователь на мгновение прикрывает глаза, а потом принимается быстро набирать текст на ноутбуке. В его голове начинают выстраиваться версии. Получив даже такие минимальные данные про жертву, можно уже работать.

Нажимая пальцами на клавиши, Черный думает о том, что сейчас должна испытывать Каменева, которая несколько дней тормозила поиски убийцы своей подруги, даже не догадываясь об этом. Или догадываясь? Может ли девушка быть причастна к случившемуся? А истерика, о которой рассказал Тихомиров, – лишь реакция на стресс?

Послав документ на печать, следователь набирает номер Смородиновой.

– Екатерина Владимировна?

– Да. Кто это?

– Это Николай Черный.

– А. – В голосе Смородиновой слышится неловкая заминка. – Слушаю вас.

– Вы сейчас со свидетельницей Каменевой?

– Да. Что случилось? Мы в общежитии.

– Что-то уже успели найти?

– Пока вроде нет. Вы для этого звоните?

– Внимательно слушайте и выполняйте, – строго говорит Черный.

Он не понимает, почему его голос при разговоре с капитаном становится жестче, чем обычно.

– Осмотрите и те вещи, которые принадлежат Каменевой. Пока осторожно. Отметьте все, что покажется вам странным.

– Вы что?..

– После этого берите свидетельницу, – перебивает ее Черный, – и возвращайтесь в отдел. Желательно, чтобы Каменева не успела воспользоваться телефоном. Изымите его немедленно под каким угодно предлогом. Я ясно выражаюсь?

– Че неясного? Все предельно…

Смородинова еще продолжает говорить, но Черный уже отключается.

* * *

Кончиками пальцев он осторожно проводит по глянцевой поверхности снимка. Застывшее изображение прекрасно, а внутри все еще теплится то самое ощущение. Как его описать? Эйфория? Оргазм? Восхищение? Воодушевление? Нет, никакие слова, придуманные человеками, не подходят. Это застывшая музыка, божественное провидение, явление чуда. И это сделал он.

Закрыв глаза, он осторожно, будто спящего котенка, подносит фотографию к самому лицу. Будто через бумагу, покрытую цветными пятнами, можно снова прикоснуться к совершенству.

Остановись, мгновенье, ты прекрасно!

Это удовлетворение Творца. Да. Такого, с большой буквы. Творца, от которого зависит весь мир! Как жаль, что никто не понимает всего величия замысла. Что ж, тем хуже для них.

Тем хуже…

Глава 4

Света Каменева никогда не бывала в таких кабинетах и не собиралась когда-либо в них бывать. Зачем ее приволокли сюда? Ну, хорошо, не приволокли, а привезли. Но зачем она здесь? Мало того что перерыли все Алинкины вещи, так еще и на ее полках пошарили!

От воспоминаний о подруге, с которой она практически не расставалась последние несколько лет, девушка всхлипывает. Успокоительное, которое ей дала университетская медичка, вроде помогло, слезы больше не катились и мысли не путались. Но вот эти всхлипы подавлять не получается. На самом деле хочется выть в голос. Алинка – она же была как сестра!

Черный рассматривает сидящую напротив девушку так пристально, будто хочет прочитать все, что находится у нее в голове. Версию о том, что Каменева может быть причастна к убийству Браун, он отмел, едва свидетельница вошла в кабинет.

– Вы свободны, – говорит Николай Катерине, шагнувшей следом. – Займитесь рапортом, жду его в ближайшее время.

– Ок.

Смородинова несколько разочарована, она надеялась присутствовать на допросе. И не совсем для того, чтобы быть в курсе. Кате хотелось побыть рядом с Черным, присмотреться к нему. Ну неужели этот мужчина смог вот так запросто пробить ее оборону? Что он вообще за тип такой? Но ее просто выставили за дверь.

– Светлана, когда вы видели Алину в последний раз? – спрашивает Черный, записав все данные свидетельницы.

– В среду, на той неделе, – дрожащим голосом отвечает Света, нервно сковыривая с ногтей лак. – У нас пары отменили, потому что препод уехал. У Алинки в среду выходной как раз был. Ну, она и решила, что надо на свидание сходить.

– Браун где-то работала?

– В кафешке «Полярный медведь». Такое себе место, мне не понравилось. Слишком много взрослых мужиков ходят, ничего интересного. Какая-то музыка… ну такая, старая, играет. А по четвергам типа самодельные музыканты еще.

– Какие?

– Ну, ноунеймы всякие. Хозяин «Медведя» площадку им дает. Как-то Алинка рассказывала, даже нормальные выступали. У нее в ленте были фотки.

Николай делает в блокноте пометку – кафе тоже стоит проверить.

– С кем у Браун было свидание в среду?

– С Виталиком. Он тоже на последнем курсе, но на другой специальности. Он какой-то там менеджер-управленец будет. Все девки Алинку проклинали за Виталика. За ним же пол-универа бегает, а он типа ее выбрал. Даже мне было немножечко обидно. Виталик и моим крашем был, но я не в его вкусе оказалась.

Каменева говорит много и быстро. Будто пытается наверстать время, которого у следствия не было. Словно все эти ненужные подробности могут как-то воскресить Алину. И пока Света говорит, вроде как все нормально. Если бы, конечно, не эти казенные стены, хоть и выкрашенные в спокойный бежевый цвет.

Девушка старается не встречаться взглядом со следователем – в глазах мужчины она видит плохо скрываемое презрение, осуждение или негодование. Что-то такое, от чего по хребту ползут противные мурашки. Приятное, вроде бы, лицо следователя портят насупленные брови и вечно сжатые губы.

– Фамилия у Виталика есть?

– Гоголев. Да вы в универе спросите. Там его все знают. Ну и в деканате тоже.

– Мы спросим, – кивает Черный, делая очередную пометку. – Виталия в университете вы видели?

– Ну да, – пожимает плечами Каменева. – Мы же учимся вместе.

– Вы видели Виталия Гоголева в университете в прошлый четверг и в пятницу или в понедельник и вторник на этой неделе? – уточняет Черный.

– Ну да.

Каменева отколупывает довольно большой пласт покрытия с ногтя и теперь не знает, куда его деть.

– Или нет. Я не помню… Я не должна следить за Виталиком!.. Это он? Это он, что ли, Алинку убил?!

Внезапная догадка так ужасает Светлану, что она закрывает рот обеими руками. Шок от того, что ее подруги больше нет, умножается на то, что ее мог убить самый красивый парень в универе. Это какой-то невообразимый треш!

– Выводы делать пока рано… А почему вы не стали разыскивать Браун утром в четверг? У нее был план остаться у Гоголева?

– Откуда я знаю, какие у Алинки были планы? Она ничего такого не говорила. Я до вечера вообще не запаривалась. У нас была договоренность, что в случае чего мы друг за друга пропуска отмечаем на турникете. Чтобы куратор не спалил. Алинка иногда после смены в «Медведе» отсыпалась. Иногда она меня прикрывала, когда у меня с работой были запарки. Я в магазине работаю и там такие запары бывают с ревизиями… Ну вам, наверное, неинтересно.

– Мне неинтересно, – не возражает Черный. – Хорошо, до вечера четверга вы не интересовались, где Браун и не звонили ей. Правильно?

– А зачем звонить? У них там с Виталиком же был романтик, все дела. Зачем я буду мешать людям?.. Блин! А он в это время мог же ее убивать! Блин! Алинка! Он ее задушил, да? Или ножом? Боже! Дайте попить!

Света чувствует, как снова подступает истерика. Это так страшно себе представить! Вот красивая и успешная Алинка идет к своему Виталику, а он ее… Воздух в кабинете внезапно весь пропадает. Каменева пытается вдохнуть, но лишь раскрывает рот.

– Внимание!

Черный хлопает раскрытой ладонью по столу. Тратить время на истеричную свидетельницу, которая, по сути, могла бы поднять тревогу намного раньше, следователь не собирается.

От резкого хлопка Каменева подпрыгивает на месте, но берет себя в руки.

– Что было дальше? Почему вы не звонили Алине?

– Я звонила, – икая, отвечает Света. – Я ей набирала, но она скидывала. Потом я увидела, что она в сети. А раз в сети, то значит, все хорошо. Только она меня игнорила.

– В каком плане?

– Не отвечала, не писала, не присылала фотки. А Алинка мне всегда какие-нибудь смешные мемчики показывала. Даже если сидела со своим Виталиком, всегда что-то писала. Ну, я подумала, что она, наверное, на что-то обиделась. Хотя это мне надо было обижаться. Такая подстава была с ее стороны!

Черный не понимает логику этой девицы. Между ними всего около двадцати лет разницы, а кажется, что Каменева – пришелец из другого мира. Ее подруга ушла на свидание и не вернулась. Просто перестала выходить на связь. Не реагировала ни на что, не отвечала, никак не давала о себе знать столько дней подряд. Да даже элементарно не приходила за свежей одеждой! Разве для женщины не важно иметь хотя бы смену нижнего белья? И лучшая подруга не придумала ничего лучшего, чем просто прикрыть ее исчезновение?

– На что вы должны были обидеться?

– Да на то, что она фотки наши из бани слила!

Чуть подрагивающей рукой Света вытаскивает свой смартфон и принимается уверенно в нем что-то листать. На ее гладком лице мелькает улыбка, но она быстро гаснет, сменяясь плаксивой гримасой. Девушка судорожно вдыхает.

– Блин, ну кринж же! Вот, смотрите. Это Алинка запостила в пятницу. Я ее просила убрать, а она даже не ответила. Надо было психануть и пропуск ее в общаге бросить. А я, как дура, все для нее…

– В пятницу Браун была уже мертва, – отрезает Черный.

На экране телефона красуются довольно фривольные фотографии. Несколько девушек позируют для фото в бане или сауне, едва прикрывшись руками. Молодые разгоряченные фигуры не могут не привлекать внимание. На одной фотографии Черный узнает Каменеву, которая сжимает груди руками, задирая их наверх для пышности. Из одежды на Светлане лишь полотенце, спадающее с крупных бедер. Алина позирует и вовсе голой, лежа на верхней полке. «Сучки», – написано под фотографиями.

Черный мало разбирается в социальных сетях, но понимает, что эти фото увидело множество людей, потому что количество сердечек и комментариев превышает сотню. Николай нажимает на комментарии и проваливается в хаос из непотребных предложений, смакования подробностей и гневных требований удалить эту публикацию.

«Вот ты тварь, никогда не ожидала от тебя такой подставы», – писала какая-то девушка под ником КисКиска.

«Я думала, ты это стерла. Сука ты, Алина, конченая», – писала другая.

«Алина?!» – это комментарий от Каменевой.

«Удали, плизз!» – снова Света.

«Алина, что происходит?» – Каменева оставляла сообщения, не получая ответа.

Черный все листает комментарии, надеясь найти в них зацепку.

А Каменева смотрит на следователя сухими глазами. Слезы внезапно высохли, и в глаза будто надуло песка. Что он сказал? Что в пятницу Алинка была уже мертва? А она проклинала ее и желала плохого?

– А…

Слова даются с трудом. Света кашляет, пытаясь вернуть себе голос.

– А как так-то? Ну, если Алина была… если Алину уже убили, то как?.. Кто?

– Это хороший вопрос, – Черный протягивает девушке ее телефон.

Рядом с телом не было найдено ни клочка одежды убитой. Кто-то оставил Браун в парке безо всего, лишь с ее посмертной фотографией. Но ведь где-то же должны быть ее вещи, сумочка, телефон, ключи. Люди обычно не ходят по улицам нагишом. И этот кто-то, расправившись с беззащитной девушкой, решил напоследок поглумиться над ней таким образом? Прекрасно осознавая, что Алина Браун уже никак не сможет ему помешать?

* * *

– Кать, а ты чего вся такая загадочная? – спрашивает Витек, подсаживаясь на стол к напарнице.

– В смысле? – вздрагивает Смородинова.

Только что она была в своих фантазиях. Настолько глубоко, что реальность подернулась неясной дымкой и перестала существовать.

Как бы Катя ни старалась, у нее никак не получается выкинуть Черного из головы. Они знакомы всего лишь со вчерашнего дня, он не самый приятный человек, которого ей доводилось встречать, но упрямое сердце от одного только воспоминания о нем начинает сладко сжиматься. Смородинова весь день гонит от себя эти навязчивые мысли, борется, приводит самой себе аргументы, обзывает дурой. И чем больше спорит, тем сильнее понимает, что она влюбилась. Как дурочка, как девочка, наверное, в первый раз в жизни по-настоящему. И от этого и радостно, и досадно, и непонятно.

– Сидишь такая вся, в монитор улыбаешься. Не слышишь, о чем я тебя спрашиваю. Ты не выспалась, что ли? – пристает с расспросами Тихомиров. – Может, пойдем похаваем?

– Мне надо рапорт закончить, иди сам.

– О-о-о, мать! – тянет Витек. – Ты точно заболела. Тебя, что ли, этот «важняк» зашугал? Вот уж не думал, что когда-нибудь увижу потомственную ментовку Катюшу Смородинову в таком состоянии!

Щеки Кати заливает румянец.

– Слушай, свали с моего стола, пока не отхватил!

– Хех, – хохочет Витек. – Ну-ну. Захочешь – сама расскажешь.

Тихомиров только успевает слезть со стола Смородиновой, как к ним без стука заходит Черный. От Николая веет такой энергетикой и охотничьим азартом, что в кабинете будто электризуется воздух.

– Виктор, техники уже дали результаты проверки?

– Пока жду. Обещали к вечеру.

– Хорошо. Мне нужно, чтобы они как можно скорее определили, где телефон Браун находился в прошлую пятницу. С него были отправлены сообщения. Необходимо просмотреть всю переписку убитой во всех соцсетях накануне ее смерти и после.

Тихомиров щурит глаза.

– После? Вы верите, что трупы могут что-то писать?

– Не притворяйтесь идиотом! – пылит Черный. – Вся переписка Браун должна быть у меня. Доступ к переписке не надо распечатывать.

Витек открывает рот, чтобы сказать, что никто не собирается распечатывать километровые сообщения, но, наткнувшись на мрачный взгляд следователя, решает промолчать.

Николай круто разворачивается к Кате.

– И еще. Пробейте некоего Виталия Гоголева, студента того же университета. С ним у Браун было свидание в среду. После этого ее живой уже никто не видел. Узнайте все, что можно – кто такой, чем живет, где живет, приводы и учеты. Все. Пробивайте тихо, чтобы не спугнуть.

– Это он? – спрашивает Катя.

– Я не знаю. Мне нужны полные сведения.

В кабинет тихонько заходит Андреевский.

– Ой, а я вас везде ищу, Николай Дмитриевич! А вы тут, у ребят. Чай пить будете? Мне тоже можно кружечку, а то я с этими делами замотался, нет сил совсем.

Николай переключается на Бориса Петровича. Смородинова рада, что Черный отвернулся от нее, потому что нахлынувшие чувства делают ее совсем дурочкой. А быть такой Катя не любит.

– Вы принесли дело по первой жертве?

– Да, конечно. Там пришлось немного повозиться – ну, знаете, вся эта тягомотина бумажная с передачей документов. Пока одно-другое, полдня потратил. Нервов столько оставил на этом Покровском, что восстанавливать и восстанавливать. Кстати, ведь еще в булочную заходил, купил ватрушки. Катенька, вы ведь любите ватрушки с повидлом?

Андреевский водружает свой портфель на стол, отщелкивает застежку и вынимает пакет с выпечкой.

– Дело! – требует Черный, выходя из себя. – Вас посылали за делом об убийстве, а не в магазин! Бардак!

– Вот оно, – Андреевский протягивает папку. – Зачем же так нервничать?

Черный берет папку и молча выходит из кабинета.

– Какой нервный, – пожимает плечами Борис Петрович. – Так что, Витя, чайничек-то поставишь?

– Вот же говнюк, – вслед Черному произносит Тихомиров.

И только Катя смотрит на закрывшуюся за Черным дверь с обожанием.

* * *

Покровский переулок – не самое лучшее место в городе. Райончик старой застройки, скучные однотипные пятиэтажки, смотрящие друг на друга через улицу. Во дворах металлические, убогие по современным меркам, но добротные качели и погнутые горки, которые летом нагреваются до состояния сковороды. Тесные подъездные дороги, не рассчитанные на обилие машин. Газоны, затоптанные и загаженные собаками. Какие-то небольшие клумбы с лебедями из старых шин. Скамейки с нацарапанными именами и ругательствами. Такой район, в котором выросло большинство. Все знакомое, родное и опостылевшее. Если летом и весной здесь еще как-то скрашивают тоску деревья, то осенью и зимой хочется выть на луну и свет редких фонарей.

Только влюбленная парочка, кажется, не замечает ни убогости Покровского переулка, ни сквозняка, гуляющего от улицы до улицы, ни слякоти от внезапной оттепели. Они идут, держась за руки. Оба в коротких объемных куртках, чем-то похожие друг на друга. Подвернутые джинсы открывают тощие подростковые щиколотки, торчащие из кроссовок.

– Ну ты че? – томно говорит девушка.

– Ну давай, – ломким еще голосом вторит ей парень.

Они то и дело останавливаются и жадно впиваются друг другу в губы. Девушке приходится вставать на цыпочки, а парень не делает ничего, чтобы ей стало удобнее.

Они встречаются всего две недели, но ему хочется, чтобы она не просто засасывала в свой рот его язык. Холодные пальцы подростка скользят под куртку подружки. Она хихикает, но не отходит ни на шаг.

– Холодно!

– Хочешь, чтобы тебе стало жарко?

Он хочет показать, насколько крут, но в каждом его слове читается неуверенность первого раза. Окрыленный тем, что девушка не сопротивляется, а лишь игриво смотрит ему в глаза, парень идет дальше. Его пальцы забираются под широченный свитер, касаются футболки. Так далеко с ней он не заходил. А то, что было в прошлом году с одноклассницей, можно забыть как самый позорный случай в жизни.

Девушка подается ему навстречу, помогая холодной ладони обхватить свою грудь, упрятанную в лифчик с таким большим количеством поролона, что она не чувствует прикосновения. Зато ощущает, как под задранную курточку пробирается ветер.

– Идем ко мне? – севшим голосом предлагает она.

Ее дом совсем рядом, в паре шагов. И родаков нет. Батя на вахте, а маман пошла к подружке. Ну или не к подружке. Какая, собственно, разница? Сколько можно вот так вот ходить за ручки и сосаться на улице? В конце концов, пора уже завязывать с невинностью – и так затянула. Уже все подружки поменяли по несколько парней, а она все ходит целочкой.

– Ага.

Парень не верит своему счастью – ему даже не пришлось ни о чем просить.

Они снова целуются, сплетаясь языками. Желание у обоих такое огромное, какое бывает у подростков, только-только начавших понимать свое тело и тело другого.

Парень чуть не кубарем летит на асфальт, споткнувшись.

– Да какого хрена ты ноги растопырила!

Вся романтика испаряется, как только подростки осматриваются. Занятые своей любовью, они шли по Покровскому переулку, гладя и трогая друг друга. Ничто вокруг не интересовало их от слова «совсем». И вот парень в неясном свете далекого фонаря споткнулся о ногу лежащей на скамье женщины.

Поднимаясь с тротуара, он все продолжает бубнить ругательства. Такое нелепое падение не добавляет ему очков в крутости. «Как лох последний», – успевает подумать он, разворачиваясь к скамье, чтобы высказать все лежащей на ней женщине.

– Бли-и-ин, – выдыхает парень, увидев картинку целиком.

В следующий миг его начинает рвать. Безобразно, с судорожными вздохами между позывами, грязно и обильно. Носки кроссовок оказываются забрызганы, ошметки непереваренной пиццы разлетаются вокруг. Ему уже не до уединения с подружкой.

Лежа на скамье, женщина свесила одну ногу, о которую запнулся юный влюбленный. Она обнажена и мертва. Мертва без всяких сомнений. Потому что ее грудь кажется вывернутой наизнанку. Лоскут кожи, прикрывающий грудину, свернут в рулончик и уложен на шее. Кости проглядывают сквозь тонкий слой мышц. Острый подбородок задран вверх. Глаза прикрыты. А губы в немом крике обнажают ряд чуть неровных нижних зубов.

– Твою мать! Твою мать!

Парень вытирает тыльной стороной перепачканные губы. Он не может отвести взгляд от голой мертвой женщины, лежащей посреди улицы. Желудок его снова сжимается, наполняя горечью рот. Подросток в два гигантских шага оказывается на лужайке и снова сгибается пополам.

Девушка вынимает из кармана телефон и набирает короткий номер. На своего избранника она смотрит с жалостью и презрением. «Хорошо, что я ему не дала», – думает девушка, выслушивая записанный голос, предупреждающий о записывании звонка.

– Лейтенант Свиридов, слушаю вас, – говорит телефонная трубка.

– На Покровском на скамейке лежит мертвая женщина. Между домами одиннадцать и двенадцать. Вы приедете?

Ее губы дрожат, но лишь от холода. Сырой промозглый ветер, кажется, лишь сейчас стал иметь какое-то значение.

– Вы уверены, что она мертва? В «Скорую» звонили? – допытывается лейтенант Свиридов.

– Она точно мертва, ее, походу, зарубили. Она лежит голая на скамейке, и я вижу ее сердце.

– Кхм, продиктуйте свои данные. Я к вам наряд отправляю.

– Ну ок, записывайте.

Своему кавалеру, потерявшему всякий кураж и крутость, она уйти не дает. Глядя на его жалкий вид, девушка лишь поджимает губы и внутренне содрогается, вспоминая его пальцы на своем теле.

Минут через десять, когда она напрыгалась, чтобы согреться, а он, повернувшись спиной к чудовищной находке, два раза покурил свою «парилку», подъезжает экипаж. Проблесковые маячки празднично освещают пространство.

Один из патрульных осматривает труп.

– Да е-мое! Давай оперов вызывай.

Его напарник тут же связывается с дежурной частью и подтверждает, что вызов совсем не ложный. Парню и девушке предлагают сесть в машину погреться. Все равно ни одному из них нельзя покидать место.

– Родители дома? Или кто-то взрослый? Вас же допрашивать нельзя.

– Мне восемнадцать, – говорит парень.

– Давайте классуху вызовем. Она тут где-то живет. Родаков нет дома.

Девушка с удовольствием садится на переднее сиденье.

– Это, а мы потом к тебе? – неуверенно спрашивает парень с заднего сиденья, когда они остаются вдвоем.

– Знаешь, настроение что-то ушло, – отвечает девушка.

Через полчаса Покровский переулок наполняют полицейские. Машина судебно-медицинского бюро паркуется почти вплотную. Вытаскивают прожектора, добавляя освещения. Мертвая женщина со страшной раной на груди оказывается в конусе света. Будто актриса, играющая главную роль в постановке.

Впрочем, можно сказать, так оно и есть. Все в этот поздний мартовский вечер собираются в Покровском переулке исключительно ради нее. Даже в окнах домов и на балконах, выходящих на проезжую часть, толпятся праздные зрители. Им, по большому счету, безразлична убитая женщина. Им хочется увидеть что-то интересное перед сном, чтобы было что рассказать наутро тем, кто ничего не видел.

* * *

Черный отвлекается от бумаг. В тонкой папке стандартный набор документов. Таких каждый следователь видит за свою карьеру не одну сотню. И составляет таких не меньше. А то, что за каждой бумажкой стоит чья-то искалеченная, обрубленная, пережеванная и выплюнутая жизнь – слишком пафосно, чтобы об этом имело смысл говорить.

Николай с удовольствием встает и делает несколько махов руками, наклоняется, разгоняя кровь по телу. Встает у окна, заложив руки за спину. Большой палец правой руки поглаживает шрам на левой.

За окном начинают сгущаться ранние сумерки, раскрашивая облака в причудливые розовато-сиреневые тона. Город гудит, не планируя еще укладываться спать. Несколько раз рыкнув для проформы «сигналкой», несется куда-то патрульная машина. Через приоткрытую форточку слышатся голоса и смех.

А перед глазами Черного стоят фотографии с места преступления. Лариса Авакумова, двадцать пять лет, продавщица в продуктовом магазине. Именно ее тело нашли двое молодых людей в Покровском переулке. Причина смерти – остановка сердца. Но вот остановилось сердце до того, как ей надрезали и завернули кожу на груди, или во время этого – не установлено. Николай долго всматривался в снимки, сделанные экспертом на месте и в морге. Почему сразу не привлекли к этому делу Центральный комитет? Хотели поднять своими силами? Боялись огрести? Или боялись контроля? Просто не придать значения такому происшествию местные не могли, это не банальная поножовщина и не пьянь, которая умерла от переохлаждения. Ни один здравомыслящий – можно ли так вообще говорить об убийцах? – человек не станет вытворять такое.

Закрыв глаза, Николай перекатывает голову от одного плеча к другому. В шее что-то пощелкивает, но пока не беспокоит.

Беспокоит Черного другое – время смерти Ларисы Авакумовой. Почти сутки прошли до момента обнаружения. Покровский переулок – хоть и, скорее, спальный район, чем проходное оживленное место, но все же не тупик, не заброшка и не придорожная канава. Чего уж проще – вывезти тело подальше и выкинуть так, чтобы его никогда не нашли. Но ведь нет! Кто-то убил женщину, выждал довольно большое количество часов и лишь тогда кинул ее тело на всеобщее обозрение. В этом тоже кроется что-то определенно важное. Важное именно для убийцы.

Николай сплетает пальцы в замок и, выворачивая кисти, выпрямляет руки. Расцепив пальцы, бросает руки резко вниз. Пару раз аккуратно приседает, чтобы не порвать брюки. От движения в теле появляется привычная легкость.

С момента обнаружения бездыханного тела женщины в Покровском переулке прошло почти полтора месяца. Вроде как местные следователи что-то делали. В деле есть и результаты назначенных экспертиз, и допросы свидетелей, и допрос подозреваемого. Свидетели, кроме парочки, нашедшей труп – родня, друзья и коллеги. И все по канону – никто ничего не знает, не видел, ни о чем подозрительном рассказать следствию не может. Будто бы Лариса Авакумова была совершенно серой личностью, не нажившей мало-мальских конфликтов и неприязненных отношений. А подозреваемый, ее бывший муж, хоть и является отличным кандидатом с двумя судимостями за воровство, имеет стопроцентное алиби.

Время потрачено безрезультатно. И скорее всего, дело со временем перешло бы в архив, потерялось бы там на полках среди скучных папок себе подобных.

Если бы не одна деталь, о которой так вовремя вспомнил Борис Петрович Андреевский. Фотография. Ее извлекли из-под тела Авакумовой, когда дежурный судмед производил осмотр. Фотография была приложена к делу. Измятый листок размером с обычную книжку, с замятым верхним правым уголком, перепачканный кровью самой убитой.

Лариса была сфотографирована лежащей на полу. Ее руки спокойно лежат на немного рыхлом животе, ничего не прикрывая. Левая нога чуть согнута в колене и прислонена к правой. На груди треугольником рана. Еще свежая, потому что кровь от нее потеками «украшает» плечи и груди Авакумовой. Один, самый широкий и насыщенный, мазок крови идет от острого края раны вниз к пупку, наполненному кровью доверху. Руки женщины будто поддерживают пупок, не давая крови потечь дальше. Жуткая инсталляция, наполненная каким-то дьявольским смыслом. Черный никак не может его разгадать.

Но он прекрасно видит, что пол, на котором лежит жертва, точно такой же, как на фото Алины Браун. Кажется, это даже то же место, вплоть до сантиметра.

– Так, интересно…

Николай возвращается за стол и вынимает из дела фотографии. На снимке, оставленном убийцей, Авакумова испачкана своей кровью. А на снимке, сделанном на месте, она чистая. Даже вокруг разреза нет подтеков. Черный перечитывает протокол осмотра места преступления. Получается, что убийца сначала сделал этот снимок, а уже после привел мертвую женщину в относительный порядок и подкинул на скамейку.

– Что ты хотел этим показать? Для чего это сделал? Почему это тебе так важно? Зачем ты ее вымыл?

За Черным водится привычка бубнить себе под нос, когда требуется над чем-то серьезно подумать.

* * *

– Вонючка! Вонючка! Блохастая вонючка! – дикие крики сопровождают мальчика.

Он давно уже понял, несмотря на юный возраст, что людям некомфортно рядом с ним. Что им откровенно брезгуют. И терпят лишь потому, что деваться некуда. Дети вокруг – его одноклассники, другие ребята – гораздо быстрее поняли, что можно и не скрывать своего отношения. Они дразнят его, швыряют камешки и бумажные комки. Они плюются, а Генка даже умудряется с каким-то залихватским удальством сморкаться так, что сопля летит прямо в цель. Эта цель – он.

Мальчик, давно выросший из своей одежды. И если из-за вечно голодного впалого живота брюки застегиваются, хотя и впритык, то длину их никак не исправить. Свитер тоже становится маловат. Приходится одергивать рукава, ползущие вверх. Это чуть ли не единственные его вещи.

– Фу! – орут ему. – Грязный бомжок!

– Вонючий таракан!

– Иди под дождиком погуляй!

– У него бешенство, он воды боится!

И если дети жестоки, но от них сразу понятно, чего ждать, то взрослые воротят нос как бы невзначай. И по их лицам мальчик прекрасно читает немую просьбу: «Отойди от меня! Не прикасайся! Ты мне противен!»

Что может сделать маленький мальчик, оказавшийся один на один со всем миром? Он закрывает щербатую неровную дверь ванной и стаскивает заскорузлые вещи. Вечно подтекающий кран оставляет на поверхности ванны ржавые отметины. Открывая воду немного сильнее – напора все равно нормального нет, – он принимается стирать. Кусок мыла, каким-то чудом доставшийся ему почти целым, всегда ждет припрятанным на трубах под ванной среди паутины и сухих тараканьих трупов.

Мальчик скоблит свои тряпки и глотает слезы. От обиды на такую судьбу. От жалости к себе. От того, что некому его просто обнять.

* * *

– Ты знаешь, а ведь он хорош, – говорит Смородинова.

– Кто? – не понимает Тихомиров.

Витек только что вернулся от техников и теперь пытается разложить их многостраничный список по порядку.

Пока ему готовили распечатку, капитан успел полистать соцсети Браун. Оказывается, после своей смерти Алина стала активнее, чем была при жизни. От некоторых оборотов, которые она использовала в своих сообщениях, Тихомирову стало неловко. Полицейский понимает, что сама Браун к этому моменту уже ничего не могла написать и выставить, но что говорить о тех, кто был с ней в контакте? Неудивительно, что все страницы Алины завалены негативными отзывами и скабрезными предложениями. Кто-то очень хочет, чтобы про нее думали плохо.

– Николай, – улыбается Катя, отвечая на вопрос.

– Кто? – снова уточняет Тихомиров.

– Черный.

– Черный хорош? Кать, ты чего несешь-то? В каком смысле?

– Да во всех.

Ей было тяжело произносить это вслух, Катя уже успела пожалеть, что вообще начала разговор. Но с другой стороны, ее распирало изнутри чувство беспокойного волнения. Как будто предстояло выйти на огромную сцену и попасть под свет софитов. Оказаться открытой и беззащитной перед любопытной публикой. Но ей – Смородинова отдает себе в этом отчет – хотелось именно этого. Весь день она слишком много думала и прислушивалась к себе. Нет, вопросов больше не осталось. Николай Черный, явившийся из столицы, хмурый и мрачноватый следователь по особо важным делам – ее свет в окошке. Долго ли это продлится? Да какая, собственно, разница, если здесь и сейчас ей хорошо?

Витек морщится.

– Ты влюбилась, что ли? Я знаю этот твой взгляд. Ну ты даешь!

– Ничего не могу с собой поделать, – разводит руками Смородинова. – И он умный.

– Зашибись! Только давай ты не будешь мне о нем ничего рассказывать? Он мне не нравится.

– Знаешь что, Витя? Сиди пиши свои бумажки.

Немного обидно, что ее напарник, самый близкий после отца человек, вот так к ней отнесся. «Да пошел ты, Витенька. Вообще ничего тебе больше не расскажу», – думает Смородинова. И возвращается к своим записям, которые нужно привести в порядок и отнести Николаю Дмитриевичу… Коле.

* * *

– Добрый день, Сергей Алексеевич, – говорит в трубку Черный. – Меня зовут Николай Дмитриевич Черный, я следователь. Мне поручено дело по двум эпизодам.

– Добрый вечер, – отзывается Миронов. – Как же, наслышан о создании специальной группы. Меня ведь в нее включили как главного судебно-медицинского эксперта.

– Да, именно поэтому я вам и позвонил. Вам сейчас удобно говорить?

– Вполне, – слышно, как Сергей Алексеевич улыбается. – Я на сегодня уже закончил с пациентами. А заполнить бумаги всегда успею. Вы звоните познакомиться или появились вопросы?

– И то и другое.

Николаю понравился этот человек. Такое происходит очень редко, практически никогда – чтобы вот так, по нескольким предложениям, произнесенным в телефонную трубку, не видя выражения глаз и мимики, понять, что с этим человеком приятно и интересно разговаривать не только о работе.

– Что ж, это можно. К тому и другому я всегда готов, – говорит Миронов. – Что вы хотите узнать?

– Вы знакомы с делом Авакумовой из Покровского переулка? Я вижу по документам, что вскрытие проводил некто Шурипов.

– Азамат Шурипов, да. Очень хороший эксперт, я в нем уверен, как в себе. Мы общаемся. Знаете ли, у нас очень специфическая профессия, тесный кружок, все про всех все знают. К тому же случай вопиющий.

– Вам и детали известны?

Миронов вздыхает.

– Это, конечно, против этики и морали, но нас можно простить – таков цинизм всех врачей, мы делимся интересными случаями с коллегами. Азамат скидывал мне фотографии тела из Покровского переулка. В детали я не особо вникал, но увечье себе представляю.

– Мне нужно, чтобы вы ознакомились с выводами Шурипова как можно тщательнее. Скорее всего у меня возникнут дополнительные вопросы.

– Сделаю все, что в моих силах. Но вы же видите, что тело было выдано родным для захоронения. Если понадобится, придется запрашивать разрешение на эксгумацию.

– Для вас проблема – работать с подобными телами? – немного напрягается Николай.

– Это для всех проблема, – снова вздыхает на том конце Миронов. – Прошло больше месяца, и труп уже достаточно сильно подвергся гнилостным изменениям. Это всегда дает свою погрешность при исследовании тканей. Но надеюсь, тех образцов, что остались в банке данных, хватит для ответов на ваши вопросы.

Сергей Алексеевич определенно внушает доверие. Черный отмечает про себя, что Миронов еще на работе, хотя время перевалило за шесть вечера.

Сам Николай замечает время только сейчас, когда его взгляд падает в нижний правый угол экрана ноутбука. Осознание того, что уже довольно поздно для пропущенного обеда, заставляет желудок заурчать. Николай поджимает губы – физиология, чтоб ее!

– Но тело Браун все еще у вас, ведь так?

– Чье тело?

– Девушки из парка. Мы выяснили, что ее звали Алина Браун. Ее тело у вас?

– Не совсем. У нас хранятся тела, которые необходимо отработать в ближайшее время или которые были отработаны за день. Понимаю, звучит это крайне цинично и жестоко, но зато правдиво. А вот неопознанные тела, тем более криминальные неопознанные тела, хранят в морге.

– Мне хотелось бы лично осмотреть тело. Как это можно устроить?

Еще со времен учебы Николай вынес для себя правило всегда лично осматривать убитых. И это не блажь. И не воспитание характера. И никакая не пафосная чушь, чтобы потом работать, осознавая, чье именно убийство нужно расследовать. Просто своим глазам Черный доверяет больше. Посмотреть, понять, задать вопросы, которые появляются, и тут же получить ответы.

– Это можно устроить легко. Вот, допустим, чем вы занимаетесь часов в одиннадцать завтра? У меня будет окно, я готов с вами встретиться у себя в царстве мертвых.

– Меня устраивает.

– Тогда буду вас ждать.

* * *

Катя снова разозлилась сама на себя. Мало того что не сдержалась и выложила все Витьку, от которого теперь только и жди тупых шуточек и подколов, так еще никак не может совладать со своими эмоциями.

Признавшись себе, что действительно влюблена в Черного, она словно открыла дверь в хаос. Ее затапливают нежность и желание. Мысли, которые в приличном обществе не «думают», навязчиво липнут, заставляя все естество сладко замирать и ныть. Даже тот мальчик из старших классов, в которого Смородинова влюбилась в первый раз в жизни, не вызывал таких острых чувств. «Да в конце концов! Нужно его просто трахнуть и успокоиться», – Катя специально начинает думать вот так грязно и похабно, надеясь заглушить трепет. Не с их работой надо поддаваться подобным увлечениям.

– Ты долго будешь ручку держать? – спрашивает над ухом Тихомиров. – Я вообще-то домой уже хочу – пожрать и футбол посмотреть.

– Очень сомневаюсь, что ты туда попадешь, – парирует Смородинова и тянет дверь на себя. – Николай Дмитриевич, у нас есть результаты.

– Внимательно вас слушаю, – отзывается Черный, будто только и ждал, когда к нему войдут оперативники.

Светодиодные лампы заливают кабинет неживым резким светом, заставляя тени прятаться по углам. Свет бликует на разложенных в два ряда фотографиях убитых девушек: верхний ряд – Авакумова, нижний – Браун. Одна под другой, будто странный пасьянс, который еще только предстоит прочитать.

Черный сжимает в пальцах самую обычную ручку, Катя замечает на его пальце маленькое чернильное пятнышко. И это почему-то умиляет до невозможности. Смородинова глуповато улыбается.

Николай следит за взглядом капитана. Стол, фотографии жертв, блокнот. Потрепанный блокнот, неизменный его спутник, такая же необходимая часть, как служебное удостоверение. Нет, Черный не отрицает современные технологии и даже любит их, но думать предпочитает, черкая ручкой по бумаге.

– Вас веселит то, что люди умеют писать? – спрашивает следователь, закрывая свои записи.

– Что?.. А, нет, это я о своем, Николай Дмитриевич.

Ей нравится произносить его имя.

Тихомиров решительно выдвигает стул и садится за стол.

– Мы тут выяснили про Гоголева. Вот, смотрите.

Поверх фотографий ложатся распечатки и выкладки техников. Блекло-желтым маркером на них выделены строчки и цифры.

– Это контакты Браун, – продолжает Витек, стараясь говорить четко и по делу – футбол начинается через час, а нужно еще слишком многое успеть. – Там десятки номеров, чаще всего они повторяются. Но звонила она не часто, видимо, в основном общалась в мессенджерах.

– А без телефона у нас к ним доступа нет, – согласно кивает Черный.

– Выделен номер Гоголева. Ему последнему Браун звонила. После – ничего. Во входящих у нее много пропущенных. Со среды она не ответила ни на один звонок. Телефон на данный момент выключен, скорее всего, разрядился.

– СМС у оператора запросили?

– Бесполезная затея, ими пользуются сейчас только рекламщики и банки, если нужно подтвердить действия по карте.

Черный пристально смотрит на Тихомирова.

– Где фиксировался телефон до выключения?

– По адресу Гоголева, – отвечает Смородинова. – Я выяснила про него все в деканате. Живет один, хата досталась от бабушки вроде. Занимается велоспортом, выступает за университет на соревнованиях. У него случаются конфликты из-за вспыльчивого характера, но по учебе замечаний нет и ни в каких неприятностях замешан не был. Такой челик себе на уме, короче.

Катя кладет поверх распечаток свой небольшой отчет. На какой-то миг ей кажется, что она ощущает кожей теплое дыхание следователя.

– Завтра можем взять его с утра пораньше.

Витек поднимается, скрипнув ножками стула по линолеуму. Черный чуть морщится от неприятного звука. Но опера принесли действительно важную информацию.

– У вас есть машина или вам нужно брать патрульную? – спрашивает, также поднимаясь, Николай.

– Вас домой надо подбросить? Я на колесах!

Витек рад, ведь он вполне успевает даже в магазин заскочить за пивом и рыбкой.

– Двух минут вам хватит, чтобы одеться? Мы едем к Гоголеву.

– Что?

– Постановление на задержание и обыск уже не получим, но для обычного разговора оно и не нужно. Остальное я утрясу утром.

– Но не лучше ли сперва получить бумаги и уже тогда взяться за этого типа по-взрослому? – противится изо всех сил Тихомиров.

Это ведь получается, что сейчас им придется ехать на другой конец города, вламываться в квартиру Виталия Гоголева, возможного убийцы двух женщин. А от такого психопата можно ждать чего угодно. И задержание превратится в бойню. Плавали, знаем! А если не превратится и все пойдет гладко, то все равно время будет упущено. Про первый тайм можно уже забыть. А кто смотрит футбол со второго?

– А если он свалит? Или прямо сейчас еще какую-нибудь девку убивает? Витек, ты че? – Смородинова упирает руки в бока.

Тихомиров смотрит на напарницу, как на предателя.

– Вот поэтому мы должны поехать к нему прямо сейчас. Жду вас внизу через две минуты.

Оперативники, шипя друг на друга вполголоса, выходят из кабинета.

Николай педантично собирает бумаги и убирает их в сейф, сует блокнот во внутренний карман и гасит свет. «Хоть бы сейчас это закончилось», – думает Черный, запирая кабинет на ключ. Но внутреннее чутье говорит, что это слишком просто. Слишком много пробелов и вообще. Но вопросы к Гоголеву есть, и ответы на них следует получить как можно скорее.

* * *

– Сергей Алексеевич, я закончил.

Семен Кучер занимает собой все дверное пространство. Огромные, чуть навыкате глаза делают его похожим на сенбернара и сову одновременно. Густые усы и борода скрывают рот. Длинные сильные руки висят вдоль тела. Он больше походит на лесоруба или полярника, чем на санитара судебно-медицинского бюро.

– Я надеюсь, секционный стол готов на завтра? – спрашивает Миронов.

– Ну, Сергей Алексеевич, это всего раз было, че вы?

– Семен, я буду теперь спрашивать об этом каждый раз.

– Семка, ты где? – пищит Вика. – Пошли давай!

Кучер переступает с ноги на ногу. Его белый халат, кажется, скоро не выдержит и треснет под напором мышц.

– Виктория! – зовет лаборантку Сергей Алексеевич.

– А? – девушка протискивается к Семену.

Они стоят так близко, что почти обнимаются. Судя по тому, как напрягся и замер Кучер, Виктория что-то делает ему, пользуясь тем, что одной ее руки не видно.

– Завтра придет следователь, подготовьте тело из парка для осмотра.

– Ой, ну это же завтра. Вы мне напомните утречком, и я все-все сделаю.

Миронов смотрит на своих подчиненных. По-отечески вздыхает и отпускает их.

Ему самому предстоит еще работать час-другой. Но сначала он щелкает кнопкой на чайнике и вынимает из сумки пластиковый контейнер. На кусочках белого хлеба зеленеют салатные листья, краснеют нарезанные кружочками помидоры и лоснится нежно-розовая ветчина. Потянув носом над едой, Миронов улыбается.

Глава 5

– Завали свой поганый рот!

Катю переполняет негодование. От волнения на коже выступают неровные красные пятна. Через раздутые ноздри Смородинова шумно втягивает воздух, но ей его все равно не хватает. Капитан смотрит на Гоголева, и ей страстно хочется вбить тому наглую улыбочку в глотку. Заставить этого индюка выплевывать зубы по одному.

– Че надо? Кто такие? – спросил Гоголев, когда к нему постучали.

Тихомиров не стал даже раскрывать корочку.

– Полиция.

– Следователь по особо важным делам Черный. Мы можем войти?

Виталик оглядел стоящих на пороге. Два мужика, один быдловатый, второй – интеллигент, и баба – старуха какая-то с неряшливым растрепавшимся хвостом на затылке.

– Не вызывал, – ответил Виталик.

– А нас не надо звать!

Витек вроде бы легонько толкнул Гоголева, но тому пришлось отступить внутрь квартиры на пару шагов. Тихомиров ринулся за ним. Внутренне Витьку хотелось, чтобы этот тип начал оказывать сопротивление – очень хотелось дать кому-нибудь в рыло.

– Товарищ капитан… – начал было Николай, не особо приветствующий ненужное насилие.

– Он сам оступился. Хотел дверь нам пошире открыть и упал случайно, да?

– Николай Дмитриевич, входите, сейчас соседи начнут высовываться, – поторопила следователя Смородинова.

Черный поморщился, но вошел. Катя юркнула следом, закрывая дверь.

– Че вам надо? Че происходит? Вы охренели совсем? – вопросы лились из Гоголева, не прекращая.

Виталик машинально встал полубоком, приподняв руки, сжатые в кулаки. Эти трое пришельцев излучали опасность.

– Виталий Гоголев? – уточнил Черный. – Нам необходимо задать вам несколько вопросов касательно Алины Браун.

– А, вы про эту…

Парня как будто подменили. Он расправил плечи, опустил руки, встал уверенно лицом к гостям.

– Че, эта шалава заяву накатала? А ниче, что из-за нее я велик поцарапал? Вы знаете, сколько стоит покрасить раму так, чтобы в тон попасть? И не нашей дерьмовой краской, а фирменной, с завода? Да у этой нищебродки провинциальной столько денег нет! Пусть засунет свое заявление в жопу себе. Ясно? Валите!

Гоголев сделал жест рукой, будто отгонял приставучую осеннюю муху. Из ничего не понимающего, немного испуганного и растерянного парня он на глазах превратился в надменного, заносчивого сноба, знающего цену себе и всем окружающим.

Николай шагнул вперед.

– Мы пройдем в комнату? На наши вопросы вы так и не ответили.

– Я не понял, а где вот эти ваши бумажки? Где ордер? Валите из моей квартиры! Я свои права знаю!

– Слышь, ты!

Тихомирову надоело стоять в тесной прихожей, половину которой занимал велосипед. Под натиском Виталик отступил в комнату, снова став подростком. Он глядел, как чужие люди топчут уличной обувью его вычищенный ковер, как оставляют на нем следы. Его естество вопило, требовало немедленно выставить наглецов, но Гоголев ничего не мог сделать. Пятясь, он дошел до кресла и рухнул в него. В колене что-то хрустнуло, но адреналин, гулявший в крови, притупил боль.

– Где телефон Браун? В последний раз его включали здесь позавчера, – спросил Черный, стоя над Гоголевым.

– Это из-за телефона, что ли? Да он дешевый, как сама Алинка! Вон валяется, на полке, – Виталик мотнул головой на книжный шкаф.

– Виктор, упакуйте, – попросил Черный.

– Че она еще попросила забрать? Сумку? Трусы свои? – скабрезно улыбнулся Виталик. – Только я трусы ее уже выкинул. Мне они нафиг не нужны. Это даже не трофей – так, какая-то тряпка застиранная. Нашла в чем на свидание приходить, дешевка.

Катя смотрела в эту ухмыляющуюся рожу и не понимала, как девушки вообще начинают встречаться с подобными типами. Да, шикарные волосы. Да, белая улыбка. Да, вполне смазливая физиономия. И все это вместе дает красивую картинку. Но ведь Виталик Гоголев не статичная картинка, он говорит и демонстрирует всем своим поведением превосходство. И это настолько омерзительно, что Смородинова передернула плечами.

– При каких обстоятельствах у вас дома оказалась гражданка Браун? – не отставал Черный.

– Потрахаться пришла. Ну, это она может. Хоть это.

Виталик громко рассмеялся, приглашая разделить его шутку. И тут Катя не выдержала.

– Завали свой поганый рот! Алину убили! Может быть, ты это сделал, а? А сейчас дурака врубил и глумишься? Ты че думаешь, я тебе ничего не сделаю? Я тебе, гнида, сейчас морду разобью так, что только бомжихи позарятся!

Виталик захлебывается смехом, вжимая голову в плечи. Вся его красота мгновенно жухнет, линяет, превращается в пластиковую неживую маску.

– Да вы… Да вы че? А? – заикаясь, блеет Гоголев, ища защиты у Черного.

– При каких обстоятельствах у вас дома оказалась гражданка Браун? – повторяет ледяным тоном Николай.

– Да свидание у нас было! А че? Она совершеннолетняя. Пусть не звездит, что ей не понравилось! – кричит Гоголев, будто позабыв, что подружка, с которой он разделил постель, мертва.

– Алину Браун нашли мертвой в городском парке пять дней назад, – сообщает ему следователь. – Последний человек, который видел ее живой – вы. Последний человек, который пользовался ее телефоном и, вероятно, отправлял с него сообщения и выходил под именем Алины в социальные сети – вы. Вещи Браун находятся у вас в квартире. Что нужно думать следствию?

Каждое слово этого хмурого мужчины грохочет эхом в голове Виталика, хотя следователь не повышает голос. До него наконец начинает доходить смысл сказанного. На спине выступает холодный пот. Гоголев судорожно сглатывает.

– И че? – глупо отзывается он.

* * *

После того как с Виталика окончательно слетает налет снобизма, разговор течет гораздо продуктивнее.

– Да, я с ней встречался. С такой не стыдно перед друзьями показаться. Она хоть и старовата для меня, но еще ничего.

– Ей было всего двадцать лет, алло! Какая старость? – влезает Смородинова.

– Екатерина Владимировна… – Черный поворачивается к капитану.

– Уже непозволительных тридцать пять лет Екатерина Владимировна! Пора закапывать! – огрызается Смородинова.

Виктор в разговор не вмешивается. Мрачнее тучи, он сидит на диване, уставившись в висок Гоголева. Виталик то и дело косится на оперативника и ерзает.

– Нет, я не знаю никакую Ларису. Тетка какая-то, – говорит Гоголев, едва взглянув на фотографию первой жертвы.

– Тем более что ей вообще было двадцать пять и она для тебя бабка, да? – подает голос Катя.

– Вы точно никогда, ни при каких обстоятельствах не видели эту женщину? – продолжает допрос Черный, пропустив замечание Смородиновой мимо ушей. – Может быть, Алина что-то рассказывала, упоминала фамилию Авакумовой?

– Мне оно надо – про ее подружек узнавать? Я ее все равно собирался к маю бросить… Вы что, думаете, я маньяк? Я спортсмен! Вот моя страсть.

Гоголев горделиво показывает на связку медалей и забранные в рамки грамоты, развешанные на одной из стен.

– Боже, какая же мразь! Какая же гребаная мразь! – выдыхает Катя в небо, когда они выходят из подъезда Гоголева.

– Что вы находите в таких упырях? – спрашивает хмурый Витек.

– Я все еще хочу ему всечь, – Катю переполняют гнев и брезгливость.

– Никто никому всекать не будет, – отрезает Черный. – Держите себя в руках, вы при исполнении.

– Скажите еще, что я женщина и поэтому мне ничего такого нельзя.

– В первую очередь вы полицейский.

Смородинова и Черный какое-то время встречаются взглядами. Катя в очередной раз убеждается, что от одного присутствия этого человека рядом ей становится хорошо. А глядя ему в глаза, она готова вообще простоять вечность. Николай отводит взгляд первым.

– Значит, так. Необходимо по камерам отследить маршрут Браун от этого подъезда. Куда пошла? Кто ее видел? Встретилась ли она с кем-то по дороге? Вызвала такси или поймала попутку? Это первое. Второе. Нужно проверить бар, в котором она работала. Возможно, среди посетителей был кто-то, кто оказывал Алине знаки внимания. И нужно показать там фотографию Авакумовой, вдруг она бывала в «Полярном медведе». Отработать пересечения Авакумовой и Браун – родня, друзья, любовники, работа, фитнес, увлечения. Это понятно?

– Прямо сейчас? – возмутился Тихомиров.

– Хотелось бы сейчас, – кивает Черный. – Но вы видели время? Сейчас вы можете в бар наведаться, если хотите. Мне эта информация нужна завтра. Полная и подробная.

– Разрешите выполнять?

Катя с удивлением смотрит на напарника. Тихомиров незаметно для Черного показывает ей средний палец. Смородинова чуть слышно фыркает. Николай смотрит на наручные часы.

– Идите.

– Ты серьезно? – спрашивает Смородинова, усаживаясь на пассажирском сиденье. – Витек, ты перегрелся?

– Я просто хочу уже в конце концов свалить домой. В «Медведя» можно и утром съездить. А этот пусть тут торчит.

Машина трогается с места. Катя все смотрит в зеркало на оставшуюся стоять перед чужим подъездом фигуру следователя. Нежность к нему заставляет улыбку скользнуть по губам. Витек, замечающий это, ржет в голос.

* * *

Зря говорят, пишут в книжках и показывают в кино то, как каждый раз терзается оперативник или следователь, попадая в морг или секционный зал. Может быть, это происходит у тех, кто пришел работать совсем недавно и еще не успел нарастить себе панцирь? Или у тех, у кого уж очень тонкая душевная организация? Но зачем таким впечатлительным вообще связывать свою жизнь с правоохранительными органами? Пусть высаживают цветочки в теплицах или занимаются еще каким-нибудь делом, максимально далеким от смерти.

Черный занимается своим делом. Он не брезгует присутствовать при вскрытии, если это нужно для расследования. Несколько раз бывал на эксгумации. Не говоря уже о том, что лично знакомился, если так можно сказать, с потерпевшим.

– Для чего? – морщатся коллеги. – Что там может быть интересного? Судмед все напишет. Если будут вопросы, назначь дополнительную экспертизу.

– Я вас это делать не заставляю, – отвечает Черный таким тоном, что все понимают степень его презрения к неженкам в погонах.

Без десяти одиннадцать Николай заходит в бюро судебно-медицинской экспертизы. Обычное казенное здание в три этажа. Небольшой скверик с парой скамеек. Припаркованные микроавтобусы, напоминающие обычные машины «Скорой помощи», выдают, что в этом здании – какое-то медицинское учреждение, не более. И пахнет внутри, как в обычной больнице – дезинфектором и кварцевыми лампами.

Стукнув для приличия в дверь секционного зала, Черный заходит. Огромный молодой мужчина и низковатая пухлая девушка в тот же миг отлепляются друг от друга и резко начинают заниматься какими-то своими делами.

– Здравствуйте, вы к кому? – спрашивает девушка, пряча под шапочку выбившуюся крашеную в светлый оттенок прядку.

– У меня встреча с Сергеем Алексеевичем, – отвечает Черный.

Голос у девушки кажется ему слишком пронзительным, Николай даже немного морщится от того, как реагируют его уши.

– А, вы важный следователь, да? – догадывается Виктория. – Сергей Алексеевич говорил, что вы должны прийти.

Мурашки продолжают бегать между лопаток от этого тембра. Молодой человек угрюмо смотрит на следователя исподлобья.

– Видимо, я тот самый следователь.

– Я сейчас за Сергеем Алексеевичем сбегаю.

Вика подмигивает Семену и выскакивает за дверь. Мужчины остаются одни. Семен шумно сопит, перекладывая инструменты на столике и изредка бросая недобрые взгляды на посетителя.

Черный же не обращает на санитара никакого внимания. Он весь устремлен к столу, где лежит тело, накрытое простыней. Выглядывающие тонкие маленькие ступни выдают в укрытом трупе девушку.

* * *

Странно смотреть на тонкую, какую-то беззащитную фигурку молодой женщины, идущей по улице. Катя тратит целое утро, чтобы добыть все возможные записи по пути следования Алины Браун в ее последний день.

Из Гоголева они вчера выпытали время, когда Алина покинула его квартиру, с точностью до минуты. Для этого пришлось выслушивать в очередной раз про то, в какую сумму влетела покраска поцарапанной рамы.

– Ближе к делу, Гоголев! – рыкнул тогда Черный, чему Катя внутренне порадовалась. – Ваш велосипед никому не интересен!

Смородинова подходит к подъезду Виталика и просто наугад сворачивает влево, доходит до ближайшей камеры, принадлежащей магазину, просматривает записи и возвращается обратно. В другом направлении везет больше. Следы Алины Браун зафиксировались, отметили путь девушки.

Вот Алина идет, гордо подняв голову. Вся такая сильная и уверенная в себе. В темноте не очень хорошо видно ее лицо, но шагает Браун широко и свободно. Короткая юбка едва прикрывает середину бедер. Смородинова специально смотрит прогноз погоды на тот злополучный четверг – минус шесть, ощущается как минус двенадцать, ветер северо-западный. Слишком холодно для такой одежки.

Катя переключает видео, закончив записывать время и направление движения Алины. Эту запись капитан изъяла в офисном здании, она плохого качества и очень короткая. Браун подходит к зданию и сворачивает к автобусной остановке. Дальше для камеры начинается слепое пятно. Одно понятно точно – никто Алину Браун не преследовал, никто не шел за ней, никто не посягал на девушку по пути к этой остановке.

– Здравствуйте, капитан Смородинова, – говорит в трубку Катя. – Мне необходим доступ к городским камерам наблюдения.

– На каком участке? – спрашивают ее на том конце провода.

– Сейчас продиктую адрес.

– Записываю.

Уже через пару минут Смородинова, на ходу натягивая куртку, выходит из отделения. Может быть, повезет и они узнают, куда делась Алина Браун с той автобусной остановки.

* * *

– Семен, можешь пока быть свободен, – говорит Сергей Алексеевич.

– Ага, только мне тут надо кое-что доделать, – бурчит Кучер, не поднимая глаз от стола со склянками.

Миронов машет на санитара рукой.

Следователь, с которым они наконец познакомились воочию, его не разочаровал – собранный, аккуратный, предельно внимательный. И не морщит нос от их специфических запахов.

– Начнем? – предлагает Сергей Алексеевич, подходя к телу.

– Начнем.

Черный приготовился к тому, что увидит. Но мертвая Алина Браун выглядит даже умиротворенной. Зияющую рану на ее животе аккуратно зашили. Николай склоняется над телом как можно ближе, всматриваясь в расходящиеся ткани.

– Очень аккуратно резали, да? – спрашивает следователь.

– Весьма, – согласно кивает Миронов. – Я бы даже сказал, виртуозно. Очень чисто сработано, если можно так выразиться.

– Вам уже случалось видеть такое?

– Вне хирургических случаев? Нет. И я еще раз посмотрел на снимки первой жертвы, Авакумовой – там тоже чувствуется уверенная рука.

– Меня и смущает вот эта чистота разрезов, – Черный проводит пальцем по воздуху, повторяя контуры раны. – Вы ведь не обнаружили на теле никаких следов удержания, фиксации? Остатков скотча, следов от веревок? Сомневаюсь, что человек, находясь в сознании и имея возможность оказать сопротивление, позволил бы сотворить с собой подобное.

Черному даже не приходится пояснять, что он имеет в виду. Миронов согласно кивает почти на каждую высказываемую им мысль. Ни у Алины Браун, ни у Ларисы Авакумовой нет ни характерных потертостей от связывания, ни защитных ран. Единственное, что осталось на телах девушек, – вот эти страшные раны, как будто кто-то начал операцию, но решил ее не заканчивать.

– Я вам больше скажу – любое движение «пациента» – уж не знаю, как его назвать правильно – могло испортить разрез. Вы посмотрите…

Миронов берет со стола ножницы, перерезает пару стежков и разводит в стороны ткани.

– Видите? Это очень хорошая работа. Внутренние органы не задеты. Ни единой царапины.

В голове Николая складываются и распадаются версии, комбинируясь в разные варианты. В такие моменты следователь особенно остро чувствует себя живым, нужным и максимально продуктивным. На его немного впалых щеках даже выступает легчайший, почти незаметный румянец.

– Что у нее в крови? – спрашивает Николай. – Какие-то вещества? Наркотики, алкоголь? Транквилизаторы?

– Наркотиков точно нет, алкоголя меньше промилле – скорее всего, остаточное, а то и вообще естественное состояние. На другие вещества запрос Борис Петрович не писал, – разводит руками Миронов.

– Но ведь их обеих должны были каким-то образом обездвижить. Или усыпить, чтобы сделать такое.

– Не исключаю подобного, – соглашается Сергей Алексеевич.

– Я вам бумагу оформлю, как быстро вы сможете провести анализы? По Браун и Авакумовой.

– По Браун, конечно, быстрее. Она – вот она. А тело Авакумовой давно уже выдано родственникам для захоронения, как я уже говорил. Но я запрошу сохраненные образцы. Хотя сразу могу вас разочаровать – мы в них ничего не найдем. Прошло слишком много времени, такие соединения быстро распадаются.

– И все же эта экспертиза мне нужна.

– Я сделаю, Николай Дмитриевич. У нас прекрасная лаборатория.

– Ее изнасиловали? – Черный кивает на лежащую между ним и судмедэкспертом девушку.

– Нет, – однозначно и уверенно отвечает Миронов. – Ничего такого. Она, конечно, не девственница, но никаких разрывов или даже зарубцевавшейся ткани во влагалище и прямой кишке нет.

– Исследование содержимого желудка? Что Браун ела в последний раз?

Николаю определенно нравится стиль общения Миронова – тот не задает никаких лишних вопросов, легко переключается с темы на тему. Они как будто говорят на одном языке, понимая друг друга с полуслова. Такие люди очень редко встречаются на пути следователя, и каждого из них он ценит.

– Желудок пуст. Последний раз девушка ела примерно за сутки до смерти.

– Как такое возможно? – удивляется Черный и принимается листать вынутый из кармана блокнот.

Миронов терпеливо ждет, машинально разглаживая простыню, накрывавшую покойницу ниже бедер. Внезапный звон разбившегося стекла и матерок, произнесенный шепотом, возвращает судмедэксперта в реальность.

– Семен!

– Я случайно, Сергей Алексеевич. Сейчас все уберу. Чего вы сразу…

Кучер, пыхтя и все еще матерясь, принимается собирать осколки разбитой колбы.

– Ах, вот оно! – кивает сам себе следователь. – Браун ушла от Гоголева утром в четверг, а нашли ее только в пятницу. И он ее, конечно же, не кормил.

– Я бы сказал, что Алина была очень чистая в этом плане, – замечает Сергей Алексеевич, накрывая труп с головой. – Кроме налипшей грязи и частиц листьев из парка, на ней не было ничего.

– Под ногтями?

– Нет. Чисто. Стерильно даже.

«Стерильно», – слово вертится в голове Николая и пахнет почему-то дегтярным мылом.

Все факты, которые изложил Миронов, дают четкое направление для поиска. Слишком уж специфичным выходит способ убийства. Продуманным. Это не просто какой-то сумасшедший, который полосует своих жертв кухонным ножом, получая удовольствие. Здесь все гораздо тоньше.

Черный протягивает судмеду руку.

– Что ж, спасибо, Сергей Алексеевич.

Миронов отвечает на рукопожатие.

– Рад знакомству. Приятно встретить понимающего человека. А что вы делаете сегодня вечером?

– Хм, – внезапный вопрос сбивает Черного с толку.

– Я хочу пригласить вас на ужин. Мы еще многое не обсудили по этому делу, а у меня сейчас плановое вскрытие.

– Это неудобно…

– Удобно, – настаивает Миронов. – Тем более, вы новый человек в городе, вам наверняка нужно разобраться в обстановке.

– Если вы настаиваете…

– Я настаиваю.

Из бюро Черный уходит быстрым шагом. Мысли толкают его вперед, их нужно проверить как можно скорее.

Девушка, которая теперь снова лежит в узком отсеке холодильника, на опознание которой уже едут родственники, требует отмщения. И уже похороненная Авакумова смотрит из вечности и с фотографий. Кто-то очень хладнокровный схватил каждую из них, привел куда-то в укромное место, усыпил или опоил чем-то и сделал то, что сделал. Наигрался. Сфотографировал в вычурной позе с претензией на оригинальность. Не поленился распечатать фотографию, чтобы, как вызов, бросить ее в лицо следствию. А девушек, как использованный бросовый материал, оставил там, где их обнаружили.

Чеканя шаг, выбивая четкий ритм, Николай выходит на улицу и сбегает по трем ступенькам лестницы.

* * *

Витек Тихомиров в приподнятом настроении сидит за барной стойкой «Полярного медведя» и не без удовольствия попивает предложенный кофе.

Бармен искренне расстроился, узнав от оперативника о смерти Браун.

– Блин, как жалко Алинку! Я думал, она психанула и бросила работу. Эх, лучше б бросила…

– А был повод психовать?

– Да у нас каждый день какой-нибудь повод, – бармен горестно вздыхает и по-женски поправляет челку.

– Конкретно у Браун был такой повод? Вы ведь не просто так про это думали.

– Да там такая ситуация некрасивая… Короче… Но это между нами, да?

Бармен дожидается, пока Витек кивнет, и только тогда продолжает:

– Есть у нашего хозяина сыночек – шестнадцать лет, а гонору выше неба. Ну и ходит сюда со своими дружками, бесплатно их угощает. Иногда на такие суммы наедают, что мы еле хозяину доказываем, что недостачу не на его мальчика списываем. Спасибо, камеры везде понатыкал!

– Ну кушает мальчик, дружков водит, понтуется – Алина-то здесь при чем?

– Да вы дослушайте!

Бармен ненадолго касается ладони Тихомирова рукой. Оперативник застывает с поднесенной к губам чашкой. Прикосновение этого бармена с подведенными черным глазами пробирает до печенки. Но Витьку приходится сделать над собой усилие и не отдернуть руку.

– В общем, на той неделе пришел он с дружками своими, как раз Алинкина смена была. Кажется, во вторник, – продолжает бармен. – Ну и, как всегда, по программе погнали. Алинка их столик обслуживала – они в последнее время только за ее стол садились. Я краем уха слышал, как они ее обсуждали. Боже! Вы не представляете, что на уме у подростков!

– Представляю, – кивает Тихомиров, отставляя пустую чашку. – Чем ниже пояса, тем лучше.

Бармен вздыхает, чуть закатив глаза.

– И они решили ее соблазнить. А Алинка – ну, вы же знаете, вся такая хорошенькая, как куколочка. Ножки точеные. Фигурка. Личико симпатичное. Но еще у нее мозги были, она же еще учиться успевала. Такая молодец девчонка была!

– И что эти типчики?

– Ну, они к ней в тот день цеплялись по-всякому. Сначала попросили алкоголь принести. Алина в отказ. Хозяин с подростками строг, даже сыночку своему запретил наливать. А они, видимо, уже под чем-то пришли. Слово за слово, Алинка с ними поругалась. И тогда они еще больше ее заказами завалили, чтобы она туда-сюда бегала. И в какой-то момент сыночка-корзиночка наш Алинку за попу пятерней ухватил. Представляете? Сидит такой, прыщавый, и женщину трогает. И дружки рядом гогочут.

Бармен передернул плечами от омерзения.

– Алина пожаловалась хозяину?

– Нет! Она тут же тарелку взяла с салатом каким-то и пацану на голову надела. Он сидит, обтекает, а она фартук снимает и в морду его наглую швыряет. Тот как давай орать, что его папаша ее сначала во все щели отымеет, а потом выгонит. Алина тогда собралась и ушла.

– Были какие-то последствия? С кем-то хозяин приходил разговаривать? Искал Алину?

– Приходил, камеры посмотрел. И, короче, мы его сыночку уже со вторника, слава богу, не наблюдаем. Наверное, понял, что к нам приличные люди ходят – увидят еще, как его чадушко развлекается. Кому нормальному понравится на такое смотреть?

– Вы мне черканите номер вашего хозяина, – просит Тихомиров и открывает в своем телефоне галерею. – А вот эта девушка к вам приходила?

Бармен берет телефон Тихомирова, снова прикоснувшись к Виктору. Руки у бармена – сильные и холодные.

– Нет. Вроде, нет. Но у нас место популярное, к нам полгорода ходит. А по пятницам вообще не протолкнуться, если группы играют. Да вы приходите, сами посмотрите.

– Я подумаю, – обещает Витек, забирая телефон. – Номерок хозяина дайте.

* * *

У человеческой памяти есть удивительное свойство – избирательность. Кое-что мы забываем сразу, как только событие произошло. Взять хотя бы школьную программу. Ведь зубрили эти стихи, правила, каждый день виделись с одними и теми же людьми на протяжении многих лет. А вот прошло десять лет после выпуска – и кто все эти люди? Как их зовут? Зачем они хотят встретиться и поговорить? Так же забываются пустые разговоры, прочитанные книги, фильмы. Стираются из памяти, не зацепившись. А есть что-то мимолетное, но оно остается навсегда. Прорастает в душе, крепнет и становится необъятным, заполоняющим собою весь свет. Кто-то помнит в деталях свой детский сон. Кому-то врезается в память событие или слово. И это навсегда. Доступно в любой момент и способно вызвать улыбку или слезы, радость или печаль. Что-то настоящее, хотя и давно ушедшее. И есть те самые воспоминания. Их хочется переживать снова и снова, возвращаться к ним, рассматривать. Как картину, как ролик, знакомый до последнего кадра. И эти воспоминания – жемчуг среди мусора.

О, как сладко вновь и вновь прикасаться мысленно к ним, к его шедеврам! Подушечками пальцев чувствовать бьющуюся венку на шее. Тук-тук, тук-тук! Сначала быстро – это адреналин разгоняет сердце, хочет вырваться на свободу. Потом «тук-тук» замедляется. Это уже препараты поют свою колыбельную, унося прочь из реальности, прочь от этого серого грязного мира. Они влекут за собой в невесомость, в блаженство, в вечность, покачивая на ласковых волнах.

Нет, он не делает ничего дурного. Он дарит им Бесконечность. Позволяет перейти черту, не став хуже. Ограждает от увядания, неизбежных проблем с телом. Каким бы совершенным ни было тело, оно конечно, его ресурс исчерпаем. Никогда никто не становится лучше с каждым прожитым днем. С той самой секунды, когда две клетки встречаются в темноте и влажности маточной трубы, начинается старение. Мы появляемся на свет, уже прожив часть жизни. И мало кому везет в зрелом возрасте оказаться чуточку лучше других. Прекраснее, совершеннее.

Грех не попробовать остановить бег времени. Пусть не для всех, не для большинства. Но для избранных. Для тех, кто этого действительно заслуживает. Придать им безукоризненный чистый вид. Показать остальным красоту. Такую красоту, которая недоступна им, оставшимся и обреченным ждать своего срока.

От этих размышлений всегда становится хорошо. Приятно сознавать, что ты делаешь в своей жизни нечто значимое. Нечто прекрасное. И это дает право считать себя выше всех остальных.

Жаль, что придуманные людьми слова никак не могут описать то, что он чувствует. Описать, рассказать, поделиться с другими. И какое это счастье – найти человека, которому ничего не нужно объяснять, который на твоей волне и чувствует то же самое.

Есть ли вообще еще один такой же человек? Или одиночество в толпе – это проклятье, расплата за дар видеть большее?

* * *

– Эти юнцы не могли сделать такое с двумя девушками. Да даже с одной Браун они этого не делали, – уверенно говорит Черный, выслушав доклад Тихомирова. – Изнасиловать могли, избить, ограбить. Могли бы раздеть и бросить посреди города. Не тот у них уровень, чтобы вот так живых людей вскрывать.

– Могли нанять кого-то. Она же унизила их лидера при всех. Такие типы не прощают подобного, – не сдается Витек.

– Это возвращает нас к тому, что и наказывать Алину он стал бы публично.

– Да в конце концов! Вы их адвокат, что ли? – психует Тихомиров.

Николай молча вынимает из дела крупную фотографию трупа и придвигает ее к оперативнику.

– Вот это – профессиональный разрез. Нанесен острым предметом с ограниченной шириной лезвия. Нанесен аккуратно и точно. Скорее всего, орудие убийства – скальпель. Вы много знаете гопников, которые пользуются скальпелем вот на таком уровне? Это не дно у сумочки вспороть, чтобы кошелек тиснуть. Тут выдержка нужна.

– Типа как у хирурга?

Катя до сих пор не вмешивалась в разговор, молча слушая мужчин.

– Типа как у хирурга, – кивает ей Черный и снова поворачивается к Витьку. – Этот убийца где-то держал девушек, убивал их, фотографировал и смывал с тел все возможные улики.

– Ну и зачем я тогда в тот бар вообще ходил? Надо было по больничкам тогда, – дуется Тихомиров.

– Потому что мы не знаем, где и как он выбирал себе жертв. Поэтому мы будем отрабатывать все версии.

Черный прикасается пальцами к снимку. Тихомиров, как зачарованный, смотрит на длинный разрез, снятый крупным планом. Для масштаба рядом лежит линейка, и от этого рана кажется еще страшнее. Витек хочет, но не может отвести взгляд.

– Что с маршрутом Браун от Гоголева? – переключается Николай на Смородинову.

– Ну… это… – теряется Катя.

«Вот дура! Соберись!» – приказывает она себе.

– Есть что-то? – Черный нетерпеливо поднимает бровь.

Смородинова мысленно дает себе пощечину.

– Да. Вот, смотрите, я отметила на карте весь маршрут Браун до точки, до которой ее можно отследить.

– Что это за точка?

– Остановка общественного транспорта. Я запросила видео с городской камеры, но она установлена на перекрестке, а это метров сто от остановки. Там не очень хорошо видны детали, но узнать Алину можно.

– К кому она села? Номер пробили?

– Нет, – Катя ведет подбородком. – Слишком далеко. Но это иномарка серого цвета. Таких на учете стоит даже не десять тысяч. Очень популярная модель. Мы с оператором не смогли отследить машину дальше.

– Регистраторы проезжавших мимо машин? Какие-то из них можно ведь опознать по номерам? Или у вас камеры ничего не видят?

– Почему вы мне предъявляете за качество городских камер?

– Серая иномарка – это вообще все, что у нас есть. Катька молодец, что хоть это откопала, – вступается за напарницу Тихомиров, наконец отодвигая от себя страшный снимок.

– Это ваша работа, – холодно отвечает Черный. – Найдите мне номер автомобиля, на котором уехала Браун. И еще. Мне нужен список всех врачей в вашем городе. Пробейте, у кого есть машина такой марки, у кого были проблемы с законом. Любые нарушения, даже административка. Мне нужно знать все.

– Педиатров тоже шмонать? – уточняет Тихомиров.

– И медсестер, пожалуй, тоже. Свободны.

* * *

– Вот козлина! – ругается Виктор, когда они возвращаются в свой кабинет. – Кать, ну ты чего?

– Ничего, – бурчит Смородинова, пряча глаза, из которых готовы пойти слезы.

– Ты из-за него, что ли?

Катя мотает головой. Если она сейчас просто раскроет рот, то слезы будет уже не остановить. Вот спрашивается, почему? Из-за кого? Из-за человека, которого она знает – знает ли? – несколько дней? «Какая же дура! Ведь можно было самой до этого додуматься», – корит себя Смородинова.

– Да пошел он, умник хренов! Ты домой собираешься? Подкинуть?

– Еще надо тут кое-что закончить.

– Как хочешь… Не загоняйся по Черному. Он того не стоит. И свалит отсюда, как только мы этого упыря возьмем.

* * *

Идти к незнакомым людям домой – привычное дело для следователя. Но идти к незнакомым людям в гости – это другое. Черный пару раз по дороге думает позвонить и отказаться, сославшись на неотложные дела. Но ему впервые за долгое время интересно поговорить с чужим человеком. С интересным человеком, в глазах которого виден интеллект, который предан своему делу. Да и не может Николай придумать никаких веских причин, чтобы попросить таксиста развернуться и поехать обратно, хотя трет старую отметину на руке, пытаясь заставить мысль работать в нужном направлении.

– А папа сам торты печет, – сообщает с порога мальчик, выглядывая из-за спины Сергея Алексеевича.

Прийти с пустыми руками Черный не мог, а кроме торта из ближайшего супермаркета ничего не придумал. После реплики мальчика яркая коробка кажется Николаю неуместной.

– У папы не всегда есть на это время, Павлик, – говорит Миронов, принимая подарок. – Рад, что вы пришли, Николай Дмитриевич. Проходите.

Он ведет Черного в большую кухню, знакомит с семьей и усаживает за стол. Перед ним оказывается тарелка тушеной картошки с грибами. Аромат щекочет ноздри.

– Вина? – предлагает Миронов.

– Нет, спасибо, я не пью.

– Совсем?

Павлик таращит на гостя карие глаза, становясь очень похожим на мать.

– Паша! – шикает Наталья. – Извините.

– Все нормально, – улыбается Николай. – Все остальное я пью.

– Это принципиальная позиция? – уточняет Сергей Алексеевич.

– Да.

– Уважаю, – Миронов протягивает ему руку.

Больше тему не поднимают, и беседа течет так, словно Черный бывал в этом доме не единожды. После сытного ужина мужчины переходят в кабинет, куда Наталья приносит им кофе.

– «Полярный медведь»? Очень хорошее место, – говорит Миронов. – Бываю там иногда, там музыку хорошую играют. Громкую.

– Рок?

– Да, в основном. И вот какое совпадение – оказывается, мне довелось вскрывать официантку из этого заведения. Судьба!

– Вы верите в судьбу? – Николай отпивает кофе.

– А вы нет? Мне кажется, все на свете взаимосвязано. Знаете, переплетено тончайшими нитями. И если тронуть одну нить, где-то тут же отзывается другая.

– Я думал, судьба – это предначертание, которое нельзя изменить. Поэтому я в нее не верю. Человек сам решает, кем ему быть и что делать.

– Конечно, сам, – согласно кивает Миронов, радуясь хорошему собеседнику. – Но от того, какую ниточку человек затронет, зависит, какая ниточка отзовется. Это тоже судьба. Только иной ее вариант.

– Вы философ, Сергей Алексеевич.

– Я судебный медик и немного художник.

– Серьезно? Вы пишете картины?

– То, что вы видите на этих стенах – мои работы.

Николай ставит чашку на столик и встает. Картины занимают две стены, вписываясь в продуманный интерьер кабинета. Миронов не без гордости наблюдает за гостем.

– Потрясающе! – Черный искренен. – У вас талант, Сергей Алексеевич.

– Спасибо, – улыбается Миронов. – Это мой способ немного отойти от окружающего мира.

* * *

Мальчик – совсем маленький, но уже сейчас он понимает, что все изменилось. Изменилось непоправимо. Больше никогда ничто не будет, как прежде. Его маленький мирок разрушился, как башенка из пластмассовых кирпичиков. Круговерть взрослых событий замотала его, ошеломила и бросила. Наверное, он в первый раз ощущает ледяное прикосновение одиночества, которое ему предстоит нести.

Умер дед. Самый любимый человек. Сначала ему стало плохо, потом приехали врачи и забрали его в больницу. Мальчик стоял на табурете возле окна и смотрел, как машина с воем уносится с их двора.

Потом он увидел деда уже лежащим в ящике под названием «гроб». Дед лежал с закрытыми глазами, а его кожа отливала синевой. Вокруг что-то говорили, плакали, причитали. Кто-то гладил мальчика по голове и совал ему печенье и конфеты. Знал бы тогда, что скоро печенье и конфеты исчезнут из его жизни, набрал бы полные карманы, чтобы хватило надолго. Со своего роста мальчик мало видел. Весь тот день остался у него в памяти странным взрослым фильмом.

Вот они садятся в автобус, какие-то полузнакомые люди. Едут молча, недолго и бесконечно одновременно. Потом деда закрывают крышкой и забивают эту крышку гвоздями. Снова ревут женщины, курят мужчины. Кто-то крепко держит мальчика за руку. Он ничего не понимает и не плачет, хотя, наверное, тут так надо. Потом деда опускают в яму, и все начинают кидать в яму землю. Его тоже заставляют так сделать и вытирают маленькую ладошку грязным носовым платком. Отводят в автобус. Он сидит там один возле окна, глядя, как закапывают яму с дедом.

Теперь он часто будет сидеть один.

Глава 6

Первое, что видит Черный, открывая по утрам глаза, – фотографии. Он развесил увеличенные копии материалов дела на стене, безжалостно испортив обои кусочками скотча.

В верхнем ряду – Лариса Авакумова. Вот ее прижизненные фото. Есть ли на них отметка того, что ждет жизнерадостную молодую женщину? Может быть, смерть уже тогда, в момент съемки, поставила на Ларисе свое клеймо? Что-то в глазах? Какая-то тоска и понимание? Или вон та тень – не просто тень, а проявление чего-то потустороннего, что уже маячит на горизонте?.. Бред, конечно.

Потом снимки с места обнаружения тела. Покровский переулок, о котором еще неделю назад Николай даже не подозревал. Вчера он был там, ездил на служебной машине. Садился на ту самую скамью, где нашли Авакумову. Чего хотел? Просто сидел и смотрел по сторонам, пытаясь понять логику преступника. Ведь таких скамеек – еще пять штук на этой стороне и четыре на противоположной. Почему именно эта? Разве что здесь поворот во дворы. Николай пошарил глазами по фасадам домов, прошелся по дворам, вышел на другой улице. Никаких камер. Этот район – сонный, тихий, будто вырванный из круглосуточной суеты города-миллионника, идеальное место, чтобы пройти незамеченным, проехать и оставить тело женщины, чтобы его нашел кто-то… На этих фотографиях смерть на виду. В первозданном ее виде.

Фотографии из секционного зала. Залиты холодным светом. Как картинки из учебника по криминалистике. Как пособия. Они констатируют смерть. Показывают ее. И Лариса Авакумова на них – уже не просто когда-то существовавший человек, а, скорее, объект исследования. Набор тканей с законченной историей. Препарат.

В нижнем ряду – фото Алины Браун. По той же схеме, по тому же сценарию. И в них Николай вглядывается не менее пристально, задавая все те же вопросы.

Отдельно, тоже рядом – копии снимков, которые оставил убийца. Местные спецы подчистили, насколько было возможно, посмертную фотографию Авакумовой, убрав натекшую кровь.

Неужели ради вот этих «картинок» убили девушек? Что за извращенное создание могло такое совершить?

Солнце, только еще восходящее над спящим городом, просовывает луч между штор, отражаясь на глянцевой поверхности. Оно смазывает изображение. Ему все равно.

Черный пружинисто поднимается с постели, потягивается. Утренняя прохлада приятно остужает кожу. Разгоняя кровь по венам, Николай делает несколько упражнений, чувствуя, как просыпается энергия. Мимоходом бросает взгляд на себя в зеркало – кожа туго обтягивает мышцы, плоский живот и несколько старых шрамов. Смотреть на шрамы Черный не любит, они будят не слишком приятные воспоминания.

Начинается новый день.

* * *

– Вот ты, Катька, дура дурой, если честно, – говорит Тихомиров.

– Спасибо тебе на добром слове, бро.

– Не, ты не думай, что это только мои мысли. Мы вчера с Нелькой про тебя говорили, и она тоже думает, что ты поехала. Ну вот что ты в этом следаке нашла?

– Ты говоришь с Нелькой про меня? – возмущается Смородинова.

– Мы вообще-то женаты. И да, мы обсуждаем коллег, а ты мне как сестра, сама говорила, – разводит руками Тихомиров.

Смородинова вздыхает.

– Ты моего бывшего помнишь?

– Козла того? Который у тебя постоянно деньги клянчил? Он-то тут при чем?

Витек усаживается на край стола, сминая какие-то бумаги.

– А предыдущего? – не отвечает на вопросы напарника Катя.

– Это Миха-ППСник который? – на секунду задумавшись, уточняет Виктор.

– Ага. Олень ведь?

– Еще какой! Не мог тогда по блату с машиной порешать. Оленина конченый.

– Ну вот, – пожимает плечами Смородинова.

– Что «вот»? – не понимает Тихомиров. – Ты мне чего с утра загадки загадываешь? У этого нахвататься успела?

– Ты, Витек, всегда отличался умом и сообразительностью, как та птичка. Я про то, что я все время выбираю каких-то скотов. Нравятся мне такие, ну что я могу с собой поделать? Плакать теперь, что ли? Как будто это что-то решит.

– Ну и что ты будешь делать?

– Что-что – соблазню его, трахну и успокоюсь. Может, оно вообще этого и не стоит.

За грубыми словами Катя снова пытается скрыть свои истинные чувства. Но ей это плохо удается. «Может быть, – думает она. – Может быть, оно того реально не стоит».

Витек открывает рот, чтобы сказать, что хочет услышать подробности, но не решается. Все-таки Катька ему реально как сестра, и шутка получилась бы жесткой.

«Но если этот мудак ее хоть как-то обидит, я ему рожу его следачью начищу», – обещает себе Тихомиров.

– Так, ладно, – Витек хлопает себя по коленке. – Что там вчера этот твой приказывал? Машины и врачи?

– Машины и врачи, – подтверждает Смородинова.

– Ну давай тогда. Ты по машинам? Все равно же вчера начала, и в Центре тебя уже знают. А я по больничкам пробегусь.

– Не проще запросы им отсюда раскидать? Пусть на почту списки свои скинут.

– Ага, – кивает Тихомиров. – Частники меня без ордера пошлют по телефону. А муниципальные протянут до последнего дня. Мне надо, чтобы Черный на меня орал?

– Не помню, чтобы он орал.

– Ну, не орал. Но он же иногда смотрит так, будто перед ним не капитан полиции, а кусок какашки.

– Не преувеличивай.

– Ой все, – отмахивается Витек, поднимаясь со стола. – У тебя любовь перед глазами. Пойдем на пятиминутку, а то еще и от Сан Саныча отхватим лещей на уху.

– Кстати, давай потом в кафешку заскочим? Я позавтракать не успела.

– Вот! Вот это моя Катюшка, – улыбается Тихомиров, пропуская Смородинову вперед.

* * *

– Николай Дмитриевич, вас гражданка ожидает, – говорит дежурный, выдавая Черному ключи от кабинета.

На лавочке у стены сидит хрупкая рыжеволосая женщина. Черное приталенное пальто выгодно подчеркивает медь волос и тонкую фигуру. Следователь внимательно смотрит на посетительницу и хмурится – кто она такая? Свидетелей так рано он не вызывал и никого не ждет.

– Следователь по особо важным делам Черный. Вы ко мне? – говорит Николай, подойдя к женщине.

– Доброе утро, – немного картавя, отзывается рыжеволосая, по-кошачьи мягко поднимаясь с лавочки.

– По какому вопросу?

– По делу об убийстве. Может быть, поговорим у вас в кабинете?

Она выразительно смотрит на дежурного.

– Пройдемте, – Черный делает взмах рукой.

В кабинете женщина расстегивает пальто, позволяя увидеть розовую блузку с довольно смелым вырезом и узкую короткую юбку. Не спрашивая разрешения, она присаживается к столу. Николай занимает стул напротив.

– Итак. Как вас зовут?

– Ира Фирсова.

Она улыбается, прекрасно зная, как звучит ее голос и как он действует на некоторых мужчин.

– И вы пришли рассказать что-то по делу об убийстве?

– Скорее, послушать. Я журналистка, «Регион ТВ», региональный канал.

Николай моментально теряет интерес.

– До свидания. Все вопросы направляйте в местную пресс-службу.

Ира чуть склоняет голову к плечу, волосы рассыпаются волной.

– И что они мне скажут? «По данному факту возбу́ждено уголовное дело по статье сто пять Уголовного кодекса. Создана оперативно-следственная группа с привлечением следователя из Центрального следственного комитета и экспертов-криминалистов. Ведутся следственные действия». И все это скороговоркой. Мне хотелось бы подробностей. Понимаете?

– Я понимаю, что вы хотите повысить рейтинг вашего канала.

– И это тоже. Это моя работа, и я ее люблю. И не просто люблю, а привыкла делать ее хорошо.

– Ничем не могу вам помочь. До свидания, – повторяет Черный.

– Николай Дмитриевич, вы не рубите сгоряча, – снова улыбается Фирсова. – Мы можем быть полезны друг другу.

– Очень в этом сомневаюсь.

Ирина поднимается со стула.

– И все же. Возьмите. Это мой прямой номер. Вы можете звонить в любое время дня и ночи.

Она вынимает из кармана прямоугольник визитки и по столу пододвигает его следователю, наклоняясь вперед чуть больше, чем это нужно. Помимо воли Черный стреляет глазами в вырез блузки, успевая увидеть кружево белья.

– До свидания, товарищ следователь по особо важным делам, – с тихим волнующим смехом произносит Ира и выходит из кабинета, оставив после себя ненавязчивый аромат духов.

* * *

День прошел в маете. Вроде были какие-то дела, встречи, разговоры со свидетелями. Черный вызывал к себе всех, кто имеет хоть какое-то отношение к Ларисе Авакумовой или Алине Браун. Снова задавал им вопросы, которые задавали следователи до него. Записывал ответы, делал пометки в своем потрепанном в углах блокноте. Показывал фотографии, выискивая хоть какое-то пересечение. Но все впустую.

Труднее всего дался разговор с родителями Браун. Оказалось, что у Алины была сестра-близнец Карина. Но в пять лет девочка попала в смертельную аварию, и на Алину возложили двойные надежды. Сейчас не стало и ее. Брауны от горя отвечали невпопад, перебивали друг друга, поправляли. Просили, требовали отыскать убийцу. Вели себя так же, как все родители на их месте.

Если Николай и не любит какую-то часть своей работы, то это она. Слишком эмоциональная, слишком хватающая за что-то такое внутри, требующая проявления сострадания. А следователь, в чем Черный не сомневался никогда и нинасколько, должен оставаться холодным, рассудительным, сосредоточенным на раскрытии. Чуть поддашься эмоциям, и дело может свернуть не туда, захочется, чтобы было по справедливости, а не по правде. Иногда эти два понятия встают на разные чаши весов богини с завязанными глазами.

Николай лежит в постели, забросив руки за голову. Он забыл задернуть шторы, но вставать лень. Света уличных фонарей хватает, чтобы видеть прямоугольники развешенных фотографий. Черному не нужно присматриваться, чтобы точно сказать, что где изображено, он так долго всматривался в снимки, что помнит их до последней черточки.

Нижний ряд. Алина Браун. Девушка, сбежавшая от истеричного абьюзера, которого считала своим молодым человеком. Сбежавшая так быстро, что оставила в его квартире вещи. Спасавшаяся от неминуемых побоев. К сожалению, она не додумалась зайти в ближайший офис, магазин или что там было по пути и попросить телефон. Один-единственный звонок любому из знакомых, той же Свете Каменевой – и Алина добралась бы до общежития в то утро. Но она была взволнована, не хотела выставлять себя дурочкой. Села в какую-то серую иномарку и оказалась в лапах убийцы. И ведь к ней подъезжали другие машины, но она не садилась. Почему именно этот автомобиль? Что в водителе показалось Алине безопасным? Или она просто устала стоять на пронизывающем ветру и ей стало совершенно все равно, лишь бы сейчас, в эту минуту, согреться? Куда он ее отвез? Почему она не сопротивлялась? Ведь нет на руках Алины ни царапин, ни сбитых костяшек. И под ногтями у нее чисто. Хотя здесь мог постараться убийца, убрать за собой все улики. Следствию просто не за что зацепиться. Есть только вымытое тело мертвой девушки.

Как и предполагал Сергей Алексеевич, экспертиза тканей убитых не показала наличие каких-то препаратов. Бюро в этом смысле отработало четко и быстро, почти как в столице. Не пришлось даже прибегать к уговорам, чтобы ускорили процедуру. Сейчас дело Аввакумовой – Браун на особом контроле, одно лишь упоминание делает все службы сговорчивее.

– Евгений Леванович, мне нужны еще люди, – сказал Черный, придя к начальнику отдела Пряникову. – Тихомиров и Смородинова просто физически не справляются.

– Какие проблемы, Николай Дмитриевич? Вы только скажите, сколько вам нужно оперов. Мы же все понимаем, что действовать нужно сейчас, пока дело не переросло в серию.

Пряников, каждый день отчитывающийся в главк, готов снять оперов со всех дел, лишь бы найти психопата, убившего женщин.

«Серия, – думает Черный. – Почему она считается с трех выявленных жертв? Почему не с двух? Два эпизода – уже повод задуматься о повторяющихся действиях. Как будто этого мало. Как будто мало…»

Сквозь слипающиеся веки Николай все смотрит на фотографии. И видит их все вместе и каждую по отдельности.

* * *

Катя приходит домой и буквально падает на кровать. Старый пружинный матрас скрипит, принимая тяжесть уставшего тела.

За два дня Смородинова объехала город несколько раз из конца в конец и даже смоталась в область. Список номеров машин и их владельцев оказался внушительным, но все они ехали достаточно далеко от той самой машины.

– Ну пожалуйста, может, все-таки как-то можно увеличить этот долбаный номер? – спрашивала капитан у техников.

– Увеличить можно, – отвечали ей. – Но что толку?

– В смысле? Я увижу цифры, пробью по базе и возьму этого ублюдка за яйца! Он двух девок порешал!

– Екатерина Владимировна, разделяю ваш порыв, но я бессилен, – разводит руками техник.

Кате хотелось сломать об голову этого умника его замусоленную клавиатуру.

– Ты по-человечьи говори!

– Я покажу, если вы не возражаете. Это не так долго.

Техник пощелкал мышкой, понажимал кнопки так быстро, что Катя не успела – да и не особо хотела – вникнуть в его действия. На экране появилось изображение серой иномарки, куда села Алина Браун. Но оно было таким размытым, что, лишь зная, что перед тобой находится, можно было понять, что это действительно автомобиль.

– Это предел. Учитывая все программки, все удаление шумов, я лучшего не могу сделать, – сокрушался техник. – Вот если бы город установил камеры с большим разрешением, то, возможно, хотя бы примерно мы могли бы говорить о лучшем качестве изображения. Но у нас экономия. Даже на нашей технике. А это тоже немаловажно…

Смородинова его уже не слушала.

Получив номера и данные других водителей, Катя отправилась по адресам. Приходилось раз за разом объяснять: «Конкретно к вам претензий нет, просто дайте флэш-карту вашего регистратора».

– Так он у меня всего за три дня хранит данные!

– Нету регистратора. Вы видите это ведро? Какой, к чертовой матери, ему регистратор? Все равно при аварии я буду виноват.

– Вот карта, но вы мне, пожалуйста, бумажку дайте, что вернете. Она, знаете ли, денег стоит.

Катя кивала, отвечала, копировала данные на ноутбук, выданный ей отделом снабжения строго под роспись. Благодарила, просматривала запись, сидя на заднем сиденье служебной машины. И ехала дальше.

Неожиданности начались в области. Маленький поселок всего в двадцати километрах от города встретил ее проливным дождем. Несмотря на апрель, к каплям примешивались снежинки. Дорога превратилась в каток, водитель-сержант так хватался за руль, что побелели костяшки пальцев.

Катя первая заметила машину, к хозяину которой ехала.

– Вон он, тормози.

Но и тот их тоже заметил. Взвизгивая покрышками, автомобиль, припаркованный у какого-то двухэтажного домика, рванул с места. Его занесло на скользкой дороге, но водитель сумел вырулить.

– Гони! – приказала Смородинова, вынимая телефон из кармана.

Поселковые улочки не предназначены для игры в догонялки на машинах, они короткие, узкие, пересечены пожарными переездами. На замерзшем асфальте, кое-где стертом до ям и ямищ, две машины рискуют перевернуться.

Смородинова еще до конца не поняла, почему тот водитель пустился наутек и почему местные ей нагрубили по телефону, как все закончилось. Дорогу впереди перегородила полицейская машина. Убегавший вдавил тормоза в пол, выворачивая руль. Три автомобиля застыли.

– Спасибо, что прервали нам спецоперацию! Мы этих наркобаронов недоделанных три месяца пасли! Теперь что? Хранение в особо крупных только! – негодовал майор, командовавший всем на месте.

– Ну знаете ли! – возмущалась Смородинова. – На нем не написано, кто он! Я здесь по своим делам!

– Я вашему руководству все равно доложу.

– Да пожалуйста! Сделайте одолжение, доложите в подробностях! Пусть знают, что я работаю!

Естественно, никакого регистратора Катя в той машине не нашла, хотя биться за осмотр пришлось не на шутку.

Возвращались в молчании. А на следующий день продолжили сначала. Выезд – разговор – запись – скачать – «спасибо» – «до свидания». И так по кругу. Мельком просмотренные записи – повезет или нет? Один раз машина все-таки мелькнула далеко впереди. В то раннее утро поток еще не был таким плотным, как днем.

Было уже слишком поздно, чтобы возвращаться в отдел. Сержант подкинул Смородинову до дома. Катя поднялась к себе, скинула надоевшие промокшие ботинки у дверей, швырнула куртку на вешалку. Куртка не попала на крючок, бесформенной кучей свалилась на пол. Смородинова устало перешагнула через нее и, обнимая ноутбук, прошла в комнату.

«Гори оно все синим пламенем до утра», – проваливаясь в сон, думает Катя.

* * *

– Вот он! Сука! Попался, тварь! – орет Тихомиров.

– Что? – подскакивает Смородинова.

Но Витек не слушает напарницу.

– Да где там телефон этого?.. Николай Дмитриевич, идите к нам!

Катя подходит к Тихомирову, который, кажется, сейчас начнет подпрыгивать.

– Да что ты нашел?

– Две секунды, твой сейчас подойдет, и расскажу.

Виктор соскакивает со стула к принтеру, выплевывающему листы. Капитан просто светится каким-то злорадным весельем.

Черный заходит в кабинет.

– Что произошло?

– Я его нашел! Гниду эту нашел! Смотрите!

Тихомиров протягивает распечатку следователю.

– Вот, видите?

Виктор тычет пальцем в выделенные жирным строчки. Катя придвигается к мужчинам, как бы невзначай касаясь Черного плечом. Она глубоко вдыхает, чтобы почувствовать его запах – что-то шипровое и колючее.

– Короче, – пускается в объяснения Витек. – Катька нашла же запись с номером. Но там только кусочек с ноликом мелькнул. Таких машин в городе штук двести, наверное. А мы с пацанами пробили всех врачей и медсестер, как вы сказали.

– Я помню, – кивает Черный, сосредоточенно глядя в напечатанные цифры.

Николай уже понимает, что за лист держит перед собой. Это слишком большое совпадение, чтобы оказаться правдой.

– А потом я запросил на этих всех данные по машинам. Минус ненужные марки, минус ненужные номера.

Тихомирову хочется рассказать о своей работе. В конце концов, не каждый день он делает такие открытия. Сердце оперативника колотится, и губы сами собой растягиваются в улыбку. Он охотник, который после долгих поисков и петляний по непролазным дебрям наконец нашел верный след зверя. Теперь осталось пройти по нему и взять добычу.

– И у вас есть совпадение, – кивает Черный.

– Да! – перебивает его Тихомиров. – Смотрите дальше, я вот тут выделил… А? Ну? Офигеть! Прям под носом был, падла!

– Умерьте пыл, – просит его Николай.

Но он вынужден признать – опер поработал хорошо. Федоров Егор Валерьевич, тридцать семь лет, врач-гинеколог в частной клинике. Сосед Ларисы Авакумовой, дверь в дверь.

– А к Браун вы его как пристегнули?

– Посмотрите на вторую работу этого типа. Вот, – Витек тычет пальцем в строчку.

– И что? – спрашивает Смородинова, наконец перестав мечтать.

– А то, что Федоров – приходящий врач в отделе медосмотра. Туда как раз ходят студенты из того универа, где Браун училась. Че, думаешь, он не мог Алину эту заприметить? Тем более, всю ее видел.

На последнем предложении Витек немного смущается, отводя глаза от напарницы.

– Насколько я поняла, ни первую, ни вторую не изнасиловали, – говорит Катя.

– А он на работе насмотрелся, и ему не надо, – возражает Тихомиров. – А может, не может. Ну какой нормальный мужик пойдет бабам между ног заглядывать? Там точно крыша отъехала.

– Не все такие озабоченные.

– Ага. Рассказывай. Это природа. Тут думать нечего. Все мужики, которые идут в эти ваши гинекологи – с отклонениями. Ясно?

– И урологи тоже?.. Ну а что? Что мужикам надо, если они чужие мужские пиписьки идут щупать?

– Хватит! – взрывается Черный. – Ни слова больше! Данные на этого Федорова через полчаса чтобы у меня на столе были. Где родился, с кем живет, номер телефона и где находится аппарат сейчас. Пробейте его по соцсетям – состояли ли девушки с ним в переписке. Были ли приводы в полицию, судимости, административка. Мне нужно знать о нем все. Выполняйте. Эту бумагу я беру с собой.

Николай идет по коридору широкими шагами. Это может быть прорыв. Теоретически любой врач равнодушен, привычен к виду крови. Каждый из них проходил в свое время практику в морге, учился вскрывать, исследовал внутренние органы, умеет держать скальпель.

Но девушки? Что они ему сделали? Какой мотив? Половая дисфункция, о которой говорит Тихомиров? В тридцать семь лет проблема с потенцией может сильно ударить по самооценке мужчины. И толкнуть его на жестокость по отношению ко всему женскому полу. А тут еще и профессия, которая напрямую сталкивает его с самым интимным. Мог такой мужчина озлобиться и начать убивать?

– Мог, – отвечает сам себе Черный, заходя в свой кабинет.

Авакумова – потому что соседка. Наверняка же часто виделись, встречались, может быть, заходили друг к другу одолжить соль или спички. Так ведь делают соседи? Как-то контактируют. А если не контактируют, то все равно знают друг о друге, ведь живут напротив. Может быть, Лариса его раздражала одним своим присутствием? А Браун Федоров мог действительно заприметить во время медосмотра. Ведь Алина была очень красивой. Девушка наверняка отказала слишком взрослому для нее мужчине, тем более у нее был роман с Гоголевым. И это могло взбесить Федорова.

Николай потирает виски. Слишком рано делать какие-то выводы и строить предположения. Ведь пока у них на руках лишь вот эта бумага.

Но на ее основании можно получить ордер на дальнейшие действия.

* * *

Катя заглядывает в кабинет Черного.

– Можно?

– Входите. Что у вас?

Смородинова поправляет прядку, выбившуюся из хвоста. Находясь один на один с объектом своей любви, Катя немного робеет. Это ее раздражает, и женщина решает делать все, чтобы казаться раскованнее.

– Все, что вы просили.

Капитан подходит к столу следователя. Подходит очень близко, встает, касаясь бедром края стола. Не спеша раскладывает поверх бумаг Черного принесенные распечатки. Одну за другой, вытягиваясь все дальше, почти ложась на стол.

– Ничего такого за Федоровым не значится, – воркует Катя. – Несколько оплаченных штрафов за нарушение скорости. Но там мелочи. В соцсетях у него один аккаунт. Но очень интересный. Мы не стали распечатывать, я вам так покажу.

Черный сидит, замерев. Катя подносит к лицу следователя свой смартфон.

– Глядите, каков красавец. Просто мачо.

Фотография – яркая и пестрая. На каком-то пляже с нереальным белым песком стоит невысокий мужчина с чуть взъерошенными волосами, округлыми щеками и коротко стриженной бородой, без усов. На вид ему можно дать никак не меньше сорока. Яркая красная «гавайка» с голубыми и желтыми цветами расстегнута, волосатые грудь и живот подставлены взглядам. Шорты не скрывают таких же волосатых ног. Множественные большие татуировки горделиво выставлены напоказ. По обеим сторонам от Федорова призывно изгибаются две блондинки, на которых из одежды лишь тоненькие полоски купальников. Обе очень красивы и гораздо выше врача.

– А вот еще, – Катя перелистывает фото. – И еще. И вот.

Ей нравится, что Черный не отодвигается. Хочется прямо сейчас бросить смартфон на стол и впиться губами в его тонкие губы. Понять, действительно он такой холодный, каким кажется, или под этой хмурой маской кипит страсть.

Катя склоняется ниже, чтобы ее лицо оказалось ближе к Николаю.

– Посмотрите, как он одевается.

Федоров на фото позирует в хорошем костюме. На руке поблескивают золотым массивные часы. Какой-то ресторан на фоне.

– Любит себя наш врач.

Смородинова поворачивается к Черному, дыша ему в щеку. Николай несколько дергано поднимается из-за стола и шагает к окну.

– Адрес пробили?

– Николай Дмитриевич, он с адресом Авакумовой на одну цифру различается.

– Кхм.

Черный сглатывает, чувствуя себя дураком.

– Адрес, по которому он сейчас живет, пробили?

– Это да, вот здесь, – Катя показывает на нужную бумагу.

И только сейчас понимает, что ногти ее стрижены как попало, лишь бы не цеплялись. И руки можно было бы хотя бы раз в день кремом мазать, а то загрубели.

– Хорошо. Бумаги оставьте и можете быть свободны. Я сейчас сам все просмотрю, и дальше будем решать. Спасибо, – невпопад произносит Черный.

– Пожалуйста, – так же глупо отвечает Катя.

«“Спасибо?” – хмурится Николай. – Это что вообще сейчас такое было?»

Стиснув зубы, следователь возвращается за свой стол и берется за разложенные оперативницей листы. Взгляд его будто сам по себе застывает на кабинетной двери, за которой скрылась Смородинова.

* * *

– Э, куда без очереди?

– Совсем уже? Я тут с восьми утра сижу!

– Еще и толпой! Капец обнаглели!

– Ой!

– Туда же девушка зашла! Там занято!

Женщины перед кабинетом Федорова волнуются, одна беременная инстинктивно прикрывает руками довольно большой живот. Кате неуютно в этом коридоре, выкрашенном в пастельный персиковый цвет. Ее вообще пугает все, связанное с детьми. Но Черный и Тихомиров так решительно шагают мимо всех этих женщин, что Смородинова решает не отставать.

«Сейчас начнется», – успевает подумать Катя, когда они открывают дверь в кабинет врача. Из-за ширмы выглядывает Федоров, держа согнутые руки в латексных перчатках на уровне груди.

– Что такое? У меня прием!

– Кто там? Вы офигели? Вышли отсюда! – женский голос из-за ширмы срывается на фальцет.

Смородинова краснеет, представляя себя на месте пациентки. Передернув плечами, капитан пытается абстрагироваться.

– Центральный следственный комитет, следователь по особо важным делам Черный, капитаны Тихомиров, Смородинова. Егор Валерьевич? Вы задержаны по подозрению в убийстве Ларисы Авакумовой и Алины Браун, – выдает Николай, показывая свое удостоверение и постановление судьи.

За ширмой что-то звенит, по полу катятся странные приспособления, о назначении которых мужчины не догадываются. Что-то скрипит, шлепает.

– Что? Не понимаю…

Федоров переводит взгляд с одного полицейского на другого.

– Не волнуйтесь, Аллочка. Ложитесь на место. Это какое-то недоразумение. Сейчас мы продолжим.

– Боюсь, что нет, – отрезает Черный.

– Идите вы все к черту!

Прижимая к себе сумочку и колготки, из-за ширмы выскакивает растрепанная раскрасневшаяся женщина. Катя сторонится, стараясь не смотреть ей в глаза.

– Вы за это ответите! У меня репутация, между прочим! Что за бред вы несете? – Федоров заметно нервничает. – Я сейчас позвоню кому надо! Вы еще узнаете!

– Никуда вы звонить не будете, – твердо говорит Черный. – Разве что своему адвокату.

Федоров не с первой попытки снимает перчатки, одну из них разрывает. Матерясь и чертыхаясь, врач лезет за телефоном. Тихомиров шагает к нему, контролируя каждое движение.

– Екатерина Владимировна, пригласите понятых. Начнем.

– Что вы начнете? Что вы собираетесь начать? – кричит Федоров, закрывая спиной свой рабочий стол. – Это врачебные тайны! Вы совсем? Не позволю!

– Ваше руководство в курсе. Сейчас должен подойти представитель. Вы адвокату звоните, звоните. Нам с вами предстоит долго и обстоятельно работать.

Черный смотрит на Федорова не отрываясь. «Мог или не мог?» – думает следователь.

Врач нервно листает список контактов, пытаясь закрыть экран от Тихомирова, нависающего над ним. За дверью шумят возмущенные женские голоса, перекрываемые голосом Смородиновой. Черный оглядывает кабинет, в таком ему не доводилось бывать раньше.

* * *

Мальчик слишком рано узнал о том, чем могут заниматься взрослые мужчина и женщина, оставшись одни.

Ему снится страшный сон, наполненный криками, какими-то суетливыми движениями, погонями, страшными чудовищами, скрывающимися в темноте. Он подскакивает на своей кровати весь потный, заплаканный. В комнате темно и тоже страшно, будто сон на самом деле не кончился. Мальчик пересиливает себя и шлепает босыми ногами в комнату к матери.

Оттуда доносится неприятный запах. Это водка, как знает мальчик. И еще оттуда доносятся скрип, вскрики и мат. Горит верхний свет, обещающий прогнать чудовищ. Даже пьяные гости мамы не могут так напугать мальчика, как его сон. Пусть лучше дядьки наругают, чем он останется один в маленькой комнате, наполненной страхами.

Мать его лежит на животе на продавленном дедовском диване. Это была дедовская комната, а теперь мамина. Она голая. А на ней лежит, тоже голый, дядька Леня. Пьяная мать стонет через некрасиво раззявленный рот. Дядька Леня пыхтит и хватает ее за волосы.

– Че, малец, хочешь посмотреть? Ну смотри, как я мамку твою пялю, – ржет дядька Леня, заприметив маленького мальчика.

Мужчина отрывается от женщины, показывая себя всего напуганному ребенку. Мать в полувменяемом состоянии приподнимается на локте, оборачиваясь к любовнику. Мальчик видит слишком много того, чего видеть ему не следует. Развернувшись, он бежит назад.

– Иди сюда! Я тебе покажу, как надо! – ржет ему вслед дядька Леня.

Мальчик лежит в своей постели, зажимая руками уши, чтобы ничего не слышать. Он еще слишком маленький и глупый, чтобы понимать, что именно происходит, но точно что-то неправильное.

* * *

– Вы же не думаете, что Егор Валерьевич что-то делал прямо на рабочем месте? – спрашивает Иглевич, главврач клиники.

– Мы должны проверить личные вещи гражданина Федорова, которые находятся в этом помещении, – отвечает Черный.

– Что они несут? – обращается Федоров к своему адвокату, которого пришлось ждать минут сорок.

– Пока все в рамках закона, Егор Валерьевич. Постановление выписано правильно, – заверяет адвокат.

– Я за что плачу? Что вообще за обвинения?

– Не волнуйтесь, я здесь.

– Не лезьте туда! Там данные клиенток! – орет Федоров, когда Смородинова присаживается к компьютеру.

– Нас интересуют Лариса Авакумова и Алина Браун. По этим женщинам врачебной тайны уже нет. Продолжайте, капитан, – кивает Кате Черный. – А вы, Егор Валерьевич, вспомните, знакомы ли вам эти гражданки.

– Бред! Лариска напротив жила! Вы с дуба рухнули? Вы думаете, это я ее? Вы ошалели! – Федоров всплескивает руками.

– Объясните своему подопечному, чтобы впредь был более сдержанным. Иначе ему не избежать еще и административного наказания, – велит Николай адвокату.

Иглевич, занявший место в углу кабинета, неодобрительно цокает.

– А можно увести его через запасный выход? – просит он. – У нас хорошая клиника, со своими клиентами. Среди них и известные в городе люди. Не хотелось бы, чтобы, знаете ли, пошли ненужные слухи. Мы дорожим своей репутацией.

– Да ничего я не делал! – орет Федоров, вытирая вспотевший лоб.

– Со своей стороны мы будем всячески содействовать следствию. Если это, конечно, не будет касаться сведений о наших клиентах. Наш юрист уже в курсе происходящего, так что с этой стороны клиника также готова оказать всю необходимую помощь. По первому требованию, – бубнит Иглевич.

– Если нам понадобится помощь, мы направим официальный запрос, – обещает Черный.

– Ах ты сука! Как баб твоих пользовать, так это Федоров! А тут сразу в кусты! Ну ты и скотина неблагодарная! – выходит из себя Егор Валерьевич.

Врач понимает, что только что клиника в лице главного врача открестилась от него, даже не став разбираться в деле.

– Пожалуйста, успокойтесь, – просит адвокат, на висках которого тоже выступил пот.

– Что у вас? – спрашивает Черный оперативников.

– Ничего, – мотает головой Тихомиров, перебирающий карточки и вещи в шкафу.

– Ничего, – эхом отзывается Смородинова, отодвигаясь от стола. – Ни Авакумовой, ни Браун.

– Я ни в чем не виноват! Вы мне еще за это ответите! – угрожает Федоров.

– Раз здесь мы закончили, давайте переместимся к вам домой, Егор Валерьевич. Постановление на это у нас также имеется. И советую вам крепко подумать по дороге. Может быть, вы хотите во всем признаться, пока следствие не нашло неопровержимые улики само.

* * *

– Николай Дмитриевич, ну что же вы так долго? Мы вас здесь уже все заждались! Ребята вон полпачки скурили, а у меня цикорий кончился. А вы все не едете и не едете. Может быть, Федоров этот уже сознался и сам все покажет? Эх, было бы хорошо. Я, признаться, замаялся весь. В машине, конечно, сидеть хорошо, тепло, но устал. Право слово, подзадержались вы что-то.

Борис Петрович, ухватив Черного за рукав пальто, нудит в самое ухо.

– Эксперты где? – строго спрашивает следователь.

– Вон они, в машине отдыхают. Вы же приказали на месте вас встречать. Мы здесь уже битый час кукуем во дворе. Без вас шагу не ступили. Но ведь все равно все бумаги у вас. А мы что? Мы ничего. Сидим и ждем. Только очень уж долго. Надо было бы как-то побыстрее.

Черный одним рывком освобождает рукав от цепких пальцев Андреевского.

– Куда вы торопитесь, Борис Петрович? У вас рабочий день, кажется, в разгаре.

– Это-то понятно, – кивает Борис Петрович, не понимая, насколько раздражает своим многословием столичного следака. – Но ведь он не резиновый. Вы-то должны понимать. Вот мы сейчас провозимся здесь, а потом еще бумаги все оформлять надо. Запросы на экспертизы, вопросики формулировать для экспертов. А еще надо пообедать. И вообще, надо же и глазам отдых давать. А там уже и домой пора. А когда все успеть?..

– Борис Петрович, прямыми своими обязанностями занимайтесь, – отрезает Черный, выходя из себя. – Я здесь главный следователь по делу, мне и бумажки оформлять, и все остальное. Вы будете делать то, что я вам скажу. Это понятно?

– Предельно, Николай Дмитриевич. Но хотелось бы…

Николай одним взглядом из-под насупленных бровей останавливает Андреевского.

– Скажите экспертам, чтобы поднимались в квартиру. И обеспечьте понятых.

Андреевский моргает из-за очков и плетется к машине экспертов.

Черный осматривает дом, перед которым они стоят. Таких лет сорок назад был построен не один десяток тысяч по всей огромной стране. Совершенно типовая пятиэтажка, ничем не отличающаяся от своих близнецов. Разве что порядковым номером на торцевой стене. Все те же серо-коричневые панели, родные и замененные на пластиковые окна с занавесками и тюлем. Балконы, захламленные и чистые, остекленные современными материалами и собранные из мелких деревянных рам. В небольшом дворе металлическая горка, качели и сваренная из труб непонятная конструкция, на которой выбивают ковры и играют дети. Машины, припаркованные кое-как. Сотни таких домов, примелькавшихся и не запоминающихся. Кто бы мог вообразить, что на четвертом этаже именно этого подъезда друг напротив друга жили жертва и ее убийца? «Возможный убийца», – поправляет сам себя Черный.

Николаю хочется сейчас быть сразу в двух местах одновременно – здесь и там, возле клиники. Там осталась машина Федорова, та самая серая иномарка с ноликом в номерном знаке. Вторая бригада экспертов по времени должна была уже подъехать к клинике для ее осмотра.

– Давайте ее просто эвакуатором на нашу стоянку? И там уже нормально пусть ребята работают, – предложил Тихомиров.

– Здесь камеры, – показал пальцем Черный. – До приезда экспертов будет видно, что к автомобилю никто не прикасался. Вскроют его только при понятых и под запись. Чтобы никто потом не предъявил, что мы что-то ему подкинули. Это такие элементарные вещи, о которых не принято говорить даже первокурсникам.

Витек с ненавистью посмотрел на следака. Он что, тупой? Понятно, что никто ничего бы не подкинул. Потому что нечего подкидывать. Да и сам факт того, что столичный следак мог такое себе представить, просто бесил.

– Прекрасно бы под запись и транспортировали. Тут все равно нормально не отработают, потащат на стоянку.

– Первичный осмотр и фиксация состояния – на месте. Все остальное – детали. На месте остается Смородинова, вы – со мной, – распорядился Черный.

– И вот на этого мудака ты запала? – прошептал Витек Кате. – Молодец! Офигенный выбор! Лучше бы с Михой тогда не расставалась.

– Мы поедем на моей машине, – заявил адвокат Федорова.

– Задержанный поедет в патрульной, вы можете ехать либо с ним, либо следом. Можете не ехать вовсе.

Черный проследил, чтобы Федорова усадили на заднее сиденье и заблокировали двери. Егор Валерьевич выглядел ошеломленным. Он нелепо смотрелся в медицинском костюме и куртке, будто вышел на перекур.

Возле запасного выхода уже начала собираться любопытная толпа, которую отгонял охранник. Главный врач, стоявший тут же, недовольно поджимал губы и жаждал одного – чтобы менты поскорее уехали. Ему самому предстояло еще звонить в совет директоров и докладывать о ЧП.

– Надеюсь, к самой клинике у вас вопросов нет? – спросил Иглевич, останавливая Черного.

– Пока у следствия к вашей клинике вопросов нет, – кивнул Николай. – Но если они появятся, не сомневайтесь, я лично вернусь, чтобы их задать. Хорошего дня.

Что говорил Иглевич ему в спину, следователь не слушал. Он сел в машину, и караван тронулся к квартире Федорова.

– Выводите! – приказывает Черный через плечо.

Квартира Федорова поражает роскошью, начиная от входной двери. Черный лично открыл ее – отличного качества металл и приличная толщина, панорамный глазок, два замка. Щелкает выключатель. Под потолком вспыхивает чересчур большой для прихожей светильник – что-то из блестящего металла и стекла. Яркий свет заливает помещение.

Черный хочет пропустить вперед экспертов, успевших облачиться в комбинезоны.

– Ах ты тварь!

Нападение получается неожиданным. Черный успевает среагировать лишь на звук открывающейся двери. На площадке слишком много людей – Федоров, его адвокат, Тихомиров, участковый, двое экспертов, сам следователь и двое понятых. И в эту толпу с разбега вламывается парень. Махая кулаками, он прокладывает себе дорогу к Федорову. Достается участковому, который стоит ближе всех. Дверь напротив открыта, там маячит Андреевский с растерянным видом.

– Падла! Убью! За Ларку убью! – орет парень, впечатывая кулак в лицо Федорова.

Тот пытается закрыться руками, но реакция оказывается не такой, как надо. Влажно чавкает. Федорова отбрасывает назад, на адвоката. Парень рвется следом, занося кулак для нового удара. Понятая, женщина средних лет в домашнем халате и тапках, охает.

– Остановить!

Черный подается вперед, но Тихомиров проворнее. Оперативник ныряет под нападающего, блокируя его руку и выворачивая ее назад, одновременно давя на парня всем весом. По инерции тот падает на пол, чуть придавливая Федорова. Федоров, упав на задницу, отползает к стене, отталкиваясь ногами. На его стремительно оплывающем лице застывает ужас.

Все происходит за считаные секунды, по ощущению растянувшиеся в минуты и часы. Тихомиров все еще выворачивает руку парню, когда из соседней квартиры наконец выходит Андреевский.

– Пусти! Урою суку! – бьется под капитаном парень.

– Ты кто такой? – орет ему Витек.

– Это брат Авакумовой, да?

Черный переступает через кучу-малу на лестничной площадке и оказывается лицом к лицу с Борисом Петровичем.

– Зачем?

– Ну так как же? Тут же такое вот. Они же знать должны, – блеет тот.

Черный раскрытой ладонью коротко ударяет Андреевского в солнечное сплетение. Ударяет несильно, но тот сгибается, хватая ртом воздух. Николай хватает Бориса Петровича за куртку, не давая ему упасть.

– Мы еще поговорим с вами об этом, – обещает Николай страшным спокойным тоном.

Андреевский только раскрывает рот.

В глазах столичного следователя растекается тьма. Та самая, которая может затопить все вокруг, поглотить весь мир. Холодные пустые глаза, жестокие и безжалостные. Никогда прежде ни у одного другого человека Андреевский не видел таких жутких глаз. Даже на заре своей карьеры, когда ему приходилось иметь дело с убийцами.

Черный как следует встряхивает Бориса Петровича, давая выход своей ярости. Слышит клацанье зубов и отталкивает старого следователя.

– Уведите его, – приказывает он Тихомирову.

– Есть. Вставай!

Витек рывком поднимает брыкающегося парня на ноги.

– Пшел!

Парень пытается ногой дотянуться до скулящего Федорова, за что получает чувствительный тычок в спину от оперативника. Черный останавливает капитана, собравшегося сплавить Авакумова патрулю, дежурящему у подъезда.

– Не туда. Домой его отведите.

Тихомиров глядит на следователя и подчиняется.

– Мы разберемся, – обещает Черный проходящему мимо немного сникшему парню.

– Там мамка, – говорит Авакумов с чуть подрагивающей нижней челюстью. – Плохо ей стало, когда этот пришел.

Андреевский вжимается в стену, стремясь стать невидимым. Даже думать он сейчас не может, хочет только отмотать время назад и не стучать в эту квартиру.

– «Скорую» на адрес вызовите и проследите там, – глядя только на Тихомирова, распоряжается Черный.

– Сделаю.

Витек тоже заглядывает в эти страшные глаза следователя по особо важным делам. По загривку пробегают холодные противные мурашки, хотя Витьку доводилось видеть в жизни достаточно – и под пулями ходить, и нож в ребро отхватывать. Но Черный уже берет гнев под контроль, гася необузданную ярость и меняя ее на холод расчетливости.

– Мы будем жаловаться! – предупреждает адвокат, помогая Федорову подняться на ноги.

– Ваше право, – кивает Черный. – Пройдемте в квартиру. Понятые, вы тоже. Участковый, запишите данные в протокол.

Николай говорит ровным голосом, но сжимает кулаки. Пальцы все еще мелко подрагивают, во рту стоит привкус металла и горечи.

* * *

– Сергей Алексеевич? – удивляется Катя.

– Я, Катюша, – улыбается Миронов. – Меня же к вашей группе приписали, вот я с экспертами и напросился. Мало ли, может быть, нужна будет моя компетенция, так сказать.

– Мы можем начинать? – вмешивается Иглевич.

Главный врач переминается на месте. Такое внимание к клинике не нравится ни ему самому, ни руководству.

Руководство, между тем, обещало с минуты на минуты прислать юриста, чтобы тот уладил все дела с увольнением Федорова. Виновен врач или нет – ему больше не место в этом медицинском учреждении.

– Мы можем начинать? – переспрашивает Смородинова эксперта.

– Мои ребята готовы, – кивает он.

Миронов, сложив руки на груди, стоит рядом с капитаном.

– Как вы думаете, что они там найдут?

Смородинова не отвечает, боясь сглазить. Катя почти наяву видит, как в эту машину – совершенно обычную, каких на дорогах города каждая третья – садится Алина Браун. И, если Катя правильно помнит дело Авакумовой, Лариса пропала по дороге домой с работы. Значит, и эта девушка могла запросто сесть к доброму водителю, решившему ее подвезти. Сесть и никуда не доехать… Катя затаивает дыхание.

Облаченные в защитные костюмы, как космонавты, эксперты распахивают дверцы машины. Щелкает затвор фотоаппарата, фиксируя все беспристрастно и полно. Один из экспертов снимает работу коллег. Умелые руки в перчатках ощупывают каждый сантиметр сидений. Поднимают коврики. Открывают бардачок, упаковывают в разные пакеты каждый предмет. Маркер, подписать, снять, уложить в чемоданчик. Следующий.

– Знаете, Катюша, а ведь у моей жены точно такая же машина, – говорит Миронов.

– Что?

Смородинова слишком увлечена своими мыслями.

– Вот точно такая же, – подбородком указывает Миронов. – Езжу на ней иногда. Только у нас номер без нолика. Не желает следствие нашу машину проверить?

– Ой, Сергей Алексеевич, давайте без ваших этих шуточек, пожалуйста, – отмахивается Смородинова.

– Как знаете, – добродушно улыбается Миронов. – А Николай Дмитриевич где?

– К Федорову поехал.

– Как он вам?

– Федоров? Неприятный, если честно. Я не понимаю, что в нем девки находят. От него же веет какой-то падалью, – кривится Катя.

– Н-да, характеристика, – усмехается судмед. – Я вообще-то про Черного.

– А, ой, – смущается Смородинова, отворачиваясь, чтобы Миронов не увидел, как вспыхнули ее щеки. – Ну… он нормальный.

– Мне тоже так показалось, – кивает Миронов. – Я думаю, что Николай Дмитриевич – интересный человек. Глубокий. Он был у меня на днях, хорошо посидели, пообщались. Пригласил его на выставку.

– Куда?

– У меня, Катюша, выставка скоро персональная. Готовлюсь потихоньку, – несколько высокомерно говорит Сергей Алексеевич. – С утра, знаете ли, тела вскрываю, а по вечерам оформляю картины. Иногда до поздней ночи засиживаюсь. Искусство, знаете ли. Уже почти все закончил. Скоро нужно будет в галерею отвозить.

– Вы рисуете? – Смородинова смотрит на него. – Никогда бы не подумала…

– Что с моей профессией у меня есть тяга к прекрасному? – Миронов сдержано хохочет. – Ну да, в это, наверное, сложно поверить. Но я с детства рисую. Говорят, вполне недурно получается, раз уж персональную выставку мне организуют.

В словах судмеда Катя слышит какую-то скрытую злую иронию и сарказм. Губы и глаза Миронова улыбаются, но слова колются, как иголки кактуса. «Блин, – думает Смородинова, – обидела человека».

– Я рада за вас, Сергей Алексеевич! Искренне, – говорит Катя вслух.

– А хотите прийти на открытие? Будут пресса, гости, вечерние платья, шампанское. Наташа моя все это организует. Она у меня просто прелесть, взяла на себя всю заботу.

– Да, было бы интересно.

– Я вам именное приглашение пришлю, – обещает Миронов.

Катя улыбается ему, все еще ощущая неловкость. Перехватывает недовольный взгляд Иглевича, стоящего, по-прежнему поджав губы и скрестив руки на груди.

Бригада экспертов продолжает обшаривать машину подозреваемого. В чемоданчике растет стопка пакетиков. Смородинова подходит ближе, присаживается на корточки.

От увиденного ее немного трясет, по телу пробегает волна дрожи. По прозрачным пакетикам расфасованы волоски. Длинные и короткие. Светлые, темные, крашеные. Один, два, пять, десять… Пакетик к пакетику. Чей-то искусственный ноготь. Чьи-то кружевные трусики, которые ничего не могут прикрыть и служат лишь игривой приманкой. Тюбик губной помады с трещиной на корпусе.

– Грязновато, – говорит капитану эксперт. – Тут пальчиков столько, что мы неделю провозимся.

– Нет у вас недели, – упавшим голосом отзывается Смородинова, поднимаясь на ноги.

Сердце занимает всю грудную клетку. Катя не может думать ни о чем и ни о ком, кроме тех, чьи волосы нашли в машине. Где сейчас все эти женщины? Что с ними? Сколько из них живы? Чьи трупы они не нашли? И найдут ли? Кто они такие? Как попали в эту серую, неприметную, совершенно обычную машину? Что Федоров с ними сделал? Как давно? Вопросы нарастают снежным комом. Перед глазами мелькают страшные видения, порожденные фантазией и опытом работы в полиции.

– Биологические следы есть? – спрашивает Катя, вернувшись к машине и заглянув через плечо эксперта.

– Смотрите сами.

В свете ультрафиолетовой лампы проявляются неровные пятна, тут и там разлитые по заднему сиденью. Эксперт проводит лампой над полом – светится и там. Даже на обшивке потолка все усеяно мелкими брызгами. Будто светлячки растворились повсюду. В этих люминесцентных пятнах спрятана чья-то жизнь…

Катя завороженно смотрит, как эксперты сворачивают работу – все остальное нужно делать в лаборатории. Там найдутся ответы на большинство ее вопросов.

– Вы закончили? Сколько это еще будет продолжаться? – спрашивает Иглевич. – Вы там что-то нашли?

Смородинова не отвечает, занятая протоколом. Озябшие понятые подписывают его и с нескрываемой радостью уходят, переговариваясь и оглядываясь. Миронов усаживается в машину к экспертам. А Катя, приплясывая на месте от холода, остается ждать эвакуатор.

Нужно позвонить Черному, и она думает, с чего начать разговор.

* * *

– У вас нет ничего на моего подзащитного. Все ваши действия крайне негативно отразились на репутации Егора Валерьевича. И вы должны понимать, господин следователь по особо важным делам, что мы этого так не оставим. Мало того, я уже подготовил заявление на господина Авакумова, напавшего на моего клиента и нанесшего ему определенные травмы. И я прошу зарегистрировать это заявление. Если вы этого не сделаете, то я буду вынужден написать жалобу и на вас, а также обратиться в органы печати и на телевидение.

Адвокат трещит, не умолкая, жестикулирует, меняет интонацию, играет бровями и трагически указывает на притихшего на стуле Федорова. Складывается ощущение, что правозащитник уже находится на суде присяжных и готов театральщиной завоевать их благосклонность. Черный же лишь морщится.

Весь день они проводят на квартире Федорова. Роскошь, поразившая со входа, продолжает давить и преследовать группу всюду. Очень качественная дорогая мебель, техника последнего поколения, недешевое ковровое покрытие. Все это переполняет комнаты своей массивностью. Таким предметам не место в стандартной «двушке». В спальне главенствует огромная кровать с балдахином. Столбики от этого самого балдахина цепляют потолок и выглядят как колонны. Тяжелые плотные шторы на окнах. Ковер с таким высоким ворсом, что ноги просто тонут в нем.

– Снимите обувь! Куда? Вы мне за химчистку не восстановите! – пытается остановить экспертов Федоров.

Николай осаживает его одним взглядом.

Не нравится следователю подозреваемый. И дело не столько в том, что Федоров – возможный убийца, сколько в его облике. «Скользкий гад», – окрестил его про себя Черный.

Эксперты выдвигают ящики, перебирают вещи, перетряхивают книги. Очень аккуратно упаковывают найденный фотоаппарат с огромным объективом. Посмотревший на него следователь к неудовольствию отмечает пыль на корпусе. «Ничего не значит, у него может быть несколько таких», – успокаивает себя Черный. Он снова и снова пытается представить этого врача, заманивающего девушек и расправляющегося с ними.

Звонит Смородинова и, зачем-то поинтересовавшись, как у Николая дела, рассказывает о находках в машине. Это подкрепляет версию, и Черный буквально нависает над экспертами, давя на них морально.

– Пожалуйста! – умоляет наконец Эдуард Валентинович. – Вы нам свет загораживаете!

– Меня интересуют биологические следы, – отступая на шаг, говорит Черный.

– Если мы что-то найдем, вы об этом узнаете, – заверяет Эдуард Валентинович, выставляя следователя за порог.

В тесной ванной, большую часть которой занимает угловая джакузи, не повернуться вдвоем. «Но если он где-то убивал, то ванная – лучшее место. Здесь можно выпустить кровь без последствий», – рассуждает Черный, разглядывая себя в огромном зеркале. Вид так себе – круги под глазами, четкие морщины, подсвеченные слишком большой для маленького помещения лампой.

– Пока не поздно, – говорит адвокат, – я вам советую прекратить этот балаган и отпустить моего клиента. А также принести извинения. Пока нам хватит устных. Но мы готовы обратиться в суд за моральной компенсацией.

Черный игнорирует слова адвоката – пусть мелет языком, это его работа. Следователя интересует другое.

Он смотрит на пол. Те фотографии мертвых молодых женщин были сделаны на деревянном полу. Не похоже, что это фотофон. Нет таких совершенных фонов, чтобы ни одной морщинки от лежащего тела, ни бликов. Здесь же очень хороший линолеум. Толстый, светлый, немного шершавый.

– Что вы творите? Это стоит как ваша зарплата! – голос Егора Валерьевича дает петуха.

Черный даже не оборачивается. Он подцепляет скальпелем, одолженным в чемодане эксперта, ковролин и с силой приподнимает его, отрывая от пола. Но под ним оказывается лишь бетон.

– Виктор! – зовет Черный оперативника, стоящего около задержанного. – Срочно проверьте, есть ли на Федорове еще собственность. Дом, коттедж, комната в бараке. На него самого, на дальнего родственника. Может быть, он оплачивает за кого-то другого счета.

Проговаривая все это, Николай не сводит глаз с Федорова. Говорит нарочито четко, чтобы тот слышал. На последней фразе Федоров нервно сглатывает.

– Понял, пошел, – кивает Тихомиров.

– Стоять!

Властный окрик заставляет замереть каждого, кто его услышал.

– Эдуард Валентинович, вы находили здесь квитанции?

Федоров бледнеет, краснеет, порывается что-то сказать, но адвокат с силой сжимает ему плечо и отрицательно качает головой. Егор Валерьевич давит в себе слова, лишь капельки пота выступают на его висках. Он близок к панике. Чувствуя себя победителем, Черный подгоняет экспертов и тут же требует от них тщательности. Понятые, напуганные порывистым следователем, который, кажется, находится сразу всюду, стоят в прихожей, прижавшись друг к другу боками.

Тихомиров, перебиравший бумаги в кухне, вскоре показывается с парой квитанций.

– На какого-то Скворечникова записана комната в бараке. Но там, кажется, дом под расселение идет. Точно не помню.

– Отлично! Заканчиваем здесь и едем туда.

– С какой это стати? С какой это стати?! – фраза заедает, и Федоров, повторяющий ее, походит на попугая.

Адвокат заглядывает в глаза своему подзащитному.

– Пусть едут. К вам это не относится.

Федоров не моргает. Дыхание учащается, грудная клетка ходит ходуном.

– А собственно, где у вас ордер на обыск помещения, принадлежащего некоему Скворечникову?

«А он хорош! – искренне восхищается адвокатом Черный. – Чертовски хорош! Что ж ты там прячешь?»

– Не беспокойтесь, я сейчас позвоню судье, и ордер нам привезут на место.

Адвокат направляется к выходу.

– Мне нужно позвонить, пропустите.

– Идите, – разрешает Черный и громко говорит: – Тихомиров, вызовите на тот адрес патруль. Пусть оцепят там все, чтобы ни один человек, кроме владельца собственности, не прошел.

– А жильцы? – уточняет Тихомиров, отказываясь понимать логику этого дурного следака, выдающего распоряжения одно за другим.

– Только по прописке, но не в ту комнату. Ясно? Выполняйте.

Адвокат возвращается на место и застывает изваянием за спиной Федорова, глотающего воздух открытым ртом.

Здесь ничего нет. Здесь точно ничего нет – в этой разукрашенной квартире, вылепленной так безвкусно и так аляповато. Это Черный уже понимает. Но не прерывает обыск. Лишь заставляет экспертов как следует изучить всю одежду и обувь Федорова.

Как ни старайся, к какой химии ни прибегай – до конца пятна крови вывести не получится. Они проявятся под раствором со сложным длинным названием. Пусть ДНК будет разрушена, сам факт отрицать станет невозможно.

Осмотр квартиры заканчивается ближе к четырем часам пополудни.

– Что ж, поехали на второй адрес, – хищно улыбаясь, произносит Черный.

– Мы тоже? – спрашивает одна из уставших понятых, вынужденных провести полдня, стоя в чужой прихожей.

– О нет, вам спасибо. Мы на месте найдем людей.

Николай снова улыбается. И от этой улыбки – натянутой, холодной, жесткой – не по себе становится даже видавшему виды Эдуарду Валентиновичу.

* * *

Тихомиров ловит себя на мысли, что ему хочется отодвинуться от Черного как можно дальше. Но они едут в одной машине на заднем сиденье, и сделать это невозможно. Улыбка, прилипшая к тонким губам следователя еще в квартире Федорова, то угасает, то появляется вновь. Николай Дмитриевич смотрит прямо перед собой, через сидящего на переднем сиденье эксперта. Руки следака сцеплены в замок. От напряжения звездчатый шрам на левой руке заметно белеет. Виктору не по себе от этого. Будто не человек, а какой-то заведенный робот. Или сумасшедший, непонятно как получивший погоны и власть.

Чем ближе они подъезжают, тем серьезнее становится Черный. В этом бараке – ответы. Реакция Федорова однозначно показала, что что-то не в порядке с комнатой Скворечникова, счета за которую он оплачивает. Следователь вдоль и поперек изучил эти квитанции. Что там можно делать, что приходят такие большие счета за электричество? Что вообще можно делать в каком-то бараке на выселках, имея шикарную квартиру в хорошем районе? Для чего тратить на это деньги, которые, понятно, Егор Валерьевич очень любит? Напрямую Федоров не отвечает, лишь косится на адвоката.

– Спрашиваю вас в последний раз, – Черный поворачивается к Федорову, измаявшемуся и помятому. – Если вам есть в чем признаться, то лучше это сделать прямо сейчас. Тогда вам будет засчитана явка с повинной. Как только мы вскроем эту дверь, все ваши слова ничего не будут стоить. Я ясно выражаюсь?

Федоров затравленно смотрит на адвоката. Тот надувается петухом, но молчит. Понятно, что между этими двумя есть что-то кроме отношений адвокат – клиент.

– Что ж. Вскрывайте. Понятые, обратите внимание, производится вскрытие комнаты. Замок не нарушен, внешних повреждений на двери нет.

Дверь для барака – солидная. Не такая, как в квартире Федорова, но все же двойная и массивная. Едва ее открывают, в нос ударяет крепкий запах антисептика и чего-то исключительно больничного. Черный первым переступает порог, глядя на пол. Деревянные крашеные доски! Сердце дважды подпрыгивает в горле. Нашел!

– Япона мама! – восклицает Тихомиров, проходя внутрь. – Гребаный извращенец!

– Я бы попросил! – пищит чуть придушенно адвокат.

В комнате с занавешенным окном – врачебный кабинет. Возле стены стоит несуразное гинекологическое кресло. Шкаф с инструментами. Кушетка, застеленная немного застиранной простыней. Бестеневая операционная лампа на стойке приткнулась в углу.

Черный пытливо глядит на Федорова, совсем утратившего былую браваду.

– Все еще ничего не хотите сказать?.. Отлично. Эдуард Валентинович, приступайте. Начните вот с этих пятен.

Николай указывает на бурые пятна, въевшиеся в деревянный пол рядом с креслом. Если это не кровь, то Черный готов съесть свое служебное удостоверение. «Скоро все закончится», – думает он, обращаясь мысленно к висящим на стене в его квартире фотографиям.

* * *

– Этого не может быть!

Черный мечется по кабинету, насколько позволяет площадь. Пять шагов от стола к стене, пять шагов обратно. Ему нужно куда-то выплеснуть энергию. Злость, накопившуюся и грозящую перелиться через край. Еще хочется наорать на оперативников – по любому поводу, по малейшему. Хотя часть рассудка, остающаяся холодной, несмотря ни на что, твердит, что Тихомиров и Смородинова, снова так странно на него смотрящая, ни в чем не виноваты. И эксперты не виноваты.

– Черт знает что! – выдыхает сквозь зубы следователь. – Они уверены? Пусть еще раз перепроверят.

– Николай Дмитриевич, они проверили же, – возражает Тихомиров.

– Плохо проверили! – рявкает следователь и одергивает полы пиджака. – Черт!

Весь прошлый день Черный не находил себе места, прокручивая версии. Федоров по совету адвоката не проронил больше ни слова. Адвокат же, не замолкая ни на секунду, требовал освобождения под подписку о невыезде для своего подзащитного, грозил всеми возможными инстанциями. Но Федорова увезли в изолятор временного содержания. И потянулся день ожидания.

Сейчас, с утра пораньше, оперативники принесли следователю результаты экспертиз. Лаборатория была целиком отдана под это громкое дело и теперь работает круглые сутки, изучая образцы. Эдуард Валентинович вообще не покидает рабочее место.

И результаты есть. Но не те, на которые рассчитывал следователь Черный. Николай, получив бумаги, пробежал по ним взглядом, не особо вчитываясь. Фамилия Авакумовой заставила его замедлиться – ее волос был найден за спинкой той огромной кровати с балдахином. Ни слова о Браун. Сводная таблица по образцам из машины Федорова – женские волосы. Сводная таблица по отпечаткам пальцев – неизвестные. Сводная таблица по образцам из квартиры – установлена лишь Лариса Авакумова, иных совпадений нет. Сводная таблица по комнате в бараке – следы крови. Но крови, содержащей какие-то специфические гормоны, которые Черный упустил из виду. Что-то связанное с беременностью.

– Судя по всему, он делал подпольные аборты, – пояснила Катя.

– У нас что, аборты запрещены? – удивился Черный.

– На поздних сроках да. Если женщина не хочет афишировать беременность или если несовершеннолетняя…

– Если проституток чистят. Или любовниц. Или кто-то рабынь держит, а те залетают, – перебил напарницу Тихомиров.

– Ты совсем уже в мрак не лезь, – толкнула его в бок Смородинова и сказала Черному: – Кто-то же платил Федорову за то, что он это делал…

Черный останавливается напротив сидящих за столом оперативников.

– Мне нужны все его контакты. Все. И выясните у соседей барачных, кто приходил, кто уходил. Что они знают. Так просто я его отсюда не выпущу.

* * *

– Я на вас жалобу напишу, так и знайте. Вы еще ответите за то, что невинный человек провел целую ночь в этом ужасном ИВС. О, я знаю, что это за место! И если окажется, что с ним что-то сделали – хотя бы просто косо посмотрели, – я разнесу ваш Следственный комитет! По кирпичику! Не оставлю ни одного чистенького следователя! Вы все повязаны! Каждый из вас готов посадить невиновного, повесив на него все, что угодно, лишь бы поскорее закрыть дело!

Адвокат распаляется от своих же слов, жесты его становятся все порывистее и жестче.

Федоров будто усох. Весь налет наглости и снобизма с него слетел. Всклокоченные волосы открывают наметившуюся лысину. Багровый синяк растекается на половину лица.

– Кто такая Марина? – перебивает адвоката Черный.

Адвокат давится словами, кашляет.

– Марина, которую ваш подзащитный должен «подлечить».

– Вы не имеете права лезть в частную жизнь моего клиента! – восклицает адвокат.

Черный переключается на задержанного.

– В вашей квартире, гражданин Федоров, найдены отпечатки пальцев Ларисы Авакумовой. И ее волос. Как они там оказались?

– Да потрахаться она приходила! Че еще надо? Че вам от меня надо?! – внезапно взрывается Егор Валерьевич. – Если вы ничего не умеете, то другие умеют! Бабы сами на меня вешаются! И я им не отказываю! Они за бабки вообще на все готовы!

– Бабки вам за аборты платят? А куда деваете биоматериал? Договорились с санитаром из городской больницы? Так он в соседнем кабинете показания дает. И вам лучше бы начать уже говорить.

– Мне нужно посоветоваться с моим клиентом! – заявляет покрасневший адвокат сиплым голосом.

– Сколько угодно.

Черный поднимается из-за стола. Он чувствует себя выжатым. Да, они хорошо поработали. Да, нашли вот этого Федорова. Неприятного типа, который зарабатывает в рамках профессии. Но ни на шаг не приблизились к тому, кто лишил жизни двух молодых женщин. Следствие топчется на месте. Время идет.

Глава 7

Не спится. Николай ворочается с боку на бок и никак не может найти удобное положение. Он укрывается, натягивая одеяло до ушей, потому что вдруг начинают мерзнуть плечи. Проходит минут пять, и становится жарко. Он высовывает из-под одеяла руки и переворачивается на живот. Начинают мерзнуть укрытые ступни. Следователь со стоном переворачивается на спину и сгибает ноги в коленях. Неудобно. Сворачивается в позу эмбриона, обхватывая колени руками. Шею начинает ломить. Сон все не идет. Кровать, на которой Николай прекрасно высыпался столько ночей, сделалась комковатой, короткой, слишком мягкой и слишком жесткой одновременно. Черный мается.

Версия с врачом провалилась. Николай повторяет себе, что они могли кого-то упустить. Кто-то слишком хитрый протек сквозь их сети неузнанным, незатронутым. Даже краешком могли его не зацепить. Или зацепили, но не поняли, что это тот, кого они ищут.

Федоров – пустышка! – отнял слишком много времени. Им занялся Андреевский. К Борису Петровичу Черный испытывает теперь нескрываемую неприязнь. Старый дурак это заслужил. И понимает, что заслужил. Поэтому, не оговариваясь, взял в производство дело с незаконными абортами. Там крутить-то осталось всего ничего – собрать показания, опросить свидетелей, найти потерпевших, если их можно так назвать. И вся незаконная медицинская деятельность Егора Валерьевича Федорова будет готова предстать перед судом. Отличная работа!

Но не та, ради которой Черного направили в этот город. Жертвы взывают к нему с фотографий на стене. В квартире Черного – там, дома – напротив кровати висит большая пробковая доска специально для таких вот коллажей. Выглядит это порой жутко и сумбурно, но гостей к себе Николай не приглашает, а для работы полезно держать материалы перед глазами. Видеть их.

Видеть их… Авакумова с вырезанным треугольником на груди. Браун со створками на животе. Обездвиженные, пойманные в кадр. Запечатленные сразу после смерти кем-то безумным…

Николай снова переворачивается – затекла шея. Протягивает руку к телефону, лежащему на тумбочке. Половина шестого. Светать начнет еще не скоро. До будильника целый час, а сон в эту ночь так и не пришел. Резким движением Николай сбрасывает с себя одеяло. Ночная прохлада набрасывается на тело. Черный с каким-то злорадством позволяет себе мерзнуть несколько минут. Просто лежит на спине, вытянувшись во весь рост. Ему все еще неудобно, тело отзывается на плохие мысли непонятными ощущениями. Но Черный назло себе продолжает лежать в позе трупа, считая до ста. Пару раз сбивается и начинает заново.

– Какой бред! – ругает себя следователь, прекратив капризное ребячество.

Он встает с кровати. Холод не покрытого ничем пола приникает к стопам. Раздвинув шторы, Черный делает пару упражнений, разминая спину. В доме напротив начинают зажигаться окна – люди просыпаются, чтобы пойти на работу.

Мужчина опускается на пол между окном и кроватью. Ладони на ширине плеч, упор на пальцы ног. Резкий выдох – тело вверх. Вдох – тело вниз. Взгляд в пол, расфокусировать. Вверх-вниз. Десять – одиннадцать – двенадцать – …дцать. Еще! Резче! В плечах поселились жалящие пчелы. Сильное тело качается, отталкивая Землю. Ничего лишнего, никакого жирка, которым зарастают его сверстники и те, кто помладше. Только мускулы, туго перевитые под кожей, скрываемые строгими рубашками и пиджаками. Скрытая сила, которой не нужна демонстрация. Никакого фанатизма, никакого перекачанного буграми лишнего мяса. Тело человека, способного вынести любые нагрузки. Вверх-вниз. Еще! Резче! До забитых мышц. До жжения. До того, чтобы постараться не упасть лицом в пол.

Пол. Он обнимает холодный линолеум, давно не мытый, истоптанный. Под кроватью – комочек пыли. Пусть лежит. И Николай тоже полежит, подышит. По рукам бегают мурашки. Разогретое тело упивается прохладой.

Черный переворачивается на спину. Поворачивает голову и смотрит на фотографии снизу вверх. Те две отдельные фотографии – особенные. Они сделаны Им. Тем, кого Черный должен поймать. Мертвые – убитые – девушки в обрамлении цветов. Не просто фото корчащейся от боли жертвы. Нет. Подготовленная экспозиция. С претензией на искусство. Расчесанные волосы, уложенные завитками и локонами. Безмятежные позы, приданные остывающим телам. Цветы эти, мать их! Ведь не поленился, собрал, высушил, разложил красиво! И Браун не повторяет Авакумову ни в чем. Это не просто фотография ради фотографии. Это какое-то послание. Кому? Полиции? Следователю? Тому, кто найдет тело жертвы, выброшенное за ненадобностью? Родным жертвы? Прессе, не приведи бог? Или всему миру?

– Что ты хотел этим сказать, ублюдок? – спрашивает Николай, смотря на фотографии.

Уже в душе, стоя под обжигающими тугими струями воды, он понимает, куда надо двигаться дальше. Наполненная паром ванная заменила Черному положенный отдых. Он чувствует, как натренированное тело наполняется энергией.

Через десять минут следователь по особо важным делам готов действовать.

* * *

– Как вы себе это представляете? – спрашивает Тихомиров.

– Представляю я себе это так, капитан, – жестким голосом говорит Черный. – Находите все фотостудии, шерстите соцсети. Добираетесь до каждого фотографа в этом городе. До каждого! И показываете фото убитых. Кто-то должен узнать руку.

– И ногу.

– Остроумно, – Николай не улыбается.

– Но ведь это палево, – возражает Катя, внимательно выслушав следователя. – В смысле, ну, если мы всем будем показывать фотографии, то кто-то же проболтается, и в городе начнется паника.

– Плевать! Пусть начинается. Если мы найдем того, кто сделал эти фотографии, будет уже все равно. Тот, кто убил Авакумову и Браун, сто процентов занимается фотографией на профессиональном уровне.

– И людей вскрывает на профессиональном уровне, – хмыкает Тихомиров. – Врачей мы проверили.

– Он может быть бывшим врачом, может быть студентом, который не доучился. Может быть ветеринаром. Слишком большой разброс. Фотографов гораздо меньше, чем докторов. Профессиональных хороших фотографов.

– Николай Дмитриевич!

Кате не очень легко произносить его имя целиком, потому что в своих мечтах она давно зовет его Коленькой.

– Сейчас камера есть у каждого. И телефоны сейчас настолько хорошие, что фотики отдыхают. А круговую лампу или там еще какую-то приблуду для фоток можно купить чуть ли не за копейки. Извините, но это след в пустоту.

– Вот! Катька дело говорит. Мы будем по городу рыскать, а этот гад еще кого-нибудь сфоткает, – поддерживает напарницу Тихомиров.

– Вы предлагаете просто посидеть и подождать новую жертву? Вы уверены, что она будет? А если он хотел убить именно этих двух девушек и остановился на этом?

Черный говорит нарочито спокойно. Смородинова и Тихомиров потупились. Катя замирает от тембра голоса следователя. Виктор бычится.

– Пока, как мне кажется, следователь по этому делу – я, – продолжает Черный все так же размеренно. – И я решаю, что и как будут делать данные мне оперативные сотрудники полиции. Мне казалось, что по этому поводу у нас с вами не должно возникнуть разногласий. И мои поручения не должны обсуждаться.

* * *

– Он не Черный! Он мутный! Он мудак, этот твой следак!

Катя хохочет. Тихомиров сжимает кулаки.

– Че ты ржешь? Он реально достал уже! Придурок столичный. Приехал весь такой важный, как член бумажный. Мы же без него ничего не можем, ничего не знаем, работать не умеем. Один он тут такой умный. Задолбал!

– И много ты с Бориской наработал?

Веселье с Кати как рукой сняло. Дурацкая рифма Витька ее насмешила совершенно искренне, но злые слова про Черного отозвались в глубине души какой-то неправильной болью. Так быть не должно. В конце концов Николай Дмитриевич – Коленька – ни разу не отреагировал на ее слова и действия. Все, что она себе напридумывала – лишь плод ее фантазии и никак не соответствует реальности. И тем не менее, она готова защищать следователя от нападок.

– А сейчас мы прям дофига наработали! – продолжает злиться Витек.

Этот Черный ему не нравится. Мало того, после случая в подъезде Федорова Тихомиров начал подозревать, что у Черного не все в порядке с головой. Тот взгляд Николая Дмитриевича, обжигавший пустотой, взгляд акулы, взгляд зверя, готового прыгнуть на жертву, все еще заставляет оперативника тайком передергивать плечами. И та жутковатая замороженная улыбка, с которой следователь ехал на обыск и с которой отпирал дверь. Витьку в свое время довелось участвовать в задержании психа, открывшего стрельбу из окна своей квартиры. Вот у него проскальзывала такая же кривая ухмылка, будто лицо просто треснуло. Где гарантия, что этот Черный – нормальный?

– Федорова тебе мало?

– А что Федоров? Ну делал он аборты залетевшим бабам. Ну брал за это деньги. Ну левачил. И че? И че, спрашиваю? Никого не убил ведь!

– Откуда ты знаешь?

– Да оттуда! – приводит неотбиваемый аргумент Тихомиров. – Иди, женись на нем и фамилию двойную возьми. Будешь Черная-Смородинова!

По Катиному лицу Тихомиров понимает, что перегнул палку. Но не извиняется, лишь сгребает с вешалки свою куртку и выходит из кабинета.

Нет, они, конечно, ссорились. Иной раз доходили до крика настолько, что приходили опера из соседних кабинетов и разводили их по сторонам. Но сейчас Витек наступил на больное. И сделал это специально, прекрасно зная, как Катя относится к следователю. Обидно до слез. И уже щиплет в глазах и в носу.

«Черная-Смородинова», – произносит она про себя. На языке появляется кислинка-воспоминание о крупных спелых пахучих ягодах, растущих гроздьями на бабушкиной даче. К началу августа весь дом пах вареньем. От этого становится тепло и весело.

– Черная-Смородинова, – произносит вслух Катя и хихикает, как девчонка.

* * *

Черный, не глядя, стучит пальцами по клавиатуре ноутбука. Буквы отказываются сегодня подчиняться и меняются местами чуть ли не в каждом слове.

Николай на взводе. Да, он спорит с операми, требует беспрекословного подчинения, привлекает людей из других отделов. Его слушается вся группа. Именно для этого его сюда и направили – чтобы он возглавил расследование и довел его до логического финала, поймал преступника и передал его суду. Именно от него, Николая Черного, сейчас зависит, как быстро это осуществится. «Если осуществится вообще», – одергивает себя следователь.

В глубине души Черный и сам понимает, что на версию с фотографами не стоит ставить. Опера тысячу раз правы, говоря, что сейчас каждый может сделать снимок. А то, что утром ему показалось гениальным решением, померкло в свете дня. Настроение следователя катится к чертям собачьим…

– Можно? – спрашивают от двери.

– Я занят! – рявкает Черный, кидая быстрый взгляд на дверь. – А, Сергей Алексеевич, это вы. Входите.

Визит Миронова приходится кстати – Николаю надо отвлечься от мрачных мыслей. А другого такого человека, с которым Черный с удовольствием бы поговорил, в этом чужом городе нет. Впрочем, и дома его особо тоже никто не ждет.

– Вы выглядите довольно грозно, – замечает Миронов, проходя к столу. – Знаете, я бы, наверное, хотел вас нарисовать. В образе такого древнегреческого героя.

– Не думаю, что я достойная для этого модель.

– И все-таки подумайте об этом, – мягко улыбается Сергей Алексеевич, расстегивая пальто.

Из-под пиджака весело подмигивает следователю мультяшный кот. Миронову нравятся такие футболки, нравится надевать их под солидные пиджаки на важные совещания. «Мрака и серьезности мне хватает в секционном зале», – говорит Миронов в ответ на любые замечания по этому поводу.

– У вас есть что-то для меня? – спрашивает Черный. – Что-то показали дополнительные анализы?

– И да, и нет. Для вас у меня есть пригласительный на мою выставку. Вы ведь никуда не планируете от нас уезжать через недельку?

Николай вздыхает. Будет настоящее чудо, если за неделю ему удастся вычислить убийцу, собрать полную доказательную базу, подготовить дело и передать его дальше. Но в чудеса Черный не верит уже очень давно.

Миронов протягивает следователю картонный прямоугольник.

– Глядите, какие чудные пригласительные мне отпечатали. Тут на две персоны, можете пригласить с собой кого захотите.

– Спасибо.

Черный, несколько смущенный, берет пригласительный, неловко вертит его, не зная, куда пристроить. Почему-то в голове возникает образ Смородиновой.

– Это из приятного, надеюсь, – улыбается Сергей Алексеевич. – А вот по делу я вас ничем не обрадую. Все, что нашли Эдуард Валентинович и его ребята, никак с вашим делом не вяжется. Кроме Авакумовой никаких совпадений. Я еще раз все перепроверил, но – ничего.

Черный разочарованно вздыхает, на миг прикрыв глаза.

– Дьявол! – ругается следователь. – Неужели придется ждать?

– Чего? – не понимает Миронов.

– Новую жертву. Опера сейчас отрабатывают версию, но, боюсь, что мы ничего не вытянем.

Николай кладет ладонь на копии фотографий Браун и Авакумовой, с которыми практически не расстается. Миронов делает просительный жест, и Черный убирает руку, позволяя судмеду подтянуть снимки к себе.

– А вы не находите их прекрасными? В своем роде, конечно, – спрашивает Сергей Алексеевич, рассматривая виденные уже карточки.

– В своем роде, – кивает Черный.

– Композиционно они выполнены просто превосходно. Сочетание цветов, драматизм. Некий даже, если позволите, концептуализм.

– Вы сейчас как художник говорите.

– Да, – кивает Миронов, отодвигая снимки обратно. – Искусство, знаете ли, помогает взглянуть на мир под другим углом. Каким бы страшным этот угол ни был.

– Иногда мне кажется, что мир в принципе очень страшное место, – признается Черный.

Миронов чуть приподнимает бровь.

– Но разве в нем нет места прекрасному? Вечному?.. Неужели у вас, Николай Дмитриевич, нет человека, ради которого вы готовы делать этот мир лучше?

Черный неопределенно мотает головой.

– Тьма мне гораздо ближе, чем люди.

* * *

Ира Фирсова любит пересматривать свои репортажи. Ей нравится смотреть на себя со стороны. Нравится слушать свой голос. Да, несовершенный, но пусть хоть один человек только попробует сделать замечание.

Если кто-то не может определиться с профессией очень долго после школы, перебирая места работы одно за другим, то Ира знала, что будет журналисткой уже, наверное, в детском саду. Ее все время толкали на сцену – стишок рассказать, песенку спеть. А позже, в школе – провести мероприятие, поучаствовать в чем-то таком. И когда Ира в первый раз увидела себя со стороны, на большом экране телевизора, соединенного с видеоплеером, она влюбилась. В саму себя на этом большом экране. Это ее жизнь, и ничего другого не нужно. И пусть все, каждый, кто смотрит, немедленно теряет голову и ловит каждое ее слово.

Свои репортажи, выходящие в новостях, Фирсова тут же публикует во всех соцсетях. С ростом количества лайков и комментариев она убеждается, что все делает не зря.

Но этот ролик – особенный. К ней уже обратились из двух столичных каналов с предложением более подробно осветить тему. И на оба предложения она ответила согласием. Наступил ее звездный час. Есть шанс наконец покинуть этот городишко и заняться по-настоящему важными, серьезными вещами. А там, через годик-полтора, она заимеет свое собственное аналитическое шоу где-нибудь в прайм-тайме.

И, черт возьми, она хороша в этом ролике. Не получилось окрутить следака – не печаль. Кого там окручивать? Мрачный унылый тип. Наверняка скрытый извращенец. Потому что ну кто еще вот так холодно отреагирует на ее лучшую блузку? Что ж, сам виноват. Мог бы стать героем, а теперь пусть остается серым неудачником.

Ира пригубливает розовое вино из пузатого фужера, удобно устроившись в кресле, и снова нажимает на воспроизведение. Любуется собой на экране ноутбука и отражением в этом экране.

– Как нам стало известно из достоверных источников, раскрывать которые по понятным причинам мы не имеем права, у полиции все еще нет никаких зацепок в деле о двойном убийстве. Точнее, в двух чудовищных делах, потрясших наш город, – говорит Ира Фирсова в ролике. – Напомню, что в конце марта в Покровском переулке было обнаружено обезображенное тело Ларисы Авакумовой, а около двух недель назад ушла и не вернулась Алина Браун, чье тело позже было обнаружено в одном из городских парков. Обе девушки стали жертвами одного и того же жестокого убийцы.

Ирина для съемки выбрала тот самый парк. И как оператор ни противился, говоря, что картинка будет некрасивой, настояла на ротонде в кадре, за которой располагается чуть ниже по холму место обнаружения тела Браун. Хороший вышел кадр, в меру мрачный и нединамичный, не отвлекающий от говорящей.

– На этой неделе следствие задержало подозреваемого, некоего врача Ф. Фамилию мы не можем назвать, потому что его причастность к убийствам не подтвердилась. Пресс-служба Следственного комитета не разглашает подробности, однако достоверно известно, что против доктора возбудили обвинения по ряду статей. Возможно, нас еще ждет громкое раскрытие. Или же следственные органы, не желая признавать своей ошибки, просто не отпускают невиновного человека. В данный момент работники полиции проводят оперативные действия по весьма сомнительному направлению. Да, я не побоюсь этого слова – сомнительному. Целому ряду фотографов и владельцев фотостудий продемонстрированы снимки замученных девушек. Убийца, к которому полиция не приблизилась ни на шаг, оставляет на местах преступлений фотографии своих жертв. Мы располагаем копиями этих снимков, и сейчас вы сможете увидеть их на своих экранах. Большая просьба увести от экрана детей и отвернуться людям со слабыми нервами. Эти кадры действительно способны вызвать шок.

Два снимка мертвых девушек появляются один под другим рядом с Фирсовой. Повреждения редактор приказал «заблюрить» наглухо. Ирина без спора согласилась. Хотя, чтобы получить эти снимки, ей пришлось выложить из своего кармана немаленькую сумму и поднять многочисленные связи с нужными людьми. И это того стоило. Даже замазанные повреждения, занимающие большую часть снимков, выглядят до предела жутко.

– Можно сделать только один вывод: у следствия, которое возглавляет вызванный из столицы следователь по особо важным делам Николай Дмитриевич Черный, нет никаких рабочих версий. И следствие, как ни прискорбно, топчется на месте. А между тем где-то в нашем городе с населением около миллиона человек разгуливает маньяк. Что должно еще произойти, чтобы следственные органы наконец взялись за свою работу всерьез?

Журналистка берет паузу, выразительно глядя прямо в объектив.

– С вами была Ира Фирсова. Мы будем держать вас в курсе дела. Оставайтесь с «Регион ТВ».

* * *

– Коля, ты там ошалел вообще?! – восклицает Максим Игоревич, дозвонившись до подчиненного.

Черный отвлекается от чтения отчетов.

– В каком смысле? Вам Тихомиров нажаловался? Или уже адвокат Федорова до вас добрался?

– Телевидение до меня добралось! Ты в курсе, что про тебя там кино снимают?

– Не в курсе. Я работаю, мне некогда телевизор смотреть. У меня оперативники заряжены и целыми днями по городу бегают.

– Серьезно? А кто из них информацию по делу сливает журналистам? Откуда в прессе фотографии? Мне тебя надо учить, как с материалами обращаться? Тебя, Николай?! – спокойный голос Максима Игоревича к концу фразы взлетает вверх.

– Я разберусь, – обещает Черный, мрачнея.

– Уж разберись! – Максим Игоревич шумно вздыхает. – Что у тебя вообще происходит? Есть какие-то подвижки?

Последний вопрос начальник задает уже обычным тоном, но Черный не расслабляется. Спина от напряжения просто гудит. И если бы не ежедневные изматывающие тренировки, он давно бы согнулся.

– Отрабатываем версии. Сейчас хочу проверить все фотостудии города.

Николай говорит четко, отрывисто, будто прямо сейчас стоит напротив Максима Игоревича в его кабинете.

* * *

Что ж. Его снова не поняли. Собственно, к этому не привыкать. Все вокруг будто отгородились в своем обособленном мирке, где все заботы и разговоры крутятся вокруг чего-то материального. Они живут за бетонным забором высотой в несколько метров, который надежно закрывает их от чего-то гораздо более значительного, чем человеческая жизнь.

Там живут все, но не он. Нет. Для него не существует заборов. Даже тонкой пленочки мыльного пузыря, готового лопнуть от неосторожного движения, не существует между ним и окружающим. Всю красоту, всю убогость, всю естественность Вселенной он видит так же ясно, как свое отражение в зеркале каждый день. Ловит эти моменты прекрасного, старается сохранить их в памяти. Может смотреть на что-то так долго, что потом, даже закрыв глаза, видит это через шторы век. Живет этим. Впитывает в себя великолепие, даже если оно рождается из крови и боли.

Пожалуй, именно рожденное в муках обретает действительную ценность. Выстраданное – это вечное. Застывшее мгновение для того, чтобы его заметили.

Но они не понимают. Они не видят. Они снимают дурацкие репортажи. Они ведут несуразные расследования, тычась во все стороны, как слепые котята. Хотя котята, по крайней мере, точно знают, что ищут мать.

Что ж. Стоит показать им еще эти осколки Вечности. Пусть восхищаются, ужасаются и трепещут. Раз уж они не захотели принять его таким, каков он есть. «Вы еще ничего не видели, на самом деле. Что ж, я открою вам глаза, хотите вы этого или нет».

* * *

Самое неуместное, что только можно себе представить в бюро судебной медицины, – это панк-рок. Музыка качает риффами, немного сипловатый вокалист орет про то, где он хотел бы увидеть своих недоброжелателей, не стесняясь в выражениях. Тонкий женский голос старательно, хотя и мимо нот, подпевает. Секционный зал подготовлен к новому дню.

– Вика! – мужской окрик мешает допеть припев.

Комарова с недовольным лицом выключает колонку.

Она сегодня перепутала время и пришла на работу слишком рано. Настроение от этого испортилось, ведь Миронов не отпустит раньше, ему все равно. Поэтому Вика решила как следует оторваться перед всей этой возней с трупами. Она валялась на диванчике в кабинете, рисуя в планшете очень красивую и очень грудастую девушку. Из колонки неслась ее любимая песня. И в принципе, можно сказать, что все в ее жизни было хорошо.

– Вика!

Нет, ей не послышался голос Семена.

Сам Кучер заходит в кабинет как-то странно – одну ладонь он зажимает другой, будто кого-то поймал. Семен старается ни к чему не прикасаться.

– Воу! Нифига себе! Ты где так? – подскакивает Виктория.

С зажатой ладони Кучера капает кровь. Манжета куртки буреет расползающимися пятнами. Такие же пятна есть на самой куртке и на джинсах санитара.

– Да блин, помоги, – кривясь, просит Семен.

– Давай сюда.

Вика хватает Семена за рукав и тащит к раковине. Если что-то в ее голове осталось из курса по оказанию первой помощи, то сейчас тот самый случай, чтобы это применить.

– Как же ты так? Болит? – суетится Комарова.

– Да это не моя, – мотнув головой, говорит Кучер.

На перепачканных ладонях мужчины нет ни одного пореза. Вода становится красной, утекает в слив. Семен морщится и нетерпеливо трет руки. Он склоняется к раковине.

– Дай хоть мыло.

Вика аккуратно запускает пальчики в короткостриженые волосы Кучера. Голос девушки становится похожим на мурчание кошки.

– Семушка, а тебе говорили, что у тебя идеальный череп? Просто готовая анатомическая модель? Я хочу это… нарисовать.

Семен поворачивает к ней голову, не особо пытаясь высвободиться из нежного захвата. Вика тянется губами к нему…

Струя воды брызжет в висок, Семен дергается.

– Да блин!

Игривость девушки испаряется.

– Ну вот че ты орешь?.. Сейчас я тебя отмою, а то Сергей Алексеевич придет, и а-та-та нам будет.

– Сергей Алексеевич пришел. Что у вас здесь происходит? – интересуется Миронов, расстегивая пальто.

– Семка в крови пришел, – отмахивается Вика. – Все норм.

Сергей Алексеевич шагает к санитару.

– Где поранился? Сильно? Дай посмотрю.

– Да че вы? Все нормально. Не надо, – пытается дернуться Кучер, но Миронов уже держит его за руку.

– Чья кровь? Здесь вымазался? Или в другом месте? – допытывается Миронов.

– Да блин, – закатывает глаза Семен. – Тупо все. Пашка на ступеньках споткнулся, банку какую-то разбил. Сам, дебил, порезался. Я ему хотел помочь, а он меня измазал. И вот, короче.

– Приведи его в порядок, – отступает Миронов, поняв, что ничего серьезного не произошло.

– Так и собиралась, вообще-то, – недовольно щурится Вика.

Своенравность Комаровой иной раз доводит Сергея Алексеевича до белого каления. На этот раз от замечания лаборантку спасает телефонный звонок.

– Я понял… Да, все, хорошо, – Миронов говорит в трубку отрывисто. – Через пять минут выезжаю.

– Что-то случилось? – спрашивает Вика.

Миронов принимается застегивать так и не снятое пальто.

– Еще одно тело нашли. Вызывают. Готовьтесь работать.

* * *

По статистике, о чем не врут фильмы и книги про детективов, чаще всего тела на улице находят собачники или бегуны. Что понятно – эти люди раньше других оказываются на улице и видят следы того, что происходило ночью. Бегуны забредают в такие места, куда обычный человек даже не посмотрит. А собачников вообще тянут за собой питомцы.

Но в этот раз тело нашел местный алкоголик.

– Так я это, чтобы культурно, значит, не на виду нужду справить, отошел от компании. Я ведь не опустившийся какой. У нас и дамы есть, – рассказывает дядя Слава, почесывая кочковатую бороду.

Его компания расползлась по домам, едва дядя Слава пришел с новостью. Пили во дворе, отмечали наступление последней апрельской недели. Благо, погода уже позволяет собираться компанией не в душной хате, надоевшей за зиму, а в любимой беседке, откуда днем алкашей гоняют бабки-сплетницы.

– Дальше. Вы ушли по нужде. И что? – спрашивает Черный.

– Ну а что дальше? Отошел подальше от площадки – я ж совесть какую-никакую имею. Не стану же в детскую песочницу мочиться, не пес же. Вот и пошел. Думал пойти к соседнему дому, там у них палисадничек на углу. Укромное место, значится. Иду, на звезды гляжу. Вы вот давно на звезды смотрели, гражданин следователь? А звезды на нас каждую ночь глядят. Да такие крупные, ясные, как умытые. Благость такая! Если бы не презренный организм, так бы и глядел до рассвета.

Николай не перебивает, хотя внутри все переворачивается от неприязни. Вид алкоголика пробудил не самые радужные воспоминания. Дядя Слава дышит застарелым перегаром и грязным телом. Из-под растянутого ворота свитера торчит ворот не менее растянутой грязной тельняшки. На непонятного цвета джинсах, болтающихся на тонких ногах, красуется дырка. Черный морщится, но стойко выслушивает свидетеля.

– Эх, грехи наши тяжкие…

Дядя Слава тянется перекреститься, но на половине движения забывает, как это делается.

– Шел, любовался, значит, красотой. И вот тут-то и споткнулся. Конфуз эдакий произошел. Я сразу: «Миль пардон!» Думал, наш товарищ. А потом проморгался – а это, извольте, труп. С меня хмель в минуту слетел, даром что два дня уже без остановки квасим. Жуть взяла, до печенок просто продрало. Вот что значит душа не зачерствела в этом мире.

– Тело трогали?

– Избави Боже! Никак нет. Только об ногу его споткнулся. Исключительно ботинком.

Дядя Слава поднимает ногу, пошатывается и, чтобы не упасть, хватается за следователя. Черный дергает плечом, скидывая с себя руку алкоголика. Все его существо наполняется до краев ненавистью к этому запитому мужику.

Николай никак не может понять и принять, что есть такие люди. Которые сознательно всю свою жизнь проводят в полуобморочном состоянии. Которые годами не бывают трезвыми дольше пары дней. И в эти дни трезвости – часто вынужденной – они превращаются и вовсе в скотов. Трясущихся, грязных, немытых, агрессивных животных, у которых одна цель – поскорее влить в себя все равно что, лишь бы с градусом. Сознательно убивают себя. Сознательно или нет убивают себе подобных и тех, кто просто оказывается рядом. Черный насмотрелся на таких. Каждый раз в его душе поднимается темная взвесь гнева, ненависти и отторжения, застилая все остальное. Да, следователь готов принять и признать тот факт, что он порой несправедлив к алкоголикам. Но пересилить себя не может, не желает.

Дядя Слава, все-таки потеряв равновесие, падает на четвереньки. Кряхтя, поднимается, смотрит на Черного. В глазах вылинявшего голубого цвета – обида и понимание.

– Точно руками не трогали? – спрашивает сквозь зубы Николай.

– Ей-богу! Ну зачем мне оно надо-то? Видно же, что парень не жилец. Да и как ему, живому, быть с таким-то?..

Алкаш снова пытается перекреститься, и у него это косо-криво получается.

– Дальше, – требует Черный, нетерпеливо переступив с ноги на ногу.

– Ну а что дальше, понятно. Я ведь не всегда дядей Славой – алкашом был-то. Я ведь в школе работал, между прочим. До завуча дорос, уважали меня все. А потом, как жена заболела и померла – сколько намучалась, бедная! – так и запил. И понимаю ведь, что опустился совсем, а все одно – пью. Думал сначала, что сгорю за ней следом. Бутылками в себя вливал. Но организм крепкий, ничего меня не берет. Даже один раз всю ночь на морозе проспал. Утром отряхнулся и за добавкой побёг. Вот оно как. Уже лет пятнадцать как пью…

Черный выходит из себя.

– Дальше что было?

– В участок сунулся. К Огурцову Олежке. Ученик мой бывший, толковый мальчишка был, но шебутной. Такое иногда вытворял…

Под тяжелым взглядом следователя дядя Слава давится словами.

– Его позвал. Он уже тут потом сам рулил. Только сказал, чтобы я не уходил. А кудой я пойду? Вон там живу, в соседнем доме… Все.

– Огурцов вас под протокол допрашивал?

– А?

– Ясно. Здесь стойте.

Николай отходит от алкаша.

Ясное апрельское утро улыбается встающим солнцем. Голубое небо, не потревоженное ни одним облачком, – совсем летнее, теплое, приветливое. Набухшие почки на деревьях готовятся вот-вот обернуться молодыми липкими листочками. Дышится так легко, что, кажется, можно жить, только лишь дыша, отказавшись от земной пищи и других радостей.

– Где эксперты?! – орет Черный. – Какого черта их нет до сих пор?!

– Так едут они, – отзывается Огурцов, оглядываясь на следователя.

– Почему так долго?

– Ну пробки, наверное. Я их раньше вас вызвал, вообще-то.

«Вот именно – раньше!»

Черный поднимает подбородок и вдыхает через рот.

* * *

Звонок телефона застал его за завтраком. Яичница подгорела на неудобной казенной сковороде, но Николай не привередничал. Растворимый кофе, кусок батона и пара сосисок. Вполне достаточно, чтобы протянуть до обеда.

Последние два дня Черный изводил себя, перечитывая каждый рапорт оперов по несколько раз, перезванивая в фотостудии, просматривая сайты и личные страницы. Снова и снова Николай изучал результаты экспертиз, сличал телефонные номера в контактах Авакумовой и Браун. Сам съездил в «Полярного медведя», но лишь потратил время.

Оперативники хорошо поработали, проверили все версии. Просто надо признать, что убийца оказался не на шаг впереди, а гораздо дальше. Он умнее их, предусмотрительнее, лучше во всем. Не дает ни малейшего шанса вычислить себя. От этого настроение Черного портится, он рычит на оперативников, подгоняет экспертов, давая поручения на повторы анализов.

– И это все? – спросил он Катю, тряся бумагами, которые она принесла.

– Что вы от нас хотите? Это последние, – ответила Смородинова.

– Да ничего не хочу! Кто вас учил работать? Капитана дали за румяные щечки?

Черный и сам понимал, что ему не в чем винить стоявшую перед ним женщину. Николай смотрел на капитана снизу вверх и видел, как в уголках ее глаз на миг сверкнули слезы от несправедливого выговора. «Идиот!» – отругал себя Черный, почувствовав, как что-то шевельнулось внутри. Что-то похожее на нежность…

Отправив Смородинову прочь, Николай зарылся в дела. Дал он себе время на отдых только утром. И вот звонок.

На самом деле он ждал его. Знал, что это кощунственно, зло и страшно – ждать звонка с сообщением об очередном трупе. Но все равно ждал. Если убийца прямо сейчас перестанет выискивать жертв, заляжет на дно, то дела останутся нераскрытыми еще очень долго, возможно, не будут раскрыты никогда.

– Машину присылайте, я буду готов через пять минут, – сказал Черный дежурному.

– Николай Дмитриевич, это соседний дом от вас, – немного растерянно ответил дежурный. – Вам надо по двору пройти и свернуть налево.

Обдало кипятком. По двору и налево. Так близко! Стоит выглянуть из окна – и увидишь маршрут. Как же близко!

Недоеденная яичница осталась остывать на столе. Николай собрался за минуту, не застегнув куртку. Уже захлопнув за собой дверь квартиры, спохватился, что оставил ключи на полке в прихожей. Сделал шаг к запертой квартире, толкнул дверь. Обругал себя последними словами и помчался вниз по лестнице, грохоча подошвами пижонских коричневых полуботинок.

* * *

– Николай Дмитриевич!

Эту «р» можно узнать среди сотен, услышав всего раз в жизни. Черный оборачивается на зов. Ира Фирсова приветливо машет ему рукой, стоя рядом с оператором у студийной машины.

– Николай Дмитриевич, можно вас? – зовет журналистка, улыбаясь следователю.

Ближе подойти ей мешает натянутая Огурцовым лента.

Участковый Черному понравился сразу – деловитый, еще до патруля оцепил место, захватив большую площадь.

– Я просто мертвяков боюсь, пусть подальше лежит, – объяснил участковый, но его откровенность Черному тоже понравилась.

– Что вы здесь делаете? – спрашивает Черный, подходя к журналистке.

– Работаю. Мне нужны эксклюзивные кадры и ваш комментарий.

– Серьезно?

Николаю очень хотелось бы узнать, кто слил Фирсовой информацию по делу. Узнать и наказать этого человека.

– Конечно. Люди должны знать о происходящем. Вы ведь все равно не сможете долго замалчивать это дело. Слишком много уже жертв.

Ира поправляет выбившийся из укладки локон. Нет, она не жалеет, что время от времени подбрасывает немного денег нужным человечкам в патрульной службе. Оказаться первой среди журналистов на месте преступления и получить те самые горячие кадры, о которых ее просят центральные каналы, – бесценно! А еще ей очень повезло с оператором – Костик всегда готов снимать. Он родился с камерой, живет с ней и в завещании указал положить камеру с собой в гроб. Это чистая правда и повод для шуток на студии.

Черного охватывает злобная радость.

– Хорошо. Идемте.

Фирсова ныряет под ленту и манит оператора.

– Кость!

– Нет. Вы, Константин, оставайтесь здесь. Огурцов! Проследи, чтобы гражданин не снимал. А вы, Ирина, – за мной.

– Мне больно! – кричит Фирсова, когда на ее локте сжимаются крепкие пальцы следователя. – Отпустите!

– Вы хотели посмотреть? Я вам покажу! Идемте!

Николай буквально тащит журналистку за собой, заставляя ее почти бежать.

Тело лежит на обочине дворовой дороги. Вожделенные дядей Славой кусты закрывают мертвеца от окон жилого дома. В быстро уходивших утренних сумерках о тело действительно легко было споткнуться.

– Вы на это хотели посмотреть? Это хотели показать крупным планом? Нравится?

Не выпуская локоть женщины, Черный подводит Фирсову как можно ближе. На самом деле ему хочется взять эту пигалицу, вырядившуюся, как на праздник, за шиворот и ткнуть в холодное тело носом. Чтобы та поняла, куда следует его совать, а куда нет.

Дядя Слава, глядя со стороны на бешеного следователя, широко, размашисто крестится, маяча за лентой оцепления. Костя и Огурцов даже не дергаются, когда Черный наконец отпускает бьющуюся Фирсову.

Журналистка, зажав рот ладошкой, отбегает от лежащего на земле тела. На ее побелевшем лице – растерянность и страх. Пустой желудок бунтует, рот наполняется горькой слюной. Фирсова задирает голову вверх, сосредоточившись на дыхании.

Наконец Ира усаживается в машину и отпивает воды.

– Чертов придурок!

– В студию? – спрашивает Костя.

– Да, сейчас, ага! Ждем. Он у меня еще попляшет, шизанутый. Сам как маньяк, – не может отойти от шока Фирсова. – Идиот. Придурок. Господи, это же треш полный!

– А чего там? Как на картинке?

От вопроса снова мутит. Ира прижимает ладошку ко рту, смазывая помаду. Ее еще долго будет преследовать вид застывшего тела на сером асфальте.

* * *

– Мама дорогая! – восклицает Эдуард Валентинович. – Вот это его раскидало! Удачи вам, Сергей Алексеевич.

– Благодарю, – кивает Миронов.

Эксперты и судебный медик прибыли почти одновременно и совсем перегородили выезд со двора. Недовольные автолюбители, проклиная полицию, объезжают служебные авто по газонам, цепляя днищами бордюры.

Черный весь извелся, крутясь возле трупа, но не смеет подходить ближе. Николай от волнения так надавливает на рубец шрама, будто желает стереть его с кожи. Пожалуй, это первый раз, когда следователь оказался на месте преступления раньше остальных. Здесь еще ничего нельзя трогать, никуда нельзя подходить, чтобы не затоптать возможные улики. Нельзя запускать систему, чтобы пробили по базам пальчики и фотографию. На все это нужны специальные люди, а они задержались.

Николай почти нависает над присевшим на корточки Мироновым.

– Сергей Алексеевич, что там?

– Мужчина, около двадцати пяти – двадцати семи лет. Среднего роста, атлетичного телосложения. Множественные иссечения мышечной ткани верхних конечностей. Иссечение и частичное снятие тканей со спины.

Голос судмедэксперта, приглушенный медицинской маской, звучит ровно и бесстрастно.

– Время? Причина?

– Причина – вероятно, болевой шок. Возможно, кровопотеря. Мне нужно провести дополнительные исследования, вы же понимаете. – Миронов смотрит на следователя снизу вверх. – Время – ориентировочно часов девять – десять вчерашнего вечера.

– Крови под ним нет, значит, тело перемещали?

Николай говорит быстро, будто стараясь наверстать дни, проведенные в вынужденном бездействии.

– Крови нет, – подтверждает Миронов. – Обратите внимание, раны чистые. Кровь из него выпустили, если можно так сказать. Чистый препарат.

– Что еще? Дайте мне хоть что-нибудь!

– Николай Дмитриевич, я только приступил, – укоризненно говорит Миронов. – Из необычного – клыки. Вот, посмотрите сами.

Сергей Алексеевич аккуратно раздвигает губы трупа пальцами, обтянутыми белыми латексными перчатками. Клыки у мертвого мужчины явно больше, чем обычно бывают у людей.

– Но это ведь импланты? – догадывается Черный.

– Ну, или это вампир. А теперь, если не возражаете, мне нужно поработать, чтобы Эдуард Валентинович со своими ребятами мог пройтись по территории.

– Работайте.

Следователь отходит к ленте оцепления. Патрульный поднимает ее, давая Черному выйти. На удивление, любопытных немного.

Черный оглядывается. Место вполне уединенное, хотя просматривается из окон домов. Ни о каких камерах здесь можно и не мечтать. «Кто-то же видел. Кто-то же должен был видеть эту тварь, – думает Николай. – Сколько нужно времени, чтобы вытащить тело из машины и уложить его так?»

* * *

Он был похож на порочного ангела. Сразу выделялся из компании приятелей. Яркая одежда, яркая улыбка с хищными зубами. Правильные черты лица и ясные голубые глаза. Такие нравятся женщинам. Они очаровывают, притягивают, с ними приятно общаться. И они это знают. Выбор был очевиден и предсказуем.

Мужчина с внешностью Купидона и вампирскими клыками очень скоро пожалел, что решил пройтись от бара домой вместо того, чтобы вызвать такси. Теплый апрельский вечер обманул его.

Пришлось действовать осторожно. Этот экземпляр был достоин особенной фотографии. Сама его сущность приготовила сюжет. Вдохновение растекалось по крови, наполняя смыслом и светом.

Это было то, чего он ждал. Что ж, еще немного, и они все тоже увидят…

* * *

– Где вас носят черти? – раздраженно спрашивает Черный оперативников.

– В смысле? Мы получили вызов и сразу приехали! – возмущается Тихомиров. – Че там?

– Труп там!

– А я думал, нас на чай пригласили, – хмыкает Витек, которого Черный бесит тем сильнее, чем чаще Катя о нем упоминает.

– Я бы попросил!

– Я бы тоже! Мы здесь, чего орать?

– Вы отдаете себе отчет, с кем и как разговариваете? Вы в моем подчинении!

– Но не в вашей власти.

Мужчины готовы сцепиться. Они стоят слишком близко и говорят приглушенно, но напряжение последних дней действует на обоих так, что хватило бы малейшей искры, чтобы вспыхнуло пламя. Оба стоят, набычившись, стараясь подавить друг друга взглядом. Смородинова не знает, чью сторону выбрать. С Витьком они работают вместе уже лет семь или восемь. А Черного она любит, признает это и уже не пытается ничего с этим поделать.

– Вас снимают, – предупреждает Катя, заметив журналистов.

Черный разворачивается к ППСникам и гаркает, выплескивая весь негатив:

– Патруль! Уберите посторонних!

«Черт! – ругается про себя Николай. – Черт!» Все их действия были записаны. И этому никак уже не помешать. Черный не сомневается, что Фирсова не упустит возможность снова выставить его в дурном свете. И ему снова позвонит Максим Игоревич, снова будет высказывать, требовать быть лояльным и сдержанным. Черный заранее морщится.

Нет, он не собирается прогибаться под какую-то журналистку и уж тем более – под оперативников. Если кто-то заслужит такого отношения к себе, то это не проблема следователя. В конце концов, он делает свою работу и старается делать ее хорошо.

* * *

От фотографии веет жутью. Той самой, от которой пробирает даже самого бесчувственного циника. Кажется, на подобное способен лишь психопат, совершенно лишенный какой-либо эмпатии.

– Или гений, – говорит сам себе Черный.

Николай заканчивает крепить ряд фотографий на стене напротив своей кровати. Последняя – копия уложенного в ногах трупа снимка. Обнаженный мужчина лежит на спине. Его руки вытянуты вдоль тела ладонями вверх. Глубокие разрезы вспарывают мышцы, обнажая желтоватые кости. Кожа со спины срезана двумя лоскутами, держащимися лишь на плечах, вывернута двумя ошметками к голове.

– Это же крылья, – сказала Смородинова, увидев тело. – Он сделал ему крылья.

Мысль о крыльях не приходила Черному в голову.

– А руки? Не хватило срезанных мышц?

– Это бессилие, – подсказал вставший рядом Миронов.

Черный посмотрел на судмеда.

– Думаете?

– Не берусь утверждать наверняка, – разводит руками Миронов. – Сейчас Эдуард Валентинович закончит, и я буду готов его забрать.

Сейчас, сидя в тишине пустой квартиры и глядя на фотографию, Черный снова и снова прокручивает в голове слова Кати и Сергея Алексеевича. Пытается ли маньяк что-то сказать им своими снимками? Дает ли какие-то скрытые подсказки, способные указать на него?

На фотографии, которую сделал убийца, неизвестный мужчина лежит в такой же позе, в какой его нашли, только на знакомом уже дощатом полу. Кожаные крылья обагрены по краям свежей кровью. Над головой из колючей проволоки выложено подобие нимба. Верхняя губа трупа немного задрана, обнажая длинные клыки. Грубо, прямолинейно. Жесткий свет нескольких источников ломает тени, делает их острыми и четкими. Тот, кто это сотворил, точно знал, какого эффекта хотел добиться.

Черный ложится на кровать прямо в одежде. Он слишком устал за этот день. Устал от людей, от бумаг, от своей глупости – вспомнил про захлопнувшуюся дверь, только оказавшись перед ней. Устал от своего бессилия перед этим делом. А ведь Николаю казалось, что он навсегда оставил чувство беспомощности в далеком прошлом.

* * *

Мальчик беспомощен.

Не то чтобы он не может постоять за себя. Как бы его ни зажимали в угол, сколько бы человек ни стояло напротив, он сжимает кулаки и готов стоять столько, сколько сможет. Но, конечно, у него не получается держаться вечно, он ни разу не побеждал в драках. Отчаянно лупит кулаками со стертыми костяшками и въевшейся грязью. Пинается со всей силы, не сдерживая себя, желая всем своим существом нанести противникам как можно более болезненный удар. Достать их! Достать и увидеть, как течет их кровь, как рвутся их вещи, как они падают на грязный талый снег и пачкаются. Хочется хоть раз выстоять. Но их всегда больше. И на место одного, получившего кулаком в нос, приходят другой и третий. Его подло подсекают, нападают со спины, кидают снежки в лицо. С этим, со стаей, ничего нельзя поделать.

Беспомощность – вот, что он чувствует долгие годы. Месяцы и дни, растянутые на века, отпечатываются в его сознании, четко давая понять, что люди жестоки. И особенно жестоки с теми, кто слабее, кто в меньшинстве.

Его пытаются сломать. Так, чтобы мальчик, уже подросший настолько, чтобы самому пытаться заработать на еду, перестал тянуться к жизни. Чтобы прогнулся, стал прятать глаза, втянул голову в плечи и на каждый окрик и насмешку вздрагивал всем телом. Ведь за него никто не спросит. Никто не предъявит. Это так удобно, так безопасно, так весело!

Вечное недоедание, драки и непосильные физические нагрузки скрутили из мышц мальчика тугие канаты. Он стал жестким, будто спаянным из металла. Между бровей рано пролегла морщинка, а на лице отпечаталось мрачное выражение. Не без удовольствия мальчик как-то подметил, что те, кто его бьет, стесывают костяшки не меньше. И все равно, в глубине души он чувствует, как беспомощность и ненужность наполняют его существо. Внутри себя он корчится от одиночества и невозможности что-либо изменить по своему лишь желанию. Эта жизнь порой кажется ему настолько жестокой, бесполезной, лишенной всяческого смысла, что выход в открытое окно на самом высоком этаже дома видится наилучшим концом.

Только одна мысль удерживает мальчика от крайнего шага. «Когда-нибудь, – твердит он себе посреди ночи, когда тяжесть бытия давит особенно сильно, грозя размазать его по кое-как выстиранному в холодной воде постельному белью, – когда-нибудь это все закончится».

А еще – слова деда, которые тот любил повторять:

– В любой ситуации ты должен оставаться человеком. Будь человеком, несмотря ни на что, и все остальное у тебя будет по-человечески.

Мальчик тогда был слишком мал, чтобы понимать до конца слова любимого деда, но кивал. Смотрел, как дед затаскивает пьяную мать на диван, снимает с нее обувь, укрывает пледом. Вздыхает и мягко улыбается. Единственный в его жизни Настоящий Человек.

– Когда я вырасту, я тоже буду человеком, – говорил деду мальчик.

Дед трепал внука по светло-русым волосам, и от этого становилось тепло. Это давало уверенность в том, что все хорошо и надежно.

* * *

– Доброе утро, Сергей Алексеевич, – приветствует Черный судмеда.

– Доброе утро, – отзывается, вставая из-за стола, Миронов. – Вы ранняя пташка.

– Просто была кошмарная ночь, – признается Черный. – Снилась всякая белиберда.

– С нашей работой это неудивительно. Хотите, посоветую таблетки? Ничего сильного, чтобы не давало побочек, просто препарат на травах.

– Нет, спасибо, – отказывается Николай, не любящий таблетки ни в каких вариантах. – Мы можем приступать?

Миронов, конечно, человек, с которым интересно поговорить, но следователю не терпится посмотреть на труп под светом ламп и послушать эксперта.

– Пройдемте.

Сергей Алексеевич проводит Черного мимо секционного зала в трупохранилище. Название навевает непосвященным мысли об огромном складе, заваленном телами до потолка. Однажды Павлик даже нарисовал что-то подобное, наслушавшись отцовских рассказов. После этого Наталья учинила настоящий скандал, и сказки про вскрытия прекратились на целую неделю. Зал походит скорее на современную камеру хранения где-нибудь на вокзале. Хромированные квадратные дверцы по всей стене в три ряда. Мерный гул компрессоров, гоняющих холодный воздух. Здесь всегда гораздо прохладнее, чем в остальном бюро. А привыкшие ко всему и небрезгливые эксперты и санитары иной раз хранят продукты в свободных от тел ячейках.

Миронов выдвигает металлические носилки.

– Вот здесь наш ангел.

– Почему ангел?

– Ну а кто?.. Вы уж простите мою излишнюю поэтичность, – смущается Миронов. – Знаете, иногда я не могу контролировать творческую сущность, которая из меня так и прет. Хе-хе, да. А тут еще и постоянная подготовка к выставке дает о себе знать.

– Это, наверное, изрядно волнует?

– Не то слово! А еще ведь нужно привести картины в достойный вид, продумать их расположение, чтобы они гармонировали, дополняли друг друга. К тому же я рисую на загородной даче, чтобы домашние не дышали всеми этими растворителями. Езжу туда-сюда челноком.

– Но это ведь приятные хлопоты?

Черный старается быть вежливым. Миронов ему действительно нравится, но вот сейчас пустая болтовня – не к месту. Ой как не к месту! В любой другой день Николай бы с удовольствием послушал про картины, которые у Миронова получаются действительно хорошо, и про подготовку к выставке. Но не сейчас.

– Не скрою, – улыбается Сергей Алексеевич. – Однако мы здесь не для того, чтобы говорить обо мне. Если хотите, продолжим позже. Могу даже свозить вас к себе в мастерскую. Мозгу тоже нужно переключаться.

– Я подумаю об этом. А сейчас, извините, нам действительно лучше вернуться к работе.

– Хорошо, – кивает судмед.

Миронов натягивает перчатки, вынутые из кармана безупречно белого халата. Из-за ворота и незастегнутой верхней пуговицы выглядывает черная футболка с мелкими пляшущими скелетиками, показывающими рокерскую козу. Мельком глянув на следователя, Сергей Алексеевич убирает простыню, покрывающую труп.

– Итак, я готов отвечать на ваши вопросы.

– Мы можем быть уверены, что это сделал тот же человек? Манера нанесения порезов? Орудие?

Вопрос занимает Черного с той самой секунды, как он увидел тело на асфальте.

– Насчет орудия вам Эдуард Валентинович ответит. Я ему отдал соскоб с ран. Но использован с точностью до девяноста процентов медицинский скальпель. Маловероятно, что это тонкий заточенный нож. Очень чисто сделано.

– Что по крови?

– Наш ангел не совсем чист – анализ дал положительный результат на опиаты. В течение трех последних месяцев он что-то употреблял.

– А в момент смерти?

– Нет. Никаких наркотиков. Хотя, должен вам сказать, крови в нем практически не осталось.

– Он ее спустил?

– Позволил вытечь, так будет правильнее, – подтверждает Миронов. – Вероятно, чтобы не запачкать машину.

Николай кивает и склоняется над трупом, вглядываясь в мертвое лицо мужчины. Ни одна мышца не сведена гримасой боли. Спокойное и безмятежное лицо уснувшего человека.

– Что в желудке? Анализ готов?

– В желудке – желудочный сок, – разводит руками Миронов. – Даже в кишечнике пусто. Я бы сказал, идеально пусто.

Хочется выругаться. Черный выпрямляется, резко проводит ладонью по волосам. Эта тварь – по-другому он никак не может назвать убийцу – где-то удерживала свою жертву, обездвиживала, морила голодом и, возможно, делала промывание. Все для того, чтобы у следствия не было ни единой зацепки.

– И он вымыт? – уточняет Николай, уже зная ответ.

– Относительно. Налипло, конечно, кое-что с улицы. А так стерильно. Семен сказал, что почуял запах спирта.

– Семен? – поднимает бровь Черный.

– Санитар мой. Отличный парень, хотя и нелюдимый. Да вы его уже видели.

– Угу.

Николай тут же забывает про санитара.

– Да, единственное, что хочу вам показать. Посмотрите, как неаккуратненько вот здесь.

Миронов жестом приглашает следователя снова склониться над телом. Двумя пальцами судмед раздвигает застывшие мышцы на правой руке покойного. Красное мясо, желтоватая кость. Черный не знает, на что ему надо обратить внимание.

– Ну как же? – удивляется Миронов. – Вот! Вот здесь!

Свободной рукой Сергей Алексеевич вынимает из кармана фонарик и светит в рану. Узкий луч света работает как указка. Николай смотрит на Миронова.

– Бороздки?

– Бороздки, – подтверждает тот. – На самом деле ничего не значат. У покойного врожденный дефект кости, и она была задета, вероятно, по чистой случайности. Но, согласитесь, это несколько портит идеальную картинку.

– Вы думаете, он стремился к идеалу?

– Я считаю, да. Но это сугубо мое мнение. Следователь вы, вам и делать окончательные выводы. Но я думаю, он, несомненно, обладает превосходным художественным вкусом.

– Как вы можете так говорить? – изумляется Николай. – Он убивает людей! Точка! Убийства, какие бы они ни были, не могут быть красивыми!

Миронов поджимает губы. Видно, что судмед не ждал такого эмоционального ответа следователя.

Черный шумно выдыхает через ноздри. Ему не до чувств других. Ему нужна версия, теория. Хоть чье-нибудь прозрение, куда двигаться дальше.

* * *

– Это же ритуальные убийства! Ну разве вы до сих пор этого не видите? – Борис Петрович всплескивает руками. – Это так очевидно, что я не понимаю, почему мне пришло это в голову только сейчас! Конечно! Господи боже мой! Как все очевидно и логично!

Андреевского переполняют эмоции. Следователь захлебывается словами, торопясь высказаться. Его пригласили на совещание рабочей группы, потому что Черному нужны любые версии. Николай готов выслушать все, что угодно.

– Что вы имеете в виду? – спрашивает Черный, нервно постукивая кончиком ручки по странице блокнота, на которой уже красуются загогульки, спиральки и звездочки.

– Глядите!

Андреевский доволен тем, что на него больше не смотрят волком. Следователь выуживает из стопки фото Авакумовой и кладет его на середину стола.

– Первая жертва. У нее обнажено сердце. Ну, не совсем, грудная клетка не вскрыта, но все-таки намек понятен, да?

Он поочередно заглядывает в глаза Кате, Виктору и Николаю, на последнем задерживается не дольше секунды. Все-таки тот случай в подъезде оставил свой неизгладимый отпечаток.

– Теперь вторая. Как там ее?

– Браун, – подсказывает Смородинова.

– Она, – кивает Борис Петрович и кладет поверх первого фото снимок второй жертвы. – Чрево. Или даже лоно. Согласитесь, Катенька? Вот тут мы ясно видим матку.

– Это кишечник, – возражает Черный, проследив, куда тычет пальцем Борис Петрович.

– Неважно, – отмахивается тот, не давая сбить себя с логического умозаключения, которое его озарило. – Органы открыты, значит и к матке можно прикоснуться. Так ведь? Ну, теоретически верно же?

– Допустим. Как в вашу концепцию вписывается он? – Николай придвигает третье фото.

– Легко! Это завершающий этап. Падший ангел. Он символизирует то, что у женщин нет ни сердца, ни любви. Уж извините, Катенька, но в чем-то он прав.

– А мужик-то ему зачем? – хмыкает Тихомиров, сидящий, сцепив руки в замок. – Он с какого бока ваще?

– Это объяснимо! – не сдается Андреевский, укладывая фото мертвого мужчины поверх женских фотографий. – Из материалов дела понятно, что маньяк не насиловал своих жертв, значит ему это просто было не нужно. Возможно, он не может осуществить половой акт, а возможно, не может именно с женщинами. Поэтому даже логичнее, что он сделал ангелом мужчину. Ведь получается, что мужчина выше женщины. Так? Ну, согласитесь же!

– Ага, на три головы выше! Что вы несете? – возмущается Смородинова, впервые чувствуя себя неуютно в мужской компании.

– Я не к тому, Катенька, чтобы вас обидеть. Совсем нет. Это я говорю как бы его словами, – тараторит Андреевский. – Он обожествляет мужское начало. Поэтому в роли ангела у него мужчина.

– Зачем же он ему руки распорол? – задает вопрос Черный, отмечая, что некая логика в словах Андреевского все же присутствует.

– Вот тут каюсь, не знаю, – качает головой Борис Петрович, усаживаясь на свой стул. – Но какой-то сакральный смысл во всем этом присутствует.

В кабинете повисает тишина, нарушаемая только постукиванием ручки о блокнотную страницу. Николай думает. Думает быстро параллельно несколько мыслей, отчего на виске пульсирует жилка.

Андреевский выдвинул глуповатую версию. На самом деле, по статистике, которой привык доверять Черный, ритуальных убийств по стране происходит гораздо меньше, чем об этом пишут и показывают. Ничтожное количество. Сект, практикующих человеческие жертвоприношения, в последние десять лет выявлено не было. Да, это вовсе не значит, что их не существует. Однако поверить с ходу вот в такое тоже сложно. И тем не менее, картинка, нарисованная Борисом Петровичем, может иметь место. Даже не обязательно, чтобы в городе действовала секта. Достаточно одного ненормального, верящего в свою избранность и всемогущество.

– Значит, так. – Ручка замирает над листом. – Тихомиров, отрабатывайте стоматологии. Где-то же он делал себе клыки. Возможно, его опознают. Борис Петрович, на вас отработка психиатрических клиник области и всех, кто стоит на учете. Ищите тех, чей бред совпадает с вашим.

– Что? – поднимает глаза Андреевский, раскладывающий фотографии убитых, как пасьянс. – А, да, я понял. Отработаю. У меня есть приятель один из тех кругов. Очень хороший врач. Думаю, поможет мне с этим.

– А я? – спрашивает Катя.

– Вы?

Черный смотрит на капитана долгим взглядом, заставляя Смородинову краснеть.

– Останьтесь, для вас есть специальное задание. Остальных не задерживаю.

Сердце Кати начинает ходить ходуном. Тихомиров незаметно для остальных подмигивает ей, но Катя игнорирует напарника. Все, чего хочется женщине, – остаться наедине с мужчиной, в которого она влюблена. Столько раз в своих мыслях Смородинова это проделывала, что теперь ситуация кажется ей нереальной.

Их разделяют только стол и молчание. Слишком напряженное, чтобы быть комфортным, когда два человека работают рядом или настолько близки, что им не нужны слова, чтобы общаться. Николай сам от себя не ожидал того, что сейчас собирается сделать. Это слишком не в его духе. Сто раз за утро он менял решение, ругал себя и менял снова.

– Николай Дмитриевич, чего вы хотите?

Голос Кати сделался против ее воли бархатистым и грудным.

– Я?

Черный указательным пальцем поправляет воротник рубашки под галстуком.

– Что вы делаете в субботу?

– Я? – невольно повторила Смородинова. – Еще не знаю. Если нужно выйти на работу, я выйду.

– Нет. Вернее, я не знаю, нужно ли будет выходить на работу…

Черный сжимает губы и мысленно обзывает себя размазней.

– Сергей Алексеевич – судмед который, Миронов…

– Я его знаю. Что с ним не так?

– Все так. Все нормально. Даже хорошо, насколько я понимаю. У него выставка картин будет в субботу. Он меня пригласил. Дал пригласительный на двоих. А я в вашем городе никого не знаю.

Черный с силой надавливает на шрам, чтобы легкая боль привела его в чувство.

– Вы хотите, чтобы я пошла с вами?

Грудь волнуется от сбившегося дыхания, в крови будто лопаются пузырьки шампанского и щиплет в носу.

– Да, – жестко отвечает Николай, пристально глядя на Смородинову.

Не ошибается ли он? Не делает ли ошибку прямо сейчас? Зачем он вообще заговорил на эту тему? Какой же дурак!

– Я свободна. Совершенно, – заверяет его Катя, отвечая на взгляд.

Краска заливает ее щеки и шею, но на это наплевать. Что-то происходит в этот самый момент. Катя чувствует это, но ни за что не смогла бы описать словами происходящее. Смородинова даже не вспоминает, что Миронов и ей обещал пригласительный, но так и не дал.

– Хорошо, – кивает Николай, немного расслабляясь.

– Хорошо, – улыбается Катя.

Молчание снова захватывает власть в кабинете. Оно все такое же напряженное и даже звенящее.

– Я могу идти? – спрашивает Катя, нарушая его.

Ей хочется выйти и подышать. Если этого не сделать, то она прямо сейчас обойдет стол, возьмет лицо Коленьки в ладони, приподнимет его и вопьется губами в его жесткие губы. И мигом разрушит то, что сейчас только начало вроде бы выстраиваться и пока слишком хрупко.

– Да, идите, – кивает Черный, чувствуя себя неловко до ужаса. – Проверьте сводки по городу о пропавших людях. Может быть, этого ангела уже подали в розыск.

– Хорошо.

Мягкая улыбка не покидает Катины губы.

* * *

– Ну и как оно? – спрашивает Витек.

Рукава легкой джинсовой куртки Тихомиров закатал до локтя и, сжимая в ладони эспандер, любуется, как играют под кожей мышцы. Через приоткрытую фрамугу доносится уличный гомон и пахнет не наступающим маем, а уже чем-то летним. Катя невидяще смотрит в окно, жалюзи на котором чуть колышутся от ветерка.

– Алло, гараж! – погромче зовет ее Тихомиров, откладывая эспандер на свой стол.

– Что?

– Стоило оно того или так себе?

– Ты о чем?

– Ну че вы там с этим так долго делали? Сосались уже?

– Идиот! – злится Смородинова.

– Да ладно. Меня он почему-то не оставил.

Тихомиров завелся и не может остановиться, хотя видит, что каждое его слово бьет по напарнице. Нелюбовь к Черному рикошетит на нее.

– Раз злишься, значит, не понравилось. Как он вообще? – не перестает Тихомиров.

– Иди к черту!

Катя хватает свою ветровку с вешалки, чуть не опрокинув стойку, и выходит из кабинета. Все романтическое настроение, от которого вырастают крылья и желание свернуть горы, угасает. «Витька – дурак», – думает женщина, на ходу одеваясь. Ей срочно нужно пройтись или выпить чашку кофе. Работать со сводками придется из кабинета. Но не сейчас, пока там этот придурок.

* * *

Проезжающие машины кидают свет от фар на потолок. Еще один день канул в небытие. Черный лежит без сна в кровати и слушает тиканье настенных часов в кухне.

Он вернулся домой раньше обычного, потому что занять себя в кабинете было совершенно нечем. А находиться там стало невыносимо. Душа и тело требовали действий. Взрывная натура жаждала куда-то пойти, что-то сделать, провести допрос, выстроить схему, собрать логическую цепочку из разрозненных событий. Мозг Николая так устроен и натренирован. Но информации по делу столь ничтожно мало, что не за что и ухватиться.

Черный прислушивается к себе и понимает, что ему нужно с кем-то поговорить. Это странно, потому что обычно он прекрасно обходится только своей компанией и не нуждается в чьем-либо совете или просто участии. Этот город как-то по-особенному влияет на следователя.

Николай берет в руки телефон. Часы на экране показывают начало двенадцатого. Уже начав вызов, Черный думает, что, скорее всего, его звонок неуместен, но не сбрасывает.

– Добрый вечер, Сергей Алексеевич, я вас разбудил? – закрывая глаза ладонью, говорит в трубку Черный.

– Добрый. Нет, я еще даже не ложился. Суббота все ближе, и меня начинает мандраж бить, – признается Миронов. – У вас что-то случилось?

Случилось ли? На этот вопрос у Николая тоже нет ответа.

– Нет. Просто мне нужно проговорить вслух свои мысли. Черт, звучит так, будто я тринадцатилетняя девочка, переживающая первую любовь, – вздыхает Николай, чувствуя себя идиотом.

– О чем вы хотите поговорить?

Голос Сергея Алексеевича – ни насмешлив, ни недоволен.

– О маньяке.

– Достойная тема для вечера.

– Вы точно не против?

– Отнюдь, – заверяет судмед, уютно на фоне позвякивая ложечкой в чайной чашке. – Давайте поговорим.

– Но давайте договоримся, что вы меня остановите в любой момент, когда вам покажется, что я перегибаю.

Черный потирает глаза и передвигается так, чтобы упереться спиной в подушку.

Все три жертвы смотрят на него со стены через темноту комнаты. Нормальный человек не смог бы даже подумать о сне, находясь рядом со снимками трупов. Но Николай не хочет, чтобы дело его отпускало хотя бы на минуту. Следователь считает, что, только полностью погрузившись и отдавшись расследованию целиком, можно достичь результатов.

– Договорились, – отвечает Сергей Алексеевич. – У вас какие-то идеи появились? Хотите провести экспертизы?

– Не совсем. Я к вам обращаюсь не как к эксперту. А как…

Черный мнется, его язык отказывается произносить слово «друг».

– Как к приятному собеседнику, – по голосу слышно, что Миронов улыбается.

– Да, – выдыхает Николай. – Итак. Я немного изучаю профайлинг. И кое-какие выводы могу сделать из имеющейся информации.

– Очень любопытно. Признаюсь, никогда еще не сталкивался с таким методом. Вы знаете, кого надо искать?

– Мужчину среднего возраста, лет сорока – сорока пяти. Из среднего класса, с хорошим стабильным достатком. Высшее образование получил, скорее всего, медицинское либо смежное. Достаточно сильный, спортивный, осмотрительный. Очень хорошо ориентируется в городе и окрестностях. Имеет загородный дом или дачу. Умеет расположить к себе любого собеседника. Такому человеку доверяют. Очень чистоплотный. И очень умный. Возможно, каким-то образом связан с правоохранительными органами. Ну или насмотрелся сериалов.

Черный выдыхается. Почему-то в его голове все это звучало более солидно. Произнесенное вслух определение кажется размытым и слишком обтекаемым.

– Знаете, Николай Дмитриевич, а ведь это я, – говорит Миронов. – По многим параметрам полное совпадение. Впрочем, к вам это тоже подходит, разве что нужно исключить знание города.

– То есть слишком поверхностное описание?

– По крайней мере можно вычеркнуть стариков, подростков и женщин.

– И группировки. Тут явно работа одного человека. В группе всегда кто-нибудь что-нибудь запорет и оставит ненужные следы.

– Тоже верно.

– Извините, что побеспокоил вас так поздно, – после некоторого молчания произносит Черный.

– Это не беспокойство. Если вам еще захочется поговорить, то вы всегда можете на меня рассчитывать, Николай Дмитриевич. Мне будет приятно.

– Спасибо.

– Вам просто необходимо отвлечься. Поверьте мне, переключение с одной деятельности на другую творит чудеса.

– Предлагаете мне поработать, например, продавцом? – сдержанно усмехается Черный.

– Скорее, грузчиком, – хохочет Миронов. – Я собираюсь завтра в мастерскую за последними картинами. И мне бы не помешала помощь. Вы как на это смотрите? Час-другой ничего не решат.

– Да, думаю, да, – подумав пару секунд, соглашается Черный. – Вы правы, я засиделся в кабинете.

– Вот и отлично. Я за вами заеду утром, часикам к девяти. Вы же можете себе позволить прийти на работу позже?

– Вполне.

– Вот и отлично. До завтра!

– Спокойной ночи.

– Спокойной ночи.

Вот-вот должна наступить полночь. Черный откладывает телефон на тумбочку и переворачивается на бок. Мысли начинают перемешиваться, выдавая нелепую фантасмагорию из реальности и вымысла. Под немного воспаленные веки будто насыпали мелкой песочной пыли. Николай хочет поднять руку, чтобы потереть глаза, но так этого и не делает. Наконец сон успокаивает неуемного следователя до звонка будильника.

Глава 8

Это то, что нужно. Теплый ветерок врывается в приоткрытые окна машины и шевелит волосы. Из динамиков льется негромкая музыка. Черный не помнит, когда в последний раз слушал что-то кроме диктофонных записей допросов. Это словно новое ощущение, полная свобода. Что-то немного запретное.

Ведь Николай без важной причины не прогуливает работу. В восемь он всегда в своем кабинете, что дома, что здесь. Его педантичность в таких вопросах часто служит поводом для шуток, а иногда и неприкрытого сарказма среди коллег. Черный не улыбается на эти шутки, не реагирует на остроты, просто продолжает делать свое дело. Вгрызается в расследование, изводит своей дотошностью оперативников и экспертов, не раз доводил до истерики свидетелей, выжимая все, что только можно. И у него получается.

Сейчас же, сидя на переднем сиденье машины Миронова, Николай ловит себя на том, что внутри все ликует. Давно забытое – если он вообще когда-то его испытывал – чувство. Следователь откидывается на спинку сиденья и просто наслаждается дорогой. Хотя побороть свою изначальную зажатость оказывается нелегко.

Когда Черный утром вышел из подъезда, привычно уже поздоровавшись с соседкой, заводившей домой с прогулки забавного мохнатого пса, он на мгновение впал в ступор. Перед ним стояла та самая серая иномарка, которую они разыскивают. Только в номере нет ноля. Черный разучился дышать от охватившего его охотничьего азарта. Тот, кого они безуспешно ищут, сам выставился напоказ! Осталось лишь взять его!

Николай сделал шаг к машине, мысленно прикидывая варианты развития дальнейших событий. Он уже представил, как открывает водительскую дверцу и смотрит. Достаточно, думал следователь, одного взгляда, чтобы понять, что за человек сидит внутри. И тогда либо вывести его наружу, либо сначала ударить в лицо, ошеломляя и лишая возможности сопротивляться, а потом уже вытащить наружу. Правда, взятый с собой портфель с ноутбуком несколько все осложнял.

Но Черному не пришлось ничего такого предпринимать. Окно с водительской стороны опустилось, и он увидел Миронова.

– Я Катюше уже предлагал осмотреть мою машину, – усмехнулся Сергей Алексеевич, выводя машину со двора, когда Черный рассказал о своем первом впечатлении.

– А она?

– Отмахнулась. Тогда у вас был подозреваемый. Федоров, кажется, его фамилия.

– Федоров, – кивает Черный, расслабляясь. – Но, скажу я вам, первый мой порыв был – выдернуть водителя и заломить ему руки. А потом уже разбираться.

– Вы опасный человек, товарищ следователь, – улыбается Сергей Алексеевич. – Не возражаете, если я включу музыку? Такое чудесное утро подходит для чего-то более прекрасного, чем мысли о преступниках.

– Я постоянно думаю о преступниках, – признался Черный.

– О, надеюсь, на моей выставке вы этого делать не будете. Вы уже нашли себе спутника?

– Да. – Николай помимо воли улыбнулся краешками губ. – Смородинова.

Миронов коротко посмотрел на пассажира, но ничего не ответил. Музыка скрадывала молчание, хотя оно и не было неловким.

* * *

Стоматологов вообще мало кто любит, а Виктор их с детства на дух не переносит. Но стойко выполняет поручение Черного, каждый раз радуясь, что не ему сидеть в очереди и слушать, как жужжащая машинка взвизгивает во рту.

Сергей Алексеевич постарался, сделал хорошие снимки мертвого мужчины, найденного на дороге. Конечно, сразу понятно, что с неизвестным приключилась непоправимая беда, но хотя бы не выворачивает от подробностей. Вторая фотография – увеличенные зубы с наращенными клыками. Зацепка слабенькая, ведь этот «ангел» мог сделать себе зубы где угодно за пределами города. А если и здесь, то какой врач помнит всех своих пациентов? Это где-то в других местах хранятся снимки челюстей в общей базе и по запросу находят данные на человека.

Хочется поесть и посидеть где-нибудь не в машине. Теплый денек располагает к прогулкам и безделью. «Еще одна, и пойду обедать, – решает Тихомиров. – Надо еще Катьке что-нибудь вкусное купить». За тот разговор с напарницей Витьку стыдно, а Катя с ним принципиально не разговаривает.

Но мысли о тарелке супа приходится оставить. Едва Тихомиров показывает молоденькой симпатичной доктору Саше фото «ангела», как та бледнеет. Тихонько охнув, девушка теряет сознание. Витек едва подхватывает ее, чтобы она не ударилась головой о кафельный пол.

– Эй! Кто-нибудь там! – орет капитан.

Дверь в кабинет распахивается, заглядывает какая-то женщина. Видит сидящего на корточках Тихомирова, придерживающего лежащую на полу врача, и застывает. По ее несколько раздутой щеке понятно, что это пациентка.

– Что там? – спрашивают из-за двери.

– Ударил ее! – кричит женщина и пятится. – Полиция!

– Дура! – ругается Тихомиров. – Есть медсестра?

Медсестра уже теснит пациентов от двери. Ей удивительно идет розовая форма. Тихомиров любуется фигурой медсестрички так увлеченно, что чуть не роняет голову врача.

– Вот жопа! – восклицает медсестра.

Тихомиров моргает. Медсестра смотрит на фотографии мертвеца, валяющиеся на полу.

– Ну чего вы копаетесь, мужчина? – возмущается она, отводя глаза от снимков. – Давайте Сашулю на креслице! Вот сюда. Сейчас…

Врач кажется оперативнику невесомой. Он укладывает ее на кресло, медсестра тут же его отодвигает. Смочив кусочек ватки нашатырным спиртом, она принимается приводить врача в чувство.

– Вы фотки соберите свои, – не отвлекаясь, командует женщина. – Сашуле и так досталось из-за этого дебила. Теперь вы еще.

– А что за дебил? – спрашивает Витек.

– Да бывший ее. Лешка.

Врач Саша мотает головой, отстраняясь от резко пахнущей ватки. На ее щеки понемногу возвращается румянец.

В дверь просовывается голова.

– А прием-то будет? У меня уже челюсть выкручивает.

– Будет, все будет, – обещает медсестра в розовом. – Сашуля, ты как?

– Нормально, – кивает врач, садясь в кресле.

– Тогда я пойду. Но вы тут не очень-то… – предупреждает она Тихомирова.

– Я постараюсь, – обещает Виктор, намереваясь взять у медсестры номер телефона.

Мысль шальная и притягательная. Нельке он верен, но такой типаж женщин всегда сводил Витю с ума – властные и решительные…

«Самое время, ага», – останавливает себя оперативник.

– Итак, вы готовы продолжать? – обращается он к доктору.

– Это Алексей, Алексей Ермаков. Я делала ему эти клыки, – говорит Саша, часто дыша.

В тонких изящных пальцах она сжимает клочок ваты, пахнущий аммиаком. Нужно еще подышать этой гадостью, чтобы шок от увиденного прошел. Тихомиров ждет, давая ей время прийти в себя. Капитан понимает, что обеда ему не видать, но поход по стоматологиям можно считать завершенным.

Где-то на периферии сознания он с удовольствием отмечает, что Черный наверняка его похвалит за ценные сведения. И тут же одергивает себя – не хватало еще начать пресмыкаться перед следаком, чтобы получить его одобрение. Слишком много чести!

* * *

При слове «дача» у многих встает перед глазами картинка с ровными, засаженными овощами грядками, старыми вещами, которые свозятся сюда умирать, прополкой, поливом, опрыскиванием, сбором жуков. Дача – это работа. Тоска по земле, которую нужно обрабатывать, которая должна кормить весь год. И если в начале девяностых это еще соответствовало реальности, то теперь для многих превратилось в хобби. Из полезного на участке Миронова росли только деревья и кусты.

– Наташа пыталась первый год разводить помидоры, но я показал ей осенью, сколько она потратила и сколько стоит столько же в магазине. Поэтому мы на дачу приезжаем отдыхать, – говорит Миронов не без гордости, показывая свои владения.

– Вас, наверное, соседи не любят?

Николай показывает на засеянный травой газон и качели под навесом. В небольшой беседке – стационарный мангал и большой стол.

– У нас практически и соседей-то нет. Участками с двух сторон давно никто не занимается. Так что мы здесь действительно отдыхаем. Но мои не очень любят природу – здесь интернет плохо ловит, – усмехается Сергей Алексеевич. – А мне нравится, ничто не отвлекает от творчества. Пойдемте.

В просторном домике пахнет скипидаром. Запах кажется Черному хоть и резким, но приятным. Еще пахнет сосновой смолой, чем-то пряным и чем-то медицинским. Миронов потирает под носом указательный и большой пальцы.

– Обожаю это. Чувствуете? Это масляные краски и растворители. Когда работаю над картиной, представляю себя большим художником, хе-хе-хе. Наверное, это из-за испарений.

– Мне нравится, – признается Николай.

Самая большая и светлая комната в доме была целиком отдана под мастерскую. Здесь оказываются запасы холстов, натянутых на подрамники, пара мольбертов, кисти в стаканчиках и просто лежащие на столе, какие-то коробочки, пеналы, разрозненные листы. Черный никогда прежде не видел хаоса, в котором приятно находиться. Сергей Миронов нравится ему все больше с каждым небольшим открытием.

Помогая выносить из домика картину с мрачноватым городским пейзажем, Николай понимает, что действительно хотел бы дружить с судебным медиком. Следователь даже улыбается, представляя, что об этом сказал бы Максим Игоревич. Спросил бы что-нибудь вроде: «Коля, ты становишься человеком?»

– Чудесный выдался денек, – говорит Сергей Алексеевич, принимая улыбку Черного на свой счет. – Надо будет на майские организовать шашлыки. Я очень хорошо их готовлю. Тут весь секрет в маринаде. Я минимум двенадцать часов вымачиваю мясо в сильногазированной минеральной воде. Вы себе не представляете, насколько мясо становится нежным и сочным. Вы ведь у нас до мая останетесь?

– Боюсь, это не от меня зависит, – пожимает плечами Черный. – Лишь бы не до июня.

Картины в рамах, завернутые в коричневую крафтовую бумагу, весьма увесисты и неудобны для переноски. Но сейчас нагрузки в радость.

– Вы ходите в спортзал? – спрашивает Черный, глядя, как легко Миронов поднимает довольно большое полотно.

– С моей работой не особо находишься, – улыбается Сергей Алексеевич. – Но чтобы работать с трупами, иногда нужна и своя мускульная сила. Так что временами хожу в тренажерку. Наташа мне даже абонемент годовой подарила на день рождения. Тягаю железо, как говорит Леська.

По небу разливаются лазурь и безмятежность. Из черной жирной земли лезет молодая травка. И все кажется таким ярким и живым, что мысли о возвращении в город, в кабинет, к фотографиям трупов, хочется отбросить.

И все же по мере приближения к городу к Черному возвращаются серьезность и сосредоточенность.

* * *

– Ничего не понимаю, – вздыхает Катя.

– Чего вы не понимаете? Чего?!

Зареванная девушка размазывает по лицу косметику. Она такая миниатюрная, что ей сложно дать ее двадцать пять лет. Кукольное платьице открывает пухлые ножки в забавных домашних тапочках.

Смородинова в растерянности. Это уже вторая девушка, которая подала заявление о пропаже Алексея Ермакова. С первой она встретилась вчера вечером, когда нашла подходящую ориентировку.

– Ну, я так и знала, что ему башку открутят когда-нибудь, – заявила вчерашняя девица. – Лешка просто нарывался на это, кобель фигов.

Смородиновой приходилось задирать голову, чтобы смотреть собеседнице в глаза. Присесть ей не предложили, держали в прихожей. Девушка с очень короткой стрижкой была затянула в черное, а ногти были такой устрашающей длины, что могли сойти за оружие.

– То есть вы узнаете человека на фотографии? – уточнила Катя.

– Конечно, – пожала плечами девушка. – Это Ермаков, придурок.

– В каких вы с ним были отношениях?

– В половых, – снова пожала плечами девушка, будто объясняла что-то само собой разумеющееся. – Типа он моим хахалем был. Но дня три как пропал и на звонки не отвечает. Ну, я и подала заяву. Он же мне еще денег торчит. Ну, теперь понятно, что не отдаст. А так я думала, что он тарится. Хотела, чтобы вы его мне нашли, а я бы уже своих подтянула, чтобы они его за яйца взяли.

– У вас довольно странная любовь, – заметила Катя.

– А кто про любовь говорит? Я же не замуж за него собиралась, а чисто для здоровья. Ну, он, типа, прикольно трахался. Жаль мудака, конечно.

Шея начала затекать от неудобной позы.

– А с кем-то, кроме вас, у него были конфликты?

– А я знаю? Мне его личная жизнь до лампочки, если честно.

Не особо чего-то добившись, Смородинова с утра поехала по другому адресу. В том районе тоже искали Алексея Ермакова. «Тупоголовые, неужели нельзя по базе пробить и понять, что его уже ищут?» – возмущалась про себя капитан, протискиваясь к выходу в переполненном автобусе.

– Ну и кем вам приходится Алексей Ермаков? – переждав потоки слов, спрашивает Смородинова.

Эта девочка-конфетка ее раздражает своим инфантилизмом. Добиться каких-то внятных ответов от нее можно, лишь повысив голос. Слезы брызжут из ее огромных серых глаз при любом удобном случае.

– У нас с Алешей любовь, – скулит девушка, шмыгая носом.

– Как давно у вас любовь?

– Два месяца уже. Мы должны пожениться. Алеша мне обещал! А потом пропал. А я его искала-искала – и не нашла. А его друзья надо мной смеются.

Всхлипы становятся все реже.

– А потом я пошла в полицию. А они не захотели брать заявление. Как так можно? Человек же пропал!

Катя вздыхает. Вполне понятно, как этой малявке удалось заставить принять ее заявление. С ней ведь проще согласиться, чем выслушивать писклявый, нарочито детский голосок.

Две подружки Ермакова настолько не похожи друг на друга, настолько разнятся, что сложно поверить, что их обеих выбрал один человек. «Интересно, – думает Катя, возвращаясь в отдел на автобусе, где теперь стало гораздо больше пустых мест, – это все его подружки? Или он коллекционер?»

* * *

Борис Петрович не может усидеть на месте. Его подмывает начать рассказывать самому.

Два предыдущих дня Андреевский провел очень хорошо. Даже работа ему была в радость, чего не случалось уже очень давно. Следователь с удовольствием оставил свой кабинет, видеть который уже не мог, и отправился в по-настоящему интересные места. Хотя Борис Петрович был вынужден признать, что таких мест не очень-то и много для города с почти миллионным количеством жителей.

Андреевский сидит в торце стола, обнимая свой портфель. Иногда он принимается пощелкивать застежками, напоминая скучающего школьника младших классов. К разговору остальных Борис Петрович не особо прислушивается. Имя жертвы ему и так известно, а ничего нового ни оперативники, ни этот Черный ему сказать не могут.

«Надо же, – размышляет Борис Петрович, – вот у человека какая хорошая фамилия – Черный. Такая правильная, такая мистическая. А он здесь. Как бы ему пошло быть магом или ведуном. Эх, пропадает фамилия! Никаких у него способностей, кроме как морочить другим голову и орать».

Андреевский шумно, прерывисто вздыхает. На него особо не обращают внимание.

– Ну, все ведь сходится, – стоит на своем Тихомиров. – Ермакова убили из ревности. У него баб было – по всему городу.

– Но не больше двух одновременно! – возражает Смородинова, успевшая просмотреть социальные сети Ермакова.

– И этого мало? Он созванивался еще с кучей людей. Там женщин выше крыши.

– По большей части это его коллеги, – мотает головой Черный. – И две сестры. Я с ними уже говорил.

– И что? – не унимается Тихомиров. – Среди его бывших, если вы нынешних отметаете, не может быть какой-нибудь психички?

Катя смотрит на Витьку.

– А как ты прицепишь к психичке Браун и Авакумову? Они тут с какого бока?

– С прямого!

– Аргументированно!

Черный хлопает по столу.

– Достаточно! У нас нет никаких доказательств того, что Ермаков знал предыдущих жертв. Нам точно известно, что убийца – сильный физически человек, раз смог перенести Браун в центр парка и уложить на скамью Авакумову.

– Женщины тоже так могут, – подмечает Катя.

– Вот, – Витек выставляет указательный палец. – Вы выдумали маньяка, а это обычная ревность.

Николай хмурится.

– Хорошо. Тогда найдите среди контактов Ермакова эту вашу психичку. А вы, Екатерина, попробуйте отследить серую иномарку в том районе.

Смородинова кивает. Ей приходится очень стараться, чтобы никто не заметил улыбку, мелькнувшую на ее губах – Коленька в первый раз назвал ее просто по имени.

– Сделаю, – отзывается Катя.

– Борис Петрович, у вас что-нибудь есть? – обращается к Андреевскому Черный. – Вы пробили контингент психдиспансеров?

Николай, дав следователю возможность отработать его версию, не рассчитывал на успехи. Однако ничего нельзя исключать. Если что-то и кажется невероятным, глупым, фантасмагоричным, это не значит, что оно никому не пришло в голову. Даже самые безумные мотивы иногда бывают самыми достоверными.

– Борис Петрович! – повторяет Черный громче, пытаясь привлечь к себе внимание следователя.

– Да! – подскакивает Андреевский. – В психушки я не пошел – там не стоит вообще копаться. Психи ведь – они что? Правильно – психи! Сумасшедшие шизофреники, у которых мозгов не хватит, чтобы что-то такое совершить. Согласитесь?

Черный лишается дара речи. Этот престарелый индюк решил просто наплевать на его поручение? Что вообще происходит? Неужели его авторитет ведущего следователя не стоит теперь и выеденного яйца?

– Я пошел по другим местам, которые посчитал гораздо более перспективными в плане отработки моей версии. И я готов вам доложить все подробности! Это просто потрясающе, на самом деле. Я не понимаю, почему у нас до сих пор нет в штате такого специалиста. Это ведь намного бы облегчило нам работу.

Продолжая лить воду, Борис Петрович раскрывает портфель и принимается вынимать оттуда распечатки и схемы. Остановившегося взгляда Николая Андреевский, кажется, не замечает. Он раскладывает из листов пасьянс по только ему понятным правилам. Оглядев свою работу, Андреевский удовлетворенно кивает, обводит присутствующих взглядом и встает со стула, чтобы его было лучше видно, хотя в маленьком кабинете это совсем не требуется.

– Повторюсь, это просто потрясающий опыт! Я всегда знал, что существуют люди, которые могут заглядывать в прошлое и будущее.

Андреевский раскрытой пятерней накрывает листы бумаги.

– И вот тому прямое доказательство. И если бы я знал об этом раньше, то, несомненно, давно бы уже пользовался услугами мадам Жоржетт.

Тихомиров подпирает голову рукой. Если Черный раздражает капитана своей дотошностью, упрямством и просто самим фактом существования, то Андреевского Витя считает просто дураком. Катя в мистику не верит. Она вообще не слушает Бориса Петровича, предпочитая думать о приближающейся субботе.

– Ваша мадам Жоржетт сказала, кто убийца? – чуть открывая губы, интересуется Черный.

– О да! – кивает Андреевский. – Она и про жертв мне все рассказала. Это просто поразительно! Вот, послушайте. Про Авакумову. Ее работа была связана с торговлей, жила она одна и не имела детей. Тут еще про то, как ей нужно было себя вести, чтобы не навлечь кармический молот. Но это уже поздно в нашем случае. А у Браун в судьбе встреча с агрессором. С человеком, который ни во что ее не ставит. Браун – кармическая сестра Авакумовой. Вместе они должны были проработать свои прежние жизни, чтобы завершить перерождение.

– Офигеть! А Ермаков – их брат? – всплескивает руками Витек.

Андреевский не улавливает в словах Тихомирова неприкрытый сарказм.

– Ермаков – павший ангел, как я и говорил! Мадам Жоржетт со мной полностью согласилась. Алексей – не просто жертва, завершившая серию, а еще и проводник космической энергии в наш мир. Больше трупов не будет.

– И мы можем спокойно закрыть дело?.. Борис Петрович, что за бред вы только что нам рассказали?

У Николая сводит скулы – настолько следователь пытается удержать в себе грубые слова, готовые сорваться с языка.

– Но ведь совпадение! – трясет бумагами Андреевский. – И это только мадам Жоржетт, больше мне никто ничего такого не говорил.

– Ваша мадам на новостных сайтах сидит, она сразу все поняла. Только такой лопух, как вы, мог повестись на все эти россказни. Будем считать, что этой версии никогда не существовало. Я не собираюсь подшивать в дело вот эти показания вашей гадалки.

– Но как же? Я ведь старался…

Черный смотрит на Андреевского. «Как? Каким образом он смог так долго проработать следователем? Что он делал? Или это старческие изменения?» – думает Николай, испытывая желание вышвырнуть Бориса Петровича из кабинета.

– У вас есть задания. Екатерина отрабатывает автомобили. Тихомиров, пробейте всех, кто склонен к насильственным действиям и стоит на учете у психиатра. И не забудьте тех, у кого в анамнезе бред на потусторонние темы.

– Они не водят машину, – бурчит Виктор.

– Вы удивитесь, посмотрев статистику нарушений по выдаче прав. Все свободны.

– А мне что делать? – спрашивает Андреевский.

«Идти к черту», – хочет ответить Николай, но, прилагая усилие, молчит.

* * *

Это невероятное ощущение. Где-то внутри начинает таять огромная глыба льда, копившегося годами. Хочется улыбаться. Даже прежние какие-то обиды кажутся несуразными и ничего не значащими. Ведь что они по сути? Пшик на фоне того, что происходит.

Так приятно осознавать, что есть еще кто-то, кто понимает красоту мира точно так же. Кто-то, кто способен находить радость в мелочах. Кто так же предан своему делу и безоговорочно уверен в себе. С такой же сильной харизмой и способностью подниматься над серой человеческой массой, копошащейся в бытовой рутине. Их только двое. Наверняка. Ведь люди с таким складом характера редки и уникальны. Они истинные творцы всего. Счастье – найти человека, звучащего тебе в унисон. Как будто встретились близнецы, волей злого рока разлученные при рождении.

Когда-нибудь нужно показать себя настоящего. Сбросить надоевшую маску.

* * *

Неловкость – вот что испытывает Николай Черный, следователь по особо важным делам Центрального следственного комитета, подполковник юстиции, за плечами которого не одно раскрытое громкое дело, правительственные награды и благодарственное письмо министра. Эта неловкость поселилась в нем еще в среду, когда он пригласил Смородинову на выставку. А потом оно лишь росло, хотя за делами его было почти не видно. Но в субботу утром, когда Черный уже просыпается, но еще не открывает глаза, неловкость показывается ему во всей красе. На что он рассчитывал? Для чего вообще позвал капитана с собой? Мог бы прекрасно пойти один, и это было бы нормально. Но черт уже дернул за язык, и теперь придется соответствовать.

Николай глубоко вздыхает и открывает глаза. На стене все так же висят фотографии мертвецов – Авакумовой, Браун, Ермакова. Серия снимков, серия убийств, серия встреч с потерянными, рыдающими и шокированными родственниками и знакомыми, серия бумаг, написанных сухим канцелярским языком. Бесконечное, кажется, шествие по кругу, из которого никак не вырваться.

Черный откидывает одеяло и рывком поднимается с постели. Николай надеется, что упражнения, как всегда, помогут – тело заберет внимание на себя гудением мышц.

* * *

В крови бурлят пузырьки, щекоча изнутри и делая тело легким, а голову – немного пьяной. Аромат поздней весны дразнит свежестью и какой-то особой магией. Хочется танцевать и бежать куда-то, неважно куда, лишь бы двигаться. Бежать, идти, ехать на машине долго-долго, смотреть в окно на мелькающие снаружи пейзажи. Наслаждаться жизнью в самых прекрасных ее воплощениях. Радость от каждой минуты самого существования. Кажется, жизнь не напрасна и стоит того, чтобы ее прожить. А впереди еще столько всего удивительного и волшебного!

Это точно любовь. Любовь, для которой не нужны объяснения, слова, определения, причины. Она просто появилась, окрепла и заявила права на все остальное. И эта любовь, надеется Катя, не растворится в секунду, не погаснет.

В ночь со среды на четверг Катя почти не спала. Ее переполнял восторг от того, что он – Коленька – пригласил ее с собой. Ведь мог пойти один, позвать кого-то другого, но он выбрал ее! Это очень многое для нее значит. Хотя два последующих дня они больше не оставались вдвоем, не переписывались, ни словом не обмолвились о субботе.

Мурлыча какую-то песенку себе под нос, Катя потягивается. До вечера еще очень долго, как раз хватит времени, чтобы привести себя в порядок и стать готовой ко всему.

* * *

Между ними определенно случилась какая-то химия. Только одна в этом точно уверена, а другой ничего не понимает в таких вещах.

Черный встречает Смородинову, как они и договаривались, у входа в «АртХолл». Катя – в легком голубом платье и приталенной джинсовой курточке. Она совсем не походит на ту себя, какой привыкли ее видеть на работе. Неловкость сковывает Николая еще больше. Он ненавидит терять контроль над ситуацией, а сейчас следователь чувствует, что это как раз и происходит. Будто течение подхватывает его и несет в неизвестные территории. То, что он испытывает, напрягает, пугает и притягивает. Николай не привык чувствовать все это.

– О, приветики! Вы тоже здесь? Ну круто же! Пойдемте, чего вы тут морозитесь? – резкий голос Вики Комаровой возвращает к реальности.

– Здрасьте, – произносит Семен Кучер, которого Вика держит за руку, как собаку за поводок.

– Добрый вечер, – отзывается Николай, открывая перед всеми двери.

Он даже благодарен лаборантке Миронова за ее резкий голос и детскую непосредственность.

Сергей Алексеевич с женой встречают гостей. По торжественному случаю судмед нарядился в смокинг, а Наталья – в красивое вечернее платье. Миронов лучится довольной улыбкой, принимая поздравления и отвечая на приветствия.

Откуда-то льется ненавязчивая классическая музыка. Несколько расставленных в разных местах столиков предлагают гостям шампанское. Николай осматривается – так много незнакомых людей в одном месте он встречал только на совещаниях и конференциях, куда его изредка приглашают. Выкрашенные в темно-серый цвет стены выгодно оттеняют картины. Вика и Семен оставляют Николая и Катю, потянувшись за напитками.

– Красиво, – замечает Катя.

– Я не очень разбираюсь, – признается Черный. – Но Сергей Алексеевич – интересный человек, талантливый.

– Мы не очень близко с ним знакомы… Давайте выпьем? – предлагает Смородинова.

– Если вы найдете что-то безалкогольное, то давайте, – соглашается Николай.

Миронов подходит к ним сзади.

– Как вам выставка? Правда, организаторы постарались? Катенька, можно я украду вашего кавалера?

– Да, – только и успевает ответить Катя, а Сергей Алексеевич уже уводит Черного за собой, придерживая того за локоть.

Немного не так она представляла себе этот вечер. В мыслях держала Николая за руку, стояла рядом, а потом они сбегали вдвоем с этого раута. Но судьба в лице Миронова распорядилась по-другому.

– Хотел вам лично показать мою самую удачную работу, – говорит Сергей Алексеевич, подводя Николая к небольшому холсту.

Красно-коричневые тона мешаются с темно-зелеными, всплески голубых, белых и желтых мазков будто светятся изнутри на их фоне. На картине город – высотные здания, улица, машины, чуть смазанные от движения. И идущий одинокий человек. Его фигура будто перешла сюда с другого полотна – слишком живой и настоящей она кажется.

– Он же не один, правильно? Вот это – это люди? – Черный указывает на неясные тени.

– Да. Картина называется «Личность». По-моему, очень концептуально получилось, – улыбается Сергей Алексеевич.

– Мне очень нравится. У вас дар, – искренне говорит Николай, которому в самом деле хочется рассматривать эту картину, она что-то трогает в нем.

А еще Черному непременно хочется показать ее Кате, узнать, что думает о полотне она. Николай поворачивается, выискивая Смородинову в зале. Мимо проходят люди, с которыми Миронов здоровается или которым просто кивает.

Быстрым шагом подходит Наталья.

– Любовь моя, там журналисты подъехали, пора.

– Уже иду, – улыбается Миронов жене и объясняет Черному: – Хозяева «АртХолла» устроили что-то вроде пресс-конференции.

От гордости у Сергея Алексеевича расправляются плечи, он кажется выше ростом и моложе. Его глаза блестят немного безумным блеском. Судебный медик – виновник торжества, хозяин праздника, человек, ради которого все это затевалось, – был абсолютно счастлив.

– Не, ну так-то красиво, – говорит подошедший Семен и отхлебает из фужера шампанское. – А вон та штука на вскрытие похожа. Видели?

Черный поворачивается в ту сторону, куда указывает санитар. Что-то абстрактное с округлыми формами и паутинками каких-то нитей. Эту картину тоже хочется рассматривать, блуждая взглядом по лабиринту линий.

– Наверное, навеяна работой, – пожимает плечами Черный. – Как вам выставка?

– Да нормально. Я не особо разбираюсь в этом, мне фотки ближе. Но так-то Сергей Алексеич молодец, конечно.

Кучер допивает шампанское. Разговор дальше не идет, мужчины несколько минут молча стоят, разглядывая картину, потом Кучер отправляется за следующей порцией шампанского.

А Черному хочется узнать мнение Кати о выставке. Николай запрещает себе анализировать свои желания и порывы. Для рефлексии будет еще достаточно времени, решает следователь. Сегодняшний вечер нужно целиком посвятить общению, каким бы корявым оно ни выходило. Никакой работы, никакой серьезности и ответственности.

Мимо проходят Вика и Семен, девушка о чем-то без умолку трещит. Ее раскрасневшиеся щеки говорят, что она выпила и ей весело. Николай проводит эту странную парочку взглядом. И ловит себя на мысли, что хотел бы, наверное, уметь вот так же, как Комарова, отвлекаться от мрачных мыслей, оставляя расследование запертым вместе с бумагами в сейфе кабинета.

Катя сама находит его в толпе. Гости собираются вокруг Миронова и журналистов. Всем интересно посмотреть и послушать, а может быть, и попасть в репортаж. Смородинова пробивается, извиняясь и тесня гостей, к Черному и протягивает ему фужер.

– Апельсиновый, – одними губами произносит Смородинова.

Николай благодарно кивает.

– Моя работа не особо располагает к веселью, – говорит Сергей Алексеевич. – Поэтому в творчестве я стараюсь как можно дальше уходить от мрачных сюжетов. Но бывают времена, когда душа требует, знаете ли, выплеснуть наружу накопленное напряжение. Это, я считаю, своеобразная терапия.

– Будете ли вы продавать свои работы? – задает вопрос репортер.

– Думаю, да.

Миронов с нежностью смотрит на стоящую в первых рядах Наталью.

– Моя жена не позволит мне держать все картины дома. Ну и, естественно, искусство нужно показывать, а не держать взаперти, если вы меня понимаете.

Катя почти не слушает Сергея Алексеевича. Что интересного он может сказать? Да, картины красивые, но немного обыденные и скучноватые, на ее вкус. Пожалуй, ни одну из них Смородинова не повесила бы у себя дома. Все, что действительно волнует женщину – стоящий рядом мужчина. Их руки почти соприкасаются, Катя чувствует тепло его кожи. «Сейчас или никогда», – решает она, делая едва уловимое движение, чтобы взять Николая за пальцы…

– Николай Дмитриевич, – нагло улыбается рыжая бестия, – как идет расследование?

Момент безнадежно упущен.

– Своим чередом, – уклончиво отзывается мрачнеющий Черный.

Оператор Фирсовой направляет камеру на Николая.

– Между тем у вас уже три жертвы, как я понимаю? Каково это – обнаружить мертвого человека почти у своего дома?

На них начинают оглядываться. Остальные журналисты моментально теряют интерес к Миронову, уловив слова Фирсовой. Камеры, как по команде, разворачиваются в сторону следователя, нацеливая на него объективы. Сергей Алексеевич растерянно вертит головой, пока не встречается взглядом с Николаем. Тот хмуро смотрит в ответ. Видит бог, не желал Черный становиться объектом внимания и перетягивать его на себя.

– Лично я никого не обнаружил, – отвечает Николай журналистке.

– Лично вы нет, – кивает Ирина, краем глаза убедившись, что оператор все фиксирует. – Однако жители города в панике. Вы работаете у нас уже почти три недели, а за это время не только не продвинулись в расследовании, но и получили убийство еще одного невинного человека. Такое ощущение, Николай Дмитриевич, что вы не справляетесь со своими прямыми обязанностями. Может быть, вашему руководству стоит найти более компетентного сотрудника?

– Что делать моему руководству, решать исключительно моему руководству. Я же не намерен посвящать вас в ход расследования.

– А как же закон о средствах массовой информации? Или вы хотите замолчать какие-то факты? Может быть, у вас есть подозреваемый? Проведено задержание? Раз уж вы находитесь на светском мероприятии, значит, работа сделана?

– Какого черта? Человеку что, нужно двадцать четыре на семь работать? – не выдерживает Катя.

Черный сам берет ее за руку и некрепко сжимает, призывая помолчать. И если еще пару минут назад Катя была бы в полном восторге, то теперь злость на наглую журналистку напрочь убивает всю романтику.

Фирсова мило улыбается следователю, но ее глаза остаются ледяными. Не зря все-таки она пошла на эту дурацкую выставку. Судебный медик в роли художника – тоже своего рода интересная тема, можно было бы и здесь поднять волну. Но тут попалась рыбка крупнее. Гораздо крупнее. Ира помнит свое состояние там, во дворах. Простить такую выходку этому типу? Ну нет!

– За всей информацией, которую следствие готово озвучить, вы можете обратиться в нашу пресс-службу.

Голос Черного звенит от сдерживаемого негодования. Он не был готов отражать атаки журналистов. Слишком расслабился, позволил себе побыть обычным человеком. Это оказалось не так-то просто. Работа идет за ним по пятам и не желает отпускать.

– У нас в городе орудует маньяк?

– Есть какие-то особые предпочтения в выборе жертв?

– Когда Следственный комитет организует пресс-конференцию? Кто ответит на наши вопросы?

Журналисты как с цепи срываются, перекрикивая друг друга. Вспышки фотоаппаратов мерцают с разных сторон. Люди вокруг Черного и Кати расступаются. Всем жутко интересно услышать про убийства и маньяка, которого ловят. Как дети, ждущие страшную сказку на ночь, чтобы напугаться, оставаясь в безопасности. На Николая смотрят десятки глаз. Он снова находит Миронова. Тот выглядит несколько ошарашенным, обиженным и сконфуженным. Черный сжимает зубы и хмурится.

Не осознавая, что тянет Смородинову за собой, Черный устремляется к выходу из «АртХолла». Вслед им несутся вопросы.

Глава 9

Все идет наперекосяк. Да, были дела, которые тянулись невозможно долго, сроки по которым передвигались. Дела, отписанные ему, которые возобновлялись по вновь открывшимся обстоятельствам. Дела, где даже свидетели выматывали нервы. Дела, возвращенные на доследование, за которые он получал выговоры. Поднятые дела, которые до него никому не удавалось раскрыть. Каждое из них было сложным, но это стояло на голову выше остальных. Черный не думал, что его настолько заденет расследование, настолько эмоционально притянет к себе, столкнет с людьми как интересными, так и отвратительными. Он чувствует, что сейчас все по-другому. И это выматывает, потому что означает изменение всего, к чему Николай привык.

В голове царит сумбур. Мысли так туго переплетаются, что, начиная думать одну, Черный перескакивает на другую, не успевая сосредоточиться на предыдущей.

Проклятая журналистка испортила такой хороший вечер. А дальше он сам постарался сделать его еще хуже.

Катя едва поспевает за его широкими быстрыми шагами. Николай сжимает ее руку и тянет за собой по улице в совершенно неизвестном направлении – лишь бы подальше от выставочного комплекса, от журналистов, от всех этих любопытных праздных лиц.

Ему нечего было ответить им, у него самого накопились вопросы. Если бы он остался, его просто смели бы шквалом реплик, растерзали, вывели из себя, и он наговорил бы грубостей.

– Стойте, я больше не могу, – просит Катя, сжимая его руку.

Черный останавливается как вкопанный, будто только сейчас осознав, что все это время держал в своей ладони пальцы Смородиновой. Она держится за него чуть дольше, чем требуют приличия, хотя Николай ослабляет хватку. Лицо ее раскраснелось от быстрой ходьбы, волосы немного растрепались.

– Простите, – сквозь зубы говорит Черный, все еще злясь на Фирсову. – Это просто…

– Нервы… Зря вы не дали мне сказать той ведьме все, что я про нее думаю.

– Вы не понимаете, что она бы вывернула все наизнанку?.. Впрочем, она и так это сделает, – отвечает Черный жестче, чем хотел.

Они остановились посреди тротуара, и редкие из-за вечернего времени прохожие вынуждены их обходить. От «АртХолла» их отделяют два квартала. Совсем не так Катя представляла себе завершение вечера.

– Давайте сходим в кафе? Тут недалеко, – предлагает Смородинова, заискивающе глядя на Николая.

Ей до боли хочется прижать к себе этого хмурого мужчину, погладить его по спине и заверить, что все будет хорошо. Но Катя не решается на такое, зная, что наверняка скажет какую-то глупость и разрушит даже то, что сейчас вроде бы начало выстраиваться.

– Нет, – поводит подбородком Черный. – Вам лучше поехать домой.

На Катю будто выливают ведро холодной воды. На что она рассчитывала? Провинциалка, хоть и из большого города. Глупая, хамоватая и – что уж скрывать от самой себя – не очень-то красивая. Ничего, кроме службы, она в жизни не видит, забыла, когда в последний раз ходила хотя бы в кино. Все время либо на работе среди мужиков – коллег, преступников, свидетелей, задержанных, – либо дома в кровати, отсыпается после смены. Никаких интересов, нечем привлечь такого, как столичный следователь. Он ведь наверняка видел разных женщин, а с его данными можно выбирать. И, раз до сих пор не женат, ему явно нравится холостяцкая жизнь. С чего она вообще решила, что они могут быть вместе, хотя бы на время расследования этого дела?

Зачем? Зачем надо было так с ней разговаривать? Наверное, впервые в жизни Николай попытался стать нормальным человеком – и умудрился все испортить.

Они молча дожидаются такси, стоя в паре шагов друг от друга.

– Давайте на два адреса? – предлагает тихим голосом Катя, все еще не утратив надежду.

– Неудобно, – слишком поспешно отвечает Черный и прикусывает внутреннюю сторону нижней губы.

Оставшись один на улице чужого города, Николай идет куда глаза глядят. Старый шрам на левой руке пульсирует. Ему просто необходимо пройтись, чтобы сбросить напряжение. Одиночество всегда дарит ему успокоение.

Домой он возвращается поздно. Пустая квартира встречает его немного затхлым, застоявшимся воздухом. Изменяя себе, Николай проходит прямо в обуви в спальню и настежь открывает окно, раздвинув шторы и тюль по углам. Ночь погрузила соседние дома в сон, лишь кое-где светятся окна. Еще немного дальше играет огнями центр, где жизнь не замирает ни на секунду.

Присев на подоконник, Черный сутулится и смотрит на фотографии. Ради этих людей он здесь. Об этом стоит помнить, только об этом.

Тихо тренькает телефон, сообщая, что пришло сообщение. От Миронова. «Если вам не сложно, перезвоните», – пишет Сергей Алексеевич. Николай смотрит на время – почти полночь. Странное время для созвона. Не ожидая, что судмедэксперт скажет что-то важное по делу, Черный тем не менее нажимает на вызов. Миронов отзывается после первого гудка.

– Доброй ночи. Вы так внезапно ушли…

– Простите, Сергей Алексеевич, я испортил вам вечер.

– Бросьте, это не вы, а та журналистка. Она, кстати, пыталась потом мне вопросы задавать.

– А вы?

– А я отправил ее в пресс-службу, – усмехается Миронов. – В конце концов, я был не при исполнении. Я был художником.

«Как же это все нелепо и неловко!» – думает Черный, закрывая глаза ладонью.

Он совершенно не может общаться с людьми в обычной жизни и улавливать их настроение. Все для следователя делятся на коллег и тех, кто проходит по делу. Кого-то вне этих категорий просто не существует. Только работа для него – смысл жизни. Как и что там происходит вне стен Следственного комитета и вне кодексов – тайна. Но Николай искренне старается.

– Сергей Алексеевич, у вас получилась потрясающая выставка, – говорит Черный. – Мне очень понравилось.

– Вы ведь пробыли от силы полчаса.

По голосу собеседника нельзя точно сказать, злится он или воспринимает все как должное.

– Я успел многое посмотреть. Завтра ведь ваши картины все еще будут там? Я обязательно вернусь.

– Вы хороший человек, Николай Дмитриевич, только не умеете обманывать, – хихикает Миронов. – Впрочем, это огромный плюс… Знаете, а ведь обо мне собираются снять полноценный репортаж.

– Это очень хорошо. Я рад за вас.

Черный немного морщится, поняв, что Миронов пьян. С этим следует смириться. Как бы ни бунтовало все внутри, он не может указывать другим людям, как себя вести и что делать. Если это не касается работы. «Да черт тебя подери!» – ругает себя Черный.

– Правда, я искренне рад. Вы большой молодец. И картины у вас очень красивые. Я не сильно в этом разбираюсь, но в них есть что-то притягательное, – продолжает Николай. – А как долго вы рисуете? Этому ведь нельзя научиться за полгода, например.

Зная, что сегодня уже обидел зря симпатичного ему человека, Николай прилагает все усилия, чтобы хоть кому-то сделать приятное. А нет ничего приятнее для человека творческого, чем обсуждение того, что он делает.

Сергей Алексеевич икает и чем-то шуршит.

– Мне кажется, я родился с кистью в одной руке и скальпелем – в другой. Всегда рисовал, даже в художественную школу ходил. На старые рисунки, конечно, сейчас без слез не взглянешь, но тогда я считал их шедеврами.

– Думаю, в любой работе то, что делаешь сначала, не всегда идеально получается.

– Я продолжаю так думать. Что вот сейчас у меня не все идеально. Что не докручиваю. Что сюжеты банальны и уже написаны кем-то другим. Понимаете? Не хочется быть кем-то вторичным. Копиркой. Мне сорок семь лет, а я все еще ищу свой собственный стиль…

Миронов что-то говорит еще, увлекаясь и вдаваясь в специфические подробности. Рассказывает про то, что некоторым удается создавать полотна на века, пользуясь лишь огрызком простого карандаша, а кто-то, имея в своем распоряжении массу кистей и обширную палитру, не способен нарисовать цветы в вазе. Вот только Черный слушает его теперь вполуха.

Собственная фраза заставляет Николая из обычного человека, увлеченно разговаривающего с приятным собеседником, превратиться в следователя по особо важным делам. Будто слова смогли переключить некий тумблер, вернув Черному холодность и уверенность в себе. Этот скачок энергии был таким мощным, что он вмиг забывает обо всех невзгодах субботы.

– …и только бесконечная отработка может гарантировать хоть какой-то более-менее сносный вариант. Вы меня понимаете, Николай Дмитриевич?

– Да. Да, отлично понимаю.

Сказанное Мироновым настолько совпадает с тем, о чем думал сам Черный, что и ему хочется высказаться.

– Простите, что отступаю от темы. Вот вы сказали, что все требует отработки, верно?

– Верно.

– Получается, что мы сейчас можем видеть не первые его работы. Понимаете? Не первые работы, а то, что он нам захотел показать.

Черный спрыгивает с подоконника и шагает к стене. Его длинные пальцы принимаются оглаживать прохладные гладкие фотографии. Он будто бы видит их в первый раз. Какие точные позы. Как идеально подобраны бутоны на снимках мертвых девушек, как они гармонируют между собой. Как аккуратно сделаны разрезы. Ювелирно, точно, без помарок. Это не спонтанное убийство, не аффект, здесь не обошлось без задумки и тренировки.

– Наверняка ведь где-то могут быть трупы, которые по каким-то причинам мы не нашли. Я отказываюсь верить, что Авакумова была первой. Он должен был сначала отработать свои действия. Отточить.

Миронов хихикает.

– Простите, но это отличный каламбур в данном случае.

– Вы ведь согласны, что подобное невозможно совершить без подготовки?

– Да, это тонкая работа.

Миронов снова икает, но голос его становится более серьезным.

– Что вы собираетесь делать с этим?

– Разошлю запросы по областям. Мы ничего не нашли здесь, но не факт, что он не перемещается. Чем больше, как бы страшно это ни звучало, трупов мы найдем, тем больше будет у нас шансов поймать его. Где-нибудь он должен ошибиться. Мне будет достаточно его малейшей промашки, чтобы зацепиться.

– Вы очень умный человек, Николай Дмитриевич.

– Очень надеюсь, что это так.

Черный отходит от стены и присаживается на кровать. У него появилось направление. И чутье подсказывает, что направление это выведет туда, куда нужно. Наконец сформулировав про себя верные вопросы, Черный выдыхает.

– Сергей Алексеевич, а зачем вы хотели, чтобы я перезвонил? Что-то серьезное? Простите меня, я бываю слишком эгоистичен, – спохватывается Николай.

Напряжение, которое сжимало его уже несколько часов кряду, отступает.

– Просто хотел узнать, как у вас дела.

На фоне слышно, как Миронов что-то наливает.

– Мне самому нужно было позвонить вам с таким вопросом. Мне правда очень понравилась выставка. И организация. Ваша жена просто прекрасно со всем справилась. И так много было гостей, которые пришли вас поддержать. Я вас искренне с этим поздравляю.

Слова, которые Черный говорит, идут от сердца, но кажутся ему самому чужими и будто где-то когда-то подслушанными.

– Спасибо! Мне приятно.

Что-то звякает на том конце и катится. Миронов приглушенно ругается. Разговор прерывается.

Николай не перезванивает, его заботят теперь совсем иные мысли. В пустой квартире, совсем одному, думается легче.

* * *

Постоянное одиночество стало привычкой. Мальчик больше не пытается найти себе друзей. С ним не разговаривают даже те, кого задирают чуть меньше. С него не вымогает денег шпана – взять нечего, а пачкаться о заморыша никто лишний раз не хочет.

Однажды он решает доказать всем, что тоже на что-то способен. Идет в магазин, собираясь украсть с прилавка все, что будет угодно, как это порой ради забавы делают другие. Те, кому карманных денег хватает на покупку, предпочитают мелкие кражи. Это придает остроты их жизням.

Что ж, остроты в жизни мальчик навидался столько, что ему больше не хочется.

Он заходит в магазин и долго, медленно ходит вдоль стеллажей. Яркие обертки манят. Ему никто такое не покупает, он понятия не имеет, вкусно это или нет. Не знает запаха и цвета. Мальчик глазеет на аккуратно расставленные коробочки со сладостями. Внутри все трясется. «Неужели ради вот этой трясучки они это затевают? Что в ней хорошего?» – размышляет он. Чувство ему не нравится, оно напоминает о том, что плохого он успел увидеть, с чем столкнуться и чего избежать по чистой случайности.

Решиться трудно. Никогда прежде он не брал чужое. Хотя иногда живот сводит от голода, а в голове клубится туман. Одноклассники, оставляющие на партах конфеты, жвачку или нарядное печенье в цветной упаковке, понятия не имеют, как ему хочется схватить все это, убежать в туалет или к чердаку школы и съесть. Но какое-то внутреннее убеждение останавливает. Сейчас пора с этим кончать. Иначе – мальчик знает это – он навсегда останется один. А ему есть что рассказать этому миру.

Он протягивает руку и, почти не глядя, берет один-единственный шоколадный батончик. Сквозь тонкую обертку прощупываются округлые бока. Конфета помещается в ладони – не по-детски грубой, с полукружьями грязи под кое-как подстриженными ногтями. Сердце колотится от свершаемого, а под коленками просто омерзительно дрожит. Мальчик чувствует не подъем, он чувствует себя слизняком, которого вот-вот раздавят.

На ватных ногах он идет к выходу из магазина, стараясь не бежать. Мимо проходят взрослые и дети. Никому нет дела до него и до того, что в его крепко сжатой руке плавится шоколад. С каждым шагом мальчик все больше замедляется. Сам воздух становится препятствием. Он сжимает проклятую конфету, не понимая, что уже сломал ее.

Пройти мимо кассы он не может. Глядя в глаза кассирше, он кладет перед ней смятый батончик.

– Вот, – еле слышно говорит мальчик.

Взрослая женщина окидывает его взглядом, строит брезгливую гримасу, мотает головой и пробивает покупку. Она называет какую-то сумму, но мальчик ее не слышит.

– Деньги есть?.. Че молчишь? Мне теперь что, отменять? – спрашивает кассирша, кривя губы.

Мальчик отступает на шаг. Это оказывается легко – тяжеленный груз украденного не давит на плечи. Еще шаг назад. Он разворачивается и идет прочь.

– Постой! – окликает его знакомый голос.

Подходит библиотекарь из школы. Она очень стара и редко куда-то выходит из своего книжного княжества. Она протягивает ему тот самый батончик.

– Ты забыл…

– Нет. Это не мое. Мне не надо.

Мальчик сует руки в карманы и нащупывает в одном из них дырку.

– Я хочу тебе ее подарить. От подарка нельзя отказываться.

Мальчик упорно держит руки в карманах, вцепившись через тонкую ткань себе в тощие ляжки.

– Я тебя поняла, – на морщинистом лице библиотекаря появляется улыбка. – Ты не хочешь брать просто так. Верно? Тогда давай с тобой договоримся. Мне завтра должны прийти новые книги, их нужно будет расставить. Как ты видишь, мне не двадцать лет, чтобы козочкой скакать между стеллажами. После уроков придешь и поможешь, и это будет платой за шоколад. Уговор?

Она протягивает ему руку. Уговор.

Злополучный батончик он прячет под подушкой и растягивает его на целую неделю. Библиотека становится его убежищем. Никто не запрещает мальчику сидеть там столько, сколько он хочет. Никто не пристает к нему с разговорами, если он сам этого не хочет. В его распоряжении – все книги, до которых можно дотянуться. А взамен он делает что-то незначительное.

Он привык быть изгоем. Но когда перед тобой весь мир, спрятанный между корешками книг, быть изгоем – не страшно.

* * *

Почему сегодня только воскресенье? Кто придумал выходные дни и зачем? Николай спит в эту ночь всего три часа. В пять он открывает глаза и понимает, что если не начнет действовать, то бушующая внутри энергия просто разорвет его на части.

Он изматывает себя отжиманиями, делая полуторную норму. Мышцы рук горят огнем, дыхание учащается. Качает пресс, сунув ноги под чуть теплый радиатор отопления. Вертится, крутится, боксирует, хотя забыл, когда дрался в последний раз. Стоит в душе, сделав такой напор воды, чтобы струи избивали, а не ласкали кожу. Дважды моет голову. До скрипа вымывается. Но все это не гасит его внутренний огонь.

«Может, поехать в отдел?» – думает Черный, готовя завтрак. Но что это бы дало? Тот же самый кабинет и прямой доступ к материалам дела, которые он знает наизусть и готов процитировать с любого места и в любой последовательности. Все заметки у него в блокноте. Все, что ему нужно, – в ноутбуке. Так зачем тратить время на дорогу? Только лишь для того, чтобы дурацкое воскресенье закончилось быстрее?

В семь часов утра Черному уже нечем заняться. Он сидит на диване перед включенным телевизором, бездумно щелкая пультом. Ничто не может заинтересовать следователя дольше нескольких минут.

Когда звонит телефон, Николай с радостью нажимает кнопку выключения. Звонок – обещание чего-то более интересного. Мелькает шальная мысль, что это что-то по делу, раз звонят так рано в выходной. Черный готов бежать куда угодно, лишь бы не сидеть без дела.

– Слушаю вас, Максим Игоревич, – отвечает Николай, прочитав на экране имя начальника.

– Здравствуй, Николай. Ничего мне рассказать не хочешь?

– Я отправил запросы…

– Тебе хочется славы? – не слушает его Максим Игоревич, говоря немного усталым, спокойным голосом. – Ты решил после стольких лет службы покрасоваться на экране? Я понимаю, что внешность у тебя достойная и харизмы – хоть на хлеб намазывай. Но каждый раз, когда ты появляешься в новостном выпуске, мое начальство начинает иметь меня. Мне уже не столько лет, чтобы менять предпочтения, да и жена будет против. Коля, что за дела?

– Понятия не имею, о чем вы говорите.

На самом деле, Черный прекрасно понимает, что взбесило Максима Игоревича. Наверняка Фирсова уже состряпала какой-нибудь поганый ролик для своего канала и поторопилась его выставить. Не нужно иметь столь любимые Андреевским сверхспособности, чтобы догадаться, в каком свете там представлен следователь. Ничего хорошего от этой журналистки ждать не приходится. И оправдывать ее тем, что люди в городе должны знать о маньяке, не хочется. Информацию можно доносить по-разному. Может быть, не будь Фирсова столь настырна, Николай подумал бы о сотрудничестве с ней. Но не в таких обстоятельствах, ни за что!

– Давай начистоту, – вздыхает Максим Игоревич. – У тебя явно ступор в деле. Я уточнил, мы можем дать вознаграждение за информацию. Немного, в районе ста тысяч. Раз у тебя какой-никакой контакт с местной прессой, ты мог бы это сделать.

Начальник будто прочитал мысли следователя, но истолковал их неправильно. Черный хмурится.

– Даже не подумаю, – отзывается Николай. – Во-первых, то, что вы называете «прессой», здесь, мягко говоря, хромает на обе ноги и голову. Во-вторых, Максим Игоревич, если бы вы мне дали сказать, то узнали бы, что у меня готов план дальнейших действий. Я сегодня уже успел отправить запрос о нахождении во всех частях страны подобных тел. Давность лет для меня не играет особого значения. Как и то, было дело раскрыто или нет. Думаю, ко вторнику у меня начнет накапливаться информация для анализа.

– Ты что-то смог накопать?

Сонно-усталый тон Максима Игоревича становится бодрее. На своего лучшего следователя – который, конечно, мастер выматывать нервы, делать по-своему и иной раз плевать на прямые указания начальства, – Максим Игоревич возлагает большие надежды. «Когда-нибудь, если его не убьют за его острый язык и мерзкий характер, он станет моим преемником», – думает начальник отдела.

– Одна идея у меня есть.

Черный чувствует, как разжимается внутри пружина напряжения. Максим Игоревич – тот человек, который сходу улавливает его мысли. В этом Черный никогда не сомневался.

* * *

Внутри клокочет Тьма. Она похожа на кипящую смолу – огромные пузыри, наполненные гневом, всплывают на поверхность и маслянисто лопаются, расшвыривая вокруг обжигающие брызги. Все переворачивается, перекатывается, давит. Хочется оскалиться на весь мир и зарычать, как доисторический огромный зверь. Зарычать так грозно, чтобы у всех подкосились коленки и моментально поседели волосы. Чтобы эхо металось в ужасе между домами, выбивая стекла, но тоже не находило спасения. Никакого спасения никому! Даже тому, на кого возлагал надежды. Такое явное пренебрежение простить нельзя. Темная энергия требует высвобождения. И хотя предыдущее он нашел не так давно, хочется сделать это снова. Заменить разрастающуюся, как плесень, досаду на комфорт полного контроля. Сублимировать свои переживания в нечто прекрасное.

Но пока этого не случилось, он готов взорваться от малейшего неверного слова или действия. Например, та кассирша в магазине. Что за тварь? Никак не могла справиться своими толстыми уродливыми пальцами с колхозным маникюром с его покупками. Это было несложно – две бутылки воды и пачка печенья. Снова и снова она проводила бутылкой под сканером. Тот пищал, на экране высвечивались непонятные иероглифы.

– Быстрее можно?

– Что вы нервничаете? Видите же, что у меня не получается. Что-то сломалось.

– Вручную вводи!

– Не орите на меня! – цокнула языком кассирша, ожесточенно прокатывая несчастную бутылку под сканером.

Тот наконец сработал и вывел на табло астрономическую цифру, засчитав все предыдущие разы. Кассирша, не глядя, пробила пачку печенья и озвучила конечную сумму.

– Ничего не смущает? – наливаясь гневом, спросил он, нависая над женщиной.

Народ позади него в очереди начал перешептываться, какая-то бабка потеснила его от кассы, мол, дай другим отовариться.

– Молодой человек, очередь не задерживайте, – поджала губы кассирша.

Хотелось одной рукой сжать ее жирную шею. Почувствовать, как пальцы продавливают жир и смыкаются на адамовом яблоке. Она, конечно, раскрыла бы свой мерзкий рот, вцепилась в его руку, начала молотить длинными когтями. Но надолго ее не хватило бы – у него очень сильные кисти. Ощущение в пальцах было столь реалистичным, что он даже судорожно сглотнул. Кассирша на миг встретилась с его пустым и в то же время горящим взглядом. Что она в нем прочитала? Может быть, все его потаенные мысли? Женщина замерла, бессознательно положив ладонь на высокую грудь.

– Да чего стоишь-то? Платить будешь? У меня ноги устали стоять! – бабка пихнула его в бок костлявым кулаком.

Эту каргу вообще можно было бы отшвырнуть одним движением так, что при ударе о кафельный пол магазина ее череп раскололся бы, как гнилой орех. Но это не то, для чего он рожден.

И не то, что он хочет подарить им. Нет, эти люди здесь, в очереди, – серая масса. Массовка, зрители, которым суждено лишь лицезреть его творения, но не быть их частью.

Под неодобрительный шум он ушел.

Перед ним лежит весь город. Вот его угодья. Кварталы, дома, переулки, сквозные дворы и тихие тупички. Где-то рядом ходит его очередной трофей. Ходит и не подозревает, что охотник уже вышел на промысел. Им остается лишь встретиться где-то в определенном месте.

Машина скользит по дороге, став его помощником и верным другом, тоже надевшим привычную магнитную маскировку, меняющую номерной знак. Ему нравится, что вот сейчас, в этот воскресный ясный день, он у всех на виду и делает то, что хочет. Выслеживает источник вдохновения.

Картинка для будущего кадра еще не сложилась в голове, но это будет нечто с ландышами. А сюжет подскажет сам объект – надо ведь и ему дать чуточку свободы. О которой, впрочем, не стоит говорить.

То самое мгновение все не наступает. Ничто не вспыхивает внутри, как сверхновая. Там все еще царит Тьма, которую следует выдавить из себя. Заменить ее сияющим Светом творения. Как же хочется вновь отдаться этому чувству! Когда тело кажется легким, движения – умелыми, а в душе разливаются благодать и какое-то звенящее осознание своей собственной божественной сути. Он не смог бы, конечно, это выразить словами, но ищет именно это. Голодный взгляд блуждает по лицам.

Тук-тук, тук-тук! Сердце ударяется в галоп, когда он, совершенно отчаявшись, падая в пучину Бездны, видит ее. Тонкая, гибкая, похожая на подростка. Возможно, подросток со взглядом взрослой женщины. Она голосует у остановки. Его любимая тема. Что это, если не знак? Вот она, сама просит подобрать ее, увезти из серости будней. Спасти от безвестности. Сделать частью прекрасной истории. Запечатлеть только ее миг в этом мире.

– Подвезти? – спрашивает он, останавливая машину и опуская стекло.

– Ой, дяденька, спасибо!

Голос у нее оказывается чисто ангельским. Ах, можно было бы как-то и его сохранить! Но не на видео. Видео – это моветон, банальщина, безвкусица. Но на фотоснимок голос не наложить…

«Что ж, – думает он, – я покажу миру твои прекрасные связки».

– Сколько возьмете до вокзала?

– Какие могут быть деньги? Просто подвезу, – улыбается он, чувствуя, как напряжение преобразуется в творческую энергию.

Перед глазами переливаются радужные картинки. Волнение о будущем стихает. Все будет хорошо. Сейчас главное – вернуть спокойствие и способность мыслить рационально. И все те разговоры, которые удалось услышать, – путь, а не предел.

– Храни вас Бог! – восклицает девушка.

Она подходит к задней двери, открывает ее, но медлит. Засмотревшись на ее тонкую фигурку в коротком платье, выглядывающем из-под укороченной ветровки, он пропускает момент, когда к машине подходит парень, ведя под руку старуху. В другой руке у него небольшой чемодан.

– Здравствуй, сыночек! Ой, спасибо тебе огромное! Проклятущий автобус не дождаться, а у меня поезд. Внучок такси вызывал, а свободных машин нет. Тебя сам Бог нам послал, – усаживаясь в машину, говорит старушка.

Все демоны ада выходят на поверхность, чтобы посмеяться над ним. Неудачник. Раззява. Никчемный человечишко. Бесталанная дрянь. Такой же, как все. Лопух. Кем ты себя возомнил? Творцом? К чертям твое самомнение! Ха-ха-ха! Размечтался он о прекрасной девушке, сжимающей в руках ландыши и безмолвно поющей выставленными наружу связками, гортанью, превращенной в распустившийся цветок. Как бы не так! Мечтай дальше! Ничего ты не достоин в этой жизни. Слизняк!

Вслед за старушкой в машину влезает парень.

– Доброго дня!

Девушка захлопывает дверцу с той стороны и машет рукой на прощание. Она провожает машину взглядом и идет в другую сторону. Кто она этим двум пассажирам? Неважно. Она ушла не от них, а от него.

Если бы бабка была одна, он бы вышвырнул ее в первом же безлюдном переулке. Но с ней парень. Что делать с ним?

Сегодня определенно не его день. Не его сутки. Как началось вчера, так и продолжается. Теперь ко всему прочему примешивается самоуничижение. Худшее, что можно вообразить. Он сжирает самого себя, обзывая самыми мерзкими и обидными словами. Вспоминаются старые обиды, чувство неполноценности нарастает снежным комом. Беснующаяся внутри ярость не находит выхода. И если он не хочет, чтобы его, настоящего, увидели, то стоит придумать способ избавиться от этой ярости хотя бы на время.

Отъехав от вокзала, где он высадил все еще рассыпавшуюся в благодарностях парочку, он загоняет машину в какой-то двор. Заглушает мотор и закрывает глаза, вызывая в памяти те фотографии. Но в этот раз воспоминания не дарят радость. Воображение, воспаленное и неудовлетворенное, принимается подсказывать, как можно было сделать композицию лучше, выразительнее. Он доводит сам себя до такого исступления, что по вискам начинает катиться пот.

Нужна настоящая грязь, мерзость, нечто тошнотворное, чтобы заглушить внутренние страдания. И он знает, куда ему ехать. На окраине, не очень далеко, есть дешевый бордель под вывеской массажного салона. Там ему дадут то, что нужно, – возможность испачкаться и затем принять душ. Этого пока хватит.

* * *

Благословенный понедельник! Чтобы его дождаться, Николай ложится спать очень рано. В соседней квартире вовсю еще бегают и голосят дети, на улице сумерки едва начинают превращаться в ночь, а он уже лежит в постели, закрыв глаза.

Как назло, сон не идет. Бывают дни, когда, проводя на работе почти сутки, он может уснуть, сидя за столом, скрючившись в кресле. Однажды он просто улегся на пол. Сейчас же ворочается, считает, пытается отвлечься. Но перед глазами всплывают строки дел. Когда эти строки начинают перемешиваться, терять смысл, Черный успевает подумать, что наконец-то засыпает, и действительно проваливается в сон.

В пять часов он просыпается, в шесть вызывает такси и едет в отдел.

Он сидит в кабинете, бесконечно проверяя, не пришел ли на электронный ящик ответ на сделанный вчера запрос. Естественно, он все не приходит – так быстро запросы не обрабатываются. Черный отвлекается от ноутбука, берет смартфон и принимается листать новостные ленты. Пару раз заходит в соцсети, надеясь убить время до прихода оперативников. Телефон послушно выдает информацию, которая не отпечатывается в мозгу следователя. Он откладывает телефон и снова обновляет почтовый ящик. Ничего нового. Время тянется, как сосновая смола в знойный день. И Черный, кажется, прилип к этой смоле.

Оперативники, пришедшие на ежеутреннее совещание, застают Николая сосредоточенно смотрящим в монитор. Жестом велев капитанам занять места, Черный убеждается, что ничего нового в его почте не появилось.

– Рассказывайте, – поворачивается к полицейским Черный.

Катя не смотрит на Николая. Все воскресенье она проплакала, как глупая девчонка.

– Машину нужной марки выявить не удалось. Поблизости от места нет камер, а проследить дальше не представилось возможным. Голяк.

– Жаль. Но, собственно, этого следовало ожидать.

Николай стучит ручкой по блокноту.

– Виктор?

– Ну, можно сказать, тоже ничего, – разводит руками Тихомиров. – Мы с пацанами отработали по психам.

* * *

Раньше с реальными шизофрениками Тихомирову сталкиваться не приходилось. Он не признался бы никому, но идти домой к одному из них было несколько страшновато.

Витек выбрал Бородина из всего списка, потому что его лечащий врач показал картинки, которые Бородин рисовал, находясь на лечении. Тетрадные листы испещрены чертями всех мастей, нарисованными множеством ломаных линий. К тому же бредовые состояния Бородина сводятся к тому, что черти мешают ему улучшать людей, превращать их в ангелов. Теория, что психически больной, никогда не сталкивавшийся с хирургией, мог провернуть три убийства и остаться незамеченным, была, мягко говоря, вяленькой. Но Тихомиров решил ее отработать.

– Вы что, с ума сошли? Димочка – хороший мальчик!

Мамаша Бородина тоже не совсем здорова, видимо. Она встретила оперативника, кутаясь в ветхую потертую шаль. На ногах женщины поверх носков были надеты бахилы. Тихомирову пришлось всеми правдами и неправдами уговаривать впустить его в квартиру.

Когда он этого добился, сразу понял, что Бородин физически не может быть их убийцей – маленький, худенький, больше похожий на подростка сорокалетний мужчина вряд ли справился бы с более крупным Ермаковым, да и перенести тела девушек он не смог бы.

Но комната, завешанная рисунками ангелов и чертей, произвела неизгладимое впечатление.

* * *

– Короче, ничего нет, – со вздохом говорит Тихомиров.

Его слова пудовой тяжестью ложатся на плечи. Основные версии действительно отработаны полностью. И если они не дали быстрого результата, то расследование может затянуться не просто на месяцы – на годы. А может быть, не закончится никогда и спишется в архив за сроком давности. И ему придется признать поражение. Уехать домой, заняться другими делами. А эти три жертвы еще очень долго, может быть, до конца жизни, будут приходить во снах.

С глупой, отчаянной надеждой Черный обновляет электронку. Пока ничего нового.

Глава 10

Ну ведь он же не сошел с ума! Это не тот повод, по которому можно было бы тронуться умом. Да, сложное расследование и провал, следующий за провалом. Пальцы все время хватают пустоту. В городе растет паническое настроение, и пресс-службу атакуют уже не только журналисты, но и обычные люди. Все требуют от следственной группы решительных действий. Особенно начальство, которое, конечно, понимает, что не всегда все зависит от следователя и оперативников.

У них элементарно нет свидетелей. Никто не видел, с кем контактировали жертвы перед своим исчезновением. Никто не видел, как их тела оказались там, где они оказались. Человек-невидимка просто забирал понравившегося ему человека с улицы, делал с ним, что хотел, и так же незримо возвращал миру бренное тело. Поймать пустоту в таком случае – практически невыполнимая задача. И Николай Черный раз за разом просматривает дела. Края бумаг уже начали гнуться и потрепались от частого листания.

А еще он снова раскладывает перед собой фотографии. «Может быть, – думает следователь, – может быть, когда мне делали копии, что-то смазалось. Какая-то деталь потерялась из-за качества. Цвет изменился из-за краски другой фирмы». Нужны оригиналы. Он словно хватается за соломинку.

В висках стучит, во рту пересыхает, все плывет. Вместо облегчения и душевного подъема Черного окутывает туман. Николай закрывает глаза, но дурнота, явившаяся незваной гостьей, начинает раскачивать пространство. Следователь до боли хватается за край стола, чтобы не потерять равновесие. Приходится сидеть в таком глупом положении несколько минут.

Черный глубоко дышит, открывает глаза и смотрит в окно, тюль на котором он сдвинул в угол. Виднеется здание напротив. Какое-то казенное учреждение скучного серого цвета. Дальше – еще здания из зеленоватого стекла. Над всем этим простирается бездонное голубое небо без единого облачка.

Почувствовав, что дыхание восстановилось и его больше не ведет из стороны в сторону, Николай возвращается к фотографиям. Уложенные в прозрачный пакет снимки, оставленные убийцей на телах жертв, лежат в ряд. На них все еще присутствуют следы порошка, с помощью которого Эдуард Валентинович пытался найти потожировые следы.

Фото Авакумовой безнадежно испорчено ее же подтекшей кровью. Но эти внешние загрязнения не мешают увидеть общее. И это не дощатый пол.

Внизу снимка, с правой стороны, почти в самом углу – пара тонких белых полосочек. Будто волоски попали на объектив или в принтер. На всех трех снимках они есть. Черный берет линейку и с дотошностью, до миллиметра, выверяет размеры. Сомнений не остается, полосочки одинаковы.

На фотографиях Браун и Ермакова, сделанных фотоаппаратом бюро, есть точно такие же полоски. Коротенькие штришки до пяти миллиметров и толщиной не более миллиметра. Они располагаются точно там же, в нижнем правом углу. Не мешая видеть то, что запечатлено. Никак не искажая изображение. Эти мелкие полоски просто присутствуют на фотографиях, сделанных на месте преступления.

В голове поселяется боль, давящая на виски. Черный лихорадочно перелистывает бумаги. Он прекрасно знает, где и в каком месте находятся фотографии, но волнение делает его несобранным. Злясь на себя за это, Черный прикусывает щеку изнутри. «Хотя очень помогла бы пара оплеух», – думает Николай, возвращаясь на несколько страниц назад.

Фото Авакумовой, лежащей на скамейке в Покровском переулке, оказываются именно там, где он увидел их в первый раз. На этих снимках в правом нижнем углу есть такие же штрихи. Такие же полоски.

– Стоп! – приказывает сам себе Черный. – Это еще совершенно ничего не значит.

Во-первых, выводы делать рано. Однако и на фото мертвой Авакумовой полоски есть, и на фото с места преступления…

– Да черт тебя дери! – восклицает Николай, вскакивая со стула.

Все попытки найти какое-то рациональное объяснение разбиваются о логику. А логике Николай доверяет. Выходит так, будто маньяк снимал своих жертв на фотоаппарат, который потом каким-то чудесным образом оказывался в руках судебных медиков из бюро. А после снова оказывался у маньяка, чтобы он мог сфотографировать следующую жертву. Это настолько нелепое предположение, что его не стоит и в расчет брать.

Только при выполнении одного-единственного условия все встало бы на свои места. Черный никак не желает формулировать это условие, хотя оно само выплыло на поверхность вороха мыслей. Горит там сигнальными огнями, машет флагом и всячески привлекает к себе внимание. Остается просто посмотреть на него. Признать, что это не бред.

Кто-то из бюро судебной медицины сделал это. Похитил, удержал, убил, сфотографировал и подбросил Авакумову, Браун и Ермакова. Причем использовал для своего ритуала со снимками служебную технику. Этот кто-то настолько рядом, что, возможно, Николай проходил мимо него уже несколько раз. И мог бы схватить за руку, если бы знал, кого именно нужно ловить. Этот «кто-то» – условно свой. Ему известны их последующие шаги. Он в курсе всего хода расследования. Он наверняка получает несказанное удовольствие от того, что так удачно водит следствие за нос. Возможно, принимает участие в исследовании тел собственных жертв. Или находится где-то поблизости, наблюдая, как другие пытаются отыскать его следы.

Маленькие штришки, дефекты на снимках, нарисовали гигантскую жирную стрелку, указывающую в единственном направлении. Есть отчего разувериться в собственной умственной полноценности.

– Катя, вы не могли бы зайти ко мне? – говорит Черный в трубку.

Следователю необходим взгляд со стороны. Взгляд человека, которому он доверяет. Как бы логично и полновесно ни звучала его версия, в этом случае нельзя ошибаться. И вовсе не из-за того, что тень упадет на чьи-то плечи и погоны. А потому, что, если маньяк действительно имеет отношение или хоть как-то косвенно касается их системы, он может получить сведения и подчистить за собой все.

– Что-то случилось? – взволнованно спрашивает Смородинова.

– Вы мне очень нужны в моем кабинете.

– Хорошо, сейчас приду.

* * *

Катя сидит на столе для совещаний. И смотрит в глаза Николая.

После провального свидания она проревела все воскресенье, ненавидя себя за слабость, ненавидя Черного за холодность и грубость, пусть и неосознанную, ненавидя Фирсову за то, что та разбила ее хрустальную мечту, которая начала сбываться. Смородинова размазывала слезы по щекам, сморкалась в край футболки, нарочно делая это громко и отвратительно, полагая, что, может быть, это остановит ее. Слезы действительно утихали на время, но возвращались вновь, стоило ей хотя бы вскользь подумать о Николае. Тогда Катя шла в кухню и просто ела все, до чего дотягивалась ее рука. В раковине росла гора грязной посуды, на столе рядом – обертки от конфет, пакеты и фантики. Она выпила даже скисшее молоко, ставшее кефиром. Жизнь в тот конкретный день закончилась, она не стоит теперь ничего. Кате хотелось упасть на дно отчаяния и позволить слезам утопить себя. Она жалела себя и свою дурную, никому не нужную и всему мешающую любовь. Хотелось, чтобы ее взяли на ручки, как маленького ребенка, погладили по голове и заверили, что все будет хорошо. И чтобы это «хорошо» действительно наступило.

На работу Смородинова пришла в солнцезащитных очках, пряча зареванные глаза. На совещании старалась не смотреть на Черного. Но когда ближе к вечеру он сам позвонил и позвал ее к себе, Катя почувствовала, как ее глупое, не наученное ничему сердце радостно забилось, а по пальцам рук побежали приятные мурашки.

Черный разложил на столе для совещаний фотографии. Смородинова видела их не один раз. Фото трупов, сделанные и подброшенные убийцей, вызывают в ней оторопь. Ни один нормальный человек даже не подумает сделать такое. Есть, конечно, фотохудожники, которые ради дешевой популярности изгаляются над телами умерших, а кто-то даже использует скелеты в качестве выставочных экспонатов, но они никого не убивают ради своих сомнительных шедевров. Этот монстр же, не задумавшись, отнял жизни, чтобы сделать вот эти вот картинки. И швырнул их им в лицо, мол, глядите, что я умею.

– Посмотрите внимательно, замечаете что-нибудь? – просит Николай.

Катя, рассчитывавшая совсем на иное, тем не менее наклоняется и принимается рассматривать снимки. Ничего такого, чего она еще не видела. Вряд ли можно найти оперативного сотрудника полиции, который бы не видел фотографии трупов. Табличные стандартные снимки. От общих планов до детальных. С масштабной линейкой и цифрами по порядку. Фото с оперативных разработок. Фото с телефонов сотрудников, сделанные, чтобы не ждать, когда эксперты перекинут официальные, те, которые пойдут в дело. Чего только Катя не видела.

– Не знаю, – сдается Смородинова. – Я не вижу ничего нового. Сто раз смотрели.

Она кажется самой себе тупицей. Раз Черный что-то нашел, значит, оно там есть. «Что ж, поделом! Ты тупая курица, и место тебе в архиве – пыль на полках протирать и чаи гонять», – думает про себя Смородинова.

Черный приближается к ней и показывает пальцем на едва заметные белесые штрихи.

– Вот это о чем вам говорит?

Он почти касается ее руки и вообще находится слишком близко. Можно дотронуться до его щеки губами. Но Катя вглядывается в снимок. Потом в другой, в третий, перебирает их.

– Ну нет, – говорит она наконец, отодвигая фотографии и снова садясь на стол.

Под коленкой неприятно трясется какая-то мышца. Это не страх, это что-то вроде ледяного душа. Все это время – больше месяца с момента убийства Авакумовой – он был рядом. Человек, который это сделал. Может быть, Катя даже разговаривала с ним, обсуждала с ним ход расследования. Смородинова передергивает плечами.

– Вы уже позвонили? – спрашивает Катя.

– Нет, – мотает головой Черный. – Мы не можем сейчас просто взять и рассказать об этом. Он узнает.

– Даже руководству?

– Особенно руководству. Тогда машина закрутится, и он успеет избавиться от всего, что у него осталось.

– Что у него вообще могло остаться? Он ведь ничего на телах не забывает. Даже ногти им чистит.

Смородинова трогает ладонью фотографии. Николай смотрит в ее глаза, только сейчас замечая, какого они интересного зеленовато-серого оттенка.

– А может, нет? Откуда мы знаем, на каком этапе расследования он вступает в дело? Может быть, это кто-то из лаборантов? Для них нет ничего проще, чем подтасовать результаты.

– И если они найдут свой прокол, то легко и незаметно его уберут, – продолжает его мысль Смородинова. – И что вы намерены делать?

– Я хочу, чтобы вы собрали всю информацию обо всех сотрудниках бюро судебной медицины. От уборщиц до заведующих. Только тихо, чтобы ни у кого даже мысли не возникло, что нам что-то известно.

– Врачей мы пробивали уже, – напоминает Смородинова. – Когда на Федорова этого вышли.

– Нужно копнуть глубже. Мы не должны дать ему ни малейшего шанса ускользнуть от нас в этот раз.

Черный встает и прохаживается по кабинету. Усидеть он не может. Кто скажет, когда маньяк снова выйдет на поиски «модели»? Нарисовать график точно не получится. Между Авакумовой и Браун – почти три недели, между Браун и Ермаковым – меньше двух. И это довольно часто. Некоторые серийники после убийства на месяцы впадают в спячку, наслаждаясь воспоминаниями. А этот будто желал оставить после себя кровавый след.

Николай останавливается возле женщины и берет ее за руку.

– Катя, ничего не говорите Тихомирову. Ни словечка.

– Вы думаете, Витек как-то может быть причастен?

От удивления Смородинова даже не придает значения тому, что пальцы Черного слишком нежно для отношений начальник – подчиненный сжимают ее ладонь.

– Против Тихомирова я ничего не имею. Но нам нужно как можно дольше держать информацию в закрытом режиме. Я ведь могу на вас положиться?

Он заглядывает ей в глаза. Хмурые морщинки снова покрывают его лоб, губы сжимаются в узкую полоску. «Он мне доверяет. Он доверяет мне. Он доверяет только мне», – думает Смородинова, на миг из капитана полиции став просто влюбленной женщиной.

– Вы можете на меня положиться, – заверяет она Николая.

Катя идет по коридору и изо всех сил сдерживает улыбку. «Какая же я дура», – говорит она себе. Все слезы, пролитые вчера, теперь кажутся ничтожными.

На полушаге Смородинова спотыкается – как она может думать о каких-то чувствах и переживаниях, когда маньяк, безжалостный и хладнокровный, – рядом? Слишком безрассудно и слишком эгоистично. В первую очередь нужно его поймать.

– И тогда он уедет, – печально вздыхает капитан.

– Кто уедет? – отрывается от бумаг Тихомиров.

Пришедшая в кабинет напарница так задумчива, что не отвечает ни на один его вопрос. И за последние полчаса вообще в первый раз говорит хоть что-то. Витек присаживается перед столом Кати на корточки и кладет на него голову.

– Кать, ну ты чего? Ты все еще дуешься, что мне не нравится этот твой Черный? Ну он же не булочка с маком… Пойдем в кафехе посидим? А то мы что-то вообще как чужие. Я тебе расскажу, что Нелька на день рождения свой задумывает.

– Ну пойдем, – соглашается Смородинова, отправив в базу запрос.

Ответ все равно придет только через пару часов, а то и утром. Чтобы не действовать напрямую и не дать ни малейшего шанса утечке, приходится искать обходные пути.

– Вот и чудненько! – улыбается Тихомиров. – А то свалишь в столицу вслед за этим своим, и чего?

Катя сдвигает брови.

– Ой, да шучу я. Погнали.

Витек швыряет в напарницу ее же джинсовку.

– Давай, кто последний, тот и платит?

* * *

Николай долго размышляет, стоит ли делать то, что он собрался сделать. Он мечется по кабинету, наверняка выводя из себя тех, кто работает в кабинете этажом ниже. Дважды ставит кипятиться небольшой электрический чайник и оба раза дает ему остыть. Решение не приходит, сколько он ни трет звездочку шрама.

В электронной почте появляется лишь письмо от коллеги из столицы, которому перед отъездом Черный передал дело. Ответ на это письмо отвлекает и дает воспаленному мозгу покой. Напечатав развернутый комментарий с указанием страниц в деле и ссылками на перекрестные допросы свидетелей, следователь с чувством выполненного долга выключает ноутбук.

За окном уже трепещут ранние сумерки. Через два дня – май, который принесет с собой суматоху праздничных дней. Черный с удивлением замечает, что ему хорошо. Он прислушивается к себе, выискивая причину. Рефлексия не раз его спасала и вытягивала с порога подступающей депрессии. Решение принято.

В эту ночь он спит без снов и наутро просыпается по будильнику.

* * *

Как в любом казенном учреждении, в бюро судебной медицины утром звучат приветствия. Только дежурная смена готовится провести на работе сутки, остальные – строго по графику.

На проходной Черный показывает удостоверение, и ему выписывают пропуск. Идя по коридору, Николай отмечает, что чужому попасть сюда просто нереально. Конечно, на опознание приводят родственников или знакомых покойных, в бюро бывают оперативники и следователи, всякие комиссии и проверяющие. Но, во-первых, они приходят не одни, а во-вторых, вряд ли знают местный распорядок и то, где лежит оборудование.

«Это кто-то свой», – все больше убеждается Черный.

– Какие у вас странные вопросы с утра, Николай Дмитриевич, – удивляется Сергей Алексеевич, усаживая посетителя на диван. – Так сразу, навскидку, и не скажешь.

Миронов жует губами. Черный явился к началу рабочего дня, и судмед еще даже не успел переодеться. Черная футболка с Веселым Роджером довольно специфично смотрится в этом кабинете, где на книжной полке стоит настоящий человеческий череп, с которого лаборантка Вика периодически смахивает пыль.

– Давайте я переформулирую, – кивает Николай, отказываясь от предлагаемого чая, – он с утра уже выпил двойной кофе и больше пока ничего не хочется.

Сергей Алексеевич же тем временем вынимает из своей сумки контейнер с блинчиками, начиненными творогом и вишней. В небольшом чайничке заваривается чай с мелиссой, наполняя кабинет ароматом летнего дня.

– Может быть, все-таки чашечку? – настаивает Сергей Алексеевич. – Я вот перед работой всегда пью. Неясно же, сколько придется простоять у стола. А если, не дай бог, авария? Однажды мне пришлось за сутки обработать десять тел. Просто конвейер был. Но там и авария была страшная, нам прислали на помощь всех, кого смогли. Ну да ладно, это к нашему делу не относится. Вы спрашиваете, сколько в бюро фотоаппаратов. Может быть, завхозу позвоним?

– Это пока лишнее. А фотоаппараты как-то закреплены за экспертами? Или они где-то хранятся и их выдают под роспись, когда нужно?

– Конечно, закреплены. Они даже с инвентарными номерами у нас. Выдают под роспись ответственного лица, и далее это лицо хранит и пользуется предоставленной техникой. А если какие-то поломки, то по акту сдаем завхозу, получаем запасной на время ремонта. Ну или сразу новый.

Черный весь подбирается. Следователь смотрит на Миронова, отгоняя от себя дурные мысли.

– И доступ к устройству имеет только эксперт?

– Да я вас умоляю! – отмахивается Сергей Алексеевич. – Вот мой лежит, красавчик.

Миронов легко поднимается со стула и открывает дверцу ближайшего к двери шкафа. Там на верхней полке в кофре лежит фотоаппарат.

– Никаких замков. Если вызов, можно схватить и бежать. А с ключом пока провозишься, время упустишь. Ну и, как вы понимаете, кабинеты у нас тоже не на сигнализации.

– То есть прийти и взять может кто угодно?

– Кто угодно, работающий в бюро и знающий, где брать… Да что случилось-то?

Сергей Алексеевич открывает крышку заварочного чайника и глядит внутрь.

– Точно не хотите?

Николай отрицательно качает головой. Миронов подставляет прозрачную чашку и не спеша, аккуратно наливает напиток.

«Что за бред? – думает про себя следователь. – Так можно записать в маньяки кого угодно». По пути в бюро он просмотрел фотографии дел, в которых участвовала бригада Миронова. Снимки прислала ему в мессенджер Катя, которой пришлось прибыть на рабочее место пораньше. Те самые полоски присутствуют и в других делах. Самый первый же запрос в интернете дал исчерпывающий ответ – повреждение матрицы фотоаппарата. Ни принтер, на котором распечатываются снимки, ни бумага не дают такого эффекта. На качество снимков повлиял фотоаппарат, его испорченная матрица поставила свои собственные оригинальные метки. Тот, кто смог беспрепятственно взять именно эту технику и незаметно вернуть ее, – убийца.

«Он?» – мысль простая и короткая долбит в виски.

– Вы странно на меня смотрите, – улыбается Сергей Алексеевич.

– Да я…

– Сема, ты подслушиваешь, что ли? Ах ты, проказник!

Голос за дверью принадлежит Комаровой.

– Да чего ты? Мне надо тут к Сергей Алексеичу, а там… – бубнит, стараясь говорить тише, Кучер, но ему это не удается.

– Ну так пошли!

Дверь открывается. Вика Комарова с румяными от быстрой ходьбы щеками влетает в кабинет, как ураган, заполняя собой все пространство.

– О, здрасьте! Как дела? – приветствует следователя Вика и, тут же о нем позабыв, продолжает трещать: – Сергей Алексеевич, нам сегодня пока троих отписали. Я побежала секционку готовить. Через полчаса первого привезут из больнички. Там подозрение на врачебную ошибку. Какого-то мужика залечили. О, блинчики!

Комарова без спроса выуживает один блинчик из контейнера, стоящего на столе, и уносится из кабинета, не дав никому ответить. Кучер переминается с ноги на ногу на пороге.

– Я это, Сергей Алексеевич…

Семен вздыхает, уставившись в пол.

– Что случилось?

– Да это… Ну, там долго объяснять. Вам оно не надо… Короче, мне сегодня надо уйти пораньше.

Кучер поднимает голову и смотрит на Миронова огромными, немного совиными карими глазами.

– Ты две недели назад отпрашивался.

– Ну, мне надо еще. Последний раз, честное слово… Ну Сергей Алексеич! Ну че вам, жалко, что ли? Я найду подмену, если че. Там помочь просили…

Черный поднимается с дивана.

– Я, пожалуй, пойду. Вы мне очень помогли.

Миронов тоже поднимается, чтобы проводить посетителя.

– Да вроде не за что.

Семен сторонится, пропуская мимо себя следователя. На какой-то миг его огромная массивная фигура нависает над считающимся высоким Черным. «Сколько ж в нем силищи?» – думает Николай, бессознательно ускоряя шаг, чтобы выйти из тени санитара.

– Семен, что у тебя за дела опять? – слышится за спиной возмущенный голос Миронова. – Подменит тебя кто? Снова Петров? Спасибо, не надо! У нас в команде ворчу только я!

* * *

Слишком близко. Они слишком близко!

Это, с одной стороны, возбуждает. Сердце стучит в отменном четком ритме, разгоняет кровь, горячит ее. Это состояние похоже на влюбленность. Время, когда все имеет огромное значение, все подчинено одной цели, цвета́ ярче, воздух слаще. И совершенно не чувствуются ни тяжесть собственного тела, ни возраст, ни скованность в движениях. Ты будто паришь над землей, и все вокруг подвластно лишь тебе. Ты Творец. Создатель всего сущего. Властелин судеб. Улыбка сама мелькает на губах. Окружающим совершенно не ясно, чем она вызвана. И это не имеет значения.

С другой стороны, ситуация пугает. Это прямая угроза. Кто-то может вторгнуться в его приватный Мир. Мир, который создавался с такой любовью и трепетом. Сейчас над ним нависает грозовая черная туча. Все может быть уничтожено в любой миг.

Противоречивые чувства раздирают душу на части, не дают сосредоточиться. Адреналин волнами расходится по телу, холодя кожу. Мелкие бисеринки пота собираются на висках. Внутри словно колышется холодец, в который внезапно превратились все внутренности. К своему ужасу, он видит, как трясутся пальцы на руках. Такой классический тремор, какой бывает у алкоголиков. Во рту пересыхает, но выпиваемые литры воды не помогают заглушить жажду.

Из этого трясучего сумрачного состояния есть только один выход.

* * *

Женский крик разрывает округу. Бродячий кот выгибает спину и пушит хвост. Воробьиная стайка срывается с веток. Где-то срабатывает сигнализация на машине, но это, скорее, совпадение. Собачка, с которой прогуливалась женщина, припадает к земле, из-под лапок бежит желтый ручеек.

– Да заткнись уже, дура! – высовывается из окна дома помятый похмельный мужчина.

– Там! Там! Там! – повернувшись к нему, повторяет женщина.

Мужик высовывается из окна сильнее.

– Ну че там?

Женщина, как заевшая пластинка, все повторяет: «Там! Там!» – пока слово не теряет всякий смысл. Ее собака начинает поскуливать и тянуть поводок.

– Ох ты ж мать твою за ногу! – восклицает мужик, скрываясь в квартире.

На детской площадке возле чуть прогнувшейся металлической горки лежит мертвое тело. В том, что человек мертв, сомневаться не приходится. Он обнажен и лежит лицом в луже, оставшейся после ночного дождя. На поверхности воды матово поблескивает жирноватая пленка бурого цвета.

Фельдшер «Скорой помощи» пытается привести свидетельницу в чувство. Но та сидит, прижимая к себе смирившуюся собачку, и мало на что реагирует. Пахнет нашатырным спиртом.

– Можно с ней пообщаться? – спрашивает Черный.

– Не сейчас, у нее шок, – отвечает медик. – В первый раз с таким сталкиваюсь. Вроде взрослая женщина – неужели трупов не доводилось видеть?

Следователю нечего на это ответить.

Звонок от дежурного застал Николая за важным занятием. Из соседней области наконец пришел ответ на запрос. Черный вчитывался в короткую справку, с первых предложений поняв, что этот путь верен. Он уже раскрыл новый документ, чтобы напечатать поручение, когда его вызвали на труп.

– Немного не подходит под наш профиль, не находите? – замечает Сергей Алексеевич. – Неряшливо сработано.

Они стоят у самой ленты ограждения. Эдуард Валентинович со своими ребятами, одетые в белые защитные костюмы, обрабатывают место обнаружения тела.

Это самая окраина города, она кажется безлюдной по сравнению с центром. Здесь буквально заканчивается спальный район и начинаются пустыри. В генеральном плане застройки на этом месте указаны перспективные участки для строительства новых домов. А пока тишайший район потрясла ужасная находка.

– Но общие черты и принцип действия никуда не денешь.

Черный – мрачнее тучи. Новое тело красноречиво говорит о его несостоятельности как следователя. Убийца издевается, подкидывая истерзанных жертв без всякой системы и графика. И даже если Николаю начинает казаться, что он вот-вот схватит маньяка за руку и предъявит его всем, этому убитому человеку уже все равно.

– И все-таки как-то небрежно, – настаивает Миронов.

Участковый, вызванный на место первым, издалека заметил торчащий из-под жертвы прямоугольник фотографии. Ему не нужно было ничего уточнять – о слишком громком деле знают все. Черный оставляет себе самую малую толику сомнения в том, что это может быть случайным совпадением или подражательством, чтобы под общую картину пристроить «своего» покойника.

– Думаю, вы, Сергей Алексеевич, дадите мне все ответы.

Черному в самом деле хочется поговорить с Мироновым. Очень хочется. Поделиться новостями и своими соображениями. Но взгляд Николая падает на фотоаппарат, висящий на шее судмеда, и он прикусывает язык.

А еще очень хочется получить фотографию, которую им оставил убийца. Взять ее в руки и посмотреть в нижний правый угол.

– Николай Дмитриевич, мы закончили, – говорит Эдуард Валентинович. – Кое-что есть, но я пока, как известно, не могу сказать, что к чему относится. Окурки явно несвежие, как и фантики, но я их тоже забрал. Отпечатков ног тоже достаточно, некоторые из них – явно детские. Но, как вы помните, ночью был дождь, и часть следов смазана. Но есть и свежие. Горку на пальчики отработали, каталог большой получается, работать с ним будем долго. С тела снял волос, который явно не принадлежит жертве…

«Какого черта ты начал не с этого?!» – хочется заорать следователю. Но эксперт, конечно, прав. Этот волосок мог попасть на тело жертвы откуда угодно и вообще не быть уликой. Чего только не приносит ветром. И нельзя исключать то, что на самом деле тело нашла не истеричная женщина с собачкой, а кто-то другой. Кто-то, кто не рискнул обратиться в полицию, но потерял треклятую волосину, склонившись над трупом. Ничего нельзя говорить наверняка на месте преступления. Только экспертиза и анализы дадут полную картину.

Эдуард Валентинович снимает перчатки и жестом приглашает Миронова занять свое место.

– Сергей Алексеевич, ваш выход.

Миронов со знанием дела для начала делает фотографии, не упуская ничего. Черный буквально дышит ему в спину, заставляя Сергея Алексеевича несколько раз недовольно оглянуться.

Наконец, закончив кружить по детской площадке, огороженной лентой, Миронов приближается к телу. Это невысокий мужчина лет тридцати с небольшим, но заметным пивным животом. Мертвец лежит на правом боку, лицо его погружено в лужу у подножия горки. Сергей Алексеевич осторожно поднимает голову трупа.

– Причина смерти – явно обильная кровопотеря. У него перерезано горло от уха до уха. Кроме того, с правой стороны отсутствуют мягкие ткани лица. Глазное яблоко не повреждено. Время наступления смерти – не позднее десяти часов прошлого вечера. И смерть наступила не здесь, так как кровь присутствует в совсем небольшом количестве.

– Это он? – спрашивает Черный.

Миронову не нужно пояснять, кого имеет в виду следователь.

– Думаю, да.

Повернув тело, Сергей Алексеевич аккуратно берет фотографию. Держа снимок в вытянутых руках, судмед демонстрирует его Николаю, едва сдерживающемуся, чтобы не взять фотографию самому и не рассмотреть ее со всех сторон.

Мертвый мужчина лежит на спине, выставив изуродованное лицо зрителям. Лишенные плоти зубы скалятся в кривой жуткой улыбке. На горле кровавой раной раскрывается второй рот. Руки и ноги вытянуты по швам. Фон – дощатый пол. Никаких украшений или излишеств. Никакой композиции. Просто садист, убивший человека, решил запечатлеть свое деяние. Это так похоже на те снимки, которые маньяк оставлял прежде, и одновременно непохоже на них. Будто сработано впопыхах.

– А вот это что такое? – Черный пальцем показывает на фотографию.

– Где?

Миронов поворачивает снимок так, чтобы солнечные лучи отражались под правильным углом. Николай боится спугнуть удачу, которая сама идет в руки.

– Это то, о чем я думаю?

– Если вы думаете о пальцевых следах, то вы думаете в верном направлении.

Миронов смотрит следователю в глаза. Черный выпрямляется. Солнечный свет кажется каким-то особенно ярким, даже пылающим. Будто завтра-послезавтра не май, а самый настоящий июль. Точка невозврата пройдена. Теперь остается только наработать доказательную базу. И первой отправной точкой станет вот этот едва различимый, но все-таки существующий частичный отпечаток пальца на глянцевой поверхности фотографии. А если сложить его с тем, что пришло из области, и наработками Смородиновой, то, вполне вероятно, уже к вечеру у них будет имя. Имя маньяка. Останется лишь получить постановление на задержание и обыск.

Да, Черный не вычислил его, пользуясь своими мозгами. Не просчитал его действия. Не нашел свидетелей. Это промах самого маньяка, который позволил себе оплошность.

Однако сейчас не время записывать себе что-то в заслуги. Нужно продержаться еще несколько томительных часов в ожидании результата.

Глава 11

Подспудное чувство вины камнем давит на плечи и требует работать еще усерднее.

Еще один человек, который не вернется домой, по которому будут тосковать и горевать. Или не будут. Может быть, он, тот мужчина с оставшейся половиной лица, был одиночкой? Или отцом семейства, которое сейчас не находит себе места? Кто он? Только лишь еще одна жертва? Статист? Поломанная кукла, выброшенная за ненадобностью? Пункт в сводке происшествий по городу за сутки? Еще вчера сердце этого человека билось, а сегодня санитары загружают его в пластиковом мешке в спецтранспорт и увозят в бюро судебной медицины за несколько километров от места обнаружения. А сколько километров до этого маньяк вез его на эту злосчастную детскую площадку? Что перед смертью испытал этот человек? Была смерть быстрой и безболезненной, или он прочувствовал все, и когда разум отключился от болевого шока, пришло счастливое избавление? Сопротивлялся ли мужчина, когда его где-то схватил страшный охотник? Или был так ошарашен происшедшим, что не успел даже пикнуть?

Черному стыдно за то, что все это его мало волнует. Все эти вопросы меркнут перед одним-единственным вопросом, не дающим Николаю покоя: чьи отпечатки на фотографии, вынутой из-под трупа?

Это сейчас альфа и омега расследования. Если – а Николай рассчитывает, что так оно и есть – это кто-то свой, то отпечатки найдутся в базе. Их выдаст первый же запрос. И в ответе будет не только фото убийцы из личного дела, но еще и все данные на него. Это будет жирная точка. Точка неприятная, потому что она надолго оставит несмываемое пятно на репутации всего местного бюро. Да что там говорить – пятно расползется на все правоохранительные органы как этого города и области, так и в целом на структуру. Это навсегда останется черной, грязной страницей в истории. Уж пресса постарается как можно дольше держать эту пену наверху новостного потока.

Следователь возвращается в отдел, в свой кабинет, не дожидаясь результатов поквартирного обхода. Это так на него непохоже, что он удивляется сам себе. От показаний жильцов мало что зависит, почему-то Николай в этом уверен. Но он, конечно, все равно отправил участкового и оперативников по ближайшим домам.

– Эдуард Валентинович, как можно быстрее, – просит Черный эксперта. – Это первостепенная задача.

– А тело? Надо хотя бы его дактилоскопировать и прогнать по базам.

– Отпечаток у вас в приоритете, пусть телом занимается Сергей Алексеевич. Мне нужны результаты!

– Дайте мне попасть в лабораторию.

Эксперты разъезжаются. Николай кривится, думая, как плохо, что лаборатория и бюро не под одной крышей. Это было бы куда удобнее и эффективнее.

* * *

Виктор смотрит вслед патрульной машине, увозящей следователя.

– Офигеть, он что, сваливает? А как же проконтролировать тупых оперов?

– Значит, у него есть дела поважнее, – пожимает плечами Смородинова.

Они уже успели отработать пару подъездов. И все безрезультатно. В большинстве случаев им просто никто не открыл дверь. Середина рабочей недели, почти полдень – мало кто сидит дома и ждет, когда к нему придут из полиции. А те, кто открыл, ничего полезного не сказали.

– Вроде какие-то подростки сидели в беседке, вы их найдите. И заодно объясните, что это не их территория и пусть свои языки прикусят, когда с ними взрослые разговаривают, – наставлял Катю невысокий плюгавый мужчина в дорогом спортивном костюме.

– Вы видели, как эти подростки что-то делали с голым мужчиной? – уточнила Смородинова.

От открывшего дверь шел такой поток негатива, что его можно было почувствовать физически.

Этажом выше Витек трепался с какой-то барышней. Судя по сдавленному смеху, собеседница Тихомирова оказалась интереснее.

– Мне что, больше заняться по вечерам нечем? Только за шпаной смотреть? Вообще-то это ваша работа! А если вы не справляетесь, то усильтесь патрулями. В нашем районе вообще невозможно стало жить. Вечно какие-то разборки, драки, машину мне уже два раза изрисовали. Пришлось камеру поставить, чтобы поймать этих дегенератов малолетних. Это все из-за отсутствия контроля и воспитания…

– По существу можете что-то сказать? – перебила мужчину Смородинова. – Ночью что-то слышали? Может быть, шум какой-то? Кого-то подозрительного видели на площадке?

Мужчина расправил узкие плечи и стал похож на вешалку.

– Женщина, вы меня не слышите, что ли? Я сплю по ночам! Когда эти отморозки спать дают! Они в беседке целыми сутками пасутся! Вот идите ловите их и к ним с вашими вопросами приставайте! И вообще, вам надо что-то от меня лично?

Он зыркал на Катю маленькими глазками, спрятанными за линзами немодных очков, чуть косивших на левый бок.

– Спасибо, вы очень помогли, – сказала Смородинова, поняв, с кем имеет дело.

– Вот и пожалуйста! А если вы не примете меры против этих идиотов, то я напишу вашему начальству и в службу собственной безопасности. Или работайте нормально, или уходите. На ваше место десяток других таких же придет. Может, и получше. Тоже мне, капитан полиции! Цаца какая-то разукрашенная!

Он захлопнул дверь перед лицом Смородиновой. Катя похлопала ресницами, накрашенными в первый раз за год, пожалуй, если не считать дня рождения и новогоднего корпоратива. Из всей озлобленной чуши, которую нес противный мужичонка, капитан поняла одно – если им нужны свидетели, то надо искать в подростковой среде.

– Ох уж эти суперважные дела! Нам до них расти и расти! – хмыкает Тихомиров. – У тебя что?

– Да есть зацепочка. Надо местный молодняк искать. Они вроде как обычно допоздна засиживаются вон в той беседке, – Катя показывает на сооружение.

Беседка из сваренных металлических труб стоит очень удобно – вдалеке от дороги и очень близко к игровой площадке. В ней торчит столик на металлической ножке, деревянную поверхность украшают матерные слова и чьи-то имена. Отличное место для молодых и юных, чтобы проводить там время.

– Неплохо, – кивает Тихомиров. – А мне сказали, что крутилась здесь машина чужая. Сначала мимо пару раз проехала, потом встала за кустами.

– Мало ли, гости к кому-то приехали, искали точный адрес.

– Ага, но кто-то за рулем сидел все это время. В кепочке.

Тихомиров поворачивается к напарнице. Вряд ли кому-то в здравом уме захотелось бы любоваться местными видами. Пустыри в это время года выглядят особенно уныло. Трава еще не выросла, листья на деревьях не скрадывают просторы, а прошлогодний мусор и обрывки пакетов вносят свою «прелесть».

– Вот чего он сюда прикатил? – рассуждает Витек. – Любовника жены выискивать? Так сейчас это делается на раз всякими мобильными приложениями. Пассию свою поджидал? Незнакомку, которую увидел издалека и не решился подойти? Или выбрал место, куда скинет тело, и ждал подходящего момента?

– Но ведь это глупо и рискованно. Его же засекли.

– Это было в десять вечера.

– О, ну да! – всплескивает руками Смородинова. – Тебе просто в уши напели. Как можно рассмотреть кого-то в машине в десять часов вечера в месте, где фонари не светят? Та мадам с тобой заигрывала просто, хотела, чтобы ты подольше с ней лясы поточил.

– Ну куда ей до твоего обожаемого Черного!

– Не начинай! – предупреждает Катя.

– Я и не начинаю… – Вероника встала к ребенку и выглянула в окно – муж должен был вернуться. А мужика в кепке увидела, потому что он в это время к приборной доске наклонился и чем-то там светил… – Ты тоже не начинай. У нас с тобой в последнее время что ни разговор, то ругань какая-то.

Тихомиров прав. Увлекшись своими переживаниям по поводу нахлынувшей любви, Катя не заметила, как отдалилась от напарника. И, похоже, они уже теряют общий язык и понимание, которые складывались между ними на протяжении многих лет.

– Как думаешь, где молодняк искать? – примирительным тоном спрашивает Смородинова.

– Ну, если не прогуливают, то в школах или колледжах. Надо у участкового спросить, наверняка тут известный контингент тусуется.

* * *

Время останавливается. Просто перестает существовать как физическая единица. Измученный ожиданием, Черный готов выть.

Телефон звонит, когда Николай в очередной раз наматывает круги по кабинету.

– Алло! Черный! – следователь почти кричит в трубку.

– Николай Дмитриевич, я не вовремя? – мягкий голос Миронова обволакивает и успокаивает.

– Нет. В смысле я не занят, Сергей Алексеевич. Что у вас?

Следователь переводит дыхание. Часы ожидания могут вымотать душу кому угодно. И этот звонок наконец разрушил тишину.

– У меня глупый санитар. Провозился дольше, чем нужно. Пришлось самому все делать.

– Извините, меня сейчас совершенно не волнует ваш Семен. Что по делу?

Голос судмеда становится заметно холоднее.

– Убитого звали Гриднев Данил Михайлович, тридцать лет, четыре судимости, первый раз еще по малолетке. Я вам на почту сейчас пришлю предварительный отчет. Все выкладки по дополнительным анализам, которые вы в поручении написали, будут готовы не раньше завтрашнего утра. Там есть что исследовать. Сразу могу сказать, что желудок полный. Наличие алкоголя сто процентов, количество промилле уточню через пару часов.

Миронов выдает информацию отстраненно. По его тону чувствуется, что не на такое общение он был настроен.

– Кроме видимых, повреждений на теле нет. Следов от инъекций или шокера нет. Потертостей на запястьях и лодыжках нет. Сексуальному насилию Гриднев не подвергался, – продолжает перечислять Миронов.

– Сергей Алексеевич… – начинает Николай.

Черному нелегко говорить. Он не привык, что между следователем и кем-то из экспертов могут возникать дружеские или хотя бы приятельские отношения. Только работа. И вот теперь Николай понимает, что своим резким тоном обидел человека, обижать которого не собирался.

– Да? Что-то еще? По остальным вопросам мы отрабатываем. Я думал, вам необходима предварительная информация для работы.

Черный старается говорить спокойнее, хотя дается это через силу.

– Мне она действительно нужна. Спасибо. Вы пробили личность трупа по базам?

Конечно, по базам. Этот вопрос не стоило и задавать, он лежит на поверхности. Человек, столько раз привлекавшийся к уголовной ответственности, отсидевший немалую часть жизни, просто не может проскользнуть мимо. Первый же запрос выдает его подноготную.

– Вы же знакомы с процедурой, – уже немного иначе отвечает Сергей Алексеевич.

– Да, конечно. Простите.

Собственные слова кажутся Николаю корявыми и вымученными.

– А у меня, вроде как, прорыв обещает быть.

– Что-то с тем отпечатком? – оживляется Миронов.

– Пока нет, Эдуард Валентинович что-то молчит. Мне ответ из соседней области пришел. Екатерина Владимировна вечером едет на место.

– Отличная новость!

– Да. Надеюсь, это тоже нам даст ответы.

– Что ж, – протягивает Сергей Алексеевич. – Теперь дело наверняка ускорится. Смородинова – толковый опер.

* * *

– А, так вас Обмылок подослал? – ухмыляясь, уточняет подросток в неоново-зеленой толстовке.

– Кто? – не понимает Виктор.

– Ну, мужик с третьего этажа. Обмылок. Он всех во дворе уже достал. И участкового нашего. На него никто не реагирует уже просто, – поясняет девушка, сидящая на скамейке.

Подростков искать особо не пришлось. Компания сидела в соседнем дворе, потягивая энергетики.

– Какая школа, дядя? Скоро май, – несколько развязно отвечает на вопрос Тихомирова толстый рыжий пацан с едва пробивающейся бородкой.

– Родители-то что говорят? «Молодец, сынка, будь тупым»?

– А че вы сразу на родителей перекидываете? – возмущается рыжий.

Катя незаметно пихает напарника в бок.

– Короче, нам, если честно, пофигу, че вы тут делаете. Можете хоть вообще забить на школу, – разрешает Смородинова. – Вы вчера вечером в беседке тусили? Долго?

– Да не мы это Обмылку машину поцарапали! Он достал, придурок очкастый!

Подросток в яркой толстовке сплевывает через зубы.

– А чужую машину видели? – спрашивает Тихомиров. – Вон там, вроде, стояла?

– Ля, нам делать больше нечего? Только на какие-то тачки смотреть?

– Ну мало ли. Тут у вас все равно больше смотреть не на что.

– Ребят, ну подумайте, – подключается Катя. – Может быть, все-таки хоть цифру номера запомнили? Или мужика за рулем?

– Ща. Секунду.

Девушка, не поднимающая головы от своего телефона, принялась в нем что-то листать.

– Мы с Гелькой фоткались вчера. Может, и вашу тачку зацепили. Хотя я блюрила фончик. Он ваще не топ. Только кринжа хапануть за него можно. Ну или, типа, крипипасту снимать подойдет.

Витек вопросительно смотрит на Смородинову.

– Что?

– Ну, так-то атмосферный фончик, – говорит Катя.

– А. Вот. Ну, вы только на нас с Гелькой не смотрите.

Девушка поворачивает к оперативникам экран смартфона. На переднем плане она сама и ее подружка показывают средний палец и тянут губы в поцелуе. А позади немного неясно виднеется машина.

– Она! Светлая и с наклейкой! – радуется Тихомиров. – Как и сказала Вероника.

– Можешь мне фотку перекинуть? – просит Катя.

– Ну, могу. Вы же ее не будете выставлять никуда?

– Честное слово.

Пока девушка записывает ее номер и пересылает фотографию, Смородинова успевает подумать, что подростки дали тому типу идеально подходящую ему кличку. Кроме как Обмылок его и назвать никак не хочется.

– Заметила? – спрашивает Витек, когда полицейские отошли от подростков.

– Что?

– Им плевать на то, что в их дворе труп нашли. Мы бы с пацанами побежали смотреть. А эти на лавочке сидят в своих телефонах.

– Ну а смысл бежать? Тело уже увезли, менты разъехались. Скоро все равно во всех пабликах новость появится.

– Это понятно. Но им разве не интересно?

– Вить, ты че бухтишь, как старый дед? Поехали в отдел уже.

– Надо к технарям. Фотку скинуть, чтобы они номер попробовали прочитать. И рапорт твоему этому написать еще.

Катя, подняв бровь, смотрит на Тихомирова. Тот примирительно поднимает руки.

* * *

Гриднев Данил Михайлович. Найти его личное дело не составило никакого труда. Николай смотрит на фото симпатичного светловолосого мужчины и не понимает, как он смог за свою не очень-то длинную жизнь наворотить таких дел. За внешностью «своего парня», симпатяги и наверняка любимца женщин скрывалась хитрая, коварная сущность.

Следователь понимает, что ему не следует быть пристрастным и как-то лично заинтересованным в расследовании, что его отношение ко всем жертвам должно быть одинаковым, а на первом месте – стоять Закон. Жертва есть жертва – потерпевший, лицо, в отношении которого совершен противоправный поступок. И не простой поступок, а финальный, забравший право на существование в этом мире. И кем бы ни был убитый, задача следствия – найти и передать в суд его убийцу со всеми доказательствами причастности. Чтобы суд вынес ему меру пресечения. Никаких личных отношений, привязанностей и антипатий. Только сухие факты и неопровержимые улики. Так должно быть.

Но следствие ведут не роботы, запрограммированные разделять черное и белое, не видя нюансов. А у людей не может не быть своего личного отношения именно потому, что они люди. Вот и Черный никак не соглашается внутренне поставить на одну чашу весов Гриднева и, например, Браун. Да, они оба утолили кровавую жажду одного сумасшедшего. Над ними обоими надругались, выставили на всеобщее обозрение обезображенные тела. Сделали насильно объектами сомнительного искусства. Прервали их личные планы, мысли, надежды, мечты. Перечеркнули будущее этих людей. Сделали это одной и той же рукой, в одном и том же месте. И перед своей смертью они видели глаза одного и того же человека. Может быть, холодные и равнодушные или возбужденные и жаждущие. Гримасу радости, удовольствия, презрения или вовсе какую-то маску вроде медицинской. Конец у всех у них был одинаково страшным.

И все же. Алина Браун была студенткой, холодным апрельским утром убежавшей от агрессивного любовника, забыв вещи у того в квартире. Всего лишь телефон мог бы спасти девушку, если бы она тогда позвонила подруге. А Гриднев был прожженным уголовником, на котором негде ставить клейма. Разве их жизни можно считать равноценными?

За строчками досье на Гриднева Николай видит целую жизнь. Первый раз Данил попал в поле зрения милиции, когда учился в восьмом классе. С компанией отморозков постарше они бомбили поздние электрички. Обирали пьяных, не брезгуя снимать куртки и шапки, которые потом продавали какому-то захудалому барыге с барахолки. На самом деле это были копейки, которые тут же тратились на пару банок пива. Все затевалось исключительно ради куража и приключений. Тогда только-только появились телефоны с камерами, и малолетки развлекались тем, что снимали все происходившее на видео, чтобы делиться с другими своими сомнительными подвигами.

Но не избиение припозднившихся гуляк и простых одиночек стало причиной первого ареста Гриднева. Однажды его компания наткнулась в электричке на двух студенток. Девушек они изнасиловали прямо в пустом вагоне, обобрали и избили, пригрозив убить, если те заявят. А девушки все равно заявили. Гридневу дали по минимуму. И лишь потому, что он снимал на телефон остальных, в то время как его «участие» не снимал никто.

Во второй раз он сел через полтора года после первой отсидки – за грабеж. Все так же, компанией, он и его приятели напали на инкассаторов. Но не учли, что ими могут оказаться бывшие бойцы спецназа. Их скрутили и передали милиции. Быстрый суд – и пять лет за решеткой. За время этого срока Гриднев умудрился познакомиться с девушкой из приличной семьи и жениться на ней. К моменту выхода из тюрьмы у него появилась прописка в ее квартире и вот-вот должен был родиться первый ребенок.

На два года про Данила Гриднева в полиции забыли. Чем он занимался, неизвестно, вряд ли устроился на работу. Но третий срок ему дали за мошенничество. Пользуясь своей внешностью, Гриднев знакомился с женщинами и выманивал у них деньги. Его семья в это время уже обзавелась вторым ребенком и переехала в квартиру побольше. Судя по всему, жена была не против такого заработка, потому что не развелась с ним и исправно навещала мужа в тюрьме. Вышел Гриднев полгода назад.

Как можно испытывать жалось к тому, кто всю жизнь наживался на горе других? Однако Гриднев – жертва, за которую кто-то должен понести наказание.

Черный прикидывает, имеет ли смысл искать среди знакомых бывалого уголовника недоброжелателей, которые могли расправиться с ним таким жестоким образом. Сам образ жизни Данила говорит о том, что людей, которые желали ему только плохого, очень много. Но есть ли среди них тот, кто желал плохого еще трем жертвам?

Николай смотрит на часы внизу экрана. Почти девять вечера, а он все еще сидит в своем кабинете в отделе полиции. Желудок уже устал напоминать, что было бы неплохо что-нибудь съесть. Мозг, перегруженный информацией, соображает совсем медленно. Но Николай чувствует какой-то внутренний подъем – стоит немного поднажать, и все станет ясно.

В девять часов семь минут оживает мобильный телефон. «Наконец-то!» – радостно думает Черный, отвечая на вызов.

– Слушаю вас, Эдуард Валентинович!

– Простите, что звоню вам так поздно, но, Николай Дмитриевич, я в замешательстве, – признается эксперт. – Тут такие результаты, что я был вынужден их перепроверить дважды. Я не понимаю, как такое может быть.

– Вы знаете, чей это отпечаток?

– Это просто в голове не укладывается. И я все еще оставляю процентов тридцать на то, что это какое-то недоразумение и перекрестное загрязнение улик, – мнется Эдуард Валентинович. – Вы ведь понимаете, что это открытие может сломать человеку жизнь? А если наша лаборатория ошиблась?

Николай встает со стула.

– Эдуард Валентинович!

По голосу эксперта понятно, что результаты его просто ошеломили. И если Черный правильно просчитал направление, где следует искать маньяка, то вполне логично, что Эдуард Валентинович увидел при поиске знакомую фамилию. Шок от такого открытия вполне оправдан. Как и осторожность эксперта. Закравшаяся ошибка в результате может стоить очень дорого. Оговаривать человека не хочется.

Эдуард Валентинович глубоко вдыхает, как если бы собирался нырнуть в ледяную прорубь. Сейчас ему предстоит назвать имя человека, оставившего отпечаток пальца на фотографии убитого Гриднева.

* * *

Катя сидит в поезде, в купе, у окна. Хоть поездка незапланированная, Смородинова ей радуется.

– Хорошая работа, – похвалил Николай, когда оперативники доложили о, возможно, найденной машине, на которой Гриднева привезли на ту площадку. – Виктор, что сказали техники?

– Сказали, что работать можно. Но им нужно время хотя бы до завтра. Там какая-то программа сильно умная должна обработать изображение попиксельно.

– Тогда утром вы сначала к ним, потом доложите.

– Сделаю, – кивнул Тихомиров.

Катя успела заметить, как Виктор от похвалы немного улыбнулся и тут же снова напустил на себя серьезный вид. «Он просто еще не понимает, что Коля требует только то, что нужно делать. Не больше», – подумала Смородинова.

– Екатерина, а вам нужно будет съездить в командировку. Все документы я подготовил, зайдите в отдел кадров.

– Командировка? – удивился Тихомиров. – Я чего-то не знаю?

– Вы знаете ровно столько, сколько вам нужно знать, – отрезал Черный.

– Я поняла, – кивнула Смородинова.

– Потом зайдите ко мне, я дам вам инструкции.

В коридоре Тихомиров снова стал возмущаться:

– Это что это у вас за секретики такие? М?

– Я не могу тебе пока ничего сказать. Правда.

– Очень странно со стороны выглядит. Нет, я не против того, чтобы ты в конце концов устроила свою личную жизнь, но вот это…

– Это не личная жизнь, во-первых. А во-вторых, тебя это не касается.

– Я как бы, надеюсь, твой друг. И мне не все равно, что с тобой происходит. Кать, как только появился этот Черный, ты стала на себя не похожа. Я понимаю, любовь там, гормоны, но блин! Мы с тобой столько лет вместе работаем! А ты от меня что-то скрываешь. И все эти ваши переглядывания со следаком. Думаешь, я слепой и не вижу?

– Ты ревнуешь, что ли?

– Иди ты в лес! Я несу за тебя какую-никакую ответственность!

– Спасибо, Вить, – Катя примирительно пожала Тихомирову руку. – Но сейчас все хорошо. Я правда ничего не могу тебе пока рассказать. Я обещала.

Виктор смотрел на напарницу, пытаясь прочитать что-нибудь по ее лицу.

– Надеюсь, ты знаешь, что делаешь.

В отделе кадров Смородинову действительно ждали готовые бумаги и даже забронированный билет на поезд, отправлявшийся всего через четыре часа. Предстояло собраться и успеть на вокзал, пробираясь через вечерние пробки. Катя успела занять свое место за полчаса до отправления. В купе она оказалась первой, соседи пока не подошли. Смородинова уселась у окна и стала глядеть на вокзал.

Внутри поселяется какое-то волнующе-тревожное ощущение. Она точно знает, что стоит на пороге чего-то грандиозного, того, что полностью перекроит ее жизнь к лучшему. Ей показалось, что, когда они прощались в его кабинете, Черный захотел ее обнять, но не решился. «Вот вернусь и возьму все в свои руки», – обещает себе Катя.

Она не сразу понимает, что видит перед собой по ту сторону окна знакомое лицо – слишком замечталась. Ей машут, приглашая выйти на перрон. «Что-то случилось!» – думает капитан, чувствуя, как разгоняется от неприятных предчувствий сердце. Она выходит из купе, проталкивается мимо входящих пассажиров и провожающих. Они задерживают ее, мешают и злят.

– Что? – спрашивает Смородинова, выбежав из вагона.

– Николай Дмитриевич забыл вам кое-что отдать. Идемте скорее, оно у меня в машине.

– Почему он сам не пришел?

– Там какие-то дела у него. Идемте.

– Но отправление через десять минут! Почему вы не принесли это сюда?

– Некогда объяснять. Идемте.

Он идет вперед к выходу с платформы, заставляя женщину почти бежать за собой. Его фигура будто рассекает людской поток. Кате приходится ускорить шаг, чтобы не отстать. Шумная вокзальная толпа очень быстро смыкается за их спинами. Никому нет дела до двух человек, спешащих прочь от поезда, готового отправиться по своему маршруту.

Через двенадцать минут с небольшим опозданием от графика поезд трогается.

Глава 12

Нужно срочно позвонить! Черный хватает трубку телефона, чуть не опрокидывая аппарат. Подносит прохладный пластик к уху, слыша собственное учащенное дыхание. Палец сам набирает нужные цифры. «Доложить Максиму Игоревичу», – мысль, как транспарант, закрывает все остальное.

Длинный гудок в трубке сменяется тишиной ожидания.

– Нет, – Николай возвращает трубку на рычаги.

Несколько секунд он тупо смотрит на телефон, будто только сейчас его увидел. Коробка с проводами и какими-то схемами, способная за мгновение связать людей, разделенных километрами. Даже океанами и материками. Дающая возможность услышать собеседника, где бы тот ни находился, была бы телефонная линия. Нужно всего лишь набрать нужную комбинацию цифр.

Никуда он сейчас позвонить не может. Половина десятого вечера, на рабочих местах только дежурные и такие же, как он, трудоголики. Максим Игоревич, конечно, хороший человек и нормальный начальник, но он явно не ждет доклада в такое время…

Или ждет? В конце концов, это не заурядное дело.

Черный снова берется за телефон и почти набирает номер до конца, прежде чем положить трубку.

– Черт!

Николай проходится по кабинету.

Слова Эдуарда Валентиновича выбили его из колеи. Естественно, Черный ждал чего-то подобного. Но когда получил подтверждение, мурашки по спине все же пробежали. И первым порывом было побежать и схватить мерзавца. Вытащить его на свет и прижать уликами. Может быть, эффект неожиданности развязал бы язык и следствие получило бы явку с повинной по всем эпизодам. Черный даже подошел к двери и взялся за ручку. Его остановило отсутствие бумаг. Нельзя давать ни единого шанса этой мрази избежать наказания или как-то его смягчить.

Черный, не давая себе больше времени на рефлексию, набирает номер на мобильном телефоне.

– Максим Игоревич, извините, что поздно.

– Что-то случилось? Новый труп?

На заднем фоне слышится шум оживленной улицы. За время пребывания в этом пусть и большом городе Черный успел отвыкнуть от того, что столица никогда не спит и не умолкает. Разве что на окраинах. В центре поток машин лишь немного усыхает, чтобы с наступлением утра снова заполонить дороги.

– Нет. То есть да. Новая жертва обнаружена сегодня утром. Но у меня есть имя убийцы.

Трубка молчит. Максим Игоревич не перебивает, прекрасно зная своего подчиненного, который не стал бы пороть горячку и подтасовывать факты. Если Черный звонит так поздно, значит, у него есть веские основания.

– Докладывай.

– Семен Кучер, санитар бюро судебной медицины.

Когда он сам это произносит, что-то внутри смещается. Перед глазами ясно встает образ рослого детины с крупными руками. Огромные карие глаза под лохматыми бровями. Широченные плечи и мощный торс, в которых чувствуется сила. Нелюдимый и немногословный. Непонятно, что скрывается у него в голове. Может быть, ничего, а может быть, глядя на вас, он в этот момент обдумывает, как бы поинтереснее вас запечатлеть на своих фотографиях.

Яркой картинкой вспыхивает их встреча на выставке картин Миронова. Как он тогда сказал?.. «Мне фотки ближе». Почему ничто не щелкнуло внутри? Ведь это можно было бы принять за признание. Но кто тогда думал о том, что маньяк, кромсающий тела людей, так близко? Они ведь стояли бок о бок, глядя на красивое полотно, подаренное миру настоящим художником. Обсуждали эту картину и другие. Перекинулись парой ничего не значащих фраз, какими можно обмениваться с незнакомыми людьми. Все это время о чем думал Кучер? О том, какой следователь идиот? О том, как было бы хорошо убить кого-то? Или действительно пришел в галерею, чтобы поддержать начальника? Не могла же его приволочь туда эта Вика, которая ниже Кучера на полторы головы и вряд ли имеет хоть какой-то авторитет.

– Что у тебя с доказательной базой?

– Пока только отпечаток пальца на фотографии, оставленной на месте преступления.

– Негусто, – вздыхает Максим Игоревич.

– У него есть доступ к фотоаппарату, которым были сделаны остальные снимки.

– Экспертиза это установила?

– Пока нет. Я собирался сегодня произвести изъятие.

– Но не собрался.

– Появился новый труп, и все завертелось.

– Николай, на одном отпечатке пальца ты далеко не уедешь. А что если он успеет уничтожить этот треклятый фотоаппарат? Подменить его? Ты там слишком расслабился в этой провинции. Где тот Черный, который не оставляет оперов ни на секунду и требует немедленных действий? Ты не заболел?

– Вы же сами просили быть мягче.

Николай несколько теряется от такой отповеди начальника. Хотя он и сам понимает, что упускает время и, возможно, Кучер уже успел убрать за собой.

«Ну нет. Откуда ему знать, что на фотографии остался его отпечаток»? – пытается успокоить себя следователь. В душе разыгрывается настоящая буря сомнений.

– Работай, Николай. Как только сможешь, получай там все постановления и не затягивай с экспертизами и обыском. Арестовывай этого Кучера и коли его. Если что, я тебя прикрою. Звони в любое время.

Максим Игоревич отключается. А Черный все продолжает держать телефон возле уха.

Что делать? Десять часов вечера. Теперь уже точно не получить никаких постановлений. Хорошо хоть, Эдуард Валентинович прислал отчет со всеми выкладками – будут основания потребовать бумаги с самого утра. Дело на контроле, так что затруднений не должно возникнуть. Это с одной стороны. С другой – до утра слишком много времени. Кучер может сделать что угодно, если почувствует, что на него началась охота. А он наверняка об этом уже знает. Ведь он подслушивал разговор следователя с Мироновым!

– Черт! – Черный ударяет кулаком о подоконник, не замечая боли.

Опустившаяся ночь раскрашивает город россыпями огней. Из окна льется свежесть. Откуда-то снизу доносится неопределенный гул голосов полицейских, стоящих на крыльце. Шуршит шинами служебная машина. Кого-то выводят из нее, подгоняя окриками. Там, снаружи, течет обычная жизнь.

А Черному хочется стукнуть уже не по подоконнику, а себе по голове. Он сам, можно сказать, выболтал убийце свои планы. Пусть нехотя, пусть невольно, но сообщил, что следствию известно направление, по которому нужно идти, чтобы поймать его. Николай четко вспоминает, как проходил мимо санитара в то утро. Его колючий взгляд и сопение. Черный не сомневается в своей силе, но Кучер мощнее. Он мог в тот миг просто вытянуть руку и сжать одной ладонью горло следователя. Или ударить того в висок. Такому громиле ничего не стоило перенести труп Браун в парк. Или уложить Авакумову, которая была немного тяжелее Алины, на скамью. Ему почти ежедневно приходится иметь дело с телами. Не говоря уж о том, что хирургические навыки у него точно имеются.

Есть еще и третья сторона, которая дает Черному точку стабильности в разбушевавшемся море эмоций. Если Кучер все-таки сопоставил визит и вопросы следователя, то зачем ему было идти на новое преступление? Чтобы показать следствию, что он их презирает? Доказать свое превосходство? Или это просто глупость и неостановимая жажда психопата? Или, может быть, Кучер тогда услышал лишь какой-то незначительный фрагмент разговора, поэтому продолжил действовать по одному ему известному сценарию? А Гриднев стал жертвой, которой все равно было не избежать? Тогда получается, что Кучер на какое-то время затихнет, удовлетворенный новым убийством. Затаится, не предпринимая никаких действий. Уж до утра точно. Ведь если бы хотел сбежать, то сбежал бы уже тогда, а не возился с новым убийством.

О том, что третье убийство – плевок в лицо конкретно ему, Николаю Дмитриевичу Черному, следователю по особо важным делам, подполковнику юстиции, думать не хочется.

Черный прислоняется разгоряченным лбом к стеклу. Внизу, мигая красно-синими огнями, уносится на вызов машина. Какая-то женщина неуверенно идет к отделу. Казенное здание напротив погружено в темноту. «Сейчас бы просто поорать», – думает следователь.

А еще хочется, чтобы кто-то поважнее, постарше, поопытнее, просто ответил на все мучающие вопросы и сказал, что нужно делать. Конкретные шаги: это, это и вот это. Следуй инструкции, выполняй поручения, и тогда все в твоей жизни сложится как нужно. Но некому дать такие советы, которые подействовали бы безотказно.

Это похоже на сумасшествие. Мысли раздирают, тело будто не принадлежит ему. Противоречия накапливаются, грозя закрутить внутреннюю пружину до разрыва.

Оттолкнувшись от подоконника, Черный возвращается за рабочий стол. Пробудив ноутбук нажатием кнопки, Николай уточняет домашний адрес Семена Кучера.

Следователь принял решение. Единственное, которое означает и действие, и в какой-то степени бездействие, но позволяет выйти из этой бесконечной эмоциональной качки.

* * *

Это того стоило? Все его действия? Вся вот эта нервотрепка и суета? Уже не первые сутки беспокойство не дает как следует выспаться и отдохнуть. Мозг лихорадочно ищет выход и пока находит лишь отсрочки. Хотя и за это следует быть благодарным.

Сегодня пришлось сделать то, к чему он не готовился. И это непредвиденное, незапланированное действие выбило из колеи. То, что нельзя контролировать, нельзя просчитать до мелочей, в чем нельзя быть до конца уверенным, довело до холодного пота и нервной дрожи.

После нынешнего вечера обратной дороги не существует. Один из мостов сожжен и забыт. Теперь есть точка, привязывающая его к невидимой границе. Пока он ее не переступил, но будет вынужден это сделать. Ах, если бы было больше времени, чтобы все как следует обдумать и составить план действий! Но время – непозволительная роскошь, которую сейчас он не может себе позволить.

– К дьяволу мысли! – шепчет он сам себе, закидывая в рот пару таблеток успокоительного.

Нужно поспать, чтобы на свежую голову еще раз хорошенько обдумать сложившуюся ситуацию, в которую его загнали. Утром наверняка придет хорошая идея. В конце концов, он творческая единица социума, а не какой-то там посредственный «рисовака».

Большое тело ложится в привычной позе. Простыня приятно холодит разгоряченную кожу. Посмотрев на часы, он улыбается – как бы жизнь ни выкручивала ему руки и ни старалась загнать в угол, спать он лег в привычное время.

* * *

Как же ему повезло с Нелькой! Витек обнимает жену, с которой только что занимался любовью. Уткнувшись в ее роскошные волосы, Тихомиров глубоко вдыхает родной запах. Что бы ни происходило на работе, все рядом с Нелькой превращается в пустяки. Жена поглаживает его по руке, проводя пальчиками по старому шраму, оставшемуся с детских лет.

– Вить?

– М?

Капитан крепче прижимается к ее спине грудью.

– А давай на майские к моим на дачу рванем? Шашлыки там, банька…

– Поможем твоему бате картоху посадить, – улыбается Тихомиров.

– Картоху поможем посадить.

Нелька кладет его ладонь себе на грудь. Тихомиров чувствует, что снова готов любить свою женщину.

– Я думал, мы дома побудем.

– На даче телефон не ловит, а тут тебя могут дернуть.

Как у женщин это получается? Только что она лежала спиной к мужу, и вот, вроде бы не двигаясь, оказывается под ним. В свете ночника в глазах Нельки веселятся бесенята. Витек целует ее в губы.

– Очень соблазнительное предложение.

Он еще не договорил, а телефон на прикроватной тумбочке уже звонит. На экране высвечивается надпись «Мутный тип». Нелькины ноги прижимают его к себе.

– Не бери.

– Это следак, – стонет Витек, дотягиваясь до телефона. – Слушаю.

– Виктор, вы мне нужны.

– Не позже? Прям сейчас вот? У меня рабочий день…

– Он может уйти.

В голосе Черного слышится нечто, похожее на просьбу. Не приказ, не требование, не команда, а что-то человеческое. Тихомиров пару раз моргает, не веря своим ушам.

– Есть постановление?

– Боюсь, что нет.

Виктор смотрит на жену, которая по его выражению лица сама все понимает.

– Ладно. Куда за вами заехать?

– Заезжать не нужно – потеряем время. Я вам адрес скину, а сам на такси туда.

– А знаешь, в этом есть своя прелесть, – говорит Нелька, подхватив ночнушку.

Тихомиров любуется ее обнаженной фигурой.

– Серьезно? И какая? Прерванный половой акт?

– Дурачок! – хихикает жена. – Нет. Я от тебя не устаю.

* * *

Тихомиров паркуется на свободном пятачке так, чтобы был виден дом Кучера.

Райончик здесь криминальный, местные сводки пестрят убийствами и потасовками. Дома старой застройки стоят слишком близко друг к другу, иногда образуя п-образный тупичок. Половину, если не две трети этих домов давно пора снести. Но они стоят, люди продолжают в них жить и рожать новых людей.

– Доброй ночи.

Виктор вздрагивает. Черный появляется из темноты и садится на переднее сиденье.

– Не слышал, как вы подъехали.

– Я здесь минут десять уже, – отвечает Николай. – Вон его окна, на третьем этаже.

Окна темны. Как и почти все окна в доме. Какой-то полуночник на первом этаже не спит, еще в нескольких квартирах смотрят телевизор, судя по отсветам на стеклах.

– Насколько вы уверены, что это он? – спрашивает Виктор, предлагая Черному кофе – Нелька успела собрать ему пару бутербродов и термос, пока он быстро мылся и одевался.

– Процентов на восемьдесят, – признается Николай.

Максим Игоревич прав – нельзя рубить сгоряча. Но и отрицать очевидное тоже не следует.

– Ладно, допустим, забьем на ваши проценты, – отмахивается Витек. – Мы с вами что будем делать? Нет, я понимаю, что ночь мы проведем здесь…

Тихомиров изо всех сил старается разглядеть в следователе что-то хорошее. Ведь Катька его за что-то полюбила, а ей, наверное, виднее, что это за человек.

– Утром вы поедете к техникам за результатами. И узнаете все, что можно, про ту машину. Андреевскому я оставил поручение и бумаги для подготовки постановлений на обыск и задержание.

«Молодец! Всем задания раздал. Катьку – в область. На меня, кроме машины, сейчас еще что-нибудь повесит. Даже Бориску припряг. А сам свалит утром отсыпаться и начальству рапортовать. Отличный, блин, план», – раздраженно думает Витек. Сидящий рядом мужчина кажется роботом, хотя и пьющим кофе мелкими глотками. В нем чувствуется энергия, тщательно подавляемая и непредсказуемая. «Как с диким зверем в клетке». Сравнение Витьку не нравится.

– Я сам буду здесь ждать, – продолжает Черный.

Витек сдержанно кашляет.

– Ну, это… Вы тогда, что ли, поспите. Через пару часов меня смените.

– Я заснуть не смогу, а вы – пожалуйста.

Черный не сводит глаз с темных окон квартиры Кучера. За двойными стеклами в старой, давно не крашенной деревянной раме кипит чужая жизнь. Закрытая ото всех, спрятанная. Вряд ли в этот дом Кучер приводил своих жертв. Но сюда он каждый раз возвращался. Черный смотрит на эти окна, желая проникнуть внутрь как можно быстрее, чтобы в конце концов его уверенность стала твердой. Ни сна, ни усталости в нем нет ни грамма. Отсюда, из машины оперативника, Николай может хотя бы наблюдать за целью.

Черный вздыхает и гладит шрам почти нежно.

* * *

Справедливость. Ее стоит добиваться даже тогда, когда весь мир против, когда противников больше, когда они наперебой кричат и тычут в тебя пальцами. Зная, что стоишь за правду, можно вытерпеть многое. И победить, даже если снова окажешься лежащим на полу.

Эту компанию он знает – банда пацанов из старших классов, которая вытряхивает из младших деньги. Перед ними заискивают, к ним подходят пожать руку. Радуются, если на приветствие отвечают. Учителя стараются не связываться – еще год-другой, а потом они выпнутся из школы с поганенькими натянутыми аттестатами.

Юля красива. И это замечают все. Замечают и пацаны из банды, сидящие на лавках во дворе школы. Они преграждают девочке дорогу. Начинают приставать, предлагая непристойности, вгоняя ее в краску. Потом один протягивает руку, собираясь прижать Юлю к себе. Девочка испуганно озирается, отбиваясь. Кроме пристально смотрящего на это мальчика, рассчитывать не на кого.

– Че надо, придурок? – спрашивают его.

– Отпустите девчонку.

– Что? Вы слышали? Это чмо умеет разговаривать!

Все ржут. Намечается веселье. Самый презираемый в школе изгой нарывается на неприятности по собственной воле. А с девкой можно развлечься и после.

– А то че? Хотим и берем. Че хотим, то и берем. Вали давай, пока не получил.

– Отпустите ее, – повторяет мальчик.

К драке он готов, научился уже угадывать, куда попытается ударить соперник. Не учитывает он только того, что на этот раз в ход пойдет нож, вынутый кем-то из кармана.

Пока парни выясняют отношения – а попросту толпой бьют ее защитника, – Юля убегает. Она не видит, как нож, всего лишь карманный, хотя и с широким лезвием, оставляет на мальчике пару порезов.

Его пинают к урне и лавкам. Там, дальше, уже начинается школьный забор. Кровь не останавливает, а, скорее, распаляет толпу. Никто из взрослых по-прежнему не спешит на помощь. Только малыши из второй смены выстраиваются на крыльце, чтобы получше разглядеть драку.

Пивную бутылку из урны он хватает за горлышко, как последнюю надежду на защиту. Бьет ею по краю металлической мусорки, делая «розочку». Никогда он не проделывал такого, поэтому бутылка разлетается, брызгая стеклами. Один осколок впивается в тыльную сторону ладони между большим и указательным пальцами левой руки. Впивается глубоко, вспарывая кожу звездочкой.

– А ну-ка, немедленно разошлись! – голос завуча срывается на крик.

Через неделю Юля начинает встречаться с одним из малолетних бандитов. Проходя мимо мальчика в школе, она отводит глаза.

– Знаешь, у тебя большое сердце, – говорит библиотекарь. – Ты пошел один против них всех, чтобы защитить девочку, которая тебе никто.

– Дед говорил, что нужно всегда оставаться человеком, – дергает плечом мальчик.

– Он был прав. Мне кажется, что, защищая и помогая другим, можно стать не просто человеком, а Человеком с большой буквы. И я вижу в тебе это. Этот стержень, который никто не сможет сломать. Носи этот шрам с гордостью. Он всегда напомнит тебе, что такое справедливость и что добиваться ее стоит, несмотря ни на что.

Мальчик трогает забинтованную руку и впервые серьезно задумывается о том, кем же хочет стать, когда вырастет.

* * *

– Николай Дмитриевич! Николай Дмитриевич, мы здесь!

Голос Андреевского звучит на весь подъезд, пропахший застарелой мочой. Топот множества ног по лестнице. Чье-то сбивчивое дыхание. Черный сжимает зубы – Андреевский просто ворвался в тишину, нарушаемую лишь обычными бытовыми шорохами. Борис Петрович заглядывает в лестничный пролет, выворачивая голову.

– Николай Дмитриевич, вы здесь?! Что же вы молчите?

– Зато ты уже всем все сообщил, – бурчит Николай.

Ночь в машине прошла не сказать чтобы спокойно или бурно. Она просто прошла. Закончилась наконец-то. Тихомиров, откинувшись на сиденье, мирно посапывал, сложив руки на груди. Дыхание его было плавным и размеренным. Организм, которому дали поспать, пользовался этим. Черный изредка поглядывал на безмятежного оперативника, завидуя ему.

К самому Николаю сон не шел, хотя под веками покалывало, а глаза казались высушенными. Но стоило ему на миг прикрыть их, как тут же начинало казаться, что именно сейчас Кучер открывает подъездную дверь, забрасывает на плечо сумку с вещами и скрывается в неизвестном направлении. Волна чего-то похожего на тревогу прокатывалась по телу, Черный открывал глаза и до боли всматривался в темные окна третьего этажа.

– Вы чего меня не разбудили? – засопел Тихомиров, просыпаясь от сработавшего на телефоне будильника.

– Не спалось.

– Хреново выглядите, между прочим, – сообщил Витек, потерев лицо. – Извините.

Черный кивнул, пропуская мимо слова оперативника. Собственный внешний вид сейчас его мало интересовал, хотя сменить рубашку было бы неплохо.

– Я выпил весь ваш кофе, – признался следователь.

– Ну ладно… Этот выходил?

– Даже свет ни разу не включил.

Предчувствие того, что они зря провели ночь в машине, усилилось, когда Черный поднялся к квартире Кучера. Николай успел позабыть, когда в последний раз встречал обычные деревянные двери, которые может открыть кто угодно. На цыпочках подойдя к квартире, Черный приложил ухо к двери. С той стороны не доносилось ни звука. Николай не хотел признаваться самому себе, но внутри явно никого не было.

Если у Кучера есть хоть немного мозгов, то он давно уже едет куда-нибудь за сотни километров. Или летит, ведь они пока не перекрыли аэропорт. Для того чтобы уехать из города из-под носа следствия, было достаточно времени, пока это самое следствие работало с трупом Гриднева. «Впрочем, – успокаивал себя Черный, – по статистике у маньяков не очень-то с интеллектуальной деятельностью».

Однако в предыдущих случаях улик он им не оставил, что наводило на разные мысли. Николай мотнул головой – скоро все решится.

В восемь утра следователь занял позицию на полпролета выше квартиры номер девять, в которой был зарегистрирован и проживал Семен Иванович Кучер, санитар бюро судебной медицины, подозреваемый в деле о серийных убийствах.

В девять тридцать семь, когда мимо Черного прошли на работу жители верхних этажей, не особо интересуясь, что в их подъезде делает прилично, хоть и немного помято одетый незнакомец, снизу донесся голос Андреевского.

Борис Петрович, отдуваясь, первым оказывается на площадке перед квартирой девять. За ним – Эдуард Валентинович с чемоданчиком, участковый, дворник и какой-то мужчина.

– Я сразу понятых с собой привел. Ну, чтобы тут их не искать по квартирам… Николай Дмитриевич, давайте уже начнем, мне сегодня внучку должны привести… Уф, умаялся, пока по вашему поручению пробежал. Просто молодость вспомнил!

– Бумаги, – Черный протягивает руку.

«“Молодость”… Ты всего на десять лет меня старше», – думает Николай, ожидая, пока Андреевский найдет в своем безразмерном портфеле нужное.

– А я ведь говорил, что этот амбал кому-нибудь голову проломит! А ты, Палыч, мне не верил. Он иногда так зыркает, что я сигаретой давлюсь, – вполголоса говорит дворник, обращаясь к участковому.

– Ты много чего говоришь, – отмахивается тот.

Не оглядываясь на сгрудившихся за спиной людей, Николай Черный стучит в дверь. Костяшки пальцев гулко соприкасаются с деревом.

– Семен Кучер, открывайте, Следственный комитет!

Какая-то деталь в двери металлически позвякивает в такт ударам. Ни шагов с той стороны, ни окрика, ни мата. Черный запоздало думает, что надо было выставить патруль внизу. Мало ли, вдруг надумает Кучер сбежать через окно, наплевав на высоту третьего этажа. Но в душе следователя крепнет убеждение, что квартира пуста.

Дворник дергает за рукав участкового.

– Так а че? Раз не открывает, то его и дома нету. Я пойду работать? А то мне там еще мусоровозку встречать.

– Всем оставаться на месте. Вызывайте слесаря, будем вскрывать замок, – распоряжается Черный.

«А может быть, – думает следователь, – Кучер понял, что ему некуда деваться, и теперь висит где-нибудь посреди комнаты? Или вколол себе что-то. Или вскрылся». На пороге изобличения преступники способны вот таким образом уйти от наказания. А Кучера он в угол почти загнал. Тот не может этого не знать, находясь так близко к расследованию. Наверняка Миронов что-то обронил в разговоре или просто поделился с ним. Сергей Алексеевич ведь не в курсе, с кем ему приходится работать бок о бок.

В десять ноль восемь звонит Тихомиров.

– Машину в каршеринге брал Семен Кучер.

– Идиот!

– Что? – изумляется Тихомиров.

– Это я не вам. Виктор, нам нужен маршрут этой машины. И если есть, еще и карта с регистратора.

– Я понял. Вы его взяли?

– Вскрываем квартиру, – отвечает Черный и сбрасывает звонок.

Слесарь из ЖКХ, вызванный участковым, справляется с замком довольно быстро.

– Готово.

Николай кивком благодарит его и толкает дверь. Никто не выбегает к ним с криком, ничто не бьется внутри квартиры, оттуда не пахнет газом. Просто жилое помещение.

– Позвольте…

Эдуард Валентинович, успевший надеть бахилы, протискивается в тесноватую прихожую.

«Что за идиот будет брать машину напрокат, собираясь перевозить на ней труп?» – думает Черный. Почему всегда осторожный убийца – надо признать, не лишенный хоть и извращенного, но эстетства, аккуратист – сделал такую глупость? Взять машину напрокат по своим документам. Вообще взять машину напрокат! Даже школьникам ясно, что эти автомобили снабжают GPS-навигаторами и трекерами. Иначе бы фирмы разорились вмиг – машины попросту бы угнали. А так весь маршрут следования можно отсмотреть хоть в реальном времени, хоть на записи. И взять такую машину для того, чтобы похитить человека, где-то расправиться с ним, а после перевезти на ней тело? Да еще и сидеть в этой машине, выжидая подходящего момента, чтобы избавиться от трупа на детской площадке? Нужно быть клиническим идиотом. Проще было, раз уж на то пошло и убийства было никак не избежать, бросить тело в самой машине или там, где Гриднев перестал дышать. Неужели глупая бравада перед следствием или запугивание простых людей того стоят?

– А может быть, у него был какой-то другой план? И все это сделано с какой-то целью, которой я пока не понимаю? – думает вслух Черный, проходя в квартиру за экспертом.

– А мы тут надолго, Палыч? Ты потом начальству моему сам скажи, ага? А то мне-то нагоняй вообще не нужен. И так орет постоянно, что от меня перегаром несет. А пусть сами весь день на улице пометут!..

– Слушай, закрой уже рот, – хмурится участковый, перехватив недовольный взгляд следака. – Разберемся.

* * *

В раковине громоздится посуда. На тарелке с щербинкой на краю засыхает что-то неаппетитное. Три кружки с коричневыми ободками внутри. Ложка, вилка, столовый нож с прилипшими комками то ли масла, то ли сыра. Крошки на кухонном столе. Давным-давно остывший чайник на плите. Начавшая пахнуть одинокая котлета на слишком большой для нее одной сковороде. В холодильнике пара бутылок пива, початый пакет молока, прислоненный к стенке, чтобы не упал, что-то в кастрюле, два яйца. В морозилке наледь и полпачки покупных пельменей. В шкафчиках пакет кофе, надорванная пачка чая, сахар в двойном мешочке, какие-то крупы. Всюду крошки, пятна, холостяцкая небрежность.

Черный стоит посреди кухни, оглядывая беспорядок. Внутри его немного коробит, хотя он видел квартиры и в гораздо худшем состоянии. Здесь по крайней мере нет крови и трупов.

Но и Семена Кучера здесь нет уже как минимум пару дней.

– Следов много, боюсь, что провожусь не один час, – констатирует Эдуард Валентинович, осмотревшись.

– Работайте, сколько нужно, – кивает Черный, натягивая перчатки.

Участковый готовится записывать в протокол слова следователя. Понятые с любопытством заглядывают в единственную комнату, обставленную не самой дорогой мебелью.

Борис Петрович откровенно скучает.

– Может быть, я пойду? Николай Дмитриевич, я ведь здесь не особо нужен. Если уж откровенно, то и вам не следует по шкафам рыться. Ну не следовательская же это работа! Где у нас оперативники?

– У меня, – подчеркивает Черный, – оперативники на задании. А вы перчатки надевайте и приступайте к работе.

Андреевский что-то неразборчиво бурчит и принимается искать место, куда пристроить свой портфель. Поручить ему что-то серьезное Николай не может. Он и так преступил через себя, отдав старому следователю часть полномочий. «Только не накосячь», – мысленно просит Черный Бориса Петровича, распахивающего шкаф с одеждой.

Присев перед тумбой, на которой стоит телевизор, Николай выдвигает верхний ящик. В открытой коробке из-под обуви лежат замотанные в прозрачные пакеты вещи. Среди каких-то квитанций и проводов они как бельмо на глазу. Николай берет первый пакет. Это женские капроновые колготки в сетку. Ношеные, немного порванные. От них исходит запах мочи. Черный держит эти колготки на вытянутой руке.

– Он что, носит женские вещи? – цокает языком дворник. – Вот извращенец! А так и не скажешь, дурак такой огромный. Это ж надо! Вот никогда про него не сказал бы такого!

Слова понятого проскакивают мимо ушей Черного. Он рассматривает женскую вещь, будто это самый важный предмет во всем мире. Нежная ткань, кажется, обжигает его пальцы, заставляя перчатки липнуть к коже. Невесомая, прозрачная, сплетенная из тончайших нитей. Хорошенькие женские ножки в таких колготках способны свести с ума, заставить мужское воображение работать. Вызывающие, дерзкие, соблазнительные, притягивающие взгляд. И, наверное, счастлив тот, кому позволено снимать их, с вожделением глядя на их хозяйку.

Вот только конкретно эти колготки не вызывают никаких игривых чувств. По описанию, данному Светой Каменевой, в подобных колготках ушла на свидание к Виталику Гоголеву Алина Браун. А нашли девушку полностью обнаженной.

В другом пакете обнаруживаются несвежие женские трусики и тонкий серебряный браслет-цепочка. Эдуард Валентинович, оставив нанесенный порошок на хорошем отпечатке ладони на дверце шкафа, подходит к Черному. Через лупу эксперт рассматривает браслетик.

– Ну, в любом случае между звеньями есть материал для экспертизы, – говорит он. – На нижнем белье – тем более.

Черный хмурится, подавляя в себе ненужную радость. Нет ничего хорошего в том, что эти вещи оказались в этой квартире. Семен Кучер вряд ли балуется переодеванием в женское белье. Трусы и браслет принадлежали кому-то другому. «Авакумовой», – напрашивается вывод, который бездоказательно подсказывает разум.

В третьем пакете – пластиковая банковская карта и кольцо-печатка. В четвертом – паспорт на имя Данила Гриднева, обмотанный куском футболки или майки.

Трофеи убийцы. Собранные им без системы и какого-либо отбора. Упакованные в пакеты и сложенные в одну коробку, чтобы в любой момент их можно было потрогать.

Какая-то мысль, которую Черный никак не может сформулировать, червем бурит его затылок и вызывает беспокойство. Николай хмурится, сжимает губы в тонкую линию, даже пару раз скрежещет зубами, но мысль не дается. Навязчиво зудит на границе сознания. Отмахнуться от нее не получается.

Черный срывает с себя перчатки.

– Борис Петрович, заканчивайте здесь.

– Позвольте, а вы? – удивляется Андреевский. – Вы разве не останетесь? Тут еще столько работы! Я когда один управлюсь? Мне же еще надо…

– Вам еще надо оформить все бумаги. И не забудьте запротоколировать изъятие улик. Сейчас я вызову свободных оперов, они пройдут по соседям с опросом. Как только закончите, вернетесь в отдел с докладом.

– Но…

– Эдуард Валентинович, я надеюсь, это дело первоочередное?

– Безусловно, – отзывается эксперт, просвечивающий ультрафиолетовой лампой постельное белье, найденное в диванном ящике.

– Рассчитываю на вас.

Черный, едва договорив, широким шагом выходит из квартиры. С квартирой Кучера ему все предельно ясно. Нужно как можно быстрее попасть в другое место.

* * *

– Где он?

– Кто?

Сергей Алексеевич не слишком удивлен визиту следователя. Миронова Черный застал в рабочем кабинете что-то быстро печатающим на клавиатуре. Рядом на столе лежал толстый справочник, открытый почти на середине. Из кружки поднимался парок, на поверхности крепкого чая переливалась пленка. Надкушенный пирожок позволял заглянуть внутрь и увидеть капустную начинку. Обычный рабочий день судебного медика.

– Семен Кучер. Где он? – в голосе Николая слышится металл.

– Понятия не имею, – разводит руками Сергей Алексеевич. – Сам хотел бы это знать. А что случилось-то?

– Когда вы видели его в последний раз?

Миронов поднимается из-за стола.

– Николай Дмитриевич, объясните, что происходит.

Следователь молчит. Его ноздри раздуваются, как у быка, готового атаковать зазевавшегося тореадора. Глаза – потемневшие, спрятавшиеся под нависшими бровями – мечут молнии. Черный даже кажется выше ростом.

Кто может знать о Кучере хоть что-нибудь? Только те, кто с ним работает. Черный помнит биографию санитара благодаря тому, что удалось накопать Смородиновой.

Вырос Семен в детском доме, куда попал после того как его пьяные родители умерли, надышавшись угарным газом. И с пяти лет до восемнадцати прожил в приюте. Кровных родных у него нет. Семью свою он не завел, в тридцать два года остается холостяком. И судя по тому, как о Кучере отозвались понятые, друзей к себе он не водит. Если у него вообще есть близкие друзья.

Черному нужны ответы.

– Вы знаете, где сейчас может находиться Семен Кучер?

На лице Миронова мелькает тень разочарования.

– Я думал, наши с вами отношения несколько иные. Но раз вы хотите общаться тоном «следователь – свидетель», что ж…

– Сергей Алексеевич, я ценю наше с вами знакомство, но сейчас, поверьте, дело важное. Просто ответьте на вопрос.

Миронов смотрит следователю в глаза. Черный сейчас как никогда соответствует своей фамилии. Весь его облик говорит о серьезности ситуации.

– Вы же не хотите сказать, что Семен?.. – начинает Сергей Алексеевич. – Ну нет. Это какая-то ошибка и стечение обстоятельств. Не может быть.

Судмед снимает очки и двумя пальцами массирует внутренние уголки глаз. Без очков он выглядит растерянным.

Черный нетерпеливо сжимает кулаки.

* * *

Его словно выключает – почти двое бессонных суток свалят кого угодно. Николай кладет руки перед собой на стол и ложится на них головой, чтобы немного дать глазам передохнуть от непрерывной работы за ноутбуком. Буквы расплываются и не желают фокусироваться, прячутся на клавиатуре, перемещаются в словах с места на место, пока эти самые слова не теряют всяческий смысл. «Всего пять минут», – успевает подумать следователь, когда его обволакивает сон. В кабинете достаточно прохладно, на улице поднялся ветер, который теперь задувает в открытую форточку. День куда-то пропал безвозвратно. А время мчится вскачь, грозя обогнать всех.

– Ничего не понимаю! – сокрушался утром Миронов, сидя за своим столом. – Как это могло произойти? Почему я ничего не видел?

Новость о том, что отпечаток принадлежит санитару Кучеру, выбила Сергея Алексеевича из колеи. Он как-то поник, опустил плечи. Все крутил в руках очки, будто забыл, для чего эта вещь вообще существует. Николай не мог усидеть, хотя понимал, что нависает над судмедом, как изваяние.

– Куда он мог пойти? У него есть близкие друзья? Приятели, у которых можно отсидеться?

– Не знаю. Мы с Семеном не слишком хорошо общаемся. Наверное, если бы я с ним разговаривал не только на тему работы, то увидел бы ненормальность. Уму непостижимо.

Миронов наконец нацепил очки, и его руки принялись беспокойно ощупывать предметы на столе. Несколько раз Сергей Алексеевич брал телефон, смотрел на время и снова клал его поверх бумаг, с которыми работал.

– А телефон? – воскликнул судмед. – По телефону же сейчас можно всех отследить!

Мысль не была гениальной. Черный сделал запрос и ждал ответа оператора. На звонки Кучер не отвечал.

– Вне зоны доступа, – отрицательно покачал головой Николай. – А где ваша Виктория? Мне показалось, они с Кучером прекрасно ладят.

– Сейчас должна подойти, я ее в лабораторию с образцами отправлял. По другому делу.

Все важное было сказано. Напряжение повисло в кабинете, как нечто осязаемое. Воздух стал тяжелым и наполнился специфическими запахами анатомички. От антисептика начало першить в горле, Черный сдержанно покашливал.

В какой-то момент следователь мельком посмотрел на часы.

– Сергей Алексеевич, должен предупредить…

– Да? Что-то еще?.. Я просто в шоке и не понимаю, как себя вести. Знаете, чувство такое, будто часть вины лежит на мне. Просто давит на плечи.

– Вы-то здесь при чем? Вы не отвечаете за других людей.

– Но я мог это все разглядеть, если бы был внимательнее. А так… Просто волосы дыбом, если честно… Но вы что-то хотели сказать?

– Если у вас есть что-нибудь важное в фотоаппарате и на компьютере, вам лучше забрать это. Мне придется конфисковать всю вашу технику.

Миронов поднял взгляд на следователя.

– Это действительно так необходимо? Все же и так понятно… Впрочем, делайте, что считаете нужным.

Через несколько минут, наполненных тягостным молчанием и неловкими фразами, появилась Комарова. Черный увел девушку в секционный зал, чтобы поговорить с ней наедине.

– Да вы че? Сема? Че за фигня?! – воскликнула Вика. – Вы там совсем ку-ку?

– Вы знаете, где он может быть?

– Да, блин! – надулась Комарова.

Девушка скрестила руки на пухлой груди. На ее лице отразилась детская обида. Слова следователя покоробили ее, вторглись в ее мир грез и розовых пони, в котором она предпочитала жить. Черному до черта надоело выбирать выражения и быть мягче. Ему был нужен результат, и немедленно.

– Виктория…

– Константиновна для вас!

– Виктория Константиновна, я ведь могу разговаривать по-другому. Вы думаете, я слепой? Или, может быть, такой же невнимательный, как Сергей Алексеевич?.. Что у вас с Кучером? Вы в отношениях?

Комарова молчала, насупив брови.

– Вы хотите поиграть в жену декабриста?

– Че? – не поняла девушка.

– В эту минуту наши техники отрабатывают контакты Кучера. Как быстро они найдут вас?.. Где он? – рявкнул Черный.

– Да откуда я знаю? Он уже два дня не отвечает на мои звонки! – выпалила Вика, топнув ногой. – Я думала, он хочет расстаться, а сказать это не может. Ясно?

На ее глазах выступили слезы. Черный не собирался обращать на это внимание, он продолжал давить:

– К кому, кроме вас, он мог пойти? У него есть какое-то жилье за городом?

– Ха! Сема – детдомовский. Откуда у него еще одно жилье? Ему эту его хату дали, и все… Да не мог он никого убить! Вы что, его не видели? Он же мямля!

Слезы побежали по пухлым розовым щекам. Вика принялась размазывать их ладошками по лицу. «Инфантильная дурочка», – подумал Черный.

Сколько маньяков в обычной жизни выглядят мямлями, размазнями и тряпками, о которые вытирают ноги все кому не лень? Отчасти именно поэтому они делают что-то отвратительное, аморальное и ужасное – чтобы доказать всем и себе в первую очередь, что они не такие жалкие, какими все готовы их считать. Чаще всего именно близкие люди не могут поверить, что часть жизни провели рядом с тем самым чудовищем, о котором не раз слышали, о котором трубят все СМИ, которое наводит страх и ужас на город или страну.

Но Черному было не до чувств какой-то лаборантки, которая влюбилась в психопата. Машина под названием «следственно-оперативные действия» закрутилась в неимоверном темпе, увлекая за собой все новые и новые силы.

– Вы, пожалуйста, поаккуратнее с оборудованием, – наставлял Миронов. – Нам с ним еще работать. Правда, я не знаю, когда и как… Николай Дмитриевич, что нам делать?

Сергей Алексеевич коснулся руки следователя. Черный почувствовал, что судмеда немного потряхивает.

– От этого дела вы, понятно, отстраняетесь. Думаю, будет перепроверка результатов вскрытия и экспертиз по всем телам. А вы будете работать с другими. Но я бы на вашем месте взял сейчас отпуск.

Миронов прикусил нижнюю губу, которая начала подрагивать. Ему было сложно справиться с охватившими его чувствами.

– Какая жуть, – выдохнул Сергей Алексеевич, засовывая руки поглубже в карманы халата. – Приходите сегодня к нам на ужин. Думаю, нам будет что обсудить.

– Боюсь, что в ближайшее время я буду занят, – отказался Николай. – Виктория Константиновна, вы готовы?

Комарова кивнула. Зареванная, она не могла выдавить из себя ни слова, не заплакав опять. Однако вид у Вики был воинственный. Все происходившее казалось ей нелепым бредом и абсурдом. Этот мрачный следователь отнял ее телефон и чуть ли не под конвоем потащил девушку к ней домой.

– Ну? Убедились? Нету никого! – закричала Вика на пороге своей квартиры.

Маленькая собачка важно вышла из комнаты и звонко гавкнула на Черного и оперативников, которых он взял с собой. Никаких следов Семена в квартире Комаровой они не нашли.

– Да он даже ни разу у меня не ночевал! Мы у него все время тусили. Ясно? – прижимая к себе песика, выговаривала Комарова. – И Сема ни в чем не виноват! Это вы придумали, чтобы было кого посадить! Вам просто тупо лень шевелиться!

Она говорила что-то еще, обвиняя Черного и весь Следственный комитет в некомпетентности и глупости. Кучер, по ее словам, – самый мягкий и милый человек, какого ей доводилось встречать.

– И он собирается идти дальше учиться. Чтобы стать, как Сергей Алексеевич. У него очень хорошо получается вскрытие делать, когда Миронов разрешает!

Выпалив последнее предложение, Комарова прикрыла рот ладошкой. Черный обернулся на нее.

– Но че с того? Где, по-вашему, Сема убивал этих всех? Я читала заключения. Там сказано, что трупы перемещали. Перемещали! – повторила Комарова своим резким голосом, всегда вызывавшим у Николая желание поморщиться. – А у него даже машины нет! Он вам че, Супермен? Или кто? Идите к черту с такими обвинениями!

Да, лично у Семена Кучера нет машины, это правда. Но водительские права он получил пять лет назад.

Черный позвонил судмеду, едва выйдя от Комаровой.

– Бог мой! – голос Миронова в телефоне перешел на полушепот. – Я ведь ему давал свою машину несколько раз. Семен просил, хотел помочь какому-то своему приятелю. Я ведь просто пожалел парня – у него не очень-то с людьми получается ладить. А тут какой-то приятель попросил о помощи. Николай, это что получается? Он на моей машине, да? Ты ведь на это намекаешь?..

От волнения Сергей Алексеевич перешел со следователем на «ты» и не понял этого.

– Когда?

– Я не помню, – растерялся Миронов. – Где-то в начале апреля, кажется… Господи!

– Вы, конечно же, мыли машину с того времени?

– Да. Если бы я только мог себе вообразить…

Сергей Алексеевич замолчал. Тишина в телефонной трубке пульсировала. Что Черный мог сказать? Что не стоит себя в этом винить? Что не Миронов совершил все эти страшные преступления, а санитар Кучер, работавший под его началом? Нет, Николай не мог и не хотел этого говорить. «Как это можно было проглядеть? Как?! Вы с ним почти каждый день рядом! Неужели за все эти годы Кучер ни разу ничем себя не выдал? Ладно, отметаем Комарову, она не производит впечатление сообразительной особы и непонятно, как вообще получила свое место в бюро. Но Миронов?.. Взрослый, образованный, умный человек – и позволил себе такую небрежность? Неужели у Кучера не дрогнул ни один мускул, когда он наблюдал за вскрытиями? Как-то не верится, что он великий актер».

– Сергей Алексеевич, – продолжил Николай, – где ваша машина сейчас?

– Ее надо пригнать в отдел?

– Нет. Пожалуйста, не трогайте ее больше. Вы ведь знаете процедуру. К вам подъедет наш эвакуатор.

Черный сбегал по лестнице к поджидавшему его патрулю. Середина дня в большом городе. Автомобили едва ползли от светофора к светофору. Николай нервничал, понимая, что время работает на Кучера. Чем дольше они его ищут, тем дальше он может оказаться. В пользу разосланной ориентировки Николай не очень верил. Если до сих пор Кучер ловко уходил от камер, не светился перед случайными свидетелями, то он наверняка способен проскользнуть сквозь расставленные сети.

Черный никогда не был в бегах, но он давно работает в органах, чтобы понимать логику таких «бегунов». Чтобы бесследно исчезнуть, нужны большие деньги. Судя по квартире Кучера, денег у него нет. Оставался вариант с какими-нибудь друзьями. Вот кого следовало отработать как можно скорее. «Может быть, не друзья, а какие-то приятели. Ведь он не появился ниоткуда. Где-то учился, с кем-то общался», – рассуждал Черный.

Тихомиров подошел к следователю, едва тот вышел из машины у отделения полиции.

– Николай Дмитриевич! Только что пригнали машину, которую арендовал Кучер.

– Навигатор?

– Вот, – Витек показал пластмассовый прямоугольник флэш-карты.

Но хвалить оперативника за работу было некогда. Время летело, дела накладывались друг на друга, и непонятно было, за что браться в первую очередь. Черный жалел, что не может находиться в нескольких местах одновременно. Ему не терпелось зайти к техникам и узнать результаты проверки изъятых компьютера и фотоаппарата. Хотелось также лично посмотреть на машину, которую Кучер брал в каршеринге. Но и информация на флэшке была не менее важной.

– Что это? – Николай повернулся к сидевшему рядом Тихомирову, когда они отсматривали кадры. – Какой-то пригород?

– Это старая деревня. Там никто не живет давно, одни развалины, – пояснил Витек, вглядываясь в карту. – Это километров двадцать от города.

* * *

Сомнений не было, это то самое место.

Заброшенная деревня выглядит жалко. От домов остались остовы с завалившимися внутрь крышами. Деревья переплетаются ветками, растут беспорядочно и слишком густо. Прошлогодний бурьян, перезимовавший под снегом, серо-коричневыми будылями торчит на бывших огородах.

Маршрут навигатора привел следственную бригаду к крайнему участку. Здесь сохранился вполне целый сарай.

– Вот явные следы волочения, – указал коллега Эдуарда Валентиновича. – Видите? Примято.

Черный видел. Сухая трава уже не поднимется, чтобы скрыть следы. Сломанные стебли указывают путь от упавшего забора до двери сарая. Остальной сухостой на участке был не тронут.

– А зачем он их раздевал? – спросил Тихомиров.

Эксперты еще не закончили работу и никого не пускали для осмотра. Как и Черному, Виктору хотелось заглянуть внутрь ветхого строения, откуда им сообщали о находках. Только полицейский сержант с камерой был допущен к вероятному месту преступления, чтобы фиксировать работу экспертной группы.

– Ему так привычнее, скорее всего. Он же работает с трупами. А трупы к нему на стол попадают голыми, – ответил Николай, разминая пальцами сорванную траву.

– Но это же ненормально. Типа ему что, не хватает мертвяков на работе?

– Ненормально, – эхом отозвался Черный.

Все внимание следователя было устремлено на сарай. Болтовня оперативника воспринималась как навязчивый шум. Но, по сути, Тихомиров задавал вопросы, над которыми придется работать. Черный в уме уже составлял список того, что нужно будет выяснить на психолого-психиатрической экспертизе, куда, несомненно, отправят Кучера.

Когда эксперты разрешили пройти, Николаю стоило труда не побежать. Уже на пороге сарая, освещенного прожекторами на штативах, он почувствовал гнилостный запах. Инстинкт пещерного человека, который все еще передается из поколения в поколение, враз заставил напрячься. Это запах опасности, запах страха, запах крови.

Дощатый пол покрывали бурые пятна. Черный присел на корточки и внимательно посмотрел на доски, правый большой палец поглаживал отметину на левой руке. Не их он видел на снимках Браун, Ермакова и Авакумовой. Но на фото Гриднева, без сомнения, именно этот сарай.

– Там одежда свалена, – показал пальцем в дальний левый угол старший эксперт. – Одежда с повреждениями. Несколько пуговиц оторваны, и здесь их нет. На кроссовках, на пятках и внешней стороне – грязь.

Черный посмотрел на эксперта снизу вверх.

– Кровь на одежде?

В свете прожекторов щуплый эксперт в белом комбинезоне выглядел как пожилой пришелец. Только сейчас Черный обратил внимание, что солнце вот-вот сядет и наступит ночь. Этот день пролетел как одно мгновение.

– Капли бурого цвета, – кивнул эксперт. – Судя по их расположению, попали они туда, когда одежда была уже свалена в кучу.

Черный, все еще сидя на корточках, внимательно разглядывал сарай. «Почему здесь? – размышлял он. – Если бы предыдущие убийства он совершил тут же, было бы гораздо больше крови. И фотографии не разнились бы». Вопросов с каждым их действием становится все больше.

– Николай Дмитриевич, может быть, поедем обратно? – предложил эксперт. – На участке больше никаких следов нет. Образцы почвы мы взяли. Отпечатки протекторов на подъездной дороге зафиксированы. Здесь мы закончили.

Ноги от сидения на корточках затекли. Черный не думал, что просидел в одной позе так долго.

* * *

В отдел они приехали ближе к десяти часам вечера. Отпустив людей, Черный поднялся к себе. День пролетел стремительно, а он ничего не успел. Вернее, успел так много, что это все надо привести в систему, а пока это пазлы, раскиданные на столе, перемешанные, не дающие полной картинки.

Николай сел за стол и включил ноутбук. Тело его стало одновременно легким и тяжелым. Желудок урчанием сообщил, что неплохо было бы перекусить, потому что съеденный тихомировский бутерброд был очень давно. Протянув руку, Черный включил чайник. «Всего пять минут», – сказал он себе, укладывая голову на сложенные на столе руки.

Когда чайник закипает и щелкает кнопкой, Черный крепко спит.

* * *

Он ждал этого часа. Ждал давно, много лет. Готовился, стойко терпел всех этих людей вокруг. Сносил бесконечные насмешки и побои, которых, правда, в последние годы стало меньше. Изо всех сил он рвался вперед. Несмотря на придирки учителей, старался получать хорошие оценки. Все ради этого дня. Когда вместе с аттестатом перед ним должны открыться – и откроются, в этом он не сомневается – все дороги.

Мальчик давно перестал быть мальчиком. Он вытянулся, став почти самым высоким в классе. Стал шире в плечах. В глазах пропала затравленность, появилось мрачное понимание своего если не превосходства, то достоинства. Над плотно сжатыми губами, которые за весь день могут не произнести ни слова, начинают пробиваться усы.

В этот день ему хочется быть как все. Не полупьяным дурачком, гогочущим над шутками друга и обсуждающим наряженных девчонок. Просто надеть костюм, завязать галстук, обуть начищенные туфли. Хватаясь за любую работу, куда его только брали, он откладывал деньги, пряча их в книги, которые, кроме него, никого больше не интересовали. И все равно не хватило ни на костюм, ни на туфли. Юноша смог купить джинсы, рубашку и кроссовки. Галстук купил в секонд-хэнде и долго выстирывал неприятный специфический запах.

– Ты смотри-ка, вырядился.

– Чисто колхозник.

– Да че вы ржете? У него в первый раз шмотки без дырок!

Они ржут над ним, но уже не рискуют пустить в ход кулаки. В своей новой одежде самому себе он кажется кем-то другим. Он все еще один, только теперь это вовсе не имеет значения, потому что должно закончиться с минуты на минуту.

– Аттестат о среднем образовании вручается Николаю Дмитриевичу Черному! – скороговоркой произносит завуч последнюю фамилию из списка выпускного класса.

Раздаются вялые аплодисменты, кто-то несколько раз свистит, ему в ответ хохочут. Николай выходит на сцену. Когда заветная книжечка оказывается в руках, он выдыхает. Из-под нахмуренных бровей глядит на всех этих людей, заполнивших актовый зал школы. Кто-то смотрит безразлично, кто-то с усмешкой, кто-то вовсе занят чем-то еще.

Получив документы, он выходит из школы. Николай точно знает, куда и зачем он пойдет учиться. Всю свою жизнь он решил посвятить защите тех, кто сам этого сделать не может.

Глава 13

Давно прошло то время, когда чье-то местоположение по биллингу телефона можно было вычислить, даже если человек этого не желал. Только на заре эры мобильных устройств с ними ходили везде и всюду. В случае надобности милиция могла легко доказать присутствие человека на месте преступления или вблизи него. Сейчас только законченный идиот возьмет с собой телефон, собираясь кого-нибудь убить или ограбить. Если, конечно, преступление запланировано.

В том, что Кучер выходил на охоту, сомнений нет – все его жертвы, как женщины, так и мужчины, при жизни были очень красивыми людьми. Даже Гриднев, проведший в тюрьмах много лет, не утратил привлекательности.

– Спасибо, – благодарит Черный, вчитываясь в данные сотового оператора, появившиеся на экране.

В интересующие его даты телефон Кучера оставался дома. А в день убийства Браун переместился утром к дому Комаровой. Но это вовсе ничего не значит, ведь Миронов не смог сказать с точностью до минуты, когда наступила смерть девушки.

Сейчас телефон выключен. И остается выключенным уже пятьдесят три часа. Черный смотрит на календарь. Выходит, Семен пропал в тот день, когда следователь приходил в бюро поговорить насчет фотоаппарата.

Николай шумно выдыхает – вину с себя он не снимает. Может быть, именно поэтому ему требуется действовать. Много и усердно работать, чтобы притупить это чувство, ощущение того, что он сам, по сути, рассказал убийце про свои догадки. Он гонит от себя мысль, что Гриднев умер, потому что Кучер психанул и ему потребовалась срочная разрядка. «Он все равно бы убил», – повторяет себе Черный, но от этого не становится легче и спокойнее на душе.

Тихомиров сначала заглядывает в кабинет, а потом заходит.

– Хорошо, что вы уже здесь. Здрасьте.

– Я не уходил, – отвечает Николай, проводя рукой по щекам.

Небритость ему мешает. Щеки чешутся и кажутся грязными, хотя Николай умылся в служебном туалете и кое-как пальцем почистил зубы. Поехать домой, чтобы переодеться и привести себя в порядок, – непозволительная роскошь.

– Хм, – поджимает губы Витек, рассматривая следака. – Ладно. Я от экспертов. Они по машине закончили.

– По которой?

– Пока по каршерингу. Говорят, всю ночь возились с ней. Там, в общем, кровь в багажнике. По группе совпадает с группой крови Гриднева. По ДНК тоже сравнивают. Но там долгая песня.

– То есть ее не помыли?

Черный отчаянно принюхивается к себе, стараясь не подать виду. От пришедшего Тихомирова пахнет лосьоном для бритья. «А я третьи сутки в одном и том же», – осознает Николай.

– Видимо, нет, – пожимает плечами Витек. – Но руль идеально чист, и водительское сиденье тоже. А на переднем пассажирском какие-то пятна и вообще, грязно в салоне.

Эксперты не успели еще до конца изучить все волоски, собранные в машине, но чутье подсказывает Черному, что вряд ли в этом направлении будет хоть что-то интересное. Фирма, дающая автомобили в аренду, чистит салон раз в две недели. Кто угодно мог оставить свои следы. Совпадений по отпечаткам пальцев не нашлось, с этим попроще.

– Потожировых много – выхлоп ноль, – заканчивает доклад Тихомиров.

«Какая глупость, – думает Черный, когда оперативник уходит. – Зачем он протер руль, если взял машину по своим документам? Что ему это дало? Он думал, что мы не сможем доказать, что именно он сидел в машине? Так и без этого косвенных улик полно».

Уверенность в том, что ко всем четырем убийствам причастен Семен Кучер, растет с каждым приходящим на почту отчетом. Лаборатория города сейчас работает только на это дело. Люди не выходят из кабинетов сутками, проверяя и перепроверяя результаты. День Николая снова становится похож на нарезку кадров, когда один сменяется другим без всякого перехода. Ему звонят и пишут эксперты, присылают фотографии и отчеты. Несколько раз прибегает взмыленный курьер с запечатанными конвертами, заверенными всеми печатями. А Черный структурирует их, вносит в опись и прикрепляет к делу, которое растет в толщину.

В машине Миронова обнаруживают отпечатки пальцев самого Сергея Алексеевича и членов его семьи. Ничего лишнего или подозрительного, что мог бы оставить Кучер. Аккуратный семейный автомобиль, не так давно побывавший в хорошей мойке. Сравнивать с арендованной эту машину нельзя. Черный решает сам позвонить Миронову – захотелось среди сухих строчек отчетов услышать человеческие интонации.

– Сергей Алексеевич, можете забирать машину.

– Пусто?

– Да.

– Если б я знал, – вздыхает Миронов.

На заднем плане у него что-то аппетитно шкворчит.

– Всем нам следовало быть внимательнее, – вынужден признать Николай.

– А я вот решил пирог с грибами соорудить. Не хотите прийти на ужин? – приглашает следователя Миронов.

– Боюсь, мы сейчас на такой стадии, что не до гостей.

– Понимаю, – снова вздыхает Миронов. – Но когда все это закончится, когда вы его поймаете, обязательно заходите к нам.

– Угу, – отзывается Черный.

Миронов слишком уверен в том, что они поймают Кучера. А вот Николай начинает сомневаться – санитар в некоторых вопросах оказался очень сообразительным. Никто из его малочисленных контактов не знает, где он может быть сейчас. Часть из них не видели Семена уже несколько недель. Те, с кем он общается чаще, не замечали за ним ничего необычного. Ни разу, даже сильно перебрав на вечеринке, Кучер не пытался бахвалиться совершенным. Ни разу не показывал фотографии с мест убийств или из морга.

– Вы были правы, Николай Дмитриевич, – Эдуард Валентинович устало моргает покрасневшими глазами. – Именно на этот фотоаппарат делались те самые снимки.

Эксперт сам пришел к следователю, принеся ворох распечаток. Он раскрывает папку-конверт и вынимает фотографии. На одной оказывается лаборатория.

– Вот видите, те же повреждения, – указывает эксперт на белые полоски внизу. – Это из-за повреждения матрицы. И оно уникально, как отпечатки пальцев. На другом фотоаппарате точно таких же не будет. Могут быть похожие, но не такие же. Кроме того, вот…

Черный уже видел эти снимки – Авакумова, Браун, Ермаков. Такие висят на стене возле его кровати. Такие лежат в деле. Такие он просматривает на ноутбуке и в своем телефоне. Мертвые тела всегда рядом. Это похоже на безумие и фанатизм.

– Вы восстановили карту памяти? – утвердительным тоном спрашивает Николай.

– Да. Вот, – Эдуард Валентинович кладет рядом с фото Авакумовой еще один снимок.

На первый взгляд, они одинаковы, как бы страшно ни прозвучало, привычны для глаз. Но стоит поглядеть чуточку дольше, и различия начинают бросаться в глаза.

– Тень не так падает. И вот тут краешек стопы не в кадре, – Черный дотрагивается до глянцевой поверхности кончиком карандаша.

– Так точно. Он делал по несколько снимков и распечатывал лишь тот, который считал лучшим. В компьютере мы нашли эти файлы. Восстановить их в первозданном виде вполне возможно. Там же и временные метки есть. Ну, и по качеству печати – это тот же принтер, что стоит в кабинете Сергея Алексеевича.

– Тот же, – эхом повторяет Черный.

Вот они, его предположения и допущения, заверены экспертизой, распечатаны и уложены в папку дела. Спокойнее ли от этого? Пожалуй, нет.

– Стоп, а Гриднев? – подскакивает Черный.

– Кто?

Эдуард Валентинович не вникает в то, что не касается его непосредственной работы.

– Последняя жертва, мужчина с половиной лица. Где его фото на фотоаппарате из бюро?

– Что имеем, то имеем, – разводит руками эксперт.

Когда Эдуард Валентинович уходит, следователь находит в деле снимок, оставленный Кучером на детской площадке. Никаких белых полос в правой нижней части. Но распечатано изображение на принтере бюро, совпали и краска, и бумага.

Мозг, работающий без полноценного отдыха, не может сопоставить простые факты. Взгляд Черного блуждает по столу. Он уверен, где-то среди этого вороха документов спрятался ответ. Нужно просто поднапрячься, подумать хорошенько, и он найдется сам собой.

* * *

– Нет, вы представляете, Витенька, что он мне поручил? Мне?! – Борис Петрович воздевает палец к потолку.

Андреевский выглядит до крайности возмущенным. Следователь надеялся, что теперь, когда имя убийцы известно, Черный от него отстанет. До пенсии остаются считанные два месяца и девять дней. Борис Петрович уже присматривается к набору крючков и приманок на одном маркетплейсе. Он уже бережно поливает отстоянной водицей росточки помидоров на подоконнике. Все, что нужно Андреевскому, – чтобы его дела за эти два месяца засунули в архив. Или отписали какие-нибудь мелкие дела вроде семейных разборок и хулиганства, когда преступник известен заранее. Вот только радужные мечты на тихую доработку разбились о мрачный взгляд следователя из столицы.

– Это уму непостижимо! – продолжает бухтеть Андреевский. – В конце концов, почему следователь должен этим заниматься? Есть, простите, опера. И им, то есть вам, платят зарплату за это. А следователи должны сидеть в кабинете и заниматься исключительно бумажной работой. Только ею. Потому что у нас такая специфика. Мы должны работать мозгами, а полиция – ногами и руками.

Тихомирову хочется встряхнуть Андреевского. Борис Петрович не умолкает ни на минуту, жалуясь и стеная с того момента, как его вызвал Черный. В чем-то, конечно, старый следак прав, от него толку мало, это Черный перегнул.

С другой стороны, Витек, вроде как, начал уважать Николая Дмитриевича. Тот на ногах уже столько времени, но ни словом, ни жестом не показывает свою усталость. От его лоска и аккуратности нынешним утром мало что осталось. Запах пота, щетина, делающая щеки серыми, мятая одежда и синяки под глазами показывают, что Николай Черный тоже человек. Человек, которому не все равно.

Наконец Тихомирову удается поймать в тираде Андреевского паузу.

– Что вы возмущаетесь, Борис Петрович? Как будто я не буду делать это вместе с вами.

– Но я следователь! – повторяет Борис Петрович. – Мне не следует шерстить все эти ваши бордели и притоны!

– Вам просто поручили собрать данные.

– Нет, Николай Дмитриевич ясно сказал, чтобы я лично все проконтролировал. Не хватало еще подцепить на старости лет какой-нибудь сифилис или гонорею.

– Так вы не раздевайтесь, – хмыкает Витек. – Посидите в машине, пока мы с парнями будем отрабатывать точки. С этим-то вы справитесь.

Андреевский раскрывает рот, чтобы заставить оперативника пояснить его глупую шутку про раздевание, но передумывает. Зачем? Ведь действительно лучше посидеть в машине, пока опера делают грязную работу.

Тихомирову поручение Черного кажется вполне толковым. Куда еще можно податься, если не на блат-хаты и в бордели? То, что контактов у Кучера не так много, не означает, что это его единственный номер. Может существовать еще один – или два, или три – с левой регистрацией на какого-нибудь пенсионера. С такими наклонностями, как у этого санитара, дружки из у́рок точно могут быть.

Под эту масштабную проверку в срочном порядке составляют план-перехват, задействовав не только их отдел, но и подтянув оперативников со всего города. Работать предстоит быстро и жестко.

– Ты меня сегодня дома не жди, – предупреждает Витек жену. – У нас работы будет по самую макушечку.

– Мне выдадут бронежилет? – спрашивает Андреевский, спускаясь за Тихомировым к машине.

– Ага, и каску с противогазом, – кивает Витек.

* * *

Вода смывает мыльную пену уже во второй раз. Ванная наполнилась паром, на нежно-голубой плитке скопились капли конденсата. Николай жмурится и подставляет лицо под струи душа. Кожа краснеет от горячей воды. Наконец-то он чист.

Раздав первостепенные указания и созвонившись с Евгением Левановичем, Николай волевым решением выключил рабочий ноутбук, педантично сложил документы в папки и запер их в сейфе, оставил открытой форточку и ушел. Была середина рабочего дня, но для него существовал какой-то один длинный день, тянувшийся уже больше сорока восьми часов.

– Заедете за мной через час, – сказал Черный водителю.

За это время ему предстояло привести себя в порядок и что-нибудь съесть. С первой частью личного плана Черный справляется.

– Вы уверены, что вам самому необходимо туда ехать? – спросил Евгений Леванович. – Есть же люди. И на месте есть кому поручить.

– Нет, мне проще самому. Если посылать кого-то из оперативников, то нужно посвятить их во все детали следствия, чтобы они смогли задать правильные вопросы. А это время. Не говоря уже о том, чтобы попросить местных о помощи. Я не отрицаю, что везде есть хорошие спецы, но…

– Я вас понял, Николай Дмитриевич. Только что вы хотите там обнаружить после стольких лет?

– Связи, – ответил Черный, закрывая свой блокнот. – Вполне вероятно, что у Кучера остались какие-то друзья детства, с которыми он не виделся уже давно, но к которым все еще может обратиться за помощью. Возможно, мне удастся найти кого-то, с кем он общался. Заодно уточню про его семью. В его личном деле в бюро слишком мало информации.

– Как вы планируете добираться?

– На машине. Нужно оформить водителю командировку. К вечеру, самое позднее ночью, мы вернемся.

– Удачи вам, Николай Дмитриевич.

Рингтон телефона будит Черного, задремавшего в кресле. Горячий душ разморил его.

– Николай Дмитриевич, я подъехал.

– Через пять минут спускаюсь.

Не успевший перекусить следователь принимается одеваться, с удовольствием влезая в чистую, пахнущую стиральным порошком одежду.

* * *

Его здесь ждали. Только сам Николай не мог от себя ожидать, что так остро отреагирует на детский дом. Здание походит на детский сад или санаторий. Обнесенный забором участок, песочницы, горки, домики. Разновозрастные дети под присмотром воспитательницы заняты играми. И эти дети, как по команде, все поворачиваются на звук подъезжающей машины. Двое малышей бросаются наперегонки к вылезшему следователю.

– Меня! Мой папа! – кричит девчушка в забавной легкой шапочке с цветочками.

– Нет! – отпихивает ее мальчик с лопаткой в руке. – Ты за мной? Заберешь меня?

Черный изумляется. Он не сталкивался с детьми уже очень много лет и понятия не имеет, как с ними обращаться. Пару раз ему доводилось расследовать дела, где дети оказывались потерпевшими, – было тягостно. Но вот эти широко распахнутые глаза, с надеждой глядящие на чужого человека, заставляют что-то внутри сжаться до колик.

– Дети! Идите сюда! – зовет их воспитательница.

– Ты меня заберешь? А где мама?

Девчушка уверенно берет Черного за руку. Со взрослыми у него не возникает таких проблем.

– Я… э…

Николая спасает статная женщина, вышедшая на крыльцо.

– Милана, этот дядя приехал ко мне, беги играть!

– Ха-ха-ха! Не за тобой! – смеется мальчик, тыча лопаткой в сторону девочки.

– Еремейка – дурак! – кричит девочка и убегает к остальным.

Еремейка, задрав лопатку над головой, мчится следом. Черный их больше не интересует.

– Вы, должно быть, Мария Кирилловна? – уточняет следователь.

– Да, это со мной вы говорили по телефону. Пройдемте в мой кабинет – я собрала все, что вас может заинтересовать.

Черный отпускает водителя и направляется за Марией Кирилловной. Против его ожидания здесь нет обшарпанных стен, грязных окон и голодных детей, одетых в старье. Здесь даже пахнет уютно – каким-то моющим средством, сдобой и деревом.

– Это мой детский дом, – говорит директор, усаживая следователя в своем кабинете, больше похожем на маленькую гостиную. – Я сама здесь выросла. Правда, тогда тут все было несколько иначе. Но теперь мы стараемся, чтобы наши дети ни в чем не нуждались.

Николай пытается прикинуть, сколько ей лет. Сорок пять-пятьдесят? Видно, что жизнь у Марии Кирилловны была нелегкой и оставила на ее лице морщины, но не сломала.

– Я ведь помню Семена, – отвечает на незаданный вопрос директор. – Когда он появился, меня здесь не было. Мы встретились, когда я вернулась сюда проходить практику. И потом начала работать.

– Что вы можете про него рассказать?

– Волчонок. Но я никогда бы не подумала, что из него вырастет убийца или другой преступник. Семен никогда не задирался первым.

* * *

Семена буквально в последний момент выдернули из горящего дома. Он забился под кровать и тихонько там поскуливал, глядя, как комнату заполняют клубы едкого черного дыма. Деревянный дом гудел от пожиравшего его пламени. Пятилетний Сема едва поместился под низкой продавленной кроватью – он был крупным для своего возраста, хотя и очень худым. Мальчик старался не дышать, потому что каждый вдох резал горло и заставлял натужно кашлять, отчего все болело внутри. А еще было очень-очень страшно.

День начинался как обычно. Сема проснулся и побежал на улицу – в соседском огороде уже выросли огурцы и нужно было быстренько их нарвать, пока не проснулась бабка Нинка. Бабка Нинка может и уши надрать за воровство, а может и тарелку супа налить. Но тут не угадаешь.

Сема привык добывать себе еду сам, на родителей мало надежды. Мать и отца он видит только пьяными и злыми. Или просто злыми, если они не находят денег на водку.

Прослонявшись по улице до самого вечера, Сема вернулся домой. За столом было богато и сытно – в тарелке сох сыр, кружки колбасы, какие-то консервы и хлеб, наломанный кусками. Сколько было бутылок, Сема не знал – считать его никто не учил и не собирался. Пьяные взрослые не обратили внимания на ребенка. Стащив еду, мальчик поспешил в дальнюю комнату. Наевшись, он уснул.

Проснулся от криков. К крикам он тоже привык. Что-то стучало, падало, звенела битая посуда. Потом все стихло.

Во второй раз Сема проснулся от запаха гари. Он выглянул в коридор. Там все заволокло дымом и уже показались языки пламени. Огонь весело перебирался по старым обоям и прыгал на занавесках и вытертых ковриках. Мальчик описался и побежал прятаться от страшного под кровать.

Его вытащили какие-то чужие взрослые люди. Вокруг была суета. Сему передали врачам, те увезли его прочь от сгоревшего дома, где погибли оба родителя и их приятельница. Так началась его сиротская жизнь.

В детском доме Сему попытались сразу поставить на место старшие дети. Стали отнимать хлеб, чай, пихать его и отрабатывать на нем удары. Но полудикая жизнь с родителями научила маленького Семена защищаться. И очень скоро от него отстали, боясь тяжелых кулаков. А чуть освоившись и став старше, Семен начал встревать в драки и отбивать малышей. Те пытались ходить за ним благодарным хвостиком, но их Кучер от себя гнал.

Соображал Кучер туго, но если ему что-то действительно нравилось, он упорно в этом разбирался.

– Медицина его увлекла, – говорит Мария Кирилловна. – Я помню, что сама приносила ему из городской библиотеки анатомические атласы. Он хотел стать педиатром, но не хватило чего-то.

«Хотел лечить детей, а стал вскрывать головы мертвецам в бюро судебной медицины», – думает Черный, выходя на крыльцо. Детей во дворе уже нет, их увели ужинать. Николаю тоже предложили, но он отказался. Теперь, ожидая водителя, следователь стоит и вдыхает чистый воздух. Деревья шуршат молодой листвой. Здесь спокойно и тихо.

В его сумке лежит список тех, с кем Семен общался, когда был в детском доме. Мог ли Кучер наладить давние связи и спрятаться у кого-то из них? И как получилось, что мальчик, защищавший младших, перешел на другую сторону? Черный видел фотографии юного Кучера, показанные Марией Кирилловной. Высокий плечистый подросток с огромными глазами не произвел впечатление хитрого и безжалостного убийцы.

Думает Черный и о том, как много в его жизни и жизни Кучера общего. Только мать Николая не сгорела в доме, отца он не знает, а отчимов было слишком много, чтобы всех упомнить. «Интересно, кем бы я стал, если бы меня отдали в детский дом?» – гадает Черный. Почему-то именно здесь и сейчас Николай вспоминает себя мальчишкой, которого шпыняли все кому не лень, и лишь старая библиотекарша нашла в своем сердце капельку тепла для никому не нужного ребенка.

* * *

– Ну подожди, – женщина упирается любовнику в грудь обеими руками.

– Чего? – разгоряченный, он хочет поскорее овладеть ею. – Че опять?

– Там кто-то есть.

– Да где? Мы тут одни. Лес кругом. Давай, а то время идет.

Они не в первый раз приехали на эту заветную поляну. Накатанная колея уходит от шоссе и ныряет в лес, чтобы там еще раз раздвоиться на совсем неприметные дорожки. Секс в машине – это экстрим, который они любят вынужденно. Обоих дома ждут семьи. Но страсть бросает их в объятия друг друга снова и снова.

Мужчина расстегивает ширинку, чуть привстав над кое-как лежащей на заднем сиденье женщиной. Юбка у той задрана к груди, колготки и трусики висят на одной ноге. Она нервничает. Ей чудится чужой взгляд, направленный прямо на них.

Столько раз ее сердце замирало, когда они были здесь, вдалеке от малейшего шума, доносящегося со стороны шоссе. Их могли застукать в любой момент. Движение было оживленным. А осенью в этих местах полно грибников. Один раз они почти попались, когда к машине вышла бабка с лукошком. Это все, конечно, добавляет остроты в их отношения и делает оргазм ярче. Но сегодня она никак не может расслабиться. Из леса кто-то явно смотрит, следит, глазеет. Она отталкивает любовника снова и садится, задевая его голым бедром.

– Я не могу!

– Да никого там нет, дура!

Крайне возбужденный, он готов броситься на нее и взять силой. Но вместо этого, кое-как засунув стоящий член в штаны, хватает фонарик и открывает дверь. Свежий воздух наполняет салон машины. Щелкнув кнопкой, мужчина проводит лучом света по ближайшим кустам.

– Никого нет, см… Вот же!..

Метрах в пяти от машины на низкой ветке старой березы висит труп. Огромный мужчина болтается в петле. Его склоненная набок голова обращена прямо на любовников. Раздутый синий язык виднеется между полными багрово-фиолетовыми губами. Фонарь падает на землю и мигает, когда над ухом мужчины раздается крик его женщины. Ее пальцы до боли сжимают его плечо, оставляя синяки.

Глава 14

Они летят по дороге. Проблесковые маячки щедро расшвыривают отблески по сторонам. Ночная трасса пуста, но Черный настоял на «мигалке». Он сам весь подался вперед, будто это хоть как-то может ускорить движение или помочь ему заглянуть дальше уходящей вперед дороги. Водитель старается не смотреть на следователя – тот пугает своим застывшим видом. Николай сжимает зубы и губы. Его рот превратился в трещину, вырубленную в скале. Нос как будто бы заострился. Брови сдвинулись в одну линию. На лбу пролегли глубокие, почти старческие морщины. Ладони лежат на торпеде, а по побелевшим костяшкам понятно, что он упирается ими изо всех сил. В игре света синих и красных огней Черный кажется то ли демоном, то ли сумасшедшим, то ли какой-то иной фантастической сущностью, трогать которую в здравом уме никто не пожелает.

От напряжения сводит скулы, но Николай не может заставить себя расслабиться. Звездчатый шрам набух и пульсирует. Пресс закаменел и мешает сделать полноценный глубокий вдох, чтобы дать крови кислорода и успокоить адреналиновые волны, бушующие в ней. Все его существо рвется вперед, страстно желая ускориться, полететь, телепортироваться, чтобы в мгновение ока оказаться за десятки километров. Но это невозможно. Машина ползет по асфальту, выжимая максимальную скорость.

Звонок Тихомирова застал Черного, когда следователь только выезжал из города, где провел свое детство Кучер. Всего ничего, сто двенадцать километров. Два часа неспешной езды, около трех – рейсовым автобусом, делающим остановки в паре деревенек по пути. Черный рассчитывал оказаться дома не позднее одиннадцати вечера, щедро накидывая время на путешествие по пробкам внутри мегаполиса.

– Это, короче… – Витек посопел в трубку.

– Что случилось?

Больше всего Николай опасался услышать, что нашли еще одну жертву. Он успел обвинить себя в бездействии и плохой работе, раз Кучер снова убил. Успел спросить себя, кто это будет. Девушка? Женщина? Мужчина? Подросток? Ребенок? От последнего предположения стало не по себе. Но чего можно ждать от маньяка, слетевшего с катушек, понимающего, что его ищет вся полиция города и страны в целом? Ведь в сообразительности Кучеру не откажешь, значит об этом он уже догадался.

– Кучер нашелся, – ответил Тихомиров.

– Задержали?!

Черный даже попытался привстать на сиденье, но стукнулся головой о потолок машины. Водитель покосился на следователя. «Чего он вообще на переднее уселся»? – подумал он, которому уже доводилось возить и следаков, и старших оперов, и даже высшее руководство. Никто из них не садился вперед, а этот – пожалуйста.

– Он повесился, – сказал Витек одновременно с возгласом Николая.

– Где? Точно он? Кто выехал на место?

Голос следователя звенел. Столько сил потрачено напрасно! Эта его поездка в детский дом была бессмысленной. Да, он узнал, что родни у Кучера не осталось, что он с детства проявлял интерес к медицине, что по-настоящему близких отношений ни с кем не заводил. И что теперь делать с этой информацией? Ее даже к делу не пришьешь, потому что это полный и окончательный ноль. Характеристику, конечно, на Семена ему подготовили. Однако разве люди не меняются? Тем более прошло столько лет.

– Давайте я вам координаты скину? Вам наше местное название все равно ничего не скажет.

Тихомиров прислал геолокацию через пару секунд после того, как они закончили разговор.

– Место это знаешь? – Черный показал телефон водителю, тот кивнул. – «Мигалку» включай и гони!

Деревья появляются на обочинах и тут же уносятся прочь. Мелькают столбы. Несколько раз они догоняют едущие впереди машины, которые шарахаются от красно-синих огней, уступая дорогу. Полная брюхатая луна не двигается, наблюдая за бешено несущейся машиной.

* * *

Едва Черный выходит из затормозившего автомобиля, к нему подскакивает незнакомый мужчина.

– Сколько можно? Почему нас не отпускают? Это что за новости? Я что семье скажу? У меня жена ревнивая! Давайте справку какую-нибудь!

Мужчина действует Николаю на нервы. За последние полчаса следователь окончательно извелся, никак не находя удобное положение. И вот, когда он на месте, его отвлекают.

Эта часть леса залита светом. Свет исходит от переносных прожекторов, установленных людьми Эдуарда Валентиновича, и фар припаркованных как попало машин. Молодые листочки в искусственном свете и сами кажутся искусственными, с серебристым подтоном. Стволы деревьев чернеют, но березы будто светятся изнутри. Переругиваются разбуженные людской суетой птицы.

Черный делает пару шагов и замирает. Он так стремился побыстрее оказаться здесь, но сейчас увиденное его поражает настолько, что он не может поверить в реальность происходящего. «Это какая-то глупая постановка. Спектакль. Идиотская сценка», – думает Николай.

Все действительно выглядит постановкой, главный герой которой висит на низкой ветке старой березы, почти касаясь носками поношенных кроссовок земли, усыпанной прошлогодними листьями, и молодой травы. Большая кукла, манекен, ради забавы привязанный за шею веревкой. Застывший кадр из какого-то дешевого фильма с неплохим гримером и отвратительным сценаристом.

Последний раз Черный видел Кучера в бюро, когда проходил мимо него, выходя из кабинета Миронова. Тогда внутренне Николай почувствовал некую опасность и силу, исходившую от санитара. И вот теперь санитар мертв, покачивается под тяжестью своего веса в темном лесу.

К следователю спешит Эдуард Валентинович.

– Наконец-то вы приехали! Нам можно начинать работать? Я пока успел только произвести фото– и видеосъемку в общем плане. Борис Петрович запретил прикасаться к телу.

– Да, запретил, а вы не жалуйтесь, Эдуард Валентинович. Не жалуйтесь! Не имейте такой привычки. Жалобщиков никто не любит, – качает указательным пальцем Андреевский. – Эти пятьдесят минут роли никакой не сыграли. Кучер мертв был задолго до нашего приезда.

– Вообще-то, вы украли время не только у криминалистов, – тактично, но с затаенной злостью говорит незнакомая женщина, вынимая сигарету изо рта.

– Николай Дмитриевич, они так уже с полчаса переругиваются, – сообщает подошедший сбоку Тихомиров.

– Нет, мне, конечно, жаль этого покойника, но я на него насмотрелся. И просто хочу оказаться дома. И вот коллега моя, Татьяна Никитична, тоже устала. Пусть нас хотя бы допросят уже и отпустят. Ну ведь это издевательство! Вы ведь здесь главный, как я понял? Распорядитесь уже!

Мужчина, который первым встретил следователя, берет его за рукав пиджака. Со всех сторон на него смотрят. Свидетели, патруль, прибывший на место по вызову, криминалисты, оперативники, судебный медик с бригадой, Андреевский, сложивший руки на груди. Им хочется, в общем-то, одного и того же – чтобы дело наконец пошло. И закончилось как можно скорее. Люди устали находиться в этом лесу рядом с мертвецом, которого запретили трогать. Такое соседство действует на нервы.

Свидетельница, Татьяна Никитична, забилась в машину своего коллеги и любовника и закуталась в плащик, хотя печка работает на полную мощность. Женщину трясет, как в лихорадке. Она сидит, отвернувшись ото всех, лишь бы не встречаться взглядом с покойником. Но ощущает его пустой взгляд затылком и постоянно хлюпает покрасневшим от частого вытирания носом.

– Я здесь главный, – кивает Черный, на пятках разворачиваясь к Андреевскому.

Тот чуть качается назад от такой резкости.

– Борис Петрович, а если бы я не приехал? Кучер бы у вас сколько здесь проболтался? – спрашивает Николай, внутренне закипая.

– Ну знаете ли, Николай Дмитриевич! Я, между прочим, тоже не алмазную мозаику собирал весь день! У нас три задержания было, пока мы по вашим борделям мотались!

Тихомиров хохочет, но тут же глотает смех, напоровшись на мрачный взгляд Черного, которому тратить время еще и на Андреевского, вставшего в позу обиженного, не хочется.

– Мне вам премию выписать?.. Эдуард Валентинович, начинайте.

Одно слово, словно поворотный механизм шлюзов, запускает работу. Люди, мысленно уже проделавшие все процедуры не по разу, оживляются. Эксперты, натянув капюшоны и маски-респираторы, приближаются к телу, внимательно глядя себе под ноги. Незнакомая женщина, сидевшая на пороге отрытой двери микроавтобуса бюро, оказывается дежурным судмедом Галиной Антоновной Шишкиной.

Пока работают криминалисты, к телу подходить нельзя, а следователя распирает от желания что-то делать. Он отпускает бесполезных патрульных – здесь некого отгонять от места преступления и оцеплять тоже не особо имеет смысл. Ночь, пустая дорога и куча людей, ползающих в свете прожекторов и занятых сбором возможных улик.

– Свидетели почему не опрошены? – спрашивает Николай. – Тоже меня ждали?

Борис Петрович считает правильным не отвечать на этот вопрос, делая вид, что внимательно записывает то, что диктует Эдуард Валентинович.

– Понимаете, мы с Татьяной… Никитичной работаем вместе и живем в соседних домах. Поэтому иногда, когда случается, я подвожу ее домой, – рассказывает свидетель, нехотя отдавший свой паспорт Тихомирову, чтобы тот внес его данные в протокол.

– Что случается? – уточняет Черный.

– Я опоздала на служебный автобус, – клацнув зубами от внутреннего непроходящего холода, говорит женщина. – Можно, мы поедем? Мне муж уже раз двадцать позвонил. У меня дети.

– Я вас надолго не задержу, – обещает Николай. – Как вы вообще оказались здесь?

Свидетель чешет в затылке.

– Ну, это, такое дело…

– Говори как есть, – поджимает губы Татьяна Никитична. – Ему приспичило по-маленькому. Мы свернули сюда. И вот.

– Ясно, – кивает Николай, краем глаза посмотрев на презерватив, лежащий на полу у заднего сиденья.

Его совершенно не волнуют отношения свидетелей и причина, по которой они свернули с главной трассы, углубившись в лес. Лишь бы в остальном их показания были правдивы.

– Нас ведь не станут вызывать в суд? – пряча паспорт во внутренний карман пиджака, спрашивает мужчина.

– Как получится, – бурчит Тихомиров.

Минут через двадцать криминалисты уступают место медику. Весь их улов свелся к нескольким не очень свежим окуркам.

– Все, что есть, Николай Дмитриевич, – разводит руками Эдуард Валентинович. – Возможно, на одежде трупа что-то будет. Пока все.

Следователь отпускает криминалистов, держать которых дальше не имеет смысла.

– Галина Антоновна, что у вас?

Женщина не торопится с ответом. Она обходит висящее тело, подсвечивая себе фонариком. Рядом щелкает вспышка фотоаппарата. От этого по загривку Николая пробегают мурашки – точно так же нажимал на кнопку сам Кучер, фиксируя чужую смерть.

– На первый взгляд, типичная картина повешения. Ребята, снимаем тело! – кричит Шишкина санитарам.

По напрягшимся лицам мужчин понятно, что им тяжело и не по себе. «Наверняка, они пересекались в бюро», – понимает Черный. Тело, после того как санитары перерезают веревку, обмякает и упало бы, если бы они его не подхватили и не уложили на землю.

– Больше суток здесь пробыл, – комментирует Шишкина. – Окоченение разрешилось. Со временем смерти будет большой временной разброс.

Черный подходит ближе, присаживается рядом на корточки. Пальцы Галины Антоновны, затянутые в синие латексные перчатки, прощупывают тело. Николай ловит себя на том, что принюхивается, пытаясь уловить запах разложения. Но Кучер пока не начал «портиться», хотя тело выглядит несколько надутым.

– Пишешь? – Шишкина поворачивается к Витьку, тот кивает. – Странгуляционная борозда – косо восходящая, единичная. По ширине соответствует ширине веревки, находящейся на шее трупа. Мелкоточечные кровоизлияния в склеры и конъюнктивы. Предположительная причина смерти – механическая асфиксия…

Тихомиров быстро записывает слова Шишкиной, проводящей стандартный осмотр тела. Бесстрастный женский голос диктует непонятные уху простого человека термины. В сухом остатке получается, что Кучер провисел на этой березе, предположительно, полтора дня. Тридцать шесть часов как минимум вся полиция искала того, кому уже нечего предъявить.

– А что у него с шейными позвонками? – вклинивается Черный.

Шишкина как раз прощупывает шею покойника с обратной стороны. Галина Антоновна берет голову Семена ладонями и, прислушиваясь к своим ощущениям, поворачивает ее в разные стороны.

– Позвоночник цел, мышцы растянуты, возможно, порваны под тяжестью самого тела, – отвечает судмед.

Николай хмурится и поднимается на ноги. Его взгляд приковывает конец веревки, все еще болтающийся на ветке березы, ставшей висельницей. Он вытягивает руки вверх, примеривается и подпрыгивает. Едва получается коснуться гладкого ствола кончиками пальцев. Следователь обходит дерево по кругу. Пара нижних сучьев могли послужить ступеньками. На них содрана кора. Следователь видел, как с этим местом работали ребята Эдуарда Валентиновича, поэтому без опаски уничтожить улики поднимается по сучкам. Отсюда удобно накидывать веревку на ту ветку. Ухватившись одной рукой за толстый ствол, Черный вынимает телефон и подсвечивает себе. Никаких следов надлома на ветке, но береста на значительной площади стерта. Сняв это на видео, Черный спускается на землю.

– Когда вы сможете дать точные результаты? – спрашивает следователь.

– Как только, так сразу. Но в ночь я его вскрывать не стану, – говорит Шишкина, глядя на Черного снизу вверх. – Я дежурный судмед, мое дело – выехать на место преступления и произвести осмотр. На минуточку, с вашим этим висельником я проторчала без толку в этом чертовом лесу почти час. И, надеюсь, отпишут его вообще не мне.

Уставшую женщину, чье дежурство уже перевалило за двенадцать часов, понять можно. Но ее ответ Черного совершенно не устраивает.

* * *

– Знаете, Николай, я много думал. В последние дни у меня было достаточно много времени, чтобы просто подумать и сопоставить факты.

Голос Миронова похож на тихое перекатывание неглубокой горной речки, вливающейся в долину.

Черный косит глаза на настенные часы, странно смотрящиеся рядом с калейдоскопом фотографий мертвых людей. К Авакумовой, Браун, Ермакову и Гридневу сегодняшней ночью добавился Кучер.

– Вы в своем уме? Пока я здесь с вами первых комаров кормила, у нас еще пара трупов нарисовалась! Мне бы успеть спину выпрямить! – возмущалась Шишкина. – Какие вам фотографии? Я в бюро заезжать не собираюсь!

– Наше дело – на контроле у министерства, – напомнил Черный тоном, не терпящим возражений.

– И что? Мне теперь разорваться? Нет такого правила, что я обязана предоставлять вам материалы, только уехав с места преступления. Нужны фотографии? Вон тело, фоткайте и любуйтесь!

Да, ему нужны были фотографии! Да, прямо сейчас! И нет, он и сам себе не смог бы объяснить, зачем ему понадобилось изображение мертвого подозреваемого. По лицу Галины Антоновны, решительно снимавшей перчатки, следователь понял, что она действительно не собирается подчиняться его приказам. Время перевалило за полночь, все устали и были на взводе. Сил на споры и злость уже не осталось, все куда-то ушло, уступив место чуть ли не апатии.

Черный кивнул сам себе, сделал снимки на телефон. Потом не поленился съездить в отдел, растолкав заснувшего в машине водителя. Тот если и удивился просьбе следака гнать на работу, то виду не подал. «Этот следак из столицы явно чокнутый», – решил водитель. Он насмотрелся на Черного по дороге из детского дома сюда.

Ночью отдел оказался абсолютно пуст, не считая дежурки и обезьянника, где спал, скрючившись на нарах, какой-то мужик. Минут через двадцать Черный вышел из своего кабинета с распечатанными снимками.

Фото Кучера Николай прикрепил чуть в стороне. Ему почудилось, как от старых снимков к новому потянулись тончайшие кроваво-красные нити, сходящиеся где-то на груди Семена. И как будто от стены со снимками пошла волна холода. Это было, конечно, игрой уставшего мозга. Николай никогда не верил в потустороннее. Он потер глаза, разделся, скидывая вещи прямо на пол, чего не позволял себе никогда. Переступил через эту груду и вытянулся на кровати. Между тем уже начался новый день, который потребует от него много усилий и подарит немало встреч.

Следователь взял в руки телефон, чтобы проверить, включен ли будильник, когда заметил уведомление о сообщении. Оно было от Сергея Алексеевича. «Неужели это правда»? – спрашивал Миронов. Сообщение пришло около получаса назад, когда Черный еще ехал на служебную квартиру. «Спит уже», – подумал Николай и просто написал: «Про Кучера – да».

Миронов позвонил через две минуты, когда Черный начал задремывать. Ему приснилась улыбающаяся Катя Смородинова, и от этого стало хорошо и спокойно. Не ответить Николай не мог – к судмеду он все еще испытывает что-то похожее на дружеские чувства. После посещения детского дома Николаю захотелось что-то поменять в своей жизни. По крайней мере попытаться это сделать.

– И о чем вы думали? – спрашивает Черный, с усилием заставляя себя быть внимательным.

– О Семене, – вздыхает Сергей Алексеевич. – Вспомнил все – его слова, поступки, взгляды, то, как он работал, как вел себя с людьми. Понимаете?

– Не совсем, – признается Николай.

Ему приходится сесть, потому что мысли продолжают путаться и сон на какое-то мгновение вырывает его из реальности.

– Мне кажется, Семен готовился к чему-то подобному. Он в последнее время был очень замкнут и еще более нелюдим, чем обычно. Говорил что-то вроде «мертвым терять нечего», «трупам все равно, что о них скажут». Понимаете? Это ведь не просто слова. Это некая отсылка к тому, что быть мертвым – значит быть неуязвимым.

– Интересная теория, – кивает Черный. – Зачем же он Гриднева убил, если хотел потом покончить с собой?

– Может быть, покончил с собой, потому что убил Гриднева? Не смог дальше так жить. Совесть замучила.

В словах Миронова есть зерно здравого смысла. Ведь Кучер был одиночкой, если не брать в расчет Комарову. Но там, как понимает их отношения Черный, именно она была инициатором и держала их вместе. «Хотя непонятно, как при его наклонностях Кучер позволил вертеть собой», – думает следователь. Одиночка, которому некуда податься, не к кому обратиться за помощью, которого никто нигде не ждет и не спрячет. И который сам не готов подставить плечо, чтобы кто-нибудь на него оперся или поплакался ему. А на хвосте полиция висит, наступает на пятки и вот-вот схватит. Разве это не повод влезть в петлю? Повод! Да еще какой!

– Простите, а откуда вы узнали про Кучера?

– Не хочу подставлять этого человека. Он мне написал, когда тело Семена привезли в наш морг.

– Ясно.

– Теперь дело будет закрыто?

– После уточнения деталей и посмертной психолого-психиатрической экспертизы. Плюс нужно проверить алиби Кучера на моменты совершения преступлений, если это вообще возможно. Кое-какую работу мы уже проделали, но там еще столько бумажной возни… – вздыхает Черный. – Работы хватит.

– Ой! – восклицает Миронов. – Вам же завтра на работу! Точнее, уже сегодня. А тут я со своими разговорами. Простите, Николай!

– Ничего страшного. Хоть чей-то приятный голос за весь день.

Так и не удостоверившись, что он включил будильник, Николай кладет руку с замолчавшим телефоном вдоль тела. Он еще думает какую-то мысль о том, что нужно сделать утром первым делом, но эта мысль перескакивает на какую-то околесицу, теряет смысл и растворяется в сумбурном сновидении.

Стрелки на часах приближаются к трем. Ветерок чуть подымает легкий тюль, пробирается в комнату и щекочет кожу своим дыханием. Черный стонет во сне, переворачивается на бок, закутывается в одеяло, на котором лежал. Сон его становится все крепче, а дыхание – спокойнее и глубже.

* * *

Носки кроссовок покачиваются невысоко над землей. Николай видит только эти поношенные кроссовки сорок пятого размера, которые задевают травинки. «Уже май, трава, сирень скоро зацветет», – рассеянно думает Черный, не сводя глаз с обуви. Ему кажется, что он видит каждую складку и прилипшие к шнуркам пылинки и волоски. Взад и вперед. Туда и сюда. Дальше и ближе.

– Долго таращиться будешь, товарищ следователь по особо важным делам? – спрашивают его.

Голос надтреснутый, сиплый, но знакомый. Черный медленно поднимает взгляд выше. Полоска носков. «Правый сполз», – машинально отмечает Николай. Джинсы с пятнами на коленях. Футболка.

– Ну давай. Посмотри на меня, – призывает его голос.

Но Черному не хочется смотреть. На него находит какой-то сверхъестественный страх. Он заранее знает, что ему не понравится то, что он увидит. Но, как это бывает только во сне, картинка возникает перед глазами целиком и сразу, в мельчайших деталях.

Это Семен Кучер, висящий на ветке старой березы. Николай никак не может сосредоточиться на лице покойника. Покойника ли? То ему видится Кучер таким, какой он на самом деле, – отекшее лицо, фиолетовые губы и вываленный синий язык. То он вдруг становится таким, каким Черный его никогда не знал, – улыбчивым и хитрым, подмигивающим.

– Ты мертв, – уверенно говорит Черный.

– Ага. Гляди, как умею.

Без видимых усилий Кучер принимается раскачиваться еще сильнее. Веревка скользит по ветке, елозит. Ветка поскрипывает, но не ломается, а лишь прогибается под тяжестью тела. Береста лопается и уже начинает обнажаться светлая древесина, блестящая от сока.

– Ты меня до дома не подкинешь? А то я тут устал уже висеть, – говорит Кучер.

Залитый светом лес виден насквозь. Где-то неподалеку разговаривают люди. У них играет противная, раздражающая музыка. Она становится все громче и назойливее.

* * *

Просыпается Черный не в духе – не каждую ночь приходят и разговаривают покойники. Это, конечно, всего лишь сон, и понятно, почему Кучер приснился, – слишком много сил ушло на его поиски. Но настроение испортилось. Несмотря на то что первый день мая обещает быть прекрасным. Даже в огромном городе почему-то пахнет дымком.

– Николай Дмитриевич! Здравствуйте!

Еще и эта «р». Снова.

Ирина Фирсова поджидала его, сидя на лавочке возле отдела. Ее молчаливый оператор полировал мягкой тряпочкой объектив камеры. Оба подскакивают, когда Черный появляется на территории. На камере тут же загорается индикатор, показывая, что техника тоже готова к работе. «Когда ж вы от меня отстанете»? – думает Николай. Не остановиться не получается – журналистка буквально преграждает ему дорогу.

– Слушаю вас.

– Вы нашли маньяка, – это не вопрос, а утверждение. – Жителям города можно больше не опасаться? У следствия есть ответы, почему Семен Кучер совершал все эти преступления?

– Кучер – пока подозреваемый по делу.

– Разве его самоубийство не говорит о том, что он косвенно признал свою вину?

– Идет следствие, я не могу пока ничего комментировать.

– Бросьте, Николай Дмитриевич, – улыбается Фирсова. – Всем все понятно. Нам хотелось бы услышать подробности.

– Раз вам всем все понятно, мне добавить нечего.

Черный решительно отодвигает Ирину в сторону и скрывается в дверях отдела.

– Ну и че? – спрашивает оператор.

– И ниче, – поджимает губы Фирсова. – Этот, конечно, в кадре смотрится лучше. Но тогда у нас остается вариант «Бэ».

– Бэ Пэ, – каламбурит оператор.

– Бэ Пэ, – поддерживает Фирсова.

* * *

Дежавю накрывает с головой. Николай стоит точно в том же месте, которое ему снилось этой ночью. Будто тонкая грань между сном и явью порвалась. Только тело на ветке не раскачивается, и умерший Семен не просит подвезти его до дома. Лес так же залит светом, откуда-то издалека доносятся голоса. Люди понятия не имеют, что прошлой ночью здесь был найден труп, и просто приехали на пикник.

– Что мы здесь хотим увидеть? – спрашивает Тихомиров, вставая рядом со следователем.

Черный хмурится. Он не уверен в своих догадках и хочет сначала проверить все сам. Кроме Виктора, Николай больше никому не доверяет. И на это имеются весьма веские причины.

– Вы умеете вязать петли? – спрашивает Черный.

Тихомиров смотрит на следователя, разглядывающего соседнюю березу – наверняка сестру той, на которой повесился Кучер. Он все еще не понимает, зачем они в такой спешке приехали сюда. Для чего? Ведь все понятно. Можно закрывать это дело и браться за другое.

«Только бы не было поздно», – молил Черный. Из отдела, проверив почту и отправив несколько сообщений, Николай отправился в бюро, намереваясь присутствовать при вскрытии Кучера. Было очень странно идти по коридору, по которому сам Семен не раз ходил на работу. Здесь все его так или иначе знают или видели хотя бы единожды.

Вскрытие отписали Глебу Савушкину, который пришел в бюро позже всех. С Кучером они почти ровесники.

– Одежду я криминалистам уже отдал… Или вы хотели посмотреть? – спрашивает Савушкин.

Черный не хотел. Ему нужны были иные ответы. Он, облачившись в обязательный халат и бахилы, приготовился смотреть и слушать. Савушкин размял пальцы, взял скальпель и приступил к работе.

Кучер к моменту вскрытия был мертв не меньше двух суток, а то и больше. Уже начались гнилостные процессы. Глеб подтвердил, что смерть наступила из-за асфиксии, что вид борозды действительно соответствует картине повешения.

– А вот это интересно, обратите внимание. Видите? У него не просто сломана подъязычная кость, но и присутствуют явные повреждения хрящей с передней стороны. На всю переднюю сторону шеи было оказано больше воздействия, чем на заднюю. При этом позвонки целы, хотя межпозвоночные диски имеют повреждения. Значительные повреждения, причиненные направленной силой.

– И что это означает? – спрашивает Черный.

– Тут два варианта, на первый взгляд. Либо труп провисел слишком долго и диски лопнули под тяжестью тела, либо его тянули за шею. Но я не вижу иных повреждений на коже.

Слова судебного медика раздули сомнения. Машина, в которой перевозили тело Гриднева, была брошена на одной из окраинных улиц города. Далеко от того места, где нашли Кучера. Что помешало санитару уехать на ней? Он дал себе последний шанс подумать, пока шагал к этой самой березе?

– Я не понимаю, как это может быть, – говорил в трубку Эдуард Валентинович. – На кроссовках есть земля из леса. Более того, земля именно из-под той самой березы. Мы нашли частицы мха, соответствующие мху, растущему у ствола.

– Все логично. Ведь Кучер как-то добрался до дерева, – сказал Черный.

– Видимо, он шел только на пятках. Потому что передняя часть подошвы относительно чиста. Не думаю, что в бюро могли уничтожить улики столь избирательно.

– А его одежда? Вы нашли что-нибудь?

– Ворсинки, волоски, клеточки кожи. Но нам пока не с чем их сравнивать, – вздохнул эксперт.

Сомнения росли и разгорались. Черный что-то высчитывал, пролистывая дела, сопоставлял, записывал данные в свой блокнот. Ближе к двум часам дня следователь решительно поднялся из-за стола, запер кабинет и заглянул к Тихомирову, уплетавшему домашние блинчики.

– Виктор, вы мне нужны. Едем…

Сорока перелетает с ветки на ветку, крича и рассматривая людей. Эти люди занимаются совсем уж странными делами.

– Да тяните же сильнее! – командует Черный.

– Я вам буйвол, что ли? – запыхавшись, отвечает Витек. – Это вообще неправильно и так не делается!

– Тяните!

Вязать петли Тихомиров не умеет, как не умеет и Николай. Кое-как, матерясь сквозь зубы, капитан обвязал следователя под мышками. Перекинув веревку через ветку дерева, Тихомиров пытается подтянуть Черного. Это стоит огромных усилий, потому что Николай изображает труп.

– Экх… – надсаживается капитан.

Веревка трется о кору, сдирая ее. Черный, как-то слишком уж безразлично отмечая про себя, что брюки безнадежно испачканы, безвольно висит. Даже через пиджак веревка больно впивается в кожу, а при каждом рывке выбивает дыхание.

– Капец вы тяжелый!

Витек отдувается, согнувшись пополам, ладони горят и саднят, наверняка будут мозоли. Но дело сделано – следователь повис в десяти сантиметрах над землей.

Николай рассматривает ветку.

– Так, понятно. Снимайте меня.

Дернув за конец веревки, Витек развязывает узел.

– Ну и что это доказало?

– То, что нам подсунули Кучера как кошачью дразнилку, – со злостью говорит Черный, отряхивая брюки. – Как болванчика, чтобы мы отвлеклись и перестали искать.

– Хотите сказать, что он не сам повесился? И что это, – Витек делает неопределенный жест рукой, – все вообще не Кучер?

– Вот именно.

Черный сдергивает с ветки веревку и агрессивно сматывает ее. Их решили выставить идиотами, подкинув слишком явного подозреваемого со всеми возможными уликами. А смерть Семена должна была поставить на следствии точку, прекратить его, списать в архив.

– Получается, что кто-то все это время знал, что у нас происходит. И эта тварь пошла на опережение, – доходит до Витька.

Открытие не из приятных.

– Катька в курсе? Да? – продолжает капитан, выруливая с лесной дорожки на трассу. – Хотя нет, она не может знать про Кучера. Она же уехала еще до всего этого.

Николай смотрит на Тихомирова.

– Вы давно с ней говорили?

От Смородиновой нет вестей уже трое суток. За всеми этими событиями, которые завертелись, Черный вспоминал о Кате лишь изредка, старался дозвониться. Ни на один звонок она не ответила, ни одно сообщение не прочитала. Сначала Николай списывал это на дорогу и перебои со связью, потом на какое-то время и вовсе забыл про нее, а теперь его кольнуло в самое сердце – Катя Смородинова не отвечает уже три дня!

– Давно. Мы с ней поругались вроде как, – пожимает плечами Тихомиров и про себя добавляет: «Из-за тебя, между прочим».

«С ней что-то случилось», – подсказывает подсознание. Должна быть веская причина, чтобы оперативник не вышел на связь или хоть как-то не обозначился. «С другой стороны, никто из области не звонил. Если бы что-то случилось, то мне бы уже сообщили».

– Значит так, – говорит Николай, приняв решение. – Высадите меня у бюро, а сами собирайтесь и отправляйтесь к коллегам. Узнайте на месте, что там происходит.

* * *

– Борис Петрович, нашим зрителям нужны подробности!

Фирсова мило улыбается, заинтересованно глядя на Андреевского. Тот стоит полубоком, выпятив грудь, стараясь придать себе значимый и значительный вид. Говорит Борис Петрович степенно и размеренно.

– Дело в том, что я не могу открыть все детали, это все-таки следственная тайна. Но в связи со смертью подозреваемого, думаю, могу приоткрыть завесу.

Ирина кивком подбадривает задумавшегося на миг следователя.

– Так кто стоит за всеми этими жуткими смертями?

Они встретились в сквере у здания городского Следственного комитета. Уговорить Андреевского на интервью было легко – непростительно легко. Старый следователь жаждет уйти на пенсию на гребне славы, которую наверняка принесет Черному это дело. Да, Черному. Но запомнят того, кто мелькнет в новостях! Борис Петрович даже похихикал, представляя, как расстроится столичный хлыщ, когда поймет, что Андреевский его обскакал. «А ты и дальше можешь копаться в своих бумажках, – ехидно думал Борис Петрович, торопясь на встречу с молоденькой журналисткой. – Хоть с головой уйти в них. Тут и так все понятно. Собирай отчеты, подшивай в папку, сдавай в прокуратуру. И пусть они дальше сами барахтаются».

– Семен Кучер. – Андреевский берет драматическую, как ему кажется, паузу. – Он был санитаром бюро судебной медицины. Этим и объясняются его навыки работы с хирургическими инструментами.

– Вы сказали: «В связи со смертью подозреваемого». Кучер мертв?

– Не выдержал и покончил с собой. Не думаю, что у него проснулась совесть или он осознал, какое зло принес в этот мир. Но это мое личное мнение, – приосанивается Андреевский. – Кучер понял, что следствие идет за ним по пятам, и решил таким вот образом избежать наказания.

Он готов бросаться громкими фразами, когда-то где-то подслушанными, лишь бы получить свои пять минут эфирного времени. А там уже можно со спокойной душой уйти на пенсию. «Может быть, – мечтает Андреевский, – мне еще и грамоту какую-нибудь выпишут или благодарность. Тогда будет повышенная пенсия со всеми надбавками».

Фирсова задает один вопрос за другим, заставляя следователя делиться подробностями преступлений Кучера. Интервью обрастает деталями, которые раньше не попадали в прессу.

– О! Все рано или поздно ошибаются, – самодовольно говорит Борис Петрович. – Маньяки не исключение. Мы вычислили Кучера по отпечатку пальца. Да, так банально. Всего лишь отпечаток пальца на глянцевой поверхности фотографии его последней жертвы…

* * *

Не мог Кучер распечатать эту фотографию в бюро!

Дежурный охранник на всякий случай потихоньку отодвигается от следователя подальше, насколько позволяет крохотный кабинетик. Кроме стола с мониторами, небольшого сервера и двух стульев, здесь нет ничего.

Черный сидит тут уже почти два часа, просматривая записи с камер. Взяв за точку отсчета дату смерти Гриднева, Николай получил уйму часов видео. Даже с учетом того, во сколько якобы Кучера на арендованной машине увидели у той детской площадки вечером, работы было навалом.

Люди на видео входили и выходили через главные и служебные двери. Через запасный выход бегали курить санитары и врачи. В гараж въезжали машины, из которых на каталках увозили в трупохранилище новых «постояльцев». Небольшой подземный паркинг выпускал работников. Несколько раз Николай видел знакомые лица.

Но ни разу не видел Семена Кучера. Если у следователя еще оставалась крупица надежды, что он глубоко ошибся в своих рассуждениях и все это лишь проявление его нездоровой паранойи, то она рассеялась в дым. В последний раз Семен Кучер появился под камерами бюро в тот день, когда его вживую в последний раз видел сам Николай.

* * *

– Николай Дмитриевич, Катьки здесь нет! – голос Витька дрожит от волнения.

– В смысле? Она уже уехала?

Черный только вернулся домой и теперь соображает, что съесть на ужин, если в холодильнике лишь прокисшее молоко и полбутылки кетчупа.

Тихомиров все-таки срывается на крик.

– Она не приезжала! Она села в поезд и исчезла! Ясно вам? У нас села в купе, а здесь не сошла! Ее встречали на вокзале местные опера! А потом прошли по поезду! И никого! И не позвонили даже, суки!

Какой, к черту, теперь ужин?

– С кем она ехала?

– Я знаю? Мне пофигу было на это. Я только Катьку пробил по билетам.

Виктор сжимает свободную ладонь в кулак. За те четыре часа, что шел поезд, делая короткие остановки на полустанках, Тихомиров придумывал шуточки для Кати. «С глаз долой – из сердца вон? Решила разлюбить своего следака?» – грубовато. «Игноришь, чтобы заскучал?» – простенько и по-детски. Но на самом деле Тихомиров волнуется за напарницу. Катя может обижаться, злиться, не разговаривать, но когда дело касается работы, она забивает на личное.

Встретил его усатый майор в отделе, куда три с половиной дня назад должна была прибыть Смородинова.

– А мы ждали барышню…

После этих слов Виктор понял, что сбылись самые плохие его предчувствия. «И все из-за этого дятла!» – думает Тихомиров, имея ввиду Николая.

– Что делать? Я возвращаюсь…

– Отставить! – приказывает Черный.

Внутри все переворачивается от мыслей о Смородиновой. Как можно быть таким… черствым придурком? Болваном? Идиотом? Черный не знает, как себя обозвать. Оперативник не выходит на связь столько дней, а он не удосужился кинуться раньше? Николай даже стонет. «Признайся хотя бы себе уже!» Это не просто оперативник, не просто какой-то капитан, прикрепленный к группе. Это Катя Смородинова!

– Отставить, – на тон тише повторяет Черный, усмиряя свое частое дыхание. – Оставайтесь там. Нам нужна информация от них. Я лично займусь здешним вокзалом.

– Но…

– Я все сказал!

Николай нажимает на кнопку завершения вызова. От нервного напряжения сводит нижнюю челюсть. Забыв выключить свет в кухне, Черный выбегает из квартиры. Вызывать служебную машину и еще ждать ее нет сил. Лучше на такси, так быстрее.

Глава 15

– Так что Николай Дмитриевич хотел передать? – спрашивает Катя, дойдя до машины.

До отправления поезда остается совсем немного и Смородинова понимает, что назад ей придется бежать сломя голову. «Только бы задержался!» – молит капитан.

Он стоит за ее спиной и указывает пальцем.

– На заднем сиденье посмотрите.

Там действительно лежит какой-то сверток, Катя видит его через окно. «Что бы это могло быть?» – последнее, что проносится у нее в голове. Потом перед глазами вспыхивают искорки, а под правой лопаткой чувствуется укол.

Тошнит. Мир плывет. Асфальт бросается вверх.

– Ну, вот и хорошо, – знакомый голос плывет где-то далеко-далеко, обволакивает, убаюкивает. – Давай-ка, иди сюда.

Надо что-то делать. Происходящее – неправильно. Но мысли не складываются в предложения. Тело не может двигаться. А через пару мгновений и вовсе все теряет значение.

* * *

– Молодой человек, у меня в должностных обязанностях нет пункта, что я должна за пассажирами смотреть.

С проводницей Черный встретился в кабинете начальника линейного отдела. Женщина примерно одного с ним возраста, но чувствуется, что она привыкла доминировать и подавлять окружающих. Николай не удивился бы, узнав, что пассажиры именно ее вагона получают кипяток и постельное белье только после долгих и унизительных просьб.

– И все же. Пропала сотрудница полиции…

Проводница фыркает, закидывает ногу на ногу и принимается покачивать чуть снявшейся туфлей. Она точно знает – к ее работе никто не сможет придраться. А то, что она иногда перевозит посылочки за магарыч или на одну-две станции берет в свое купе попутчиков – так кто так не делает? «Вы вообще зарплату мою видели? Ну вот и молчите, предъявляйте билеты. Провожающие – на выход». Женщина изучает противного следователя, как букашку.

– Ну зашла баба в вагон, место свое заняла, сумку на полку засунула. Куда она потом делась, понятия не имею. Посадка – это вам не за ворами бегать. Тут, между прочим, никаких сил не хватит за всеми уследить. А то, что она от вас сбежала, – оно и понятно. Какая нормальная женщина станет в «ментовке» работать?

Черный морщится. Хабалок и хамов он не переваривает с детства – хватило общения с одноклассниками. Он завелся и собрался было отчитать сидящую напротив женщину, но это стало бы потерей времени, которое для Кати, возможно, истекает.

Николай гонит от себя мрачные мысли. Все его существо противится, отказывается даже допустить возможность того, что Катя Смородинова уже три дня как… Черный чувствует не просто ответственность за оперативника, он сжирает себя, обвиняя, что не уследил за женщиной. А именно эта женщина впервые в его жизни начала значить что-то большее, чем какая-то мимолетная, необязательная, дурацкая и никому не нужная, по большому счету, связь. «Мог бы проводить ее. Посадить на поезд. Не переломился бы», – нагнетает Николай.

– Сумка где? – спрашивает Черный.

– Чего?

– Сумка где? – повторяет он. – Пассажиры вышли, куда сумку нашего капитана дели?

– Да сдались мне те шмотки! Вы на что намекаете? Очень надо! На месте сдала в «потерянные вещи», мне, что ли, с ними возиться?

Скрежетнув зубами, Черный выпроваживает проводницу, которая вышла из кабинета так, словно на ее завитых волосах покоится корона империи.

* * *

Фотографии в деле говорят сами за себя. Виктор передергивает плечами, представив того, кто нашел тело. Он даже чувствует гнилостный запах, который наверняка разносился на приличное расстояние от трупа.

Тело, кое-как спрятанное в небольшом овраге у придорожной лесополосы, нашли грибники. В ту осень грибов было много, и в выходные дни многие приезжали сюда. Женщину опознали сразу, она была объявлена в розыск неделей раньше.

– Ее ж на куски буквально порезали, я выезжал тогда на дело, – делится усатый майор Фоменко с приезжим капитаном. – Жуть! Просто мороз по шкуре, как вспомню. Главное – лицо не тронул, сука, пожалел. У нее, видишь, пятно родимое на скуле. По нему опознали.

Пятно действительно есть. Небольшое, совсем не уродующее девушку, если судить по прижизненным снимкам.

– Там у матери инфаркт случился, когда опознание было. Да. Отец держался. Но вроде как недавно умер. А мать нас все звонками достает – ищите, мол, убийцу. А как мы его найдем? Считай, два года бьемся.

– А что сделали, чтобы найти?

Майор недобро смотрит на Тихомирова.

– Все, что могли, сделали. Прошерстили весь город. У нас, конечно, не миллионы живут, поскромнее, но как-то пока справляемся. И тут бы справились, но маньяк-то вашим оказался.

– Угу, – кивает Тихомиров, листая дело.

Нет, коллеги отработали правильно. Всех, кого могли, действительно привлекли, допросили, отпустили. Вдоль и поперек проверили подопечный контингент. Придраться не к чему. Бурбу Камила – жертва – вероятно, оказалась на пути убийцы случайно. Их ничто не связывало, а значит, раскрыть такое преступление очень сложно, практически нереально.

– А фотки были?

– Вот же, – изумляется майор.

– Да нет, на теле фотки были?

– Чего не было, того не было. Я вашему следаку писал, что соответствие неполное. Только профессиональные порезы наш анатом отметил. Но он все равно вас прислал.

– Мне бы это дело изъять, чтобы Черный его сам просмотрел.

– Ну так оформим бумаги – и забирайте, – с видимым облегчением соглашается майор. – Нам эта ваша головная боль вообще не нужна ни разу.

Витька чуть заметно морщится.

«Где ты, Катька?» – думает оперативник. Этот вопрос занимает его гораздо больше, чем опер, желающий избавиться от «висяка».

* * *

Можно выдохнуть. Все вышло именно так, как он и планировал. Вот что значит быть на голову выше остальных людей. Даже те, кого он считал лучшими в однообразной серой массе, на поверку оказались такими же, как все. Глупыми, жалкими, лишенными начисто фантазии и хоть какого-то иного взгляда на реальность. Он едва не сделал глупость, едва не повелся на загадочную внешность и скупость фраз. О, нет! Это была бы определенно самая большая глупость.

Впрочем, жизнь в полном одиночестве еще скучнее, чем жизнь среди обычных людей. Это ведь своего рода игра – Бог, притворяющийся смертным. Творец и Создатель, ходящий среди тех, кто рано или поздно столкнется с ним лицом к лицу. Правда, для одного из них это будет конечная станция.

Может быть, стоит дать еще один маленький шанс? Шанс на сближение. В конце концов, он не безнадежен. И со временем, возможно, разделит эту сладость парения над безликой толпой. Есть в этом человеке стержень.

«Но какова партия! Какое изящное решение проблемы! Гениально!» Он доволен собой. Напряжение последней недели угасает. Ему почти так же хорошо, как после «показа», когда люди глядят на его творение, ужасаются и восхищаются, когда их выворачивает наизнанку от самого осознания, что и с ними случится то же самое. Неизбежное.

Насвистывая веселую мелодию, он выключает телевизор и отправляется в кухню. Самое время чем-нибудь перекусить. Маленькая проблемка, которую нужно будет еще решить, пока подождет. Нужно всего лишь до конца подчистить следы.

* * *

Черный смотрит на свои пальцы. Опустошенный, он сидит за своим столом.

С того момента как пропажа Смородиновой стала очевидной, Николай не может найти себе место, чувствуя вину. Внутри него все переворачивается и обжигает кипятком. Одну за другой он вышвыривает из своего воображения ужасные картины, в которых случайные люди натыкаются на тело Смородиновой.

Кроме чуть подрагивающих пальцев, ничто не выдает его внутреннего состояния. Черный сам удивляется спокойствию своего голоса. Только что он закончил говорить с Катиной несостоявшейся попутчицей.

– Когда мы в купе вошли, никого не было. Знаете, это было даже хорошо – с двумя детьми не очень-то просто. Я так переживала, что мне достались верхняя и нижняя полка, вы не представляете! – рассказывала женщина, которую следователь отыскал по паспортным данным. – Так что после отправления спустя полчаса я старшего уложила внизу. Ну, подумала, что, даже если кто-то придет, ребенок-то уже спит. Вот вы бы стали будить ребенка? Да, с моей стороны нагловато, но и меня понять можно – вдруг упадет? А тут благодать. Мы так спокойно и доехали.

«Спокойно доехали», – эхом повторяет про себя Черный.

Катя не вернулась в купе. Вокзальные камеры показали, как Смородинова прошла через зал ожидания и вышла на перрон. Вместе с ней и ей навстречу шли люди, но глаза Николая следили лишь за капитаном. Потом, когда никаких других видео не нашлось, он пересмотрел это, выискивая в толпе того, кто выманил Катю из вагона.

– Как выманил? Позвал? Спровоцировал? Зашел следом и насильно увел? – строит догадки Черный и не находит, не может найти ответ.

Тряхнув головой, Николай приказывает себе собраться. Снова стать следователем по особо важным делам, а не тряпкой, в которую он превратился. Следователь вскакивает со стула и принимается расхаживать по кабинету, собирая все известные ему факты и не замечая, что начал говорить вслух.

– Почему не звонят техники? Неужели так сложно установить местоположение телефона?

Черный обеими ладонями закрывает глаза. Но в черноте видит лицо Кати, чуть застенчивое и открытое, на котором проступают кровавые пятна. Со стоном следователь бросает руки вдоль тела и яростно шагает по кабинету, заставляя себя сосредоточиться.

Фотоаппарат и принтер. Машина с похожим номером. Близость к Семену Кучеру. Навыки хирурга, четкие разрезы. Возможность скрыть улики. Запредельная близость к материалам следствия. Достаточная сила для перемещения тел. Особый, художественный взгляд на мир… Есть только один человек, на котором сходятся все линии, высвечивая его, как на сцене.

Черный замирает, привалившись к стене. Воздуха в кабинете не хватает для следующего вдоха. Мир пошатывается.

– Виктор, – хрипит в телефон Черный, – вы еще там?

– Через час поезд. Катя нашлась?

Тихомиров волнуется – голос следователя не внушает надежды.

– Нет. Нет, не нашлась. Вам нужно выяснить одну очень важную вещь. Прямо сейчас.

– Слушаю.

Диктуя задание Тихомирову, Черный будто леденеет внутри. Словно ему поставили обезболивающее, местный наркоз, оставив лишь рациональность, убив все чувства, кроме копящейся злости. Большого труда ему стоит оставаться на месте. Не бежать сломя голову по известному адресу, чтобы выбить кулаками признание.

– Сука. Тварь. Если с ней хоть что-то…

Николай боится даже додумать мысль, но прекрасно знает, что способен переступить черту.

* * *

Сердце замирает. В ушах шумит, а перед глазами плывет пелена, закутывая окружающий мир в серую мглу. Голоса людей отдаляются, звучат странно, глухо и непонятно. Кто-то суетится рядом, о чем-то его спрашивает, чего-то требует. Но Николай Черный больше не здесь. Его собственный мир, только-только начавший вбирать краски, запахи и звуки, взорвался. Следователь шатается и упал бы, если бы позади не оказалась стена. Пачкая пиджак, Николай сползает на грязный цементный пол, невидящим взглядом уставившись в пространство.

Техники позвонили сразу же после того, как Черный дал Тихомирову задание. Николай был все еще на взводе после своего страшного открытия, поэтому рявкнул в трубку:

– Слушаю! Что?!

– Э… – замешкались на том конце. – Николай Дмитриевич, мы определили место, где телефон капитана Смородиновой отключился. Вы просили сразу вам позвонить.

– Адрес!

Это было недалеко от вокзала. Почти промзона, каких полно вокруг любого города. Даже местные опера не смогли точно припомнить, что здесь раньше было. Огромная бетонная коробка с выбитыми стеклами и давным-давно выкорчеванным металлом. Довольно большие деревья растут на бесхозной территории в сотни квадратных метров.

«Нет. Нет. Нет», – твердил себе Черный всю дорогу, как заклинание, которое может предотвратить самое страшное. Николай искал и находил версии. Вполне логичные и безопасные. Версии, в которых с Катей Смородиновой ничего не произошло. Телефон просто украли, а сама Катя уже едет домой. Сотовый оператор ошибся. Ошибся техник, вводивший номер Смородиновой в поисковую систему. И еще, и еще, и еще…

Группа рассредоточилась по территории. Вот-вот должен был подъехать кинолог. Николай вошел в какой-то цех, от которого остались лишь стены. Черный не мог просто ждать кинолога или бродить, выискивая на земле телефон или какие-то следы. Его, как магнитом, тянуло в здание.

Он увидел ее сразу. Внутри оборвалась какая-то струна. Тело налилось тяжестью, ноги отказались шагать ближе. Пришло четкое осознание, что и его жизнь закончена. Грудой вещей в углу лежало тело. Его кое-как скрывали картонки и тряпье. Он застыл. Ни одной мысли в его голове не осталось, лишь пустота – звенящая, гудящая, бьющая в колокола. Николай сполз по стене на грязный пол…

– Николай Дмитриевич, там собака приехала, – говорит кто-то ему прямо в ухо, возвращая к реальности.

– Что? – Черный поднимает голову.

– Собака приехала. И сразу телефон нашла – в кустах у дороги валялся. На поиски заряжаем?

Полицейский не произносит то, чего все опасаются.

– Вон, – произносит Черный.

Его хватает лишь на то, чтобы неуверенно махнуть рукой, указывая направление. Туда тут же устремляются полицейские. На миг задерживаются, прежде чем отбросить в сторону разодранную картонную коробку из-под чего-то габаритного.

Черный смотрит на их действия сквозь пелену. Почему для того, чтобы понять, что он любит Катю, ее пришлось потерять? По щеке скользит слеза. Какая-то часть сознания с удивлением констатирует, что эта слеза – первая за очень долгое время…

– Что вы творите?! – кричит следователь, вскакивая на ноги.

Полицейские ногами расшвыривают тряпки, под которыми лежит тело. Черный оказывается рядом в следующее мгновение.

Это не Катя! Это вообще не труп. Даже не человек. Неизвестно, кем и для чего сваленные вещи в этом заброшенном цеху.

Только увидев и поняв это, Черный наконец начинает дышать.

* * *

Домой Виктор не заезжает. Нелька все поймет.

– Николай Дмитриевич!

Тихомиров врывается в кабинет. Капитан и сам не знает, чего хочет. Ударить Черного? Спросить с него за Катю? Посмотреть в его акульи глаза? Утешить? Сам Тихомиров еще не до конца осознает, что все переменилось окончательно, но чувствует, что теперь никогда больше не будет прежним.

Следователя на месте нет. Бросив сумку на стул, Витек подходит ближе к столу. Он все еще не верит в то, что происходит. Настолько диким это кажется.

Документы, собранные Черным, показывают правду в неприкрытом виде. Тихомиров опускается на место следователя и берет в руки распечатки.

Труп женщины семь лет назад. Вскрыта, будучи живой. На руках и лодыжках следы скотча. Не раскрыто.

Мальчик-подросток пять с половиной лет назад. Другой регион. Снята кожа с грудной клетки, между ребер вставлены полевые цветы. Есть фотография, сделанная на месте убийства на старый фотоаппарат. Не раскрыто.

Виктор не желает знать столько подробностей, его кулаки сжимаются. Сколько еще жертв по всей стране на совести и руках этого монстра? О ком они еще не догадываются?

На каждом листе со сведениями о трупах аккуратным почерком, чуть наклоненным влево, написаны даты. Следователь дотошно все проверил, иначе и быть не может. Если по пути сюда Тихомиров еще сомневался и верил в совпадения, то сейчас факты смеются ему в лицо.

Невидящим взглядом Тихомиров смотрит на открытую дверь. Мысли его далеко от кабинета и отдела. Мимо идет Пряников, только что прибывший из столицы в связи с последними событиями, и их взгляды на миг пересекаются.

– А ты почему здесь? – спрашивает Евгений Леванович, останавливаясь.

– Только вернулся.

Витек не узнает свой голос.

– Где Черный? – поднимает бровь начальник. – Мне казалось, вы вместе должны были уехать.

– Что? Я с вокзала сюда…

– В смысле?

Пряников заходит в кабинет. Вид оперативника ему очень не нравится.

– Где Черный?

Тихомиров поднимается из-за стола. Два и два сложить нетрудно.

– Он убьет Миронова, – говорит Тихомиров. – И будет прав.

– Отставить! – рявкает Пряников. – Срочно за ним!

* * *

Черный плевать хотел на время дня и ночи. Он как заведенный звонит туда, откуда на его запросы приходят ответы. Приходится поднимать с постели начальников отделов и следователей, проводивших расследования. Узнавать подробности. И задавать главный вопрос: находился ли в то время в их городе Сергей Алексеевич Миронов? География не сказать, чтобы обширная, но вполне внушительная.

– Да, был. Он отличный эксперт, его привлекали к исследованию.

– Читал лекции как практикующий судебный медик. У меня дочь в восторге от него. Очень интересный человек.

– Надо проверить… А, вот, точно! У нас – может, помните – самолет разбился три года назад. Тогда много кого привлекли. Такая катастрофа, лишних рук точно не было!.. А что?

– С Мироновым лично знаком. Отличный мужик. Только ему развернуться не дают. Ему бы в столицу…

Каждый ответ, как в детстве, бьет Черного под дых, вышибая почву из-под ног. Человек, к которому он стал испытывать теплые чувства, с которым ему хочется делиться мыслями, к которому, казалось, всегда можно обратиться за советом, оказался убийцей. Безжалостным, хитрым и изворотливым.

На бумагах появляются пометки, дающие все ответы. Все, кроме главного: зачем?

* * *

Наталья Миронова приветливо улыбается.

– Добрый день! Вы к Сереже?

На пороге стоит какой-то взъерошенный мужчина, за которым маячат двое патрульных. Тихомиров не показывает свое служебное удостоверение.

– Он дома?

– Нет. Странно, что его все ищут, – снова улыбается женщина. – Николай Дмитриевич тоже заходил недавно. С ним все было в порядке, но он выглядел несколько расстроенным.

– Где Сергей Алексеевич? – игнорирует Витек ее рассуждения.

– Да что происходит? – наконец начинает беспокоиться Миронова, стирая улыбку с лица. – Сережа уехал на дачу. Мы на шашлыки собираемся завтра.

– За мной!

Тихомиров, не попрощавшись, разворачивается и бросается вниз по ступеням, рискуя подвернуть ногу.

* * *

Николай видит машину, припаркованную у забора в тени разросшейся сирени. Сбившись с шага, он смотрит на номер – там красуется нолик. Черный присаживается, чтобы рассмотреть его, и обнаруживает магнитную накладку. Он хочет сорвать ее, но останавливается в последний момент. Следователь в нем глушит личные чувства. Уловка помогла Миронову проскочить сквозь сито поиска. Черный стонет, вспомнив, как легко Миронов предлагал проверить их с женой автомобиль, еще тогда, когда они трясли этого несчастного горе-гинеколога. «Все могло закончиться гораздо раньше», – думает Николай, идя по участку.

В домике никого нет. Но в тишине пригорода Черный слышит, как кто-то возится на соседнем заброшенном участке. «Идеальное место». Черный осматривается. Здесь Миронову никто не мешал делать с людьми то, что он делал.

– Николай!

Старый соседский домик пропах бензином. Миронов как раз появился на его крыльце с пластиковой канистрой в руках, когда через неприметную, спрятавшуюся за кустами смородины калитку заходит Черный, чье появление удивляет судмеда.

На лице Николая застыла маска, будто стоматолог вколол ему обезболивающее, заморозил все мышцы. Только ноздри его раздуваются от сдерживаемого, но готового вырваться гнева.

– Вы арестованы, – едва двигая губами, произносит Черный.

– Что? Это шутка? – Миронов криво улыбается.

Сергей Алексеевич медленно ставит канистру у своих ног, не спуская глаз со следователя. На лице судмеда то появляется, то исчезает улыбка, будто он еще не решил, какую роль играть. Шаг за шагом Миронов спускается с крыльца и подходит к Черному.

– Шутка?

Черный тоже делает шаг навстречу Миронову и оказывается лицом к лицу с тем, кого намерен упрятать в тюрьму на пожизненный срок.

Мужчины почти одного роста, Николай чуть выше, но сейчас это не имеет значения. Они впиваются друг в друга взглядом, пытаясь прочесть мысли. Глубокие морщины прорезают лоб следователя. Он разглядывает чересчур спокойное лицо судебного медика. Мягкие черты, очки в тонкой оправе, морщинки, разбегающиеся от внешних уголков глаз…

– Что ж, ты меня раскусил, Коля.

Миронов неуловимо меняется, будто фокусник проводит по нему рукой и открывает его истинное лицо. Уголки губ опускаются, рот становится жестким, в глазах появляются презрение к миру и надменность. Сергей Алексеевич расправляет плечи и чуть поводит шеей, сбрасывая маску. Он все тот же Миронов, с каким Черный встретился около месяца назад, но Николай не узнает этого властного, жестокого человека.

– Я в тебе не ошибся. Ты не они. Ты такой же, как я.

Даже голос Миронова меняется, становится глуше, глубже, звучит откуда-то из самой середины грудной клетки.

– Ты арестован, – повторяет Черный. – За убийства Авакумовой, Браун, Ермакова…

– Да-да-да! Довольно! – перебивает его Сергей Алексеевич, чуть поморщившись. – Я не убил их, а подарил им Вечность. Запечатлел. И сделал это вовремя, пока они не превратились в развалины, лишившись красоты. Ты разве не понимаешь?

– Я понимаю, что все эти люди мертвы. Эти и те, кого ты убил в других местах. Ты убийца.

Птицы заливаются трелями. Солнце вовсю светит и греет. К резкому запаху бензина примешиваются одуряющие сладкие ароматы ранней сирени, проснувшейся земли, травы, жизни.

– Я Творец! – орет Миронов, входя в раж и размахивая руками. – Я Создатель! И если вся эта человеческая серость не понимает мои идеи, не желает признать меня, то я имею право взять то, что мне принадлежит. И сделать то, что считаю нужным. Разве я просил многого? Я просил лишь места для роста. Чтобы мне не вставляли палки в колеса и дали развернуться. Я мог бы явить миру величие. А они? «Заведующий региональным отделением бюро – ваш потолок». И когда это изменится? Через сколько лет? Нет! Я не намерен ждать!

– Ты больной ублюдок. Ты это понимаешь?

– Не перегибай, Коля, – качает головой Миронов. – Не перегибай! Ты такой же, как я. Я понял это в первый же день. Ты знаешь, что значит быть над людьми. Видеть дальше и больше них. О, я сразу это почуял.

– Я не ты. Таких, как ты, я ловил, ловлю и буду ловить. И изолировать от общества.

– Общества? Не смеши! Они никто. Ни один не стоит даже взгляда. Я позволил некоторым из них войти в историю. Стать чем-то прекрасным. Сохранил их для Вечности. Ты знаешь, как быстро начинает гнить человеческое тело? Тут же! Только сердце перестает биться – сразу начинается разложение. Сначала медленно, а потом все быстрее. И уже ничего не остановить, ничего не сделать. Даже самые прекрасные создания через пару дней становятся всего лишь кусками гнилого мяса. А на моих снимках они застыли в одном-единственном истинном мгновении.

– Хватит! Этот бред можешь рассказать психиатрам!

Больная философия Миронова отвращает. Николай видит, как в глазах Сергея Алексеевича проступает безумие. Он захлебывается пафосными словами, выпячивает грудь, искренне довольный собой. Черный сжимает кулаки.

– Где Катя? – рокочет голос Николая.

– О! Ха-ха-ха! О ком мы вспомнили! – заходится в истеричном смехе Миронов. – Катя, Катюша, Катенька! Жирная тупая корова!

Черный хватает противника за ворот футболки с Веселым Роджером во всю грудь.

– Как ты вообще мог обратить на нее внимание? Ты и она? Ну нет! Нет! Это пошло и глупо. Коля, смирись. Почему ты вообще выбрал ее, когда я предлагал тебе самое главное – свою дружбу? Но нет! Ты оттолкнул меня, предпочтя ее. Жаль, у меня не было времени, чтобы сделать все красиво.

– Где Катя? – рычит Черный.

– Все еще между нами может наладиться, – продолжает Миронов, будто не замечая, как выглядит и что делает следователь. – Я покажу тебе истинное положение дел. Я научу тебя видеть достойных людей среди этих тварей, отбросов, гнид…

Николай и сам не понимает, как сбивает Миронова с ног. Валит его на землю, оказываясь сверху. Его кулак жестко влетает в скулу судмеда, заставляя того поперхнуться словами. Потом он бьет снова. Из разбитой губы Миронова брызжет кровь. Он почти не контролирует себя. Слова судмеда ударили куда-то в больное место. Сколько раз в детстве Черный слышал, как его самого называли недочеловеком, «этим», чмырем? Сколько раз его унижали, пытаясь сломать? Он как-то выстоял. И теперь, раз за разом нанося удары поверженному сопернику, на мгновение возвращается в те дни, когда сам оказывался поваленным на грязный асфальт школьных задворок. Миронов не уворачивается, не пытается сопротивляться. Он хохочет, запрокидывая голову и харкая кровью, пытаясь попасть ею в следователя.

– Она сдохла! И ты – ты, Коленька, – в этом виноват. Будешь жить свою скучную серую жизнь среди них и каждый сучий момент этой жизни помнить, что она сдохла из-за тебя.

Миронов говорит на удивление внятно, хотя пару зубов Черный ему уже выбил.

– Тварь!

– Ха-ха-ха! – заходится судмед.

Черный поднимает его за грудки, встряхивает. Миронов продолжает хохотать ему в лицо, доводя до слепой ярости. Красная пелена падает перед глазами Николая. Он видит лишь лицо Кати. Удар сыплется за ударом, пока кто-то сильный не перехватывает его кулак.

– Да твою мать! Парни, че стоим?!

Тихомиров едва может удержать обезумевшего следака. Витек вцепляется в Черного и оттаскивает его от полуживого, похожего на отбивную Миронова. Подбитые, быстро заплывающие глаза судмеда блестят. Его разбитые губы уже не могут улыбаться. Но из горла несется вороний издевательский клекот.

Черный, которого Тихомиров едва смог удержать, успокаивается, лишь когда Миронова уволакивают прочь. Николай обмякает, и Витек усаживает его на крыльцо. Воняет бензином.

– Слышишь? – спрашивает Черный.

– Орет, падаль, – прислушавшись к шуму с соседнего участка, говорит капитан.

– Не это.

Витек замирает, переставая дышать. Где-то тихонько, едва различимо, кто-то скулит. Тихомиров смотрит на следователя. Не сговариваясь, мужчины бросаются в пропахший бензином дом.

– Катя!

Смородинова лежит на том самом дощатом полу без движения. Ее одежда насквозь мокрая. Рядом горит свеча. Черный бросается к женщине, сгребает ее в охапку и прижимает к себе. Он готов сидеть с ней вот так, не двигаясь, всю оставшуюся жизнь. Катя смотрит на него и пытается улыбнуться, хотя сил у нее почти не осталось. За эти бесконечные сутки она уже попрощалась с жизнью. А горящая свеча в бензиновом море предвещала мучительную, страшную смерть.

Тихомиров дует на пламя, грозящее в одно мгновение превратить старый дачный домик в пылающий костер, и оно затухает.

– Ну, будем считать, что свечку я вам подержал, – хихикает капитан, чувствуя, как напряжение уходит.

– Черная смородина, – едва слышно шепчет Катя.

Благодарности

Вике Комаровой – за то, что ты вносишь в мою жизнь частичку безумия.

Ирине Федоровой – за то, что ты веришь в меня.

Кристине Полтавец – за предоставленные консультации.

Агате Нигровской – за то, что забанила меня в чате и подарила время для создания этой книги.

Content

Елена Новикова
Смертельная красота

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Благодарности