Ольга Птицева

Двести третий день зимы

© Ольга Птицева, 2024

© Оформление. ООО «Поляндрия Ноу Эйдж», 2024

* * *

Мы обязательно встретимся, слышишь меня? Прости…

Там, куда я ухожу, весна.

Дельфин, 2004

1

Снег сыпал мелко и вразнобой. То под острым углом к земле, то вовсе параллельно ей, будто в воздухе была еще одна плоскость, по которой тот скользил в сторону от окна. Нюта смотрела через стекло. Снаружи висели серые сумерки – стылые и тягучие. Бесконечные серые сумерки. Ничего, кроме серых сумерек. Зато в комнате под абажуром горел торшер, Нюта зажигала его, когда возвращалась домой. Он не разгонял полумрак, но создавал посреди него островок теплого света. Достаточно, чтобы чуть расслабились плечи.

Нужно было вернуться на кухню, бросить на сковородку кусок масла, а сверху – вчерашнюю гречку, слипшийся комок отваренной крупы с прожилками куриного мяса, дождаться, пока прогреется, и нормально поесть. Но Нюта продолжала смотреть на снег, и внутри у нее разливалось что-то жгучее – то ли изжога от дневной сухомятки, то ли пустая злость.

– Нюточка, такой снежок славный выпал, – говорила мама, пока Нюта шла домой по заваленному тротуару. – Ты видела, какой снежок? Передавали, что обязательно выпадет, и выпал! Не обманули!

Нюта прижимала телефон плечом, так как руки слишком быстро коченели во влажном холоде. Не мороз, а не пойми что.

– Выпал, да, – только и смогла она ответить, а дальше уже молчала и слушала о хлебе, который в магазин опять привезли сыроватым, но ничего, его подсушить слегка – и нормальный будет, хороший хлеб, можно есть. Такой хлеб, рыхлый, со скользким мякишем, быстро покрывался плесенью. В желудок он падал тяжелым комком и лежал там, никак не перевариваясь, сколько ни ворочайся без сна.

– Мам, так обещали же нормальный хлеб привезти. Меньше, но нормальный!

Ноги вязли в снежной каше, Нюта с трудом через нее пробиралась. Мама квохтала в телефоне, мол, обычно им все привозят, просто сейчас обстоятельства, сама понимаешь, но если надо немножко потерпеть, они потерпят, не страшно, и не такое терпели, а тут осталось-то, Нюточка, осталось совсем чуть-чуть, вон какой снежок выпал.

Снежок падал восьмые сутки – отупляющей, бесконечной манкой сыпался из низких туч. И в крепкий мороз, и в сопливые минус два. Это раньше холодные дни были яркими и бесснежными, а теперь снежный покров восстанавливался вне зависимости от циферок после минуса. Лучше бы правда падала манка. Нюта попыталась вспомнить, когда в последний раз ела манную кашу. Перед внутренним взором возникла детсадовская столовая с длинными рядами в холодном зале. Строй одинаковых тарелок, а в них – белая жижа с масляной лужицей. Возможно, это было не настоящее воспоминание. Коллективная память формировалась исподволь, так сразу и не разберешь, что происходило на самом деле, а что просто нужно помнить, потому что у всех так было.

– А еще дядя Володя приходил. Вчера. Я забыла тебе сказать.

Нога увязла еще глубже, холодное посыпалось в ботинок. Нюта остановилась. Перехватила телефон рукой.

– Зачем приходил? – спросила она, заранее зная ответ.

Мама что-то залепетала, но Нюта не стала ее жалеть. Повторила с нажимом:

– Зачем приходил?

– Ну зачем, Нюточка? Ну? Сама понимаешь… Рассказать приходил.

– Что рассказать, мам?

Это было жестоко. Требовать от мамы сказать словами через рот, зачем дядя Володя пришел к ней вчера вечером. Описать, как он сел в коридоре на обувницу, сложил большие ладони на коленях, откашлялся и просипел прокуренным голосом: «Забрали Димасика нашего, повезли уже, небось. Как теперь узнать, добрался, нет?»

– И заплакал, Нюточка, – зашептала мама, а Нюте показалось, что та стоит рядом и горячо дышит ей в ухо. – А я, дура, даже чаю не предложила. Как-то стушевалась, понимаешь? Он еще посидел и ушел. Надо к нему сходить, наверное. Как думаешь?

Нюта никак не думала. Она вспоминала, как смешно топорщились волосы на макушке у Димасика, и как он усмирял их мокрой ладонью, и как от него пахло мятными конфетами, и как он умел скручивать язык в трубочку, а Нюта смущалась от этого, сама не понимая почему. И как потом, классе в девятом кажется, этот язык оказался у нее во рту, пока руки Димасика гладили ее по спине и плечам, и она не знала, что делать с этим его горячим языком, и укусила легонько, а Димасик отскочил, откинул волосы и рассмеялся. И снова начал ее целовать. Сколько они не виделись? Лет пять, наверное. И не увидятся теперь.

– Мам, я пришла, надо ключи в сумке найти, – соврала Нюта, до дома было еще два квартала через снег и серость. – А ты хлеб сырой не ешь. Слышишь меня?

– Да куда ж я его? – возмутилась мама. – Выкидывать, что ли? Пока наши там голодают, я тут хлеб выбрасывать буду? Так?

Заводилась мама с пол-оборота, только повод дай. Ноги окончательно промокли. Нюта выдохнула через зубы и ответила спокойным голосом:

– Сухари насуши. И пойди к дяде Володе чай пить.

Мама тут же успокоилась. На том и порешили, распрощались и одновременно нажали на отбой. Нюта вырвала ногу из снежной ловушки, огляделась по сторонам – никого. И перескочила с заметенного тротуара на расчищенный асфальт. Натянула шапку пониже, спрятала лицо в воротник куртки. Авось успеет проскочить так, чтобы ни одна камера не распознала.

Дома было тихо, только лампочка потрескивала под абажуром. Не часто, но тревожно. Если перегорит, то вот такую же, с теплым уютным светом, уже не получится купить. Когда они начали пропадать из магазинов, Нюта схватила восемь штук, сколько поместилось в руках. Потом она себя, конечно, ругала. Могла бы взять тележку и наполнить ее до краев теплыми лампочками. Не додумалась. А Славик и над восьмью штуками хохотал, мол, кто-то гречку хватает, пармезан тертый, а эта дурацкими лампочками затарилась.

Гречку можно было не хватать, она-то никуда не делась. От пармезана Нюта быстро отвыкла. Сначала перешла на простой твердый сыр, затем в магазинах закончился и он, остался лишь мерзкий колбасный, копченым духом которого пропитывался весь дом, стоило принести кусочек. Так что сыр Нюта исключила. И ничего, не страдала особо. Нормальных макарон, чтобы посыпать сыром, давно уже не было. И черного сладкого кофе, чтобы пить с кусочком сыра вприкуску, тоже.

Нюта оттолкнулась от подоконника, хлопнула по бумажному боку абажура, лампочка мигнула и перестала трещать. Тянуть за ниточку от исчезнувшего к исчезнувшему – опасно. Сама не заметишь, как окажешься лежащей на полу, с прижатыми к груди коленями, чтобы не рыдалось в полную силу. Не из-за кофе с сыром, конечно. Слишком уж плотно связывалось друг с другом большое и малое. Вот уже и Славик вспомнился. Нюта растерла лицо ладонями так, чтобы щеки стали горячими, а в носу засвербило. Соберись, давай. И поужинай, наконец. Свет на кухне вспыхнул ледяным. Не хотелось расходовать теплые лампочки на помещение, в котором особенно и делать нечего. Да и привлекать лишнее внимание тоже не стоило. Окна спальни выходили во двор, а кухонные смотрели прямо на дорогу, за которой помигивал белой вывеской дежурный пункт. Теплый свет в окнах, правда, пока не запрещен, это тебе не плакат «СНЕГУ НЕТ», вывешенный с балкона. Но мало ли, вдруг какой ретивый холодовик заинтересуется, отчего в наших снежных краях светится желтым чье-то окошко. Зачем давать лишний повод этому задумчивому взгляду задерживаться на тебе?

– Сиди тихо, очень тебя прошу, – говорил ей Славик, пакуя вещи в самый крохотный рюкзак из всех, которые нашлись в туристическом магазине. – Просто сиди тихо. Твоя задача – дождаться, пока мы тебя вытащим. Понимаешь? Не привлекай внимание. Не отсвечивай. И лампочку эту выверни, господи боже мой.

Он всегда начинал причитать, когда волновался. Нет бы матерился, как социально одобряемый представитель поколения, или заикался, как статский советник Фандорин. А он включал набожную старушку. Где только нахватался?

– Котичек, – успокоила его Нюта, – я самый тихий человек из всех, кто тут остался. Даже в голову не бери.

Славик скривился и принялся запихивать в рюкзак еще одну футболку – полосатую с вышитым маяком на груди. Нюта отобрала ее, сложила аккуратно и втиснула между ноутбуком и папкой с документами.

– Ты хоть свитер положи, – посоветовала она и осеклась.

Славик пожал плечами:

– А зачем? Там-то тепло.

Так что от Славика ей осталась кипа шмотья. Даже пуховик и утепленное пальто. Фигурами они были схожи – оба невысокие и тощие, может только в плечах Нюта ему уступала. Поэтому все его кашемировые пуловеры и шерстяные кардиганы без дела не лежали. Они согревали ее, навевая грусть.

В итоге Нюта обложилась вещами тех, кто уехал. Как-то само собой так получилось.

Первой укатила Вита Просфирина. Она отдала Нюте гигантскую коллекцию пластинок со сказками и старый проигрыватель дедушки, Петра Николаевича. Скрипучие «Бременские музыканты» утешали перед сном, но запасных иголочек для проигрывателя в продаже не оказалось, и Нюта не частила, выбирала особенно мерзкие вечера, выключала повсюду свет и слушала, беззвучно подпевая: «Нам дворцов заманчивые сво-о-оды не заменят никогда свобо-о-оды…» – и начинала плакать уже на второй строчке жизнеутверждающего «ла» сразу перед ослиным «ей-ей».

После Виты поток уезжающих стал таким плотным, что очередность Нюта больше не фиксировала. Просто помогала паковать, засовывать и утрамбовывать. Искала билеты, таскала чужих кошек на прививки, выслушивала причитания их теперь уже бывших хозяев и ободряла. Забирала себе тарелки, пледы, тумбочки и вешалки, наборы чаев, банки с разносолами, гирлянды, термобелье и винные бокалы.

– Ты старьевщица, дорогая, – вздыхая, Славик целовал ее в макушку.

Он похудел за первые недели зимовья, и обнимать его стало неловко, будто не хватало половины знакомого тела. Нюта вдыхала его запах – шерсть свитера, чуть дезодоранта, чуть пота, немного парфюма – и позволяла себе плакать сразу по всем. Головой она понимала, что никто из друзей – ярких, смелых, бесконечно родных людей – не покидал ее лично. Они рвались вслед за весной, как рвутся из холодной воды наружу, чтобы вдохнуть. Но голова слишком быстро переполнялась мыслями и страхами и уже не управляла Нютиными реакциями. На место размышлениям приходили чувства. Все, как одно, жгучие, почти невыносимые. И стыдные. Но рядом со Славиком она могла их не стесняться.

Когда Нюту крыло виной и страхом, Славик наливал ей травяного чая в кружку. Кутал ее в плюшевый халат, который подарила Нюте дочка маминой коллеги по школе. Он подтыкал под ее спину подушку, что досталась им после благотворительного аукциона в помощь тем, кто больше не мог оплачивать счета за отопление. Он брал ее за руки и сидел рядом, пока Нюта засыпала. Уже через сон она слышала, как Славик поднимается с пола и идет в свою комнату, и думала, как же здорово, что он здесь. Посреди бесконечной зимы важно быть с кем-то надежным и теплым. А потом Славику предложили работу там, где весна уже почти стала летом, и он согласился. Да и кто бы нет? Нюта царапнула вилкой дно сковороды, где разогревался комок гречки, и запретила себе вспоминать.

– Поешь, – сказала она себе. – Постой под горячей водой. – Переложила гречку в тарелку. – Налей себе травяного чая. Заберись в плюшевый халат. Подоткни под поясницу подушку. – Гречка была пресной и сухой, Нюта глотала ее через силу. – Ты сама отлично справляешься, ты сама отлично справляешься, ты сама отлично справляешься.

Мама учила, что врать нехорошо, но о самообмане речь не шла. Нюта заставила себя доесть, залила тарелку и сковороду холодной водой и отправилась греться под душем. Горячую воду включали по расписанию – от района к району. Кому-то не везло, и включение выпадало на рабочий день. Дом Нюты вошел в удачный промежуток времени с восьми до половины девятого вечера. За эти тридцать минут она успевала постоять под горячими струями, потереть спину и ноги, хорошенько умыться и даже согреться по-настоящему. Бытовые дела Нюта совершала в ледяной воде, стараясь все полчаса провести в паре и обнимающем тепле.

Правда, ей начало казаться, что день ото дня вода становилась все менее обжигающей. Подтверждений найти было негде, а задать этот вопрос соседям как-то не приходило на ум. Да и все нормальные разъехались: парочка и их толстый мопс с третьего этажа, тетушка в гигантских очках с седьмого, даже семейство, жившее через стенку, растворилось в неизвестном направлении со своими многочисленными орущими детьми. На оставшихся Нюта посматривала с подозрением, мол, чего это вы вообще? А потом одергивала себя: ты-то тоже здесь, дорогая. Разные ситуации бывают. Ну да. Ну да.

Ванная быстро наполнялась паром, стоило только открыть кран. Вода сначала текла ржавая, потом чистая. Нюта вылезла из домашних штанов и трусиков, стянула футболку, переступила через бортик душевой и задвинула за собой дверцу. Кожу обожгло, дыхание сбилось. Нюта закрыла глаза и не открывала их, пока вода не стала холодеть. Стояла в горячем потоке, хватала воздух ртом, на ощупь мылила себя, тут же смывала и опять мылила. От пены ничем не пахло. То есть пахло, конечно, мылом, но не так, как раньше. В этом «раньше» Нюта выискивала самые необычные гели и наслаждалась их ароматами, пока Славка не начинал долбить в дверь: сколько можно вообще, что ты за выдра такая?

Черная смородина, рябина, иланг-иланг, миндаль, цедра марокканского апельсина, розмарин, пудровый ирис и пряности. Нюта выбирала запах, как платье. И ложилась в нем спать. Это помогало ей всецело ощутить себя, и утром она просыпалась с чувством, что почти любит свое тело, каким бы неидеальным то ни было.

Теперь в арсенале имелся только один запах – типового мыла «Морозко». Не хочешь такого, ходи грязной. Зато и претензий к телу почти не осталось. Какая разница, насколько оно избыточно или недостаточно? Какая разница, насколько стало рыхлым то, что раньше было (или должно было быть) упругим? Какая разница, чему рекомендовалось придавать гладкость, если теперь шершавое все, чего ни коснись? Нюта ловила себя на подобных мыслях и лениво думала, что прежде и не мечтала о подобной свободе. Мечты вообще имеют свойство сбываться, вопрос – в каком виде. И какой ценой.

Вода иссякла быстрее, чем Нюта согрелась, но позже, чем закончился обмылок. Завтра придется стоять за мылом в очереди, отдельной от продуктовой. Супермаркет, где до зимовья можно было лениво прохаживаться с тележкой, разделили на два отдела – продовольственный и хозяйственный. В первом – гречка в пакетах по два килограмма, замороженная курица, ледяные полуфабрикаты без срока годности и сырой хлеб. Все от единого поставщика – ООО «ХолПродХоз». Во втором – мыло, порошок, прокладки и зубная паста от ООО «ХолПромХоз». Просьба не путаться и не путать.

Нюта еще немного постояла в теплом влажном воздухе душевой кабины, потом вылезла в прохладную ванную, а из нее перешла в холодный коридор и совсем уж стылую комнату. Выжала полотенцем волосы, в очередной раз подумала, что надо бы постричься совсем коротко, чтобы не обрекать себя на ежевечерние мокрые водоросли, в которые превращались ее лохмы после душа. Натянула широченную футболку Славика – он в ней спал – и носки, связанные для Нюты его бабушкой, Ниной Михайловной.

За окном продолжал сыпать снег. Он замедлился и в полете собирался в белые комки. Свет фонарей заострился. Тени удлинились. Стало тихо – официально комендантский час начинался в девять, но все знали, что после восьми к прохожим могут возникнуть вопросики. Граждане зимующие не должны мешать естественному процессу восстановления снежного покрова. Нюта задернула штору и погасила торшер. На цыпочках вышла в коридор, потянула дверь гардеробной, нырнула в ее темноту и щелкнула выключателем.

Розовый свет заполнил маленькую комнату без окон. Он смягчал углы, оставлял в тени полки и коробки, вешалки и гладильную доску, но высвечивал стол, над которым и висела лампа. Розовая фиалка дала два новых бутона. А белая выстрелила свежим отросточком – нежно-зеленым, бархатным. Нюта пощупала землю в ближайшем горшке, пару раз ткнула в нее зубочисткой, разрыхлила немножко. Потрогала пальцем воду в банке – теплая, отстоявшаяся. Отлично. Перелила ее через край в лейку с длинным носиком и осторожно начала поливать – так, чтобы не намочить листья и соцветия. Первый горшок, второй, третий – Нюта обходила каждый. Затем следовало подождать минут пятнадцать и слить остатки из поддонов.

Нюта легла на пол под столом с фиалками. Пол был еще теплый – под ним проходила труба горячего водоснабжения, и теперь она медленно остывала. У ящика с летней обувью отодвигалась боковая стенка. Раньше Нюта складывала туда запасные шнурки, чистящий крем для белых кед и ароматизатор для стелек. Теперь там лежал телефон. Не тот, с которым она ездила в теплицы и институт, покорно демонстрируя свои подписки на официальном новостном портале по первому же требованию холодовиков. Не тот, который выдавал Нюте вечерние брифинги Партии холода о состоянии снежного покрова. Не тот, по которому Нюта вела беззубые разговоры с мамой. А тот, в котором уезжающий Славик настроил точку удаленного доступа в другой мир – где весна, солнце и зелень на деревьях. Где нет нужды прятать выводок фиалок в гардеробной комнате.

«Как ты?» – написала Нюта.

Славик тут же появился в сети.

«Вджобывал весь день, как проклятый. Теперь на балконе сижу, пью пивас. А ты как?»

«Совершаю диверсию в отдельно взятом домохозяйстве».

«Фиалки свои дурацкие поливаешь?»

Нюта приподняла и сфоткала розовые бутоны.

«Мощь! – ответил Славик. – Скучаю очень. По тебе и фиалкам».

Нюта легла обратно, прислонилась лбом к ножке стола.

«Они же дурацкие».

«Ты тоже. Это не мешает скучать».

Нюта набрала: «Есть новости?» Но стерла. Если бы были, Славик не стал бы тянуть.

«Надела сегодня носки твоей ба. Теплые!»

«Ха! У нас тут уже + 25 было днем, вот бы моя ба умела вязать кондиционеры».

«Не выдали пока?»

«Куда там! И даже если выдадут, счет за электричество и так адовый, я не потяну».

«Зато тепло», – хотела написать Нюта, но передумала. Не только ей позволено жаловаться.

«Как там ваш цветочный мститель?» – спросил Славик.

Его веселила эта история, но Нюта воодушевления не разделяла.

«Еще два эпизода в черте города. Из теплицы теперь хрен выйдешь. Хорошо, я не курю».

Славик прислал ржущий смайлик.

«Ботаники-террористы. Часть вторая. Возмездие».

«Вообще это все не так смешно, как тебе кажется, – не выдержала Нюта. – Нас на КПП теперь так шмонают, что можно застрять часа на полтора. Сегодня не успела в магазин, дневные карточки сгорели».

Славик тут же ответил:

«Извини. Иногда забываю, что это все на самом деле происходит».

«Да, мне тоже не всегда верится».

Разговор затух. Нюта полежала еще немного, придумывая, что бы такое написать. Но телефон пискнул оповещением – трафик заканчивался. Опять забыла выключить автоматическое обновление.

«Пойду спать, – написала она. – Сфоткай мне зеленушку какую-нибудь. Завтра вечером загружу».

«Хорошо. Береги себя».

Нюта закрыла глаза – их предательски начало резать. Продышалась. Открыла. Набрала бодрое: «Беречь и не отсвечивать, я помню».

Славик прислал сердечко. Она ответила таким же. Выключила телефон и засунула за боковую стенку ящика с кожаными босоножками и резиновыми сланцами, которые ей больше не пригодятся. Поднялась, проверила поддоны – воды почти не осталось. В гардеробной было слишком сухо даже для фиалок. Нюта вернулась в спальню, забралась под одеяло и начала старательно думать о бесхозном увлажнителе, стоявшем на работе. Но больше думалось о холодном пиве, которое можно пить на балконе после душного дня. И о Славике. Больше всего думалось о нем.

2

Люди на КПП толпились, недовольно переговаривались, курили и постоянно дергали стоящих рядом:

– Начали пускать, не?

– А чего не пускают-то?

– Можно как-то побыстрее?

– Опоздание засчитано будет?

– Уточните там у кого-нибудь, что с опозданиями?

– Але, гараж?

Правда, все это вполголоса, ворчливо – да, но не дерзко. В будочке проверяющего виднелись сразу два силуэта. Один – в привычной телогрейке и шапке на меху, а второй – незнакомый, зато в узнаваемой белой куртке со светоотражающими полосками. Холодовик. Нюта сунула руки поглубже в карманы пуховика. Славик оставил в правом упаковку жвачки с вишневым вкусом, а в левом – проездной на метро. Проездной оказался просроченным, жвачка – твердой настолько, что зубы сломаешь. Но Нюта таскала с собой и то, и другое. Просто чтобы сжимать в кулаках, пока идешь через снег. Жвачка с вишневым вкусом – беречь себя. Просроченный проездной – не отсвечивать.

Не отсвечивать временами становилось тяжело. Например, когда толпа научных сотрудников биолого-почвенного института получала метку об опоздании в табелях учета рабочего времени. Толпа, пришедшая вовремя. И как тут себя беречь? Нюта сжала кулаки еще крепче, но очередь впереди наконец ожила. Спустя еще минут десять Нюта зашла в пропускную будочку. Ноги успели окоченеть. Знакомый охранник в меховой шапке кивнул, она кивнула в ответ, просканировала карточку, аппарат вспыхнул зеленым.

– Продлили вход на полчаса, чтобы все успели! – гордо объяснил охранник.

Нюта кивнула еще раз.

Холодовик смотрел на нее через прорезь в балаклаве. Глаза у него были серые, ресницы белесые, взгляд равнодушный. Нюта выдохнула. Значит, не полноценный шмон, а так, для галочки. Миновала внутреннюю дверь и оказалась во дворе института.

Снег падал редкими острыми катышками. Они цеплялись за кожу и царапали. Щеки от них чесались. После отметки на КПП можно было не особенно спешить – прогуляться у высоких окон оранжереи, заглянуть в теплицы, вдохнуть влажный запах почвы, посидеть под навесом с лампой искусственного солнечного света. Хоть какое-то развлечение. Но у дверей в основной корпус стоял Радионов. Он смотрел прямо на Нюту и комкал в пальцах сигарету. Ничего хорошего это не предвещало.

– Доброе утро, Глеб Палыч, – поздоровалась Нюта, подходя ближе.

Тот кивнул.

– Все в порядке? – осторожно спросила Нюта.

Радионов поморщился.

Нюта скинула рюкзак с плеча и начала искать ключи от кабинета. Нащупала ежедневник, термокружку, запасную футболку и дополнительные носки. На дне дребезжал бесполезной мелочью кошелек и валялась пара ручек. Ключи нашлись во внутреннем кармашке, рядом с паспортом. Пока Нюта рыскала, Радионов продолжал смотреть на нее и мять вконец измочаленную сигарету.

– Вы поговорить хотели? – не выдержала Нюта.

Радионов развернулся, приложил свою карточку к входной двери и пропустил Нюту вперед. В лифт они зашли вместе, ехать было недолго – до седьмого этажа, но Радионов молчал так выразительно, что Нюта уперлась взглядом в экран на стене. Все время, что она здесь проработала, там крутили один и тот же ролик: неизвестный мужчина поедал борщ прямо из блестящей кастрюли. Нос у него был абсолютно характерный, цвета спелой свеклы. И ел он со знанием дела. Ложку за ложкой. Ложку за ложкой. Этот процесс сопровождала лаконичная подпись: «Мы выращиваем, чтобы они ели». Почему Нюта должна лично заботиться о пищеварении незнакомого мужика, объяснять никто не спешил.

Поговаривали, что в начале зимовья герои в ролике менялись. То мальчишка без переднего зуба ел оладушки с вареньем. То тетушка с химической завивкой жевала салат из свежих овощей. То рыжая девочка грызла яблоко. Обновлять картинку перестали на персонаже, вызывающем максимальное количество вопросов, но кому теперь было до этого дело? Вот бедный мужик и хлебал борщ все рабочие дни с девяти утра до семи вечера, пока институт не обесточивали в целях экономии.

На седьмом Нюта вышла из лифта, Радионов последовал за ней. Они прошагали по коридору до кабинета. Он стоял молча, пока она копошилась с замком. А потом зашел внутрь и прикрыл дверь.

– Все-таки хотите поговорить, – вздохнула Нюта и присела на краешек стола. – Давайте.

Радионов оперся спиной о дверной косяк и сложил руки на груди. Пиджак на локтях и лацканах лоснился, да и рубашка выглядела несвежей. Обычно Глеб Палыч придерживался строгости во всем, что касалось внешнего вида. Идеально чистый и выглаженный. Выбритый, пахнущий чем-то древесным. Нюта не спрашивала, но ходили слухи, что жена Радионова уехала почти сразу, как объявили зимовье. Кольцо он больше не носил. И пахло от него теперь зубной пастой, а следы от нее временами белели на брюках.

– Ладно, Синицына, – начал он. – Давай без расшаркиваний тогда, сразу к делу. – Но все равно замялся.

Нюта не выдержала:

– Опять?

Радионов вздохнул, поправил очки и ответил:

– Опять. – Но мог бы и не отвечать.

Нюта со стоном оттолкнулась от стола, обошла его и опустилась в продавленное кресло в углу. Кабинет был маленький, без окна. Стол, стул, шкаф и кресло. Ничего персонального, ничего идентифицирующего. Только таблица морозостойких почв на стене, да и та с номенклатурным номером.

– Утром был звонок, – уже без пауз заговорил Радионов. – На съезде с кольца, прямо у входа в парк. Там сейчас каток установили трехъярусный, видела?

Нюта хотела кивнуть, но решила, что не стоит. Хотя Радионову она доверяла. До зимовья он ни разу ее не подводил. Ни во время учебы, ни во время практики. И даже дипломную работу принял с воодушевлением. А что в аспирантуре отказал – так не его это было решение, а деканата, мол, нецелесообразно выделять бюджет на ваши зимостойкие разработки, Синицына, кому они нужны, когда потепление глобальное? Утритесь, уважаемые. Вот только удовлетворения Нюта совсем не испытывала. Лучше бы все они оказались правы.

– Не видела я ваш каток, – ответила она. – Я тут сижу с утра до вечера. У меня карточки сгорают, какой каток вообще?..

– Ладно, ладно. – Радионов расцепил руки и спрятал их в карманах брюк. – Фотографии мне еще не прислали. Но по описанию – снова семейство амариллисовые. Стебли безлистные, листья плоские лентообразные, собраны у основания стеблей, цветки одиночные, сидят на верхушках…

– Короче, нарциссы. Вот же ж…

– Синицына! – Радионов сам испугался своего окрика, снял очки, потер глаза. – Нарциссы при отрицательных температурах не растут!..

– Они морозостойкие.

– Не растут!

– И с многолетним корневищем.

– Не растут! И точка!

Нюта сцепила пальцы, прикусила костяшку. Кожа на вкус отдавала железом. Захотелось сплюнуть.

– Ладно, допустим, это не нарциссы. Что тогда?

– Это ты мне скажи! – Без очков глаза у Радионова стали беззащитными. – Сначала мне, а потом тем, кто сегодня заявится. А они обязательно заявятся! И начнут задавать вопросы.

Нюта попыталась разозлиться, но вместо злости пришел страх. Даже в животе заурчало. Допросы холодовиков бывали разной степени пристрастности. От частной беседы до официального дознания в морозильной камере. В фокус их повышенного интереса автоматически попадал любой оказавшийся в списке. И живи потом с этим как хочешь. Скорее всего, недолго и тревожно. Вот тебе и не отсвечивай.

– На какие вопросы я могу ответить? – Нюта поднялась с кресла, нервно одернула край блузки, выглянувший из-под свитера. – Что ни одно из известных науке растений не может продуцировать и сохранять цветение при отрицательных температурах?

Радионов надел очки и тут же собрался, даже горбиться перестал.

– И чем же вы тогда тут занимаетесь, Синицына? – спросил он нарочито официальным тоном. – И ладно вы. Чем тогда занимается целый отдел селекции зимостойких растений, если науке такие неизвестны?

– Ролевые игры эти ваши, – отмахнулась Нюта и начала перекладывать на столе бумажки. – Мы занимаемся изучением возможности селекции растений, способных цвести и плодоносить при низких температурах. Низких. Не отрицательных. Чтобы теплицы перестали сжирать остатки бюджета нашей великой страны, выделенного на поддержание адекватных температур. Чтобы хватало меньшего. Нам же всем должно хватать меньшего, так?

– Нюта… Не кричи.

Она и не заметила, как Радионов оказался рядом, только почувствовала его ладонь на своем плече. Дернулась, скидывая ее. Обернулась. Радионов смотрел озабоченно, но без раздражения.

– Я в порядке, – успокоила его Нюта.

Радионов, кажется, не поверил, но отступил обратно к стене.

– Карточки сгорели, да?

– Ничего. – Теперь ей стало неловко, даже уши потеплели. – Я успела отовариться на той неделе. Мне хватит.

– Если что, сразу говори. Разберемся.

Нюта кивнула. Смахнула в мусорную корзину сломанную скрепку и огрызок карандаша.

– Давайте работать, – хрипло проговорила она. – Если придут, скажем как есть. Это не наша разработка. Мы такое просто не умеем.

Радионов хмыкнул, постоял немного, разглядывая таблицу почв на стене. Проговорил задумчиво:

– Но как красиво, да? Прямо из сугроба выросли, черти. На улице минус двенадцать, а они цветут. Желтые и белые. Будто и нет никакой зимы…

Нюта достала из рюкзака ежедневник и термокружку. Села наконец за стол. Времени натикало достаточно, а она даже почту еще не проверила.

– Вот так им точно не говорите, Глеб Палыч, – попросила она.

Радионов перевел взгляд с плаката, растерянно моргнул, потом понял.

– Конечно, Нюта, так им говорить не надо, – согласился он и вышел из кабинета.

До вечера Нюта прислушивалась к шагам в коридоре. Угадывала по ним коллег. Вот тяжело шаркает подошвами Николай Станиславович, специалист по наземной биоте Восточной Азии. Вот бодро шлепает кроксами Павловский из отдела биоразнообразия. Каблуки Нины Анатольевны из бухгалтерии. Мягкие тапочки Кеши Ясминского – он почти выехал из страны, но его работы по биоресурсной коллекции кого-то заинтересовали, и Кешу сняли с самолета.

Все они ходили по этажу, заваривали чай, обменивались бумажками, ждали лифт, чтобы подписать бланки на третьем этаже. В их совместном шуршании, шепотке и звяканье ложек о чашки она легко различила бы скрип ботинок холодовика. Но когда около шести в дверь осторожно постучали, Нюта вскочила со стула и сердце сделало рывок из груди в горло. Стук повторился. В кабинете даже окна не было, чтобы вышагнуть из него и рухнуть в сугроб, на палисадник. Нюта сглотнула и просипела натужно:

– Войдите.

Дверь приоткрылась, в щелочке показался Кеша. Тонкий нос в черных точках. На подбородке – воспаленный прыщ. Ногти обкусаны до мяса. Никогда еще Нюта не была так рада его видеть.

– У тебя сахарку не найдется? – спросил он. – Кофе закончился, а цикорий без сахара – блевота какая-то.

Мог бы сразу весь месячный набор карточек попросить. Сахар в них за все время зимовья появлялся дважды. И то достался далеко не всем. А дополнительное финансирование селекции технических культур с повышенным содержанием сахарозы особых результатов пока не дало.

– Сахара нет, Кеш, – покачала головой Нюта. – Попробуй гречишный чай пить. Он сам по себе сладковатый.

Кеша сморщился и исчез за дверью. Нюта опустилась на стул, положила лоб на скрещенные ладони. Посидела так немного, закрыв глаза. Голова гудела – низко и ровно, как масляный радиатор. Такие раскупали в первые дни зимовья, когда свободная торговля еще была разрешена. Потом ее запретили. Чтобы не кормить перекупщиков, разумеется. Славик успел притащить домой раздолбанный обогреватель, но тот сгорел на вторую ночь, еще и шторку подпалил.

– Спишь? – Голос Кеши вырвал Нюту из дремоты. – Гречишный чай – тема вообще!

Выглядел он куда счастливее, чем в прошлый раз. Нюта изобразила улыбку и начала собираться домой. Весь день она составляла отчет по результатам опытных высаживаний. И за пространными формулировками «стрессовое воздействие низкими температурами нанесло радикальный ущерб корневищам и стеблям испытуемого сорта картофеля» пряталось злорадное: «ничего у нас не получается, и у вас ничего не получится, ничегошеньки не получится, и хорошо». Радионов потом, конечно, запорет все ироничные замечания в части выводов, но в целом придраться будет не к чему. Картофель умирал, стоило снизить обогрев теплицы на два градуса ниже критического. Значит, картофеля скоро не станет. И черт с ним.

– Вы сегодня рано, – заметил охранник на КПП – уже другой, не утренний в шапке, а с мерзенькой бородкой.

Нюта посмотрела на стену за его спиной: часы на ней показывали без пятнадцати семь. Еще чуть, и на КПП снова начнет толпиться народ. Валидатор вспыхнул зеленым, и Нюта вышла из будки на мороз. За день снова потеплело и навалило влажного снега. Он налип на голые ветки и козырьки подъездов, осел на скамейках и обочинах дорожек. От снега город будто оглох – все звуки смягчились, стали тише и невнятнее. Нюте захотелось крикнуть. Схватиться за облепленную ветку липы и потянуть, чтобы посыпались белые комья. Однако нарушение целостности снежного покрова грозило арестом до пятнадцати суток. Или семьюдесятью часами исправительных работ. Нюта прошла под ветками, пригнув голову, стараясь не задеть.

Продуктовые карточки обновлялись автоматически в восемь часов утра, а сгорали в восемь вечера. Не успел – значит, сиди без еды до завтра. К хозяйственным карточкам отношение было помягче – они обновлялись раз в неделю и не сгорали: ходи сколько угодно. Вот только товары по ним заканчивались раньше, чем все желающие успевали закупиться. Кроме мыла, Нюте требовались прокладки и зубная паста. И если без пачки чая и дубовых пряников еще можно выжить, то с грязными зубами и трусами, мокрыми от крови, – практически нельзя.

Нюта зашла в магазин. Старую вывеску с входа сняли и оставили здесь же, прислонив к стене: ярко-красная, с фигурной цифрой пять, она выглядывала из сугроба длинной перекладиной буквы «П» и двумя точками над «ё». В новом формате манкая вывеска казалась неуместной. Нюта прошла через автоматические двери, взяла корзинку. По продуктовому отделу слонялись мрачные покупатели: тетка в дутом пуховике, парочка в пальтишках и вязаных шапочках, мужик в дубленке с мехом и старушка в лыжном костюме.

Нюта приучилась автоматически отмечать, в чем ходят люди возле нее, – будто боялась пропустить момент, когда все сменят зимние одежки на плащи, джинсовые куртки и ветровки. Тогда она тоже расстегнет пуховик, вылезет из него, как из старой кожи, и бросит прямо на обочине. Хотя пуховик, конечно, ни в чем не виноват. Они со Славиком покупали его в модном шоуруме и долго спорили, кому он достанется. От Славика тогда ушла очередная девица, и он страдал. Так что Нюта ему уступила. А теперь таскалась в пуховике и думала иногда: а где сейчас та девица? Уехала, наверное. Какие еще варианты?

В хозяйственном отделе тоже копошился народ. Две юные девочки уныло рассматривали ряд баночек с кремами – одного вида, для кожи лица и тела. Ни сывороток, ни мультимаскинга. Мужик в черной кожаной кепке вытаскивал с нижней полки упаковку туалетной бумаги. Не знал, видимо, что больше трех рулонов по одной карточке не пройдет.

– Мужчина! – уже неслась к нему сотрудница отдела. – Мужчина, тащите куда? Положите на место, мужчина!

Нюта проскользнула мимо еще до того, как они сцепились. Зубную пасту она схватила с полки не глядя. Да и что на нее глядеть? Вариантов мало – либо морозная свежесть, либо ледяное дыхание. И то, и другое на вкус – как пережеванная жвачка, которую прилепили к обратной стороне стула и оставили, чтобы хорошенько высохла. Взяв мыло, Нюта почти побежала к ящику с упаковками прокладок, а навстречу ей уже шли довольные обладательницы заветных пачек. Значит, завоз сегодня был. И товар еще не закончился. А Нютины запасы исчерпались в прошлом месяце.

– Да вам не пробьют столько, понимаете? – Из отдела женской гигиены раздался звонкий и чуть насмешливый голосок.

– А я тебя не спрашиваю! – отвечал другой, более низкий и скандальный.

– Я же объясняю, одна пачка в месяц по карточке, вам же их потом назад нести.

– Пройти дай!

Нюта обогнула пустую витрину и зашла в закуток, куда от греха подальше спрятали богомерзкие прокладки и станки для бритья. Звонкая стояла к Нюте спиной. На ней была косуха, подбитая мехом, черная шапочка и неуместно яркий шарф – такой зеленый, что резало глаза. Напротив нее топталась женщина лет пятидесяти в дорогущем пальто с меховым воротником. Упаковки с прокладками она прижимала к груди, но при этом так оттопыривала мизинцы, что презрение ко всему происходящему считывалось с первого взгляда. Нюта присмотрелась: звонкая точно не была сотрудницей магазина – кто бы разрешил ей так наряжаться, – но тетку она отчитывала, как заправский менеджер.

– Дамочка, послушайте, – внушала звонкая, загораживая выход из закутка. – Это абсолютно дебильные правила, согласна. Я обычно сама на них плюю. Но вы забрали последние упаковки. – Она принялась считать: – Раз, два, три… Шесть штук! Это же на полгода вперед. Зачем вам столько?

Скандальная запыхтела, тщательно завитые волосы прилипли к потному лбу.

– Я что, перед тобой отчитываться должна? Пройти дай!

– Вы уверены, что у вас еще полгода будут идти месячные? – вкрадчиво спросила звонкая.

И этим спровоцировала взрыв. Дама в пальто взмахнула руками, упаковки посыпались на пол.

– Ты что думаешь, сука? Что я старая, думаешь?

По тому, как отчаянно она потела и шла пятнами, можно было предположить, что климакс в ее случае вполне реален. Но дама уже двинулась на звонкую, сжав кулаки. И Нюта поспешила вмешаться.

– Мы сейчас все переживаем стресс, – начала она скучным голосом научного сотрудника. – Месячные и правда могут уже не быть регулярными.

Дама замерла, глянула на Нюту с интересом.

– Думаешь?

– Конечно. – Нюта подняла с пола упаковку прокладок и положила на дно ящика. – Нервы, однообразное питание, недостаток солнца. Это влияет на все процессы.

Дама утерла лоб, жалобно сморщилась.

– И что ж теперь? Делать-то что?

Нюта подобрала еще две упаковки, одну положила в ящик, вторую протянула даме.

– Регулярно питаться, бывать на воздухе, не нервничать по пустякам. И все нормализуется. Вот, возьмите. Еще пригодится.

Дама приняла из ее рук прокладки, будто это был дар небесный.

Нюта покосилась на звонкую: та с трудом сдерживала смех. Но расхохоталась, только когда скандалистка ушла к кассам, унося с собой пачку отвоеванных прокладок.

– Я думала, она мне врежет.

Нюта закусила губу. Выудила из ящика одну упаковку себе, а вторую протянула звонкой.

– Могла. Такие перепады случаются, когда менопауза, что мама не горюй.

– Надеюсь, я не доживу.

Глаза у нее были, будто загустевший мед. А на щеках проглядывали веснушки, совсем бледные, какие бывают под конец зимы. Или зимой без конца. Звонкая улыбалась, разглядывая Нюту в ответ. Передний зуб у нее был чуть сколот с краешка.

– Мне не надо, спасибо, – сказала она, возвращая Нюте упаковку. – Или давай я по своей карте пробью и тебе отдам. Про запас.

Подобные предложения не принято было делать незнакомцам в общественных местах. Но звонкая смотрела так ясно, а улыбалась так искренне, что Нюта расслабилась.

– Что? Тоже перерыв от недоедания? – спросила она.

Звонкая рассмеялась.

– А может, я беременная, не?

Еще одна неприемлемая шутка. С начала зимовья в стране не родился ни один здоровый ребенок. Об этом, конечно, не трубили на каждом углу. Но у любого находились знакомые знакомых, готовые подтвердить, что все беременности закончились вместе с надеждами на весну. И новых пока не случалось. Ни беременностей, ни надежд. Над этим, наверное, уже ломали голову сотрудники какого-нибудь перинатального центра, которых не выпустили из страны в силу их невероятной необходимости государству. Нюта отшатнулась. Звонкая тоже перестала улыбаться.

– Прости, глупость ляпнула, – пробормотала она. – У меня просто чаша есть. Менструальная. Юзаю ее второй год. И горя не знаю.

Нюта завистливо вздохнула. В жизни до зимовья она пыталась перейти с прокладок на чаши, но милейшая гинекологиня после осмотра покачала головой, мол, нет, дорогуша, с твоим строением их нельзя, такое редко, но бывает, уж прости.

Пока Нюта вздыхала, счастливая обладательница более подходящего строения уже вышла из закутка и зашагала к кассам. Кроме упаковки прокладок, в руках она несла гель для мытья посуды с ароматом снежного утра. На кассах они разделились. Нюта пробила зубную пасту, мыло и легальную упаковку прокладок. Нелегальную звонкая передала ей в темном дворике магазина.

– Здесь слепое пятно у камер, – сказала она, затягиваясь сигареткой. – Хоть задницей голой тряси, не увидят.

– Холодно для голой задницы, – ухмыльнулась Нюта. – Они того не стоят.

– И то верно, – кивнула звонкая. – Будешь? – протянула сигаретку.

– Не курю.

– Ну и правильно, одна труха, – и потушила окурок об угол магазина. – Нормальное курево у них закончилось раньше кофе.

– Душистый табак достаточно устойчив к холоду, – сказала Нюта, пряча замерзающие руки в карманы. – Может, научимся выращивать в теплицах. А вот кофе – нет. Вообще без шансов.

Звонкая посмотрела на нее с интересом.

– Ну ладно, растения всякие, овощи там, фрукты. Но прокладки какого черта дефицитом стали?

Такие разговоры обычно велись шепотом на кухне. Или вообще не велись. А звонкая продолжала быть звонкой. И шарф у нее оставался зеленым. То ли бесстрашная, то ли безумная – сразу и не поймешь. Либо спрашивает не просто так.

– Логистика поломалась, скоро наладят, – осторожно ответила Нюта. – Для самолетов погодные условия плохие, для судов плотность льда слишком большая. Ну, ты сама знаешь, наверное. Чего объяснять.

– Ну да. – Звонкая растянула губы в улыбке. – Прямо по методичке, молодец. – Натянула шапку пониже, спрятала витой локон. – Не мерзни. – И пошла к освещенной части дороги.

А Нюта поспешила домой – до начала комендантского часа оставалось минут пятнадцать. Вечер можно было считать удачным, но ее мучила досада. Из-за тона этой звонкой девицы, из-за ее уверенности. И почему-то из-за витого локона, бесстрашно выбившегося из-под шапки.

«Сумасшедшая какая-то», – написал Славик, когда Нюта перед сном наговорила ему всю историю в сообщении.

«Зато две пачки!»

Славик помолчал, потом все-таки ответил:

«Бедная моя девочка. Ненавижу их всех».

Тут Нюта наконец-то заплакала. И пошла прятать нелегальные прокладки в шкафчик с нижним бельем.

3

– Сухари хорошие получились! – отчитывалась мама, пока Нюта искала опечатки в отчете. – Я хлебушек, значит, порезала, но не меленько, чтобы не крошился. На противень выложила и в печку. Она сейчас больше ста двадцати не греет, да мне и не надо.

Ограничение силы подаваемого тока официально не вводили, но, судя по барахлящим приборам, все было очевидно. Вероятно, именно их бессмысленные опыты в теплицах и забрали у мамы возможность приготовить нормальные сухари.

– Ты к дяде Володе сходила? – спросила Нюта, добавляя пропущенную запятую между «если» и «то». – Как он?

– Сходила, сходила. – Мама вздохнула. – Ну как? Места себе не находит. Димасик звонил один раз – позволили им, чтобы родители не волновались… – Она оживилась. – Все-таки молодцы, правда? Человечно подходят…

– Кто молодцы? – не поняла Нюта и отстранилась от монитора. Все равно под мамину трескотню сосредоточиться не удавалось.

– Начальство его, Димасика!

Нюта сжала зубы, чтобы ответ не выскочил сам собой. Что-то жесткое, может, даже жестокое. Молодцы, да, мам? Молодцы! Конечно, молодцы! Димасик там, наверное, уже отморозил пальцы так, что ногти почернели, зато позвонить дали. Молодцы! Но это они уже проходили. В ответ мама обязательно начнет кричать о цели, о благе и снежном покрове, который сам себя не восстановит. А закончится все высоким давлением и горестными слезами, мол, как же так вышло, что Нюточка, дочка ее дорогая, выросла совсем чужим человеком? Ответов у Нюты не было, так что и начинать не стоило.

– Так что Димасик сказал, когда звонил? – спросила Нюта максимально нейтральным тоном.

– Холодно, сказал. Но выдали рукавицы плотные. И куртки у них новые почти. И лопаты. Ничего, сказал, можно служить.

– А дядя Володя как? – осторожно уточнила Нюта.

– Плачет, – коротко ответила мама и поспешила распрощаться.

Если уж у кого и был повод свалиться с высоким давлением, так это у дяди Володи. Он вообще не слишком приспособлен даже к обычной жизни, а уж к зимовью и подавно. Вечно подвязывал поломанные ветки у дворовой сирени, таскал котов в ветеринарку и учил ребят играть в подкидного, но только на интерес. Димасик у него потому и вырос такой – славный, понятный и без перегибов. Идеальный для того, чтобы насмерть замерзнуть на снежных работах.

Нюта встала, прошлась из одного угла кабинета в другой – четыре широких шага. В хорошие дни это пространство казалось ей успокаивающе маленьким. Как нора, как закуток, куда просто не додумаются заглянуть. Как комнатка под лестницей, где можно вырасти в настоящего волшебника. В плохие дни стены начинали сдвигаться – миллиметр за миллиметром, – скрипеть и давить, сжиматься и схлопываться. Сразу все. Тогда Нюте становилось нечем дышать, и она выходила в коридор, а из него – на основную лестницу. Если никто вокруг не шатался, можно было сесть прямо на ступеньку, закинуть голову и смотреть на высокий потолок и белые колонны. Это успокаивало.

Но сегодня в институт нагнали посторонних: комиссию из администрации холодовиков, представителей торговой палаты и журналистов с официального канала. Нюта слышала, как они ходят, переговариваются и даже смеются. Фуршетный стол накрыли в фойе на первом этаже, но здесь, на седьмом, был особенно хороший вид из панорамных окон – прямо на застекленный купол оранжереи, где сегодня пройдет пресс-конференция. Так что гости поднялись сюда. Толкаться среди них Нюте не хотелось. Она потуже перехватила волосы резинкой и отправила отчет Радионову на рабочую почту. Тот ответил почти сразу, но в сообщении:

«На фуршете была?»

«Нет».

«Зря! Тарталетки привезли с икрой. Отменные».

Есть хотелось еще с утра, но после маминого звонка Нюту подташнивало. Димасик там, наверное, стоит в очереди за остывшей похлебкой. Или уже не стоит, потому что ноги отморозил. А они тут икру жуют в честь успешно выращенного чего-то там. Тему сегодняшнего открытого доклада Нюта не узнавала.

«На Савушкину смотреть пойдешь?» – словно услышал ее Радионов.

С Савушкиной у него были давние терки. Хотя судачили, что не терки, а роман. Только Радионов решил остаться с женой, чего Татьяна Викторовна Савушкина ему так и не простила.

«Тема какая?» – все-таки уточнила Нюта. Фуршет можно и пропустить, а шанс погреться в оранжерее выпадает не каждый день.

«Пасленовые. Черт бы их побрал».

Нюта хмыкнула. Отношения с пасленовыми у Радионова складывались даже сложнее, чем с Савушкиной. Вероятность прижиться и размножиться при низких температурах у пасленовых была куда выше, чем у бобовых, на которые ставил Радионов. Вникать в их бесконечный спор Нюта не спешила. Все это проблемы из прошлой жизни. Из той, когда институт кипел активностью. Как им всем – бывшим преподавателям, а теперь научным сотрудникам, доцентам, лаборантам и профессорам – удается функционировать, есть тарталетки и проводить открытые доклады, Нюта никак не могла понять. И перестала пытаться.

«Анна Степановна, отчет я посмотрел. Но выводы печальные. Можно их как-то пооптимистичнее сформулировать?» – спросил Радионов уже по почте.

Нюта выключила монитор. Ничего оптимистичного она не видела. Все замерзло, покрылось ледяной коркой и стало частью снежного покрова. Если у Радионова хватает совести притворяться, будто это не так, пусть сам добавляет оптимизм туда, где его нет и быть не может. От злости у Нюты даже живот свело. Или от голода. Нюта прислушалась – на этаже стало тихо. Видимо, гости налюбовались оранжереей издалека и пошли внутрь.

Нюта спустилась на лифте, в котором мужик продолжал поедать борщ, – ей даже показалось, что нос у него стал еще краснее. На первом этаже пахло коньяком. У витражного окна, выходившего во внутренний дворик, стояла девушка в ослепительно-белой меховой шубке. Она выковыривала из пресловутой тарталетки икру: подцепляла красные зернышки ногтем и отправляла в рот. Нюту затошнило еще сильнее. На ходу она натянула пуховик и шапку и рванула к дверям, пока оставшиеся гости еще фланировали между столами. И оказалась на морозе.

С тропинок утром раскидали снег, и двор теперь напоминал снежный лабиринт – сугробы по бокам доходили Нюте до пояса. Она постояла немного, вдыхая холодный воздух, – он не обжигал, но притуплял все ощущения. Как спрей с анестезией в кабинете стоматолога. Вот так больно? Да вы не говорите, просто головой покачайте. А вот так? Терпимо, да? Хорошо! Мы сегодня без укольчика, быстренько.

Обезбола хватило, чтобы оглянуться на здание института и вспомнить, как эта громадина – с главным корпусом, простоявшим полтора века, и с пристройками помоложе, со всеми арками, колоннами и витражами, – заставила Нюту сразу после школы подать сюда документы. А потом переводить дух после вступительного экзамена, сидеть во дворике, где еще журчал округлый фонтанчик и шелестела листьями акация, сжимая кулаки до белых костяшек: лишь бы взяли, лишь бы взяли. Взяли. На пять счастливых лет. А затем выперли. Когда же объявили зимовье, вуз быстро переквалифицировали в стратегически важный НИИ. Были кафедры, а стали отделы. Были преподаватели, а стали научные сотрудники разной величины. И Нюта снова оказалась во дворике. Всех, кто выпускался в недавнем прошлом, пригласили на собеседование. Возможности отказаться не предусматривалось. Фонтан тогда уже заколотили, акацию срубили, чтобы не занимала место. А костяшки на кулаках побелели уже от холода. И мысли метались другие: лишь бы не взяли, лишь бы не взяли. Взяли. Ходи теперь тут, запинайся о снежные заносы, таскай отчеты, грей дыханием опытные саженцы. Ты же этого хотела. Нет, не этого. Но кто теперь спросит?

Нюта пересекла двор, потянула тяжелую дверь оранжереи и после мороза оказалась в раю. Температуру внутри продолжали поддерживать сносную. Пусть не дозимовные двадцать шесть градусов, но двадцать два точно. Воздух был густой и плотный, а земля в кадках – маслянистая и ноздреватая, как свежий хлеб – не тот, который с трудом превращался в сухари у мамы на кухне, а настоящий, из хорошей муки. Хотелось зачерпнуть одной рукой этот запах (листвы, перегноя, нежданно зацветшего вереска), а другой – землю, перемешать в ладонях и приложить к лицу. И стоять так, покачиваясь, окунувшись лицом в живое, и не видеть все то, что оставалось снаружи.

У тропической экспозиции выставили ряд стульев и стойку для выступающего. Савушкина уже красовалась там, демонстрируя гостям, что возраст не мешает ей носить трикотажные платья в облипку. Нюта повесила пуховик на крючок у входа, поискала глазами Радионова – тот сидел у прохода, уткнувшись в папку с документами. Сзади было видно, что лысина расползлась по всей его макушке, а уши на просвет – розовые, какие-то трогательные.

Он будто почуял Нютин взгляд, обернулся и закатил глаза, мол, еще не началось, а уже скукотища, – и похлопал по стулу рядом с собой. Садиться не хотелось. Когда Савушкина откашлялась и заговорила, Нюта свернула на соседнюю дорожку и спряталась за громадной масличной пальмой. Та уже переросла высоту оранжереи, и ее подрезали, чтобы не лопнули потолочные стекла. Нюта погладила пальму по шершавому боку, теплому и шерстистому – на ощупь напоминавшему старую корову. На жестких волокнах древесины собиралась влага.

– Экспериментальные виды пасленовых выдерживают температуры ниже установленной границы, – вещала Савушкина, пока Нюта ходила между деревьями влажных субтропиков.

Куст фейхоа покрылся кожистыми листочками; драцены в кадках подросли и выпустили новые стрелки; по насыпному холму расползлись рододендроны. Нюта присела рядом с горшком, в котором силился распуститься еще один белый цветок спатифиллума. До зимовья такие росли на подоконниках у клиентов, и Нюта умоляла их закрывать цветы от прямого солнца: ну, сожжете же, вон какие пятна на листьях желтые, им нужны тень и полив, полив и тень! Кто-то ее слушал, но заливал корни, и цветок приходилось пересаживать. Кто-то не слушал, и цветок отправлялся на переработку. Обычная жизнь консультанта по домашнему цветоводству.

Из-за комка в горле стало сложно дышать. Но, возможно, это произошло от влажности и тепла. Или из-за белого бутона, набухшего среди сочной зелени. Либо от того, как быстро пальцы вспоминали, какими бывают на ощупь рыхлая почва, сухая листва и бугристые корни, выглядывающие из-под земли.

– Методы понижения температуры мы сможем обсудить после окончания доклада, а пока обратите, пожалуйста, внимание на раздаточные брошюры… – Голос Савушкиной пробивался через листву. – На третьей странице приведена примерная смета дальнейших опытных работ по селекции…

Нюта и не заметила, как обошла оранжерею по кругу. Влажные субтропики сменились сухими, под лампами грелся выводок суккулентов. А сразу за ними виднелась железная дверь – раньше из оранжереи легко можно было попасть в теплицы, теперь же проход закрыли, чтобы не смешивать щедрое тепло и тепло скудное, необходимое для экспериментов. Смотреть на чахлые кустики сои Нюта, однако, не хотела.

Она собиралась сделать еще один круг, уже в обратном направлении, и выйти из оранжереи, пока гости слушают бубнеж Савушкиной. Но у колонны возле суккулентов заметила столик на колесиках. Подсвеченный длинной и узкой лампой, он походил на витрину модной табачной лавки. Нюта подошла ближе, оглянулась – никого. Оно и понятно: доклад Савушкиной хотя и назвали открытым, но пригласили послушать его только своих. Зачем сторожить выкладку экспериментальных образцов, если для пришедших ее и приготовили?

Нюта не сомневалась в том, что тоненькие самокрутки и перемолотый в труху нюхательный табак, собранный в аккуратные горки и пронумерованный, выставлены для публики. Нужно же показать уважаемым инвесторам из Партии холода, что мы не просто так растрачиваем бюджет.

– Внутренний рынок табачных изделий мы планируем восстановить не позднее третьего квартала следующего года, – разливалась обещаниями Савушкина.

У Нюты даже зубы свело. Рассчитывают они, да? На такие временные промежутки? Пока полным ходом идут восстановительные работы, пока снег валит и валит, пока Димасик отмораживает руки и знает, что никто не даст ему согреться, потому что тепла нет и не предвидится, они тут рассчитывают больше года восстанавливать табачный рынок. Лучше бы смену времен года восстановили, идиоты. За такие мысли, оформленные в слова, Нюту посадили бы в морозильную камеру на срок от трех до пятнадцати лет. Благо, за мысли без слов пока не сажали. Но к третьему кварталу следующего года вполне могут начать.

Нюта потянулась к столику, схватила крайнюю тонкую самокрутку и сунула в карман. Просто назло. И направилась к выходу. Взяла куртку, накинула на плечи. Нырять из оранжереи в мороз было мучительно. Разгоряченные щеки тут же защипало. Вот и ветер поднялся. Пуховик зашлепал пустыми рукавами по Нютиным ногам – будто досматривал. Еще чуть-чуть, и попросит строгим, сдержанным тоном: карманчики выверните, пожалуйста, ага, это что у нас, откуда это у нас? А это у нас из биопочвенного института вынесено. Безо всяких на то оснований. Снег снова начал сыпать мелкой колючей крошкой. Нюта шла через него и улыбалась. Сделать что-то назло оказалось очень приятно.

Она поднялась к себе, сунула самокрутку в пузатый ежедневник – кармашек для ручки стал идеальным тайником, – а ежедневник положила в рюкзак. Время только перевалило за пять вечера, но Нюта закрыла кабинет на ключ и вернулась в фойе на первом этаже. Схватила три маленьких тарталетки с икрой – уже чуть подсохшей, но все равно роскошно соленой и жирной, – отправила в рот, запила бокалом выдохшегося шампанского и, дожевывая на ходу, двинулась к пропускной будке.

– Хорошего дня, – бросила она охраннику. На его мерзкой бородке сегодня красовалась белоснежная бусина.

Тот промямлил что-то неразборчивое, но валидатор вспыхнул зеленым, и Нюта покинула институт, утирая рот варежкой. От шампанского в голове сразу стало легко и чуть зыбко. Нюта не пила с начала зимовья. Точнее, со второго дня. На первый они со Славиком выжрали три бутылки красного на двоих, а потом Нюта блевала в унитаз бордовой жижей, но не от отравления «Риохой», а от страха, которому алкоголь помог прорваться через оцепенение.

– Потому что бухло – депрессор, – говорил утром Славик, жадно глотая кофе. – Если начнем пить, в окошко выйдем.

– А смысл? – спросила Нюта, прижимаясь лбом к стеклу этого самого окошка. – Там таких сугробов наметет, что не разобьемся.

– Не сугробов наметет, а снежный покров восстановится, – поправил ее Славик. – Привыкай к официальной риторике партии.

И они засмеялись от нелепости того, как это прозвучало. Тогда им еще было смешно. Но больше они и правда не пили. До самого отъезда Славика. А пить одной Нюте не хотелось. Теперь же организм, истосковавшийся по легкому головокружению и сглаженным углам, жадно всосал в себя шампанское. Нюта шла сквозь снегопад, и ей казалось, будто она убежала со скучной пары и сейчас прыгнет в такси, поедет по пробкам в центр, сядет в кафешке, закажет еще игристого и станет пить, лениво перебирая контакты тех, кого можно позвать к себе – разделить половину дня, вечер, а может, и еще чуть-чуть; но спать отправится домой, иначе завтра будет неловко возвращаться на пары в той же одежде, да еще и с размазанной тушью.

Такси запретили вместе с личным автотранспортом, остались только служебные машины и немногочисленные автобусы. Нечего кататься и лишний раз портить снежный покров. Если уж не можете ножками, то утрамбуйтесь в автобус и езжайте по скудным маршрутам. Нюта, однако, предпочитала ходить пешком. Это полезно – на свежем-то воздухе. В автобусах всегда тесно и душно, обычно они еле тащатся, а тормозят исключительно на остановках. На этот раз она снова отчаянно не захотела ехать в толпе таких же несчастных. Внутри еще разливалось тепло от еды и злости, его должно было хватить на сорок минут быстрой ходьбы.

Нюта накинула капюшон и зашагала. Через две улицы она уже растворилась в слабой метели, потеряла границы тела – не понимая, где заканчивалась ее кожа, упрятанная от мороза под слой одежды, а где начиналась молочная пелена, в которой пропадали и звуки, и цвета. Нюта широко размахивала руками на ходу, чтобы чувствовать – она еще есть. Перебежала дорогу на запрещающий красный, толкнула плечом фонарный столб. Хотелось кричать, но губы замерзли, и зубы замерзли, только язык оставался теплым, да и жалко впускать в рот морозный воздух.

Навстречу двигались лишь несколько безликих фигур – без черт и подробностей, растворенных в снегу. Нюта считала их мысленно: первый, второй, третий. Решила, что пятому обязательно что-нибудь скажет. Подойдет поближе, прикоснется краем своего капюшона к краю чужого, чтобы отгородить лица от снега, и выдохнет прямо в незнакомца какое-нибудь слово. Она все не могла придумать, какое именно. Так что пятого пришлось пропустить.

Нюта шагала и перебирала слова: весна? тепло? подсолнух? оттепель? Последнее – совсем уж запрещенное, выдыхать его в лицо прохожему сродни акционизму. Она представила, как ее отталкивают, валят на снег и начинают пинать тяжелыми ботинками. Может, ее злость тогда превратится в простую и понятную боль? С болью не так уж сложно обходиться.

Когда Нюта дошла до ближайшей к дому остановки, ноги окончательно закоченели. Зато по спине стекал пот. Она сдвинула шапку, вытерла влажный лоб – между ним и заледеневшим носом пролегала четкая линия. Хотелось пить и свежий круассан. Он оставлял бы на пальцах жирные следы и распадался на слои прямо во рту. А Нюта запивала бы его апельсиновым соком, потом горячим шоколадом. И снова соком. Простые недоступные радости.

Недели две назад Славик прислал короткий видос: он сидит на веранде кафе, ест булочку с лимонным курдом, а под ногами у него топчутся голуби. Нюта пересмотрела видео трижды. И плакала затем так, что наутро болели глаза. Почему-то именно голуби ее добили. Надоедливые грязные птицы. Они какое-то время еще жались по проводам, а после исчезли. Незаметно и тихо. То ли улетели, то ли замерзли. В городе вообще не осталось живности. Ни бездомных псов, ни бесхозных кошек. Булочек с лимонным курдом тоже не осталось, но эту потерю пережить было легче. Впрочем, Нюта быстро поняла, что пережить можно практически все. Пока ты сам жив, разумеется.

– Эй! – Голос пробился через снег, посыпавшийся гуще и быстрее. – Эй, ты!

Рядом – никого. Нюта только свернула с основной дороги во дворы. Справа начинался парк, но тот и разглядеть-то было сложно – так сильно его замело, лишь черные остовы деревьев виднелись. Слева тянулись многоэтажки спального квартала. Там еще происходило слабое шевеление. Кто-то в темной куртке тащил по дорожке санки с таким же темным кулем, наверное ребенком. А может, там был мешок с пожитками. Поговаривали, что за неуплату счетов за отопление уже начали выселять.

– Эй! – не унимался голос позади.

Оборачиваться Нюта не решилась, ускорила шаг и двинулась к дому, из последних сил стараясь не перейти на бег.

– Постой! – крикнули ей в спину, и она почти уже побежала, тяжело перескакивая с одного широкого шага на другой.

За что? За что? За что? Платежка оплачена. Отчет сдан. Никаких лишних разговоров, кроме вчерашнего. У магазина. Но там она держала лицо. Все как по методичке. Ни слова запрещенного. Так за что? Фиалки, что ли? Ерунда. Никто не знает. За что? За что? Неужели за самокрутку? Как могли о ней узнать? И так быстро? Невозможно.

– Да погоди ты! – удивленно, почти обиженно воскликнули за спиной.

От еще одного окрика Нюта побежала бы. А тут почти остановилась и глянула через плечо. Снег оседал на вьющихся волосах вчерашней звонкой. Шапку та сняла и сунула в карман кожанки. И смотрела широко распахнутыми глазищами, под которыми расползлась тушь, – видимо, мазнула по мокрому лицу ладонью.

– Ты чего орешь? – только и нашлась Нюта. Сердце продолжало биться в районе горла, даже затошнило от напряжения. – Совсем поехавшая?

Звонкая смотрела все так же и чуть улыбалась. Потом закусила губу. Достала шапку из кармана и натянула поверх темных завитков, собранных в неряшливый пучок.

– Вот мы зашуганные стали, да? Быстро как.

И Нюта будто увидела себя со стороны: вспотевшая, с обветренным лицом, перепуганная до смерти сущей ерундой. Рассказал бы ей кто в прошлом году, как отчаянно будет тянуть поблевать от страха, просто потому что на улице ее кто-то окликнет, она не поверила бы, конечно. Да и кто поверил бы? Желчь поднялась из желудка по пищеводу и драла горло.

– Пиздец, да, – выдохнула Нюта и сглотнула. – Ты чего хотела?

Звонкая пожала плечами. Шарф у нее сегодня был небесно-голубой. И откуда только берутся такие теперь? ТЦ стоят заколоченные, старые шмотки отдают за еду. А она меняет шарфы каждый день. Да еще настолько яркие. Сумасшедшая.

– Ничего не хотела, – сказала она. – Поздороваться. Привет.

– Привет. – Нюте стало холодно и неловко.

– Снег опять валит. – Звонкая обернула шею еще одним кольцом шарфа. – А я рада! Загадала сегодня: если до вечера не начнется – пойду на работу устраиваться. Обошлось!

Она говорила громко и четко, снег глушил звуки, но голос ее разносился по всей улице. Или Нюте так казалось. Она отступила ближе к дороге. Нужно было повернуться и уйти. Никто в здравом уме и без желания подставить собеседника не стал бы разглагольствовать о безработице. Тем более собственной. За такое могли отправить на исправительные работы. Они мало чем отличались от восстановительных. И никакой яркий шарф там не спасет – его отберут на первом же фильтре.

– Да ладно тебе, – рассмеялась звонкая. – Не бледней. Нормальной работы у меня нет, это правда. Но общественно приемлемую выполняю. Мне даже справку выдали, хочешь покажу?

Нюта не хотела, но звонкая уже полезла во внутренний карман и достала мятую карточку. Шагнула ближе, сунула в руки, мол, смотри. К нижнему углу карточки была приклеена фотография звонкой – нечеткая, черно-белая. Без яркого шарфа звонкая на себя не походила. Обычная девушка двадцати трех лет, о чем свидетельствовала дата рождения, выбитая под именем. Ларина Таисия Игоревна.

Такие карточки выдавали на бирже труда. Нюта читала о них на канале ЗИМ – «Заметки информационного министерства». Если не можешь работать по специальности, работай там, куда поставят. Самый низкооплачиваемый труд, еще и посменный. Неделю на заводе смешиваешь незамерзайки, неделю шлифуешь сугробы, неделю раскладываешь зубные щетки и коробки с порошком по полкам магазина, неделю нарезаешь продуктовые карточки на допотопном аппарате в городской типографии. А в конце месяца получаешь новые направления. И все за право отовариться по половине продуктовой нормы. Муторно, голодно и тяжело, зато остаешься членом общества. И плевать, что до зимовья ты был классным спецом в сфере, которую отменили. Не вспоминай даже. Шлифуй сугроб и оформляй выкладку хозяйственного мыла.

– Сочувствую, – пробормотала Нюта.

– Да норм. Я свои переводы уже ненавидела люто. А тут разнообразие. – И снова засмеялась. – Тая, – протянула она красную от холода руку.

Нюта стянула варежку и коснулась ее пальцев.

– Нюта.

– Теплые, – проговорила Тая, обхватила протянутую ладонь, чуть покачала и отпустила. – Погуляем?

И Нюта послушно двинулась за ней следом. Даже в варежке рука горела чужим холодом. От этого было щекотно и тревожно. Но больше приятно. Да, все-таки больше приятно.

4

К началу седьмого окончательно сгустилась серость. Снег замедлился, потом совсем перестал падать. Однако ветер поднимал его с верхушек сугробов и швырял прямо в лицо, как Нюта ни пыталась заслониться капюшоном. Она совершенно закоченела, но почти не чувствовала ни холода, ни усталости. Разве что в нижней челюсти – отвыкшей от такого количества разговоров и смеха.

– Нет, ты только представь: я, значит, к нему подхожу и говорю, мол, так и так, у меня нет возможности сейчас выдать вам два куска хамона и бутылку коньяка, простите, любезный, – без устали трещала Тая. – А он на меня выпучился и спрашивает: «Почему? Случилось чего?» А я не знаю, что ему ответить, понимаешь? В голове сразу пронеслось, что он, наверное, лежал в коме все это время, очухался, тут же захотел хамона с коньячком и побежал в магазин. И мне ему теперь все рассказать придется! – Она замолчала и взмахнула руками. – Ну представь? Прям вывалить на него это! С ходу вывалить!

Нюта расхохоталась и закрыла рот варежкой, чтобы не наглотаться снега. Она вообразила и мужика этого коматозного, и растерянную Таю, и пустые полки, на которых мужик пытался отыскать закусь и выпивку, а нашел консервированный горошек и две буханки серого хлеба.

– И чего? – выдохнула Нюта, уворачиваясь от снежного вихря, выскочившего из-за угла.

– Да ничего в итоге. Я ему сказала, что в стране с хамоном напряженка. А он помялся, взял банку куриного паштета и ушел.

– Это ему еще повезло! Сейчас паштет уже хрен отыщешь.

Тая закивала, натягивая шапку до самых глаз.

– Так я и не поняла, прикалывался он или правда не знал.

– А может, знал, но вытеснил. Ну, бывает же такая невыносимая информация, что лучше сделать вид, будто ничего не знаешь.

Тая остановилась, дернула Нюту за рукав. Та приблизилась. Даже запах чужого дыхания различила – чуть мятной пасты, чуть горькости кофе. Хотя откуда кофе? Цикорий, наверное.

– Так оно все и случилось, да? – тихо проговорила Тая. – Мы долго-долго вытесняли плохие новости, делали вид, что их нет. А потом… Сама знаешь, что потом.

Нюта не нашлась что ответить и просто кивнула. Да и что тут скажешь? Все так и было. Мы жили свои прекрасные жизни, напрягались из-за ерунды, ездили в отпуск, трахались, пили вино и читали умные книжки. А затем весна не настала. И пришлось прекратить – напрягаться, читать и трахаться. И заняться другим. Например, стоять в очереди за продуктами по дневной карточке.

– Ладно, – вздохнула Тая. – Что-то я задубела вкрай.

Нюта сразу почувствовала, что мороз давно пробрался через брюки и термоколготки, а колени окостенели и почти не сгибаются. Нужно было идти домой. Дом как раз выглянул из-за угла соседнего. Окна светились на всех этажах. А ее, Нютино, выпадало, как битый пиксель.

– Пойдем ко мне кофе пить? – спросила Тая.

Так легко и просто, будто в этом – позвать к себе незнакомку из магазина – нет ничего особенного. Случайных людей и в обычное-то время домой не звали, а уж посреди зимовья и подавно: любой может оказаться достаточно глазастым, чтобы вызнать о нарушениях устройства домохозяйства и донести куда следует.

– Я тут рядом, – не унималась Тая. – Буквально через дорогу. А кофе настоящий! Прям настоящий! Почти хамон, только кофе! – Она рассмеялась и пошла к перекрестку, утягивая за собой Нюту. – До комендантского времени полно, не дрейфь.

И Нюта сдалась. Идти за кем-то таким уверенным, чувствовать чужую руку в своей, да еще и предвкушать настоящий кофе… Чем не повод вернуться домой попозже? Уж фиалки ее точно дождутся.

Жила Тая на втором этаже. В узкой прихожей было натоптано, и под подошвами хрустело, пока они стаскивали ботинки. Тая перепрыгнула с коврика сразу на порог ванной, щелкнула выключателем и скрылась внутри. Оттуда зашумело. Нюта осталась стоять в полумраке.

– Чистые полотенца в комнате лежат, – перекрикивая шум, сообщила Тая. – Но руки можно и не вытирать, да? Или вообще не мыть. В этой холодрыге никакая зараза не прилипает.

Нюта не успела ответить. Растрепанная голова появилась в дверях.

– Ты проходи, я сейчас.

Единственная комната была крохотной и заваленной вещами. Шмотки свисали со спинки стула, лежали на подоконнике. Все – цветастые и обескураживающе легкие. Нюта не удержалась и потрогала тоненькую блузку. Та висела на плечиках, прицепленных к спинке кровати. На ощупь блузка казалась августовским вечером – когда выходишь из театра в первую прохладу и поводишь плечами, чтобы на них тут же опустился пиджак, пахнущий чужим парфюмом.

– Прости за срач. – Тая появилась в комнате и зажгла фонарики, протянутые по гардине. – Это я шкаф продала, когда все началось. Помнишь, магазины закрывались, люди мебель скупали по сумасшедшим ценам? Ну вот я и вписалась. Думала, потом все уляжется, куплю себе такой же, а на разницу в цене еще и шмотками затарюсь. Ага, как же.

– Деньги хоть успела потратить? – Сама Нюта в движухе с перепродажами не участвовала, а вот Славка успешно продал два кресла и вырученный нал перевел в валюту. У него вообще был нюх на правильное вложение средств.

– Как же! Через два дня ввели карточки. Так что я осталась без шкафа, зато с пачкой денег. Ну как денег? Бумажек, – задумалась, тряхнула головой. – Да и хрен с ними! Кофе, да?

– Кофе.

Тая принялась колдовать с кофемолкой, а Нюта придвинула стул к высокому подоконнику. Стол был завален посудой и тетрадками. Да и все остальное – кухонный уголок, кровать, два стула и шторы в фонариках – выглядело неопрятно, но уютно. Кухню хотелось разглядывать. Особенно стопку книг, придвинутую к окну. Нюта провела пальцем по корешкам. Два тома Макса Фрая – она читала его в старших классах и почти влюбилась в героя, но к финалу отпустило. Три тоненькие книжки в мягкой обложке: «Детство», «Юность», «Зависимость». Нюта улыбнулась своему отражению в окне: да, так оно и бывает – на смену юности приходит либо смерть, либо зависимость. Увесистый том Донны Тартт, пара графических романов о Ленинграде и коммунальных квартирах, учебник по креативному письму.

Пока Нюта разглядывала корешки, из кухонного уголка потянуло кофейным духом. Настоящим. Не спитым жмыхом, не растворимой кислятиной. Пахло молотым кофе. Нюта с трудом оторвалась от книг и обернулась на запах. Тая варила кофе в джезве с длинной ручкой и казалась предельно сосредоточенной на процессе. Широкий ворот свитера обнажал ее левое плечо. Все – в мелких веснушках. Нюта поджала пальцы – по ногам от щиколоток вверх побежали мурашки – и вернулась к книгам. С книгами безопаснее.

А потом она увидела ее. Белая обложка с выпуклым цветочным орнаментом. И если присмотреться, можно различить, что это не просто какие-то цветочки – нет, это пазушные цветки с пятью зелеными чашелистиками и яркими лепестками. И короной внутри двойного околоцветника, конечно. Один раз увидишь и запомнишь. Любимый цветок европейских оранжерей. Пассифлора. А если по-простому, то страстоцвет.

– Самая странная книжка на свете, – сказала Тая, усаживаясь рядом.

Две тоненькие кофейные чашки она донесла, не расплескав ни капли. Нюта наклонилась над своей, вдохнула поглубже. От крепкого кофейного запаха чуть закружилась голова. И заурчало в животе – то ли от предвкушения, то ли от голода.

– У меня есть галеты из сухпайка, – услышала ее страдания Тая. – А больше ничего толкового нет, карточку обновят послезавтра только.

Разнорабочим ограничивали доступ к продовольственной корзине, но раз в месяц выдавали армейские наборы из старых запасов. Тая заглянула под стул, сняла крышку с плетеной коробки и достала оттуда упаковку бледных галет.

– Они безвкусные, но с кофе ничего, сойдет.

Тонкое пресное печенье крошилось во рту, а таять не желало, терлось о язык, пока Нюта не проглотила его волевым усилием. Глотнула еще кофе. Рот наполнился благословенной горечью. От нее сердце начало биться быстрее. И даже видеть Нюта будто бы стала четче. Она потянулась к книжке и положила перед собой.

– И откуда у тебя такая, а? – Осторожно провела пальцем по лепесткам на обложке. – Я за ней бегала, когда все началось. Хотела купить, спрятать. Но куда там! Даже у букинистов не нашла.

– Вот уж точно, дается тому, кому и не надо, – улыбнулась Тая, засовывая в рот две галеты сразу. – Я эту стопку забрала на книжном развале, когда обмен еще свободный был. Парниша прямо на снег вывалил, а я пожалела – промокли бы. Я ему пачку сигарет, а он мне книжки. Короче, опять прогадала.

Нюта ее почти не слушала. Она листала белые мелованные страницы, жадно вчитывалась в названия глав: «Лесной апостол», «Кулич и роза», «Чахлый кактус», «Теплицы среди леса»… Трогала строгие линии иллюстраций – пальмы в горшках, тигровые лианы, нарциссы и сценки из райского сада. Радионов умер бы от восторга, окажись у него этот сборник, где тексты о домашнем садоводстве переплетались с антологией поэзии начала двадцатого века. Да и у Нюты покалывало в груди от восторга. Или это от наспех проглоченного кофе?

– Да что ты так в нее вцепилась? – не удержалась Тая.

Первым порывом было прижать книгу к груди, но Нюта выдохнула и оторвала взгляд от страницы, где приводились цитаты из «Жизни растений» Марилауна о восточном языке цветов – средстве выразить чувства без их явного выражения.

– Извини, я немного повернута на растениях, – постаралась она перевести все в шутку. – Только дай возможность обсудить чахлые кактусы. А тут целая глава о них!

Тая отодвинула от себя пустую чашку.

– Тяжело, наверное?

– Что тяжело?

– Ну… – Либо веснушки на ее щеках стали темнее, либо Тая чуть побледнела в поисках правильных слов. – Когда запрещают то, что любишь.

Нюта смешалась, сцепила пальцы на чашке. Кофе остыл, и только гуща на донышке маслянисто поблескивала. Глаза защипало.

– Это хреново, да, – проговорила она. – Но мы все как-то справляемся, правда? Значит, жить можно.

– Как-то справляться и жить – это разные вещи. – Тая помолчала, потом хлопнула по подоконнику ладонью. – Забирай.

Распотрошенная пачка галет скрипнула, крошки посыпались на пол. Нюта смахнула парочку с обложки, уточнила:

– Что именно? От печенья откажусь, спасибо. А вот если ты мне чуть кофе отсыплешь, я тебе благодарна буду до конца жизни, правда.

– Книгу забирай, – Тая улыбалась, веснушки снова стали почти прозрачными. – Все равно я в ней ни черта не понимаю. Стихи только. А ты вон как приклеилась.

Пальцы сами собой стиснули обложку, Нюта с трудом их разжала и отодвинула книгу от себя.

– Не дури. Ты ее можешь обменять и на новый шкаф, и на новое шмотье. Да вообще на что захочешь. Надо просто знать, кому предложить, я тебя познакомлю… Что?

Тая внимательно смотрела на нее, чуть склонив голову. Потом потянулась и дотронулась до Нютиного лба. Между бровями. Так неожиданно, что Нюта замерла.

– Когда ты умничать начинаешь, у тебя морщинка собирается, – сказала Тая. – Забирай книжку, пожалуйста. И меняй, если захочется. Хоть на шкаф, хоть на автомобиль. Я за нее отдала сигареты. А другого мне ничего не нужно.

Сигареты! Нюта со скрипом отодвинула стул, бросилась в коридор, распотрошила рюкзак и вытащила ежедневник. Экспериментальная самокрутка мирно покоилась в кармашке для ручки.

– Держи! – Нюта протянула раскрытую ладонь. – Свежая партия. Настоящий табак!

Тая вскочила со стула и замерла, разглядывая самокрутку. Потом осторожно взяла ее двумя пальцами, поднесла к лицу, вдохнула. Постояла так, зажмурившись. А когда распахнула глаза, то начала хохотать и не могла остановиться, пока по щекам не пошли красные пятна.

– Так вот на каких растениях ты повернута!.. – через смех лопотала она. – А это точно табак? Может, что поинтереснее есть? А такая вся из себя положительная!..

– Ничего интереснее пока нет, – пыталась объяснить Нюта, но смех оказался заразительным, и она тоже с облегчением рассмеялась. – Я, может, и хотела бы, но, извини, не растет.

– Ага, и крокодил не ловится. – Тая потерла глаза, вернулась на стул и принялась рассматривать самокрутку.

– Ну вообще… – Нюта зачем-то решила защитить институт. – Картофель и помидоры – они, как и табак, пасленовые. Если табак вырос, то и у них есть шанс…

– Ненавижу помидоры, а от картошки задница растет, – задумчиво проговорила Тая. – Лучше уж табак. – Подняла глаза: – Спасибо тебе огромное. Правда. Это чудо какое-то. По нашим-то временам. И ты – чудо.

От этих слов внутри у Нюты стало тепло и щекотно. Достаточно неуместная реакция, так что пришлось срочно схватить книгу с подоконника и прижать к груди, чтобы сменить тему.

– Результат ботанических изысканий за книгу о ботанических изысканиях, – сказала она, нагнулась за рюкзаком и спрятала свою добычу в отделение на молнии, чтобы не выпала случайно. – Если табак еще можно вырастить, то издать такую книженцию, да на такой бумаге… Ни единого шанса!

– Значит, квиты. – Тая отложила самокрутку на край подоконника. – Еще кофейку?

– Не, стемнело уже совсем, – вздохнула Нюта. – Комендантский скоро. Надо идти.

Тая поджала губы и стала почти сердитой.

– Идиотизм. Радуемся тайной сигаретке и следим, как бы не опоздать домой. Я и в пятнадцать такой жалкой не была. А теперь приходится.

И снова Нюта не нашлась что ответить. Пожала плечами, мол, все так.

– Тебя это не бесит?

В голосе Таи промелькнули опасные нотки, будто ей хотелось кого-то обвинить прямо сейчас, а вариантов не так уж и много – остывающая джезва на плитке и новая знакомая с нейтральной позицией. «Я ведь ничего о ней не знаю, – успела подумать Нюта. – Вдруг она сейчас как бросится?..» Бросаться Тая не стала, лишь тяжело вздохнула:

– Ладно, пойдем, закрою за тобой. А то и правда опоздаешь.

И Нюта начала собираться. На прощание Тая сжала ее локоть. Через пуховик это и прикосновением было не назвать, но Нюта ощутила, что ее собственная кожа потеплела там, где чужие пальцы стиснули ткань куртки.

Она шла через серость, почти растворившуюся в темени, снег скрипел под ботинками, щеки обжигал мороз. Но тепло от локтя медленно растекалось по всему телу. Нюта шла и злилась на себя. Это как надо оголодать, чтобы легкий интерес и пара прикосновений вызвали горячую пульсацию в висках и животе? Стыдно даже.

Дома было темно и тихо. Нюта вытащила книжку из рюкзака, на ходу стянула с себя одежду, осталась в одних трусах, умылась холодной пока водой. Ноги заледенели на кафеле в ванной. Одинаково сильно хотелось спать, есть и забраться под одеяло. Но больше всего – поделиться радостью со Славиком.

В гардеробной полыхнуло розовым. Нюта наскоро проверила фиалки – живые, чуть вялые, надо бы вынести их на солнце. Если будет солнце. Присела у ящика с сандалиями, достала телефон. Голые коленки уперлись в пол, по спине побежали мурашки. Пока срабатывал мудреный механизм обхода блокировок, Нюта нашарила старый плед – весь в катышках и затяжках, – стянула его с полки и завернулась. Сразу стало колюче и тепло.

Подгрузились дневные сообщения от Славика.

«Нюта, познакомься, это олеандр, – писал он, прикрепив фотографию куста с роскошными белыми цветами. – Олеандр, познакомься, это Нюта».

Она увеличила снимок. Да, точно олеандр. Листья узкие и кожистые, а цветки крупные с пятью лепестками. И разросся же! Вон как вымахал. И пахнет, наверное, так, что голова кружится. У Нюты она тоже немножко кружилась. Но, скорее, от смены температур и голода.

«Красавец, – написала она Славику. – Главное, не жуй его. Сок токсичный. Блевать будешь дальше, чем видишь».

«Учту, – тут же откликнулся Славик. – Ты чего так долго сегодня?»

Нюта зажмурилась, подбирая слова. Напечатала, почти не глядя:

«Помнишь вчерашнюю девицу с прокладками? Она живет в соседнем доме. Сегодня ходила к ней на кофе. Смотри, что она мне подарила!»

В розовом свете светлая обложка книги стала, скорее, малиновой. Цветки страстоцвета налились трагической синевой. Но узнаваемость сохранилась. Славик прислал ряд восклицательных знаков.

«Офигеть! Это же та самая, да? Которая о цветах и стихах?»

«О да. – В пальцах даже покалывало от предвкушения. – Сейчас погреюсь в душе и буду ее читать».

«Откуда она вообще взялась у девицы этой?»

«Говорит, выменяла в самом начале на сигареты. Да без разницы, если честно».

Славик что-то набрал, потом удалил и снова набрал.

«Странно, конечно. Что вот так совпало».

«Повезло страшно, ага. Но у кого-то же они лежат, книжки эти. Теперь одна будет лежать у меня. Ну как лежать? Читаться. И потом еще. И еще раз двадцать подряд, пока я не ослепну от старости».

«Все равно странно. Книжка редкая. Ты ее так хотела. И вдруг – раз! Соседская девица тебе ее дарит».

«Слав, не нуди», – раздраженно набрала Нюта.

От его сообщений под пледом стало жарко, спина зачесалась от прикосновения колючей шерсти. У Славика был нюх не только на покупку валюты. Он перестал выходить на митинги против Партии холода ровно в тот момент, когда за них начали отправлять на восстановительные работы. Отказался от личного блога за неделю до того, как запретили высказываться на общесоциальные темы в публичном пространстве. И уехал из страны прямо перед тем, как покинуть ее стало фактически невозможно. Лишь начало зимовья Славик не смог предугадать. Да и никто не смог.

«Просто. Блин. Будь подозрительней, пожалуйста, – попросил он. – И осторожней. Незнакомая девушка дважды дарит тебе ценные вещи и ничего не просит взамен. Разве так бывает?»

«Всякое бывает».

«Обычно это всякое – плохое всякое. Сама знаешь. Всем что-то нужно. И этой девице тоже что-то нужно».

«Тая, – раздраженно напечатала Нюта. – Не девица, а Тая. Ничего ей от меня не нужно».

«Даже сигареты взамен не попросила? – Славка подумал немного и дописал: – Ладно. Я просто волнуюсь. Со стороны еще страшнее все видится, чем изнутри».

Нюта прислушалась. В ванной загудели трубы. Горячая вода уже поднималась в квартиры истосковавшихся по теплу жителей. Еще минут пятнадцать – и можно будет войти в горячий пар. Согреться наконец-то. Раздражаться на Славика больше не хотелось.

«Ничего. Я знаю, что ты волнуешься. Но я не высовываюсь, правда».

Отправила и поняла, что это не так. Сегодня она высунулась. И абсолютно бесцельно, просто назло. Большая удача, что ее не заметили. И будет еще бо́льшая, если кража самокрутки так и не всплывет. Телефон вспыхнул новым сообщением. Славик продолжал извиняться, и от этого стало стыдно. Он там волнуется, кусты цветущие фоткает, а она подставляется, как последняя дура.

«Слушай. – Обычно Нюта не страдала приступами излишней честности, но от Славика у нее тайн не было, и заводить их не хотелось. – Вообще я с ней расплатилась».

«Только не говори, что натурой». – Славик прислал разбитое сердечко.

«Нет. – Нюта задержала дыхание и напечатала: – Я стырила из института экспериментальный табак. И отдала его за книжку. Не специально. Просто так совпало».

Отложила телефон, встала, не спеша полила землю в подсохшем горшке, ножницами отрезала пару увядших листиков, поправила лампу, чтобы свет падал на фиалки равномерно. Все это время телефон нервно вибрировал:

«Что?»

«Ты с ума сошла?»

«Нюта, блядь!»

«В смысле – стырила? Ты шутишь?»

«Ладно. Ты шутишь. Окей».

«Идиотская шутка. Но окей».

«Или не шутишь?»

«Нюта! Ты не шутишь?»

«Так. Стоп. Если это не шутка, то это пиздец».

«Ты понимаешь, что натворила? Она же тебя сдаст!»

«Тая эта чертова. Обязательно сдаст».

Нюта присела у телефона, набрала одним пальцем:

«Не черти».

Тут же получила ответ:

«Да пошла ты».

«Перестань истерить, – попросила Нюта. – Никого она не сдаст. И ничего страшного я не сделала. Табак был в раздаточных материалах. Это не преступление».

Славик помолчал. Потом набрал:

«Иногда мне кажется, что ты не понимаешь, в какой стране живешь».

Дневная злость, оставшаяся на дне пустого желудка после давно переваренных тарталеток и шампанского, скрутила Нюту приступом жгучей изжоги. Ей захотелось тут же ответить. Не буквами, а голосом. Лучше – стоя напротив, глядя в глаза, а не в дурацкий экран. Вот тогда она нашла бы силы и слова. Сказала бы: «Это ты ничего не понимаешь. Это ты свалил еще до того, как все по-настоящему началось. С тобой мы только играли в карточки, очереди и комендантский час. А потом я осталась одна, и все игры закончились. Это моя жизнь – бояться, прятаться и сто раз думать перед тем, как что-то сказать. Это моя жизнь – снег, гололед и серость вместо густых южных сумерек, в которых ты сидишь и пьешь пиво, пока я тут жду, когда из крана пойдет горячая вода. И нет, дорогой мой, снаружи не может быть страшнее, чем изнутри. И если я не кричу каждый день в окно от страха и безнадеги, так это лишь потому, что боюсь простудиться. Лекарства у нас заканчиваются так же быстро, как кофе, сахар и надежда на то, что все это когда-нибудь прекратится. Так что нет, я понимаю, в какой стране осталась. А вот ты уже представления не имеешь о той, из которой уехал».

С каким же наслаждением она сказала бы все это. А набирать долгий и злой монолог по буковкам сил в себе не нашла. Нюта отключила соединение с внешней сетью, задвинула телефон под полку и вышла из гардеробной. У соседей уже вовсю шумела вода. Нюта скинула колючий плед и пошлепала в сторону ванной.

Трескучий сигнал дверного звонка догнал ее на пороге.

5

Одежда дает иллюзию безопасности. Трусы и лифчик, футболка, свитер, плотные колготки, шерстяные брюки, носки. Теплая, сухая, местами колючая. Пахнет порошком, покрывается катышками. Нюта лет в десять узнала, что ни любимый комбез, ни толстое одеяло не генерируют тепло сами, а только не дают рассеиваться ее собственному. Она тогда засунула ладошку под кофту, сравнила температуру кожи там и снаружи. И подумала: ого, как тепло я умею. Потом одежда начала скрывать – излишнюю округлость и избыточную угловатость, недостаточность и чрезмерность тела. Поставила синяк на коленку – надень платье подлиннее, что ты как пацанка? Переела чипсов на ночь и отекла? Натяни широкую толстовку с капюшоном. Будешь поздно возвращаться домой? С утра подумай, во что закутаться, чтобы вечером не привлечь внимания. Прячущая одежда, одежда со смыслом, теплая одежда, одежда подчеркивающая. Да любая, позволяющая не стоять посреди коридора голой и покрытой колючими мурашками.

– Анна Степановна, открывайте! Мы из Управления по сохранению снежного покрова.

Нюта прижалась спиной к стене и сползла по ней на пол. Коленями заслонилась от двери. Снаружи топали и требовали открыть. Сердце колотилось так громко, что почти заглушало трель звонка. И даже привычная картинка перед глазами – коридор, тумбочка, пуховик на вешалке, пустая коробка из-под летних кроссовок Славика – стала зыбкой. Нюта ясно и отстраненно поняла, что сейчас потеряет сознание. Представила, как дверь выламывают и находят ее – голую, неловко раскинувшую руки и ноги. Первым заходит холодовик в тяжеленных ботинках и пинает ее в бок, чтобы проверить, не прикидывается ли гражданка Синицына. Хрен ему! Нюта зажмурилась, прогоняя спасительное небытие, открыла глаза. На звонок больше не жали, зато начали долбить в дверь.

– Анна Степановна, у нас повестка. Открывайте!

Бежать было некуда. Разве что из окна сигануть. И обороняться тоже нечем. Не ринешься же с кухонным ножичком на толпу холодовиков. Нюта судорожно перебирала варианты: прикинуться глухой дурой, спрятаться в шкафу, открыть дверь – и будь что будет, позвонить Радионову и начать рыдать сразу, как тот ответит… Под нестихающий грохот кулаков об дверь Нюта ринулась в комнату, вытряхнула рюкзак, нашла телефон. В аппарате заскрипело – связь говняная, оборудование мерзнет, работает плохо. Только бы соединилось, только бы отозвался. Под первые гудки Нюта вернулась к двери, прижалась спиной к косяку. В подъезде стихло, потом она услышала знакомую мелодию звонка. Раньше Радионов менял рингтон по концертам Вивальди четыре раза в год – от зимы к осени и по кругу. С начала зимовья смена прекратилась. Остались лишь тревожные скрипки и тянущая виолончель. Эти-то звуки – рингтона и самого Радионова – Нюта и различила. Кажется, рыдания отменялись.

– Дайте же мне пройти, – требовал он. – Что тут сразу начинается? Нюта! Нюта! Это Глеб Павлович, все хорошо. Открывай.

Нюта прижалась лбом к холодной обивке двери. Перевела дух. Сердце стало биться ровнее. Если снаружи Радионов, то повестка точно не обвинительная. С такими приходят без сопровождения работодателя.

– Сейчас! – крикнула Нюта, подбирая с пола плед. – Мне нужно одеться.

Она забежала в гардеробную, убедилась, что полка-тайник плотно задвинута, отыскала свежие трусы, носки и майку, сверху натянула кардиган, с трудом попала в штанины серых треников, пригладила волосы. Вдохнула поглубже и вернулась в коридор.

– Долго еще? – переговаривались там.

– Одевается она, вы же слышали.

– Голая, что ли? Так бы и открыла, делов-то.

И тупой хохоток. Нюта щелкнула замком, отодвинула цепочку. Выглянула наружу. Трое холодовиков в белой форме и Радионов – смотрит напряженно, но улыбается, мол, ничего страшного, все под контролем. Разумеется, под контролем. Вопрос – под чьим.

– Голая, да. Воду горячую дали только что, – объяснила Нюта, глядя только на него. – Или голой мыться теперь нельзя?

– Нюточка, ты уж извини… – начал было Радионов, но его перебил холодовик с серой нашивкой на рукаве:

– Старший лейтенант Скоровяжин. Мобилизуем вас по срочному делу. Вот повестка.

Серая бумажка мерзко подрагивала в пальцах, пока Нюта пыталась разобрать, что на ней напечатано. Казенные слова отдавали жеваным картоном и собираться в предложения не спешили: «В соответствии с приказом № 372… обязана явиться… по вопросам профессионального консультирования… при себе иметь… разрешено покидать… на срок не более трех часов». Нюта оторвала взгляд от повестки и посмотрела на Радионова. Тот пожевал губы и сухо проговорил:

– Нас просят дать консультацию по одному вопросику, Нюта. Поехали.

И первым начал спускаться по лестнице. Нюта дернулась было в квартиру – взять пуховик и шапку, выключить свет, захлопнуть дверь. Но на плечи уже заботливо опустилась куртка, свет погасили чужие руки, второй безмолвный холодовик ухватил с тумбочки ключи и аккуратно щелкнул замком, а старший лейтенант Скоровяжин махнул ладонью в сторону лестницы, мол, пройдемте.

– Не волнуйтесь, в машине тепло, – сказал он, когда Нюта натянула на голову капюшон толстовки.

От его заботы в животе заледенело. Нюта послушно спустилась на первый этаж, вышла в морозную темноту и зашагала на свет фар. В машине было тесно и душно. Пахло химозной ягодой – то ли клубникой, то ли вишней. Нюту тут же затошнило. Один из безмолвных холодовиков сел вместе с ней на заднем сиденье. Радионов впереди, рядом со вторым. Нюта оглянулась – проверить, следует ли за ними машина со старшим лейтенантом Скоровяжиным. Следует. По пустынной дороге ехали только они. Комендантский час, метель. Даже мигалку можно не включать. Но холодовик включил. Снег на обочине окрашивался сначала в красный, потом в синий, потом опять в красный. От мельтешения цветов Нюту замутило еще сильней.

– Можно я окно приоткрою? – спросила она спину Радионова.

Тот повернулся к водителю. Голова в белой балаклаве нехотя качнулась. Нюта нажала на кнопку, стекло поползло вниз.

– Дубак, – недовольно сказал тот, что сидел рядом с ней. – Закрой.

«А чего вдруг? А почему дубак? А что случилось?» – почти вырвалось у Нюты, но она сглотнула вопросы вместе с тошнотой, подняла стекло и уставилась на дорогу в просвете между Радионовым и водителем. Из Нютиного спального района машина направлялась в центр. Они немного попетляли по узким улицам и выехали на мост. По одну сторону замерзшей реки Нюта увидела небольшой храм и набережную, названную в его честь, по другую – парк и стену Кремля. Нюта отвернулась, когда в окне мелькнули знакомые купола и багровые звезды.

Дальше ехать было некуда, дороги к площади перекрыли в первый день зимовья. И там, где раньше слонялись туристы, теперь рос и всячески культивировался снежный покров. Наверное, он вот-вот сравняется с крепостными стенами. И вероятно, когда это произойдет, зимовье будет не отменить. Нюта уставилась на свои руки, напряженно сцепленные, с белыми костяшками. Последний раз на площадь она ходила с симпатичной японкой. Та смешно коверкала английский, тихонько смеялась и все время поправляла короткую челку. Как позже выяснилось, она приехала на конференцию, организованную посольством. На кассе в кафе девушка не могла объяснить, какое именно альтернативное молоко предпочитает, и Нюта пришла на помощь. А потом они гуляли по дурацким туристическим маршрутам и долго целовались у отеля. Теперь же и смешная японка, и альтернативное молоко стали одинаково невозможными. Чужими воспоминаниями из чужой жизни.

– На выход, – буркнул холодовик, когда машина остановилась у парковых ворот.

Нюта толкнула дверцу, снаружи пахнуло ледяной ночью. И нервный озноб тут же сменился другим – крупным и болезненным. Нюта постаралась вдохнуть поглубже.

– На выход! – повторил холодовик и вылез из машины через другую дверь.

Ноги почти не слушались. Ветер кидал в лицо острую снежную крошку. Нюта подтянула завязки капюшона, но уши все равно ломило, пока Скоровяжин неразборчиво бубнил в рацию.

– Возьми. – Радионов протянул ей свою вязаную шапку. – Задувает же.

– А вы как? – спросила она, но шапку взяла, скинула капюшон, охнула от холода, натянула шапку, потом подумала и капюшон тоже натянула.

– А у меня вот, – ответил Радионов, оборачивая вокруг головы шарф. – Получше?

Они стояли совсем близко друг к другу. Скоровяжин продолжал бурчать и вслушиваться в трескучие ответы, так что Нюта решилась задать вопрос, который мучил ее последние минут сорок:

– Какого хрена?

Сформулировать лучше не получилось, язык плохо слушался, но Радионов понял и проговорил почти беззвучно:

– Опять он! Видимо, прямо здесь! Прямо напротив!

– Кто? – От холода мысли в голове стали густыми, как вода с мелким льдом.

– Он! – Радионов потешно поднял брови и округлил рот.

Нюта засмеялась бы, но перехватила острый взгляд холодовика и потупилась.

– Сюда идите! – прикрикнул на них Скоровяжин, пряча рацию в карман. – Ждут уже.

– Цветочный мститель, – на ходу шепнул Радионов и поспешил за холодовиками.

Нюта поплелась следом. Энтузиазма она не разделяла. Ночная вылазка по повестке Управления по сохранению снежного покрова точно не соответствовала принципу «не высовываться». Освещение в парке было плохое. Редкие работающие в половину накала фонари давали тусклый свет, который отражался на снегу слабым мерцанием. Ярче всего на фоне общего полумрака выделялись нашивки холодовиков. И Нюта шла через темноту, ориентируясь на размашистые движения Скоровяжина. Тот больше не бубнил в рацию, а молча шагал по утоптанной тропинке куда-то наверх. «По насыпи идем, к ледяной пещере», – поняла Нюта. Она занималась озеленением маленького ресторана в парке – одного из многих когда-то расположенных здесь. В ледяную пещеру Нюта никогда не заходила. Прочитала в отзывах, мол, «большая морозильная камера, два из десяти, не советую», и решила не проверять. Сэкономила на билете.

Теперь в ледяной пещере проводили торжественные съезды Партии холода. И каждый ответственный гражданин мечтал хоть одним глазком увидеть эти промороженные стены. И мама ее мечтала. Надеялась, что однажды обязательно выстоит очередь и попадет внутрь. Расписание, однако, было мудреное: только в ранние часы, только по предварительной записи с получением одобрения на посещение.

– Мам, – не выдержала как-то Нюта очередного акта мечтаний. – Загляни в морозилку, увидишь то же самое. Я тебя, между прочим, могу в оранжерею института сводить.

– Что я в твоей оранжерее не видела? – оскорбилась мама.

«Цветов ты давно не видела. Листьев зеленых. Жизни, мам. Мы все очень давно не видели жизни», – конечно, этого Нюта не сказала вслух, промолчала, сменила тему.

А теперь шла, вспоминала и злилась. Не сильно, просто чтобы согреться.

– Твою ж… – вырвалось у Радионова, и Нюта тут же перестала мысленно костерить маму. – Ты только посмотри!..

Смотреть и правда было на что. Весь склон пещеры огораживала защитно-сигнальная лента. Красные ромбы мотались на ветру, заключая место происшествия в торжественную рамку. У дальнего края стояли люди в белом камуфляже. Яркий свет прожектора выхватывал из темноты снег, покрывающий склон. И сквозь этот снег – плотный, зашлифованный ветром, колючий даже на вид – проросло что-то немыслимое. Нюта сбилась с шага, присмотрелась, не доверяя глазам со слипшимися ресницами. Но рядом изумленно сопел Радионов. Двоим привидеться не могло.

Из сугроба пробивались ярко-желтые цветы на крепких зеленых стеблях. Нарциссы – поняла Нюта, хотя находилась слишком далеко, чтобы различить околоцветник в виде трубчатой воронки, тупое рыльце и шесть тычинок. Хотя какие, к черту, тычинки! Нюта выдохнула – пар вырвался изо рта. Вытащила руку из кармана пуховика. Пальцы тут же обожгло. Покосилась на Радионова – тот задумчиво дергал себя за покрасневшую мочку уха. Как бы не отморозил.

– Вон туда идите, – сказал им Скоровяжин и махнул в сторону, но Нюта не разобрала направление.

Она все смотрела, как трепещут на ледяном ветру тонкие желтые лепестки. Смотрела и не могла сообразить, почему они искажаются и плывут. «Исчезают, наверное», – подумала она почти радостно. Это единственно верное решение – исчезнуть отсюда, когда ты нарцисс, а вокруг одни холодовики.

– Исчезай скорее, – прошептала Нюта, облизнула соленые губы и подумала отстраненно: «Откуда кровь?»

– Не плачь, – попросил ее Радионов. – Лицо обветрится. – Он взял ее за локоть, потянул. – Пойдем скорее. Надо рассмотреть.

Нюта вытерла лицо и пошла. Оттянула край ленты и, как в детективном сериале, пролезла на огороженную площадку. Прожектор светил нестерпимо ярко. Вот уж где точно электричество не экономят. Это же как-то связано с яркостью? Или нет? Пока в голове метались посторонние мысли, тело отлично справлялось с насущной задачей – стоять за спиной Радионова и ждать, пока новый холодовик изучит их повестки.

– Глеб Павлович, так? – спросил он. Радионов кивнул. – А с вами?

– Младший научный сотрудник Синицына.

– Ага.

Холодовик поднял на Нюту глаза. Стало еще морознее. Но он тут же потерял интерес, вернул повестки и шагнул в сторону, пропуская.

– Из института приехали! – крикнул он в толпу у ограждения, и через снег к ним метнулась невысокая девушка в темном пальто.

– Дарья, – представилась она и пожала руку сначала Радионову, потом Нюте.

Перчатки она не сняла. Кожа на них была скрипящая, удивительно гладкая на ощупь. Будто не ладонь пожимаешь, а ласту земноводного.

– Вас Федор Евгеньевич уже ждет, – зачастила Дарья. – Он в шатре, мы там обогреватели поставили. Считай, штаб получился. Вы сразу к нему? Или сначала осмотрите место… – Она сбилась и проглотила определение того, куда их привела.

Нюта испытала от этого удовлетворение. Сами не могут разобраться, считать это преступлением или всего лишь происшествием. Растеряны. Сбиты с толку. Штаб развернули. Кто бы это ни сделал, а своего он добился. Растормошил сонные морды. Так их, так.

– Осмотримся, да, – сказал Радионов и зашагал к сугробу.

Нюта поспешила за ним.

– Может, вам чаю? – спросила им в спину Дарья.

Нюта обернулась. От холода нос у Дарьи шелушился. Волосы выбились из-под шапки нелепым клоком. Удовлетворение стало еще острее.

– Две чашки, – решилась Нюта. – Горячего. И сахара побольше.

Радионов хмыкнул, но тут же оборвал смешок и осторожно опустился на колени рядом с сугробом. Нюта присела рядом. Колени утонули в снегу, снег пробрался и в ботинки. Скоро он начнет таять, носки промокнут и станут холодными. Если протусоваться тут до утра, без больного горла дело не обойдется. Нюта успела подумать об этом, а потом до нее дотянулся чуть уловимый цветочный запах, и все глупости перестали ее волновать.

Нарциссы пахли. С ходу было не понять чем. Нарциссами, наверное. Майским полднем, когда идешь от метро, а у перехода стоит старушка со связочками цветов – по три штуки и по пять. И ты знаешь, что старушке их завезли с цветочной базы на Рижской, но кажется, что она их своими руками сажала, растила, срезала. И май опять же. А они такие желтые, радостные. Подходишь, выбираешь букетик посвежей, расплачиваешься наличкой. Хотя у старушки, скорее всего, есть картонка с номером для перевода. Но наличкой правильней. И идешь по этому маю, по этой улице, нюхаешь пять своих нарциссов. И почему-то чувствуешь себя невероятно живой.

– Надо выкопать, – сказал Радионов, далекий от ностальгии. – Куда-то ведь луковица помещена, так? Надо понять куда. – И принялся раскидывать снег.

– В смысле – куда? – не поняла Нюта. – В почву, куда еще.

– Там промерзло все. – Радионов оглянулся, глаза у него лихорадочно блестели. – Помогай давай!

Вдвоем они разворошили сугроб. За их спинами успели недовольно заворочаться, но Дарья молниеносно отреагировала. Нюта не вслушивалась, но в диалоге с холодовиками точно прозвучало: «нарушение целостности» и «сказано, что можно». Длинные стебли пронзали спрессованный снег насквозь. Ворошился он нехотя, и пальцы мгновенно заледенели, даже в перчатках.

– Может, лопату попросить? – прошептала Нюта.

– Повредим! – Радионов обтер лоб свободным концом шарфа, наклонился над лункой и присвистнул. – А луковицы-то в земле!..

Нюта просунула руку, провела пальцами вниз по стеблю и уперлась в ледяную корку, покрывающую холм под снегом. Желтые лепестки щекотно терлись о шею, пока она копалась в сугробе. Ничего живого в такой земле остаться не могло. Не могло, но осталось.

– Лопатку принесите! – крикнул Радионов. – Острую и маленькую. – Потом наклонился к Нюте. – Сейчас саперную принесут, спорим?

– Как это возможно? – шепотом спросила она. – Как это вообще, блядь, возможно? Они живые, так?

Радионов кивнул.

– Они цветут, так?

И еще раз.

– В сугробе? При минус хреналионе градусов?

– Минус двадцать шесть сейчас, если быть точным. – Он улыбался, а на нижней губе назревала болячка простуды.

– Издеваетесь? – Шепот неприятно скребся в горле. Нюта сглотнула, но стало только хуже. Точно горло заболит.

– Нют, что ты хочешь от меня услышать? – Радионов потрогал цветок, подумал немного и вытер палец об куртку. – Что это невозможно? Да, невозможно. Тебе легче?

Нюта тоже дотронулась до бутона. Тот был холодным, но не таким, как земля. Не мертвым. В жерле трубчатой воронки цветка прятался колокольчик короны.

– Глеб Павлович, лопатку возьмите! – Дарья возникла за их спинами и заслонила свет прожектора. – И чай.

Радионов подмигнул Нюте, поднялся.

– Значит, так, – сказал он, забирая у Дарьи чашку, из которой мучительно валил пар. – Выкапывать аккуратно и по одному. Корни не ломать, цветки не мять. Понятно?

Холодовик с маленькой саперной лопаткой в руках кивнул. Дарья тоже закивала и протянула вторую чашку Нюте.

– Вы проходите в штаб!

На вкус чай был как нектар. Сладкий, давно забытый вкус. Нюта обожгла язык при первом же глотке. Но оно того, конечно, стоило.

У входа в шатер стоял усатый мужик в джинсах и спортивном пуховике. Нюта скользнула по нему взглядом – ничего интересного, наверное, из технического сопровождения. Но мужик пошел им навстречу и даже протянул Радионову руку.

– Глеб Павлович, очень рад, очень рад, наслышан о ваших экспериментах, – сказал он, на ходу пожал ладонь Радионова и остановился перед Нютой. – А вы Синицына, так?

Нюта кивнула.

– Читал вашу дипломную работу. Сильно. Уверенно. Даже время свое обогнали, но теперь-то все, теперь-то понятно… – Положил руку Нюте на плечо. – Еще обсудим. Обязательно обсудим, Анна Степановна. Или можно по-простому, да? У меня дочка вашего возраста… Можно же?

Нюта чувствовала его прикосновение через пуховик. Но не так, как Таино. Без волны тепла, а с волной озноба. Будто чужие пальцы прожигали в куртке дыры и через них внутрь проникал жидкий азот. Нюта почти не слышала, что мужик говорил ей, но по паузе поняла, что он ждет ответа. Кивнула. Пальцы сжались чуть сильнее. И наконец отпустили ее.

– Очень хорошо, Анечка, очень хорошо. – Он обтер усы, на которых собрался иней. – Пойдемте в тепло, что мы тут стоим-то?

И, расстегнув молнию на входе в шатер, нырнул внутрь. Нюта осталась стоять. Радионов тоже. Зрачки у него расширились, а простуда на губе, кажется, уже пошла пузырьками.

– Это Лысин, – прошептал он.

Нюта сначала не поняла. А потом поняла – настолько отчетливо, что коленки стали мягкими. О Лысине ходили городские былички, как о черной руке и о гробе на колесиках. Девочка-девочка, гроб на колесиках уже на твоей улице. А в гробу том – идеолог зимовья собственной персоной. И называет он тебя теперь Анечкой. Нюту передернуло.

– Пойдем. – Радионов поджал губы и болезненно скривился – пузырик на болячке лопнул. – Нельзя, чтобы ждал.

Пришлось заходить. Горячий воздух от тепловой пушки тут же высушил глаза. Нюта посмотрела, как Радионов обивает с ботинок снег, и тоже начала. Два холодовика стояли в предбаннике и наблюдали за ними. Потом распахнули дверь-пленку, Радионов зашел первым. Все вокруг двигалось медленно и тошнотворно, будто в машинном масле. Радионов уже садился за стол в центре шатра, Лысин сидел там же и пил чай из стакана в серебряном подстаканнике. По углам метались какие-то люди. Гудел генератор. Кто-то потянул Нюту за рукав куртки, она расстегнула молнию и позволила унести пуховик. Ее осторожно подтолкнули в спину, и она пошла к столу, села на предложенный стул, сцепила руки в замок и положила на колени.

И все это время в ее голове выстукивало истошное: не высовываться, Славик просил не высовываться! Он же просил. А ты? Что ты?

– Анечка, вам чайку, наверное, да? – спросил Лысин. – А мы с Глебом Павловичем коньячку выпьем.

А что она? Она высунулась дальше некуда.

6

Радионов улыбался. Не как обычно – с ироничным своим прищуром, а расслабленно и широко, абсолютно по-детски. Голова его свесилась набок, и волосы, которые он зачесывал так, чтобы не видно было лысины, растрепались. Нюта осторожно вернула их на место. Радионов икнул, но улыбаться не перестал.

– Сини-и-ицына, – позвал он. – А который час?

Если бы у Нюты оставались силы, она рассмеялась бы. Но спину ломило, и в глаза будто насыпали песка. Так что Нюта просто достала телефон и посмотрела время.

– Двадцать минут четвертого, – констатировала она.

Радионов вытянул губы в трубочку и неумело присвистнул.

– Хрен нам, а не выспаться.

Потом зевнул и тут же отключился. Словно тумблером щелкнули. Нюта натянула на его плечи плед и вышла из комнаты. В коридоре горел свет, от него по комнатам расползалась полутьма. Хотелось помыться, влезть в пижаму и уснуть. Но вода в кране была только холодная, а внутри у Нюты разливалась холодная же тревога.

Она сменила промокшие носки на сухие и забралась в кресло напротив двери, ведущей в комнату Славика. Оттуда раздавался мерный храп Радионова. В любой другой ситуации это было бы даже трогательно. Пьяный начальник дрыхнет в спальне ее дружочка, да еще и храпит, будто в плацкарте едет. Повод в ближайшие полгода разрешать любой рабочий спор напоминанием об этих руладах.

Правда, в другой ситуации рядом с Нютой сейчас ворчал бы Славик. Говорил бы, что это все неуместно, что он хочет спать в своей кровати, что они не успели поменять белье, а у Радионова нет зубной щетки, и придется утром искать нераспечатанную дома или бежать в магазин, да и кто вообще так напивается, надо иметь совесть. К утру же Славик подобрел бы и приготовил для всех блинчики.

Без блинчиков и Славика вся эта история выглядела тревожно. И Нюта отдавалась своей тревоге, хотя следовало гнать ее подальше. Но как? Если к дому они приехали в машине холодовиков. И Радионова в ее квартиру затаскивал холодовик. Его фигура в дверном проеме комнаты Славика отпечаталась на веках Нюты. Теперь она смотрела в храпящую темноту, а видела светоотражающую куртку и белую балаклаву.

– Доброй ночи, – сказал холодовик, когда она закрывала за ним.

– Доброй ночи, – ответила за Нюту хорошая девочка, продолжавшая жить в ней.

Когда он затопал по ступенькам вниз, ей показалось, что глазок на соседской двери блеснул, будто от него бесшумно отошли в сторону. Раньше там жил милейшего вида дядечка с пятью кошками. Он уехал раньше Славика, а на прощание предложил им свое старое пуховое одеяло. Оно пахло кошками, и Нюта отказалась. Дядечка смутился, пожал ей руку и исчез. Недавно же в квартиру заселили кого-то нового. Наверное, по распределению, ценного сотрудника из другого региона. С такими Нюта предпочитала не пересекаться. «Хотя сама чем лучше?» – нудила она себе мерзким голоском, но не идти же с подарками на новоселье? Холодовик, спускающийся с лестничной площадки глубокой ночью, – отличный подарок. Больше и не надо.

Нюта завозилась в кресле. Можно дойти до кровати и хотя бы прилечь, но слабость разлилась по телу. Нюта себя знала – заснуть не получится, только чуть забыться. Если сильно испугаться, потом засидеться допоздна, да еще и не поесть нормально, то мозг разгонится в своих переживаниях так, что его не усыпить. Сиди теперь, слушай чужой храп и сверли взглядом стенку.

Переживать было из-за чего. Как минимум из-за бутылки коньяка, которую Радионов вылакал почти самостоятельно. Лысин все шире улыбался ему и щедро подливал в рюмки, но в свою – неизменно меньше. Нюта следила за движением его рук, словно завороженная. Чай она цедила по глоточку, и тот давно остыл. А беседа, напротив, накалялась.

– Я вам говорю, Федр Евгеньч, – теряя все больше букв в имени собеседника, настаивал Радионов. – Это невозможно! Би-о-ло-ги-чес-ки!

Лысин кивал, разглаживал усы.

– Ну своими же глазами, Глеб Павлович, своими глазами.

– Ну! – Радионов хлопнул ладонью по столу. – Не может быть, а есть. Ни при каких условиях. Там минус хреналион, да? – Он посмотрел на Нюту.

– Минус двадцать шесть, – подсказала она и перехватила абсолютно трезвый взгляд Лысина.

– Значит, невозможно? – спросил тот еще раз.

Нюта подобралась, сцепила пальцы вокруг холодной кружки – тепловая пушка не справлялась, и мороз с улицы все же проникал внутрь.

– Биологически это правда невозможно, – осторожно начала она. – Температуры сейчас не просто низкие, а тотально отрицательные. Ничто живое расти и цвести при них не может.

– И чем же вы тогда занимаетесь в своем институте? – мягко уточнил Лысин.

От этой мягкости Нюте захотелось выбежать в минус двадцать шесть и замерзнуть в ближайшем сугробе. Она покосилась на Радионова: тот задумчиво водил рюмкой по столу.

– Мы экспериментируем с селективными видами морозостойких растений, приучаем их к низким температурам. – И решила подчеркнуть: – Низким, но не отрицательным.

– Какие же они тогда морозостойкие? – мягкости в голосе Лысина поубавилось.

Радионов открыл было рот, чтобы ответить, но слов не нашел и застыл так, с приоткрытым. Нюта сглотнула вязкую слюну и попыталась улыбнуться, сглаживая остроту вопроса, но губы дрожали.

– Морозостойкость заключается в выживаемости корневища. Если растение многолетнее, при похолодании у него отмирает верхняя часть, а подземная сохраняется. Как бы впадает в спячку, понимаете? И когда наступает… – Нюта сбилась, подбирая замену запрещенному слову. – И когда температуры снова становятся высокими, корневище просыпается и начинает функционировать. Выпускает новые отростки, питает стебли и цветы.

Лысин потер переносицу, глянул на Радионова.

– Правильно говорит? Пятерку поставим? – И засмеялся.

Пришлось поддержать его натужным смехом. У Нюты даже ладони вспотели от напряжения. Нужно было посмеяться и плавно перейти к прощанию. Нам, дорогой Федр Евгеньч, завтра на работу. Температуры понижать. Поедем мы, пора. Нюта легонько отодвинула стул, но Радионов недовольно закряхтел, и она замерла.

– Правильно говоришь, Синицына, – проговорил он. – Но ведь растут. Ты сама видела! Цветы крепкие, стебли влажные, луковица в земле сидит. Посадили ее туда, она и выросла. Значит, мы не можем, а кто-то может! Так, получается?

– Это я у вас спросить должен. – Лысин пожал плечами. – Мы в управлении на ваш институт разве что не молимся. Все финансирование – вам! Весь почет и внимание – вам! А в ответ что?

– Что? – послушно переспросил Радионов.

– А в ответ – вот! – Лысин сложил пальцы в фигу и сунул ему под нос. Затем повернулся к Нюте. – Вы уж меня простите, Анечка, я по-простому привык. Никаких от вас результатов.

– Ну как же никаких? – возмутился Радионов, пока Нюта отлепляла язык от нёба. – А пасленовые! Пасленовые при низкой температуре уже растут!

– Какие именно? – Лысин отвел взгляд от Нюты, и дышать стало легче. – Картофель? Томаты?

– Табак!

Ответ повис в воздухе. Нюта кожей чувствовала раздражение Лысина. Оно растекалось по шатру и в любой момент могло перейти в фазу принятия решений.

– Весь институт работает над выполнением задач управления, – ненавидя себя за дрожь в голосе, сказала Нюта. – Но селекция… Это долгий процесс. Мы же в природу вмешиваемся, понимаете? Нужно время.

– Нет у нас времени, Анечка. – Лысин обтер усы, но, кажется, успокоился. – Зато вот это безобразие есть. – Он мотнул головой в сторону выхода. – Прямо под носом – такая гадость! Мы там съезды проводим торжественные!.. На всю страну позор. – Он помолчал, разливая остатки коньяка по рюмкам. – Ладно. – Выпил. – Гадость эту изучить, конечно, нужно. А потом сжечь! Ясно?

Нюта кивнула. Она до сих пор чувствовала нежное прикосновение лепестков к коже. Но не говорить же Лысину, что это не гадость, а первая за долгие месяцы жизнь?

– Ну какая же это гадость? – Радионов держал рюмку в пальцах и смотрел в нее, будто надеялся разглядеть там ответ. – Вы их видели? Не цветы, а произведение искусства…

Лысин не ответил, но взгляд его стал совсем тяжелый.

– Допивайте, машина вас ждет.

И теперь Радионов храпел в соседней комнате, а Нюта боролась со сном, прислушиваясь к ночному копошению в доме. Лязгнуло в мусоропроводе, пошумело в трубах, по потолку, а может, по полу соседей сверху рассыпались железные шарики. В детстве Нюта представляла, как маленькие, но ужасно тяжелые мячики выпадают из карманов халата соседки, бабушки Зои, пока та идет из комнаты в туалет и обратно. Потом Нюта вычитала, что никаких мячей нет, это ночное охлаждение арматуры, которая скукоживается после дневного расширения и звучанием подражает катанию железного шара. Этот тревожный звук нынче возникал без всякой дневной жары. Просто холод сковывал и изгибал скелеты домов. Оказалось, бетонным конструкциям тоже бывает холодно.

Под это мерное некатание Нюта сначала задремала, а потом и совсем уснула – глубоко и мучительно. Сквозь сон она чувствовала, как дергаются ноги и руки, как зубы становятся слишком большими для ее рта, как слюна капает на грудь. Но проснуться не получалось. Она лишь наблюдала изнутри за собой спящей. Могла бы – тоже стала бы скрипеть и изгибаться, словно арматура.

Рассвет Нюта проспала, будильник она не ставила, храп Радионова не смолкал. И к утру ее сон смягчился. Оказалось, что спать, когда в доме есть кто-то еще, пусть и такой громкий, куда спокойнее, чем одной. И Нюта просто позволила себе это. Спать, не думая о том, что после пьяных откровений Радионова на них уже завели новую папочку. А то и не одну.

– Нюта, полпервого уже! Вставай скорей!

На секунду Нюте показалось, что это Славик будит ее утром после тусовки. И надо срочно подниматься, мыться, рисовать лицо и мчаться к клиенту – озеленять, поливать, удобрять и пересаживать. Но голос принадлежал Радионову. Нюта открыла глаза. Ресницы слиплись, пуговица на обивке кресла впечаталась в щеку.

– Ты чего нормально-то не легла?

Радионов тоже выглядел не очень. Отекший, землистого цвета.

– Ибупрофен есть? – спросил он, не дожидаясь ответа на первый вопрос.

Нюта вылезла из кресла, болезненно потянулась и пошла на кухню. Таблетки лежали в шкафчике рядом со специями. Запасы и того, и другого грозили закончиться со дня на день. Но обезболивающее еще осталось.

– Можно сразу две? – вкрадчиво попросил Радионов.

Нюта выдавила из блистера две таблетки, налила воды в стакан и поставила на подоконник. Приоткрыла форточку, снаружи было пасмурно. Разнорабочий в белом комбинезоне ходил по тротуару и осторожными движениями перекидывал выпавший за ночь снег с тропинки на верхушку сугробов, высившихся по бокам.

Радионов шумно глотнул воды, прокашлялся, скрипнул стулом.

– Что делать теперь будем? – спросила его Нюта.

Голос был хриплый и незнакомый. Со сна, наверное. Или именно с голоса начинает меняться человек, попавший в зону интересов Управления по сохранению снежного покрова?

– Ну, сейчас мы очухаемся и поедем в институт, – ответил Радионов. – А ты чего так напряглась?

Нюта вернулась к раковине, налила еще воды в стакан, выпила мелкими глотками. Перевела дух. Зубы заныли от холодного.

– Вы вчера Лысину разве что расписку не дали в том, что являетесь врагом партии. И предателем зимы, разумеется.

Радионов моргнул. Потом еще раз. В его глазах полопались сосудики.

– Да не было такого! – начал он. – Мы беседовали, выпивали, потом домой поехали. Ничего же не случилось.

– А цветы искусством кто, по-вашему, назвал? Лысин?

Радионов потер лицо ладонями. Потом оперся на стол и тяжело поднялся.

– Не помню такого, Нюта. И ты забудь. Договорились?

– Я-то, может, и забуду. А вот Лысин…

Радионов застыл в дверях. Со спины он походил на сутулую птицу – выпь или серую цаплю. Такой же нахохлившийся и длинношеий.

– И о Лысине забудь, пожалуйста. Прямо сейчас. Хорошо?

И не сдвинулся с места, пока Нюта не ответила:

– Хорошо.

Радионов тут же подобрел, начал осматриваться и даже кулаком по стене стукнул.

– Все-таки хорошие дома строили. Надежные!

После сна Нюта соображала медленно и туго. И когда Радионов с видом хозяйственника пошел по коридору, заглядывая по пути во все двери, она не подумала сразу, куда его этот путь приведет. Туалет, ванная, спальня. Гардеробная. О фиалках Нюта вспомнила, когда там вспыхнуло розовым. Радионов замер на пороге. Нюта кожей почувствовала волну его удивления – так тянет жаром из приоткрытой печки. Мама раньше пекла заливные пироги и неплотно прикрывала дверцу духовки, оставляя щелочку – для выхода пара.

– Фиалка узамбарская, она же сенполия, семейство геснериевые, – проговорил Радионов и оглянулся на Нюту.

Взгляд у него стал ясней и трезвей. И улыбка приняла прежний насмешливый вид.

– Как мочегонное выращиваешь? Или как жаропонижающее?

– Как противоаллергенное, – нашлась Нюта. И засмеялась.

Домашние растения запретили практически сразу. Все горшки с частными объектами озеленения надлежало сдать в приемные пункты, организованные на каждой улице. Люди тащили фикусы, гигантские монстеры и благостные толстянки. Нюта наблюдала за ними из окна и почти плакала от злости. Шел снег, ветер надувал заносы между домами. Телефон разрывался от горестных сообщений клиентов. Столько растили, столько холили, а теперь сдавать? Как же так, Нюта? Может, есть варианты? Будто она могла их всех спасти. Полить как-то по-особенному, бросить горсточку удобрения, переставить из тени на солнце.

– Вот зачем они сдались им? – спросил тогда Славик, протягивая Нюте чашку с травяным чаем. – Типа, устрашение? Или что?

– А ты логику ищешь? – Нюта сделала осторожный глоток, но вкуса не почувствовала – слишком горячо. – Просто захотели, просто решили, просто приказали. Логика не обязательна.

– И как? Понесешь?

Нюта отставила чашку в сторону, проводила взглядом старушку, спешащую к палатке приемного пункта с драценой в руках – совсем юной, с забавным хохолком.

– Обойдутся.

Как настоящий сапожник, Нюта предпочитала не разводить дома джунгли. Боялась разлюбить свое дело. Проснуться однажды и понять, что ненавидит поливать цветы из тонконосых леечек и обрабатывать нежные листья от полупрозрачной тли. Лучше уж свою страсть нести туда, где за нее заплатят. Поэтому шкафы их со Славиком дома не заполняли бесконечные горшки, как можно было бы представить, зная, что Нюта – озеленитель со стажем, растениевод и растеневед. Выезжает, консультирует, спасает и пересаживает. Даже в шапке профиля своего рабочего блога она написала: озеленю вас по первому же запросу.

Однако фиалки домой принесла не она. Кто-то выставил их в подъезде – чахлый рядок возле пепельницы из жестяной банки. Стояли там, как несчастные сиротки. Наверное, хозяин переезжал и не захотел тащить на новое место. Нюта пробежала утром, задержавшись на секунду, глянув жалостливо, но решив не связываться. Авось подберет кто-нибудь. Славик и подобрал. Перенес по горшочку, расставил в рядок на кухонном столе и задумчиво рассматривал, когда Нюта вернулась домой.

– Это что? – спросила она, вытаскивая из-под ногтей грунт для суккулентов и заранее смиряясь с мыслью, что выводок полудохлых фиалок – теперь ее проблема. – И зачем?

– Ну жалко же, – Славик поддел пальцем жухлый листочек. – Смотри, какие они бархатные.

– Не бархатные, – поправила его Нюта, села рядом и склонилась над ближайшим горшком. – А кожистые, покрытые ворсинками.

– Вот душнила, а! – Славик радостно подскочил и понесся по своим делам, никак не связанным с дальнейшей помощью брошенным цветам.

Выходить их был тот еще квест. Сначала Нюта боролась с мучнистой росой, потом заподозрила паутинного клеща, затем начали гнить нижние листы. У одних корни вымокли, у других почти иссохли без полива. Нюта вспоминала бывших хозяев выводка настолько добрыми словами, что Славик включал музыку погромче. Но в итоге фиалки разрослись, послушно зацвели, а любимым клиентам Нюта начала дарить листики, чтобы популяция ее брошенок разрасталась. И как их таких многострадальных было отнести в пункт сбора? Никак. В горе хлама на балконе Нюта нашла фитолампу, Славик притащил из своей комнаты стол, горшки расставили, поддоны укрепили.

– Прямо не фиалки, а семья Анны Франк, – задумчиво произнес Славик, плотно закрывая за собой дверь в гардеробную.

– Перестань, – попросила Нюта, сдерживая липкий озноб. – Не надо драматизировать.

Славик закивал, мол, не надо, конечно. Но Нюта перед сном залезла в интернет и уточнила, что стало с людьми, которые прятали Анну и ее родных от нацистов. И немного успокоилась. Женщина, приносившая Франкам еду и все необходимое для затворничества, выжила, состарилась и даже книжку написала. Не худший пример.

– Ты правда, что ли, наши фиалки с еврейской семьей сравниваешь? – спросил Славик, когда Нюта преподнесла ему эту историю перед завтраком.

– Сам же сравнил, – огрызнулась она.

Славик покрутил у виска согнутым пальцем. Он вечно так делал, как маленький. Больше они к этому не возвращались, а фиалки росли себе в заточении гардеробной. И ничего. Никто их не искал. Пока Радионов не додумался изучить планировку квартиры.

– Ну и правильно, – разулыбался он. – Растения с лечебными свойствами для частного высаживания – что? Разрешены, хотя и с ограничениями.

– Ага, а еще валежник можно собирать, для согрева, – откликнулась Нюта. – Только как его под снегом найти?

– Собственно, как и лечебные травы.

Они постояли еще немного, рассматривая махровые цветы самой большой фиалки – белые лепестки с красной окантовкой.

– Подкармливать получается?

Нюта пожала плечами:

– Да где я подкормку найду?

– Так в институте.

– Я что, по-вашему, самоубийца – таскать оттуда?

Радионов вытянул губы в трубочку и присвистнул.

– Вот точно – дитя новой этики! Из институтов всегда таскали всё, что не приколочено! В любые времена.

Нюта недовольно поморщилась. Это латентное одобрение воровства и мелкого жульничества бесило ее почти так же, как опрысканные листья фиалок. Когда что-то нельзя, то нельзя совсем. А если кажется, что чуть-чуть, но можно, то скоро все кругом начнет потихоньку подгнивать. И в конце концов сгниет. Если вечная зима не наступит.

– Не душни, – абсолютно по-славиковски попросил Радионов.

– Нет, ну правда, – не выдержала Нюта. – Что сейчас-то тащить? Нет ничего толком.

Радионов покосился на нее, но тут же отвел глаза. И начал поправлять смятый воротничок рубашки. Отвечать он явно не хотел. Нюта выдохнула через сжатые зубы: не твое дело, не твое дело, не хочешь влезать – не спрашивай лишнего.

– Ладно, проехали, – буркнула она. – И поехали. А то нас хватятся…

– А ты оставайся! – Радионов выпустил из рук измочаленный воротник. – Нет, правда. Я скажу, что выписал тебе отгул после ночной смены. Выспись как следует, погуляй.

– А нарциссы как же?

С одной стороны, ей было жуть как интересно посмотреть, что за чудо-юдо такое привезут им для изучения. А с другой – близко все равно не подпустят. Отчеты же она сможет и на свежую голову прочитать.

– Как доставят – все сниму и тебе отправлю, не переживай! – Радионов похлопал ее по плечу и вышел в коридор. – Вон, погодка-то разгулялась.

За кухонным окном и правда мелькало сероватое, но все-таки небо. И даже жидкие солнечные лужицы расползлись по полу.

– Ладно, – решила Нюта. – Но спать не буду. Сто лет не гуляла днем. Пройдусь.

– И правильно! – Радионов стоял у входной двери и пытался всунуть ногу в ботинок. – Ложечки не найдется?

Уже на пороге он обернулся и вытащил из кармана смятый листок повестки.

– Да выкиньте. – Нюта отдернула руку от серой бумажки, как от горячего.

Точнее, от холодного. Ледяного даже. Но Радионов настойчиво протягивал ей заполненный бланк.

– С ума сошла? Там же дата открытая стоит!

– И чего?

По босым ногам из подъезда тянуло морозом. Хотелось, чтобы Радионов наконец ушел. И можно было бы просто полежать в постели с закрытыми глазами. А потом пойти гулять по солнцу. Днем. И не думать о том, что вот-вот начнется комендантский час.

– Комендантский час, – будто услышал ее мысли Радионов. – По повестке этой разрешено ходить после девяти. Может, они специально дату не закрыли, вдруг еще вызвать придется. А может, забыли просто. Но факт!

Нюта сжала пальцы на повестке раньше, чем осознала.

– Правда?

– Ну, пару раз точно прокатит, – пожал плечами Радионов. – Потом, конечно, пробьют, мол, что за дела такие долгие у тебя с управлением. И повестку аннулируют. Но пока ходи себе – гуляй. Ну? Налаживается жизнь? Вот и я говорю. На-ла-жи-ва-ет-ся.

И зашагал по лестнице вниз, напевая что-то неразборчивое.

7

При тусклом дневном свете дома все казалось странным. Воздух стал еще холоднее, пространство раздвинулось и как-то осиротело без привычного вечернего полумрака. Нюта прошлась по комнате: пригладила шерстяной ворс пледа, поправила стопку книг на полке, смахнула пыль с абажура. Мебель глядела на нее, как на чужую. С подозрением поблескивал экран телевизора. Славик использовал его как монитор для приставки: рубился в стрелялки, бродил по кровавым лабиринтам и болотам, выслеживал нечисть и доставлял грузы в артхаусном симуляторе. Телевизионные каналы они, конечно, не подключали. Но с началом зимы в каждый дом был проведен дополнительный кабель, и по нему в телевизоры вкачивались тонны снежной пропаганды. Славик шутил: пока не заставляют в обязательном порядке это смотреть, жить можно. Потом замолкал и отрывисто стучал по столу. Три раза.

Нюта опустилась в кресло аккурат перед экраном. Откинулась, посидела в тишине. У соседей шумела вода, затем перестала. В подъезде кто-то поднимался по лестнице. Лязгнули двери лифта. От дневного света стены будто стали тоньше, окончательно перестали защищать. Нюта завернулась в плед. Спина ныла, напоминая, видимо, о том, что не одобрит еще пару часов тревожного сна в положении сидя. В поясницу упиралось что-то острое. Нюта просунула руку, нащупала пульт, выудила его из складок кресла, взвесила на ладони и ткнула в красную кнопку включения – слишком уж тихо было в доме, покинутом всеми добропорядочными гражданами, не прогуливающими работу.

Экран моргнул, по нему пошла суетливая рябь, но картинка быстро собралась, стала резкой и яркой: синяя студия со множеством бегущих строк, моложавая женщина в белом пиджаке, красная помада на полных губах, которыми она равномерно и выразительно артикулировала. Нюта завороженно смотрела, как губы округляются, растягиваются и снова округляются. Белоснежные зубы совпадали по тону с костюмом, на них не виднелось ни единого мазка помады. Женщина казалась строгой и леденяще красивой. Светлые глаза в окантовке темных ресниц. Ровный пробор русых волос, гладко зачесанных в пучок. Четко очерченные брови. Только черная пуговка микрофона, прицепленная к пиджаку, выбивалась из идеальной картины. Будто муха села на кафель в операционной. Женщина рассказывала что-то, но звук телевизора был выключен. Эта безмолвность добавляла ее лицу пластикового глянца. Ткнешь в щеку, а палец упрется в безжизненное и холодное – то ли восковая маска, то ли кукла, говорящая «ма-ма», стоит наклонить ее вбок. Нюта встала с кресла, плед сполз на пол. Она подошла к телевизору, провела ладонью по экрану.

И картинка послушно сменилась. Студия уступила место репортажу. Засыпанная снегом площадь, мужчина в бесформенной куртке прижимает к губам микрофон. Губы и щеки обветрены. На бороде собирается изморозь. Он что-то выкрикивает, ветер швыряет пригоршни снега. За спиной у ведущего в режущем свете прожектора движутся женщины в меховых тулупах, но их сносит пургой, рваный ритм их движений становится еще более ломаным, и это почти невыносимо. Мужчина кричит все яростней, но не слышно ни звука.

Нюта даже испытала к нему жалость. Нужно было позволить ему договорить, чтобы он поскорее смог спрятаться от ветра. И отпустить женщин, упрямо идущих по кругу. Нюта вернулась к креслу, отыскала пульт и увидела, как одна из женщин запуталась в полах тулупа и упала. Ее потащило ветром в сторону, и бубен, расшитый красным, улетел в снег. Порыв стих, а женщина осталась лежать, накрыв собой красные ленты бубна. Они расползались из-под нее, словно кровь. Репортаж оборвался, но Нюта успела прочитать, какой город шаманил посреди пурги. Северный. Может, самый северный, что есть в стране. Там и без зимовья лето наступает нехотя, а теперь никакого полярного дня, лишь ночь без конца. И пурга без конца. Наверняка ее и праздновали.

Ведущая в белом пиджаке бесстрастно продолжала округлять и вытягивать губы. Бегущая строка за ее спиной возвестила об ударных темпах укрепления снежного покрова на южных границах. Нюта перенесла палец от кнопки включения звука на кнопку выключения всего.

– Гребаные суки, – сказала она потухшему экрану, но почти равнодушно, просто чтобы отменить тишину.

Ногой откинула плед, зашла в гардеробную, схватила свежую футболку и свитер с высоким горлом. Наклонилась за телефоном, но вспомнила, как оборвала разговор со Славиком, и застыла, размышляя, готова ли она прямо сейчас пойти на мировую, или стоит потянуть еще, пусть попереживает? Небось накидал еще пятьсот сообщений, от гневных до тревожных и обратно. Однако список оповещений был пуст. Нюта швырнула телефон под полку, выпрямилась. Подумала еще немного и поменяла свитер с футболкой на плотный сарафан и боди с открытой спиной. Что-что, а спина у нее красивая.

Тая ответила очень быстро, и Нюта представила, как та сидит на растрепанной кровати, теплая еще со сна, и гипнотизирует телефон, ожидая сообщение. Нюта позволила себе и рассмотреть эту мысленную картину, и предложить увидеться. Папку с ее именем на столе Лысина никто не отменял, и, возможно, это вообще последний шанс сходить на свидание с человеком, о котором приятно пофантазировать в контексте сонной теплоты и разобранной постели.

«Я-то тунеядец, полсмены уже отработала, домой прусь, – оборвала ее мечтания Тая. – А ты чего не на работе?»

«Прогуливаю», – лаконично ответила Нюта, натягивая экстраплотные колготки.

«Плохая девчонка!»

И следом:

«Буду у твоего дома минут через 15, спускайся».

За пятнадцать минут Нюта успела умыться, намазаться жирным кремом, промокнуть салфеткой лицо и даже потянулась к красной помаде, но передумала. Губы ведущей из телика продолжали округляться и вытягиваться перед ее мысленным взором, стоило прикрыть глаза.

– Вот и не прикрывай, – буркнула сама себе Нюта и вышла в подъезд.

Постояла немного у двери, вернулась и сунула повестку из управления во внутренний карман пуховика. На всякий случай.

Тая уже ждала ее на скамейке, с которой предварительно смахнула снег. Нюта посмотрела на ошметки сугроба по бокам и сбилась с шага, тут же возненавидев себя за это. Благо Тая была занята телефоном и подняла голову, когда испуганное выражение уже покинуло лицо Нюты. А может, она только почувствовала его: губы стянуло, по щекам прошла холодная волна. И не страх это вовсе, а мороз. Тогда не стыдно.

– Такую херню пишут, я не могу, – сказала Тая, не здороваясь, и убрала телефон в карман. – Эти клоуны из ЗИМ! Они же сами не верят в то, что городят.

– Думаешь?

Нюта из последних сил сдерживалась, чтобы не начать озираться – не слышит ли их кто. Очень уж звонко Тая принялась рассуждать о политических убеждениях корреспондентов ЗИМ.

– Нет, ну правда, ты читала их заголовки? В редакции либо конченые, либо стебутся. – Она сложила руки на коленях, выпрямила спину и процитировала: – «Снегосборочная техника была закуплена по тендеру в целях увеличения снежных завалов в черте города». Невозможно же не понимать, какой это сюр! Тупо взяли проходную статью за любую нормальную зиму и наклепали в нее новояза…

– Тая… – тихо попросила Нюта.

Подъездная дверь запиликала, выпуская наружу соседку с коляской. Колеса тут же увязли, соседка начала выдергивать их из растоптанной каши. Ребенок в коляске булькнул и сморщил бледное личико, почти полностью укутанное в платок. Тая поднялась с лавочки и пошла помогать. Нюта с соседкой знакома не была и в любой другой день постаралась бы технично смыться, но тут пришлось присоединиться. Втроем они оторвали коляску от земли и перенесли на утоптанную тропинку. Все – молча. Соседка только кивнула им на прощание, а ребенок булькнул еще разок.

– Доступная, мать ее, среда, – процедила Тая. – Ну что, пойдем?

– А куда?

Пока они возились, холод успел подняться по ногам в колготках и остановился чуть выше колен – там, где начинался пуховик. Еще пара спасательных операций, и можно будет возвращаться домой с начальной стадией обморожения.

– Есть одно местечко. – Тая потерла и без того румяные щеки. – Шоколад любишь?

– Люблю, да. А еще спелый авокадо, купальники и грозу в начале мая.

– Грозу не обещаю, а с шоколадом разберемся.

Тая схватила ее за руку и потянула за собой. Откуда только у нее эта манера взялась? И руки такие горячие. И шоколад. Вот откуда у нее шоколад? Но кофе ведь откуда-то был. Нюта перебирала в голове возможные варианты – от тайных запасов в подвале до черного рынка – и поняла, что идут они не домой к Тае, а совсем в другую сторону, лишь когда они оказались у входа на соседнюю ветку метро. Станцию уже закрыли – снег завалил вентиляцию, доставать его оттуда было некому и нечем. Да и страшно – вдруг работы признают нарушением целостности покрова. Тая уверенно потянула Нюту вниз по переходу, чуть замедлила шаг, потом определилась с нужным выходом и рванула по лестнице вверх. А дальше – по тротуару к кирпичному двухэтажному зданию. Раньше там был модненький кластер – кофейни, офисы, магазинчики с крафтовой мелочовкой. До того – заводское помещение. Теперь же все вымерло, занесенное снегом, отданное пустоте. Складировать тоже стало нечего.

– И чего мы сюда? – не удержалась Нюта.

Тая глянула на нее через плечо, хитро улыбнулась – мелькнул зуб со сколотым уголком. Не ответила, но пошла быстрее. Они оказались во внутреннем дворике, скрытом от дороги еще одной постройкой – тоже кирпичной, но одноэтажной. К ней через весь дворик вела узкая протоптанная дорожка. Тая постучала в третью по счету дверь, зашуршал домофон, пискнуло – и вот они уже отряхивали ботинки в темном коридоре. Пахла эта темнота чем-то совсем уж невозможным – коричной выпечкой и, кажется, ромом.

– Я же говорила, что шоколад не проблема. – Тая улыбалась так широко, что пятнышки на щеках стали почти белыми. – Вещи вон туда повесь.

За тяжелой шторой болтались еще куртка и одна длиннющая шуба, перекинутая через вешалку, чтобы не подметала пол. Нюта постояла немного, вдыхая аромат чужих духов. Из общего зала доносились шум кофемашины и голоса. Звякнула ложка. Кто-то засмеялся. Когда объявили зимовье, кафе практически сразу начали работать только навынос. Кажется, официальный запрет так и не вышел, но стало понятно, что новая реальность плохо вяжется с распитием горячих напитков и поеданием выпечки. А потом и продукты закончились. Славик сокрушался о количестве людей, оставшихся без работы, Нюта с ним соглашалась, но добавляла к списку потерь еще и возможность завтракать яйцом пашот и свежесваренным фильтр-кофе, но вслух об этом, конечно, не говорила.

– Идешь? – Тая заглянула к ней за шторку. – На, брось там где-нибудь.

Нюта прицепила к вешалке свой пуховик и куртку Таи, успев вдохнуть запах – табачный и древесный, будто из прошлой жизни, – и вышла из гардеробного закутка. Зал был небольшой – на четыре столика, но с полукруглой барной стойкой. За ней влажно поблескивали бутылки и огромный чан со множеством краников. В барах так кипятили воду, чтобы заваривать пуэр особым проливом. Нюта застыла, вчитываясь в знакомые названия на этикетках бутылок с джином и виски, и не сразу поняла, что ее тоже рассматривают.

Тая стояла у барной стойки и вполголоса переговаривалась с женщиной по другую сторону. Женщина эта разглядывала Нюту без всякого стеснения, даже с любопытством. Нюте тут же стало не по себе, и она попробовала охватить взглядом женщину всю целиком, за исключением глаз. Короткая стрижка, волосы совсем седые, но женщина не старая, лицо еще гладкое, и тело под одеждой крепкое. Его подчеркивали балахонистые черные, серые, белые слои ткани. На груди поверх блузки висело тяжелое золотое кольцо. И больше никаких украшений. Водянистые глаза пытливо рассматривали Нюту.

– Сейчас познакомлю вас, – сказала Тая, отвернулась от стойки и подбадривающе улыбнулась. – Это Груня.

Женщина отвела взгляд и потянулась за бутылкой, стоящей где-то на нижней полке. Оттуда раздался ее голос с хрипотцой:

– Аграфена Станиславовна, я попрошу.

Тая скривилась и подвинула к себе пустую рюмку.

– Будешь?

Хотелось теплой воды с лимоном, но Нюта кивнула и присела на краешек высокого стула.

– Значит, Нюта. – Из бутылки полилось нечто густое, с запахом вишни. – Табачная магнатка, так? Наслышана. – Груня растянула губы, аккуратно подведенные темным карандашом.

Воздух сразу стал таким же густым, как наливка. Нюта убрала руки под стойку и сцепила пальцы. Не ответила. Да и что тут ответишь? Отшутиться бы, вот только язык прилип к нёбу.

– Да боже мой, обязательно человека пугать? – Тая вырвала бутылку из холеных рук, налила щедро, почти всклянь, и себе, и Нюте. – Груня – хранилище чужих секретов, не переживай.

Больше всего Нюте хотелось быстренько забрать пуховик из гардеробной и свалить домой. По возможности ни с кем не говоря. И никого не видя. Но она выпрямила спину, улыбнулась легко, мол, ерунда какая, подумаешь, и опрокинула в себя рюмку. Наливка оказалась терпкой и крепкой. Нюта проглотила ее, посидела с закрытыми глазами, а когда открыла, мир вокруг выглядел почти приемлемо. Можно и задержаться чуток.

– У тебя красивое платье, – сказала Груня. – Еще налить?

Нюта кивнула, но вторую рюмку решила смаковать. И даже чуть огляделась по сторонам. Занят был только один столик, самый дальний в углу. Аккуратный мальчик лет семнадцати увлеченно поедал за ним торт.

– Киевский, – перехватила ее взгляд Груня. – Могу вынести кусочек.

– Спасибо, я сладкое не очень… – соврала Нюта.

– Так вы же за шоколадом пришли. Или все-таки на смотрины? – И засмеялась первая – низким грудным смехом, опершись на локти. Кольцо чуть заколыхалось на цепочке, но Груня тут же успокоила его движением ладони.

– Ладно, шоколад я все-таки принесу, – решила она. – Виктор соизволит откушать – пусть тарелку сам моет, скажи ему. – И скрылась за узкой дверью, спрятанной в тени бойлера.

– Извини, – проговорила Тая, вылавливая из рюмки вишенку. – Груня всегда устраивает цирк.

Виноватой она не выглядела, и притупленная наливкой злость вернулась к Нюте.

– И кому еще ты рассказала о табаке? – Голос чуть подрагивал, словно тонкая стальная пластинка от удара. – Может, в паблике городском объявление дала? Или сразу в редакцию ЗИМ письмо накатала?

Тая отправила в рот ягоду и уставилась на Нюту, медленно сглотнула, выплюнула на ладонь косточку.

– Ты чего?

– А сама как думаешь? По-твоему, нормально травить байки о том, что я нелегальные самокрутки с работы таскаю?

– Угомонись. – Тая лениво потянулась, взлохматила кудряшки. – Так надо было.

– Надо?

Но Тая не ответила, только глаза округлила, мол, потом. Узкая дверь в ту же секунду скрипнула, впуская Груню с двумя чашками в руках.

– Витя, персик мой, – позвала она, и мальчик за столом вскочил на ноги. – Вымой тарелку и шагай. И вы тоже не засиживайтесь. – Поставила чашки на стойку. – Ко мне едут гости, и лучше, чтобы вас тут не было.

Тая недовольно сморщилась, но спорить не стала. Взяла чашку двумя руками и поднесла к губам.

– С перцем?

– С перцем.

– На настоящем молоке?

– На настоящем. Еще и со сливками.

– Только зефирок не хватает.

– А попа не слипнется?

Нюта вроде и слушала их, но вся обратилась в нюх. Запах горячего шоколада с перцем обволакивал ее, словно новенькое одеяло, пушистое и еще не затасканное. Хотелось стать маленькой, не больше колпачка от ручки, взобраться на край чашки и сигануть прямо в сливочную массу. Может, даже свариться в ней. Ради такого – не жалко.

– Пей, остывает же, – вернула ее в реальность Тая.

И пришлось просто пить. Причмокивая и переводя дух. Стало сразу жарко и хорошо. И сладко – настолько, что даже не обидно было допить до последней капельки под понукания Груни и тут же выскочить на холод.

– Дай я в стаканчик перелью! – возмущалась Тая, расплескивая шоколад по барной стойке. Нюта с трудом сдержалась, чтобы не смазать его пальцем – и потом этот палец облизать.

Они стояли у стены главного корпуса, спрятавшись от ветра за пустым рекламным щитом, и допивали остывший шоколад из картонного стаканчика. Тая делала глотки, разглядывая пустой двор. Она натянула шапку и подняла воротник. Шарфа на ней в этот раз не было, поверх застежки виднелась полоска шеи, и Нюте хотелось спрятать ее от холода, прикрыть ладонью, заслонить от снега. Но она просто наблюдала за тем, как краснеет голая кожа, и старалась глотать шоколад быстрей, пока красное не стало отмороженно-белым.

– Я не просто так сказала Груне о табаке, – наконец заговорила Тая. – Обычно не треплюсь без надобности.

– И зачем тогда? – От перца и снега Нюта совсем расползлась. Дознаваться ей уже не хотелось, она предпочла бы прилечь и помолчать.

– А сама как думаешь? Мы сейчас где были?

Нюта пожала плечами.

– В кафе.

– Ну да, они же на каждом углу. Ничего странного.

Тая сжала в ладони пустой стаканчик и сунула его в боковой карман рюкзака.

– Слушай, я не дура. Понимаю, что это место для своих и все такое. Но зачем рассказывать мой секрет подружке – тут я без понятия…

– Она не подружка, – ответила Тая, закидывая рюкзак обратно на плечо. – Она вдова. Пойдем, сейчас здесь станет тесно.

И они двинулись вдоль здания в сторону закрытого метро. Их следы уже присыпало, но появились новые – наверное, Вити, успевшего доесть торт, вымыть за собой тарелку и покинуть кафе, пока они топтались в гардеробной.

– Груня не пускает к себе всех подряд с улицы, – объясняла Тая на ходу, когда они нырнули в арку, прорезающую длинный корпус завода. – И просто с кем-то за компанию к ней не придешь.

– А как же тогда?

Снег задувало в арку, и колючая крошка стегала по щекам. Нюта пыталась укрыться рукавом, но руки тут же начали мерзнуть даже в варежках.

– Надо вздрочнуть систему. Понимаешь? Сделать что-то, чего нельзя. И тогда станет можно прийти к Груне.

Тая остановилась, схватила Нюту за руку и притянула к себе.

– Груня ненавидит все это дерьмо. Я не знаю никого, кто еще так же люто ненавидел бы их. Всех. И холодовиков, и партийцев.

Нюта дернулась. Ей не хотелось слушать ни о системе, ни о холодовиках. Но Тая держала ее крепко и тянула к себе. Так, что их носы почти соприкоснулись.

– Ну а ты? – лишь бы увести тему в сторону, спросила Нюта. – Кого ты вздрочнула за кусок киевского торта?

Тая не отстранилась, но руку отпустила. Выдохнула Нюте прямо в лицо горячим шоколадным духом.

– Никого. Я по старому знакомству. Ладно, дубак лютый, нечего тут… – И осеклась на половине слова, потому что в просвете арки мелькнула ослепительно-белая машина с мигалкой на крыше. Тая ругнулась и прижалась спиной к стене. Нюта повторила ее движение быстрее, чем сама поняла зачем.

– Нам нельзя здесь? – Шепот получился оглушительно громким.

Тая кивнула. И накрыла рот Нюты ладонью. Кожа у нее оказалась сухая и горячая. Нюта затихла. Машина затормозила сбоку от арки, хлопнула дверца, потом лязгнул шлагбаум, и снова раздался дверной хлопок. «Во двор заехали», – поняла Нюта и попыталась озвучить это, но ладонь надавила сильнее. Снег заскрипел под ногами приехавших, пропищал домофон, и снова хлопнула дверь, но не легкая автомобильная, а входная. Ведущая к Груне. И сразу все стихло. Тая убрала руку. Без нее губам стало холодно.

– Может, Груня и ненавидит систему, – проговорила Нюта, – но сама система не прочь заглянуть к ней на огонек. Мигалку видела?

Тая не ответила, выскочила из арки и зашагала к метро так быстро, будто опаздывала на последний поезд.

– Нормально все? – спросила Нюта, с трудом ее нагнав.

– У тебя губы все в шоколаде, вытри, – хмуро ответила Тая.

И до самого дома они больше не разговаривали. Просто шли: Тая – впереди, Нюта – на два шага отставая. Снег крошился, будто перемолотый в блендере. Темнеть еще не начало, и домой отчаянно не хотелось. Нюта перебирала варианты, куда пригласить Таю, чтобы сгладить, подлатать день, который все еще мог запомниться как хороший. Зря она, что ли, надевала сарафан? Но вариантов было немного. Либо домой, наплевав на все доводы рассудка и незримого Славика. Либо туда, где приличным девушкам лучше не появляться.

– Ты бывала в очистных на Яузе?

Тая остановилась, посмотрела почти весело.

– Значит, я тебя привела шоколад пить. А ты меня куда отвести хочешь?..

– Зато никаких холодовиков. Так что еще вопрос, где меньше воняет.

Смеялась Тая звонко и так искренне, что Нюта мигом перестала сомневаться в степени удачности дня. Выше ожидаемого, как минимум. Согласно табличке результативности Радионова, это если и не победа, то точно двойная премия. И однозначно лучше, чем ничего.

8

Сначала они долго ехали на подмороженном автобусе от центра в сторону парка. Автобус с трудом пробирался через снежные заносы, буксовал, но упорно тащился вперед. На остановках люди то заходили, принося с собой свежий холод, то выходили, унося жалкие остатки теплого воздуха, согретого коллективными легкими.

Тая копалась в телефоне, что-то набирала, грела пальцы в карманах и опять набирала. Она сняла шапку, положила ее на колени, но та все норовила сползти на пол, прямо в лужицу подтаявшего снега, нанесенного в салон. Нюта потянулась и сжала шапку в руках. На ощупь та была колючая и рыхлая. Не теплая совсем, точно вязаная вручную. С такими обычно возятся трогательные старушки, подслеповато пропуская петли. А потом суют их всем родственникам. Если же родственников недостаточно, старушки самоорганизуются у переходов и продают свои творения за бесценок. И не поймешь, правда ли им нужны эти триста рублей, или дело в неконтролируемой потребности заботиться о головах, которым следует находиться в тепле.

– Где выходим? – спросила Тая, отрываясь от телефона.

– Давай на «Ростокинском проезде».

Оттуда вдоль парка можно было выйти к мосту через Яузу, а дальше – дело техники: спрыгнуть, пробежать, подлезть. Даже у Радионова это получалось почти без скрипа.

– Вот почему они такими унылыми стали? – спросила Тая, когда автобус обдал их вонючим жаром и пополз дальше к Лосиному острову.

– Кто именно?

Темнеть еще не начало, но серость уже сгущалась где-то на периферии зрения. Моргнешь – и вроде бы нет ее. Присмотришься – и все-таки увидишь, что вечер уже совсем близко. Спустя пару часов накроет собой город.

– Ну, парки. Они стоят такие чистенькие, все в снежку, как с картинки новогодней. Это же объективно красиво. А подходишь ближе – и уныло становится, словно на кладбище.

Парк и правда выглядел угрюмо. Черные стволы деревьев пробивались сквозь высокие сугробы, но почти сразу утыкались в тяжелые облака, застревали там верхушками. На ветках собирались снежные подушки. От ветра они падали, пробивая настил и утаскивая за собой тонкие обломанные веточки. Ничего, кроме голых деревьев и снега, рассмотреть не получалось. Сугробы здесь оставляли как есть – их не раскидывали, под ними образовалась прочная ледяная корка, и заснувшим многолетним кустам нечем было дышать. Сон их, видимо, успел превратиться в вечный. Куда подевалась разной величины живность, населяющая парк, можно и не спрашивать. Нюта постояла немного, запрокинув голову, чтобы горло перестала стягивать тоска.

– Хотя, – заключила Тая, – по сути, кладбище и есть.

– Пойдем, – позвала Нюта. В этой черно-белой махине парка все же сохранялась странная красота, но стоять было холодно, грустно и опасно. – Может, и не совсем кладбище, если знать места.

Вдоль границы парка шла узкая утоптанная тропинка. По ней, наверное, люди ходили от железнодорожной станции по проспекту Ветеранов к зданию городского суда. Других точек маршрута Нюта выдумать не смогла. Казалось, в этой части города не осталось ничего, кроме снега и черных остовов деревьев. Заходить в парк было запрещено. Об этом сообщали предупредительные плакаты, натыканные по двум сторонам тропинки. Большие черные буквы на белом фоне кричали: «Проход закрыт!», а ниже шрифтом поменьше, будто потише, более доверительно объяснялось: «во избежание нарушения снежного покрова».

– Нарушишь его… – ворчала Тая, выдергивая ботинки из снежной каши. – Надо лыжи покупать, вот что я тебе скажу.

Отношения с лыжами у Нюты складывались эпизодические и неприятные. Классе в третьем, когда еще был жив дедушка, она почти освоила это скользящее ритмичное движение, позволяющее перемещаться по лыжне на промасленных деревяшках. Но потом перепотела, заболела и в итоге слегла с пневмонией. Дедушка расстроился, мама разозлилась, а Нюта не успела попереживать из-за упущенной возможности стать мастером спорта по лыжной ходьбе – она выкашливала вязкую мокроту и глотала мерзкие сиропы. Когда же выздоровела, зима уже прошла. А к следующей дедушка стал стареньким, как это всегда и бывает – резко и неотвратимо.

К лыжам Нюта вернулась в универе – решила сдать норматив, получить зачет и не мучиться постоянным предчувствием отчисления из-за хвостов по физкультуре. Славик, который учился на курс младше на инженерном факультете, тогда подсуетился и организовал себе справку, освобождающую от унизительных нормативов. Но отправился вместе с Нютой на базу рядом с Щукинской – якобы ради дружеской поддержки, а в действительности желая запечатлеть и сохранить для потомков ее позор.

– Я оторву тебе руки, если ты достанешь телефон, – шипела Нюта, пока они ехали на трамвае от метро.

В городе было почти бесснежно, и она надеялась, что лыжный забег отменят. Однако стоило трамваю свернуть от спальных районов в сторону лесопарка, как повсюду забелело пышным и свежим. Славик радостно засопел и достал-таки телефон, перед этим скорчив просительную физиономию.

– Я только снежочек сфоткаю, честное пионерское.

Нюта ему не поверила и оказалась права. Пока она пыхтела и пыталась разобраться, как синхронизировать движения рук и ног, при этом не пропахивая носом лыжню перед собой, Славик успел наделать уморительных видосов и разослать их всем знакомым. Нюта дулась недели полторы и показательно мыла только свои тарелки. Или они тогда еще не жили вместе?

– Нам наверх? – спросила Тая, останавливаясь у первой бетонной ступени. – А то ты пропала куда-то.

Нюта и правда выпала из момента. Ноги сами дошагали до лестницы, ведущей к мосту над Яузой. Реки видно не было, она давно промерзла, и ее запорошил снег. Вот бы пробежаться по плотному настилу! Но где-то подальше, под опорами моста, иначе следы будут на виду.

– Нет, нам по реке вон туда. – Нюта махнула рукой в сторону кирпичной постройки, которая красным пятном выделялась на тотально белом фоне. – Очистные там.

От здания в обе стороны отходил забор, тоже кирпичный, с колючей проволокой по верху. К нему они и направились под укрытием моста, осторожно спустившись на лед.

– Странно, что под нами река, – заметила Тая, вспахивая ногами снег. – Мы с родителями на Лосиный остров приезжали гулять, когда я маленькая была. Папа говорил, что в Яузе нельзя купаться, мол, туда сливают грязь со всей области.

– Это какой год был? – От ходьбы Нюта быстро вспотела, а застежка боди все сильней впивалась в бедро с внутренней стороны.

– Восьмой. Может, девятый.

– Очистные построили в десятых. – Нюта попыталась на ходу оттянуть застежку, но колготки только плотнее прижали колючее к нежному. – А до того тут такое творилось, не то что купаться – рядом находиться не стоило. Так что твой папа не ошибался.

Тая хохотнула в воздух, выдав облачко пара.

– Он-то да! Мой папа никогда и ни в чем не ошибался! А толку? В итоге мы там, где есть. И мы, и Яуза, и очистные. – Она стукнула каблуком по оголившемуся от ее топтания льду. – И никакого, блядь, смысла. Ни в чем.

– Ну почему? – Разговор Нюте не нравился, и она решила просто идти по заданному маршруту, авось при движении будет сказано меньше слов, за которые можно получить лет пять-семь строгого режима. – За десять лет тут целая экосистема образовалась. Лоси вернулись, утки, лисицы и даже норки американские… Ну, чего ты ржешь?

Тая потерла нос варежкой и придала лицу выражение серьезности, но глаза ее продолжали смеяться.

– Откуда ты о норках-то знаешь?

– Доклад делала в институте, тут же заповедная зона была.

Таины глаза быстро перестали лучиться смехом и потухли.

– Вот именно – была.

Они зашагали молча. Дул пронизывающий ветер. Он так и норовил схватить Нюту за подол сарафана, благо подол этот был шерстяным, просто так не схватишь. Но ноги все равно промерзли. Нюта шла и вспоминала, как они приезжали сюда на пикник лет пять назад. Славик тогда встречался с девушкой из тех, кого принято называть компанейскими. Красивая до мурашек. К ней прилагалась толпа приятелей разной степени близости, и все они обожали отдых на природе. Пока трое подвыпивших парней ставили мангал, а Славик самозабвенно сосался с возлюбленной, Нюта ускользнула в чащу и пошла без дороги. Вдыхала запах нагретой земли, трогала низкие еловые ветки. А потом очистила корни осины от прошлогодней листвы, решив присесть и перевести дыхание, но увидела нежные синевато-лиловые цветки. И забыла об усталости и комарах.

– Ты чего копаешься тут? – Славик выбрался из зарослей калины. – Светка решила, что ты ревнуешь.

Нюта дернула плечом, мол, ерунды не говори. Но в чем-то его Светка, конечно, была права. Ровно до того момента, пока Нюта не отыскала в лесу печеночницу благородную.

– Нигде в Подмосковье не растет, только здесь, представляешь?

Славик присел рядом, наклонился близко-близко, но не к печеночнице, а к Нюте. Глаза у него были серо-зеленые, а волосы он тогда выбелил, идиот, и потом пришлось бриться налысо – все равно все пожглось.

– Смотри, какие волоски у пестика оттопыренные, – проговорила Нюта, чтобы сгладить его внезапное приближение.

– Это у тебя волоски оттопыренные.

– Кто бы говорил.

Они целовались в кустах калины, пока их не позвали пивными голосами: где вы вообще, ау-ау. Пришлось срочно вытирать губы, прятать глупые улыбки и идти, на ходу не переставая соприкасаться бедрами и локтями. Нюта вернулась на поляну к остальным и принялась рассказывать о редком цветке, ей протянули банку пива, но пить она не стала: хотела сохранить на языке вкус чужой слюны. Не Славика, конечно. Светки.

– И что дальше? – Тая первая забралась по склону на берег и встала у кирпичного забора, трогая его рукой без варежки. – Хотя в целом и так уже красиво.

Красная кладка и правда пылала на снежном фоне. Будто настоящий замок посреди белой пустыни. Раз пять, если не больше, они приезжали сюда с Радионовым на вылазки, но Нюта так и не смогла решить, законно ли то, что они делали. Хотя поспеть за стремительно пополняющимся сводом запретов было практически невозможно. Логике они тоже не подчинялись. Так что пришлось подчиниться Радионову: если тот сказал, что надо ехать и копать, значит, надо.

– Сейчас красиво, а дальше будет вообще отвал всего, – пообещала Нюта.

Они прошли вдоль забора, дальше от больших ворот, и завернули за угол. Там в сплошной стене находилась скромная дверка, запертая на кодовый замок.

«Только бы не поменялся, только бы не поменялся, только бы не…» – беззвучно твердила Нюта, пока они шагали по направлению к единственному известному ей входу на территорию очистных.

– Пароль банальный, ты легко запомнишь, – наставлял ее Радионов. – Тысяча семьсот шесть – год, когда открылся Аптекарский огород. Потом две двойки, как два лебедя. И потом еще двадцать два двенадцать. А это у нас что? Правильно! Самый короткий день года. Проще пареной репы, так?

Нюта тогда мерзла и злилась. Переться сюда им пришлось до работы, когда рассвет еще даже не занялся. Мороз стоял плотный, через него было невозможно идти, получалось только пробираться.

– Мне-то зачем его помнить? – пробурчала Нюта, пока Радионов тыкал непослушными пальцами в цифры на замке. – Вам легко, вы и запоминайте.

– Да мало ли что со мной, – ответил он, и дверь тут же пискнула, открываясь.

Этот скрип пробрал Нюту до костей сильнее любого мороза. Или не скрип, а понимание, что именно могло произойти с Радионовым. Это самое «что» еще и распадалось на кучу вариантов, один краше другого, но Нюта решила не уточнять, какой из них подразумевался.

– Тут закрыто, – констатировала Тая, первой оказавшись у двери.

– Было бы открыто – зачем бы мы сюда пошли? – отмахнулась Нюта.

Но пальцы над кнопками замка у нее подрагивали. И не факт, что только от холода.

– Семнадцать ноль шесть, – начала она. – Два лебедя. И двадцать второе декабря.

Сзади горячо дышала Тая. Потом перестала, задержала дыхание, пока замок размышлял, пускать ли их. И засопела облегченно, когда тот пискнул, открываясь.

– Фух, – только и сказала она, а Нюта потянула на себя замороженную ручку.

Изнутри им в лица тут же пахнуло теплым воздухом. Это было почти так же невозможно, как выйти из дома за хлебушком, а оказаться в Африке. Нюта, старательно не оборачиваясь, переступила через железный порог. Из подтаявшего снега на голую землю.

– Захлопни дверь, – попросила она делано равнодушно, хотя внутри разливалось тепло – еще большее, чем то, которое исходило от очистных, согревающих землю в радиусе десяти метров от каждого отстойника.

За спиной раздался послушный хлопок. Тая молчала, и этого молчания было достаточно, чтобы оправдать холодный путь по парку.

– Жарко, – наконец произнесла она.

И промерзший автобус тоже оказался оправданным. Нюта глянула на нее через плечо. Тая сняла шапку и расстегнула молнию на куртке.

– Это как вообще? – спросила она, лихорадочно оглядываясь.

Когда Радионов привел сюда Нюту впервые, она была готова упасть и зарыться лицом в коричневую грязь под ботинками. Слова начали складываться в осмысленные предложения минут через пятнадцать, не раньше. А до этого она просто стояла, вдыхала мерзко-сладковатый, но теплый воздух и с удивлением осознавала, что забыла, каково это, когда на открытом воздухе не стягивает кожу на лице. Тая держалась лучше. Только глаза из янтарных стали почти желтыми. И зрачки расширились.

– Вон там очистные скважины. – Нюта махнула рукой в сторону гигантских кругов с водой, занимавших почти всю территорию, огороженную красным забором. – Они фильтруют воду, которую сливают в канализацию этого района. Как холодную, так и горячую. Плюс во время фильтрации скважины чуть подогреваются. Этого тепла суммарно хватает, чтобы растопить снег и разморозить почву.

За почвой они с Радионовым сюда и наведывались. Брали мешки и лопаты. Находили участки пожирней и набирали столько, сколько могли унести. Измученные бесконечной селекцией почвенные запасы института быстро скуднели. В них и при обычных условиях уже мало что выросло бы.

– Сколько законов мы сейчас нарушаем? – спросила Нюта, когда они пришли сюда в последний раз, недели полторы назад.

– Формально – ни одного, – отдуваясь, ответил Радионов.

От усердия у него пропотел свитер, под мышками расползлись пятна, но он все копал и копал, бережно ссыпая коричневую землю в мешок.

– Я проверил все новые законы, приказы, указы и распоряжения. Ни в одном не запрещено брать оттаявшую почву для личных и общественных нужд. Вот если бы здесь был сугроб, а мы его распотрошили, тогда – да. Но был ли здесь сугроб, Синицына?

Он оперся на лопату и весело смотрел на нее. Заразительное злое веселье передалось и Нюте.

– Не было, Глеб Палыч!

– А может, здесь присутствовал снежный настил?

– Нет, Глеб Палыч!

– Или, может, на поверхности земли наблюдалась наледь?

– Никакой наледи, Глеб Палыч.

– Вот и мне показалось, что никакой. Так что копай себе на здоровье, Синицына. И не ссы.

Энтузиазм не покинул их даже в автобусе, куда они ввалились почти без сил, таща на себе по мешку земли. И только когда на них четыре остановки подряд пялилась, почти не мигая, бровастая тетка, решая, видимо, не заявить ли куда следует на странного мужика и его подружку, испачканных чем-то подозрительно мало похожим на снег, они предпочли больше не испытывать судьбу.

– В конце концов, – сказал Радионов на следующий день, уже в институте. – При желании привлечь можно и по обратной силе нового закона.

– Им не впервой, Глеб Палыч, – согласилась Нюта.

– Лучше не отсвечивать, – кивнул он, не зная, что цитирует Славика.

«Ему надо – пускай сам и подставляется!» – негодовал цитируемый, когда Нюта наконец поведала ему о земляных вылазках.

«Он же не для себя старается», – попыталась она защитить Радионова, но переспорить Славика не получалось и в лучшие времена.

«А для тех, ради кого он старается, стараться – вообще зашквар».

Пока Нюта вспоминала, обходя ближайший отстойник справа, Тая присела на корточки и положила ладонь на прогретую землю, задышала мерно и глубоко, будто засыпая. Слушая дыхание, Нюта подошла к яме, которую они с Радионовым оставили после себя, пнула отошедший от основного пласта комок сероватого грунта.

– Воняет тут, конечно, прилично, – подала голос Тая. – Но как же, блин, классно, когда нет снега, а? Классно и странно.

Нюта наклонилась, отколупала кусочек почвы и сунула в карман.

– От нормального быстро отвыкаешь.

Тая хмыкнула.

– Особенно когда это отвыкание законодательно поощряется. – Она поднялась, отряхнула колени. – Что еще интересное здесь есть? Может, жираф изысканный бродит?

– Точно нет.

– Жаль, а то шли мы далёко-далёко – но, видимо, недостаточно. – Тая поскучнела и вернулась к кирпичной стене, оперлась на нее. – У тебя красивое платье, – сказала она. – Очень давно я не гуляла с кем-то в платье.

Нюта одернула подол – он успел промокнуть по краю, и пятна расползались снизу вверх.

– Странно, что их пока не запретили, – скучающе произнесла Тая, но глаза у нее опасно поблескивали. – Платья. Очистные, которые топят снег. Девочек, которые ходят в этих платьях на эти очистные…

Нюта попыталась улыбнуться, но лишь губами дернула.

– Пока не запретили, да.

– Место, правда, под кодовым замком. И толп гуляющих что-то не заметно.

– Сама говоришь, что воняет.

– Воняет, да. Но тепло. Вон, у тебя даже румянец проступил.

Рука непроизвольно вскинулась к лицу – щека была теплая. Но, кажется, не от повышенной температуры.

– Слушай, если тебе тут некомфортно, пойдем обратно… – проговорила Нюта, чувствуя, как начинает скручивать живот.

– А сюда-то мы зачем шли? – Тая откинула с лица витую прядь. – Проверить меня хотела?

– Проверить?

– Ну а что? Очень похоже. Привести на закрытую территорию, в серую, знаешь ли, правовую зону, и посмотреть, как я себя поведу. Какие разговоры начну разговаривать. Какие вопросы задавать. Или мне нормально будет, без вопросов обойдусь.

– Ерунда какая, – только и смогла выдавить Нюта и сделала шаг к двери. – Давай уйдем и закроем тему.

Тая подалась в сторону и заслонила собой выход.

– Ага, а мне потом дадут двадцать четыре часа, чтобы я на тебя донос накатала. А если не накатаю… То что?

– Дай пройти. И хватит пороть чушь.

Тая не шелохнулась. Даже мигать перестала.

– Я просто хотела тебя порадовать, – попыталась найти слова Нюта. – Ты мне книжку подарила, кофе сварила. Я подумала, что будет уместно. Тут тепло, никого нет. Хорошая же прогулка… – Она сама слышала, как это жалко звучит, но ничего не могла поделать. – Я по работе тут бываю. Здесь не запрещено, правда! Просто территория закрытая. А мне можно…

Тая покачала головой и медленно полезла за пазуху расстегнутой куртки. Мех на воротнике сбился, стал мокрым и похожим на облезлую шкурку животного – то ли выдры, то ли кошки. Рука двигалась неспешно, а Тая продолжала смотреть с отчетливым безразличием, никакого напряжения или страха. И от этого Нюта вся превратилась в напряжение и страх.

– Блин, давай просто уйдем, ладно?

– Я-то уйду, конечно, – кивнула Тая, нащупывая что-то под курткой.

«Пистолет», – поняла Нюта.

И перестала чувствовать собственное тело. Только теплую рыхлую землю под ботинками. Она уже знала, что будет дальше: Тая вытащит блестящий черный ствол, наведет дуло на Нюту и выстрелит. Все это беззвучно и отстраненно. Нюта упадет прямо на люк очистной скважины. И из ее груди толчками станет выливаться густая кровь.

– Бах! – произнесла Тая, направляя на Нюту сцепленные в пистолетик пальцы. – Бах! Бах!

Сцены из дурацкого фильма застыли перед Нютиными глазами. Она осталась стоять – без фонтанчика крови, зато с закипающей злостью.

– Идиотка. Конченая.

– Видела бы ты себя! – Тая уперлась руками в колени и начала хохотать. – У тебя лицо… Видела бы ты!

Но Нюта уже мчалась от красной стены очистных по тропинке, которую они протоптали на замерзшей реке.

– Да постой ты! – бежала за ней Тая. – Да блин! Ну шутка же! Нют, да погоди ты!

Нюта выскочила из-под моста и зашагала по обочине в сторону остановки. Щеки пылали. И мысли прыгали в голове. Полная дура. Как же нелепо. Испугалась, блин. Лицо, наверное, было перекошенное. Это же надо – так повестись. Господи, какая она стала. Шуганая. Собака побитая. Мерзость. Скорей бы домой добраться. Упасть лицом в пол. Славику написать, что он прав. Во всем прав. А она дура последняя.

Мимо пронеслась белоснежная машина. Обдала Нюту ветром и колкой крошкой снега. Она отшатнулась, разглядела выключенную мигалку, сделала еще шаг назад прямо в сугроб и замерла. Машина отдалялась, мигалка продолжала дремать на крыше. Их с Нютой разделял уже один столб. Потом два. За третьим мелькнули темные кудри, которые тут же спрятались под шапочкой. Мигалка ожила, полыхнула красным и синим. Взвизгнула сирена, машина прислонилась к обочине.

– Гражданочка, сюда подойдите, – раздался усиленный мегафоном голос. Из приоткрытого окошка нехотя высунулась ладонь в белой перчатке. – Документики предъявите.

Нюта смотрела, как Тая с усилием отлепляется от столба, как шагает к машине, вкладывает в руку холодовика удостоверение личности и замирает. Лицо ее заостряется и становится неживым. Нужно было отвернуться, продолжить движение от опасности до безопасности. Жертва уже выбрана, и если не провоцировать, фокус внимания не сместится.

«Просто иди, – шептал в голове голос Славика. – Не беги, не тормози. Иди как шла».

И Нюта сдвинулась с места. До остановки оставалось метров триста, не больше. Считай, уже на месте. А там – прыгнуть в автобус, в любой, и плевать, куда он поедет. Главное – подальше.

– Ну и чем вы тут занимаетесь, Таисия Игоревна? – поинтересовался холодовик уже без мегафона. Так что Нюта уловила плохо, но могла додумать его интонацию с деланой ленцой. И сбилась с шага.

– Прогуливаюсь, – ответила Тая.

Ее – звонкую, чуть дрожащую – Нюта прекрасно расслышала. И окончательно остановилась.

– Прогуливаться в неустановленных местах у нас запрещено, Таисия Игоревна, – все так же лениво заметил холодовик.

Щелкнула дверца, скрипнуло сиденье, с которого он начал подниматься, выбираясь наружу. Нюта теперь слышала каждый звук, и голова сама собой вжималась в плечи.

– Да я к остановке иду! Мне домой надо.

– Ну сначала мы в участок проедем, а там разберемся…

– Она со мной! – выпалила Нюта на одном выдохе. – Слышите? Со мной! – Нащупала во внутреннем кармане шершавую бумажку и пошла на холодовика, выставив перед собой зажатую в пальцах повестку из министерства.

9

– А делаете вы тут что? – все переспрашивал и переспрашивал холодовик, так и не вылезший из машины, пока Нюта тараторила что-то невнятное и трясла повесткой перед его носом. – Понятно, что пропуск, а делали-то что?

– Что за вопросы у вас такие странные? – подала голос Тая, отстранила Нюту и нагнулась к приоткрытому окну автомобиля. – Вам же русским языком говорят: по поручению у-эс-эс-пэ. – Аббревиатуру она произнесла нарочито медленно, растягивая звуки, и холодовика пробрало.

– Ну ладно, дамочки, – решил он и хлопнул ладонями по рулю. – Давайте я вас хоть в город вывезу, а то метель обещают, транспорт не ходит уже, оранжевый уровень опасности, е-мое.

Меньше всего Нюте хотелось лезть в машину к холодовику и ехать с ним. Но небо и правда затягивало низкими снежными облаками. Ветер задувал сразу со всех сторон, и мороз стал кусаться сильнее.

– Спасибо, – выдавила из себя Нюта и первая забралась в салон.

Тая проделала то же самое с другой стороны, но молча. С силой хлопнула дверью и уставилась в окно. Там стремительно расползалась серость.

– Куда едем? – спросил холодовик, не оборачиваясь.

– Большая Переяславская, дом девять, – выпалила Нюта первый адрес, пришедший на ум.

Когда-то она ездила на Переяславскую в небольшую цветочную студию – помогала с арт-проектом. Ничего особенного, но ведь запомнилось отчего-то. И вовремя всплыло в голове – не называть же настоящий адрес холодовику. Тот как раз вбил номер дома в навигатор, ехать предстояло тридцать две минуты. В машине стало душно, и Нюта тут же поплыла. Расстегнула пуховик и уставилась перед собой, чтобы не укачало. Рассматривать было практически нечего. Снежная дорога снаружи, а внутри – строго выстриженный затылок холодовика, его приплюснутые уши и висящая у лобового стекла белоснежная карточка с выбитой буквой Х. Партийный мерч массово распространяли в начале зимовья. Видимо, кто-то и правда его купил.

– А раньше так иконки вешали, – громким шепотом заметила Тая и засмеялась.

Нюта округлила глаза, покосилась на холодовика. Но водитель копался в приемнике, не обращая внимания на пассажиров. Приемник закряхтел, настраиваясь на единственную станцию, которая продолжала работать. Сначала там заиграло что-то ненавязчивое, но оно быстро сменилось мелодичным джинглом новостной программы ЗИМ.

«На приграничных территориях остановлено подтаивание снежного покрова и проведены работы по его восстановлению, – зачастил диктор. – Уголовное дело по статье „Халатность“ возбуждено против начальника местного штаба, рассмотрение передано в военный суд. По данным агентства, подтаивание произошло из-за самовольной отлучки с поста лиц, проходящих срочную службу. Их дела также переданы в комендатуру округа…»

Тая перестала подхихикивать, буркнула что-то злобное и уставилась в окно. Снег уже валил наискосок к земле и по обочинам дороги образовывал свежие заносы.

Диктор перешел к следующей новости: «Организация запрещенных действий массового характера была пресечена на северо-западе столичного региона. Мы запросили комментарий у представителя следственного комитета Райкова Всеволода Сергеевича. Всеволод Сергеевич, здравствуйте». В динамике затрещало, и раздался еще один голос – басовитый и чуть окающий: «Здравствуйте!» И снова диктор: «Расскажите нашим слушателям, какую цель преследовали запланированные действия». Представитель следственного комитета в ответ даже немного захлебнулся негодованием, но быстро откашлялся: «Откровенно хулиганскую! Я даже сказал бы, преступную!» Диктор держал паузу, но самостоятельного продолжения не случилось. «Установленные лица агитировали прохожих очистить от снежных заносов спуск на станцию метро „Нахабино“». – Снова молчание, и еще один наводящий вопрос: «Станции метрополитена в нашем городе закрыты на реновацию, я правильно понимаю? Чего же добивались агитаторы?» Райков наконец-то сориентировался и вернулся в разговор: «Говорю же, хулиганская цель у них была! Преступная!» Диктор помолчал еще немного, но дополнительных комментариев не дождался. «Спасибо, Всеволод Сергеевич. Надеемся, что виновные понесут наказание. Благодарим ваш комитет за работу». Райков наконец-то подал голос, и голос этот потеплел: «Ну что вы, это не работа, это долг». И его вывели из эфира.

– Клоуны, блядь, – прошипела Тая.

Нюта не сдержалась, подвинулась ближе и ткнула Таю локтем в бок, жаль только, что пуховик и куртка смягчили удар. Та ойкнула и скорчила физиономию, мол, ты чего пихаешься? Отвечать не требовалось, и так все понятно. Машина как раз подобралась ближе к центру и бодро двинулась через многополоску у трех вокзалов. Раньше там можно было встрять в бешеную пробку, а теперь – никого.

«А мы переходим к новостям культуры, – объявил диктор. – Смотр школьной самодеятельности состоялся на базе Дома офицеров в подмосковном Клину. Первое место и грант на развитие досугового центра получил ансамбль „Холодинки“ из МОУ СОШ номер двенадцать за цикл номеров под поэтическим названием „Выйду я в поле, снежочек хрустит“…»

– А вот и приехали, дамочки, на выход, как говорится, с вещами, – перебил диктора холодовик, заруливая к обочине. – Добежите сами? А то из двора не выберусь…

Снег валил уже всерьез – плотной стеной, подкашиваемой порывами морозного ветра. Звук, с которым отдельные острые снежинки врезались в машину, походил на скрежетание железа об железо.

– Да, нормально, – подала голос Тая и вывалилась наружу.

– Спасибо, – выдавила из себя Нюта и выскользнула следом.

Холодовик дождался, пока она захлопнет дверь, и двинулся дальше. А они остались на Большой Переяславской. Как от нее добираться домой, сообразить пока не получалось.

– Ты же наобум адрес назвала? – уточнила Тая, прикрывая лицо от ветра варежкой.

Нюта кивнула, оглядываясь. Район почти не изменился. Желтое здание школы с небольшим садиком за забором. Теперь о садике напоминали лишь голые остовы лип. Собачья площадка, засыпанная снегом. Детская площадка, засыпанная снегом. Переход через дорогу, ведущую к Рижскому вокзалу, и дальше в глубине двора – ряд серых хрущевок. Все безлюдное, бесцветное и застывшее. Никакого движения, кроме метели.

– Давай хоть за остановку спрячемся, – предложила Тая.

И потянула за собой к прозрачной коробке, обклеенной одинаковыми агитплакатами. На них строгая женщина в белом костюме придерживала дверцу белоснежного же холодильника, а по контуру шел призыв. Он повторялся и повторялся, ломаясь по углам: «не размораживай, а сохраняй, не размораживай, а сохраняй, не размораживай, а сохраняй».

– Околеем мы так. – Тая пыталась натянуть шапку до самых глаз, но та тут же снова поднималась, оголяя лоб. – И неизвестно, когда сюда приедет какая-нибудь колымага. В такую-то погоду.

Дорогу заметала поземка. Видимость снижалась с каждой минутой, рассмотреть получалось лишь завихрения снега в мутном воздухе. Холод становился плотным и обволакивающим. Нюта уже почти не чувствовала ног ниже колена, а все, что выше, пылало и покалывало одновременно.

– При оранжевом уровне опасности ничего не ездит. Типа, нельзя мешать естественному восстановлению покрова, но на самом деле у них тупо ломается техника, – вспомнила она. – А холодовик сказал, что оранжевый как раз и объявили. Короче, ничего не приедет.

– Пиздос, – подвела итог Тая.

– Ну, можно попробовать пешком…

Нюта примерно представляла, куда им идти. Как раз до Рижского – и дальше, дальше, дальше, почти до бесконечности.

– С ума сошла? Занесет на полпути… – Тая смахнула снег с ресниц и решительно шагнула с остановки прямо на дорогу.

– Ты куда?

Но она не ответила. Прошла, оставляя глубокие следы, до потухшего светофора. Светофоры уже давно работали через один, и этому, похоже, не повезло. Посреди снегопада Таю было видно с помехами, но Нюта разглядела, как она, приблизившись к столбу, жмет кнопку, та не вспыхивает, да и не должна, и Тая жмет еще раз. Без результата. Ветер почти срывает шапочку с ее головы, она ловит ее одной рукой, а второй достает из кармана телефон. Все это – медленно, через силу, будто бы метель сделала воздух вязким, а движения – тяжелыми. Нюта различала покрытую обмороженным румянцем щеку и пунцовые пальцы, которыми Тая набирала что-то на телефоне. Наконец она сорвалась с места и побежала к остановке, пригибаясь от ветра.

– Пальцы отморозишь, – озабоченно пробормотала Нюта, не зная, чем помочь, но Тая замахала на нее рукой в перчатке.

– Здравствуйте! – громко сказала она в телефон, прижатый плечом к уху. – Не работает кнопка вызова зеленого сигнала. Написано: «ждите»! Вот я и жду-пожду. Как думаете, дождусь? Номер светофора семь-восемь-дробь-два-шесть-два. – Она нажала отбой и посмотрела на Нюту. – Скоро приедут.

– Кто? – Удивляться было холодно, спрашивать было холодно. Как и дышать, стоять и перекатывать остатки мыслей в быстро остывающей голове. – В этих районах ничего не работает… Пойдем пешком.

Тая спрятала красное ухо под шапку, выглянула из-за остановки, но тут же вернулась.

– Говорю же – скоро приедут. Дождаться надо.

Снег уже не валил, он просто заполнял собой все пространство. И не разобрать, падают ли еще снежинки, или это восстановленный снежный покров изменил плоскость. Нюта перестала чувствовать ноги примерно до середины бедра. И решила, что это неплохо – зато не жжется. Она села на скамейку, будто в облако пуха, и закрыла глаза. Холодно. Холодно. Холодно.

– Вставай. – Голос Таи прорезал внезапную дремоту. – Вставай скорее, слышишь?

Она схватила Нюту за руку и рывком поставила на ноги. Правда, ноги почти не слушались, так и норовили разъехаться.

– Расстегивай куртку, – все таким же не терпящим пререканий тоном приказала Тая.

Удивляться сил не осталось, так что Нюта просто разлепила смерзшиеся губы и выдавила:

– Отстань.

– Я серьезно, расстегивай.

И сама потянула молнию. В сгустившейся снежной серости Тая была словно нарисована черной тушью. Только кудряшки, выбившиеся из-под шапки, придавали ей немного объема.

– Ну! – Она даже смогла улыбнуться, хотя зубы сводило от холода и за сомкнутыми губами.

Пришлось подчиниться. Нюта расстегнула кнопку на воротнике пуховика, медленно протащила «собачку» по скрипучей молнии и распахнула полы, выпуская наружу остатки тепла. Тая обняла ее сразу, почти с прыжка. Обвила руками, тонкая, но крепкая, пахнущая какой-то смолистой деревяшкой.

– Обнимай крепче, – прошептала она Нюте в шею.

Мурашки побежали от ее горячего дыхания – вверх к макушке и вниз, к ямочкам под коленями. Нюта сцепила ладони на узкой спине Таи и закрыла глаза. Теперь они стояли в тепле. И весь посторонний шум – ветер и бесперебойные уколы снега в крышу остановки – отдалился. Уступая место дыханию и пульсу. Пульсу и дыханию.

– Только не засыпай, – попросила Тая.

– Не засну.

Но перед глазами уже собралась уютная темнота, веки отяжелели, и сильная ладошка Таи, которая до этого только хватала и тянула, вдруг стала такой ласковой, будто в ней было не пять, а двадцать пять пальцев, и все с нежными подушечками.

– А вот и за нами, – наконец проговорила Тая и разорвала двойной кокон из курток, унося с собой половину.

Нюту обдало холодом. В первую секунду она не могла сообразить, где находится, почему ей так холодно и что за пылающий оранжевый монстр стоит на дороге – абсолютно мультяшный на фоне снежного небытия.

– Хорошо ждешь, Таисия, жалко прерывать, – раздалось из недр ремонтной машины, затормозившей у остановки. Из салона выглядывал широкий пористый нос и кончик зажженной сигареты.

– Блин! Я уж решила, что околеем мы быстрее, чем ты дотащишься. – Тая снова стала звонкой и колючей, на ходу застегнула куртку, дернула на себя заднюю дверь, обернулась: – Залазь скорее!

Все это походило на кадры из дурацкого фильма. Был такой в нулевых. Там еще охотники на вампиров в «Горсвете» работали. Нюта пыталась вспомнить название, пока забиралась в воняющее бензином нутро машины, раскаленной настолько, что в голову тут же ударило, словно от выпитой залпом водки. Название крутилось на языке, и когда машина сорвалась с места, а зубы щелкнули, чудом не прикусив этот самый язык, Нюта выпалила:

– «Ночной дозор»!

Водитель обернулся. Кроме пористого носа и сигареты, у него были густые усы.

– Сечешь, румяная! – И оглушительно захохотал: – Слышала? А ты: «не похоже, не похоже».

– На дорогу смотри, дядь Миш, – огрызнулась Тая, но весело. Затем глянула на Нюту: – Я подремлю пока. Нам до места ехать минут двадцать пять.

– А что там?

Машина неслась через снег, освещая фарами только кусочек дороги. В боковые окна даже дома было не разглядеть – сплошные серость и метель.

– Там тепло, – ответила Тая и закрыла глаза.

Доехали они быстро. Попетляли по занесенным улицам, дважды забуксовали, но оба раза машина с ревом выдернула сама себя. От рывков Тая наваливалась на Нюту обмякшим сонным телом, что-то бормоча. Будь они где угодно, только не в несущейся неизвестно куда машине, Нюта испытала бы в связи с этим множество самых приятных чувств. Но сейчас она вздрагивала от чужих прикосновений и стискивала ручку двери.

– Да расслабься ты, – через сон пробормотала Тая.

Легче не стало. Машина свернула с основной дороги во двор. Там под снежными шапками алела ремонтная техника. Стоял даже гигантский асфальтоукладчик с поникшим тентом.

– В детстве мечтал работать на таком красавце, – сказал дядя Миша, паркуясь между двумя снегоуборочными машинами, ставшими теперь снегосборочными. – Едешь себе по пустой дороге, важный такой. Еще и с тентом.

– Шикарные мечты у тебя были. – Тая натянула шапку и открыла дверь. Снег вздымался с земли обратно в воздух. – Метет ужасно.

– Холода не напусти! – прикрикнул дядя Миша. – Внутрь идите, я мотор заглушу и догоню.

– А есть кто? – спросила Тая.

– Сидят голубчики.

Нюта выбралась из пекла машины в холод, и он показался ей приятно освежающим – всего на одну секунду, но это было ощущением из прошлой жизни. Острым и ярким.

– Чего застыла? Бежим! – Тая схватила ее за руку и потащила к темному ангару, стоявшему в глубине двора.

– Это что вообще? – на бегу спросила Нюта.

– Ремонтный цех.

Тая толкнула прорезанную в воротах ангара дверь и ввалилась внутрь. Там пахло бензином, сигаретным дымом и почему-то крепким чаем. В густой темноте угадывались силуэты двух машин с раскрученными кузовами. Единственным источником света была узкая полоска у самого пола. Туда-то Тая и пошла, на ходу расстегивая куртку, а Нюта застыла на месте, оглушенная бензиновым мраком. Входная дверца снова лязгнула, впуская еще одну порцию мороза и дядю Мишу.

– Пойдем-пойдем, дубак такой. – Он подтолкнул Нюту в спину.

Пришлось подчиниться. Тая как раз добралась до полоски света, коротко постучала, выдержала паузу и постучала еще.

– Открывайте, свои! – громогласно обозначился дядя Миша.

Щелкнул замок, скрипнула уже другая дверь, и в темноту ангара хлынули свет и тепло.

– Что ж так орать, дядь Миш, – раздался недовольный голос. Чья-то фигура мелькнула и быстро отошла от дверного проема, пропуская Таю. – Здравствуй.

– Да виделись уже, – отмахнулась та.

Дядя Миша снова подтолкнул Нюту в спину, она перешагнула порожек и оказалась в ярко освещенной комнате. Там было тепло – в центре стоял масляный радиатор, и еще один примостился в углу, рядом с креслом. В кресле сидела темноволосая девушка в строгом костюме цвета то ли пепла, то ли мокрого асфальта. Такие девушки раньше курили тоненькие сигареты возле бизнес-центров и вели переговоры по гарнитуре, выдыхая дым уголком рта. Только «молнии» на брюках у них обычно бывали застегнуты, в отличие от этой незнакомки. Она усердно печатала на ноутбуке и даже голову не подняла, когда дядя Миша возвестил:

– Вот, подобрал двух зябликов. – И пошел к горелке, которая тремя ножками упиралась в тумбочку, обитую клеенкой. Поджег фитиль, поставил на огонь закопченную кастрюлю.

Особого ажиотажа его слова не вызвали. Из дальнего угла, где стоял продавленный диван, поднялся невысокий курчавый парень. Чуть прихрамывая, он направился к Тае. Она как раз стянула куртку и стояла, прижимая ее к груди. Нюта тоже замерла, не зная, куда девать руки. По спине под боди, сарафаном и курткой начал собираться пот.

– Привет, – раздалось у плеча. Она дернулась и увидела перед собой Витю из кафе. – Ты заходи, не стесняйся.

Он обогнул Нюту и пошел к дивану, на ходу доставая из кармана маленький моток пряжи. Тая к тому моменту уже всучила свою куртку курчавому и грела руки над радиатором.

– Лева Гоц, – сказал курчавый, обращаясь к Нюте. И даже протянул ей узкую ладонь.

– Аня, – почему-то ответила Нюта вмиг севшим голосом.

Тая театрально хмыкнула.

– Нюта она. – Потерла руки. – Сдавай шмотки. И надо поесть, что ли. Жрать хочу, сейчас сдохну.

Лева покачал головой, помог Нюте вылезти из пуховика, взгромоздил его поверх Таиной куртки и застыл с кучей одежды в руках.

– Бомжпакет будешь? – вкрадчиво спросил он.

– Буду, – решила Тая и направилась вглубь каморки, даже не оглянувшись на притихшую Нюту.

Больше всего той хотелось слиться со стеной, а в идеале – вызвать такси и оказаться дома. Но второе было так же невозможно, как и первое.

– Ты не стесняйся, пожалуйста, – сказал Лева, развешивая куртки по крючкам, прибитым к стене. – У нас этой гадости на год вперед. Михаил Сергеевич, покормите девочек? – обратился он к дяде Мише, колдующему над горелкой.

Там уже топталась Тая. Жестом фокусника она вытащила из недр тумбочки две белые коробочки с лапшой. Подумала немного и достала еще две.

– Кипяточку одолжишь? – спросила она дядю Мишу.

Тот покряхтел, потрогал кастрюлю, ойкнул и прижал обожженный палец к мочке уха.

– Закипает уже, вон, прихватку возьми.

Пока они возились, Нюта осторожно осматривалась. Часть каморки отгораживала ширма, за которой определенно кто-то находился и поскрипывал чем-то похожим на ржавые качели.

– Шурочка стресс сгоняет, – неопределенно объяснил Лева. – Ты проходи, проходи.

Он подвел Нюту к столу и даже табурет для нее отодвинул, будто в дорогом ресторане.

– Сейчас отогреешься, и подумаем, как домой добираться, – сказала Тая, усаживаясь рядом. – На, скоро заварится, и можно есть.

От горячего контейнера с лапшой пахло сытно и очень знакомо. Славик называл такие коробочки китайским супчиком и заваривал в дни сомнений и тоски – когда заболевал, грустил или маялся похмельем. С непроницаемым выражением лица он посыпал сухую лапшу химозной приправой, заливал кипятком и сидел над ней, поджидая, когда свершится чудо. А потом ел, хекая и утирая пот.

Пока лапша перед Нютой разбухала и впитывала перечный порошок, к столу подсел Витя с круговыми спицами в руках. Он явно вязал шапку. И выбрал для этого самую зеленую пряжу из всех, которые Нюта когда-либо видела. Неспешно перебирая спицы тонкими пальцами, Витя провязал еще один ряд.

– Витя, – представился он, укладывая на коленях вязанье.

– Мы уже знакомы. – Нюта приподняла крышку коробочки и посмотрела на лапшу – та уже заварилась, но еще не разбухла полностью. – Виделись сегодня в кафе.

– Я смотрю, у вас прямо светская жизнь, – заметил Лева, расчищая место на столе. – Владушка, ты бы хоть чаю попила.

Девушка в костюме медленно поднялась с кресла и пошла на его голос, таща за собой шнур, примотанный к ноутбуку приличным количеством изоленты. Ширинка на брюках оставалась расстегнутой, но Влада этого не замечала. Она плюхнулась на свободный стул и тут же снова уткнулась в компьютер.

– Ясненько, значит, чай с двумя кубиками сахара. – Лева потянулся к сахарнице со сколотым кругляшком на крышке. – Но не размешивать.

Нюта зачерпнула первую ложку бульона и втянула в себя. Язык обожгло. За столом уже разговаривали так, будто никакой Нюты не существовало. Или, наоборот, будто она всегда здесь была.

– Кто у тебя сегодня? – спросила Тая, перемешивая лапшу.

Влада отодвинула ноутбук и потерла переносицу.

– Те же, там же.

У нее были глаза человека, который не спал суток трое, не меньше. Красные, в воспаленных прожилках. Лева потянулся и закрыл ноутбук.

– Поешь.

– Господи, опять эта химоза…

– А ты представь, что это рамен из кафешки на Цветном бульваре, – вдруг раздался голос из-за ширмы, и Нюта чуть не подавилась от неожиданности.

Коренастый мужик в мокрой футболке подошел к столу и потянулся через Нюту к вафлям, лежавшим на тарелке под упаковками от лапши.

– Углеводное окно! – возвестил он.

В нос Нюте ударил крепкий запах пота. Лева тоже поморщился и придвинул тарелку со сладостями ближе к краю.

– Шура, у нас тут гостья, между прочим, мог бы и в душ сначала сходить.

– Здорово! – На предъяву Шура не отреагировал, а вот Нютой заинтересовался. – Какими судьбами?

– Со мной, – коротко ответила за нее Тая.

Больше вопросов Шура не задавал, сел в стороне и принялся жевать вафли. Нюта накрутила лапшу на зубчики вилки, сунула в рот. Язык уже достаточно онемел от злющей приправы, и еда казалась почти вкусной.

– А что за раменная находилась на Цветном? – уточнил Витя.

Влада закрыла лицо руками, но через пальцы было видно, что она улыбается.

– Легендарная. А какие битые огурцы там подавали! – сказала она.

– И редьку маринованную, – подхватил Шура, закидывая в рот еще одну вафлю.

– Боже, какая гадость, – скривилась Тая. – Нет бы шампанское дорогое вспомнили. Или устриц каких.

– А ты часто пила дорогое шампанское? – уточнил Лева, разливая по чашкам заварку из курносого чайника.

– Не-а.

– Вот именно! Кто до зимовья его не пил, тот и после не начал. А кто пил, тот и не перестал.

Тая закатила глаза и шумно выдохнула.

– Не надо, пожалуйста.

– Скажешь, я не прав? – Голос у Левы оставался спокойным.

– Ты всегда прав, Левочка. Просто уже тошнит от твоей обличающей риторики, – отозвалась Влада и снова открыла ноутбук. – Дай людям поесть спокойно.

– Вот потому, что мы спокойно ели и отмахивались, все это… – начал Лева, уставившись в кружку, но Тая со скрипом отодвинулась от стола.

– Лева, блин! Я уйду сейчас, если ты не перестанешь. Надоел.

– Ладно, молчу. – Он потер лоб и страдальчески посмотрел на Нюту. – И такое обращение приходится терпеть.

Что ответить, Нюта не сообразила. Улыбнулась сочувственно и покосилась на Таю. Та перехватила взгляд и пришла на помощь:

– А на Цветном еще рюмочная была. «Васечка», помните? Там наливали «Ириску». Боже, я убила бы за «Ириску»…

Влада оторвалась от ноута, облизнула губы.

– Я там один раз так напилась, что не могла с дивана подняться.

Шура громогласно расхохотался у Нюты за спиной.

– Подняться ты, может, и не могла, а вот брыкалась, как сумасшедшая антилопа.

– Дайте угадаю, – встрял Лева. – К вам вызвали ментов и посадили за дебош на пятнадцать суток?

Притихший Витя закончил еще один вызывающе зеленый ряд и оживился:

– И тогда-то Владислава Николаевна осознала, кого ей на самом деле нужно защищать?

Нюта не успевала за ними. Она перестала вертеть головой, но слушала чужой разговор с жадностью – даже большей, чем та, с которой она ела обжигающую лапшу.

– Мимо, дорогой мой, – отозвалась Влада. – Владиславе Николаевне заварили крепкий чай и дали подремать. А потом еще бульоном накормили. С гренками!

– И чесноком, – добавил Шура.

– А с подзащитными как? Разобралась с похмелья? – не унимался Лева, продолжая стискивать кружку.

– Кого защищать необходимо, я тогда отлично понимала. – Голос ее похолодел. – К тому моменту я уже три года волонтерила. А ты где был? Может, вспомним?

Лева развел руками, мол, туше. Но обстановка за столом мигом изменилась. Даже Витя отложил вязанье и уставился на Владу, слегка приоткрыв рот.

– А я их озеленяла, – зачем-то подала голос Нюта, хотя абсолютно не собиралась привлекать к себе внимание.

– Что делала? – Витя тут же переключился на нее, а остальные, кажется, выдохнули, или Нюте хотелось так думать – это придало решимости говорить дальше.

– Ну… Я занималась озеленением. До этого всего. Украшала заведения живыми цветами в горшках. Фитостены всякие. Фикусы по углам. А для «Васечки» клумбы на веранде создавала.

– Были там такие, да, – разулыбалась Влада и захлопнула ноут. – В них еще розмарин рос. И кактусы.

– Да много чего. Хороший проект был. И «Ириска» была отличная.

– А это прямо твоя работа? – спросил Лева. – В смысле, была твоя работа?

– Ну да. Частное и коммерческое озеленение.

За столом помолчали.

– Сочувствую, – шепотом проговорил Витя. – И где ты сейчас?

Нюта пожала плечами:

– В институт вернулась.

– Преподаешь, что ли?

Нюта подцепила вилкой размокший кусочек сублимированной морковки. Ответила расплывчато:

– Типа того. – И снова уткнулась в коробочку.

– Ну ладно, детки. – Тая хлопнула ладонями по столу. – Поболтали – и хватит. Сколько там уже натикало?

– Шесть тридцать две, – ответил Лева, глянув на кругляшок часов, висевших напротив стола. – Надо бы и по домам. Или тут останемся?

– Сегодня никак, – подал голос дядя Миша. Он сидел на диване и листал книгу в обложке из затертой газеты.

– А почему? – пробубнил Шура. – Я думал еще железки потаскать.

– Сменщик скоро придет. Уж извиняйте.

– Да нормально все. – Лева встал из-за стола, подошел к дверце в воротах и открыл маленькое окошко. – Там и не метет почти. Наверное, автобусы ходят. Доберемся.

И все тут же начали собираться. Шура натянул поверх футболки бордовую толстовку и принялся запихивать в мусорный пакет коробочки от лапши. Витя передал Леве вязанье, и тот спрятал его на дальнюю полку стеллажа. Влада осторожно упаковала ноутбук в рюкзак и наконец застегнула «молнию» на брюках. А Нюта осталась сидеть за столом, делая вид, что допивает вконец остывший чай.

Неясную тревогу, поднявшуюся от суетного разговора, можно было легко списать на смущение. Просто отвыкла от компании, балда такая. Засиделась в четырех стенах гардеробной с фиалками и призраком Славика в телефоне.

Тая, присев рядом с дядей Мишей, что-то говорила ему вполголоса. В ее позе читалось напряжение: плечи подняты, на спине выступают острые позвонки. А дядя Миша только крутил усы, чуть прикрыв глаза. Голоса Таи Нюта не слышала, хотя и прислушивалась. Зачем – не понимала сама.

Наконец Тая поднялась с дивана, отряхнула штаны и посмотрела на Нюту.

– Допила? – спросила она. – Лева твою куртку на крючок повесил, кажется.

Пуховик окончательно вымерз, пока висел на стене. Нюта влезла в него и задохнулась от холода. Потопталась у дверцы, чтобы выгнать стылый воздух из промежутка между телом и дутой тканью, и шагнула наружу. Снег почти успокоился и лежал на парковке – нежный, как свежая простыня в отеле.

– Ну, разбегайтесь, – прогудел дядя Миша, закрывая за ними ворота цеха.

Замок лязгнул, и все стихло.

– Буржские на Западную? – спросил Лева.

Влада как раз расправила на пальцах кожаную перчатку и взяла Шурика под локоть. Тот махнул сжатым кулаком и повел ее по свежему снегу через парковку.

– Я на Лучевом сяду, – сказал Лева, оборачиваясь к Тае. – А вы?

– Давай на Лучевом мы сядем и Витю с собой заберем. А ты дойди до Гиляровского, пожалуйста, – потянула она воротник куртки и добавила просительным тоном: – Мы и так намерзлись сегодня.

Лева закатил глаза, но спорить не стал. Мелкая снежная крошка успела осесть на его волосах. То ли седина, то ли пепел – в полутьме не разберешь. Лева обнял Таю, пожал руку Вите. Нюта стояла в сторонке и, когда он подошел к ней, мигом вспыхнула.

– Рад был познакомиться, – сказал Лева, строго смотря ей в глаза. – Береги себя, пожалуйста.

– И мне, и ты тоже… – растерянно пробормотала Нюта, но Лева уже сорвался с места и быстрым шагом пошел через снег, засунув руки глубоко в карманы пальто. Легкая хромота делала Леву угловатым и резким.

– Надо ему варежки связать, – задумчиво проговорил Витя, провожая его взглядом. – Пойдем?

Они шли молча. Нюте отчаянно хотелось начать расспрашивать. Что это за люди? Что за ангар? Почему они сидят там? Почему едят лапшу и разговаривают громко о том, о чем и думать-то лучше потише? Кого защищает Влада? Что за странный Лева? И почему Тая привела ее, малознакомую приятельницу, в компанию, сложившуюся давно и прочно? Это же опасно! Очень опасно! Или опасно не для них? А для нее, Нюты?

Мысли метались в голове, отвлекая от мороза, который становился все крепче. Остановка поблескивала в свете фонаря. Шапка из снега на ее крыше скособочилась и свесилась с края. Витя подпрыгнул и хлопнул по ней ладонью. Снег свалился. Витя прошелся по нему, с силой впечатывая подошвы.

– Балда, – беззлобно прокомментировала Тая.

Нюта застыла над глубоким следом его ботинка. Этот отпечаток поднимал в ней щекотную волну страха и удовлетворения. А чего больше – разобрать она не могла.

– Кажется, наш, – сказала Тая, рассматривая блеклую табличку на лобовом стекле подъезжающего автобуса.

– Везуха вам, – улыбнулся Витя и взмахнул рукой в фиолетовой варежке. – Добирайтесь осторожно.

– Не учи ученого!

Тая схватила Нюту за руку и потащила к разъехавшимся дверям автобуса. А Витя остался стоять около столба светофора, почти сливаясь с темнотой. Только буквы «ЖДИТЕ» на кнопке вызова перехода подсвечивали его лицо слабым красноватым сиянием.

Внутри автобуса было душно. Тая уверенно двинулась к задним сиденьям, Нюта последовала за ней. Через грязное стекло фигура Вити на фоне снега казалась смазанной. Он еще раз махнул рукой, потом залез в карман и достал оттуда маркер. Автобус зафырчал, выруливая из сугроба на обочине, а Витя начал выписывать на коробочке с кнопкой большие печатные буквы. Нюта прислонилась к стеклу и вгляделась. Буквы с трудом, но можно было различить: В, Е, С, Н, У… От их вида внутри у Нюты задрожало и оборвалось что-то раскаленно-ледяное. Она схватила ртом воздух, обернулась к Тае. Но та только пробормотала:

– Вот балда.

И откинулась затылком на спинку кресла.

10

До остановки, где Нюте предстояло вывалиться из тепла в снег, автобус добирался упорно и деловито. Объезжал заносы, тормозил на пустынных перекрестках, поскрипывал и пованивал бензином, но ехал. Тая все это время держала свои сухие горячие пальцы на шее Нюты, и от этого было просто невозможно дышать. Сзади, там, где кожа осталась незакрытой воротником и шапкой, Тая подушечками надавливала на позвонки. Оставляла обжигающие отпечатки. И они пульсировали в Нюте, эхом расходясь по всему телу. Она то ли задремала, то ли подтаяла от мерного покачивания и горячих прикосновений, и ей начало казаться, что они будут ехать долго-долго – возможно, всегда.

– Твоя, – сказала Тая, когда автобус все-таки дополз до нужной остановки. – А мне на следующей.

Нюта рывком поднялась с сиденья, на ватных ногах спустилась с двух высоких ступеней и встала перед дверями. Те судорожно скрипнули и разъехались.

– Спишемся? – спросила Нюта, с трудом разлепив губы.

– Конечно. – Тая смотрела серьезно и пальцы свои, сухие и горячие, продолжала держать на весу. – Иди, сейчас поедет же!..

Нюта шагнула в темень, ее привычно обожгло морозным воздухом, ноги тут же завязли в снежной каше. Но в шее продолжало пульсировать, и этого тепла хватило до самого дома. И даже в подъезде – сыром и пустынном – вдруг вспыхнула лампочка, хотя такой роскоши не случалось с начала зимовья. Проверять, не пустили ли еще и лифт, Нюта не стала – хорошего понемножку – и поднялась по лестнице, оббивая ботинки от снега.

В квартире было прохладно. Прохладнее, чем обычно. Не разуваясь, Нюта прошла на кухню, тронула батарею – ледяная и чуть влажная. Веерные отключения отопления становились нормой. Конечно, зачем обогревать жилища тех, для кого мороз и серость – основа национальной идентичности. За окном опять начинало вьюжить. И стекла под стылым ветром низко гудели, словно провода линий электропередачи. Нюта стянула со спинки стула кухонное полотенце – серое, в пятнах томатного соуса – и подложила под стык оконной рамы, чтобы дуло поменьше.

Она потянулась к застежке сарафана, и в спине что-то хрустнуло. Застежка от боди оставила на колготках стрелку и натерла нежную кожу на внутренней стороне бедра. Стоило ли так наряжаться, решить было сложно. Правда, и вспомнить день, более насыщенный, чем этот, не получалось. Так что Нюта отложила подведение итогов, сгребла шмотки и понесла их в гардеробную. Фиалки встретили ее презрительным молчанием – мало того что сдала их Радионову, так еще и шастала до ночи незнамо где. Она сбросила одежду в корзину для стирки, поковыряла пальцем в горшках – поливать рановато, не прикидывайтесь – и зажгла лампы.

В розовом свете ее голые ноги стали предательски тонкими и белесыми. Как макаронины. Холод и сумрак точно не шли во благо телесному. Телефон, изъятый из тайника, тоже выглядел инопланетным аппаратом: то ли миелофон, то ли рукоятка от светового меча. Нюта покрутила его в руках, представляя, как выкашивает сорняки на невидимых грядках, и полезла проверять сообщения. Ни одного. Славик обиженно молчал уже больше суток. Нюта поморщилась. Ну что за детский сад? С ней за это время могло случиться все что угодно. Действительно все. От скоротечной пневмонии до заключения в морозильную камеру. Впрочем, и с ним тоже. Если не пневмония, то лихорадка какая-нибудь, если не морозильная камера, то отзыв рабочей визы и депортация.

Нюта вдохнула поглубже и набрала текст на этом вдохе, быстро-быстро, чтобы хватило:

«Дорогой мой человек, здесь опять метет, уже тошнит, как оно все метет и метет. Я нормально. Знаю, что ты волнуешься, хоть и надулся. Я скучаю по тебе отчаянно, можно сказать, что тоскую, но это слово из надрывной пьесы, ты такое не любишь. А вот я тебя люблю. Как там твои южные закаты? Как там твои южные восходы? Пришли мне фотку самой дурацкой пальмы, чтобы была похожа на лохматого мальчика. Или на гнома. Лучше на гнома».

Значок сообщения немного помигал, показывая, как медленно грузятся извинения-без-извинений. Потом появилась одна галочка. И тут же другая. Ждал стервец. Небось, телефон из рук не выпускал, чтобы сразу прочитать, как только она сломается первая и напишет. Прочитать и тут же прислать в ответ:

«Сама ты гном».

Нюта с облегчением рассмеялась, схватила чистую пижаму, телефон и пошла в душ, пока горячая вода еще текла из крана. Пробку для слива душевой кабинки они со Славиком искали по всем хозяйственным магазинам, но подходящую так и не нашли. Так что Нюта приноровилась затыкать дырку пакетиком с мятыми салфетками. Вода начала послушно заполнять поддон, горячая и чуть ржавая, и Нюта села на дно кабинки, прислонилась к дверце спиной. Она и комочком свернулась бы, лишь бы максимально уйти под воду, но телефон должен был оставаться в сухой руке.

«Как ты? Только серьезно? – успел уже написать Славик. – Чем занималась?»

Нюта закрыла глаза и попыталась вспомнить события по порядку. От ледяного сугроба с нарциссами до сухих горячих пальцев на шее. Как уместить это в одно сообщение? Никак. Нюта вздохнула и набрала:

«Сначала работала всю ночь, потом откачивала похмельного Радионова, потом гуляла в лесу, а потом ела бомжпакет».

«Ох ты ж. А я дважды поспал, попинал макет и стирку запустил».

Стирать Славик люто ненавидел, больше – только разбирать постиранное. Так что стоило его похвалить. Нюта перехватила телефон мокрой рукой, потому что сухая успела замерзнуть. Набрала, скользя пальцем по экрану:

«Нормальный график, я считаю».

«Что там за работа у тебя ночная? – спросил он, выдав стикер с умильным котиком. – Наконец-то решила торговать юным телом своим?»

«Не такое оно и юное, Слава. Не льсти мне».

Ноги у Нюты затекли, и она закинула их на стенку кабинки. И снова ужаснулась, насколько тонкими и рыхлыми они стали. Еще и цвет приобрели болезненный – как у перемороженной курицы, которую на ночь положили оттаивать в раковину.

«А если серьезно? Все норм?»

Рассказать о нарциссах хотелось отчаянно, даже под ребрами щекотало, но можно ли делать это в переписке, Нюта не знала. Хотя переписка эта была зашифрована и защищена. Уезжая, Славик клялся, что надежнее этой системы не придумать. Так что Нюта ответила, но осторожно:

«Помнишь, ты восхищался акциями в сугробах? Их я до утра и рассматривала».

Славик помолчал. Прислал:

«Серьезно?»

«Ага».

«Пиздец».

И сразу еще:

«Сотри это».

Нюта зачерпнула воду свободной ладонью, умылась. Сердце бухало испуганно.

«Ты же говорил, тут безопасно».

«Да, но не для такого же! Удаляй».

Прислушиваясь к новой пульсации в теле – теперь не горячей и сухой, а гулкой и отрывистой, – Нюта выделила сообщения и удалила их из обоих чатов, своего и Славика.

«Не трепись об этом нигде, пожалуйста», – попросил он.

Нюта вспылила бы, но снова уходить в режим обиженного молчания не хотела. Она положила телефон на ступеньку кабинки, подставила ладонь под горячую струю воды. Та, правда, из обжигающей уже стала просто теплой. Но и того, что набралось, было достаточно, чтобы посидеть еще немного.

«ОК, – напечатала Нюта примирительно. – Пойду сниму объявление с двери подъезда».

Отправила. Славик моргнул огонечком возвращения в сеть.

«Не смешно».

«Неужели ты думаешь, что я об этом стала бы рассказывать кому-то, кроме тебя?»

«Пожалуйста, не вляпайся. Тут активно говорят о гуманитарных визах для творческих профессий. Ты экодизайнер, озеленитель. Можно попробовать проскочить».

Нюта хлопнула ладонью по воде, брызги полетели в лицо.

«Я биолог, Слав, – набрала она. От влажности телефон реагировал на прикосновения с задержкой. – Кто мне позволит выехать?»

«Я уточнил! Если тебе дадут гуманитарную визу, по ней будут обязаны выпустить».

Этот разговор они заводили множество раз, но никогда еще не завершили конкретным планом действий. Только сетования и предложения, которые не выдерживали даже минимальной критики. Слава быстро начинал беситься, Нюта становилась едкой, и потом ей обязательно приходилось извиняться, мол, нет-нет, я не считаю тебя предателем, нет, ты меня не бросил, я не это имела в виду, и не сдаюсь я, Слава, успокойся, знаю, мы придумаем что-нибудь.

«Пф! Ты как это представляешь? – набрала Нюта, понимая, что они вот-вот снова зайдут в тупик. – Допустим, у вас меня пустят. А здешним погранцам я что буду показывать?»

«Смотря каким погранцам, Нют. Найдем тех, кому ничего показывать не придется. Не в аэропорту, конечно».

Нюта закатила глаза. Оторванность Славика от реальности раздражала. Хотя он и не был в этом виноват. Просто жил в мире, где подобные авантюры не заканчивались лицом в сугробе.

«Понимаю, что ты одна не решишься, – примирительно написал он. – Я найду тебе компанию. Просто повагонишь с ними, и все».

«Что за компания, Слав?»

«Неважно пока. Пришли мне сканы паспорта и диплома. И отзывы на твою работу какие-нибудь покучерявей. Коммерческие. Надо сперва с визой решить, а потом с трансфером».

Заразиться его энтузиазмом не получалось. А вот разозлиться – легко. Нюта посмотрела на телефон во влажных пальцах. Что, если утопить его? Взять и уронить в воду. И никакого Славика, манящего ее спасением – но исключительно на словах. Отрезать себя от последнего источника надежды. Ничего же не получится. Ничегошеньки. Зачем они раз за разом обсуждают действия, которые не совершат?

«Не сдавайся, пожалуйста, – написал Славик. – Ты мне очень нужна. Тут. И вообще».

Этого хватило, чтобы глаза начало резать, а в горле предательски запершило. Нюта всхлипнула. Перехватила мокрыми пальцами телефон, напечатала почти вслепую:

«Я не сдаюсь. Паспорт и отзывы пришлю. Просто очень страшно и безысходно».

«Не могу представить, как тебе там, если меня тут тошнит от всех этих ваших новостей».

«Прорвемся, Слав. Да?»

«Да».

Нюта приоткрыла дверцу, высунула руку во внешний холод и положила телефон на кафель. Надо было успеть помыться, пока теплая вода не иссякла. Когда она вылезла из кабинки, от Славы пришло еще одно сообщение:

«Как там твоя сумасшедшая подружка с прокладками?»

Нюта закуталась в полотенце, постояла немного, закрыв глаза и ощупывая пальцами ног мягкий коврик. Его оставил приятель Славика – уже не вспомнить, как его звали, но квартира у него была роскошная, а такой коврик стоил как среднестатистическая продуктовая корзина. Длинный ворс и нежные кисточки на уголках. По спине начала стекать холодная вода с волос. Нюта отжала волосы, перекинула через плечо, вернулась к сообщению. Перечитала. Ну и как там она? Эта подружка. Водит по сомнительным сборищам и пытается застрелить из сложенных в пистолет пальцев. Ответить бы так – чтобы Славик язык проглотил. Но ответила нейтрально, нечего расплескиваться. Встретятся, и она все ему расскажет.

«Подружка норм. Гуляли сегодня. Она прикольная».

«А чем она занимается?»

«Разнорабочая. Была переводчицей, кажется. Но кому теперь нужны переводчики?»

«Ха. – Славик прислал стикер с ухающей совой. – Детка, ты только не увлекайся там. Вообще не вовремя».

По мокрым плечам пробежал озноб.

«Сама разберусь», – напечатала Нюта и отложила телефон.

Нюта вечно влипала в людей не вовремя. То в женатого парня с параллельного курса, у которого должен был вот-вот родиться ребенок. То в препода по биохимии: она даже призналась ему, а тот что-то промямлил и быстро перевелся на другую кафедру, не дождавшись защиты ее курсовой. То в клиентку, для которой оформляла ресторанный дворик; Нюта долго маялась, уместно ли предложить ей выпить вина – так долго, что проект закончился, – а когда все-таки предложила, получила в ответ недоуменный отказ.

Все свои неслучившиеся любови Нюта приносила Славику. Садилась на табурет у кухонного подоконника, утыкалась в него лбом и начинала плакать. А Славик бегал вокруг, таскал коньяк и крепкий чай, целовал в макушку и твердил как заведенный, пока слезы не заканчивались:

– Ты самая замечательная на свете. Самая замечательная. Этот мудак…

– Это она, – всхлипывала Нюта, отверженная рестораторшей.

– Мои извинения, – тут же подхватывал Славик. – Эта коза не знает, кого упустила! Но мы-то знаем! Так?

– Так.

– Ну и все, детка, поплачь, конечно. А потом забей.

– Господи, Слава, почему у тебя все так просто? – спрашивала Нюта, утираясь кухонным полотенцем.

– Дело в том, что я обычно сваливаю за секунду до пиздеца, а ты вечно его дожидаешься.

Потом они обнимались и шли смотреть самый тупой фильм, какой находили на стриминге. О зомби или ковбоях. Или зомби-ковбоях.

«Я знаю, что разберешься, – примирительно написал далекий Славик, с которым не пообниматься, не потупить в кино. – Но я все равно волнуюсь».

«Спокойной ночи, Слав, – ответила Нюта. – Подыши там за меня теплым».

«Обязательно».

Через полчаса телефон отправился в тайник, фиалки были еще раз осмотрены, а Нюта окончательно замерзла в остывающей квартире. Хотела открыть ноутбук и перечитать отзывы клиентов, но представила, как будет листать зеленые фоточки подросших монстер, и отложила на потом. Между ней и сном – глубоким, зябким, до раннего будильника – оставалось всего одно дело. Не самое приятное. Позвонить маме.

Сначала Нюта выпила чай – чуть теплый, на позавчерашней заварке. После поменяла плотные вечерние носки на носки ночные, полегче. Затем легла под одеяло, полежала немного, согревая постель собой. И наконец взяла свой обычный телефон, глубоко вдохнула – но решила не звонить. Слушать мамины причитания не хотелось. Сил спорить не было, а не спорить – и подавно. В крайнем случае можно обойтись сообщением.

«Ма, я в порядке. На работе завал, устала очень. Завтра наберу».

Мама ответила мгновенно – видно, ждала:

«Совсем забыла о матери. А мы с дядей Володей весь вечер чаи гоняли. Сухари нормальные получились, поели их».

«Как он? От Димасика новости есть?»

Написала и сама же поморщилась. Какие новости могут быть? Только если обмороженное тело домой вернут, и то не факт, что удосужатся. А уж об этом мама сообщила бы.

«Вчера репортаж показывали в новостях. Там Димасик был. Кажется».

«Какой репортаж?»

Мама замолчала на три минуты, а потом кинула ссылку. Не стоило по ней проходить. Нюта чувствовала, как даже от адреса официального сайта ЗИМ у нее в теле образуется болезненный спазм. От груди к животу, куда-то под печень, будто провели раскаленным ножом. Или ледяным. Палец, однако, сам собой потянулся к экрану и стукнул по ссылке. Сайт ЗИМ загрузился быстро – видимо, на поддержание его функционала выделили отдельные мощности. Остальной интернет давно уже работал кое-как.

Трехминутный ролик начался с общего плана: перемерзшая, но бесснежная земля, как бывает поздним ноябрем, и пятеро парней в серых робах призывников. Голос диктора затянул что-то напыщенное о лесах Брянщины, и Нюта отключила звук. Картинки хватало. Низкое небо опускалось прямо на колючие ветки деревьев, руки у парней были красные от мороза – она видела это даже в плохом разрешении. Парень, который стоял сбоку, двинулся к дереву, толкнул его, проверяя на прочность. Дерево покачнулось, и Нюта разглядела, что его подпилили – рваная полоса шла через ствол. Парень толкнул сильнее, к нему присоединился еще один. А остальные окружили уже готовый пень почти у самого края кадра и принялись выкапывать его, отбивая лопатами корни. Нюта выключила ролик, когда дерево начало падать и первый толкавший парень повалился следом за стволом.

– Зачем они это делают? – спросила она, дождавшись, когда мама ответит на вызов.

– Ой, хорошо, что ты позвонила. – Голос у мамы был теплый. – Я тебе хотела сон рассказать. Задремала днем, вот, думаю, может, доснится сейчас, такой интересный был, хоть книжку пиши…

– Зачем они валят деревья? – В горле стало горячо и щекотно.

Мама помолчала, и по этой тишине Нюта поняла, что она обиженно жует губы.

– Как зачем? – Сон маму явно покинул, уступая место раздражению. – Чтобы снежный покров ровно лег! Это же приграничная территория, Нюта! Ты глаза-то открой…

Нюта нажала на отбой так яростно, что заболел большой палец. Швырнула телефон в угол кровати, откинула одеяло и пошла к письменному столу. Там среди старых конспектов, распечаток инструкций по уходу за суккулентами и чеков за приобретенный грунт лежал ноутбук. После блокировки сервисов он превратился в абсолютно бесполезный кирпич, и Нюта перестала его включать, чтобы лишний раз не расстраиваться.

А расстраиваться было с чего. В одной из папок, рассортированные по годам, лежали отзывы на ее работу. Прошлую, любимую, отнятую у нее.

«Нюта из тех, кто палку в землю воткнет, а та обязательно пустит корни!»

Ага, только если земля эта не промерзла до основания, а от палки не ждут, что она начнет трижды в год плодоносить.

«Озеленили с Нютой балкон! И не просто балкон, а с северной стороны, там солнца не видно, как говорили классики. Но все цветет!»

Теперь северная сторона повсюду, и цвести у клиентки, конечно, перестало, и балкон замело, небось, уже и не выйти туда – по самые окна снега навалило.

«Нюта – настоящий профессионал. Проект был сложный, с архитектурной значимостью. Наши посетители устроили у зеленой стены фотозону, отмечают в социальных сетях. Сарафанное радио в действии, спасибо Нюте!»

Ни зеленых стен, ни фотозон, и за это тоже в некотором смысле спасибо Нюте. Не лично ей, конечно, но и ей тоже. Она же топтала затянувшийся снег в конце февраля и говорила каждому: «Да обойдется. Ничего страшного. Пометет немного и перестанет. Ну не идиоты же они! Вечная зима – это о смерти. А все хотят жить. Даже перемороженные старики из партии». Ничего Нюта не сделала. Ничегошеньки. Люди выходили на площади с пикетами. Парочка самых отчаянных даже сожгла себя. А она все отмахивалась, мол, обойдется. Не обошлось. Сиди теперь и рыдай над старыми фотками, разглядывай себя – гладенькую, свеженькую, с неизменным горшком в руках. То фикус, то фиттония, то маленький кактус с оранжевым цветком. Их все снесли в пункты приема и перемололи в компост. Ни за что. Просто потому, что живые и зеленые. И снова никто ничего не сделал. Это же не люди, в конце концов.

Нюта рывком закрыла ноутбук, оттолкнула. Почти на ощупь отыскала на столе фактурную обложку «Страстоцвета», прижала к себе, и стало спокойней. Фантомные прикосновения горячих и сухих пальцев Таи пронеслись по загривку. Нюта открыла книгу на случайной странице и прочитала вслух: «Садовник часто бывает еще и сторожем». Хмыкнула, заложила книгу открыткой с акварельными пионами и пошла под одеяло. Утром наступит ее очередь быть садовником в институтской теплице – подвязывать, поливать, удобрять. И сторожить.

11

– Ты где ходишь? – Радионов набросился на Нюту с порога и всучил ей папку с бумагами. – Сделай четыре копии.

Обложка папки была чуть влажная и липкая. Нюта перехватила ее кончиками пальцев.

– Вообще-то у вас секретарь имеется.

Радионов оторвался от нервного копошения в дипломате и поднял на нее глаза. Спать он, кажется, не ложился. И от него несло коньяком. А может, это попахивало от папки. Или от них обоих.

– Синицына, – устало сказал он. – Просто сделай, как я прошу. Пожалуйста.

Под его тяжелым взглядом Нюта положила папку на стол, отыскала в ящике салфетки, протерла обложку и пошла включать копир. Он у них был монструозный – гигантский, пыхтящий и ужасно неторопливый. Пока Нюта настраивала одностороннюю печать и расписывалась в книге учета расходных материалов, Радионов оставался в кабинете. Через открытую дверь было видно, как он застыл у окна. То ли рассматривал что-то на улице. То ли задумался так глубоко, что даже вздрогнул, когда Нюта вернулась с пачкой еще теплой бумаги.

– Сделано.

Радионов повернулся к ней. Потер лицо ладонями, пригладил волосы. Все – медленно и через силу. Выглядел он больным и старым. Нюта даже поморщилась от острого укола жалости.

– Может, чаю вам заварить?

Это тоже входило в обязанности секретаря, вот только пышную Нелечку Степановну, бессменную помощницу Радионова во всех бумажно-чайных делах, видно не было. Может, занята чем. Или больничный взяла. Нюта с ней никогда особо не приятельствовала, но степень ее влияния на Радионова уважала еще со студенческих времен – вовремя налитый чай с лимоном мог спасти от пересдачи пару-тройку безнадежных первокурсников.

– Некогда, – поморщился Радионов. – Опаздываем уже. Пошли.

Нюта как раз разобрала скопированные страницы и скрепила их. А дальше планировала тихонько копаться в теплице и не отсвечивать.

– А я зачем? – поспешно спросила она. – Вы сами давайте…

– Ты тоже там была.

– И что? Я и не видела ничего толком. И образец не изучала…

– Синицына, – все так же устало проговорил Радионов, и этого хватило, чтобы Нюта перестала спорить.

– Что там хоть? – жалобно спросила она. – В образце этом.

– Вот на комиссии и узнаешь.

О комиссии по вопросу ночного происшествия ей сообщили еще в очереди у КПП. В ней толпилась половина института – аппарат на проходной барахлил, долго думал и загорался зеленым через раз.

– А чего спешить? Все равно четвертый этаж на весь день закрыли, – сказала Рахманинова из экспертной группы по суглинкам смешанных лесов. – А я там лекцию должна была читать, между прочим.

– Что они, целый день совещаться будут? – спросил стоявший позади нее начальник отдела природопользования.

– Да ну конечно. Небось не знают, во сколько явятся, сколько просидят, вот и закрыли, чтобы под ногами никто не мешался, – подал голос кто-то сбоку, в большой дутой куртке. – А у нас вообще-то свой план…

– Да что мы для них, люди, что ли? – откликнулись откуда-то, причем достаточно громко.

Вопрос повис в воздухе. И в очереди больше не переговаривались…

Радионов шел по коридору закрытого этажа и постоянно запинался. Он что-то бормотал себе под нос, но что – Нюта не могла расслышать, она отстала от него шага на три, чтобы не врезаться, если он снова затормозит. В кабинет они вошли после сухого стука и такого же сдержанного разрешения. В коридоре было сумрачно – лампы горели в режиме сбережения энергии. А вот кабинет осветили так ярко, что в глазах начало резать. И задернули шторы. Так что пахло внутри не только мужским одеколоном, но и пылью.

– Добрый день, – сказал Радионов и сразу направился к одному из двух стульев, выставленных напротив длинного стола.

По другую его сторону уже сидели члены комиссии. Нюта скользнула по ним взглядом, и слова о добром дне застряли у нее в горле. В центре сидел Лысин, в этот раз облаченный в неприметный серый костюм, который стоил, наверное, как половина институтского бюджета, а то и весь. Лысин отвлекся от разговора с женщиной, сидящей по его левую руку, глянул на Нюту и улыбнулся. Но та не смогла выдавить ответное приветствие. Потому что седовласой женщиной, которая внимательно слушала Лысина, чуть кивая, оказалась Груня. И сколько бы ни пыталась Нюта проморгаться, пока бесконечно долго добиралась до стула рядом с Радионовым, Груня оставалась Груней. Сегодня на ней была строгая белая блуза и то же золотое кольцо на цепочке. Глаза она подвела синим карандашом.

– Отчеты раздай, – прошелестел Радионов, когда Нюта рухнула рядом с ним.

Один он забрал себе, а остальные следовало вручить Лысину, Груне и незнакомому мужчине в черном костюме и с черными же мерзкими усиками. Нюта замешкалась, откинула от лица волосы, как назло выбившиеся из хвоста, и почувствовала, как загорелись щеки. Все смотрели на нее выжидающе. От водянистого взгляда Груни хотелось провалиться под пол, но еще сильнее хотелось ответить на ее взгляд своим испепеляющим. Значит, работаете на министерство, когда не варите кофе и горячий шоколад? А дружочки ваши юные в курсе? Что скажете на это, Аграфена Станиславовна?

– Отчеты раздай! – еще тише и совсем зловеще повторил Радионов, и Нюта уже почти встала, но вдруг на ее плечо легли тонкие пальцы с крысиными ноготками.

– Я раздам, – сказал Кеша Ясминский, возникший словно ниоткуда.

Он проворно подхватил бумаги, обошел стол комиссии и положил рядом с каждым копию, предварительно распахнув на первой странице. И снова шагнул в сторону. Там, оказывается, стоял ряд стульев.

– Глеб Павлович, начинайте, – разрешил Лысин.

Радионов шумно сглотнул, одернул галстук, сглотнул еще раз и заговорил голосом, которым обычно зачитывал нормы безопасности при работе с кислотными реагентами. Нюта попыталась сосредоточиться, но на этот его автоматизированный тон у нее уже выработался рефлекс – она тут же уплывала, и хорошо, если не задремывала с открытыми глазами.

– Экспертной группой в лице руководителя отдела селекции морозостойких культур Радионова Глеба Павловича и старшего научного сотрудника Ясминского Иннокентия Георгиевича были проведены осмотр и изучение выданного нам экземпляра…

Нюта закрыла глаза и вдавила пальцами закрытые веки. А когда убрала руки от лица, поняла, что Груня смотрит на нее, чуть заметно улыбаясь. Губы у нее были блеклые и сухие, с морщинками в уголках. А улыбка – откровенно насмешливая. Груню явно веселила и сама Нюта, и ее удивление, и сонная кома, в которую ее погрузил бубнеж Радионова.

– При первичном осмотре экспертной группой было установлено, что данный экземпляр является представителем семейства амариллисовых и относится к многолетним луковичным растениям. Далее следует приложение номер один со схематической зарисовкой и биологическим описанием данного экземпляра…

Мужчина с тонкими усами, не смущаясь, зевнул. Нюта успела разглядеть старую пломбу в желтоватом зубе.

– Экспертной группой были проведены исследования с применением реагентов и изготовлением опытных препаратов на основе стебля и цветка данного экземпляра. В приложении номер два вы можете увидеть список реагентов. Также…

– Глеб Павлович, – Лысин жалобно сморщился. – Пощадите нас. Расскажите по-человечески, что вы там нашли. Для тупых.

Мужик с тонкими усами прикрыл рукой уже захлопнутый рот и мерзко захихикал. Улыбка сошла с губ Груни, и Нюта была готова поклясться, что она слегка закатила глаза. Кажется, остальные два члена комиссии ее порядком раздражали.

В ответ Радионов неловко крякнул, откашлялся и заговорил своим нормальным голосом – недовольным и деятельным.

– Да что тут скажешь, Федор Евгеньевич, обычный цветок. Настоящий, живой, никаких модификаций. – Он сбился, достал из кармана платок и обтер лоб. – Мы его и так, и эдак. Ничего. Никаких селективных особенностей. И вид у него абсолютно обычный. Ничего мы не нашли, короче…

Лысин нахмурился, но не опасно, а скорее озабоченно. Нюта покосилась на Груню, та смотрела на Радионова со сдержанным интересом. Пока все шло спокойно, но из-за страха в животе у Нюты копошилось что-то с острыми клешнями. Радионова же явно попустило – он даже узел галстука ослабил и откинулся на спинку стула.

– И как же они, такие обычные, раз – и в сугробе выросли? – спросил Лысин.

– Дело не в том, как они выросли посреди сугроба, – ответил Радионов. – Думаю, это была инсценировка. Вырасти они могли только в теплице, других вариантов нет. Уже выросшие цветы привезли и высадили в почву под сугробом. И они просто не успели замерзнуть до нашего приезда. Возможно, дело не в самих цветах, а в значимости места!..

Пока он говорил, острые клешни внутри Нюты заработали активнее и к последним словам Радионова уже вовсю кромсали мягкое, разливая по телу если не кровь, то вязкий страх. Разумеется, будь обыкновенные нарциссы просто высажены под сугроб, до приезда холодовиков они успели бы съежиться и поникнуть. Радионов нес очевидную ерунду, но на лицах членов комиссии не дрогнул ни единый мускул.

– Что вы имеете в виду? – Голос Лысина оставался таким же добродушным, но Нюту пробил озноб.

– Ну, там же пещера ледяная. – Радионов потер переносицу. – Место знаковое, партийное. Самое то для инсценировки. Чтобы мы тут голову ломали, что за цветы такие.

– Ну да, ну да… – Лысин повернулся к мужчине с усиками: – Как вам такое заявление, Михаил Михайлович?

Тот молча пожал плечами. Мнение Груни уточнять не стали. Она сохраняла на лице все тот же сдержанный интерес и пальцами правой руки задумчиво покачивала кольцо.

– Других объяснений у нас нет, – развел руками Радионов. – А уж обстоятельства устанавливать – не для наших голов задача.

– Не для ваших, тут вы правы, Глеб Павлович, – охотно согласился Лысин. – Но у меня к вам остался еще один вопросец. Вот он точно для вашей головы. Потому что дело, как мне кажется, все-таки в цветах. – Лысин захлопнул папку и отодвинул от себя отчет. – Какие мощности должны быть у теплицы, чтобы вырастить нарциссы?

Нюта под столом сцепила пальцы на коленях. Она не могла посмотреть на Радионова – для этого нужно было повернуться, но шею заклинило.

– Достаточно высокие, – ответил Радионов. Стул под ним скрипнул.

– Есть ли такие в институте?

Радионов молчал. Нюта слышала, как он втянул воздух, слышала, как задержал дыхание и как на выдохе из него выскочил ответ:

– Да. В институте такие мощности есть. Теоретически.

Клешни внутри Нюты внезапно опали. И она осталась сидеть так – расслабленная от невозможности испытать еще большее напряжение. Ответ прозвучал. Чего теперь напрягаться?

– Это все, что мы хотели услышать, – сказал тонкоусый Михаил Михайлович. – Будем на связи. Если что еще узнаете – звоните в любое время. И мы тоже позвоним.

И все начали стремительно собираться: Радионов подхватил свой отчет, Кеша собрал остальные три, Лысин задвинул стул за Груней, та что-то ответила, абсолютно по-барски беря его под локоть, а усатый Михаил Михайлович поспешил за ними, на ходу застегивая пиджак. Только Нюта осталась сидеть, смотря перед собой.

– Вставай, – прошипел над ней Кеша и дернул стул за спинку.

Нюта поднялась, ее качнуло, она схватилась за Кешу, но тот сбросил ее ладонь.

– Соберись, – одними губами проговорил он, развернулся и пошел провожать гостей. – Был очень рад, Федор Евгеньевич, для меня большая честь.

– Спасибо за работу, Иннокентий Георгиевич. И вам, Глеб Павлович.

– Да что вы, что вы! Самим любопытно… – отозвался Радионов.

– Да уж, любопытненькое дельце вырисовывается. – Лысин помолчал и продолжил уже громче: – Анечка только у нас сегодня слово так и не взяла.

Нюта медленно обернулась. Выдавила что-то похожее на улыбку, открыла было рот, чтобы ответить, но что отвечать – не придумала. На помощь пришел Радионов:

– Ну, женщины, сами понимаете. Цикличные существа…

Все сдержанно посмеялись и вышли из кабинета. Нюта замерла у стола. Внутри лениво шевелились клешни, но и у них не осталось сил. Внизу живота собралось горячее и жгучее. Будто бы Радионов оказался прав насчет нее в своей нелепой отмазке – просто менструирующая женщина, не обращайте внимания. Но ведь Лысину хватило? Вот и не возникай.

Она дождалась, пока шаги стихли в коридоре. Потом медленно и шумно выдохнула. В пустоте кабинета каждый звук становился одновременно громким и глухим. Захотелось бахнуть стулом об пол, чтобы разорвать эту глухость. Нюта оттолкнулась от места, к которому как будто приросла, и бросилась к окну. Просто постоять, посмотреть на теплый свет из теплицы. Но вместо нее внизу оказалась институтская парковка – Нюта не сообразила сразу, что кабинет окнами выходит во двор.

Парковку от снега чистили, но не до асфальта, а до плотно утоптанного настила, в котором редкие институтские машины увязали, правда, не так отчаянно. Обычно парковка пустовала, похожая на заброшенную спортивную площадку. Но сегодня на ней было что поразглядывать, кроме служебной машины директора, давно стоявшей без движения в виде продолговатого сугроба – квота на бензин для нее давно уже закончилась.

Автомобили, на которых прикатили участники комиссии, точно не простаивали без толку. Отполированные и белоснежные, они выстроились в ряд, ожидая пассажиров. Те еще беседовали с Радионовым у дверей корпуса. Нюта разглядывала их, перемещаясь глазами сверху вниз: высокая меховая шапка на голове Лысина, красные уши выскочившего без куртки Радионова, припорошенные сединой волосы Груни и нелепая кепка Михаила Михайловича. Радионов покинул их первым – видимо, совсем промерз. Потом Михаил Михайлович поплыл в сторону поджидающего его транспорта. Остались Груня и Лысин. Нюта смотрела на них, толком не понимая, какие чувства вызывает в ней эта беззвучная беседа. Лысин подошел к Груне совсем близко, а та смотрела куда-то в сторону, продолжая кивать ему в ответ. Они стояли и стояли, Нюта уже продрогла – от стекла тянуло морозом. Ей следовало бы оторваться от подоконника и выйти в коридор, спуститься на первый этаж и пробежать через двор к теплицам.

Наконец Лысин закончил говорить. Груня отошла от него на два шага, чуть покачнулась – наверное, каблуки сапог провалились в снег, – и Лысин схватил ее за локоть. Нюта увидела, как та шутливо отмахнулась, но он продолжал держать и говорить что-то, а потом перехватил ее руку от локтя за запястье, потянул к себе, поцеловал ладонь и только после этого направился к машине. А Груня осталась стоять. Машина Лысина тронулась с места, обдала все кругом – и даже Груню – грязным снегом из-под колес. Но Груня не двигалась, пока автомобиль не выехал с парковки. И только после этого наклонилась и принялась отряхивать пальто от снега.

Нюта могла поклясться, что этим снегом Груня обтирала поцелованную ладонь. А может, ей показалось? Стекло уже успело запотеть от дыхания.

– Ты долго еще здесь торчать будешь? – неожиданно раздался рядом голос Кеши Ясминского.

Кеша всегда так ходил – под ним ничего не скрипело, он не шаркал и не топал, просто возникал за спиной и спрашивал что-то категоричным тоном с долей усталой иронии. А потом удивлялся, почему никто не пылает к нему любовью.

– Тебе что-то нужно? – максимально ровно спросила Нюта, отлипая от окна. – Если да, то говори. Если нет, то иди к черту, пожалуйста.

– У нас дежурство в теплице начинается через четыре минуты, – примирительно объяснил Кеша. – Может, тебе и норм с половиной карточки жить, а я штрафные зарабатывать не хочу…

И скрылся за дверью. Нюта рванула за ним. Пронеслась по лестничным пролетам, выбежала во двор, схватила ртом морозный воздух и даже не успела почувствовать холод, как оказалась в предбаннике теплицы. Там было влажно и тепло, пахло землей и помидорами, хотя они сейчас и не росли. Возможно, это мозг выдавал набор синонимичных ощущений к слову «теплица»: корявый бабушкин тент из пленки, деревянные палочки-распорки, саженцы с рынка и зреющие на них помидорные крепыши.

– Так, сегодня надо прополоть вон те вертикальные боксы с соей. И посмотреть, не гниет ли там что, – сказала Нюта, листая журнал отчетов прошлых смен. – И можно начать подкормку в политуннелях – с десятого по тринадцатый… Еще там с маркировкой что-то, тоже глянуть бы, если времени хватит. За что возьмешься?

Кеша задумчиво почесал щеку. Выглядел он даже смурнее, чем обычно. Не дожидаясь его решения, Нюта натянула перчатки и пошла выдергивать сорняки, отбирающие последние питательные вещества у чахлых выводков сои. Кеша материализовался рядом и склонился над тем же боксом, что и она. Нюта почувствовала его запах – одновременно стирального порошка и пота. И увидела на виске зреющий могучий прыщ.

– Давай ты все-таки политуннелями займешься, ладно? – попросила она, отодвигаясь. – А то мы тут только мешать друг другу будем.

Но Кеша прислонился к ней плечом и рванул первый сорняк.

– Надо поговорить. А здесь акустика нулевая, никто не услышит.

Нюта дернулась, задрала голову. Прямо над ними висела камера наблюдения.

– Да не пались ты, – стиснув зубы, проговорил Кеша. – Они только картинку пишут. Я уточнял.

– Господи, Кеша, ты бондианы пересмотрел, что ли?

Тот сжал в кулаке сорняк, но в пакет для отходов не бросил.

– А ты совсем дура, Синицына? Не понимаешь, что происходит? Так я тебе объясню. Ни под какой сугроб эти чертовы нарциссы высажены быть не могли. Радионов нас закапывает.

Кеша взял лопатку, откинул в сторону горсть почвы, бросил в ямку сорняк, засыпал его и разровнял землю ладонью. Нюта наблюдала за ним в оцепенении. Казалось, следующим движением Кеша вопьется ей во что-нибудь мягкое. Но он повесил лопатку на крючок для инвентаря.

– Так ясней?

– Крайне живописно, спасибо. – Нюта попыталась сохранить нейтральное выражение на лице, но Кеша зыркнул на нее, и стало совсем уж не по себе.

– Они теперь нас трясти будут, понимаешь? – горячо зашептал он, пряча лицо в кустике сои. – Радионов им соврал. А этим людям просто так не врут. Они за мной придут, они за тобой придут. Конечно, сначала за ним придут, а мы рядом сидим. Мы в сговоре.

– Кеш. – Нюта дернула его за рукав, повернула к себе. – Ты чего муть несешь? Возьми выходной и проспись как следует…

– Это вы спите!

– Не кричи, пожалуйста.

Кеша закрыл рот ладонью, зажмурился и посидел так немного.

– Его прямо спросили, можно ли в институте эти проклятые нарциссы вырастить, а он говорит – можно! Он сознался, понимаешь?

– Так ведь правда можно, – растерянно произнесла Нюта.

Кеша открыл глаза. В правом у него лопнул сосудик, и весь белок приобрел болезненный розовый оттенок.

– Издеваешься, да? И он издевается. Весело вам. О месте еще сказал.

– Ну так ледяная пещера же…

– Ты идиотка?

Нюта даже не обиделась. От слабости у нее чуть повело голову.

– В смысле?

– Господи, Нюта… – Кеша устало оперся о край бокса. – Там дней пять назад одиночный пикет проходил. Девчонка какая-то. Ее ногами забили прямо на месте. А потом – раз! – и цветы.

Нюте показалось, что теплица чуть вздрогнула и стала зыбкой. Протяни руку – и она пройдет сквозь бокс, землю и слабые корешки сои куда-то в другое пространство. Возможно, там нет холодовиков с их тяжелыми берцами.

– Откуда ты знаешь? – Нюта не узнала свой голос – таким бесплотным он стал.

– А ты только ЗИМ читаешь небось? Ну-ну, – презрительно бросил Кеша. – Короче, поговори с Радионовым, может, еще не поздно. Вдруг он отбрешется как-то. Или хоть нас прикроет. Идиот старый…

Нюта смотрела, как Кеша удаляется по дрожащему полу теплицы к идущей рябью двери – почти не качаясь, лишь немного горбясь. Дождалась, пока хлопнет внешняя дверь, и присела у нижнего бокса. Сняла перчатки, вытащила телефон, проморгалась, чтобы буквы на экране перестали двоиться. Груня и Радионов. Радионов и Груня. Прислушалась к себе и поддалась горячему толчку откуда-то изнутри. С Радионовым она поговорит завтра. Набрала сообщение, перечитала:

«Надо встретиться».

«Ого, – тут же ответила Тая. – Дорогу в кафе найдешь?»

Телефон даже скрипнул от силы нажатия пальцев.

«Нет, не там».

«У тебя?»

Нюта представила, как Лысин прямо сейчас отправляет к ее подъезду наряд холодовиков, а носки ботинок у них утяжелены железными пластинками.

«У тебя».

«Ого 2.0. Ну я дома, приезжай».

«К половине шестого буду».

Засунула телефон в карман, застегнула молнию. И принялась остервенело выдергивать сорняки.

12

Тая открыла, выдержав долгую паузу после трели звонка. Переминающейся в подъезде Нюте казалось, что в спину ей смотрят сразу из двух глазков соседних дверей. Наконец в замке заскрежетало, Тая высунулась в щелочку. Окинула гостью настороженным взглядом и только после этого впустила.

В коридоре было темно. Нюта стянула ботинки, повесила пуховик в шкаф. Дожидаться ее Тая не стала, бросила на ходу:

– Чайник поставь, – и вернулась в комнату.

Она стояла у окна, опершись на подоконник коленом, пока Нюта переливала воду из бутылки в чайник, тянула провод к розетке и разбиралась с вихлявым рычажком включения. Нюта искала слова, чтобы начать разговор, но те разбегались прежде, чем оказывались на языке. Тая потянула форточку, и в комнате стало зябко. Потом чиркнула зажигалка – это Тая закурила, запахнувшись полой растянутого халатика, который набросила поверх полосатой пижамы. Она была настолько помятой, что Нюта решила: из дома хозяйка квартиры сегодня не выходила. Маялась в комнате, курила и успела ополовинить бутылку чего-то очень крепкого на вид: прозрачного и без опознавательных знаков на этикетке.

Нюта заварила чай, поставила чашку на край подоконника, неловко прислонилась к нему бедром и замерла. Следовало что-то сказать. Тая как раз затушила сигарету в резной пепельнице и потянулась за чаем. Волосы у нее с одной стороны свалялись, а с другой торчали клоками. Нюте захотелось пригладить их. Или взлохматить приглаженные. Хоть что-то привести к балансу.

– Я в детстве много переезжала, – неожиданно начала Тая, разглядывая сумрак за окном. – Папа работал то в одном городе, то в другом. И меня за собой таскал. До восьмого класса я больше чем на два месяца ни в одной школе не задерживалась.

– Тяжело, наверное, было, – растерянно откликнулась Нюта и тоже отхлебнула чай.

Вкус отдавал затхлостью – видимо, заварка успела давно отсыреть.

– Ну такое, да. – Тая сделала еще глоток. – Травить меня не успевали, конечно. Но сторонились. Короче, я ни с кем не дружила в детстве вообще. Страдала очень, рыдала папе – мол, невозможно так жить, когда совсем одна.

За окном посыпалась мелкая снежная крупа, и Нюта следила за ее мельтешением. В горле тоже колюче мельтешило.

– Это правда отстойно. И в детстве, и вообще.

– Ни хрена, – хмыкнула Тая, в стекле отразилась ее сморщенная гримаса. – Теперь-то я понимаю, что вся эта близость – она о страхе. И о слабости. Если кто-то тебе дорог, ты до усрачки за него боишься. Это болевая точка. В нее и будут бить при случае…

– Но это же не только страх, это и жизнь тоже, – нерешительно сказала Нюта. Спорить не хотелось, но в голосе Таи слышалось столько отстраненной злости, что согласиться с ней было страшно.

– Жизнь, да, – смягчилась Тая. – Но какая-то тревожная. Вот ты о ком-то сейчас тревожишься?

Нюта покачала головой. Ее отражение в окне нехотя повторило движение за ней, отставая на крохотную часть секунды. И от этого почему-то стало душно, хотя комната окончательно выстудилась.

– Ты знаешь, скорее, это близкие за меня тревожатся. Почти все уехали. А я не смогла. – Нюта развела руками, мол, понятная история, не хочу обсуждать.

Но Тая ее посыл не поняла или сделала вид. Отвернувшись от окна, она уставилась на Нюту злыми глазами:

– Что же это за близкие такие? Уехали, когда ты…

За окном неожиданно ярко полыхнуло. Тая замолчала, не закончив фразу, и прилипла к стеклу. Там определенно что-то происходило. Кажется, сварка. Ослепительные всполохи техногенной молнии – маленькой и жгучей.

– Чинят что-то? – спросила Нюта. – На таком морозе все коммуникации лопаются, будто мы на Крайнем Севере.

– Мы и есть на Крайнем Севере. – Тая продолжала напряженно всматриваться в серость. – Так, ладно. – Она развернулась и села на подоконник, спиной к стеклу. – Ты-то чего приехала? – Голос ее звучал нетерпеливо, левая нога постукивала по батарее. Нюте захотелось подхватить вещи и ретироваться в подъезд.

– Я сегодня видела Груню, – выпалила она прежде, чем поддалась страху.

– И?

Теперь по батарее начала стучать и правая нога, а Тая стала похожа на капризного ребенка.

– У себя на работе видела, – с нажимом уточнила Нюта. – В составе комиссии. Очень нехорошей комиссии.

Тая прислонилась затылком к стеклу.

– Насколько нехорошей?

– От Министерства сохранения снежного покрова.

Тая медленно моргнула, дернула плечом.

– Так себе у тебя работка.

– У меня?

– Ну если к тебе на работу такие комиссии приходят.

Утренние клешни в животе Нюты недовольно заворочались.

– Ты вообще понимаешь, о чем я говорю? Груня работает на министерство. Ей нельзя доверять.

Тая растянула губы в улыбке, обнажая сколотый зуб.

– А тебе?

– Что – мне?

– Доверять тебе можно? Вот Груне я доверяю. А насчет тебя еще не решила.

Клешни уже вовсю впивались в мягкое, но Нюта заставила себя улыбнуться в ответ.

– Я насчет тебя тоже, если уж на то пошло, – подстраиваясь под тон, сказала она и хлебнула остывшего чаю. – Но если бы узнала, что моя знакомая входит в комиссию от министерства, то напряглась бы. Как минимум.

– Напрягайся сколько душе угодно, – охотно поддакнула Тая. – Но не в отношении Груни. Я ей что угодно доверила бы.

– Почему? – Вопрос получился слишком поспешный.

Тая отвернулась к окну. Ее профиль подсвечивали одновременно теплая комнатная лампа и холодные вспышки сварки.

– Знаешь, говорят, что доверять сейчас можно только тем, кого знал до начала этого пиздеца. Если следовать этому совету, то для доверия у меня только Лева с Груней и остались. И если о Леве отдельный разговор, то на Груню я всегда могла положиться. И она ни разу меня не подвела. – Тая помолчала. – Достаточный аргумент?

– Откуда ты ее знаешь?

Нюте хотелось потянуться и стереть со стекла капли конденсата, текшие сверху вниз, а может, еще и дотронуться до волос Таи, но она не сделала ни того ни другого. Просто стояла, дожидаясь ответа.

– Груня учила меня языкам, – наконец заговорила Тая. – Английский, немецкий. У нее свой, авторский, метод. Я, конечно, до ее высот не доросла. Поздно начала заниматься.

– Ты же сказала, что часто переезжала с отцом… – ухватилась за несостыковку Нюта.

Тая раздраженно фыркнула, посмотрела на Нюту оценивающе, но все-таки ответила:

– Груня ездила вместе с нами. Ну, не с самого начала, правда. Последние пару лет. Делать нам было особенно нечего, вот она методу свою на мне и тестировала…

Рассказать дальше Тая не успела. В дверь тяжело застучали. И еще, и еще. Навалились всем телом и обрушили такой настойчивый град ударов, что Нюта окаменела. Сердце сперва замерло, а потом принялось болезненно биться – даже свитер на груди заколыхался. Тая же прилипла к стеклу, будто хотела просочиться через него наружу. Удары стихли. Нюта успела выдохнуть, но стук раздался снова. Стучали теперь, кажется, ниже, чем раньше, – не с высоты человеческого роста, а, скорее, с уровня колен.

– Свои, отбой. – Тая наконец отлипла от окна. Сверкать там перестало.

Она рванула в коридор – полы ее халата взметнулись в стороны. Щелкнула замком, толкнула дверь, но та открылась всего чуть – что-то подпирало ее с обратной стороны.

– Шурик, блин, – зашипела Тая. – Увидят!

Дверь наконец подалась, и в проем ввалился Шурик из ремонтного цеха. Впрочем, не назови Тая имени, Нюта его не узнала бы. Лицо Шурика закрывала белая балаклава холодовика.

– Какого хрена?.. – начала было Нюта, но Тая замахала на нее рукой и принялась затаскивать гостя через порог.

– Не ори! – бросила она. – Помогай лучше.

Нюта схватила рукав бушлата и потянула на себя. На ощупь куртка холодовика оказалась чуть бархатистой и матерчатой, а не гладкой и искусственной, как виделось со стороны. Нюта никогда еще не дотрагивалась до ненавистной белой формы. Но обдумать это она не успела. Шурик сдавленно взвыл, подтянул ноги, чтобы те не мешали захлопнуть дверь, и остался лежать на полу, тяжело дыша. Его заметно потряхивало.

– Твою же мать, – медленно и с чувством возвестила Тая. – Руки?

Шурик промычал что-то невнятное. Но вытянул из-под себя правую руку в порванной перчатке. Из прорехи выглядывала неестественно белая ладонь с налитыми волдырями.

– Твою же мать, – повторила Тая, обернулась на Нюту: – На кухне в шкафчике у раковины лимонная кислота, разведи в горячей воде три большие ложки и тащи сюда.

– Он обморозился? – все-таки спросила Нюта. – Тогда нельзя горячее…

– Обжегся! Щелочью, что ли? – Тая склонилась над Шуриком. – И замерз как собака. Да?

Шурик снова замычал.

– Вставай, я тебя не дотащу. Надо промыть, а то до кости проест.

Пока они возились в коридоре, Нюта распахнула шкафчик и принялась судорожно перебирать пакеты с приправами – корица, мускатный орех, гвоздика, куркума. Лимонная кислота пряталась в баночке в виде лимона. Нюта взяла кружку, сыпанула туда белый порошок и залила водой из чайника. Жидкость вспенилась, но быстро спала, и Нюта понеслась в ванную.

Тая уже стащила с Шурика камуфляжную куртку и свитер, и он остался в тонкой светло-серой водолазке. Нюта подумала, что надо будет рассказать Славику – у холодовиков белье не такое уж и белоснежное. И мысленно же прикусила язык.

– Давай сюда, – требовательно махнула рукой Тая и скомандовала Шурику: – А ты не дергайся.

Он сидел на коврике, перекинувшись через бортик фаянсовой ванны, слишком маленькой на его фоне.

– Ты хоть о снег протер бы, – бубнила Тая, поливая его руку из черпачка.

– Там сугробы все заледенели, корку не пробить, – доносился из ванны гулкий сдавленный голос. – А хер этот со сваркой… Все зырил на меня. Глаза у него, что ли, на затылке? С-с-сука, как жжется!

– Хорошо, что жжется, значит, живой. – Тая обернулась через плечо: – Полотенце свежее найди. В ящике под кроватью. – И снова склонилась над Шуриком. – Так где у него глаза? У хера этого…

Стопку полотенец Нюта обнаружила не под кроватью – там были только мертвые носки и хлопья пыли, – а в углу, заставленном подписанными коробками. От стопки пахло цветочным кондиционером, значит, стирали полотенца еще до начала зимовья. Нюта взяла верхнее и вернулась в ванную. Шурик уже сидел, прислонившись спиной к плитке. Обожженную руку он держал на коленях, словно младенца – нежно и бережно.

Нюта смочила край полотенца в растворе лимонной кислоты.

– Будет щипать, – предупредила она и обернула его кисть мокрой тканью.

Шурик тяжело задышал сквозь сцепленные зубы.

– Надо подержать, – сочувственно проговорила Тая. – Потерпишь?

– Свали, а! И Владке даже не думай звонить.

– Что я, самоубийца, что ли? Сам с ней объясняться будешь. – Тая перешагнула через его ноги и потянула Нюту за собой в коридор. – Пойдем. А то Шурик сейчас закончит ныть и приступит к зачистке свидетелей.

Она откровенно издевалась. Шурик пробормотал ей в ответ что-то оскорбительное. Нюта, может, и подключилась бы к их злому веселью, однако в коридоре валялась белая балаклава, стянутая с головы холодовика. И это определенно стоило обсудить.

– Шурик – специалист по снежному полотну, – опередила все вопросы Тая. – Ничего силового, не пугайся. Следит, чтобы по зимникам можно было ездить. – Она включила чайник. – Сейчас скулить перестанет, и пожуем чего-нибудь…

– Почему тогда на нем форма? – оборвала ее Нюта.

Тая закатила глаза, будто бы вопрос был надоедливый и неважный. Острые клешни в животе Нюты заскрежетали друг о друга. А может, о ее тазовые кости – кто разберет?

– Потому что они в партийном ведомстве. Не нуди. Это же Шурик, я ему доверяю.

– Что-то ты всем доверяешь, – вырвалось у Нюты. И она тут же замерла.

Сейчас Тая подожмет губы и укажет ей на дверь. Придется уйти, вернуться к себе, поливать дома фиалки, лежать под одеялом с телефоном в мокрых ладонях и ждать, когда из прекрасной жизни Славика в ее ужасную долетят сообщения.

– Не всем. Только своим, – отчеканила Тая, но смягчилась. – Тебе, например.

Нюта не успела ответить, ощутив от этих слов горячий толчок сразу во всем теле. Тая же поставила на плитку кастрюлю с кипятком из чайника и опустила в нее два пакетика с гречкой.

– Правда, из еды лишь вот это и килька в томате. – Она достала консервную банку. – Ну, как есть…

– Это прямо девиз последнего времени, – пробурчал Шурик, выходя из ванной со все еще замотанной в полотенце рукой. С края ткани капало на пол.

От вида этих капель на языке у Нюты стало кисло. Она вздохнула и пошла доставать тарелки. Если уж им предстояло отужинать гречкой с килькой, сервировка должна соответствовать моменту.

Ели они молча. Гречку полили растительным маслом, которое, кажется, успело испортиться в пыльной бутылке, и каша теперь отдавала прогорклым. В кильке было слишком много костей – тонких и хрупких, но достаточно острых, впивающихся в язык. Вкус томатной подливы напоминал железо со ржавчиной. Еда плохо жевалась и так же плохо проталкивалась внутрь. Нюта быстро измучилась и отложила вилку. Перехватила взгляд Шурика – он уже расправился со своей порцией и посматривал на Нюту исподлобья.

– И зачем она здесь? – спросил он Таю, не сводя с Нюты тяжелого взгляда.

Тая вытащила изо рта косточку и положила ее на край тарелки.

– Так получилось. Она зашла в гости, когда операцию уже было не свернуть.

Разговор о ней в третьем лице покоробил Нюту даже больше, чем расплывчатое определение действия, которое довело Шурика до химического ожога. Но встревать она не решилась. Снова подняла вилку и отправила в рот склизкую от томатной пасты кашу.

– Мы так не договаривались, – мрачно заметил Шурик.

– Это мои проблемы. Если что, буду отвечать сама. – Тая делано потянулась, будто ее не сверлили взглядом. – Короче, под мою ответственность.

– В жопу ты ее себе засунешь, ответственность эту! – Вилка со звоном полетела на пол. – Когда нас в морозильную камеру рядком сложат.

– Завали, Шур, – поморщилась Тая. – Владка тебя точно так же притащила.

– Не сравнивай.

– Ну конечно. Что позволено Юпитеру… – Тая наклонилась и подняла вилку.

– Чего? – растерялся Шурик.

– Забей. И вилку вымой.

Шурик ее проигнорировал, забрал вилку и показательно облизал. Тая хмыкнула и вернулась к пережевыванию. Нюта слушала их перебранку, уставившись в тарелку. Крупинки гречки остывали в лужице подливки. Одновременно хотелось и есть, и блевать. А вот домой почему-то не хотелось. Хотя должно бы.

– Ладно, – Шурик прервал напряженное молчание. – Нам все равно третий нужен.

– А Лева что? – спросила Тая.

– Опять с ногой мается, что он еще может в такую погоду.

– Ну тогда – да, можно взять с собой.

Нюта окончательно потеряла нить разговора и просто расслабилась – вытянула ноги, распробовала наконец рыбную мякоть и поняла, что ничего отвратного, вполне можно есть. Тая повернулась к ней с хитрым прищуром, как раз когда Нюта пыталась языком вытащить косточку, застрявшую между зубами.

– Хочешь немного поработать на благо города? – спросила она.

Нюта наскоро проглотила все, что было во рту.

– Не поняла.

– Мы хотим расчистить снег на детской площадке, – словно о рядовых планах на вечер сообщила Тая.

– В смысле – расчистить? – Голос подвел Нюту, и она закашлялась.

Шурик страдальчески вздохнул в ответ:

– В прямом. Взять, расчистить и посыпать реагентом.

– Чтобы не засыпало до утра, – подхватила Тая. – С утра дорогие жильцы проснутся, а для них – послание через всю площадку. Красота, да?

Нюта неуверенно улыбнулась. Над ней явно издевались. Зачем-то решили поддернуть ее, посмотреть, как она отреагирует. Нюта ненавидела такие проверки. Обычно она тушевалась и сбегала. И долго потом крутила в голове, как могла бы отреагировать, будь она порешительней и поборзей.

– Мы серьезно, – уточнила Тая, но прищур стал еще хитрее. – Шурик ради этого уже руку сжег, какие тут приколы.

С полотенца перестало капать, но перевязанная кисть лежала на столе как отдельный предмет. Шурик управлялся здоровой, а на поврежденную посматривал хмуро, будто она – что-то отдельное от него, к тому же приносящее кучу неприятностей.

– Ты реагентом ее? – поняла наконец Нюта.

Тот кивнул.

– Он же ядовитый ужасно!

В институт реагенты из министерства привозили в начале зимовья, когда рассчитывали, что селекционные мероприятия быстро дадут результаты и саженцы начнут всходить на промерзших грядках. Министерские умники предложили засыпать все кругом реагентом, чтобы снег не мешал буйному росту. Однако в их составе было столько гадости, что мифические саженцы – будь они выведены на самом деле – погибли бы от отравления. Поэтому мешки с химозой вернули отправителю вместе с журналами строгой отчетности – обязательным условием их использования.

– Спасибо, ты очень вовремя, – осклабился Шурик. – Короче, реагент у нас есть. И его даже хватит. Реквизировал у ремонтника во дворе. Он целый короб притащил, чтобы сварку не замело.

Нюта вспомнила яркие всполохи за окном. И Таю, напряженно всматривающуюся в серый полумрак. Картинка начала складываться.

– И двор на примете есть, – сказала Тая, внимательно вглядываясь в ее лицо – наверное, в поисках страха. – Дождемся, когда стемнеет по-нормальному, и смотаемся. Минут сорок – и управимся, я думаю.

– А как же комендантский час? – зачем-то спросила Нюта, словно уже решила вписаться.

Но она не решила. Все внутри истошно вопило, что надо сматываться. Рвать когти от этих поехавших. Какой двор? Какие реагенты? Об этом и шутить-то опасно, не то что реально планировать. Не то что совершить!

– Так Шурик на служебной тачке. Никто не дернется.

Шурик важно покивал и принялся разворачивать руку. Пальцы приятно порозовели, волдырь налился багровым с синевой.

– Не ссы, – сказал он, деловито ощупывая воспаленную кожу. – Я вожу с двенадцати лет. Хоть одной рукой, хоть вообще без рук…

Опасность на дорогах волновала Нюту меньше всего. Формулировка, с которой она могла бы соскочить с идиотской авантюры, с пугающей скоростью начала собираться в голове. Ох, извините, возможно, в следующий раз. Или: классная идея, но – без меня. Я предпочитаю ночевать сегодня в своей постели и лучше живой. А может: ребята, вы такие смешные, спасибо, что разыграли передо мной эту юмореску, браво! Телефон завибрировал в кармане, и Нюта схватилась за него, словно за протянутую руку.

– Я сейчас! – сказала она, выскакивая в коридор.

Писал Кеша. До этого они дважды обсуждали план дежурства и один раз перекинулись внутренними ссылками. Его новое сообщение отличалось от предыдущих, как пощечина отличается от сдержанного рукопожатия. Текст был набран капслоком.

«ТЫ ПОГОВОРИЛА С РАДИОНОВЫМ? ПОГОВОРИ! ИЛИ Я САМ РАЗБЕРУСЬ!»

Нюта перечитала сообщение. Потом снова. И снова. И лишь после поняла, что Кеша ей угрожает. Этот мелкий прыщавый неудачник. Этот рахитичный любитель чая послаще. Этот пугливый идиот. И думает, что она тоже испугается! Что на нее можно наорать большими буквами и она тут же побежит выполнять поручение. Так ее воспринимают в институте? Такой она выглядит со стороны?

Злость полыхнула по щекам, а с ней и гадливое удовлетворение: пока Кеша трясется от самостоятельно придуманной опасности, она обсуждает реагенты и ночную вылазку. Как тебе такое, тупой ты козел?

Нюта засунула телефон в карман и вернулась в комнату. Шурик забинтовывал руку. Тая снова торчала у окна. Она резко обернулась, услышав Нютины шаги. И, кажется, напряженно ждала ее возвращения. От этого в животе стало горячо и щекотно. Нюта посмотрела ей прямо в глаза и сказала:

– Я решила. Пойду с вами.

Будь Славик рядом, он обязательно сказал бы ей: «Ага, решила назло бабушке отморозить уши». Вот только Славика рядом не было.

13

В машине у Шурика было тесно и холодно. На лобовом стекле красовалась карточка из министерства. Нюта издалека разглядела ее в темноте, и ей снова захотелось свалить, но Тая крепко держала ее за руку, схватив еще на лестнице сухими, чуть шершавыми пальцами – такими сильными, такими уверенными.

Нюта могла бы вырваться. Могла бы придумать какую-то отмазку вроде включенного утюга или горящего дедлайна. Но пальцы Таи держали цепко, и она послушно шла за ними. По лестнице, по двору, по стоянке. Прямо к машине холодовика.

– Ну что, погнали? – спросила Тая, усаживаясь на переднее сиденье.

Руку Нюты она отпустила, и теперь она мерзла. Нюта застыла у дверцы машины, не зная, то ли открывать и забираться внутрь, то ли бежать через ночь домой.

– Не торчи там, садись, – прикрикнул на нее Шурик и сорвался с места, как только Нюта уселась и захлопнула за собой дверцу. – Двор простецкий, зато с большущей площадкой. Над ней – навес, но снега все равно намело. Короче, то что надо. Ну, сами увидите.

Они ехали через пустынные улицы минут пятнадцать. Машина шла так мягко и плавно, что Нюту успело укачать.

– Не засыпай только, – попросила ее Тая, оборачиваясь. – А то замерзнешь, когда из машины выйдешь.

Нюта потерла лицо ладонями и уставилась в окно. Они свернули с основной дороги на дублер, а потом и вовсе свернули во дворы спального района. Огромные человейники образовывали полые квадраты, и машина заехала через арку внутрь одного из них.

– Так. – Шурик заглушил мотор. – Машину бросим тут, чтобы глаза не мозолила.

Они выбрались наружу. Мороз кусался, но не обжигал. Нюта глубоко вдохнула, выдохнула пар и поспешила вслед за Таей, которая на ходу боролась с лямками рюкзака, взятого из багажника. Шурик недовольно следил за ее мучениями, потом чертыхнулся и забрал рюкзак. Нюта шагала по скрипучему насту и не могла придумать ни одной стоящей причины, которая оправдала бы ее нахождение здесь. В домах, окружающих двор, почти не горел свет. Внутри грелись у слабых батарей сонные жители. Возможно, ждали горячую воду. А может, воду на этой улице давали в полдень, и никто толком не успевал ей воспользоваться. Каков шанс, что среди сотен жителей найдется хоть один, буравящий взглядом пустынный двор? Может же кто-то курить в форточку? Захочет ли этот кто-то выяснить, что за незнакомцы топчут снег?

– Короче. – Шурик выглянул из арки и осмотрелся. – Идите погуляйте пока. А я контур зафигачу.

В центре двора стояла огороженная сетчатым забором площадка. Для футбольной она была маловата, а для баскетбольной не хватало колец. Ее прикрыли тентом, видимо, недавно – снег успел лишь запорошить новую поверхность.

– Контур чего? – не поняла Нюта. – И где?

В ответ чужие пальцы снова сжали ее ладонь.

– Пойдем, не надо тут мелькать лишний раз, – сказала Тая и потащила Нюту вдоль дома к железным гаражам. – Писать хочу.

– Холодно же, – слабо возмутилась Нюта, оборачиваясь на Шурика, но тот уже решительно шагал к спортивной площадке.

Мороз и правда сгущался, становился плотным и чуть влажным, как бывает ночью в феврале. Гаражи оказались типовыми ракушками, расписанными кое-где блеклыми граффити. Снег за ними лежал пышный и нетронутый. Вот такого в феврале почти не бывает. Впрочем, на дворе уже давно и не февраль. Или, наоборот, февраль, просто затянувшийся до безумия. Нюта думала об этом, наблюдая, как Тая распахивает куртку снизу и копается с застежкой джинсов. Все молча – только под ногами скрипнуло, когда она присела над сугробом и посмотрела на Нюту снизу вверх.

У Нюты в животе тоже сразу стало маятно и щекотно. То ли от смущения, то ли от желания пописать. Нюта распахнула пуховик и стянула брюки на мягкой резинке. Кожу бедер тут же обожгло, от снега расходился холод. Нюта присела, в колене неприятно хрустнуло. Подышала, чтобы расслабиться. Но живот все так же сводило. Под Таей уже вовсю журчало, потом перестало, но она продолжала сидеть над сугробом. Спросила задумчиво:

– Как думаешь, какой сейчас день зимы?

В слабом свете фонаря ее кожа казалась болезненно-желтой, а глаза блестели почти лихорадочно. Она смотрела на Нюту так пристально, будто пыталась прочесть мысли. И, кажется, у нее это получилось. Под ее взглядом Нюта особенно остро осознала, что сидит с голой задницей над сугробом. И даже пописать не может. Она поднялась и решительно натянула штаны.

– Наверное, двухсотый. Или около того. Пойдем?

Тая наконец отвернулась от нее и медленно поднялась. С коленями у нее все было в порядке. Застегнула джинсы, одернула куртку. И молча направилась к площадке. Нюта поплелась за ней. Шурик уже закончил вытаптывать обещанный контур. Он даже немного вспотел – сбросил капюшон и утирал влажный лоб. Тент находился практически на уровне его затылка.

Нюта пригляделась. Из вытоптанных линий собиралась какая-то надпись. Разглядеть толком не получалось – длинные линии складывались в буквы, но превращаться в слово они не желали. Впереди нервно хмыкнула Тая.

– Придурок! – сказала она восхищенно.

И буквы наконец собрались. Нюта моргнула. Потом еще раз. Вытоптанное на снегу слово не исчезло.

– Он с ума сошел? – севшим голосом спросила Нюта.

Не у Таи даже, а у ночи, у домов и у слабого света фонарей. Но на вопрос обернулась Тая. Взгляд у нее был все тот же – внимательный, скорее пристальный.

– Ты можешь уйти, если тебе страшно. Это нормально.

Cама она будто бы и не думала уходить. Лицо у нее покраснело от мороза, кожа на обветренной нижней губе шелушилась. Нюта попыталась улыбнуться, но челюсть свело.

– Но ты посмотри, – продолжила Тая. – Просто снег, просто буквы на нем. Пару лет назад это даже детской шалостью не назвали бы. А теперь?

Редкие снежинки путались в ее волосах, словно сдобные крошки или хлопья пепла. Отвести от них взгляд было невозможно. Более трудной казалась только необходимость оставаться на месте, не поддаваться Славику, вопящему внутри: беги, беги, беги!

– Не хочу, чтобы они меня окончательно сделали. – Тая закусила губу и сорвала кожицу, мелькнуло красное. – И чтобы тебя сделали, тоже не хочу.

Она наклонилась над сугробом, куда Шурик бросил рюкзак, открыла его и вытащила бесформенный ярко-розовый шмоток шерсти. Нюта тут же вспомнила тонкие пальцы Вити и острые спицы в них. Тая встряхнула вязаное нечто, и оно приобрело очертание балаклавы.

«Замечательно и крайне преемственно», – ядовито прошептал голос несуществующего Славика. Существующий здесь, конечно, ни за что не оказался бы. Даже если бы не укатил в свое прекрасное далеко, решившее не быть к нему жестоким, как и просили.

– Пойдем, – с нажимом сказала Тая. – Ничего не случится. Обещаю.

Острые клешни в животе заскрежетали, но не сильно. Для приличия, скорее, мол, ситуация небезопасная, но кругом ночь, Шурик – в форме холодовика, лицо будет закрыто. И Тая такая красивая с этим снегом в волосах и отчаянными глазами. Нюта вцепилась в балаклаву. Скинула капюшон, натянула колючую ткань на голову. Она облепила лицо плотным теплом. От ее яркости даже, кажется, начал подтаивать снег у Нюты под ногами. Тая улыбнулась краешками губ, сказала:

– Сегодня двести первый день зимы, я подсчитала.

И шагнула под тент. Нюта – за ней, рывком и задержав дыхание, будто в полынью. Но под тентом оказалось теплее, тише и уютнее, чем снаружи. Добавить огоньков – и покажется, что это детский шалаш, построенный посреди соседского сада где-то за городом. Мама иногда привозила Нюту на дачу к школьной подружке Свете, где был совсем плохонький дом и огромный заросший участок. Нюта носилась между старых яблонь, поскальзывалась на влажной траве и хватала за уши дворового пса. Со Светой она дружила, наверное, лишь ради этих редких выездов. Позже родители Светы продали дачу, и дружба быстро сошла на нет.

– Так, не отлетай. – Тая дернула ее за рукав. – Бери себе Е, я возьму В. Шурик сейчас реагент принесет, чтобы до земли проело. Потом тент снимем – и деру. Ясно?

Нюта коротко кивнула и наступила на нижнюю перекладину огромной, в два шага шириной, буквы Е, вытоптанной Шуриком. Ее следовало углубить, совершая тем самым злостное административное нарушение. А то и уголовное. Нюта облизнула губы, ворс от балаклавы прилип к языку. Е походила на перевернутую щетку, которой мама отряхивала машину от первого снега, пока Нюта ждала на парковке у дома. Она прыгала и оставляла следы всюду, куда могла залезть. А мама ее даже не торопила. И уж точно не писала донос.

– Когда закончишь, на С переходи, – сказала Тая, снова выдирая ее из безопасной коробочки воспоминаний.

Сама она уже принялась за широкий бок В. Ее синяя балаклава чуть расползалась по шву возле левого глаза, и там свешивался мохнатый хвостик нитки. Нюте захотелось убрать его, но вдруг стало темнее – просвет выхода с площадки заслонило крепкое тело Шурика. Он держал в руках черный мусорный пакет, от которого попахивало жгучей химией.

– Перчатку взял? – строго спросила Тая.

Шурик кивнул и бросил под ноги первую горсть реагента. С земли зашипело. Снежную корку разъела темная оспина с запекшимися краями. Нюта с трудом отвела взгляд и впечатала ботинок в снег. Сжалась, предчувствуя новую волну страха. Но вместо этого ее залило щекотное тепло. Почти такое же, какое накрывало ее в саду канувшей в бездачье Светки. Еще шаг, и еще. Ничего особенного. Просто примять снег весом своего тела. Своего страха. Своей потерянной детской радости. Прыгучего восторга, с которым можно было бегать по собственным ребристым следам. Или отпечатывать новые. Все глубже, все заметнее. По контуру перевернутой щетки. По контуру одной из пяти запрещенных букв. Лицо под балаклавой вспотело, от соли резало губы и глаза, но Нюта продолжала вытаптывать снег.

Она как раз закончила Е и нацелилась перепрыгнуть на полукруглую спинку С, когда белый покров под ней налился красным. Мысль оказалась быстрее реакции тела. «Кровь!» – вспыхнула догадка раньше, чем нога рефлекторно дернулась, нарушая строгие границы буквы. Но красное под ногами тут же стало синим. Затем снова вспыхнуло красным. И опять вернулось к синему.

– Твою мать!

Шурик выскочил с площадки так резво, что оборвал край тента. В его руках тревожным огоньком мелькала рация – то синий, то красный, то синий, то красный. Шурик нажал на кнопку, прислушался к треску и вернулся под тент. Вокруг его рта обозначился белый треугольник. «Сердце барахлит», – отстраненно подумала Нюта, предчувствуя, что это последняя ее спокойная секунда, а после мир сорвется и полетит. Так и вышло.

– Наряд будет минут через шесть, – отрывисто сказал Шурик. – Сообщили, что на спортплощадке кто-то копается. Бдительные, мать их, граждане.

Дышать в балаклаве стало невозможно, Нюта стянула ее с себя и жадно схватила ртом воздух.

– Надень, дура, – шикнул на нее Шурик, и она тут же послушалась, хотя шерстяная ткань начала драть вспотевшую кожу.

– Валить? – спросила Тая.

Шурик покачал головой:

– Знают, что я здесь. По радару вычислили.

Нюта уже не чувствовала ног. Холод и страх поднимались от них к голове, лишая сразу и сил, и сохраненного в движении тепла.

– Надо закидывать, – подала голос Тая.

Абсолютно спокойный голос. Голос, от которого Нюту передернуло еще сильнее, чем от сиплого шепота Шурика. Какой отбитой надо быть, чтобы не испугаться сейчас? Какой отбитой надо быть, чтобы шагнуть к Шурику, взять его за плечо и тряхнуть так сильно, что он даже немного встряхнулся.

– Короче, ты обнаружил мелкое хулиганство и пресек, так?

Шурик кивнул, полез в карман и вытащил вторую балаклаву. Ловко сменил одну на другую – зеленую на белую. И тут же стал среднестатистическим холодовиком.

– А эта пусть Груне звонит, – кивнул он на Нюту.

Холодно и мокро было уже под коленками. Там, где самая нежная кожа. Кажется, у этого места даже нет названия. Или есть, но Нюта его не знала. Как не знала и того, куда их отвезут через шесть минут, когда на место прибудет наряд холодовиков. Или уже через пять.

– Что. Вы. Несете? – Слова с трудом протиснулись между слипшимися губами.

Но их оказалось достаточно, чтобы к телу вернулась способность срываться с места и бежать. Нюта даже успела выбраться из-под тента, но Тая перехватила ее за локоть и затащила обратно. Глаза в прорези балаклавы сузились.

– Дыши и не дергайся, – велела она.

– Надо уезжать! – Грудь и правда перехватило. Нюта постаралась глубоко вдохнуть, но под цепким взглядом Таи легкие стиснуло еще сильнее.

– Ты мне сейчас очень нужна, слышишь? Соберись.

Тая выпустила ее локоть, наклонилась к выпотрошенному рюкзаку, нащупала там салфетку и карандаш, присела на корточки и нацарапала кривоватый ряд цифр.

– Сейчас ты спрячешься за гаражами, а когда мы уедем, позвонишь Груне. – Тая поднялась и засунула салфетку в грудной кармашек Нютиного пуховика. – Скажешь, что Шурику пришлось отвезти меня в отделение. Она поймет.

– Что пришлось сделать?

Тая глянула раздраженно. За ее спиной Шурик уже хрипел в рацию:

– Спокуха, мужики. Пресек здесь шухер. Привезу сейчас.

На том конце прошумели в ответ и затихли. Рация перестала вспыхивать красным и синим. Сразу воцарились тишина и темень. И захотелось спать. Так сильно, что Нюта с трудом сдержала зевок – даже скулы свело.

– Ты же говорила, что он только по снежному массиву.

– И это тоже. – Тая хмыкнула и переспросила требовательно: – Все поняла?

– Нет, ничего я не поняла.

Лечь бы прямо у их ног, свернуться калачиком и уснуть. А проснуться дома. Где-то в начале февраля. Настоящего, а не этого. Не на снегу, а в тепле. Не здесь, а там. Не с ней… Нет. Все-таки с ней. Но не здесь. Не так, как есть… Нюта, соберись. Прямо сейчас соберись, а то никакого «потом» не будет. Тая наблюдала за ее внутренней борьбой, не подгоняла, но притопывала все раздраженнее. Пришлось повторять:

– Шурик повезет тебя в отделение. – Нюта сглотнула. – А я должна позвонить Груне.

Тая задержала взгляд еще на секунду, а затем подмигнула ей абсолютно по-идиотски. И от этого стало легче дышать.

– Все, уходи.

Она шагнула в сторону, освобождая выход с площадки, и принялась ожесточенно затаптывать строгие линии букв. Нюта задержалась на мгновение – зацепилась взглядом за снежное месиво, в которое обращалось подзабытое, но отчаянно нужное слово. Шурик дернул ее за рукав и с усилием вытащил из-под тента, прикрыл собой от слепых глаз нависающих над ними многоэтажек, поволок к гаражам.

– Звонить будешь, когда мы уедем, – на ходу напомнил он. – И не ссы, прорвемся.

Нюта семенила за ним и старалась не смотреть ему в лицо. Белая балаклава холодовика любому добавила бы устрашающего вида, а из коренастого Шурика она и вовсе сотворила героя агитационного плаката.

– Все, бывай, – бросил он, затолкав Нюту за гаражи.

Легкий снежок уже занес следы их с Таей привала. Нюта вжалась в стену гаража и затихла. Сердце билось гулко и часто. Иногда они со Светкой принимались играть в прятки. Вдвоем было не очень интересно, но других детей в той части СНТ не наблюдалось. Так что они просто искали друг друга по очереди. Нюта забегала в заросшую теплицу, пролезала под поникшими стеблями помидоров и прижималась щекой к деревянной подпорке. Было сыро, пахло землей и гнилыми листьями. Нюта прислушивалась к шорохам сада, выискивала в них звуки приближения Светки – сопение, шаги и посвистывание. У той недавно выпал передний зуб, и она постоянно норовила свистнуть через новенькую дырку, но взрослые тут же ругались, мол, денег не будет. Нюта в приметы не верила уже тогда. Может быть, зря. Может, кто-то и правда слишком часто свистел, потому деньги и отменили.

Нюта старательно думала об этом, чтобы хоть немного успокоиться. Со двора доносилось поскрипывание снега, а потом все стихло. Зафырчал двигатель машины, дважды пиликнула сирена – наверное, Шурик обозначился для бдительных соседей. Вот он я, наделенный карательной функцией, встаю на стражу покоя вашего двора и неприкосновенности его снежного покрова. И увожу нарушительницу туда, куда Макар телят не гонял.

Когда все окончательно стихло, Нюта оторвалась от гаражной стены, потерла щеку рукой в варежке, потом стянула ее зубами и достала телефон и салфетку с номером. Единственный фонарь тускло светил в сторону. Тая накорябала цифры под странным углом, и каждую пришлось внимательно изучать. Тройка или пятерка? Семерка или единица? Девятка или ноль? Пальцы замерзли и отказывались слушаться, телефон тормозил от холода. Нюта кожей чувствовала, как уходит время. Что успеет случиться в отделении с Таей, пока они сумеют вытащить ее на свободу? И кто это – они? Окоченевшая младшая научная сотрудница биолого-почвенного института? Или Груня – то ли владелица кафе, то ли любовница Лысина? А может, холодовик Шурик?

– Да? – Груня ответила после второго гудка. – Кто это?

– Это Нюта…

– Не слышу, повторите!

Оказалось, что от мороза может онеметь язык. И зубы могут стать обжигающе холодными. Нюта мучительно проглотила слюну и повторила:

– Это Нюта Синицына. Мы виделись в кафе, меня Тая привела. Помните?

Секундная заминка, потом короткое:

– Да. – И сразу закономерный вопрос: – Что случилось?

Пришлось вдыхать колючий шарик воздуха и отвечать:

– Тут неприятность. Шурик… Вы знаете Шурика?

– Знаю. Дальше.

– Шурику пришлось увезти Таю в отделение.

– К себе?

Этого Нюта не уточняла, но решила согласиться, других вариантов у нее все равно не было.

– Так. – Груня замолчала, цокнула языком. – Ты сама сейчас где?

Нюта всмотрелась в табличку, косо прикрученную к стене гаража.

– Ленинский проспект, дом девяносто, строение пять.

Груня зашуршала чем-то, видимо записывая адрес. Нюта прижала телефон плечом и спрятала руку поглубже в карман.

– Так, – наконец решила Груня. – Я сейчас за тобой приеду. Мне до тебя минут двенадцать. И вместе будем этих идиотов отмазывать. Ясно?

– Да.

Спать хотелось отчаянно, и мысли в голове стали вязкими и медленными. Нюта покачнулась и прислонилась спиной к фонарю, чтобы не упасть.

– Не замерзни там, – вместо прощания велела Груня. – Только трупа мне не хватало. – И нажала на отбой.

Фонарь над Нютой заискрился и погас. Вокруг не осталось ничего, кроме поземки, вьющейся у ног. Нюта потерла слипающиеся глаза и уставилась в темноту перед собой.

14

Позволить себе замерзнуть – просто. Куда проще, чем перестать дышать. Чтобы задохнуться, требуется, например, ремень или глубокая вода и некое активное действие, которое приведет к результату. С холодом проще – он все делает сам. Пробирается под одежду – слой за слоем. Вкрадчивый, осторожный, напористый, но не слишком. Не огонь, не разряд электричества. Ты просто расслабляешься и позволяешь ему совершить это – пробраться, выстудить, затормозить. В общем, ничего нового для Нюты не происходило. Она оказалась за гаражами по щиколотку в снегу именно таким образом – позволив событиям идти своим ходом. Теперь же ей оставалось одно – быть на месте. И не стать трупом за обещанные Груней двенадцать минут.

Спать хотелось отчаянно. Челюсти сводило больше от желания зевнуть, чем от мороза. Но зевать Нюта не решалась, чтобы не впускать в себя холодный воздух. Единственный акт неподчинения, на который она была способна. Стоять, прислонившись спиной к ледяной стене, и не зевать.

Требовалось двигаться – пританцовывать, хлопать в ладоши, мерить шагами площадку между гаражами. Или валить деревья. Нюта сжала и разжала пальцы – они вконец онемели и слушались нехотя, с ощутимым разрывом между сигналом и движением. Как у Димасика получается держать топор, если холод сковывает мышцы и сухожилия? Нюта опустила веки, чтобы глазные яблоки согрелись. Но под веками увидела пиксельную картинку: белый снег, черные стволы, серые лица людей в форме резервистов.

– Одна тут отдыхаешь? – Насмешливый голос вырвал Нюту из забытья, в которое она успела провалиться.

Груня, возникшая будто ниоткуда, стояла у соседнего гаража. Одетая в темный длинный пуховик на молнии, черную вязаную шапочку и шикарного вида сапоги то ли из змеиной переливчатой кожи, то ли из имитации. Нюта с вежливым интересом рассматривала узкие голенища, пока в голове медленно размораживались мысли.

– Долго стоять будешь? – Голос стал чуть менее насмешливым и чуть более злым. – Ты же Нюта, так?

Этого хватило, чтобы Нюта собралась и выдрала себя из морозной заторможенности.

– Нюта, да. Синицына.

Груня шагнула к ней, протянула руку, словно для приветственного пожатия, но вместо этого ткнула Нюту в щеку указательным пальцем.

– Обморозилась совсем, – пробормотала она, отдернула руку, развернулась и стремительно двинулась по проходу между гаражами. – Ты подругу свою вызволять собираешься или как? Пошли!

И Нюта послушалась. В этом тоже не было ничего нового – слушаться и покоряться. Если не холоду, так другому человеку.

Нюта не сомневалась, что в арке их ждет роскошная иномарка с личным водителем. Но у выхода из безлюдного двора стояла скромная серая машинка с царапиной на боку. Груня решительно села за руль и завела двигатель. Нюта устроилась рядом с ней, сложив онемевшие руки на коленях.

– Пристегнись! – бросила Груня, выруливая на дорогу.

Нюта потянула ремень, но тот застрял, а пальцы не слушались. Груня покосилась на нее, фыркнула, раздувая ноздри, однако помощь не предложила. Пришлось дергать ремень все сильней и сильней, пока он наконец не поддался. Нюта почувствовала, что на лбу выступил пот, хотя все остальное тело продолжало быть замороженным.

– Во что вы вляпались? – спросила Груня, пересекая две сплошные, чтобы вписаться в почти пропущенный поворот.

– Я ни во что! – рефлекторно вскинулась Нюта, но сразу опала.

Груня изогнула бровь, и пришлось соглашаться.

– Тая и Шура решили устроить… – поискала слово, – акцию. Вытоптать снег на детской площадке. Но кто-то из дома вызвал наряд.

– Акционисты, мать их, – через зубы прокомментировала Груня.

– А дальше я не поняла, что случилось, – призналась Нюта.

На еще одном резком повороте она замолчала, чтобы ненароком не прикусить язык.

– А дальше просто. Дальше Таисия придумала прикрыть свою задницу за счет Шуры, а он, дебил такой, как обычно, повелся.

В голосе Груни не было ни сочувствия, ни злости. Она решительно мчалась через ночь, поднимая колесами снежные завихрения. В салоне повисла тишина. Нюта крутила в голове возможные варианты окончания вечера, но шанс заснуть в своей постели казался ей минимальным. Даже с погрешностями на счастливые случайности и нежданные чудеса. Зато печка в машине Груни работала исправно. Когда они подъехали к отделению, Нюта уже могла шевелить пальцами ног.

– Значит, так. – Груня положила руки на руль. – Когда зайдем, твоя задача – молчать и хлопать глазами. Я приехала забирать падчерицу, ты моя помощница и меня сопровождаешь. На вот, возьми. – Она повернулась к заднему сиденью и сунула Нюте пластиковую папку, полную документов. – Будет похоже, что мы с совещания сюда рванули. И крайне рассержены этим недоразумением.

Груня определенно насмешничала. А если и тревожилась перед встречей с целым выводком холодовиков, то виду не подавала. Расстегнула пуховик на груди, чтобы были видны цепочка и кольцо. Взлохматила волосы, посмотрела на себя в зеркало заднего вида, подумала и достала из бардачка губную помаду.

– Так поярче будет, да? – Прошлась красным по губам, проверила, не испачкались ли зубы. – А ты ничего поправить не хочешь?

– Я не крашусь, – ответила Нюта.

На морозе тушь начинала ссыпаться с ресниц, а нормальный тональный крем давно уже не появлялся в продаже. В открытой, для обычных смертных. У Груни же с косметикой, очевидно, не возникало проблем.

– Вот это вязаное нечто сними. Приметная штука. Чересчур.

Только теперь Нюта поняла, что балаклава до сих пор у нее на голове. И лицо под ней сильно чешется. Нюта сорвала шапку, засунула во внутренний карман пуховика. Груня смерила ее оценивающим взглядом, распахнула дверцу и вышла наружу. Все это – стремительно и уверенно, не дожидаясь ответной реплики. И правда – зачем? Если вокруг Груни само собой образовывалось и завихрялось особенное поле. Нюта чувствовала его открытыми участками кожи – щеками, лбом и кистями рук. Оно покалывало и жглось, заставляло слушать Груню жадно, смотреть на нее и следовать ее указаниям. Нюта отстегнула ремень и покорно выбралась из машины в пронзительный мороз.

Отделение выглядело безжизненным. Жалюзи на окнах были закрыты, железные решетки запорошило снегом. К крыльцу вела протоптанная дорожка, в стороне стояла белая «буханка» патрульной машины, а вот Шурикову тачку Нюта не разглядела. Она вошла в здание, старательно размышляя, где он мог припарковаться, – только бы не думать о том, что заходит в участок, полный холодовиков. Сама заходит! По собственному желанию! В здравом уме и твердой памяти – так, кажется, говорят?

– Под ноги смотри, – шикнула на нее Груня, когда Нюта запнулась о грязный коврик у входа, и решительным шагом направилась прямо к окошку в стеклянной стене, за которой мирно посапывал дежурный в балаклаве, закатанной на макушку.

– Уважаемый, тут вопросик у нас. – Груня коротко постучала по стеклу костяшками пальцев.

Дежурный что-то промямлил, но голову от сложенных на столе рук не оторвал.

– Подъем, я сказала! – Груня повысила голос и добавила в него отчетливого металла.

Дежурный вздрогнул, приподнялся и медленно моргнул осоловелыми глазками – до смешного круглыми и маленькими.

– К кому? – пробормотал он.

– Это вы мне скажите! – Груня оперлась локтем о деревянную стойку. – Нам звонят, говорят, что к вам поступила падчерица моя. Причин не объясняют, трубку вешают. Это, по-вашему, как вообще – нормальное поведение органов правопорядка?

Дежурный моргнул еще пару раз, потер лицо ладонью и взялся за телефон.

– Надо бы уточнить, – пояснил он.

– Вы уточните, уточните. – Груня повернулась к Нюте и заговорщически ей подмигнула.

От Нюты к тому моменту осталось только подтаявшее тело и истошное желание пятиться к выходу. Но дежурный уже пробурчал что-то в трубку, получил ответ и посмотрел на посетителей осознанно.

– Дочку вашу как звать?

– Падчерицу, – поправила его Груня. – Таисия Ларина.

– Ага, Ларина. – Дежурный раскрыл журнал и покорябал в нем ручкой. – А ваши документики покажите. И вы, девушка, тоже.

Нюта прижала к животу папку и сделала шаг назад. Через мутное стекло круглые глазки дежурного напоминали два дула, и сонливость в них уже сменилась пристальным вниманием к нежданным гостям. Только Груню это, кажется, не смутило. Она страдальчески вздохнула, полезла во внутренний карман пуховика и достала белоснежные корочки с позолоченной буквой Х. Нюта расслышала, как из дежурного со свистом вышел воздух. Он подскочил, пытаясь одновременно натянуть балаклаву и одернуть форменную куртку.

– Да вы спокойнее, молодой человек, – ласково проворковала Груня. – Тасечку нам выдайте, и мы пойдем.

– Да я бы выдал, делов-то, чего не выдать-то? Так не велено выдавать… – сипло принялся оправдываться он. – Протокол уже оформили, чин чином, как же выдать-то теперь? Никак не выдать…

– Рот закрой. – Груня мгновенно перешла от ласковых увещеваний к резкости, и это целительно подействовало на дежурного. – Кто сейчас за главного?

Он наконец совладал с балаклавой, натянул ее на все лицо, как обязывает устав, и послушно выпалил:

– Капитан Костюк сейчас за главного.

– Ну так веди нас к капитану Костюку, – приказала Груня.

Ослушаться ее дежурный не посмел. Он выбрался из-за стола, скрылся в глубине своего кабинетика, скрипнул дверью в углу. Груня коротко кивнула Нюте и первая шагнула через порог. Этот кивок, словно окрик, не подразумевал никаких возражений. Нюта вдохнула поглубже и поплелась следом.

Они пересекли кабинет – стол, стул, телефон, шкаф с кривыми стопками бумаг. Дежурный распахнул следующую дверь, ведущую в длинный коридор. Тревожно дрожащий свет люминесцентных ламп удлинял тени, и Нюте показалось, что навстречу им кто-то идет. Кто-то многорукий и расходящийся сразу на три корпуса. Но это были они сами – дежурный, Груня и Нюта, шагающие по скрипучему полу мимо закрытых дверей. Перед шестой по счету дежурный остановился и коротко постучал.

– Заводи, – послышалось с той стороны.

Нюта тут же представила, как дежурный заламывает ей руки и вводит в кабинет – согнутую и беззащитную. Но он просто открыл дверь и пропустил Груню вперед.

– Обожди пока, – велел тот же голос изнутри кабинета, вероятно принадлежащий капитану Костюку.

Дежурный заметно выдохнул и замер в коридоре. Дверь закрылась, оставляя за порогом и Нюту. Она, правда, и не рвалась оказаться в одной комнате с капитаном. Но стоило перестать двигаться, как ноги под брюками и термоколготками почувствовали ползущий по коридору отчетливый холодок. Где-то поддувало из разбитого окна, либо запасной выход был закрыт неплотно. Нюта судорожно перебирала варианты, лишь бы не обдумывать самый очевидный.

– Тебя зовут-то как? – неожиданно спросил дежурный.

Он снова закатал балаклаву – на лбу от нее остались красные следы раздражения – и потер опухшее лицо.

– Анна, – как можно суше представилась Нюта своим, но не подходящим ей именем.

– А меня Никита Ефимович, – отозвался дежурный.

Они неловко помолчали. В кабинете тем временем происходил разговор, но слов было не разобрать. Во всем остальном помещении стояла плотная тишина. В ней не оставалось места для Таи, спрятанной где-то внутри этого безмолвного нутра. Нюта перехватила взгляд дежурного и спросила прямо:

– А та девушка, Таисия, она до сих пор тут?

Дежурный замялся, оглянулся даже, не подслушивает ли кто, но все-таки наклонился поближе к Нюте и проговорил:

– Тут. В накопителе сидит. – Подумал немного и добавил совсем уже шепотом: – Вы за ней вовремя пришли. А то нагловатая, Костюк таких не любит.

Сразу стало еще холоднее. Нюта поискала слова, чтобы ответить, но не нашла, на языке вертелась лишь жалобная просьба. Однако маленькие глазки дежурного смотрели на нее с ленивым интересом, и только. Когда за дверью раздались шаги и в коридор выглянуло сухое усатое лицо, дежурный тут же подобрался, глазки его загорелись желанием услужить. Костюк, поняла Нюта и тоже рефлекторно и порывисто выпрямилась.

– Протокол на Ларину принеси, – приказал Костюк и посмотрел на Нюту. – А эту – в накопитель.

– Будет сделано, – тут же ответил дежурный.

Схватил Нюту за локоть и потащил было, но Костюк его окликнул:

– Полегче давай. И с этой, и с той.

Нюта даже испугаться не успела, а хватка уже ослабла. Теперь дежурный не стискивал ее локоть, а легонько потягивал за него, пока Нюта путалась в обмякших ногах. Они миновали ряд закрытых дверей, свернули из коридора на лестницу и начали спускаться. С каждой ступенью холодок, который тянулся по полу, все крепчал. Нюта выдохнула перед собой, проверяя, не пойдет ли пар изо рта.

– Не ссы, – сказал дежурный. – Тут еще не мороз, а где мороз, туда велено не водить. – И хохотнул, будто отмочил что-то уморительное.

Нюта рванула из его пальцев локоть и показательно отряхнула рукав пуховика. Дежурный хохотнул еще раз и заскрипел ключом в скважине тяжелой железной двери.

– Ледяная, зараза, – ругнулся он, толкая дверь вперед. Та нехотя послушалась. – Гостей встречайте, Таисия Игоревна.

Нюта проскользнула в зазор между ним и дверью, перескочила железный порог и закашлялась от неожиданности. Воздух в маленькой комнате походил на тот, которым заполняется тамбур зимнего поезда дальнего следования: запахи уставших тел, грязных носков, сигарет и мороза, бушующего где-то снаружи, а здесь лишь исходящего на разводы изморози. У стены на откидной лавке сидела Тая. Без куртки, в одном свитере, она прятала руки под мышками. Волосы у нее растрепались, стали почти прямыми и практически полностью завесили лицо. Даже со стороны было заметно, что она мелко дрожит.

– Ларина! – гаркнул дежурный. – Вставать надо, когда с тобой говорят!

Тая не пошевелилась, но ответила:

– Да пошел ты.

Нюта в секунду оказалась между ней и дежурным, выставила руки вперед, закрывая Таю от возможного удара, но дежурный лишь хмыкнул, повернулся и вышел. Дверь за ним захлопнулась, однако замок не лязгнул. Нюта выдохнула в три приема, чтобы успокоить горло.

– Что-то долго вы, – проворчала Тая за ее спиной.

И тут же вскочила на ноги, обняла Нюту, уткнулась лицом в ее плечо.

– Груня там разбирается, – зачастила та, не решаясь обернуться. – Скоро домой поедем, ты холодная, кошмар. Давай я тебе куртку дам?

Тая покачала головой, разжала руки и вернулась на лавку. Нюта осторожно присела рядом. Нужно было сказать что-нибудь еще. Пошутить, например. Посочувствовать. Описать, как они с Груней мчались по пустым улицам в отделение. И как до этого Нюта почти замерзла за гаражами, где остались приметы их привала – вытоптанная цепочка следов и одна желтая струйка, ушедшая в глубину сугроба. Но вместо этого Нюта потянулась и убрала с лица Таи волосы, которыми та упрямо завешивалась. Убрала и застыла, рука повисла в воздухе.

– Не начинай, – попросила Тая, отводя взгляд. – Нормально все.

Но ничего нормального не было. Нижняя губа разбита, на брови – ссадина, а по левой щеке расплывался красный, переходящий в синеву отпечаток.

– Я распсиховалась, когда Шурку отослали. – Тая попыталась улыбнуться, но распухшая губа не слушалась. – Начала орать, чтобы мне телефон вернули. Ну и получила. – Она глянула на Нюту и повторила: – Нормально все. Просто по лицу съездили, а могли вон туда запихнуть. – И кивнула на дверь.

Оказывается, дежурный оставил их в комнате, служившей предбанником перед другим помещением. Туда вела железная дверь, почти белая от изморози. Холод, исходящий от нее, заполнял пространство и расползался – по лестнице вверх, по коридору к кабинетам и комнатушке дежурного. А может, и дальше. На улицу, через двор – к жилым домам. Кто знает, вдруг постоянная зима началась именно здесь?

– Это морозильная камера, – то ли спросила, то ли обозначила Нюта.

Пальцы в ботинках сами собой поджались. Тая кивнула, потерла бровь. Кровь запеклась корочкой, но сукровица еще подтекала.

– Не надо, – попросила Нюта. – Заразу занесешь.

Тая хмыкнула:

– Мне мама в детстве говорила, что зараза к заразе не липнет.

Молчать было невыносимо, и Нюта ухватилась за первый вопрос, пришедший на ум.

– Груня сказала, что ты ее падчерица.

– Ну да.

– Значит, твоя мама… – начала Нюта и запнулась.

– Мама моя заразой не была, ага, – Тая подышала на пальцы правой руки и снова спрятала ее под левую мышку. – В очередной отцовской поездочке подхватила какую-то дрянь. Мне восемь было тогда.

– Жесть, – только и нашлась Нюта.

Тая покачала головой.

– Я сейчас думаю, что это даже к лучшему. Она всю эту дичь не пережила бы просто. Вышла бы в окно от омерзения. И отца не простила бы ни за что…

– Не простила бы?

Тая дернула плечом, мол, неважно, и спросила:

– У тебя резинки нет? Мою отобрали.

Волосы Нюта еще на работе собрала в хвост, чтобы не лезли в глаза, пока будет копаться в земле. Тонкое резиновое колечко запуталось, и Нюта рванула, оставив на нем целый клок волос. Принялась было снимать их, но Тая забрала резинку и ловко соорудила пучок на макушке. Без шторки волос синяк и ссадины на лице стали явными. Смотреть на них было больно, но Нюта старалась не отводить глаза. Тая улыбнулась, кривя губы.

– Груня их разнесет.

Нюта вспомнила электрическое поле, которое сгущалось и искрило вокруг Груни, стоило той чуть сдвинуть брови, и кивнула. Осталось лишь дождаться ее возвращения. И не схлопотать обморожение.

Кажется, они обе задремали. Нюта отметила только, что время уплотнилось, а Таино тело рядом размягчилось и отяжелело. Оно навалилось сбоку, и от этого стало теплее, еще медленнее моргалось и еще глубже дышалось, хотя воздух был все такой же холодный и чужой, будто не приспособленный для дыхания.

– На выход, – вдруг раздалось одновременно с лязганьем двери.

Нюта дернулась вперед, почти упала с лавки и принялась тереть глаза – они слиплись от дремоты. Пока она пыталась понять, где вообще оказалась, Тая уже вскочила на ноги и застыла перед дежурным, который зябко топтался на пороге.

– Телефон верни! – потребовала она. – И куртку! И шапку! Все вещи верни, короче. Быстро!

Дежурный насупился. Маленькие глазки еще уменьшились от собравшихся вокруг них складок сероватой кожи.

– А чего? Мне велено к Костюку вас доставить, пускай начальство решает, чего там кого…

– Ну веди. – Тая презрительно скривила губы. – Смысл тут с тобой трепаться, если ты не решаешь ничего. Только по коридорам водишь. Для этого тебя мама рожала, как считаешь?

Дежурный не ответил, но дверь за ними запирал со скрежетом, в котором легко угадывалось все, что он думает о языкастой пигалице и недостатке синяков на ее наглом лице. Впрочем, Тае, кажется, было на него плевать. Она шла по коридору показательно не спеша. Поглядывала на Нюту – один глаз чуть заплыл, другой смотрел зло и весело.

– Не кисни, – шепнула она. – Сейчас Груня им устроит веселье.

Веселиться Нюте совершенно не хотелось. А вот поесть чего-то горячего и оказаться в своей постели – да. Но она послушно поднялась по лестнице, проследовала за дежурным к кабинету Костюка и зашла в просторную комнату, достаточно теплую, чтобы возникло желание расстегнуть куртку.

Груня стояла у окна и смотрела во двор. Будто почувствовав Нютин порыв, она обернулась, сверкнула глазами и коротко качнула головой. «Балаклава!» – ахнула мысленно Нюта и застегнула молнию под горло. Но Груня от нее уже отвлеклась, она стремительно пересекла кабинет и оказалась перед Таей. На секунду Нюте почудилось, что они сейчас обнимутся. Но Груня только взяла Таю за подбородок и повернула к свету.

– В протоколе написано, что ты пыталась сорвать допрос, запнулась и упала. Это правда? – спросила она.

– Чистая, – согласилась Тая, рассматривая потолок кабинета.

– У вас очень неловкая падчерица, – подал голос мужчина, сидящий за столом, и Нюта наконец его заметила. – Ей бы развитием координации заняться, а не всякими глупостями.

Он сливался с белой стеной: бесцветные волосы, светлые ресницы и брови, пустой взгляд водянистых глаз и белая форма холодовика с капитанскими снежинками на погонах.

– Аня, запиши, чтобы не забыть. Найдем для Таисии тренера.

Нюта не сразу поняла, что Груня обращается к ней. Папку, которую та выдала ей в машине, она чуть не оставила на лавке у морозильной камеры. И теперь пришлось поднимать гладкую корочку, искать в кармашке ручку и корябать поверх списка закупок для кофейни нечто бессмысленное. Костюк наблюдал за ней с рыбьим равнодушием. Нюта сделала вид, что дописала, и встретилась с ним взглядом: пустой морозный подвал, ничего больше в глазах капитана разглядеть не получилось.

– Время позднее, – наконец сказала Груня. – Так что мы поедем.

– Конечно, конечно. – Костюк встал и выжидательно на нее уставился.

Груня обворожительно улыбнулась.

– Телефончик ваш я сохранила, как только дело прояснится, так сразу вас на рюмочку чая и приглашу! – И, все так же улыбаясь, потянула Таю к двери. – Доброй ночи! – сказала она, перешагивая порог.

Костюк продолжил стоять, медленно моргая. Казалось, если он откроет рот, из него вырвется пузырь, который затем неспешно поднимется к потолку.

– До свидания, – пробормотала Нюта, выскальзывая из кабинета.

Тая от прощания воздержалась.

15

В машине они молчали, пока не выехали за ворота участка.

– Это было глупо, – заметила Груня, не оборачиваясь.

Нюта сидела на заднем сиденье и сжимала в ладони Таину ледяную руку. На ощупь та была как пластмассовая, и вся Тая – тоже. Прямая спина, застывший взгляд. Она только покачивалась на поворотах и изредка моргала.

– Глупо и могло помешать настоящему делу, – продолжила Груня.

Тая презрительно фыркнула, но чуть отмерла.

– Где оно, дело это? – Она сжала Нютины пальцы. – И да, ничего глупого не вижу. Акционизм – часть нашей работы…

– Не начинай даже! – Груня повысила голос. – Это все детский сад. И как обычно, расхлебывают за тебя другие.

Тая закусила губу и уставилась в окно. В мелькающем свете фонарей ее лицо то вспыхивало теплым сиянием, то снова погружалось в темноту. Нюту начало укачивать, и она стала смотреть вперед, через лобовое стекло. Машина мчалась по пустой дороге мимо сугробов и домов, игнорируя отключенные светофоры.

– Что ты пообещала этому ублюдку? – спросила Тая.

– По мелочи, – отмахнулась Груня. – Можешь не брать в голову, как и всегда.

Нюта вжалась в сиденье и постаралась дышать как можно тише, но Тая не взорвалась. Фыркнула еще раз и окончательно расслабилась.

– Надо Шурику дозвониться, он небось на стену уже лезет.

– Это вы сами разбирайтесь. Мое дело – вытащить, отмазать, домой довезти…

Тая наклонилась вперед и обняла Груню вместе с водительским креслом.

– Ну все, все, – сказала она куда-то ей в плечо. – Я тоже перепугалась. Но обошлось же. Спасибо тебе.

Нюта вросла в сиденье. Внезапное объятие и тишина, воцарившаяся после него, не подразумевали чужого присутствия. Страшно было спугнуть их, страшно было помешать. Но Тая уже сама откинулась на спинку и спросила Нюту:

– Насыщенный вечерок, правда?

Бровь у нее распухла, ссадина на губе запеклась и затянулась корочкой. Нюте захотелось ее потрогать. Но она лишь слабо улыбнулась в ответ.

– Я сказала бы – чересчур.

– Да уж, по лицу я не планировала получать.

– А зря! – встряла Груня, заруливая во двор. – Если уж ты акционистка, то не мелочись.

Нюта закатила глаза.

– Домой поднимешься?

– Воздержусь, – ответила Груня, но ключи из зажигания вытащила. – Ты давай поднимайся, а мне с Нютой переговорить надо.

Тая вздернула брови и уставилась на Нюту, но та только плечами пожала. Спорить они не стали. Тая выбралась из машины, запустив внутрь немного морозного воздуха, и побежала к подъезду. А Нюта осталась. Наверное, стоило пересесть на переднее сиденье, но оказываться так близко к Груне ей не хотелось. Начинать разговор тоже. Она примерно понимала, о чем пойдет речь. Сейчас Груня включит заботливую мачеху и попросит Нюту приглядывать за непутевой падчерицей. Родители друзей часто принимали Нюту за положительную тихоню, на которую можно скинуть часть надзора за буйным чадом. Бабушка Славика и вовсе считала, что тот давно поехал бы в колонию, не будь рядом Нюточки.

– Ты с Радионовым Глебом Павловичем насколько близка?

Нюта замерла, обдумывая вопрос. Затем осторожно уточнила:

– А вы что имеете в виду?

– Деятельность его насколько с тобой связана? – Груня открыла бардачок и принялась в нем нервно искать что-то. – Когда под него начнут копать, как сильно тебя зацепит? Документально, фактически, гипотетически.

– Копать? Зацепит?

Нюта почувствовала, как запущенный Таей мороз леденит зубы и язык. Или это страх. Она не понимала.

– Нюта, соберись. – Груня достала из бардачка сигарету и зажигалку. – Проверку уже запустили. Лысин будет землю носом рыть, только бы связать Радионова с этим цветочным мстителем. Развелось акционистов на нашу голову… Так как? Крепко ты с ним связана?

– Он мой научный руководитель и начальник! Конечно, связана. Работы общие, отчеты общие…

Груня подожгла кончик тонкой сигареты и затянулась. Выдохнула дым, и он заклубился вокруг нее.

– Плохо. Но решаемо. Ты, главное, не дергайся. И новых дел с ним не начинай.

– Вы серьезно? – Горло перехватило, и голос сорвался. – Я Глеба Палыча знаю лет семь, если не больше. Он вообще ни при чем! Это смешно даже предполагать…

– Я разве смеюсь? Не похоже, правда? – Груня затянулась еще раз. – В общем, я тебя предупредила. А дальше уже сама решай, девочка ты взрослая. Я на твоем месте не хваталась бы за него. – И отвернулась, показывая, что разговор окончен.

Но Нюта не сдвинулась с места.

– Откуда вы знаете Лысина? На министерство вместе с ним работаете? И зачем тогда предупреждаете?

Груня не смотрела на нее и курила. Отвечать она явно не собиралась.

– Побудь сегодня с Таей, хорошо? Она девочка храбрая, но ее скоро догонит.

– А на вопросы не ответите, так?

Груня вставила ключ в зажигание. Двигатель заурчал. Нюта хмыкнула, выбралась из машины на улицу и с чувством захлопнула дверцу. У подъезда намело, и только следы Таи нарушали снежный покров, который успел восстановиться за время комендантского часа. Нюта прошлась по этим следам до двери, набрала номер домофона, тот пиликнул и тут же сработал, словно Тая ждала ее, замерев у трубки. И дверь она открыла, как только Нюта поднялась на этаж.

– Я боялась, что ты домой пойдешь, – призналась она, пропуская Нюту в прихожую.

Тая успела снять джинсы и свитер и осталась в длинной футболке с глазастой звездочкой на животе. Волосы она распустила, и теперь они копной обрамляли ее лицо – узкое и серое от усталости. За ночь она будто потеряла весь цвет – за исключением синяка на щеке и двух запекшихся ссадин с багровыми корочками.

– Сколько времени? – спросила она, когда Нюта сняла ботинки и повесила пуховик на вешалку.

Нюта достала из кармана телефон: цифры на экране складывались в тревожное начало пятого.

– Четыре часа двенадцать минут.

Тая издала восторженный вопль и ломанулась в ванную.

– Горячий! – сказала она, ощупывая полотенцесушитель.

– У вас воду дают в четыре утра? – Нюта заглянула через порог. На полу у ванны еще валялся ковшик с лимонным раствором.

– Прикинь, как повезло. – Тая склонилась над ванной и заткнула слив пробкой. – Я первое время будильник ставила, а потом забила. Грею две кастрюли и моюсь так. Но сегодня!.. – Она повернула оба вентиля. – Сегодня мы заслужили купание! Возможно, даже с пеной.

– Пена-то у тебя откуда? – Нюта следила за ней с детским восторгом – столько жизни и радости было в избитой и выцветшей Тае, пробующей воду локтем.

– Оттуда же, откуда горячий шоколад, – отмахнулась та.

И восторг в Нюте поугас.

– Ну ладно, – сказала она. – Ты давай мойся, а я пока на кухне приберусь, а то мы там срач после себя оставили…

– В смысле? – Тая оторвалась от крана и уставилась на Нюту. – Ты не хочешь погреться?

Погреться хотелось отчаянно. За ночь Нюта успела замерзнуть дважды, и если мороз за гаражами был отупляющим, но знакомым, то холод от близости морозильной камеры, кажется, проник куда-то совсем глубоко и отзывался в теле то ли ломотой, то ли новым уровнем страха.

– Ну, можешь оставить мне воду, – осторожно согласилась Нюта. – Я после тебя в ней погреюсь.

– Пф! – Тая закатила глаза. – Ванна большая, мы обе поместимся. Или ты стесняешься?

Нюта стеснялась. Своего бледного тела, костей и дряблой кожи, темных сосков, слишком больших для ее маленькой груди, складки живота под ребрами, заросшего лобка и прыщиков на бедрах. Но больше всего она стеснялась горячего и острого желания забраться в одну воду с Таей – желания, которое родилось в ней, как только они обе оказались тут, у этой ванны – маленькой для одного Шурика, однако достаточной для Нюты и Таи.

– Ну, если тебе комфортно будет, – с деланым равнодушием ответила Нюта и выскользнула за дверь, чтобы не спалиться с красными пятнами на щеках.

Кажется, Тая хмыкнула ей вслед. На кухне Нюта пустила из крана тонкую струйку холодной воды и умылась, чтобы лицо перестало пылать. Уходя на акцию, как Нюта теперь послушно называла их безрассудную вылазку, они оставили на столе грязную посуду. Гречка засохла и прилипла к тарелкам, томатная паста от кильки покрылась корочкой и еще сильнее стала походить на кровь. Нюта сгребла тарелки и сгрудила их в раковину.

– Даже не думай их мыть. – Тая возникла у ее плеча. – Напор хреновый, включишь воду здесь – в ванной ничего не наберется.

Нюта отдернула руки, будто из крана уже валил кипяток.

– Где полотенца, помнишь?

Тая стояла так близко, что Нюта чувствовала тепло ее кожи, но не могла заставить себя обернуться. Кивнула, рассматривая кафель над раковиной.

– Класс. – И Тая затопала голыми пятками в сторону ванной.

Нюта бросила взгляд через плечо. В коридоре мелькнула голая спина, на полу у двери валялась сброшенная футболка. Нюта умылась еще раз и пошла искать себе полотенце. Выбрала нежно-зеленое в мелкий фиолетовый цветочек. Подумала о фиалках, которым никто сегодня не включит лампу. Внутри заворочалось желание оставить полотенце в покое и рвануть домой. Нюта утихомирила его холодные клешни усилием если не воли, то банального стыда – некрасиво соскакивать в последний момент – и решительно начала раздеваться. До ванной она шла, обмирая от холода, но, стоило перешагнуть порог, как ее обнял горячий влажный воздух, в котором отчетливо угадывались персиковые нотки пены для купания. Той, что среди сотен других продавалась до зимовья в любом супермаркете.

– Дверь закрой, холода напустишь! – завопила Тая и погрузилась в пену до самого подбородка.

Волосы она собрала на затылке, и этот кудрявый пучок тонул в белоснежных горах, обрамляющих ее голову.

– Залезай, – позвала она.

Нюта послушалась. Упершись взглядом между стыками плитки, она подошла к бортику ванны, перекинула ногу и опустила ее в пену. Та была чуть прохладная, зато вода под ней – горячая почти невыносимо.

– Сейчас привыкнешь, и станет кайфово, – пообещала Тая, уступая ей побольше места. – Садись потихонечку.

Обжигаясь, Нюта ахнула, зажмурилась и уселась на дно. И вдруг почувствовала, как скованное страхом и усталостью тело медленно расслабляется. Тая наблюдала за ней, не скрывая улыбки. Корочка на ее губе размокла и снова начала кровить.

– Лучший момент дня, правда? – Она откинула голову на бортик.

– Ну, сегодня у него не много конкурентов, что уж. – Нюта поглубже вдохнула нежный фруктовый аромат. – На первом месте – этот, а на втором – тот, когда нас не засунули в морозильную камеру.

Тая поморщилась.

– Ты прямо как Шурик, он настолько перепугался, что даже Владке рассказал. А она пострашней любой морозильной камеры, ты просто не знаешь еще. Так умеет игнорировать, что лучше сдохнуть.

– Дозвонилась до него? – спросила Нюта, потихоньку возвращая себе возможность чувствовать части тела.

– Да он первый названивать стал, когда я телефон включила. В порядке все, его не замели. Может, даже премию какую выдадут за своевременное пресечение хулиганства. – Тая насмешливо булькнула.

– Зачем мы это делали? – Вопрос выскользнул до того, как Нюта успела себя остановить. – Я помню, ты говорила об акционизме… Но зачем? Это же ничего не изменит.

Она ждала, что Тая отстранится. Может, вылезет из ванны. Или прикажет ей сваливать мокрой на мороз. Но Тая вытащила из воды гладкую ногу, потрясла ею в воздухе. Капли посыпались на пол, будто горячий дождь. Нюта отвела взгляд от влажной кожи ноги и тонких темных волосков на ней.

– Чтобы они не думали, будто окончательно победили, – начала перечислять Тая. – Чтобы хоть что-нибудь делать, а не тупо смотреть, как под снегом все хоронится. Чтобы не сдохнуть от скуки. Чтобы напомнить людям о том, что, кроме зимы, вообще-то есть еще и весна, сколько ее ни отменяй… Короче, любой вариант подходящий. Можешь выбрать на свой вкус.

– Значит, просто, чтобы было? Так рисковать собой!

Тая подняла лицо, провела пальцем по ссадине и размазала кровь по губам.

– Зато какими мы сегодня были живыми, правда?

Нюта не нашла что возразить. Сидя в горячей воде и чувствуя бедром чужое горячее бедро, она действительно ощущала себя сонной и уставшей, но заряженной незнакомой силой. Может, это была злость?

– К тому же, – задумчиво протянула Тая, пряча ногу в воду, – некоторые акции становятся чем-то большим, чем показательное хулиганство, согласись. – И она дурашливо подмигнула Нюте из пены. – Вон как все переполошились из-за вашего мстителя…

– Он не наш, – поспешно перебила ее Нюта.

Возможно, слишком поспешно. В ответ Тая рассмеялась и плеснула в нее пеной.

– Если к вам в институт Груня приехала, значит, ваш. Получилось отплеваться?

– Скорее нет, чем да, – нехотя ответила Нюта. В горячей воде словно появилось холодное течение, и от него по позвоночнику вверх поползли мурашки. – Груня считает, что у моего руководителя теперь будут проблемы.

– Думаешь, он и есть мститель? – Тая округлила глаза. – Ходит по ночам, выискивает интересные местечки. Знаешь, взмахнет правым рукавом – и зацветут в сугробе нарциссы. Взмахнет левым – и расформируется Партия холода!

Нюта не присоединилась к ее заразительному смеху. Спросила осторожно, погружаясь в воду по самый подбородок:

– Ты тоже считаешь, что нарциссы эти связаны с местами… – Она запнулась, подыскивая слово.

– Местами, где холодовики девочек ногами месят? – подсказала Тая и подалась к ней, выныривая из воды по пояс. – А у тебя есть в этом сомнения?

Грудь у нее была правильной округлой формы, ореолы сосков – нежные и розовые. У левого – родинка, будто мушка на щеке. Нюта с трудом отвела взгляд. Хорошо, что щеки у нее и без того пылали от пара.

– Я об этой связи услышала буквально сегодня днем. И обдумать не успела. – Она пожала плечами. – Ты знала эту девушку? Ну, которую они…

Тая покачала головой.

– В этом-то и беда. Нет никакой организованности. Первое, что сделали холодовики, – это всех нас разобщили, понимаешь? Страшно говорить, нельзя обсуждать, опасно знакомиться, преступно объединяться. – Она нависала над притихшей в воде Нютой, вода скопилась на ее сосках и изредка падала тяжелыми каплями. – Вот ты, например, шарахнулась от меня тогда во дворе. Почему?

– Я не шарахалась, – попыталась возразить Нюта, но Тая только плечом дернула, и с ее груди посыпалось сразу несколько капель – почти мартовская капель.

– Перестань, я же не обвиняю. Это нормальная реакция. Но меня тошнит от новой нормальности. Не хочу по их дебильным правилам жить. Пошли они. И не одна я не хочу. Вот девушка понимала, что с плакатом выйти – дохлый номер. Но вышла же!

– А смысл? – Нюта облизнула пересохшие губы. – Об этом ее протесте и не узнал никто, кроме пары сотен читателей оппозиционных каналов, но им и так доказывать ничего не нужно. Иначе они не читали бы запрещенку на свой страх и риск…

Нюта говорила, говорила и слышала в своих словах чужие. Мамины, например. От этого во рту стало кисло и гадко, словно с похмелья. Тая это почувствовала, отстранилась и снова легла в воду.

– Смысл не в том, чтобы кого-то переубедить. Смысл – напомнить своим, что они не одни. Вот тебе разве не одиноко?

Нюта закрыла глаза и позволила телу опуститься на горячее дно ванны. Одиночество успело стать неотъемлемой частью жизни. Оно просто было, и все. Как кровь в венах, как воздух в комнате, как снег за окном. Да, как снег. Такое же белое, холодное и превращающееся в воду, стоило только прикоснуться к нему ладонью или попытаться осознать. Единственной проталиной оставался Славик. Тот, который жил в ее воспоминаниях, тот, которым чуть заметно еще пахли свитер и плед, тот, который, наверное, строчил ей сейчас встревоженные сообщения.

– Странный вопрос. Всем, кто остался, одиноко. – Нюта подумала немного. – Ну ладно. Не всем. У тебя вон какая компания большая… Не думаю, что хоть у кого-то в городе сейчас столько же друзей, сколько у тебя.

Тая фыркнула.

– Ты о ребятах? Мы не друзья в том смысле, в котором ты подумала. Мы союзники.

– А есть разница?

– Как бы тебе объяснить… – Тая заворочалась, устраиваясь поудобнее. – На день рождения я их не позвала бы. Но прикрыть меня или спрятать поваренную книжку анархиста – это они пожалуйста.

– Поваренную – что? – Нюта даже глаза открыла.

Тая сидела, обняв колени. На макушку она водрузила корону из пены.

– О, это история из прошлой жизни, – засмеялась она. – Спроси как-нибудь Шурика, он тебе расскажет.

– Ты знала его до зимовья?

– Совсем немного. Он попал под следствие, а Груня его отмазывала. Ну, не сама Груня, конечно. Она ему адвоката нашла, – подумала и поправила себя. – Адвокатку.

– Неужели Владу?

– Бинго! – Тая зачерпнула еще пены и положила на Нютино согнутое колено. – Вот такая «Санта-Барбара».

– А остальные? – осторожно спросила Нюта, боясь спугнуть внезапную откровенность. И легкое соприкосновение кожи – ладони и колена. Оно продлилось всего мгновение, но оставило горячий след. Как мыльная вода, только еще горячее.

– С Левой мы познакомились лет пять назад. Он работал на моего отца. – Тая стерла мыльную воду, заструившуюся с волос к глазам. – Иногда оставался на ужин. Папа все надеялся, что мы с Левой когда-нибудь поженимся. Груня очень над ними обоими потешалась.

– Ну а с Витей? – Нюта ощутила, что вода стремительно остывает. – Сейчас окажется, что он чей-то сын. Или любовник.

– Или сын любовника, да. – Тая зачерпнула воду в ладони и вылила себе на голову. – Надо бы помыться и вылезать, а то околеем.

– Что, правда сын любовника? – Нюта запустила пальцы в волосы и попыталась распутать их. – И, небось, любовника Левы…

– Не удивилась бы, – подхватила Тая. – Но это надо уточнить у Груни. Витя к кафе как-то прибился. Ну а потом к нам. – Она приподнялась и села на бортик ванны. – Хочешь, я тебе спину потру?

Колено, к которому Тая легонько прикоснулась, продолжало гореть. Так что за спину Нюте стало откровенно страшно. Но отказаться было выше ее сил.

– Давай. – Она повернулась к Тае спиной и затаила дыхание.

– Такая ты хрупенькая. Все позвонки пересчитать можно.

Тая склонилась над ней и провела пальцем по позвоночнику. Нюта закусила губу, чтобы не дернуться. Осторожно выдохнула через нос.

– Фирменная диета на продуктовых карточках, знаешь ли.

– Зато какой детокс! – Тая легонько засмеялась. – Посоветовала бы всем партийцам для долголетия.

– Я не буду возражать, если они сдохнут от переедания. – Говорить было лучше, чем молча ожидать следующего прикосновения. – Ради такого я согласна еще пару месяцев посидеть на нищенском пайке.

Тая зачерпнула воду ковшиком и осторожно вылила ее на Нюту. Вода была теплая, но дыхание все равно перехватило.

– Ничего. – Тая провела по ее плечам скользким голышком мыла. – Мы моложе режима, мы его переживем.

– Ты правда в это веришь?

– Это единственное, во что я верю.

И больше они не говорили. Тая растерла в ладонях кусочек мыла и принялась гладить Нюту по плечам и спине, легонько надавливая на позвонки, разминая уставшую шею. Она выдыхала через рот, и Нюта кожей чувствовала это горячее дыхание. Дыхание и прикосновения груди, когда Тая наклонялась совсем низко. Эти прикосновения сменялись струйками воды, которой Тая осторожно поливала Нюту из ладоней и ковшика. Потом она запустила пальцы в Нютины волосы – легко и нежно. Помассировала кожу, распутала переплетенные кончики, вспенила шампунь на корнях и снова полила Нюту водой. Она не трогала ее грудь и живот, не опустила руки под воду, чтобы погладить бедра. Только прикоснулась губами к ее плечу перед тем, как окончательно отстраниться. Одно короткое прикосновение. Не поцелуй даже, а финальная точка. И бесконечная тишина после нее.

– Вода совсем остыла, – наконец сказала Нюта и испугалась собственной хрипоты. – Будем вылезать?

– Давай, – согласилась Тая и перенесла ноги из ванны на пол. – Спасибо тебе.

– За что? – Оборачиваться было страшно, но Нюта пересилила этот страх.

Тая стояла, облокотившись на раковину, и рассматривала в запотевшем зеркале свое избитое лицо. По ее обнаженному телу – худому, но крепкому, созданному будто на стыке феминной плавности и маскулинной строгости линий, – редкими каплями продолжала стекать вода.

– За то, что осталась со мной. Там, во дворе. И сейчас. Со мной очень давно никто не оставался.

– Я тут, – только и смогла проговорить Нюта.

В глазах закололо, она набрала воду в ладони и умылась.

– Приходи спать. – Тая завернулась в полотенце и стремительно вышла из ванной.

Пена оседала с отчетливым хрустом, словно кто-то шел по снегу в сухой мороз. Шел и топтал его. Шел к весне и никак не мог прийти. Нюта вытащила пробку из слива, поднялась, взялась за лейку душа, включила ледяную воду и смыла пену со стенок ванны.

16

Спали они спиной к спине.

Когда Нюта, завернутая в полотенце, зашла в комнату, Тая уже выключила свет и легла под одеяло. Шторы она задвинула, и в комнате собралась почти непроглядная темнота. Нюта повесила полотенце на спинку стула, нащупала на полу трусы. Их ткань оказалась холодной и влажной, резинка впилась в размякшую от воды и прикосновений кожу. Зато под одеялом было тепло. Тая дышала спокойно и глубоко, и от ее тела исходил сонный жар. Нюта легла на край кровати, просунула руку под подушку и закрыла глаза.

Она не помнила, когда в последний раз спала рядом с другим человеком. Наверное, в ночи зимовья, когда отпустить руку Славика значило погрузиться на самое дно отчаяния. Тогда они перемещались из комнаты с креслом в комнату с кроватью. Славик укрывал Нюту тяжелым одеялом, ложился позади нее, обнимал и лежал так, пока она не засыпала. Но и через сон Нюта продолжала требовательно стискивать его ладонь. Теперь ей до ломоты в теле хотелось, чтобы Тая сонно перевернулась на другой бок, закинула на нее горячую руку и спала, дыша Нюте в шею. Но Тая не шевелилась, только ее ноги, прижатые к животу, чуть заметно подрагивали. Это движение не давало Нюте заснуть глубоко, и ей казалось, что она не спит, а смотрит сквозь темноту в потолок. Ей было тепло и спокойно, и одновременно все-таки тревожно, словно два этих чувства не исключали друг друга, а могли дополнять: спокойная тревога, тревожное спокойствие. Предчувствие беды не отменяло тишины момента. Но и тишина не могла предотвратить скорую беду.

– Эй! Мне на смену пора… – Тая вырвала Нюту из созерцания потолка.

Ей казалось, что прошло не больше часа, даже светать еще не начало. Она потерла глаза. Через узкую щель под шторами проникал слабый свет. Тая сидела у стены, подтянув край одеяла к груди. Корочка ссадины на губе снова лопнула и слегка кровила.

– Мне в шесть тридцать надо из дома выйти, а то прогул поставят, – хрипло сказала она. – Как же хочется все это к черту послать, ты бы знала.

– Знаю, – подала голос Нюта и приподнялась на подушке. – Ты с мокрыми волосами вчера уснула?

На голове у Таи за ночь скатался настоящий колтун, и от этого она стала похожа на умытого, но все равно малоопрятного домовенка из старого мультика.

– Да пофигу, не расчешу – так обрежу.

Она потянулась, одеяло соскользнуло, и Нюта увидела, что под грудью у Таи вытатуированы маленькие буквы. Разобрать надпись она не успела, Тая уже перелезла через нее, подошла к окну и дернула шторы. Нюта зажмурилась, но зря – за окном собралась привычная серость. В ней обнаженное тело Таи словно потеряло четкие границы.

– Надо собираться, короче. – Она принялась копаться в горе одежды, скинутой на пол. – Если хочешь, оставайся тут, поспи еще, я тебе ключи дам.

– Нет, я тоже пойду… – Нюта заспешила, поднялась, охнула от прикосновения холодного пола к теплым ступням. – Все равно не спала толком… Перенервничала вчера.

– Да? – удивилась Тая, надевая поверх полосатой майки свитер цвета электрик – настолько яркий, что у Нюты слегка зарябило в глазах. – А я отрубилась почти сразу. С тобой очень спокойно спать. И тепло.

Нюта как раз наклонилась к кому из колготок и пары несвежих носков. Она задержалась на корточках, спиной к Тае, чтобы та не смогла разглядеть, как по ее лицу расползлась довольная улыбка. Ей давно не говорили ничего настолько приятного. Возможно, вообще никогда.

– Ну что, будем на связи? – спросила Тая, когда они вышли из квартиры в подъезд.

Там горела тревожная желтая лампочка. В ее напряженном свете лицо Таи расцвело фиолетом синяка, а разбитая бровь нависла над глазом. Нюте хотелось скорее выйти на мороз, собрать самого белого снега и приложить его к ране. Вот только снег и был одной из причин этой раны. И точно не смог бы ее залечить.

– Будем на связи, – кивнула Нюта. Следовало сказать еще что-то, но слова не находились.

Тая смотрела на нее, чуть приподняв целую бровь.

– Такая ты нахохлившаяся с утра, не могу!

И заторопилась вниз по лестнице. Нюта поплелась за ней. От недосыпа мысли были зыбкими и переливались одна в другую. Хотелось спать и горячего чая с сахаром. Не хотелось на улицу. Не хотелось домой. И особенно не хотелось просто разойтись, пообещав оставаться на связи.

– Побегу, – бросила на улице Тая, заглянув ей в лицо. – Да не куксись ты!

И коротко поцеловала в щеку. Сухие губы царапнули кожу, оставили на ней мучительный ожог. Нюта сдержалась, чтобы не прижать пальцы к месту поцелуя. Но Тая уже пошла по заметенной тропинке к остановке. И ни разу не обернулась.

Домой Нюта добралась, путаясь в собственных ногах. Долго копалась в замке, еще дольше развязывала шнурки и снимала ботинки. Она желала одного: рухнуть в постель и проспать до вечера, но заставила себя умыться холодной водой, поставить чайник, чтобы получить горячую, и пойти поливать фиалки, осуждающе поникшие листьями в темноте и одиночестве.

Обходя горшки, Нюта размышляла, о чем из своих приключений рассказать Славику. Говорить об акции не следовало категорически. Славик даже ругаться не станет, просто соберет рюкзак и прикатит обратно из своих теплых краев. Если повезет, они успеют перекинуться парой сомнительных реплик перед тем, как его утрамбуют в автозак и отправят прямиком на рубежи зимовья. О ночевке с Таей в одной постели рассказать можно бы, но Славик, обычно чуткий, на расстоянии как-то растерял былую эмпатичность. Позволить ему зашутить то неясное и тревожное тепло, что не давало Нюте уснуть всю ночь, так же немыслимо, как признаться в нем самой Тае. Оставался только Радионов, о котором Нюта старательно не думала все последние часы, чтобы не начать нервно расчесывать запястья.

Нюта вырвала пару загнивших листочков в самом большом горшке, потрогала набухающие бутоны в маленьком и полезла за телефоном. Включила его, не разгибаясь. От Славика успело прийти три лаконичных сообщения:

«Ты как?»

«Ты где?»

«Надеюсь, что все в порядке. Но вот так молчать – пиздец».

Между ними – по четыре часа тишины. Славик вообще не отличался пунктуальностью, но ритм его обеспокоенности оказался стройным.

«Я норм. Я тут. Дома не была почти сутки, прости».

Шанс на то, что Славик ответит незамедлительно, был критически мал. Нюта положила телефон в карман домашнего халата, пошлепала на кухню, заварила чай, достала из пачки предпоследнее печенье – сахарный рыхлый комочек с дурацким названием «Снеговик», засунула его в рот, запила обжигающим глотком и уставилась в окно.

Там мягкой крошкой начал сыпать снег – значит, потеплело. Телефон завибрировал. Славик, очевидно, караулил ее появление. Впору было испытать вину, вот только расслабленное сонное тело оказалось на нее не способно. Нюта щелкнула по всплывшему сообщению. Славик прислал ей фотографию бесконечной линии заката. Багровые волны расходились от горизонта к берегу, будто солнце – раскаленный камень, упавший в воду.

«Это были хорошие сутки?» – только и спросил он.

Сообщение в голове Нюты произнес его грустный и тихий голос, хотя ей не удавалось представить, что человек, наблюдающий такую немыслимую красоту – не на фото, а своими глазами, – может о чем-то грустить.

«Разные, – призналась она. – У меня появились приятели, и это из разряда веселого. Но мы вляпались в одну дурацкую ерунду. И вот это было не супервесело. Но обошлось».

«Надеюсь, ты в порядке».

Славик никогда так не говорил. Он бесился, кричал, возмущался и требовал обещаний, что она будет сидеть тихо, а не попадать в истории. Вкрадчивость и сдержанность – не его конек. Нюта отодвинула чашку и напечатала:

«Слав, ты сам-то в порядке там?»

Он молчал четырнадцать минут. Все это время Нюта обновляла страничку переписки, дважды переподключалась и написала еще пять сообщений. Получился шестистрочный текст, почти стихотворение из тех, что любили постить в запрещенных зимовьем социальных сетях.

«Слав, ты сам-то в порядке там?»

«Странно как-то и пишешь, и молчишь».

«Я скучаю, Слав».

«И это тоже странно».

«Потому что ты со мной, конечно».

«Даже если я сутки молчу».

Наконец он прислал ответ:

«Я пиздец как о тебе волнуюсь, так что я не нормально».

И сразу стало легче. Нюта хлебнула еще чая, тот как раз остыл настолько, что температура перестала заглушать его затхлый вкус. Кажется, в заварочных пакетиках теперь была одна труха.

«В целом не о чем особо волноваться. На работе кошмар, да. А в остальном терпимо».

«Радионов руки распускает?» – и три ржущих смайлика.

Шутка о том, что Радионов однажды должен повести себя как токсичный козел, иначе его исключат из профсоюза института, пользовалась у них со Славиком особой популярностью. Можно было ее поддержать, но врать не хотелось. Хотя бы в одном.

«Если бы. У нас тут твой любимый цветочный мститель активизировался – я говорила, помнишь?»

«Ну».

«Радионов на нервах начал себя вести как идиот. И у нас в отделе теперь проверки будут».

«Думают, что мститель – Радионов?»

Нюта ждала еще ряд хохочущих смайликов, но Славик прислал лишь два вопросительных знака – красных и вертящихся.

«Мало ли что они там думают, Слав! Главное, что это ерунда».

«Одна из тех, в которые ты вляпываешься?»

«В эту я не вля…» – начала набирать Нюта, но второй телефон, который она бросила в коридоре, вдруг разразился тревожной трелью.

То есть трель была самая обыкновенная, но звонок в такую рань всегда означал что-то плохое. В семь утра звонят, чтобы сказать уставшим голосом дежурного в реанимации: а кем вам такая-то и такая приходилась? бабушкой? ну так вот, уважаемая, именно что приходилась. Или просят прийти в отделение полиции с набором личных вещей в черной сумке. Или сообщают, что кредит просрочен и к тебе уже выдвинулись те, кто опечатают телевизор, кофемолку и твою нижнюю челюсть.

Телефон трезвонил и трезвонил. Нюта поднялась, зачем-то отпила еще чая, поставила кружку на стол, медленно прошла по коридору, наклонилась над рюкзаком, вытащила из него скомканную балаклаву, отложила в сторону, достала телефон, не глядя на экранчик, вернулась на кухню, села за стол и сделала еще один глоток чая. Телефон взвизгнул и замолчал. В ушах продолжало звенеть. Нюта медленно выдохнула и допила остатки, заглотив всю чайную пыль, осевшую на дне. Если ей прямо сейчас не начнут перезванивать, значит, все не так срочно, все не так страшно. Но телефон дернулся и заверещал снова. Нюта схватила его, зажмурилась, нажала на кнопку приема звонка и поднесла аппарат к уху.

– Нюта. – Голос Радионова звучал приглушенно. – Ты должна приехать. Как можно скорее!

– Я уже собираюсь, буду вовремя, – ответила она, сглатывая першение в горле.

– Не в институт. Ко мне, Нюта, ты должна приехать ко мне. Пожалуйста.

Нюта проверила время – до начала рабочего дня оставалось полтора часа. Как раз хватит, чтобы лениво умыться, почистить зубы, переодеться в чистое и добраться до кабинета раньше, чем на проходной соберется очередь. А там снова попить чаю и пойти ковыряться с соей в теплицах.

– Я так на смену опоздаю, – пробормотала Нюта.

Радионов то ли кашлянул, то ли хмыкнул.

– Не будет сегодня никаких смен. Да я тебя и не задержу надолго. Ты только скорее приезжай. Хорошо?

Голос у него был просящий – Нюте незнакомый. Радионов редко обращался к ней с личными просьбами. Никогда не напрягал, не загружал, не подталкивал к нарушениям, если только они не касались сомнительных вылазок за почвой. Причин отказать и не поехать у нее не было. Ну, опоздает немножко. Не смертельно. Вот только его чуть дрожащий голос будил в Нюте собственный, крайне настойчивый шепоток: не соглашайся, не высовывайся, даже не думай ехать.

– Буду минут через тридцать пять. – Нюта сглотнула. – Вы вообще как? В порядке?

– Приезжай, – ответил Радионов и отключился.

Нюта поставила кружку в раковину. Посмотрела на коричневый ободок налета. Включила воду и хорошенько вымыла и кружку, и забытый в раковине нож с разделочной доской. Аккуратно протерла вафельным полотенцем, вернула его на крючок. Отправила кружку на полку, а нож с доской оставила лежать у раковины. Огляделась. На кухне было уютно и обжито – разноцветная керамика, баночки с приправами и крупой, подушки на стульях. Сердце остро сжалось. Если Нюта однажды выйдет отсюда и не вернется, эта обжитость когда-нибудь исчезнет, покроется пылью. А вдруг «однажды» – сегодня? Нюта запустила пальцы в корни волос и помассировала кожу, как вчера делала Тая. Крепкая хватка ослабла, отпустила сердце. Нюта задвинула стул и пошла собираться.

Радионов жил рядом с институтом. Как-то так получалось, что почти все профессора со временем стекались в этот район и по сути постоянно находились на работе, даже когда отправлялись за вечерним бокальчиком вина в небольшой ресторан на углу улицы. Его Нюта миновала, опустив голову. Вывеска «закрыто» на пыльных дверях не внушала оптимизма. И с каждым шагом его у Нюты становилось все меньше.

– Кто? – спросил Радионов в домофон.

Нюта назвалась. Домофон поскрипел и отключился, дверь нехотя открылась. Грязь хлюпала, пока Нюта поднималась по ступенькам – отключенный лифт стоял на первом этаже. Радионов ждал ее в дверях, сухо кивнул и пропустил внутрь.

– Здравствуйте. – Нюта замешкалась, оглядываясь.

Чистота прихожей бросалась в глаза. На крючках вешалки висела только одна зимняя куртка Радионова, в обувнице стояли его вычищенные до блеска ботинки. Коврик определенно пропылесосили, а зеркало оттерли от случайных следов пальцев. Нюта повесила свой пуховик, разулась и на цыпочках пошла за Радионовым в комнату. Там тоже было убрано. Шторы раздвинуты, полки освобождены от сентиментальной мелочовки, взбитые подушки разложены на застеленном диване. Радионов сел у рабочего стола и послушно сложил руки на коленях.

– Вот, прибирался всю ночь, – сказал он. – Нужно было чем-то время занять.

Что он не спал, Нюта и так поняла. Под глазами у него залегли темные пятна, морщины сгустились и сделались глубже. Он недавно помыл голову, и влажные волосы распадались на прямой пробор. Тревога мелким колебанием поднялась в Нюте от колен к горлу.

– И сумку собрал, – продолжил Радионов. – Не знаю только, что с собой надо туда брать. И ведь не погуглишь…

– Туда? – растерянно переспросила Нюта, а потом обернулась к двери и увидела черный дорожный баул. – Вы куда вообще? Вы чего?..

– Нюта. – Радионов наконец посмотрел ей в глаза. – Они поняли, что о нарциссах я им соврал. Конечно, никто их в сугроб не засовывал, конечно, они там выросли. Это любому дураку понятно, зря я понадеялся. А теперь меня заберут. Возможно, днем, возможно, ближе к вечеру. Уже звонили, велели никуда из дома не выходить. Они и за домом, наверное, следят. Я тебя не стал бы просить приехать, но это важно. Если что, скажешь, дела передавал. – Он вдруг неловко засмеялся и прикрыл рот ладонью. – В некотором роде это так и есть.

Язык мгновенно прилип к нёбу. Нюта встала, зашла в безукоризненно убранную кухню, налила воды из-под крана, выпила медленными глотками, поставила стакан обратно на сушку. Вспомнила, как старательно мыла посуду дома. И вода чуть было не двинулась обратно от внезапного приступа тошноты. Это, наверное, исторический рефлекс – убираться, понимая, что тебя скоро заберут. Не оставлять после себя жизнь и след.

– Ты извини, пожалуйста. – Радионов возник в дверях. – Но у нас времени нет совсем.

Нюта прислонилась к подоконнику.

– Это все глупости, – сказала она. – Никто вас не заберет. Пугают просто.

– Ну, значит, у них уже получилось и скоро отстанут. – Радионов вымученно улыбнулся. – Но ты меня выслушай, пожалуйста.

Нюте хотелось убежать. В последние дни это желание посещало ее с назойливым постоянством. Заткнуть уши, закрыть глаза, выскользнуть из необходимости поддерживать сложные разговоры и оказаться где угодно, только не здесь. Но из раза в раз Нюта оставалась. В комнате, в квартире, в городе, в зимовье, в стране. Оставалась из жажды тепла. Из любви. Из страха. Из отсутствия сил. По разным причинам, но с единственным исходом.

– В институте сейчас начнется, – заговорил Радионов, опершись рукой об обеденный стол. – Трясти будут всех, тебя особенно. Но ты не пугайся. И вмешиваться даже не думай. Скажешь, что не знаешь ничего. Что я тебя к делу не допускал…

– Да к каком делу? – взорвалась Нюта, хотя и так понимала к какому.

– Синицына. – Радионов поморщился. – Послушай меня, очень прошу. И не перебивай. К делу я тебя не допускал, подписей твоих нигде нет. Скажешь, что не знала ничего. Но! Если надавят, все вали на меня. Со всем соглашайся. Поняла? Им доказательства не нужны, они и так уже все решили. Ты хуже мне не сделаешь, а себя защитишь. Ясно?

– Нет. – Нюта покачала головой. – Вы тут засели, ерунду какую-то в голову себе вбили и сидите. Вы вообще слышите, что несете?

Радионов выпрямился, шагнул к ней. От него пахло мылом и куревом. Похоже, не только она приворовывала экспериментальный табак из лаборатории.

– Я говорю то, что знаю. Но это не главное. Вот что главное. – Он затравленно обернулся, словно в дверях кухни уже стояли холодовики, и достал из кармана пиджака пластиковую карточку.

– Это что? – Нюта уставилась на цифру 42, написанную маркером на малярном скотче, которым была неряшливо облеплена карта.

– Ключ от ячейки на Восточном вокзале. – Радионов сунул карточку Нюте. – На, убери подальше, никому не показывай. В ячейке – луковицы.

Нюте понадобилось некоторое время, чтобы осознать услышанное. Луковицы? Какие такие луковицы? И почему таким тоном? Подумаешь, луковицы…

– Те самые луковицы? – выдохнула она.

Радионов покачал головой.

– Нет, те самые у меня не получились. У моих не хватает сил. Плюс три… Ну, плюс один! И все, никаких всходов.

– Плюс один! – Нюта потянулась и сжала карточку в пальцах. – При обычных плюс девяти?

– Я постарался.

– Для холодовиков?

Радионов закрыл лицо ладонью, постоял так немного.

– Нет. Для тех, кто хочет напомнить им, что весна еще наступит.

В кухне стало так тихо, что Нюта услышала, как у нее урчит в животе. Следовало позавтракать. Остаться дома, а не переться к Радионову, чтобы вести беседы, за которые можно присесть в морозильную камеру. Нюта уже знала, как та выглядит снаружи. И шансы увидеть ее изнутри увеличивались день ото дня.

– Передай им, Нюта. – Радионов безвольно опустил руки вдоль тела. – Это так важно, чтобы ты передала. Вот номер, я к карточке скотчем приклеил. Просто забери луковицы из ячейки, позвони им и передай. Мне больше некого попросить.

Глаза щипало невыносимо. Нюта утерлась рукавом; не глядя на Радионова, спрятала карточку в карман плотной байковой рубашки. Когда-то Славик носил в нем то пару сигарет, то презерватив, то леденцы от кашля. Застегнула пуговицу.

– Некогда нам с тобой прощаться, Нюточка, – наконец сказал Радионов. – Поезжай от меня сразу в институт. Если спросят, скажи, что я тебе документы передал. В прихожей папка, я туда сложил ерундистику всякую. – Он шумно сглотнул. – На что только жизнь потратил…

Нюта не дала ему договорить. Оттолкнулась от подоконника и обняла Радионова настолько крепко, насколько хватило сил. Он был худым, мягким и ломким, каким-то даже ноздреватым, словно убежавшее и чуть подсохшее тесто. Радионов неловко застыл, но потом все-таки обнял ее в ответ, правда слабо, будто сил в его руках уже не осталось. Нюта искала слова, но все приходящие на ум казались неуместными. И она просто стояла, обхватив измученное страхом тело, пока в кармане его пиджака не зазвучал рингтон. Нюта не сразу поняла, что это телефон Радионова. Вместо тревожной виолончели играли скрипки, ритмичные, но нежные. Легкие, как ручей. Мелодичные, как мартовский ветер.

– «Весна»? – спросила Нюта, отстраняясь.

Радионов кивнул, сбросил звонок. И застыл, невидяще смотря в окно, за которым крупными хлопьями повалил снег.

– Там, в парке, – сказал Радионов позже, провожая Нюту к двери. – Это были настоящие нарциссы. Тот, кто их высадил, – гений. У меня не вышло повторить. Но даже мои корявые луковицы… Они помогут, Нют. Ты, главное, передай их.

В прихожей Нюта натягивала пуховик и отводила лицо, чтобы Радионов не понял, что она плачет. Но тот и сам смотрел строго поверх ее головы. И голос его звучал сдавленно ровно. От него хотелось лечь на пол и взвыть, но Нюта боролась с замком на молнии, слушала и кивала.

– Передай из рук в руки. Ничего не бойся. Там люди аккуратные, они тебя не подставят. Они очень ждут, Нюта. Ты передай.

Нюта кивнула еще раз, закинула в рюкзак папку с отчетами и дернула на себя дверь. В подъезде было пустынно. Под пуховиком в кармане Славиковой рубашки лежала карточка, за которую Нюту могли сослать на исправительные работы так далеко, куда она и доехать не успеет – раньше умрет от холода.

– Я передам, – сказала она, не оборачиваясь.

– Передай, – повторил Радионов. – Иначе получится, что я ни для чего жил. И умру просто так.

Он захлопнул дверь, как только Нюта шагнула через порог. Слезы потекли на первой ступеньке. И закончились на последней. Просто замерзли. На улице потемнело, началась метель. Нюта натянула поверх перчаток варежки и зашагала в сторону института.

17

К институту Нюта подошла напрочь запорошенная и заледеневшая изнутри, хотя холода она почти не чувствовала. Только ресницы потяжелели от налипшего снега и шагать стало тяжело. Она несла в себе замороженную соленую воду и прислушивалась к тому, как та продолжала легонько булькать, – значит, еще пока не превратилась в цельную ледышку, а лишь покрылась корочкой. Нужно дойти до кабинета раньше, чем та сорвется…

У проходной никого не было, даже охранника. Воротца с валидатором светились зеленым, извещая, что сегодня пропуск можно не доставать. Нюта протиснулась между распахнутыми пластмассовыми лопастями и оказалась во дворе, где нервно курила добрая половина всех сотрудников. Люди кучковались по двое-трое, кочевали от группы к группе и выпускали в воздух дым, пахнущий сырым табаком и тревогой. Стоило Нюте приблизиться, как гул разговоров стих. Она оглядела собравшихся, но в пелене сыпавшего снега не смогла толком разглядеть лиц. Точно знакомые, но безликие и испуганные, внезапно объединившиеся в один настороженный организм, смотрящий на Нюту с любопытством. Она неловко кивнула. От этого организма отделилась фигура и решительно двинулась на Нюту. Через снег она не сразу узнала в ней Кешу: тот завязал ушанку под самым горлом, накинул дубленку с меховым воротником и стал похож на извозчика.

– Синицына! – крикнул он.

Но Нюта уже рванула на себя дверь и оказалась в фойе. Она неслась к лифту, сама не понимая, зачем бежит. Если Кеша не догонит ее тут, то заскочит вместе с ней в лифт. Если не успеет в лифт, то отыщет на этаже. Или в кабинете. Либо в туалете. Нюта думала так, пока бежала, нажимала на кнопку вызова лифта и сразу на кнопку закрытия дверей, потому что тот оказался как раз внизу. Кеша махал ей и решительно шагал по плиткам фойе, когда двери съехались и лифт понес Нюту наверх. Мужик на экране продолжал есть борщ, только изображение немного подрагивало по углам. Нюта смотрела ему куда-то между бровей и считала этажи. На нужном двери разъехались, ключи звякнули на самом дне рюкзака, Нюта на ходу принялась их нащупывать, а когда нащупала наконец и вытащила наружу, то сбилась с шага. Дверь в ее кабинет была распахнута. Внутри толкались трое холодовиков.

«И как они там поместились, тесно же», – рассеянно подумала Нюта, и лишь после этого ее накрыл страх. Она попятилась, но было поздно. Один из холодовиков уже смотрел на нее через прорезь в балаклаве. Там, где белую ткань оттопыривал нос, расползлось желтое пятно. Нюту гадливо передернуло. Холодовик это заметил, глаза его сузились.

– Вот вы, – сказал он. – Документы покажите.

Нюта выронила из рук ключи, и те с лязгом ударились об пол. Она нагнулась, подняла их, забросила в рюкзак и достала из внутреннего кармана паспорт и удостоверение сотрудника института. Передала их холодовику, уже нависшему прямо над ней.

– Си-ни-цы-на, – по слогам прочитал он и обернулся к двоим оставшимся в кабинете. – Синицына нужна?

Один проигнорировал вопрос, а второй начал перебирать бумаги и водить пальцем по отпечатанным строчкам, пока не нашел нужную.

– Есть, – сказал он то, что Нюта и без того знала. – Берем.

От его повседневного тона захотелось взвыть. Нюта сглотнула, загоняя в себя липкий страх. Холодовик рядом с ней деловито кивнул, схватил ее за локоть и потащил по коридору.

– Пройдемте, Синицына.

Нюта с трудом перебирала обмякшими ногами. Она знала, что так будет. Если пришли за Радионовым, перетрясут весь отдел. Но, даже зная, она не успела к этому подготовиться. Не нашла сил на то, чтобы презрительно вырвать локоть, мол, сама пойду, не тащи. И холодовик волок ее по коридору, а она подскальзывалась и семенила, послушная и бескостная.

– Сюда вот заходите. Куртку в кабинете можете оставить.

Он завел Нюту в комнату, где обычно хранилась «печатка» – брошюры, макеты и никому не нужные копии квартальных отчетов. Теперь там расчистили стол и два стула, поставили лампу. Стоявший у стены невысокий полный мужчина в сером костюме разглядывал стопку учебников по биологии, которые до зимовья разрабатывали преподаватели вуза по государственному гранту. Холодовик подтолкнул Нюту вперед и закрыл за ней дверь. Мужчина оторвался от книжек и посмотрел на нее. Лицо его, сероватое и блестящее, казалось, было обмазано лаком.

– Вы у нас… – протянул он и замолчал, ожидая подсказки.

– Синицына. – Нюта постаралась, чтобы голос не дрожал, и вроде бы у нее получилось.

– Ага, Синицына. – Мужчина полистал папки, лежащие на столе. – Да вы садитесь.

Нюта потянула молнию пуховика, сняла его и сложила на тумбочке. Подошла к столу. Колени, кажется, начали гнуться сразу во все стороны. Нюта схватилась за спинку стула, оперлась на нее и с трудом опустилась на сиденье. Оно было холодным и скользким, ей пришлось обхватить пальцами край, чтобы не сползти на пол.

– Руки на стол положите, – велел мужчина.

Нюта вскинула глаза. Он равнодушно смотрел на нее, дожидаясь, пока она вытащит руки и положит перед собой. Нюта втянула носом воздух и поняла, что в комнате пахнет только пылью, бумагой и ее потным испугом. От мужчины не пахло совсем, даже стиральным порошком. Он весь был абсолютно невыразительный. Разве что его полнота, плохо скрываемая костюмной тканью, выдавала в нем человека, а не исполнителя определенных задач.

– Капитан Милютин, – представился он. – Министерство сохранения снежного покрова, департамент научно-технологической политики и образования.

Какого черта в этом департаменте, который до зимовья относился к Министерству сельского хозяйства и занимался, в частности, разработкой различных программ агрокомплекса, вдруг оказался капитан с отмороженным лицом холодовика, Нюта уточнять не стала. Кивнула и уставилась на свои пальцы. Ногти следовало подстричь. Или хотя бы почистить.

– Итак, Анна Степановна, правильно ли я понимаю, что вы присутствовали на выездном осмотре места происшествия в районе парка Зарядье вместе с Радионовым Глебом Павловичем?

Нюта кивнула. Капитан Милютин что-то пометил в папке.

– Вами был проведен осмотр. Что вы там обнаружили?

– Отчет у вас в папке есть, скорее всего, – огрызнулась Нюта и замерла, не понимая, откуда в ней вообще взялась злость, если внутри не осталось ничего, кроме мерзлого онемения.

Милютин поднял глаза и воззрился на нее. Радужки у него были серые с темными крапинками. Смотрел он равнодушно.

– Что вы там обнаружили, Синицына? Перескажите.

Молчание затянулось, Милютин, не сводя с нее глаз, начал постукивать ботинком по полу.

– Отказываетесь говорить? – уточнил он.

Нюта покачала головой.

– Просто не понимаю зачем, если у вас все есть. Хорошо. – Она набрала побольше воздуха. – Нас с Глебом Павловичем привезли на место происшествия. Там уже собралось много людей, почти все – в форме холодовиков. Нас провели через ограждение, показали сугроб, в котором росли нарциссы.

– Это были настоящие нарциссы? Не муляж? – переспросил Милютин и занес ручку над листом, куда старательно записывал ее слова.

– Не муляж, – подумав, ответила Нюта. – По всем признакам – живые нарциссы. Голый стебель, лентообразные листья, околоцветник лепестковидный, похожий на трубчатую воронку, тычинок шесть. Луковицы находились под снегом. Мы раскопали место, думали, что их просто в сугроб запихнули для вида. – Нюта помолчала, но решила все-таки не врать. – Оказалось, что нарциссы проросли через замерзшую почву. Каким образом – непонятно. Продолжать?

Милютин дописал предложение, поставил точку и задумался.

– А с Радионовым Глебом Павловичем вы вступили в преступный сговор до или после прибытия на место происшествия?

Нюта попыталась улыбнуться, но лицо свело судорогой.

– Что, простите?

Милютин снова сделал пометку на листке и повторил:

– В преступный сговор с Радионовым вы когда вступили?

– Какой сговор?

– Пре-ступ-ный, – медленно и внятно сказал Милютин. – По сокрытию его экстремистской деятельности. Или вы активно в ней участвовали, Анна Степановна? Непосредственно помогали своему руководителю выводить морозоустойчивые луковицы? А может, просто связной являлись? Передавали посылки от него каким-нибудь невзрачным типчикам на парковке, а?

Карточка от ячейки на Восточном вокзале, лежащая в нагрудном кармане, в секунду стала горячей и задвигалась, словно живая. Нюта дернулась и прижала к ней ладонь.

– Нечего за сердце хвататься, Синицына, – скривился Милютин. – Раньше следовало думать. А теперь вам только чистосердечное признание остается. Так что начинайте рассказывать.

Нюта медленно опустила руку обратно на стол, выпрямилась и постаралась вложить в голос максимум оставшихся у нее сил.

– Ни о какой преступной деятельности Радионова я не знаю.

– Врешь! – Милютин легко перешел на «ты». – Я тебя, суку, в колонию отправлю. Будешь лед зубами грызть. Поняла меня?

Он поднялся со стула, схватил Нюту за плечо, вывернул ей руку и прижал лицом к столу. Она не успела даже пискнуть, как впечаталась носом в столешницу. Попыталась приподняться, но руки Милютина крепко удерживали ее так – лицом вниз. Больно Нюте не было, скорее неловко и странно. Почему этот блеклый мужчина в костюме вдруг хватает ее своими пухлыми ладонями и бьет об стол? Наверное, это какая-то ошибка. Так же не бывает. Сейчас до него это дойдет, он смутится, начнет извиняться. Покраснеет, может, станет потным…

– А может, это ты придумала? Подговорила старого пердуна, чтобы он дружкам твоим из «Оттепели» помогал, а? – зашипел ей на ухо Милютин. – Мне так записать? Так? Что Радионов у нас исполнитель, а ты, пигалица драная, организатор? Пришьем тебе террористическую деятельность с целью нарушения снежного покрова. Цветочки эти тебе знаешь, куда засунут? А? Знаешь куда?..

Нюта дернулась сильнее, в шее что-то натянулось и расползлось болью. Она схватила воздух ртом, рванулась в сторону. Милютин чертыхнулся и надавил сильнее.

– Отпустите! – просипела Нюта. – Я ничего не знаю, отпустите…

Плечо хрустело в суставе. Нюта застонала, судорожно соображая, помогут ли ей слезы? Вдруг Милютин сжалится? И уже почти собралась расплакаться, как дверь со стуком распахнулась и в комнату кто-то вошел. Милютин тут же ослабил хватку и выпрямился.

– Отставить, – приказал вошедший. – Идите, капитан. Я тут разберусь.

Милютин растворился раньше, чем Нюта сумела выпрямиться. Рука слушалась плохо – повисла вдоль тела, налилась тяжелой болью. Нос, кажется, слегка распух, Нюта ощупала его послушной рукой и наконец оглянулась на спасителя. Лысин смотрел на нее с сочувствием.

– Ты уж прости, Анечка, что так вышло, – сказал он, отодвигая для себя стул. – Дело серьезное, люди на взводе. Капитан, конечно, полномочия свои превысил, я с ним беседу проведу, ты не волнуйся…

Нюта тупо кивала, чувствуя, как разливается болью каждое движение. Слезы, которые она планировала выдавить, теперь лились сами собой, но показывать их Лысину Нюта не хотела. Впрочем, он их все равно заметил. Заботливо протянул пачку сухих платков – такие раньше лежали на кассах во всех супермаркетах, а потом исчезли вместе с теми самыми супермаркетами. Нюта вытащила один платок, протянула пачку обратно, но Лысин взмахнул рукой, мол, оставь себе. Они молчали, пока Нюта утирала лицо и ощупывала поврежденное плечо. Лысин смотрел куда-то в сторону, словно обдумывая что-то.

– Спасибо, – наконец выдавила Нюта. – Я вообще не поняла, что происходит. Отвечала на вопросы, а потом он…

– Аня, – перебил ее Лысин. – Если бы ты что-то знала, ты сказала бы мне?

Под его взглядом Нюте стало сразу и жарко, и морозно – на спине выступил пот, зато руки заледенели, кончики пальцев онемели. Нюта снова промокнула глаза, собралась с духом и ответила:

– Я вам все рассказала бы.

Лысин кивнул. Поднялся со стула и шагнул к двери. Остановился там.

– Можешь сегодня идти домой.

Нюта не двигалась до тех пор, пока звук его шагов еще раздавался в коридоре. Услышав лязг дверей и шум уходящего с этажа лифта, она накинула пуховик, схватила рюкзак и побежала к лестнице.

Институтский дворик опустел. Все курящие разбрелись по рабочим местам, в будке пропускного пункта снова просиживал задницу охранник. Нюта натянула шапку, засунула руки в карманы и двинулась к выходу, готовая проскользнуть мимо валидатора, даже если тот заблокирует ей проход. После встречи с капитаном Милютиным она уже не боялась совершить административное нарушение. Главное – просто не переставать шагать, отрывать ботинки от земли и переставлять ноги. Нюта сосредоточилась на выполнении этой последовательности и не заметила Кешу в мохнатой дубленке: тот, отделившись от колонны у главного входа в институт, схватил ее за руку.

– Пусти! – взвизгнула Нюта и замахнулась.

Кеша тут же отпустил ее, но она осталась стоять с занесенным для удара кулаком.

– Я пытался тебя предупредить, что в кабинетах холодовики орудуют, – поспешно объяснил он. – А ты убежала.

Нюта медленно опустила руку и спрятала ее в карман.

– Ну, теперь я в курсе. Можешь больше за мной не таскаться.

– Ты должна сказать, что все это Радионов затеял.

– Что – все? – предельно ровным тоном уточнила Нюта.

– Не дури. – Кеша пнул сугроб, образовавшийся сбоку от колонны. – Я все видел. Видел, что Радионов работает с луковицами.

Еще вчера Нюта посчитала бы, что у Кеши, с его манией преследования и верой во всеобщие заговоры, окончательно поехала крыша. Но карточка в кармане рубашки продолжала жить своей отдельной тревожной жизнью, то и дело разогревалась и шебуршила, напоминая Нюте о том, что именно она скрыла во время допроса.

– Ты умом подвинулся, – выдавила из себя Нюта и попробовала уйти, но Кеша перегородил узкую вытоптанную дорожку между сугробами. – Дай пройти, Кеш. Я сегодня не в настроении с тобой бодаться.

– Я его сдам, – выпалил Ясминский побелевшими губами. – И тебя тоже сдам. Поняла?

– А может, это я тебя раньше сдам, а? – Нюта заставила себя криво ухмыльнуться. – Как тебе такой вариант?

И пока Кеша, приоткрыв рот, обдумывал услышанное, Нюта обошла его прямо по сугробу, оставляя глубокие следы, и решительно зашагала к проходной.

– Я за вас в камеру не собираюсь! – крикнул Кеша ей в спину, но она не обернулась.

Приложила карточку к валидатору, охранник глянул на нее удивленно, но промолчал. Этого было достаточно. Нюта вышла на улицу и направилась к остановке, на ходу доставая телефон. Номер Таи уже появился в списке избранных. Она ответила на втором гудке.

– Ну ты как? Я уже отработала, еду домой, надо попытаться выспаться. Вопросов к синякам, конечно, сегодня было…

– Ты мне очень нужна. Пожалуйста, – оборвала ее Нюта. – Сможем встретиться? Прямо сейчас.

– У тебя?

– Давай на остановке. Я скоро буду, – сказала Нюта и отключилась.

Автобус как раз подполз к ней и выдохнул горячий бензиновый пар. Нюта забралась на заднее сиденье, прислонилась лбом к стеклу, закрыла глаза. Плечо ныло, и боль разливалась по руке до самых пальцев. За Радионовым, наверное, уже приехали. Возможно, допросили. И вероятно, он в эту минуту сидит в морозильной камере – пока еще одетый, так, для острастки, – и прижимается к покрытым изморозью стенам, пытаясь унять боль. Говорят, по первости после допроса холод камеры кажется вполне приятным. Но это только по первости. Нюта дернулась, открыла глаза и запретила себе думать о Радионове.

Пока автобус тащился по снежным улицам, Нюта смотрела в окно и считала кнопки вызова зеленого сигнала светофоров на пешеходных переходах. Две, четыре, шесть, восемь. Восемь призывов ждать. Ждать зеленый свет, надежду, тепло, весну, свободу. Восемь попыток получить право идти. Восемь возможностей не остаться на месте под запрещающим красным оком. Восемь кнопок. И ни одной работающей.

Тая уже сидела на остановке. Она счистила снег с лавочки, забралась на нее с ногами и привалилась спиной к боковой стенке. Ее ярко-оранжевая вязаная шапка нарушала всеобщее бело-серое однообразие. Нюта вышла из автобуса и села рядом.

– Случилось чего? – осторожно спросила Тая.

Нюта вздохнула поглубже. Какую часть правды придется рассказать Тае, чтобы попросить о помощи, она еще не решила. Но слова уже рвались наружу. И Нюта не стала их удерживать.

– Мой научный руководитель вляпался в большую беду. И я тоже. Ты спрашивала о цветочном мстителе…

– Так это он? Твой руководитель? – ахнула Тая.

– Не перебивай, пожалуйста. – Нюта заметила, как дрожат руки, и спрятала их в карманы. – Мой руководитель… Радионов. Он не мститель, конечно. Но с луковицами связан.

– С какими луковицами?..

– Тая, блин! – Нюта вскочила, нависла над ней. – Цветы, которые высаживает мститель, по-твоему, из чего растут? Из луковиц. Радионов пытался вывести их.

– Для мстителя? – Тая старательно пыталась сообразить, а Нюта, кажется, ей только мешала.

– Нет. Я не знаю. Для кого-то. Видимо, для каких-то людей из «Оттепели»…

Тая сощурилась.

– Что ты знаешь об «Оттепели»?

– Да ничего я не знаю. – Нюта горестно выдохнула и рухнула обратно на скамейку. – Первый раз о них сегодня услышала от холодовика, который меня допрашивал. И как-то не решилась уточнять, видишь ли…

Тая привалилась к ней плечом, помолчала.

– Чем я могу помочь?

– Позвони Груне, – попросила Нюта. – Пусть она хотя бы выяснит, что с Радионовым. Где он. Можно ли его навестить. – Она часто задышала, прогоняя слезы.

– Я сейчас домой приду и сразу позвоню, – пообещала Тая. – Ты сама как?

– Не знаю. В голове вата какая-то. Но надо собраться. И придумать, как эти луковицы забрать…

– Чего? – Тая уставилась на нее, будто увидела в первый раз. – Что значит – забрать?

– Пойти туда, где они сейчас, взять и перенести в новое место, – не удержалась Нюта. – Радионов оставил мне карточку от ячейки, где они лежат. Попросил передать кому-то… Думаю, сделать это нужно прямо сегодня…

– И ты собралась туда пешком идти?

– Ну почему пешком? Вот автобус едет…

– Не смешно вообще. – Тая решительно поднялась, сбила с ботинок снег. – Нужно на машине. В городе тысяч триста камер, как думаешь, за тобой не следят?

Нюта пожала плечами. Вывернутое Милютиным плечо откликнулось тупой болью.

– Иди домой, – сказала Тая. – Я поищу варианты и тебе позвоню.

Оставалось послушаться. Они неловко махнули друг другу на прощание, и Нюта пошла к дому, чувствуя, как внутри переливаются слезы. Словно она несла блюдце с водой, которая норовила выплеснуться от каждого движения. Нужно было донести ее до безопасного места. Или хотя бы до теплого.

Нюта зашла в квартиру, сняла и аккуратно поставила на полку ботинки, повесила куртку, сложила шапку и перчатки с варежками на батарее в кухне, чтобы просохли. Она делала это почти на ощупь, потому что в глазах все уже плыло. Хотелось есть, но голод был каким-то фоновым – будто отголосок чужого голода. С каменной спиной Нюта дошла до гардеробной, закрыла за собой дверь, включила лампу. Стоило розовому свету заполнить комнату, как Нюта сползла на пол, обняла себя за колени и заплакала. Только здесь она перестала ощущать чей-то внимательный взгляд, не отрывавшийся от нее весь день. Здесь она находилась одна. Разве что с пожухшими фиалками. И Славиком в телефоне.

Звонить ему было нельзя категорически. Это он написал чуть ли не сразу же по приезде в свое прекрасное далеко. Посылать сообщения – можно. Голосовые, видосы, фото. Только не звонки. За связь с теми, кто остался в зимовье, могли лишить рабочей визы и выдворить из райского сада куда подальше. А дальше родных заснеженных улиц в мире все равно ничего не существовало. Нюта подползла к тайной полке, нащупала телефон, отыскала в списке контактов Славика и нажала вызов. Любое «нельзя» разбивалось о ее непреодолимую нужду услышать родной голос. Не в записи, а прямо здесь и сейчас. Славик сбросил звонок через два гудка. Она набрала снова. Опять сброс. И еще раз. И еще.

«Ты с ума сошла?» – спросил он в мессенджере.

И сразу второе сообщение:

«Что случилось???»

Нюта нажала на запись голосового и принялась наговаривать, не особо заботясь о шмыганье и всхлипах:

– Радионова забрали, Слав. Или заберут сегодня. Я не знаю. Мы виделись утром. Он уже готов был. Как в кино, блин, сумку черную собрал, дома чистота. Это ужас какой-то. Я не понимаю, как вообще теперь быть. Они думают, что Радионов связан с мстителем. Или он сам мститель, не знаю, чего они нафантазировали. Но в институте творится кошмар. Меня сегодня допрашивали, Слав. Капитан какой-то. Он мне чуть руку не сломал. Ни за что, просто потому, что мог… Но вообще я вру. Есть за что. Радионов правда вывел морозоустойчивые луковицы. Не для мстителя. И не такие крутые. Но вывел… Для оппозиционеров каких-то, я не знаю. Мне им нужно будет эти луковицы передать. Сначала забрать на Восточном вокзале, а потом передать. Очень нужно. Прямо сегодня. Никаких вариантов. А мне так страшно, Слав. Мне так страшно. Очень. Я не хочу ничего такого делать. Я хочу, чтобы ты меня вывез. Пожалуйста. Спаси меня!

Она отбросила телефон, уткнулась лицом в грязную футболку, вывалившуюся из корзины для белья, и позволила себе прорыдаться. До сухих глаз и сорванного горла. До спазмов в груди. До пустой и гулкой головы. А когда отняла зареванное лицо от пола, увидела, что Славик успел выслать ей ответное голосовое.

– Значит, так. – Голос его звучал твердо и отстраненно. – Ты там отплачься, конечно. Но за луковицами этими придется поехать. И передать придется. Это очень вовремя, Нют. Мне, чтобы тебя вытащить, нужны подтверждения: ты против зимовья, ты с ним борешься. И тебе в стране оставаться опасно. Поняла? Помоги этим революционерам – или как там ты их назвала? Это подойдет. Сделай, как Радионов тебя попросил. Иначе сама себя от вины сожрешь. И мы придумаем, как это использовать, чтобы перевезти тебя. Ясно? Скажи, что поняла меня.

«Поняла», – напечатала Нюта, промахиваясь мимо нужных букв.

Она ожидала, что Славик начнет ругаться, паниковать, порываться прямо сейчас ехать в посольство, к правозащитникам, к контрабандистам. Но он оставался спокойным и деятельным. И она ему поверила. Возможно, впервые за все зимовье она поверила, что Славик способен ее вытащить. Они способны ее вытащить. Никакого волшебника в голубом вертолете. Никаких чудесных перемещений из зимы в лето. Только луковицы Радионова и квест по доставке их в надлежащее место. Ничего страшного, она справится.

«Умница, – написал Славик. – Поезжай прямо сейчас. Сделай это сегодня ночью, не тяни. Держи меня в курсе. И не ссы».

От последнего наставления Нюта то ли всхлипнула, то ли засмеялась. Поднялась, оставила фиалкам свет, доплелась до кровати. Повалилась на нее и тут же уснула, словно рубильник дернули. Вот она еще видит стену спальни и край подушки – а вот уже приоткрывает холщовый мешок, внутри которого перекатываются коричневые камни. Полотно сна расплывалось, но Нюта все-таки присмотрелась. Из каждого камешка проглядывали осторожные зеленые носики, словно камни лопнули, обнажая уязвимое нутро. Нюта потянула завязки мешка и прижала его к себе. Под грубой тканью затаились луковицы. Живые.

18

– Собирайся и выходи. – Тая выдернула ее из сна коротким звонком, на который Нюта ответила быстрее, чем проснулась. – Мы тебе фарами моргнем.

Нюта вскочила, дурная со сна, пошатнулась, ударилась ногой об угол кровати, вскрикнула. Поскакала в сторону гардеробной, достала из кармана рубашки карточку, нашарила на полу джинсы и свитер, натянула колючее на голое тело. Живот сводило от голода, но это казалось каким-то далеким и неважным. Окончательно проснулась она только в подъезде, когда в третий раз уронила связку ключей, и грохот этот грозил разбудить соседей не только по площадке, но и по всему дому.

По лестнице Нюта спускалась идиотскими прыжками, вывалилась во двор и застыла в кромешной темноте – фонари не работали. На секунду ей почудилось, будто она все еще во сне. Она растерянно огляделась. У дальнего подъезда стояла машина, Нюта хотела махнуть в ее сторону, но передумала. Фары вспыхнули и тут же погасли. Нюта спрятала руки в карманы и пошла к машине, стараясь держаться поближе к стене дома, словно это могло помешать заметить ее при желании. Через лобовое она не видела, кто сидит за рулем, но автомобиль узнала – на нем Груня приезжала вызволять Таю из участка.

– Спасибо, что согласились помочь, – сказала Нюта, забираясь на заднее сиденье.

– Ну, меня скорее просто поставили перед фактом. – Голос был определенно мужским.

Нюта почувствовала, как сердце делает кульбит и застывает в груди. Встретить здесь постороннего она не ожидала. Следовало выскользнуть наружу и бежать – вот только куда и как быстро? Даже киношные погони машин за бегунами не заканчивались победой последних.

– Нют, ты извини, но пришлось Леву подключить, сами не справились бы. – Тая выглянула из-за спинки переднего сиденья. – Ты чего? Испугалась, что ли?

Нюта откинулась назад и закрыла лицо руками. Тая хихикнула. Раздался шлепок – кажется, это Лева шлепнул ее по бедру, чтобы она замолчала.

– Прости, не подумал, что ты не в курсе, – сказал он. – Значит, ехать нужно на Восточный?

Нюта потерла глаза, собираясь с мыслями.

– Да, карточка от ячейки в камере хранения вокзала.

– Ну, к входу в вокзал подъезжать не вариант. – Тая нахмурилась. – Остановимся где-нибудь рядом. И кто-то один пойдет.

– Почему один? – спросила Нюта.

– А ты планируешь прямо всей толпой туда ночью завалиться?

– Не волнуйся. – Лева тоже повернулся к Нюте. – Это не обязательно должна быть ты. Вообще не должна.

Нюта не смогла разглядеть выражения его лица – он быстро отвернулся к рулю. Зато увидела, как Тая тянется и кладет руку на его шею. Сзади. Горячими сухими пальцами надавливает на позвонки. Как однажды делала это с ней, Нютой, в душном автобусе. И это прикосновение потом не давало покоя до самого утра. Нюта отвернулась к окну.

– Поехали, – попросила она.

Всю дорогу до вокзала Нюта проваливалась в сон. Мучительно повисая на ремне, упираясь лбом то в стекло, то в жесткий подголовник. Тая тихо переговаривалась с Левой, но вслушиваться не хотелось. И ехать не хотелось. Однако где-то в холодном нутре вокзальной ячейки ждал холщовый мешок с проклюнувшимися луковицами. Отчего-то Нюта была уверена, что все будет именно так, как привиделось во сне. И мешок, и завязки, и коричневые камешки с нежно-зелеными ростками.

– На месте, – возвестила Тая. Машина дернулась и остановилась. – Давай карточку.

Нюта полезла в карман, нащупала пластик. Идти к ячейке нужно было ей. Не Тае с ее злым бесстрашием, не молчаливому Леве. Это ее Радионов попросил об услуге, понимая, что такая услуга может дорого ей обойтись. Это она взвалила на Таины плечи свои проблемы. А та еще и Леву впутала. Малознакомые люди рванули помогать ей, нашли машину, отвезли ее, нарушая комендантский час. Это максимум, на который она могла рассчитывать.

– Ты спишь там, что ли? – Тая потрясла ладонью, требуя карточку. – Мы тут торчим, как прыщ на лбу. С нами, конечно, пропуск Грунин. Но сама понимаешь…

Пальцы стали чужими. Рука отказалась слушаться, мигом разболелась в суставе, который вывернул капитан Милютин. Что еще он сделает, если на вокзале Таю поймают? Что вывернет ей, вырвет, разорвет и отобьет? Лева вытащил ключ зажигания и положил на протянутую Таей ладонь.

– Пойду я, – твердо сказал он. – Нют, дай мне карточку, пожалуйста.

Нюта вложила карточку в его пальцы, с трудом сдерживая облегчение.

– Дурак, – проговорила Тая. – Тебе опасней туда идти, чем мне.

Лева хмыкнул, спрятал карточку в рукаве, потряс рукой, проверяя, не выпадет ли.

– Тебе вообще не должно быть опасно, поняла меня?

Тая нехотя кивнула.

– Отлично. Я выйду, а ты перелезай за руль. И уезжай, если что.

– Какое, блин, «что»?.. – вскинулась Тая, но Лева уже открыл дверцу.

Около здания вокзала, с его змеями пешеходных переходов и прозрачными стенами, горело достаточно фонарей. Лева, прихрамывая и горбясь, вышел из темноты, где припарковался, и двинулся на их пронзительный свет.

– Ногу так и не долечил, – задумчиво проговорила Тая, провожая его взглядом.

– Я думала, это у него врожденное, – подала голос Нюта, просто чтобы не молчать.

– Нет, он неудачно спрыгнул со второго этажа заброшки. – Кажется, Тая улыбалась, глядя в темноту парковки. – Сломал ногу, и мне пришлось тащить его на себе. Благо, мы всегда с ним были примерно одной комплекции.

– Вы дружите?

Тая пожала плечами.

– Когда-то очень дружили. Потом он меня ненавидел. Потом я его.

– А теперь?

– А теперь у меня никого и нет, кроме него.

Лева уже доковылял до дверей вокзала, огляделся и зашел внутрь.

– А Груня? – спросила Нюта.

– А Груня – как кошка, сама по себе.

Больше людей у здания не было. Внутри, кажется, происходило какое-то движение, но разглядеть, кто именно шастает по залу ожидания, не получалось. От напряжения у Нюты начало сводить ноги. Она завозилась на сиденье, Тая оглянулась на нее.

– Не волнуйся, – попросила она. – Лева и не из таких переделок выходил абсолютно целеньким.

– Но что-то ногу не сберег, – буркнула Нюта, вытягивая на себя стопу.

– Это я виновата. Ввязалась в плохую компанию, шастала по заброшкам. Отец с ума сходил и постоянно отправлял Леву меня разыскивать. Я злилась ужасно, он меня старше на семь лет всего – с чего я должна его слушаться? – Она приоткрыла окошко и достала сигарету. – Короче, в очередной раз он полез выковыривать меня из какого-то максимально злачного места. А меня как раз пытались научить плохому… Но именно этому мне учиться не хотелось совершенно. Все нагрелись, и в этот момент Лева ввалился. Убегали мы через окно. Я нормально спрыгнула, а он неудачно. Пока ковыляли до машины, он еще и сместил все кости в стопе.

– И неправильно срослось?

– Ой, чего там только не было. – Тая выдохнула дым. – Отец всех на уши поднял, Леве провели операцию, потом еще одну. Но титановые детали, которым положено кости держать, не прижились. Тогда ему напечатали другие на три-дэ-принтере, но уже поздновато. Он долго восстанавливался, отец все оплачивал, конечно. А я чуть со стыда не умерла. Полгода таскала ему в больничку гребаные апельсины… Идет!

Нюта перегнулась через сиденье и уставилась в лобовое стекло. Лева вышел из дверей вокзала с небольшим черным пакетом в руках. Тая расслабленно выдохнула и выбросила сигарету на улицу.

– Домой примчимся с ветерком, – сказала она. – Блин, куда он поперся?..

Подволакивая больную ногу, Лева повернул направо и пошел в противоположную от парковки сторону. Он не оборачивался, но по напряженной прямой спине было ясно: он с трудом сдерживается, чтобы не сорваться на бег. С каждым шагом Лева отдалялся от машины. Нюта растерянно посмотрела на Таю.

– Дай перелезу, – коротко бросила та. – И молчи.

Одним движением Тая перекинула себя на водительское кресло, завела мотор и аккуратно выехала с парковки. Нюта вцепилась в подлокотник, запрокинула голову. Пульс оглушительно стучал в ушах, хотелось пить и чтобы вырвало до горечи.

– Черт. Черт. Черт, – ругалась Тая, осторожно вписываясь в повороты. – Не водила сто лет уже. Да твою ж!..

Нюта заслонила голову локтями, ожидая удара. Но машина продолжала ехать, только чуть подалась к обочине. Нюта подняла глаза – мимо них проехал наряд холодовиков. Белый уазик и легковая. Обе моргнули фарами, словно ставя в известность: мол, мы вас заметили, мы вас видим, мы знаем, что вы здесь. Раньше, чем Нюта успела испугаться, Тая постучала по лобовому стеклу, где висел прикрепленный скотчем партийный пропуск Груни.

– Это они так уважение выказывают, суки, – процедила Тая. – Знали бы, откуда мы едем.

– Думаешь, это за Левой?

Тая не ответила. Только еще крепче вцепилась в руль напряженными пальцами. Машина двигалась мучительно медленно и ровно. На пустых улицах не горели светофоры, можно было поддать газу и домчаться до дома за десять минут. Но Нюта каким-то новым чутьем понимала, почему Тая не вжимает педаль. Если сделать это сейчас, то остановиться самостоятельно не получится. Разве что въехать в столб.

От столба Тая воздержалась. Она довела машину до двора, выключила двигатель и осталась сидеть в мигом начавшем остывать салоне. Нюта не знала, лучше выйти или еще посидеть в тишине. Она старалась не издавать лишних звуков, лишь сердце ее бешено колотилось.

– Надо звонить Груне, – наконец сказала она, не в силах больше терпеть тишину. – И вообще делать что-то. Если его задержали…

– Давай поднимемся в квартиру, – перебила ее Тая. – Нечего тут задницы морозить.

Мороз на улице стоял небольшой, но кусачий. Нюта спрятала лицо в воротник, дожидаясь, пока Тая запрет машину и пикнет ключом домофона. В подъезде было темно и сыро. Они поднимались по лестнице, и с каждым шагом ноги Нюты становились все тяжелее. Словно, пока они находились в пути – по дороге от вокзала до дома, – она могла замереть и ничего не предпринимать. Не осознавать до конца, что случилось. Просто ехать, просто идти по ступенькам. Но стоило переступить порог дома, как случившееся уже будет не отменить. Такое бывало в детстве: пока никто дома не знал о двойке за контрольную, этой двойки будто и не существовало, а еще не существовало показательно обиженной мамы и холодного ужина на столе. Но если зайти и сказать: «Мам, у меня двойка», – сделанного уже не воротить.

«Нужно маме позвонить», – рассеянно подумала Нюта, испытывая неуместное облегчение от того, что никакой двойки ни в каком дневнике она не несет.

– Заходи, – позвала ее Тая, проскальзывая из подъездной темноты в квартирную.

Нюта послушалась. Стянула ботинки, прошла по коридору в комнату, оставив Таю копаться с куртками. Пальцы все никак не могли нащупать выключатель. Нюта водила рукой по стене, пока глаза привыкали к полумраку. Первым она почувствовала запах сигарет и подумала, что это Тая закурила прямо в прихожей. Правда, дым тянулся от окна. Там в неясном свете единственного на всю улицу фонаря Нюта разглядела фигуру. Она вскрикнула раньше, чем поняла, что лучше было бы молча выйти из комнаты. А потом уже начать действовать – кричать, падать в обморок и умирать от разрыва сердца. Крик получился пронзительным и коротким. И оборвался просьбой Таи, произнесенной уставшим голосом:

– Успокойся. Это свои.

Тая щелкнула выключателем. Свет резанул по глазам, но сквозь выступившие слезы Нюта все же разглядела, что у окна курил не поджидающий их холодовик, а Влада. Серый костюм она сменила на черное худи и джинсы. На полу у батареи сидел Шурик в форме. Витя устроился на кровати и, кажется, дремал, пока не включили свет.

– Привезли? – хрипло спросил он.

Тая протиснулась между Нютой и дверным косяком, застыла посреди комнаты.

– Леву взяли.

Влада тихонько ругнулась и продолжила курить. Витя сел на кровати и закрыл лицо руками. Шурик начал медленно подниматься. Нюта наблюдала за ними, словно за актерами, отыгрывающими мизансцену, – чуть отстраненно, но с любопытством. Не понимая толком, что видит, и не веря в реальность происходящего.

– Кто? Кто его сдал? – спросил Шурик, раздувая ноздри. – Какая сука…

– Я не знаю. – Тая скрестила руки на груди. – И не ори, Шур. Сядь лучше.

Шурик сдулся и послушно опустился на стул.

– Что. Здесь. Происходит? – спросил кто-то звенящим голосом.

Когда Тая обернулась к ней, Нюта поняла, что спрашивает не кто-то чужой – она сама. Спрашивает, а зубы ее стучат, и все тело мелко дрожит. И плакать хочется так, что глаза болят.

– Да скажи ты ей уже.

Нюта перевела взгляд на Витю. Тот смотрел на Таю и хмурился, словно осуждал.

– Что ты должна сказать? – спросила ее Нюта.

Тая дернула плечом, снова обогнула Нюту, стараясь ее не задеть, и молча принялась наливать воду из-под крана в стакан. Выпила медленными глотками. Она тянула время, как его тянут перед прыжком в холодную воду. Нюта обхватила себя руками, чтобы перестать дрожать.

– Что ты должна мне сказать? – повторила она.

Тая швырнула стакан в раковину. Вытерла руки полотенцем. Все – молча. И остальные наблюдали тоже молча. Только легонько поскрипывала приоткрытая форточка. Каждый ее скрип будто ставил на место фрагменты, которые Нюта категорически не желала объединять. Скрип. Радионов с его тайной работой на «Оттепель». Скрип. Список сотрудников лаборатории, в котором их фамилии стоят рядом. Скрип. Случайное знакомство в магазине. Скрип. Душевные разговоры. Скрип. Редкая книжка по ботанике. Скрип. Запрещенный к продаже шоколад из рук Груни. Скрип. И снова Груня, но в составе комиссии министерства. Скрип. Сборища в ангаре. Скрип. Скрип. Скрип. Идиотка…

Нюта попятилась к двери, не отрывая взгляда от Таи. Та стояла спиной и закалывала волосы коричневым крабиком. Методично и ловко, словно ничего не происходило. Равнодушно и спокойно. Видимо, для нее и правда не случилось ничего особенного. Нюта бросила бы ей что-то оскорбительное, но в кармане завибрировал телефон. В такое время мог звонить только Радионов. Внутри заискрилась надежда. Вдруг обошлось? Но на экране вспыхнул незнакомый номер. Нюта приняла вызов и поднесла телефон к уху.

– Значит, так, – без приветствия начала Груня. – Вляпались вы крупно. Но если не будешь дергаться, тебя мы отмажем. Поняла?

– Какого хера?..

– Не истери. В конце концов, было бы хуже, работай ты на министерство.

– Как вы? – Нюта оперлась о стену, чтобы перестать шататься на мягких ногах. – На тех и на этих.

– Как я в том числе. Но давай об этом попозже, когда ничья задница не будет гореть? – Кажется, Груня начинала раздражаться.

И это взбесило Нюту еще сильнее.

– Это вы нас сдали? – спросила она, оглядывая притихших в комнате. – Меня? Радионова?

Груня хмыкнула.

– Кто тебя сдал, выясняй сама. Но позже. А пока езжай домой и сиди тихонько. Пара дней будет не из приятных, но все быстро уляжется. И мы спокойно поговорим.

– Да пошли вы. Все, – отчеканила Нюта и нажала отбой.

Влада затушила сигарету в консервной банке и оценивающе глянула на Нюту. Поджала губы, уселась рядом с Витей на кровать. Кажется, все они ждали развития событий. Прямо как в театр пришли. Сволочи. Нюта отвернулась от них. Они – чужие. Неважные. Пусть думают что хотят. Та, объяснения которой ей были необходимы, впрочем, тоже смотрела на Нюту выжидающе.

– Отпустило? – спросила Тая таким тоном, будто поводов для злости никто Нюте не давал.

– Кто придумал подкараулить меня в магазине? – спросила Нюта, словно это главное, что ее беспокоило. – Классный ход. Ничего не предвещало беды, как говорится.

– Никто тебя не караулил. Просто так совпало. Удачно. – Тая попыталась улыбнуться. – Слушай, это все больше, чем ты или я.

– Или Лева? – взорвалась Нюта. – Ладно, вам на меня плевать. Но он же ваш друг! А вы сидите как ни в чем не бывало! А если его прямо сейчас пытают?

Шурик внезапно подскочил к ней. На мгновение Нюте показалось, что он ее ударит. Но он лишь шумно выдохнул ей в лицо. Его дыхание пахло мятной пастой и чем-то горьким, отталкивающим. Может, холодовиком, что сидел внутри него.

– Шур, сядь, – попросила Влада.

Он отошел в угол и встал там, засунув руки в карманы.

– Лева знал, на что идет, – неожиданно ответил Витя. – Мы все знаем. – Пока они спорили, он успел достать вязанье и теперь методично набирал на спицу фиолетовые петли.

– Психи, – только и смогла выдохнуть Нюта.

В коридоре ей долго не удавалось попасть ногой в ботинок. Морозная гулкая пустота в голове разливалась по телу нервной дрожью. Руки почти не слушались, снова заныло плечо. Тая следила за ее сборами, прислонившись к дверному косяку.

– Давай я тебя подвезу, – предложила она, не уговаривая остаться, хотя Нюта ждала этого и одновременно ненавидела себя за такое ожидание. – Там еще комендантский час, если тебя это до сих пор волнует.

– Никогда ко мне не приближайся, – выплюнула ей в лицо Нюта. – Поняла меня?

И хлопнула за собой дверью так, что зазвенело подъездное стекло. Выскочив на улицу, Нюта застегнула пуховик и рванула к дому. Поздняя ночь уже обращалась в раннее утро. Можно было достать из кармана телефон и посмотреть на время, но Нюта упрямо шла, пока не увидела дверь в свой подъезд. Та медленно и верно приближалась. Наконец Нюта пискнула домофоном, поднялась по лестнице и оказалась дома. Все это – старательно прогоняя из головы любые мысли, чтобы не начать рыдать на морозе.

«Не плачь на улице, – твердила мама. – Лицо обморозишь».

Будто других способов обморозить лицо у Нюты не имелось. Например, угодить в морозильную камеру. Тем более что и соседей себе она уже выбрала: Радионов и Лева – отличная компания.

Нюта всхлипнула, попыталась включить свет на кухне – не вышло. Щелкнула выключателем в спальне – ничего. Веерные отключения случались все чаще. Света, отопления, воды. Нюта ощупала ледяную батарею, вывернула кран на кухне – тот шумно выдохнул холодный воздух. Нюта оглядела кухню. Сделать запасы воды она не удосужилась. Ни попить чаю, ни смыть унитаз, если приспичит. Достойное завершение ужасного дня.

Оставалось лежать в гардеробной и набирать Славику сбивчивые сообщения. Хотя слов, чтобы описать произошедшее на парковке вокзала и дома у Таи, Нюта никак не могла найти. Пришлось использовать те, что приходили на ум. Авось Славик поймет, что она хочет сказать. Должен понять. Кто, если не он? Никого не осталось.

«Все очень плохо, Слав».

Нюта подождала, не вспыхнет ли его имя зеленым, но Славы в сети не было. Она продолжила:

«Я поехала за луковицами с людьми, которым доверяла. А они мной пользовались. Знали, что Радионов помогает „Оттепели“. Наверное, хотели следить за ним через меня. Они сами из „Оттепели“, Слав. Это пиздец. Теперь один из них задержан с луковицами. Понимаешь? Радионову крышка. Мне крышка».

Славик отсутствовал. Сообщения отправлялись, даже доходили до него. Но он их не читал. Нюта посмотрела на время: пять двенадцать. Попробовала подсчитать, сколько сейчас у Славы. Но сбилась. Полежала немного, поджав под себя колени. Кажется, в йоге это называется позой ребенка. Успокоения она не приносила, зато спина перестала измученно ныть.

Наконец Нюта подняла себя с пола, включила в телефоне фонарик и принялась обрывать сухие листья у фиалок. Действие простое и ясное: видишь неживое, тянешь его, откладываешь в сторону. Момент, когда пересохший стебелек отрывался от живой части, приносил упоительное ощущение правильности, сотворенной собственными руками. Нюта шаталась в полутьме между горшками. Под пальцами скользили бархатистые листья и нежные бутоны. Она вдыхала слабый аромат фиалок: от оторванных стебельков пахло травой, от цветов – сладкой пудрой. Время исчезло, стало зыбким, как свет телефонного фонарика. Тишина обволакивала Нюту, будто массажное масло, чуть грела и расслабляла мышцы.

Когда во входную дверь настойчиво постучали, Нюта не испугалась. Просто вышла из темноты гардеробной в темноту прихожей и сняла цепочку. Бежать все равно было некуда. И незачем. За ней обязательно придут – не сейчас, так позже. Хорошо, что она успела привести в порядок фиалки. Не для них хорошо, конечно. Для нее.

– Извини, что я так поздно. Или рано… – проговорили из мрака подъезда.

Нюта всмотрелась. На пороге стоял Кеша – измученный и бледный, но точно не обратившийся в холодовика.

– Ты чего? – спросила она.

– Впусти, пожалуйста, – попросил он таким голосом, что Нюта просто не могла закрыть перед ним дверь.

19

Кеша долго копался с обувью в темноте. Потом снял дубленку и шапку, огляделся растерянно и положил их прямо на пол. Переступил через вещи длинными ногами и покорно пошел за Нютой на кухню. Там уже начало сереть. Значит, утро неспешно наступало, хотя по ощущениям ночь все еще оставалась ночью. Нюта снова включила фонарик в телефоне и положила его на стол так, чтобы луч светил в потолок. Стало чуть светлее. Голова у Нюты низко гудела, словно старый радиатор. И мысли в ней двигались нехотя и как-то неуместно. Например, о том, что под носом у Кеши зреет прыщ, а вот на щеках высыпаний стало поменьше. Интересно, это у него от плохой воды и от мыла? Или с гормонами что-то не то? Может, спросить? А то чего он приперся и молчит, смотрит на нее, как баран на новые ворота. Ерундовая какая фраза. И кто так говорил? Мама? Бабушка? Соседка какая-нибудь во дворе? Или Димасик? Интересно, он еще живой?

– У тебя есть попить? – хрипло спросил Кеша. – В горле пересохло ужасно.

– Нету. – Нюта села на краешек табуретки. – Воду отключили всю, а я не набирала…

– И света нет. – Кеша щелкнул выключателем. – Вся улица темная стоит. Сбой, наверное.

Они помолчали. Такие разговоры между ними случались на работе, но не часто. Кеша предпочитал трудиться молча, методично и поджав губы, чтобы ни одно слово с них ненароком не сорвалось. По первости Нюта пыталась его разговорить, но это ей быстро наскучило. А теперь Кеша сидел напротив и пристально смотрел на нее.

– Ты чего вообще? – начала она.

– Меня всю ночь в отделении держали.

Нюта скривилась. Как только Кеша появился на пороге, ей стало ясно, зачем он пришел. Каяться. Бедный Кеша. Сдавший Радионова, а может, и ее тоже. Теперь он изъест себя виной, еще сильнее похудеет, заболеет и тихонечко умрет в каком-нибудь пыльном кабинете института. Правда, Нюта об этом не узнает. До морозильной камеры слухи не доходят.

Нюта задышала глубже, чтобы справиться со злостью. Но злость не появилась. Только усталость. Пока она прислушивалась к себе, Кеша наклонился к ней и забормотал:

– Знаешь, мне даже страшно не было. Я перебоялся уже. Когда меня с самолета сняли, велели из города не выезжать, мол, за мной еще придут. И я все это время ждал. Все это время боялся. А когда пришли, оказалось, что страшило именно ожидание, а в моменте стало гадко, но не страшно. И я Радионова не сдал. И тебя не сдал. – Он улыбнулся. Вместо двух передних зубов темнели провалы. – Ну я же правда не знаю, чем вы там занимались. Или он один. Или только ты. Так и сказал. И вот что я думаю, Нюта. Ничего у них нет на Радионова, иначе бы они так не рыли. Отпустят этого идиота, а ты ему внуши, чтобы не высовывался больше…

Нюта не успела ответить. Кухонная лампочка вспыхнула, потом замигала, но все-таки разгорелась. Недовольно заворчал холодильник. В трубах заклокотала вода.

– Чай будешь? – спросила Нюта, поднимаясь. – Попьем вместе, и езжай домой. Я не знаю, что тебе сказать. Правда. Просто давай попробуем пережить один день. А дальше посмотрим.

Кеша кивнул, сложил руки на столе перед собой. Он сам походил на вырванный зуб. Или на выбитый. Нечто изъятое из привычного мира, высверленное и измученное, но продолжающее для чего-то существовать, пока кто-нибудь не смахнет его в пакет для утилизации.

– Тебе не больно будет пить горячее? – Нюта растерянно помолчала. – Может, обработать нужно? У меня обезболивающее есть. Дать?

Кеша пожал плечами.

– Никогда не оказывался в такой ситуации, – сказал он. – Не знаю, как правильно действовать.

– Начнем с чая?

– Да, давай начнем с чая.

Нюта набрала рыжеватую воду в чайник, разложила по двум кружкам пакетики. Подумала и достала с полки баночку. На самом донышке в ней лежали засахарившиеся кристаллики меда. Дождалась, когда вода закипит, и залила ею мед.

– Я тебе сладкого добавлю, – пообещала Нюта, не оборачиваясь.

Кеша что-то пробормотал. И тут же завибрировал телефон. Сообщения от мамы приходили в такую рань, когда та собиралась на работу к нулевому уроку. Ей, как почетной учительнице младших классов, позволили вести дополнительные занятия с самого начала зимовья. И Нюта старалась не думать, что ее мама преподает этим младшим классам. Наверное, рассказывает о важности сохранения снежного покрова. Или о значимости тех, кто его сохраняет.

«Это мама, – зачем-то написала мама, будто это мог быть кто-то другой. – Нюточка, ты в порядке, дочка? Твой-то вон! Вражина оказался, никогда он мне не нравился. Нюта! Может, тебе домой приехать? Я комнату твою прибрала как раз».

Нюта непонимающе уставилась в телефон. Перечитала сообщение. Снова ничего не поняла. Внутри искрящейся волной поднялось раздражение. Вечно эти сообщения ни о чем, вечно никакой конкретики, мама! Можно хоть раз напрямую? Только то, что ты хочешь сказать…

– Телевизор. – Голос Кеши, искаженный из-за выбитых зубов, стал совершенно неузнаваем. – У тебя есть телевизор?

– В комнате, – ответила Нюта быстрее, чем испугалась.

Кеша сидел за столом, держа перед лицом телефон. Он протер глаза – рука дрожала. Перевел взгляд на Нюту.

– Включи скорее новости. Тут о Радионове пишут…

Договорить он не успел, Нюта рванула в комнату. Пульт затерялся в складках пледа, брошенного на кресло. Нюта все никак не могла попасть пальцем по кнопке включения. Кеша стоял у нее за спиной и тяжело дышал. Дыхание его отдавало кислятиной. Нюта немного отстранилась, наконец включила телевизор, и в комнате их сразу стало трое: Нюта, Кеша и кукла-телеведущая. Звук был выключен, и та беззвучно открывала нарисованный рот. Ее хотелось смазать одним резким движением, толкнуть посильнее, чтобы она завалилась на спину.

– Смотри! – выдохнул Кеша, когда кадр сменился.

Вместо телеведущей на экране появилась картинка из зала суда. Ряд пустых лавок, боковая кафедра с высоким стулом судьи, стулья поменьше для обвинения, пустота там, где обычно стоят стулья защиты. Через прутья клетки подсудимого на оператора смотрело изможденное лицо пожилого человека. Кеша подскочил к телевизору и ткнул пальцем прямо в центр этого лица.

– Глеб Па-а-алы-ы-ыч, – по-старушечьи протянул он.

Нюта моргнула. И еще разок. Смысл маминого сообщения доходил до нее рывками, словно слабый интернет подгружал тяжелую страницу с картинками. Узнавание лица Радионова загружаться не желало. Тот стоял, вцепившись в прутья решетки. На нем был серый спортивный костюм. Кажется, в этом костюме Радионов приезжал на веселые старты, которые проводились в институте каждые майские праздники. Начальник прыгал в мешке, бегал марафон и раскачивался на брусьях. Все это – максимально нелепо, но старательно. Теперь он старательно поддерживал себя в вертикальном положении, повиснув на решетке. Нюта попыталась отвернуться, но шею перехватило.

Кеша вынул пульт из ее пальцев и включил звук. Комнату наполнил казенный голос судебного репортера. Нюта никак не могла уловить смысл, выхватывая из речи отдельные слова, одно страшнее другого: обвинение, экстремизм, запрещенная деятельность, подрыв государственного строя, нарушение снежного покрова, виновен, морозильная камера. Кеша издал булькающий звук и осел в кресло.

– В отношении Льва Гоца следствие продолжится. – Шум в голове заглушал и искажал голос репортера. – Его связь с террористическими организациями еще предстоит подтвердить. Следствие надеется, что арест Гоца станет первым в череде задержаний участников запрещенных ячеек на всех уровнях.

Нюта опустилась на пол рядом с креслом, прислонилась головой к подлокотнику. Когда Славик болел, он часто засыпал в кресле, завернувшись в плед. И пока он дремал, Нюта садилась вот так, позволяя его горячим пальцам легонько перебирать ее волосы. Теперь ей до болезненной судороги в животе хотелось, чтобы кто-то, пусть даже Кеша, погладил ее по голове, в то время как она сидела и пыталась осознать услышанное в новостях. Вместо этого Кеша поднялся на ноги.

– Надо ехать в институт. Там же архивы, бумаги, отчеты. Нужно их сжечь, получается.

– Кеш, они все уже нашли и опечатали. – Нюта чувствовала, что от каждого слова ей становится горше. – Ты лучше поезжай к врачу. С зубами что-то сделай.

– Ты не понимаешь, да? – Кеша склонился над ней и вдруг положил ладонь на ее макушку. – Они нас всех теперь убьют, Нюта. И тебя, и меня. И весь народ из отдела. Ты не слышала, что ли? Аресты на всех уровнях. А террористическая организация – это мы, получается.

– Ну и зачем тогда что-то жечь? Если они все уже решили.

– Чтобы им ничего не досталось. – Кеша подержал ладонь еще немного и распрямился. – Никаких наших наработок, никаких выводов и исследований. К черту все. Сожгу, что под руку попадется. Пусть забирают кабинет, пусть хоть поселятся там. И там же сгниют.

Он помолчал, смотря через комнату в окно, где рассветная серость начинала обретать очертания утра. Нюта разглядывала Кешу снизу вверх. Он оброс щетиной, несвежий воротник рубашки висел на тонкой шее, подбородок был испещрен следами от угрей. Трогательный и слабый Кеша. Упрямый и избитый Кеша. Слезы подступили к горлу, Нюта сглотнула их.

– Ну, бывай, – сказал Кеша и пошел в прихожую.

Нюта не встала его провожать. Она сидела, немного покачиваясь, и ждала, когда хлопнет дверь. Слезы хлынули сразу после хлопка. Нюта прижалась лицом к обивке кресла. Рыдания были отдельны от нее. Просто реакция тела на шок. Просто соленая вода из глаз, чтобы их перестало резать. Просто пауза, в которую можно немного поразмышлять. Не о Радионове и морозильной камере – их следовало оставить за скобками. О спасении. Своем. А может, и Радионова, если действовать быстро. Если очень повезет. Если Славик ответит ей сразу же. Если в месяцы, проведенные в разлуке, он не только пил холодное пиво на балконе, а в самом деле думал о том, как вытащить ее. Если. Если. Если. Теперь она готова хвататься за любой вариант. Вот теперь – да.

Не прекращая плакать, Нюта поднялась, дошла до гардеробной. Всхлипывая, нащупала телефон, разблокировала его, проморгалась, чтобы прочитать сообщение от Славика.

«У тебя получилось достать подтверждения своей работы с ними?» – спрашивал он, отставив в сторону все сочувствия и сожаления.

«Нет, – набрала Нюта. – Все слишком быстро случилось. Радионов, луковицы, арест. Никаких подтверждений нет. А они обязательны?»

«Да. Гуманитарную визу дадут, если ты докажешь свою связь с „Оттепелью“. Это единственный шанс, Нюта. Ты понимаешь?»

Нюта утерла лицо рукавом, подышала, чтобы успокоиться.

«Слав, мне пиздец как страшно», – призналась она.

«Соберись. – Кажется, Славик не был настроен утешать ее. – Мне нужна инфа от твоих приятелей. Любая, но достаточная, чтобы здесь поверили, что ты не просто сочувствующая. Что ты с ними».

Нюта уткнулась лбом в коврик, привезенный с юга. Они ездили туда со Славиком в конце лета, когда Нюта окончила третий курс. Пили сладкое винище, плавали в шторм и покупали перезрелый инжир в одной-единственной лавочке у толстого мужичка. В последний день отдыха мужичок предложил им коврик. На память. И они купили.

«Есть другой вариант, – написал Славик, пока она размышляла. – Взять с собой эту твою подружку. Вместе вам точно светит политическое убежище. С нее информация, с тебя контакт. Получится?»

«Не думаю, – быстро набрала Нюта. – Она не согласится».

«А ты уговори. – Славик начал отвечать быстрее, чем она успевала читать. – Вас там прихлопнут, как тараканов, Нют. Нельзя оставаться. Совсем нельзя».

«Я знаю, Слав. Я попробую».

Она отложила телефон. От разговора остался мерзкий привкус на языке. Будто лизнула прогорклое масло. Но раздумывать было некогда. Стоило замереть в одной позе, как голову заполнял холодный туман, из которого проступали застывшие черты посмертной маски Радионова. Нюта схватила рабочий телефон и набрала Таю.

– Да, – ответила та голосом человека, который не спал всю ночь. – Новости видела, не пересказывай. Соболезную насчет руководителя…

– Ты можешь ко мне приехать? Прямо сейчас.

– Настолько срочно?

– Да.

– Значит, приеду. Минут через пятнадцать буду, – сказала Тая и отключилась.

Пятнадцать минут Нюта провела, умываясь ледяной водой. Скулы свело, зубы разболелись. Зато перестали пылать глаза и кожа. И горло теперь сводило от холода, а не от страха. Тая постучала в дверь, когда Нюта утиралась жестким полотенцем. Из зеркала на нее смотрела опухшая тетка с красными пятнами на щеках. Нюта бросила в отражение полотенце и пошла открывать.

– Ты как? – с порога спросила Тая.

Нюта всхлипнула. И тут же оказалась в объятиях. Тая прижала ее к себе всем телом. Холодная с улицы, она остудила пылающую горем Нюту, успокоила бешено несущееся сердце.

– Мне так жаль, – шептала она Нюте в волосы. – Мне невероятно жаль. Прости, что мы тебя втянули. Радионов сам хотел нам помочь, а тебя никто не спросил. Прости, прости, это гадко. Так нельзя было.

Нюта вдохнула ее утренний запах: улица, снег, табак и тонкая нотка чего-то цветочного. Еще не весна, но обещание весны. Надежда на то, что весна возможна.

– Мы можем уехать, – выпалила она. – Ты и я. Из страны.

– Перестань. – Тая прижала ее еще крепче. – Границы закрыты. Никто нас нигде не ждет. Мы сами по себе.

– Нет, ты не понимаешь. – Нюта отстранилась. – Мой друг, он уехал в начале зимовья, но мы с ним общаемся. Он может нас вытащить, если мы докажем, что связаны с оппозицией. Нам дадут гуманитарную визу…

Тая прищурилась.

– А вот насчет друга давай подробнее. Только дверь закрой.

Пока Нюта копалась с замком и цепочкой, Тая размотала шарф, сняла куртку и осталась в клетчатой пижаме.

– Ну ты же сказала, что срочно. – Она развела руками. – Вот я и примчалась. Так что за друг?

– Слава. Мы с ним учились вместе, и квартиру снимали, и вообще все у нас было общее. Но Славик смог уехать, а я нет. – Нюта пошла на кухню, Тая последовала за ней. – Он придумал, как нам сохранить контакт. Там какие-то ви-пи-эны мудреные. Закрытый мессенджер.

Тая смотрела на нее округлившимися глазами. Села на стул, взяла протянутую чашку, но пить не стала.

– И как часто вы общаетесь?

– Часто. – Нюта пожала плечами. – Каждый день практически. Без него я уже из окна вышла бы.

– Та-а-ак. – Тая сцепила пальцы на чашке. – И о нас с ребятами ты ему тоже рассказывала?

– Немного. И он сразу понял, что ты не просто так со мной познакомилась. – Нюта попыталась ухмыльнуться, но вышло криво. – В общем, Слава знает, что Радионов выводил для вас луковицы.

– И что тебе их оставил, тоже знает? И что мы за ними поехали?

Нюта села напротив нее, глотнула горячего.

– Слушай, он мой лучший друг. Считай, родственник. Ему можно доверять. И он нас вытащит.

– Нет, ты ответь. Твой Слава знал, что мы поехали забирать луковицы из ячейки? Время, место?

– Ну… Знал, да. И что?

Тая потерла глаза, подышала глубоко и часто.

– Ладно. Допустим. И что ему от меня надо?

Ее тон сбивал с толку. Она говорила нарочито ровно, равнодушно даже. Вот только ногой под столом отбивала рваный ритм. И вся была словно сжатая пружина. Еще секунда – и сорвется.

– Ему нужны подробности твоей работы в «Оттепели».

– Что-нибудь еще?

– Не знаю. – Нюта заерзала на стуле. – Контакты, доказательства… Нужно, чтобы там поверили: нам опасно здесь оставаться.

– Всем опасно тут оставаться. – Тая то ли закашлялась, то ли засмеялась.

– Зачем ты так? Если не хочешь мне помочь, подумай о себе… Теперь всех загребут.

– Ну, теперь-то точно. – Тая поднялась, нависла над Нютой. Волосы она не заколола, и темные кудри заслонили их лица, будто шатер. – Покажи мне телефон, через который ты со Славиком общаешься.

– Зачем?

От ее волос пахло цветочным, неуловимо весенним, невозможным к распознаванию, и Нюта никак не могла перестать гадать, чем именно.

– Просто покажи.

Нюта послушно встала, пошла к гардеробной. Тая следовала за ней. Вспыхнула розовая лампа. Нюта ожидала, что Тая изумленно охнет, но та осталась безучастна к фиалковым зарослям. А вот телефон вызвал у нее неподдельный интерес.

– Значит, Слава установил сюда всяких штук, которые обходят блокировки, так?

– Ну да. Он не был уверен, что подействует. Но, как видишь, все работает.

– Ага, вижу. – Тая покрутила телефон в руках. – Можно посмотреть переписку?

– Зачем?

Тая осторожно вложила телефон в ладонь Нюты.

– Не хочу тебя пугать, но никакой связи с уехавшими давно уже нет. Совсем. Буквально с первых дней зимовья все сети у нас стали автономными. Поэтому так хреново все работает, но не суть. Главное, что общаться с кем-то по ту сторону невозможно, Нют. Никак.

Нюта отступила на шаг, прижала телефон к груди. Тот был чуть теплый, почти живой. Его хотелось защитить и спрятать. И уж точно не выворачивать нутро переписки перед злым и внимательным взглядом Таи.

– Значит, у Славика получилось невозможное.

– Или тебя пасут начиная с его отъезда. Ты работаешь в стратегическом НИИ, ты ведешь стратегическую разработку. Это не твой выбор, тебя из страны не выпустили. И при этом поддерживаешь контакт с уехавшим. Ну, якобы…

– Перестань. – Нюта уперлась спиной в полку, отступать дальше было некуда. – Мы с ним голосовыми перебрасываемся, фотками, он даже видео посылал…

– Видео? – Тая нахмурилась. – Там просто фон какой-то с голосом?

– Нет! – получилось громче и отчаяннее, чем Нюте хотелось бы. – Слава себя снимал. И квартиру свою новую. И это точно он. Показать?

– Покажи, да. Но давай на большом экране посмотрим. У тебя есть ноут и переходник?

В коробке со шнурами, кабелями и зарядками Нюта копалась старательно, но бестолково. Руки стали вялыми, пальцы подрагивали, а кожа по всему телу горела, как при температуре. Нюта даже потрогала лоб, но понять, есть ли у нее жар, не смогла. Вспомнила только, что Славик умел определять температуру одним легким прикосновением. И готовил чудо-чай с малиновым вареньем, медом и двумя ложками водки, который ставил на ноги за одну очень потную ночь.

– Давай я сама, – мягко предложила Тая и забрала коробку.

Нужный переходник тут же был найден и подключен к ноутбуку. Нюта положила рядом телефон. Тот будто почувствовал и вспыхнул оповещением.

«Какие новости?» – написал Славик.

– Не отвечай! – резко вскрикнула Тая и накрыла телефон ладонью. – Давай сначала посмотрим видео.

– Послушай, это точно он. Ну я же знаю Славика. Это его манера, его словечки. Все приколы наши… Этого никто не воссоздал бы…

– Ню-та, – по слогам оборвала ее Тая. – Нейросети сейчас любую манеру перенимают. Достаточно проанализировать ваши старые переписки. Ну чего ты как маленькая?

– Я поняла бы, – упрямо качнула головой Нюта. – Я обязательно поняла бы.

– Значит, я просто перестраховываюсь, – легко согласилась Тая. – Посмотрим видео. И выдадим твоему Славику всю инфу, какая у меня есть. Пускай выбивает тебе гуманитарную визу. Вместе придумаем, как тебя вывезти.

Нюта понимала: так говорят с больным ребенком. Уговаривают на укол, обещают, что доктор только посмотрит, а потом будет мороженое, новая кукла и тысяча воздушных шариков. Даже пятилетка не поверит елейному тону мамы, глядящей при этом ледяными от тревоги глазами. Даже пятилетка не поверит, но Нюте очень хотелось, чтобы Тая говорила правду. Черт с ней, с новой куклой, – главное, признай ошибку, скажи, что нагнала паники. Главное – пусть Славик останется реальным.

– Ладно, – пробормотала Нюта. – Давай посмотрим.

Перенос минутного видео с телефона в ноут занял слишком мало времени. Нюта смотрела, как стремительно движется шкала загрузки, и больше всего желала выбежать в комнату, распахнуть окно и прижаться пылающим лицом к снегу, наметенному за ночь на внешний подоконник. Но Тая стояла позади, щелкала суставами пальцев и напряженно молчала. Наконец ноут пискнул и тут же запустил видеоплеер.

Нюта просматривала это видео множество раз. Сначала появляется лицо. Он чуть помятый, но очень родной, в полосатой футболке с маяком. Говорит бодро, улыбается широко: «Вот такие у меня теперь хоромы! Восемь квадратов комната, шесть квадратов кухня. И душевая, с туалетом совмещенная. Но главное – балкон!» Он переключает камеру и показывает, что с балкона видно гору и два соседних дома. Потом садится на плетеный стул и возвращается в кадр: «Планирую сегодня тут бахнуть пивка, а завтра уже подумать, как дальше жить».

Нюта смотрела на него, такого родного и знакомого, и внутри ворочались острые клешни – что-то было не так. Лицо Славика будто чуть отставало от тела. И все его улыбки, морщинки и прищуры складывались в узнаваемую, но тревожную картину. Словно силиконовая маска. Словно не-жи-во-е.

– Видишь? – горячо выдохнула Тая. – Это нейросеть зарендерила его лицо. Или как там это делается? Короче, технология. Снимают левого человека и приделывают к нему нужное лицо. На маленьком экране не разберешь.

Нюта оттолкнула Таю локтем. Розовый свет облепил ее, как мокрая простыня, соцветия фиалок поглядывали с любопытством, мол, вот ты ду-у-ура, Нюточка, вот ты ду-у-ура. Никакого тебе Славика. Никакой тебе надежды. Двести три дня бесконечной зимы. И еще столько же впереди, а потом еще столько же, и еще. И так – пока не сдохнешь. Ты одна. И все. Не высовывайся, говорил Славик, уезжая. Не высовывайся, вторил ему симулякр, поселившийся в телефоне. А она верила. И не видела разницы. Радовалась тому, как быстро он отвечает на сообщения. Грелась об узнавание их шуточек. Ценила, что Славик не отдаляется, не меняется, не исчезает. Остается ее Славиком. А он, наверное, и думать о ней уж забыл. Была Нюта, да снегом замело.

– Нют, – попыталась дотронуться до нее Тая.

На экране ноутбука силиконовой маской улыбался кадавр из статиста, умноженного на работу нейросети. Крик рвался из груди, выталкивая остатки воздуха. От внутреннего раскаленного жара начала плавиться кожа. Нюта чувствовала, как та стекает по щекам. Фиалки смотрели на нее, покачивая бутонами. Славик взял их, чтобы Нюта заботилась. И она заботилась. Слала фотографии, отчитывалась о поливе и удобрении. Вот, наверное, хохотал над ней куратор, приставленный холодовиками. Дура ты, Нюта. Дура.

– Нют, давай ты воды попьешь и приляжешь. – Тая схватила ее за запястье.

– К черту иди! – зарычала Нюта и толкнула ее еще сильнее.

Тая пошатнулась, врезалась в стол с горшками. Один закачался и свалился на пол. Земля рассыпалась.

– Успокойся, – строже сказала Тая. – Да, тебя обманули. Тебя использовали. Да, ты нас сдала. Но ты не хотела, так любой мог попасться. Нельзя сейчас истерить, надо думать, как выбираться будем…

Нюта ее не слушала, она смотрела на вывороченную фиалку под ногами, на то, как обнажились маленькие белые корешки. Нужно было поднять цветок, постараться спасти. Нюта опустила стопу на соцветия и с наслаждением почувствовала, как те хрустят, превращаясь в кашу из зелени и земли. Она замахнулась и смела со стола остальные горшки. Раз, два, три. Все, до каких дотянулась. И принялась топтать их. К черту надежду. К черту весну. К черту всех. Ее обманули, ее использовали. Ее оставили тут замерзать. А если так, то самое время замерзнуть.

Нюта стряхнула с себя руку Таи, вышла в коридор, расстегнула джинсы и вышагнула из них. Следом на пол полетел свитер. Кожа пылала от жара и невозможности дышать. Нюта стянула и отбросила в сторону носки. Сняла цепочку с двери и голыми ногами ступила на подъездный кафель. Стало чуть прохладнее. Тая что-то кричала ей в спину, но это было неважно. Нюта спускалась по лестнице. В квартирах уже копошились, собираясь на работу. Окна подъезда чуть слышно потрескивали от мороза. Наверное, опять объявили оранжевый уровень опасности. Вероятно, снаружи сейчас примерно столько же, сколько в морозильной камере, куда бросили Радионова медленно умирать от обморожения.

Говорят, это самая легкая смерть. Просто сон. Глубокий и ровный. Спокойный сон. Вот бы Радионов просто уснул в камере. Вот бы Димасик просто уснул у поваленного дерева. Вот бы она сама просто уснула сейчас в сугробе у дома. Например, вот в этом. Он ничем не хуже других.

Нюта легла на снег, как была – в трусах и майке. Вытянула ноги, раскинула руки, уперлась затылком в сугроб. Раньше так делали снежных ангелов, а теперь нарушали снежный покров. Холод не обжигал, скорее окутывал. Нюта закрыла глаза и представила, как последнее ее тепло пробуждает невидимые луковицы глубоко в земле, как сквозь ее замерзшее тело начинают прорастать зеленые тугие стебли. Как холод глушит боль. Как она засыпает прежде, чем бутоны раскрывают желтые лепестки. Как через сон – глубокий настолько, что станет последним, – до нее доносится сладкий запах нарциссов. Больше ничего не нужно. Больше ничего и нет.

– Вставай. – Голос Таи раздался откуда-то сверху, и тут же знакомая горячая сухая ладонь обхватила Нюту за предплечье и потащила наверх. – У нас еще много работы.

Конец первой части

Content

Ольга Птицева
Двести третий день зимы

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19