Рудашевский Е.

Почтовая станция Ратсхоф. Кн. 2. Приют контрабандиста

© Рудашевский Е. В., текст, 2024

© ООО «Издательский дом «КомпасГид», 2024

* * *

In angello cum libello

Получалось, что мы плывём на всех парусах искать сокровища. Или же искать карту сокровищ. А может, сначала одно, потом другое… Я знала, что много опасностей встретится нам на пути. И есть риск потерять саму себя.

Гастон Буайе. Ромашка. Легенда о пропавшем пирате

Как хорошо было бы стать вольной птицей, или бабочкой, или каким-нибудь другим крылатым существом! Тогда я путешествовала бы одна по этим чудным лесам!

Майн Рид. Оцеола, вождь семинолов

Глава первая

Охотники за сокровищами

Фракийский оракул предрёк царю Александру власть над половиной населённого мира, и его солдаты поверили, что за перевалами Родоп их ждёт бессмертие. Спустя три века оракул пообещал такую же власть императору Августу, а в наши дни отзвуки тех предсказаний заставили меня и моих друзей отправиться в Родопские горы на поиски сокровищ.

В самолёте я читала о странствиях Александра Великого и надеялась, что наше путешествие пройдёт не менее увлекательно. Воевать с сатрапами Малой Азии и захватывать даже самую скромную часть мира мы, конечно, не собирались, а вот побродить по диким лесам и поболтать с непокорными бессами я бы не отказалась. Но македонским солдатам было проще. Они не возились с ковидным сертификатом, не боялись, что их родители забудут оформить согласие на выезд своей несовершеннолетней дочери за границу, и не ругались с Настей за место возле окна, которое в итоге всё равно заняла тётя Вика, Настина мама. Ну и в Шереметьеве во время первой пересадки македонские солдаты явно не кисли, а ведь нас ещё ждала пересадка в Софии – три перелёта вместо обычных двух! Спасибо пандемии. Хорошо, что Болгария вообще впускала туристов из России.

Высунувшись в проход между рядами, я пожаловалась Гаммеру, что реальные приключения не так интересны, как книжные. На страницах «Охотников за сокровищами» герои перемещались буквально по щелчку. Щёлк – и ты в другой стране. Или на другом континенте. У Паттерсона никто не томился в очередях к стойке паспортного контроля и не задыхался в медицинских масках. Гаммер отвлёкся от фильма и, выслушав меня, сказал, что дальше будет веселее, а если не будет, то мы всё равно молодцы. Люди слишком ценят свой минимальный комфорт, и сейчас мало кто доверится карте сокровищ. Поохают, пофантазируют, напишут о ней пост во «ВКонтактике» и этим удовлетворятся. А мы не удовлетворились, хотя у нас и карты не нашлось. Вместо неё – головоломка, решённая едва наполовину и якобы ведущая к сундуку Смирнова. Ну и ворох дополнительных подсказок, которые и подсказками назвать трудно.

Гаммер вернулся к фильму. Надел наушники, отжал паузу, и я увидела, как на экране, встроенном в подголовник, длинноволосый Брэд Питт отрубил руку наголо остриженной девушке. Кажется, её укусил зомби. Гаммер такое любил.

Откинувшись на спинку кресла, я подумала, что с Настей, Гаммером и Глебом поездка получится увлекательной и без всяких сокровищ. Не зря же Настя в Калининграде оформила нам отдельную страховку и, довольная, на последнем собрании детективного отдела «Почтовой станции Ратсхоф» зачитала её гарантии: «При возникновении у вас гражданской ответственности мы произведём выплату третьему лицу для возмещения причинённого ему имущественного ущерба». Да, с Настей не соскучишься. Но я, конечно, предпочла бы обойтись без имущественного ущерба третьим лицам. Мне хватило и разгромленной стены в доме маячника.

Настя и тётя Вика смотрели какие-то ролики в Настином айфоне. Глеб, сидевший с Гаммером, спал. Ему не мешали ни шум двигателей, ни холод кондиционера. Гаммер любовался штурмующими Иерусалим зомби. Неприкаянная, я потыкала экран перед собой и достала синий томик Светония. «Жизнь двенадцати цезарей» помогла решить часть головоломки – ту, где говорилось о пророчествах фракийского оракула, – и я опять понадеялась на её помощь.

Открыла книгу и ужаснулась! Сплошные войны, интриги, предательские удары ножом и прочая кровь. Вот и Август из рода Октавиев, каким бы он ни был Божественным, развлекался то пытками, то казнями. Заставил двух знатных пленников – отца и сына – тянуть жребий, чтобы определить, кто из них умрёт, и «потом смотрел, как оба они погибли: отец поддался сыну и был казнён, а сын после этого сам покончил с собой». На мартовские иды Август собрал триста человек у алтаря и «перебил их, как жертвенный скот». Когда же славному императору не понравился какой-то там судья, он «приказал центурионам и солдатам стащить его с судейского кресла, пытал его, как раба, и, не добившись ничего, казнил, своими руками выколов сперва ему глаза». Серьёзно?! Мало казнить, нужно ещё сперва выколоть глаза?! И это не помешало Светонию написать, какой Август замечательный и сколько хорошего он сделал для своей страны. А незадолго до его рождения кто-то предсказал, что в Риме вот-вот родится будущий император, и сенат, опасаясь потерять власть, на целый год запретил выкармливать младенцев. Взял и запретил! В общем, там была жуткая история, а новых подсказок в тексте не обнаружилось.

Дочитав главу про Августа и пролистав другие главы, я убрала книгу. В итоге обдумывала не головоломку Смирнова, а судьбу римских всадников, предпочитавших отрубать себе большие пальцы рук, лишь бы вернуться из армии домой. Всё это было ужасно, и хотелось верить, что сейчас, летом две тысячи двадцать первого года, подобное невозможно, что войны и вынужденные отрубания собственных пальцев остались в прошлом. К счастью, стюардессы повезли тележку с едой, и я переключилась на недовольство сэндвичем с кетой. Хлеб был сухой и едва жевался, однако на время перекуса разрешалось снять маску, и на том спасибо.

Настя и тётя Вика отвлеклись от айфона, и мы заговорили о доме, арендованном тётей Викой в Созополе. Гаммер ещё какое-то время смотрел фильм, затем сорвал наушники и с возмущением сказал, что «Аэрофлот» вырезал из «Войны миров Z» эпизод с крушением самолёта, а он, по словам Гаммера, был чуть ли не лучшим. Повозмущавшись, Гаммер вызвался найти другие фильмы с авиакатастрофами, чтобы узнать, все ли они подверглись авиацензуре. Я пожелала ему удачи и открыла путеводитель по Болгарии – самый обычный, из оранжевой серии.

Ничего особенного не обнаружила, но повеселила Настю и тётю Вику всякими историями вроде той, когда владельцы курорта «Золотые пески» закупили два вагона ежей, чтобы избавиться от змей. Прочитала, что «тушёная свинина» по-болгарски – «задушено свинско», «глазунья» – «яйца на очи», а «невеста» – «булка». Мы с Настей посмеялись, а потом я прочитала, как сорок болгарских девушек переплели свои косы и бросились в море, чтобы не попасть в плен к туркам.

– Утонули? – спросила тётя Вика.

– Утонули, – кивнула я.

– А зачем косы переплетать?

– Чтобы уж наверняка, – ответила Настя.

Опять страсти… Дальше я листала путеводитель молча. Искала что-нибудь связанное с головоломкой Смирнова. Нашла лишь описание минеральных источников, где купались римские императоры, и примечание, что свои знаменитые скрипки Страдивари делал из родопского клёна. Вот и всё. Ничего толкового про Родопские горы в путеводителе не рассказывалось, а Маджарово, куда лежал наш путь, вообще не упоминалось. Неудивительно, ведь этот невзрачный городок ни император, ни самый захудалый префект не посещали.

Когда мы приземлились в Софии, болгары заставили нас пройти экспресс-тестирование – каждому в нос лихо пропихнули пластмассовый зонд, разве что до мозга не достали. Унизительная процедура для охотников за сокровищами. От теста не спасли никакие сертификаты о вакцинации. Потом медбрат поколдовал с колбочками, вылил их содержимое на лоточки, и мы минут десять ждали, прежде чем получить разрешение идти дальше.

Последняя пересадка выдалась короткая, но заняться в аэропорту Софии было нечем, и Гаммер позвал нас прогуляться снаружи. Мы увидели вполне греческий пейзаж с овеянными дымкой горами. Ну, в Греции я не была, но представляла её именно такой. Горы вставали тёмно-зелёные, с жёлтыми проплешинами выгоревшей от зноя травы, а небо стелилось белёсое, как мои выцветшие джинсы. Солнце припекало, и захотелось немедленно отправиться на поиски приключений, однако объявили нашу посадку, и мы поплелись обратно в аэропорт. Расселись по тесным рядам самолёта, и стюардесса, щёлкавшая механическим кликером, ещё не пересчитала пассажиров, а тётя Вика уже натянула розовую маску для сна и засопела. Медицинскую маску и надувную подушку она тоже подобрала розовые. Настя, теперь сидевшая с Глебом, уснула у него на плече, мне же спать не хотелось.

В самолёте «Болгария Эйр» встроенных в подголовники экранов не было, и Гаммер вытащил из рюкзачка «Дьявольскую колонию» некоего Роллинса. Я попробовала читать вместе с ним, но до конца книги осталось не больше полусотни страниц, и я ничего не поняла. Попросила Гаммера вкратце объяснить, в чём там суть. Гаммер поначалу нехотя, а затем с увлечением рассказал, как в доисторические времена, задолго до моих Августов и Александров, израильские жрецы взялись выковать дамасскую сталь и случайно изготовили армию наноботов, способных расщеплять материю.

– Серьёзно? – поморщилась я.

– А то! – Гаммера явно порадовала моя реакция.

– Армию наноботов?

– Да! Жрецы запечатали их в египетские похоронные сосуды и, спасаясь от ассирийцев, сбежали с ними в Северную Америку.

– С ними – это с ассирийцами?

– С ними – это с сосудами.

– Ясно.

В Северной Америке израильские жрецы познакомились с индейцами, построили копию храма Соломона, и всё шло хорошо, а потом они испугались, что индейцы украдут наноботов и натворят дел, поэтому спрятали сосуды в глубокой пещере. Чтобы уж наверняка защитить тайник, жрецы всей многотысячной толпой дружно убили себя и похоронили свои знания вместе с собой.

Гаммер рассказал, как уже в наши дни исследователи вскрыли наногнездо наноботов и чуть не уничтожили человечество, точнее, чуть не вызвали извержение супервулкана, способного погубить жизнь на планете. Наноботов не остановил бы даже ядерный удар, хотя герои «Дьявольской колонии» как раз подумывали бахнуть по ним ядерной ракетой, и всё бы закончилось печально, но в дело вступил суперсекретный отряд из учёных качков и у мира появился шанс на спасение.

– Вот. Тут самая развязка, – Гаммер ткнул пальцем в раскрытую книгу.

Я почувствовала, что она убаюкает меня быстрее учебника физики, и предоставила Гаммеру лично разбираться со спасением планеты, сама же занялась более приземлёнными проблемами: открыла на смартфоне материалы по головоломке Смирнова и пробежалась по ним ещё разок.

За последние полгода мы выяснили, что однофамилец нашего Глеба, Смирнов Александр Васильевич, в начале девяностых разбогател на игорном бизнесе в Калининграде и основал судоремонтную компанию «Варягъ». Офис «Варяга» располагался неподалёку от моего дома, на одной из Причальных улиц. Не зря Смирнов на единственной найденной Гаммером фотографии показался мне знакомым – я могла увидеть его, когда мы с девочками гуляли по Портовой. Со временем он перебрался в Польшу, где разбогател ещё больше и посвятил себя благотворительности – от скуки или уж не знаю от чего: помогал восстанавливать исторические здания, спонсировал школы и музеи. Потом сказалось старое увлечение азартными играми, и Смирнов занялся организацией соревнований. Заставлял польских школьников искать подсказки, разгадывать шифры. В награду вручал макбуки, назначал стипендии. Предчувствуя скорую смерть, сыграл по-крупному.

В мае прошлого года Смирнов опубликовал в краковской «Дженник Полски» головоломку и объявил, что она приведёт к сокровищам. Добраться до сундука – ну, это Гаммер предположил, что речь идёт о сундуке с золотом или чем-то не менее ценным, – мог любой желающий. Достаточно было превратить головоломку в полноценную карту с красным крестиком посередине. Смирнов пообещал следить за поисками и сообщить о появлении победителя, а если с головоломкой никто не справится, через два года опубликовать её решение на страницах той же газеты.

Охотников за сокровищами собралось много, однако в ноябре Смирнов скончался. «Дженник Полски» напечатала обращение его юриста, некоего Йозаса Новакаускаса, и тот заверил всех, что сокровища по-прежнему ждут своего обладателя, но история с их поисками постепенно заглохла, а сейчас, когда до публикации разгадки осталось десять месяцев, и вовсе забылась.

Головоломка, названная лабиринтом мертвеца, оказалась слишком сложной. Гаммер нашёл в интернете десятки спорных решений, ни одно из которых не привело к сундуку, если только какой-нибудь ушлый охотник не выкопал его втихаря. Никто не мешал тому же юристу Новакаускасу воспользоваться смертью Смирнова и присвоить спрятанное им золото. Многие вообще подозревали, что эта история – обыкновенный розыгрыш. И всё же мы с Настей, Гаммером и Глебом отправились в Болгарию, а тёте Вике, конечно, сказали, что просто хотим поваляться на пляже.

У нас, в отличие от большинства охотников, были дополнительные подсказки. Благодаря им замысловатое «Дорога древних людей вьётся между белой вершиной, где пламя дважды предрекало божественную власть, и обителью того, чей голос заставлял умолкнуть соловьиных птиц» превратилось во вполне конкретное «Река Арда течёт между Перпериконом, где прорицал фракийский оракул, и Татулом, где был похоронен Орфей».

«Над излучиной дороги, залитой океанами огней, морями крови и озёрами смеха, открыта дверь» превратилось в «Арда изгибается возле города Маджарова, где миллионы лет назад извергался вулкан, век назад убивали болгарских беженцев, а теперь отдыхают туристы». Лишь слова́ про «дверь» мы пока не разгадали, как и всю вторую половину головоломки: «Но в неё не войти без ключа. Ключ отыщет тот, кто поднимется к золотым ветвям с золотой листвой и вдалеке увидит слепые окна чужого мира. Вместо слов останется белый туман, и в лесной земле, как девять солнц, засияет тёмная темница. Она расскажет о сокровищах, когда вымысел покинет правду».

О каких ветвях и окнах идёт речь, мы не знали. Надеялись выяснить это в Маджарове и, если повезёт, собственноручно выкопать сундук.

Дочитав «Дьявольскую колонию», Гаммер сказал, что там за всеми событиями стояли рыцари-тамплиеры, хотя поначалу звучали намёки на масонов, но, главное, с наноботами удалось покончить.

– Мир спасён!

– Вот и славно, – кивнула я.

Мы с Гаммером немножко поговорили о золотых ветвях с золотой листвой – они могли указывать на содержимое сундука Смирнова, – затем пилот объявил о посадке, и я уставилась в иллюминатор, стараясь разглядеть Чёрное море или Бургас. В сумерках увидела лишь смутные огни разбросанных по побережью зданий.

Пластмассовые зонды-тампоны нам в нос больше никто не пихал, и, получив багаж, мы довольно быстро добрались до парковки. Пока тётя Вика с Настей искали такси, я скинула в семейный чатик пару фотографий. Мама и папа тут же поздравили меня с прибытием. Чуть позже ответила бабушка Нина – с ошибками и сдвоенными запятыми.

Я бы с радостью взяла маму в Созополь. Она дни напролёт продавала открытки, пекла тортики – совсем замаялась в почтовой станции и, в отличие от папы, Болгарию не видела. Правда, и папа был тут давно, когда ему едва исполнилось пятнадцать. Бабушка Нина ещё жила с первым мужем, моим родным дедушкой, и они втроём прилетели сюда отдохнуть. Папа заболел, и отдых «превратился в сплошной кошмар» с мотанием по местным поликлиникам. Неудивительно, что бабушка Нина не любила вспоминать Болгарию, как не любила вспоминать и первого мужа. Если бы не болгарская открытка с полуразрушенным особняком на фоне лысоватых гор – она висела у нас в торговом зале за кофемашиной, – я бы вообще не узнала о той поездке. Открытку папа купил в Кырджали, а это в двадцати километрах от «белой вершины» из головоломки Смирнова и в полусотне километров от Маджарова! Удивительное совпадение, хотя Болгария не такая уж большая и тут всё относительно близко.

Тётя Вика нашла шестиместный фордик, и мы выехали из аэропорта Бургаса прямиком в Созополь. За окном окончательно стемнело, рассматривать было нечего, и тётя Вика расспрашивала меня о школе. Я отвечала уклончиво. Настя ещё не сказала родителям, что, завалив обществознание, на десятый класс осталась в гумтехе. Мы-то с Глебом поступили в соцгум, хотя Глеб перевёлся к нам лишь в ноябре и не слишком усердствовал в учёбе – частенько уезжал в Петербург, где по-прежнему жила Татьяна Николаевна, его мама. В калининградском доме Глеб томился в одиночестве и за последние полгода даже не успел толком распаковать вещи.

Водитель понял, что мы из России, и включил русский шансон. Из динамиков загрохотало что-то о ворах, авторитетах, наганах, и мы слушали душераздирающее «Раз пошли на дело, выпить захотелось».

В ночи я не разобрала, когда мы въехали в Созополь. Арендованный тётей Викой двухэтажный дом располагался в глубине прибрежного квартала, и у калитки нас встретила улыбчивая домработница Оксана.

Мы предпочли бы сразу завалиться спать, но Оксана показала нам комнаты, объяснила, как пользоваться кухней, ванной, перечислила ближайшие магазины и заодно рассказала о себе. Не умолкая, призналась, что живёт в Одессе, а каждое лето приезжает сюда работать. У неё замечательная хозяйка, и хорошо, что украинцам можно три месяца находиться в Болгарии без визы, а каждый месяц она получает от хозяйки шестьсот долларов, и это вполне себе недурно. Жаль, в пандемию сейчас мало туристов из России, но они есть – мы обязательно их найдём, – а вот цыгане вытворяют всякое и в обменных пунктах одурачат только так, хотя там, конечно, работают не цыгане, а самые обычные болгары, но переживать не надо, ведь Оксана сама обменяет по выгодному курсу наши доллары на местные левы, потому что хозяйка выдаёт ей зарплату именно в левах, а зачем они ей в Одессе.

Оксана заболтала нас до потери пульса, и я едва дотащилась до кровати.

Рано утром меня разбудили громкие голоса под окном. Там Оксана подкараулила хозяйку дома и на смеси украинского, болгарского и английского потребовала немедленно выплатить ей всю зарплату за три месяца ну или хотя бы за два. Добившись своего, Оксана пришла менять наши доллары, и поспать лишний часик мне не удалось.

Я понадеялась собрать выездное заседание детективного отдела и обсудить предстоящую поездку в Маджарово, однако Настя с тётей Викой повели нас к морю, и заседание мы отложили. Дойдя до ближайшего пляжа, расчерченного рядами белых зонтиков и шезлонгов, бросились в воду, и я потом минут десять выгребала из закрытого купальника комочки зелёных водорослей. Насте в открытом купальнике было проще.

Пока тётя Вика намазывалась солнцезащитным кремом и жаловалась Глебу на пандемию, лишившую её более привычного отдыха в Испании, мы с Настей и Гаммером фотографировались. Завалили друзей и родных снимками, затем купили у пляжного торговца громадные кифлы с шоколадом – этакие маслянистые рогалики по четыре лева за штуку. По ближайшим зонтикам тут же расселись чайки. Они то одним, то другим глазом поглядывали, как мы уплетаем чересчур жирные и не такие уж вкусные кифлы с капающим на песок шоколадом.

Наевшись, мы вновь помчались купаться и отплыли подальше от водорослей в прибойной полосе. Я малость выдохлась и легла на спину. Мягко покачивалась на волнах. Настя покачивалась рядом, а Гаммер наяривал вокруг кролем и баттерфляем – демонстрировал, что съеденная кифла ему не мешает. Устав от показных заплывов Гаммера, мы с Настей перехватили его и попробовали притопить. Когда к нам присоединился Глеб, Настя сразу перебралась к нему, а я ещё поборолась с Гаммером, но безуспешно, хотя он явно поддавался. Мне стало неловко от нашей возни, да и Настя с Глебом отплыли в сторонку, словно не хотели нам мешать, и я предпочла вернуться на берег.

После полудня тётя Вика купила нам по большому гиросу со свининой. На палатке, торговавшей гиросами, было написано: «Пилешко и свинско месо по избор», – что означало «Курица и свинина на выбор». Гаммер заявил, что русским в Болгарии можно обойтись без переводчика. Мы с Настей поспорили, что он не прочитает следующую надпись, и отправились на её поиски. Нашли объявление на входе в аптеку: «Моля, влизайте задължително с маска и по един човек, след дезинфекция на ръцете!». Признали свою находку слишком уж простой. Опередив Гаммера, Настя сама перевела написанное:

– «Умоляем, влезайте к нам с маской и по одному чуваку со следами дезинфекции на рыльце!»

Тётя Вика предложила посмотреть на главный городской пляж, и мы зашагали дальше по улице. Настя с тётей Викой так и шли, закутанные в полотенца поверх купальников, а мы с Гаммером и Глебом переоделись в городскую одежду. На ходу подмечали вывески, веселили друг друга нелепым переводом и сверялись с «Гугл-переводчиком». Гаммер пришёл в восторг от жёлтых табличек «Не пипай! Опасно за живота!» на трансформаторных будках. Сказал, что раздобудет такую и повесит у себя в комнате. Даже попробовал сковырнуть одну, но тётя Вика ему помешала.

Мы с Настей и Гаммером продолжали веселиться, а Глеб невозмутимо шёл рядом с тётей Викой. В чёрных брюках и тёмно-синей водолазке, в очках с тоненькой оправой «Молескин», он казался лет на пять старше своего возраста – ну уж на три года точно – и расплачивался за свою невозмутимость «взрослыми» разговорами с тётей Викой. Кажется, ей чуть ли не впервые понравился Настин парень.

Мы убедились, что главный пляж Созополя ничем не лучше прежнего, и двинулись в старый город, клином вдававшийся в море и напоминавший полуостров. Прогулялись по брусчатым улочкам возле ветхих деревянных и новых каменных домов, заглянули в антикварный магазин, на прилавки которого будто выгребли всё с полок бабушки Нины: поливные керамические кувшины, деревянные чехлы для флакончиков, стеклянные игрушки.

Полуостров старого города закончился домами над обрывом. Мы нашли узкий проход между ними, а там набрели на целую сеть узеньких каменных лесенок. Они вели вниз, к шумным бухточкам, и на лесенках теснились крохотные столики – лучшие из них, позволявшие любоваться морем и прибрежными скалами, были заняты туристами. Официанты с подносами выныривали из потайных дверей и, балансируя на кромке ступеней, разносили еду. Мы договорились поужинать тут, и тётя Вика заказала нам два столика на вечер.

После ужина я завалилась спать, а утром мы с Настей, опухшие и помятые, смотрели, как Гаммер бодренько делает зарядку. Он раздобыл допотопные гантели, перепачкал руки в ржавчине, но был до смешного доволен, что мы за ним наблюдаем. Я заикнулась о собрании детективного отдела, но приехало такси, мы отправились на очередной пляж, и я отмахнулась от головоломки Смирнова – просто наслаждалась каникулами. Купалась, гуляла, осматривала покрытые крупнозернистой штукатуркой двух– и трёхэтажные красночерепичные дома. Фотографировала дровницы под балконами первых этажей и вделанные в тротуар огромные баки для бытовых отходов. Писала в семейный чатик, что под наружными блоками кондиционеров здесь не собираются лужи, потому что конденсат по силиконовым трубочкам уходит прямиком в водосточную трубу, ну или в отдельно выставленную пластиковую баклажку, и мама с папой отвечали, что не отказались бы от такого в Калининграде. А ещё я писала им, как внушительно блестят на солнце золотые кольца и браслеты созопольцев.

Больше золота созопольцы любили разве что жирненькие булки из слоёного теста. Особенной популярностью пользовалась «баница със сирене и спанак», то есть закрученный в улитку пышный пирог с сыром и шпинатом. Настя с Гаммером и Глебом крутились в сувенирном магазине, а я пряталась в тени инжира, вдыхала его сладкий аромат – сами плоды пока были маленькие, зелёные, и запах шёл не от них, а от больших, развёрнутых к солнцу листьев, – подсчитывала людей со свеженькой баницей в руках и улыбалась котятам, в зной отдыхающим на уличных ларях с мороженым.

Мне нравилось спокойно отмечать подобные детали, но и бегать со всеми по виа Понтика к палатке «Рибко» тоже нравилось. Палатка была украшена громадным Флаундером из «Русалочки». Отстояв очередь, мы закупались всякой рыбой в панировке, и я брала крохотную цацу по два лева за сто граммов и более внушительный барбун за три пятьдесят.

Мы ездили в Бургас и Черноморец, мотались с одного пляжа на другой, ужинать ходили в старый город, и Настя с тётей Викой надевали вечерние платья с замысловатой драпировкой. О сокровищах Смирнова я даже не вспоминала, а вечером третьего дня задержалась возле окна и увидела крапчатых чаек над окраиной Созополя. Они кружили вихрем, поднимались до самого неба, словно чаинки в стакане с размешанным чаем. Вихрь постепенно разбился на отдельные кольца, поредел, иссяк. Чайки разлетелись по городу, и я вдруг почувствовала, как истосковалась по приключениям.

Вспомнила ночь, проведённую в подвале калининградской библиотеки. Вспомнила брошенную машину в Светлогорске и колючую проволоку на подступах к заливинскому маяку. Сердце застучало чаще, дыхание перехватило, и я твёрдо решила вернуться в лабиринт мертвеца, но добровольно отказываться от спокойного отдыха на море не захотела. Не забыла, как мне было плохо в Заливине, и побоялась, что в новых приключениях расшибленной попой не отделаюсь. Всё гадала, как бы напомнить Насте или Гаммеру об истинных причинах нашей поездки в Болгарию, и тут себя неожиданно проявил Глеб. После событий на маяке он не принимал лабиринт мертвеца всерьёз и в Болгарию полетел только за компанию с Настей. Видимых причин напрашиваться в захолустное Маджарово у него не было, но благодаря ему мы созвали заседание детективного отдела «Почтовой станции Ратсхоф» и договорились завтра же отправиться в Родопы.

Глава вторая

Фракийская автомагистраль

Продвинуться по головоломке Смирнова нам помогла «Веда славян». Точнее, за нас тут продвинулись другие охотники за сокровищами. Они предположили, что строчка «обителью того, чей голос заставлял умолкнуть соловьиных птиц» указывает на Орфея, и процитировали на одном из форумов двенадцатую песню «Веды». В ней рассказывалось о рождении Орфея:

Сама птица соловьиная лопалась от злости,

Так завидовала дитю знаменитому.

В древности жило немало сладкоголосых певцов, однако мы с Настей, Гаммером и Глебом не сомневались, что в головоломке речь идёт об Орфее, и ухватились за эту наводку. К тому же в «Веде» нашлась вторая подсказка:

Девушка есть для тебя в лесной земле, в пещере,

Мать её полюбила Златого солнца,

Да и она светится, как солнце!

Пещера, где она сидит, есть тёмная темница,

Девушка ту пещеру освещает,

Пещеру она и греет как девять солнц!

Лесная земля, тёмная темница и девять солнц упоминались в головоломке – совпадение очевидное! Это, конечно, здорово, но что дальше? С «дорогой древних» было проще: из всех вероятных гробниц Орфея лишь одна располагалась неподалёку от вероятной рощи Диониса с фракийским оракулом, и мы вычислили протекающую между ними реку Арду. А где, на какой карте искать «тёмную темницу»?

Другие охотники за сокровищами наверняка вдоль и поперёк прошерстили «Веду славян», но я не поленилась купить её на «Алибе». Понадеялась отыскать в ней хоть малюсенький намёк на то, что́ нашему детективному отделу делать в Маджарове, и открыла перед вылетом из Калининграда.

Дохристианский эпос, уводящий к тому далёкому времени, когда славянские племена впервые заявили о себе в Родопах, – звучит внушительно! Не хуже финской «Калевалы». Правда, о последней нам рассказывали в школе, а про «Веду» я раньше не слышала. И неспроста. Выяснилось, что её в позапрошлом веке записал фольклорист Стефан Веркович. Ну записал, и ладно, да только он со своим эпосом отправился на археологический съезд в Казань, и там его обвинили в шарлатанстве. Вроде бы выяснилось, что «Веду» он сочинил сам и лишь выдал за сборник древних песен. Не знаю, так ли это, но мой интерес к ней ослаб.

Источники, надо признать, Веркович указал сомнительные. Песни ему помогли записать «некий пастух», «некий дед», «некий болгарин» – и множество других «неких». Примечание к одному из источников меня особенно порадовало: «Знаменитый старик знал около ста песен, но не мог их переписать, потому что на него ночью напали некие разбойники, которые его посекли на части вместе с его сыном». Нет, история жуткая, но примечание прозвучало забавно.

Ещё больше повеселили комментарии переводчика. Они, конечно, были современные, и Веркович тут не виноват, однако после них я уж совсем не воспринимала «Веду» всерьёз. Нет, ну правда! Переводчик с самым что ни на есть умным видом заявлял, что славяне унаследовали технические устройства Атлантиды и по берегу Дуная гоняли на реактивных автомобилях, пуляли во врагов огненными снарядами вроде противотанковых ракет и летали на доисторических реактивных самолётах, которые «поднимали одновременно тысячу коров и в бочках тысячу вёдер вина», – вот какими могучими были наши предки!

Гаммеру, ясное дело, эта чепуха понравилась. Дай ему волю, он в комментариях упомянул бы и славянских наноботов. Впрочем, Гаммер правильно сказал: не так важно, верю я записям Верковича или нет. Пусть историки выясняют их достоверность. Нас интересовало лишь то, что Смирнов использовал «Веду» при составлении головоломки. Поэтому я взяла её с собой в Болгарию. Читала в аэропорту, в самолёте и сейчас, ночью, тоже открыла. Уснуть всё равно не смогла – разнервничалась перед завтрашним отъездом в Маджарово.

Пролистала песни, посвящённые Орфею. Они не особо отличались друг от друга. Всякий раз старый царь молил Бога о наследнике, получал наследником Орфея, а потом брался найти ему жену. Орфей рождался недоношенным – на четвёртый месяц беременности, – что не мешало ему тут же хвататься за свирель и петь громким голосом на зависть соловьиным птицам. И да, едва родившись, он расправлял крылья, которые почему-то росли у него под мышками. А жену он, четырёхмесячный, требовал непременно такую, чтобы у неё лицо сияло, а косы доставали до земли. Вот, собственно, и весь сюжет. Ну ещё там семьдесят царей по любому поводу бросались танцевать в хороводе. Танцевали по две недели без отдыха и дивились, какой хороший Орфей со своими крылатыми подмышками и какая у него хорошая жена. Всё. И это – на сотню страниц!

Что здесь считать дополнительной подсказкой или прямым ключом к головоломке Смирнова, я не знала, хотя среди прочего встретила и довольно конкретные ориентиры. Например, в двенадцатой песне мудрый змей объяснял Орфею, где искать возлюбленную:

Проходи, велит, через лес,

Где найдёшь ты дерево засохшее,

Под ним находится потайная пещера;

В пещере сидит девушка всемирная красавица.

Я допускала, что сундук с золотом лежит в такой вот потайной пещере, но что с того? Нам теперь бегать по Родопам в поисках засохшего дерева? Чудесный ориентир для лесистых гор… Интересно, польских школьников Смирнов тоже заставлял читать «Веду славян», когда гонял их по макбучным квестам? Вряд ли. Уж наверняка подсовывал им что-нибудь попроще.

Раздосадованная, я захлопнула «Веду» и этим разбудила Настю. С ходу пожаловалась ей, что у Верковича все главные красавицы заняты только тем, что сидят в пещерах и ждут, когда за ними придёт будущий муж.

– Негодяй! – сонно возмутилась Настя. – Несите мой «Твиттер», буду его отменять.

До рассвета оставалось меньше часа, но спать по-прежнему не хотелось, и я достала книжку об Орфее, купленную у букинистов на Мусоргского незадолго до вылета из Калининграда. В ней болгарский исследователь Никола Гигов взялся подробно расписать биографию Орфея, и поначалу всё шло неплохо. Я с интересом читала, как Орфей бродил по Родопам, выпиливал из черепашьего панциря корпус лиры, делал из коровьих жил струны. Потом он полюбил Эвридику и захотел стать звёздным небом, чтобы разглядывать её во все небесные очи, то есть возмечтал получить несколько тысяч глаз, хоть и подозревал, что всё равно не сможет вдоволь налюбоваться своей Эвридикой. Немножко странно, но, конечно, романтично. Я даже всплакнула от мысли, что бывает такая любовь. Ну ладно, не всплакнула, но в глазах чуточку защипало. А вот дальше… Дальше пошло-поехало.

Выяснилось, что Орфей, живший в тринадцатом веке до нашей эры, ездил читать научные лекции в Египет, в Тибет, в Перу, а ещё он был великим лекарем, и сам Гиппократ плагиатил его рецепты, как Гомер плагиатил его стихи. И да, под конец жизни Орфей овладел могущественным знанием, которое предпочёл спрятать от современников, и оно до сих пор лежит спрятанное то ли в Тибете, то ли в Перу, и не совсем понятно, в чём это знание заключается. Я бы не удивилась, узнав, что речь идёт о чертежах доисторических самолётов и противотанковых ракет. Или о запечатанной в керамические сосуды армии израильских наноботов…

Я напрасно мучила себя псевдоисторическими книжками. Ничуть не продвинулась в решении головоломки. Гаммер называл её уравнением. Говорил, что нужно подставить ориентиры вместо переменных, как мы подставили реку Арду вместо «дороги древних людей», однако уравнение Смирнова было чересчур сложным. Тут даже мой папа не справился. До того как заняться филокартией, он преподавал историю в университете, а дальше «дороги древних людей» не продвинулся. Правда, не слишком усердствовал – посчитал, что я подсунула ему обычную задачку из интернета. Я не призналась родителям, что ищу сокровища, и чувствовала себя немножко виноватой.

В общем, на головоломку мы особо не рассчитывали и делали ставку на дополнительные подсказки. По версии Гаммера, старик Смирнов наугад разослал их, когда понял, что перемудрил с окнами чужого мира. Или не наугад. Как бы там ни было, в октябре, то есть через полгода после публикации в «Дженник Полски», я получила конверт с загадочной открыткой и решила, что её отправил кто-то из посткроссеров, а спустя пару месяцев мы с Настей, Гаммером и Глебом убедились, что марки, штемпели и даже отдельные слова таинственного послания – это набор подсказок, ведущих к сундуку Смирнова.

Марка с виноградом «рубин Кайлышки» намекнула на Болгарию в целом, марка с Орфеем – на Родопы, марка со стервятником – на муниципалитет Маджарово, а притворная подпись «я таджик» – на одноимённый город Маджарово, до Первой мировой называвшийся Ятаджиком. И мы вычислили, что подсказки не просто дополняют головоломку – они её дублируют! Из них складывалась упрощённая карта сокровищ, и я хотела вновь пробежаться по ним, но уснула. Так и легла на книгу об Орфее, а через два часа меня растолкала Настя. Пора было выдвигаться в путь.

Я совершенно не выспалась, но утром папа забросал меня сообщениями в «Вотсапе» и настроение немножко улучшилось. Уплетая на завтрак свеженькую баницу, я с улыбкой прочитала, как папа ворчит на маму. К его ужасу, она вдруг полюбила гречку. Дома третий день подряд ели гречневую манку, гречневые макароны, гречневые котлеты со льном, всякие полезные для желудка гречневые хлебцы, ну и саму гречку, как простую, так и зелёную, от которой папу воротило больше всего. Он скинул мне гифку с пофиолетовевшим миньоном, чем окончательно меня развеселил. Ещё папа написал, что у нас почти завершился ремонт и к моему возвращению строители поменяют весь шиндель, а главное, признался, что самую малость отредактировал мой школьный доклад о филокартии, показал знакомому редактору из «Открытого письма», где сам частенько печатался, и ждал, что осенью на его страницах появится моя первая публикация.

Я едва распрощалась с папой, а следом мама прислала мне фотографии двух новеньких открыток, чтобы я могла зарегистрировать их на сайте посткроссинга, и карточки пришли замечательные! На первой были нарисованы китайские достопримечательности. Отправитель написал, что живёт в Чунцине, расположенном в горах юго-западного Китая. Всячески расхвалил свой город, а под конец позвал в гости и пообещал, что станет моим бесплатным гидом. Даже указал номер своего телефона! Я бы никогда не решилась воспользоваться его приглашением, но приятно было вновь почувствовать себя членом большой и дружной посткроссерской семьи.

Вторая открытка пришла из Германии. На лицевой стороне красовался незамысловатый фотографический натюрморт: пустая тарелка и банка открытого джема на столике перед окном. На оборотной стороне девочка Катя по-русски написала: «Привет, Оля! Я родилась в Казахстане, в 9 лет переехала в Россию, а затем в Германию. Кто я по национальности, не знаю. Когда меня спрашивают, рассказываю эту заученную историю. У меня есть кот, он приехал со мной из России. Его зовут Филипп Августус Второй. Августус – это в честь месяца моего рождения, потому что кот был моим долгожданным подарком. Желаю тебе всего самого доброго».

Пока я регистрировала открытки, тётя Вика спустилась завтракать. Мы с Гаммером, Настей и Глебом переглянулись. Пора было привести наш план в действие. До возвращения в Калининград осталось тринадцать дней. Мы не знали, сколько времени потребуется в Маджарове, чтобы разобраться с подсказками «я таджика» и выкопать сундук Смирнова, да и не представляли, как потом с ним поступить, ведь с сундуком в самолёт не сядешь, но в любом случае догадывались, что отпрашиваться сразу на две недели бессмысленно – тётя Вика нас не отпустит и заподозрит неладное.

Ещё в самолёте Настя рассказала маме о некой туристической программе, по которой школьников якобы возили в Родопы наблюдать за египетским стервятником, «одним из самых быстро вымирающих видов птиц на планете». Тётя Вика стервятников пожалела, но заметила, что наблюдать за ними, наверное, скучно: ну летают себе, и молодцы. Разговор забылся, Настя к нему не возвращалась, а сейчас заявила, что «Оля изнывает по бедным птичкам и смерть как хочет ими полюбоваться». Мы договаривались изнывать вместе, однако Настя почему-то рассудила, что моё отдельное изнывание покажется более правдоподобным, и тётя Вика посмотрела на меня с нескрываемым сочувствием, словно это мне, а не египетскому стервятнику, грозило скорое вымирание.

По словам Насти, ближайший «орнитологический автобус» отбывал из Бургаса сегодня, в час дня, а следующий выезд состоится через неделю, если вообще состоится, потому что в пандемию группы набирались не всегда.

– И надолго? – с сомнением спросила тётя Вика.

– На пять дней! – бодро ответила Настя.

К счастью, тётя Вика вчера познакомилась с двумя женщинами из Смоленска и не переживала, что останется в Созополе без компании. Она разрешила нам уехать, но попросила меня и Гаммера отпроситься по громкой связи у родителей. Тут проблем не возникло, хотя Гаммер немножко стеснялся при всех говорить с папой – Давид Иосифович отвечал глухо, односложно, вопросов не задавал.

Моя мама восторженно поддержала нашу идею прокатиться в горы, заодно поболтала с тётей Викой о чудотворных свойствах гречневой крупы. Глеба звонить родителям никто не заставил, и я бы возмутилась такой несправедливостью, но побаивалась его мамы и промолчала – особого желания услышать голос Татьяны Николаевны не испытывала.

Тётя Вика отправилась к новым подругам на пляж, и мы бросились паковать вещи. Автобус из Созополя в Бургас ходил каждые полчаса, а вот из Бургаса в Хасково, от которого до Маджарова останется проехать километров шестьдесят, – дважды в день, и опаздывать на первый рейс не хотелось. Мы с Настей условились ехать налегке, но в итоге набили её чемодан. Глядя на нас, и Гаммер с Глебом взяли всего побольше – набили рюкзак Гаммера так, что едва застегнули верхний клапан. Напоследок Настя застряла в комнате, выбирая, что надеть в дорогу, и мне пришлось дважды бегать за ней на второй этаж.

Настя спустилась боевая: в хайкерах на толстой подошве, синем сарафанчике с юбкой чуть ниже колен и тоненькой байкерской куртке «Нортфолк». Куртка осталась Насте от бывшего парня, мотавшегося по калининградским фортам. Ярко-оранжевая, она изнутри была украшена картами, компасами и всякими лозунгами вроде «Круиз вопреки шторму», «От Полярного круга до южных широт через тропические моря» и смотрелась, конечно, здорово, но в жару Настя могла бы обойтись без куртки. Я и сама зачем-то натянула любимую бордовую толстовку. Впрочем, быстро взмокла и повязала её на пояс.

Когда мы вышли из калитки, Гаммер вспомнил о просьбе Давида Иосифовича купить пару миллилитров розового масла для Анны Сергеевны, мамы Гаммера. Ходить по парфюмерным магазинам времени не было, и мы отложили поиски масла на обратный путь. Добежали до старого города и успели заскочить в готовившийся отъехать автобус.

Минут за сорок добрались до Бургаса, а там двинулись через центр к расположенному на окраине автовокзалу. Торопились, но заглянули в кафе, и я заказала себе «сач пилешко месо». Пока мы ждали заказ, вбила название блюда в переводчик. Он выдал не самое аппетитное «кусок куриного мяса», но обед мне понравился, только от сытости меня разморило и остаток пути я шла вялая. Хорошо, вещи несли Гаммер с Глебом, иначе мы бы точно опоздали.

На пустынном и каком-то захолустном автовокзале кассир выдала нам билеты и сказала ждать на седьмой платформе. До отправления оставалось меньше пяти минут. На вопрос, где тут седьмая платформа, кассир неопределённо махнула рукой:

– Как где?! Там! Идите и найдёте. Один, два, три, четыре… семь! Понятно?

Ничего не понятно!

Других пассажиров поблизости не было, и мы ещё покружили по вокзалу. Отыскали седьмую платформу с запылённой и почти неразличимой табличкой. Когда появился автобус, Гаммер отдал водителю багажные квитки и затолкал вещи в багажный отсек, а мы с Глебом и Настей обнаружили, что на наших местах сидят пассажиры. Настя обратилась к водителю, но в итоге говорила чуть ли не со всем салоном, причём Настя задавала вопросы по-английски, а ей упрямо отвечали по-болгарски. Потом прибежала кассир и начала ругаться с водителем. К их спору охотно присоединились пассажиры.

Мы вчетвером, оглушённые, стояли посреди утомительного гула голосов, пока они вдруг разом не умолкли. В тишине одна из пассажирок по-русски объяснила нам, что автобус не тот, хотя да, платформа самая что ни на есть седьмая, но, если мы хотим попасть в Хасково, надо бежать на остановку, расположенную неподалёку от вокзала. Там проезжает автобус из Варны, и нам лучше поспешить, потому что по расписанию он уже ушёл, однако автобус частенько опаздывает, так что мы, если повезёт, успеем. Нет, второго автобуса сегодня не ожидается. Да, обычно их два, но сейчас ходит один.

Настя высказала бы кассиру и водителю всё, что о них думает, однако не захотела терять ни секунды и мгновенно, прежде чем я осознала происходящее, заторопилась наружу. Без неё я бы, честное слово, отошла в сторонку, села на тротуар и тихонько заплакала от бессилия. Настя же схватила меня за руку и куда-то повела. Глеб и Гаммер следом потащили багаж. Я не понимала, куда именно мы бежим. Мне представлялось, что Настя, обезумев, несётся наугад, но через пару минут мы выскочили на дорогу, а там кинулись в открытые двери автобуса. Водитель едва взглянул на наши билеты, и мы быстренько заняли свои места.

Когда вокзал остался позади, я заметила под лобовым стеклом табличку «Варна – Хасково» и чуть успокоилась, но расслабиться не смогла. Слушала, как ветер свистит в открытом люке на крыше, ждала, что нас четверых в любой момент выставят прочь, а Настя с Глебом, сидевшие за мной и Гаммером, уже о чём-то беззаботно болтали. Настя время от времени просовывала мне между спинками сидений то шоколадный батончик, то бутылочку воды, то влажные салфетки. Я машинально брала их и не выпускала из рук. Настя даже не вспотела в своей байкерской куртке! Хорошо быть такой худенькой. Да и вообще хорошо быть Настей, когда нужно мгновенно принять решение и не потерять при этом голову.

Мы выехали из Бургаса, миновали какой-то городок с двухэтажными серенькими домами, и я наконец расслабилась. Кусая шоколадный батончик, смотрела на поля дозревших подсолнухов с тяжёлыми и оттого поникшими цветками. Они сменялись виноградниками, колючими стернями и полями кукурузы, но подсолнуховые поля попадались чаще и по ним ползли комбайны – из вздёрнутых выгрузных труб рвался чёрный-пречёрный поток семян, словно комбайны не урожай собирали, а выкачивали нефть.

Вдали обозначились лысоватые холмы и разбросанные по ним красночерепичные деревушки. Залюбовавшись ими, я одновременно почувствовала усталость после бессонной ночи и радость от долгожданного путешествия в глубь Болгарии. Вокруг всё было сельскохозяйственное, страдное. Земля нигде не простаивала, и лишь вдоль речек, деливших угодья, темнели куцые, будто обкусанные, деревца и грязноватые дикие кусты.

У съезда к Вратице пахотные участки ненадолго сменились пустырями, показались развалки советских лет. Местами я заметила свежие пожарища с извитыми границами там, где удалось залить пожухлую траву и остановить продвижение огня, а следом округа вновь оживилась.

Гаммер отметил, что у нас в Калининградской области столько всего не посажено – земли-то хватает, а заняться некому, – затем достал смартфон и попробовал найти в Хаскове магазин парфюмерии. Интернет работал медленно, связь едва держалась на одной полоске, и Гаммер быстро сдался. Я сказала, что в крайнем случае розовое масло отыщется в аэропорту Бургаса, и мы неожиданно разговорились о Давиде Иосифовиче. Я его плохо знала. Только здоровалась с ним, когда забегала к Гаммеру, и он казался мне угрюмым домоседом, а тут вдруг выяснилось, что в молодости Давид Иосифович много путешествовал. Сам не любил вспоминать о том времени, но Гаммер иногда доставал альбомы со старыми фотографиями и силой вытягивал из папы скупые слова о запечатлённых им людях и городах.

Давид Иосифович работал судовым электриком и в начале девяностых ходил в Охотское море, откуда доставлял рыбу куда-то под Одессу, а потом получил рабочий диплом моториста и ходил уже по дальним морям – бывал в африканских и австралийских портах. Жил в Риге, Марселе и как-то провёл два года в Мексике – нанялся к мексиканцу, который поручил ему переделать украденный у американцев буксир-спасатель в туристическую яхту для арктических вод. На второй год мексиканца убили, но работу Давид Иосифович довёл до конца, потому что новому владельцу буксира понравилась идея водить туристов в Арктику, а лучше Давида Иосифовича там в моторах никто не разбирался и без него справиться с переделкой не получалось. Давид Иосифович продолжал путешествовать и жить в самых экзотических местах до две тысячи пятого года, когда родился Гаммер. С тех пор он дальше Польши и Литвы не выбирался.

За годы нашей дружбы Гаммер впервые так много рассказал о Давиде Иосифовиче. Я бы с радостью ответила взаимным откровением, однако он и без того знал о моих родителях достаточно, и я просто сказала, что молодой Давид Иосифович с его мёртвым мексиканцем и прочими страстями неплохо смотрелся бы на страницах «Охотников за сокровищами». Развеселившись, Гаммер предложил достать «Гномов-вредителей». Я и не догадывалась, что он привёз в Болгарию коробочку с нашей любимой настольной игрой. Глеб и Настя не возражали, хотя раскладывать карты в автобусе было неудобно. Мы кое-как сыграли два раунда, но быстро сдулись. Искать нарисованный на карте золотой самородок, когда на кону стоял настоящий сундук с золотом, не хотелось.

Холмы покрылись первыми лесочками. Окутанные дымкой, деревья прорисовывались угольно-чёрные, да и в целом за обочиной стало больше чёрного цвета: к уже привычным чёрным стерням и полям с чёрными цветками подсолнухов добавились чёрные пожарища и мутные заводи, в которых стояли коровы преимущественно чёрной масти. Вскоре я разглядела отблески огня. Траву почему-то никто не тушил. Ещё и водитель закурил за рулём. Он не слишком утруждался выдыхать в открытое окно. Автобус провонял жжёной травой и табаком. Мне сделалось неуютно, но горящие холмы ушли, водитель выбросил сигарету, за обочиной чернота вновь сменилась оттенками жёлтого, и я почувствовала, что засыпаю.

Боялась пропустить что-нибудь интересное. Морщила лоб и поднимала брови, чтобы удержать опускавшиеся веки. Веки всё равно опускались, и я лишь мельком выхватывала ползущие лопасти ветряков, металлические опоры ЛЭП, высокие скирды из наваленных друг на друга тюков сена. Задремала, однако меня мгновенно разбудили голоса Насти и Гаммера. Или не мгновенно, если судить по резко изменившемуся пейзажу за окном. Лесистых холмов стало больше, чаще попадались посёлки. За сеткой-рабицей показалось лавандовое поле. Лаванду почти всю сняли, и от неё остались сиротливые зелёные кустики, а цветы на окаймлявших поле розовых кустах завяли и, потемнев, скукожились.

Промелькнул указатель на Кабиле, но я поленилась открывать на смартфоне карту, чтобы разобраться, где именно мы проезжаем. Гаммер навис над спинкой своего сиденья и что-то доказывал Насте. Прислушавшись к их разговору, я поняла, что они обсуждают сундук Смирнова, спорят, найдут в нём слитки золота, фракийские сокровища, чертежи какого-нибудь невероятного изобретения или акции одной из принадлежавших Смирнову компаний. Глеб заметил, что акции теперь цифровые и хранятся в виртуальных хранилищах. Гаммер признал, что в акциях не очень-то разбирается, и согласился заменить их ценными бумагами на предъявителя. Сказал, что такой была награда героев в «Знаменитом Каталоге „Уокер & Даун“» Давиде Морозинотто.

– Надеюсь, мы найдём что-нибудь поинтереснее… – сказала Настя. – Уж лучше фракийские сокровища.

– А я согласен и на ценные бумаги. – Гаммер пожал плечами и тут же добавил: – А в «Библиотеке мистера Лимончелло» главной наградой был контракт на съёмку в рекламе.

– Серьёзно? – покривилась Настя.

– Там…

Гаммер давно пытался подсунуть мне книгу Грабенстейна и не хотел спойлерить, однако не удержался и под моё притворное возмущение раскрыл добрую половину интриги. По его словам, «Библиотека» была чем-то вроде «Голодных игр», только без крови и смертей. Герои разгадывали всякие ребусы и решали простенькие загадки. Победители снялись в рекламном ролике компании, выпускавшей настольные игры, а потом раздавали автографы и фотографировались с поклонниками в школе.

– Тухлая награда, – заключила Настя.

Гаммер поторопился заявить, что у «Библиотеки» вышло ещё более увлекательное продолжение.

– Куда уж увлекательнее? – усмехнулась Настя.

– Продолжение называется «Библиотека мистера Амаретто»? – спросила я.

Шутку никто не оценил.

Гаммер рассказал, что во второй части описаны Библиотечные Олимпийские игры, и там все бегают наперегонки с библиотечными тележками, делают сальто, преодолевая складки на ковре, соревнуются, кто быстрее прочитает книгу во время поедания пиццы, и состязаются, у кого дальше полетит бумажный самолётик. За этим следят миллионы зрителей, а голограмма Нила Армстронга говорит: «Маленький бросок листа бумаги, но гигантский скачок для всей бумажной промышленности».

Мы с Настей демонстративно захрапели, и Гаммер быстренько завершил свой не самый увлекательный пересказ. Помолчав, добавил, что победителям во второй части оплатили обучение в колледже.

– Это больше похоже на Смирнова, – призналась я.

Настя с Гаммером обсудили, какой бы колледж они выбрали. Между тем автобус свернул с Фракийской автомагистрали, которая вела от Бургаса прямиком в Софию, но свернул не на юг, а куда-то на север. Я испугалась, что мы всё-таки сели не в тот автобус, и уже не отвлекалась от дороги. Выяснилось, что автобус лишь сделал крюк, чтобы высадить пассажиров в Нова-Загоре и Стара-Загоре, а следом двинулся в Хасково.

Заглянув в смартфон, я увидела, что мы проехали треть всей Болгарии с востока на запад и теперь спускаемся в долину реки Марицы.

Холмы окончательно стеснились, просторных полей я не замечала, однако редкие участки с подсолнухами встречались и здесь. На дороге попадались тушки сбитых и закатанных машинами животных. Ближе к Димитровграду начались настоящие хвойные леса. До Хаскова осталось километров двадцать, и пассажиры оживились.

Мы проехали аквапарк «Райски кът». Миновали серый, безотрадный Димитровград с его отданными запустению заводскими районами на окраинах и похоронным бюро «Вечен рай» в центре, а вскоре добрались и до уныло-индустриальных пригородных кварталов Хаскова.

Глядя на панельки самого угрюмого советского стиля и битые тротуары, я приуныла. Даже увидев, что в город мы въезжаем через район, названный в честь Орфея, не слишком обрадовалась, а Гаммер назвал это хорошим знаком. Заметил моё настроение и попробовал меня приободрить. Сказал, что тут не хуже, чем в калининградском Юдиттене. Я бы ответила Гаммеру, но автобус свернул на старенький замызганный автовокзал, и отвечать расхотелось.

Я понадеялась, что мы пробудем здесь недолго и как можно скорее отправимся в Маджарово. Села с вещами на покоробленную скамейку, а Настя, Гаммер и Глеб побежали искать кассы – метались от одного забранного решёткой наружного окна к другому, затем скрылись за неприветливо темнеющей дверью вокзала. Заметив вывеску «Пощенска станция. Клон 4», я улыбнулась. Правда, окна и двери четвёртого отделения хасковской почты тоже прятались за решёткой и жизни за ними не угадывалось.

Вернулась Настя. Сказала, что тут везде стоят кабинки транспортных компаний, по большей части закрывшихся к вечеру, да и предлагавших лишь дальние поездки в Турцию, Грецию и ещё бог знает куда. Когда вернулись Гаммер с Глебом, мы вместе пошли осматривать таблички платформ. Отыскали шестую, на которой среди прочего красовалось и Маджарово. Не обнаружили ни намёка на кассу. Наконец Глеб обратился к водителю единственного припаркованного автобуса и выяснил, что последний из двух маджаровских автобусов давно ушёл и поездку придётся отложить на завтра.

Представив, что нас ждёт ночёвка на скамейках, я совсем раскисла. У меня и месячные начались. Очень вовремя… То есть, конечно, вовремя, но радости мало. Да и на что мы вообще рассчитывали? Наша поездка была обречена на провал. Хорошо, если до рассвета нас не ограбят и не похитят, а я уже видела тут обвешанных золотом цыган, и нет, я ничего против них не имела, однако цыгане у меня ассоциировались с калининградским Табором, и как-то не хотелось ночью оказаться в их компании.

Я ругала себя за такие мысли, злилась на собственную трусость, а потом Настя взяла меня за руку и повела прочь с вокзала – успела по «Букингу» забронировать два номера в одной из немногих хасковских гостиниц, – и я встрепенулась. Понадеялась выспаться и встретить новый день без утомительной хандры.

Глава третья

В кальдере вулкана

Настя и Глеб сходили в душ и спустились прогуляться. Позвали меня, но я отказалась. Гаммер тоже остался в гостинице и заглянул ко мне в номер поговорить о завтрашней поездке в Маджарово. Я его быстренько прогнала. Даже зубы не почистила. Завалилась в кровать и мгновенно уснула, а в три часа ночи подскочила вся взмыленная и с колотящимся сердцем. Кажется, мне приснился кошмар. Я с минуту приходила в себя. Услышала, что Настя мирно посапывает на своей кровати. Вновь легла, но спать не захотела и перебралась на балкончик. Села там на пластиковый стул и с высоты третьего этажа пару минут просто наблюдала за вымершим в ночи центром Хаскова.

Вымер он не полностью. Фонари погасли, но местами горели витрины запертых и зарешечённых магазинов. Ещё горели неоновые вывески игорных клубов и баров. По улице блуждали разрозненные группки то ли старшеклассников, то ли студентов. В темноте они немножко шумели, смеялись, однако неизменно стягивались к свету витрин, рассаживались под ними на тротуарах и затихали. Музыка лишь урывками доносилась из баров, и в городе было тихо. Я различала, как жужжат внешние блоки кондиционеров на соседних домах и как в открытой помойке шебаршат крысы. Или кошки. Трудно сказать. Вчера по пути в гостиницу я видела много бездомных котов. Они все были какие-то подранные: одни хромали, другие зло смотрели единственным глазом. Собаки попадались более ухоженные и к тому же с бирками на ушах – совсем как у нас в Калининграде.

Проводив взглядом очередную группку студентов, я откинулась на спинку стула. Сон не возвращался, и я почувствовала себя непривычно бодрой. Послушала посткроссерский подкаст чудесной Маши Мокеевой. Не зная, чем ещё заняться, открыла на смартфоне файл с подсказками «я таджика».

Неиспользованных подсказок у нас осталось мало. Три штуки. Главная из них – фотографический пейзаж на открытке «я таджика». Ну, по крайней мере, я считала её главной. Саму карточку мы с папой, отсканировав, продали на «Ибэе». Она оказалась антикварной, выпущенной почти сто лет назад Обществом болгарского Красного Креста. Судя по всему, Смирнов нарочно выбрал дорогую открытку, чтобы получатель хотя бы попытался с ней разобраться. Вырученные деньги я планировала потратить на подарок маме ко дню рождения, а в итоге взяла с собой в Болгарию.

Покупатель на «Ибэе» нашёлся быстро. Пожалуй, чересчур быстро. Карточка, конечно, антикварная и редкая, но «я таджик» испортил её надписью, и мы с папой даже не надеялись, что кто-то выкупит наш лот по довольно высокой фиксированной цене. Гаммер, разумеется, посчитал это подозрительным – он вообще любил городить всякую паранойю по любому удобному поводу – и попросил меня хоть что-нибудь разузнать о покупателе, однако тот остался анонимным и я о нём забыла. Предпочла сосредоточиться на само́й открытке, точнее на её лицевой стороне с чёрно-белым снимком каменистого пляжа.

Снимок запечатлел отвесные скалы над рекой, пасущихся коров и лежащих под зонтиками людей. Мы с Гаммером, Настей и Глебом не сомневались, что в объектив болгарского Красного Креста попали именно Родопские горы и протекающая в них Арда, но определить конкретное место не сумели. Судя по фотографиям из интернета, пейзаж для Родоп был типичный, да и сам пляж за последние сто лет мог измениться до неузнаваемости.

Второй подсказкой была банка из-под птичьего корма – наша награда за долгое путешествие по Калининградской области. Мы раскурочили стену в заливинском доме маячника, уверенные, что найдём ключ к головоломке Смирнова. Нашли «Сухой корм для щеглов, зябликов и зеленушек». Сняв крышку, обнаружили серый песок, пахнущий чем-то металлическим и чуть поблёскивающий на солнце. Настя предположила, что это прах кремированного Смирнова, и я ужаснулась, но успокоила себя тем, что песок чересчур тяжёлый, куда тяжелее обычного песка и тем более праха.

Мы тогда зареклись возвращаться к лабиринту мертвеца с его замороченными загадками и банку с тяжёлым песком не прихватили. Даже не сфотографировали! Теперь только и могли сказать, что её украшали рисунки голодных птиц с жадно раскрытыми клювиками и рекламная надпись – что-то о «размножении молодых особей». Уж не знаю, чем это поможет в поисках сокровищ.

Наконец, третьей подсказкой мы называли стопку из шести книг, некогда принадлежавших старику Смирнову, хотя «Таинственное похищение» болгарского писателя Ивана Ружа всё-таки считали отыгранным. Руж, конечно, описывал Родопы и упоминал Орфея, но его книга вывела нас на головоломку, и этого было вполне достаточно. «Оцеола, вождь семинолов» Майн Рида в свою очередь намекнул, где в доме маячника искать банку с тяжёлым песком, и я бы признала его тоже отыгранным, однако Гаммер просил не забывать громадное чернильное пятно на развороте с утраченными страницами – утверждал, что оно отдалённо похоже на карту. Сомнительная получилась карта: без ориентиров и крестика, указывающего, где спрятан сундук. Даже если знать, на какую местность её наложить, всё равно запутаешься. Мне пятно больше напоминало схему кровообращения из прошлогоднего учебника биологии.

Ещё четыре книги пока не сыграли никакой роли. «Потерянный горизонт» Джеймса Хилтона, «Золотая цепь» Александра Грина, «Лорд Джим» Джозефа Конрада, «Рассказы» Гилберта Честертона. И лишь на «Потерянном горизонте» не красовался экслибрис личной библиотеки Смирнова – возможно, в этом крылся особый смысл. Ну или я, одержимая Смирновым, потихоньку сходила с ума и в бессилии перед его головоломкой начинала угадывать особые смыслы во всём подряд.

Книги я прочитала и чуть голову не сломала, гадая, почему Смирнов выбрал именно их. Обычные приключенческие и детективные истории с кучей вымышленных мест вроде гриновского Зурбагана. Или Смирнов хотел голосом того же Хилтона намекнуть на содержимое своего сундука: «Золото, приятель. Золото, и точка. Тонны, буквально тонны золота»? Было бы неплохо.

Вот и всё. Три подсказки. Негусто.

Группки студентов пропали. Бары закрылись. Город окончательно вымер, и я вернулась в кровать.

Утром встала неожиданно бодрая, готовая хоть пешком идти до Маджарова. Ну хорошо, не настолько бодрая, но от вчерашней хандры я избавилась. Растормошила Настю и помчалась будить Глеба с Гаммером. Обнаружила, что они давно проснулись и раздобыли нам простенький завтрак. Не сказать, что я наелась кренвиршкой, то есть сосиской в тесте, однако на голод не жаловалась и к вокзалу шла довольная жизнью.

На автовокзале собралось с дюжину микроавтобусов, и мы выяснили, что автобус в Маджарово действительно отправится с шестой платформы, однако не раньше половины третьего. Заранее билеты никто не продавал, нужно было занять место в живой очереди. Киснуть больше пяти часов на скамейке мы не захотели и потащились обратно в гостиницу, сложили там вещи в подсобку и зашли в единственное открытое поутру бистро.

Загрузились ещё по одной кренвиршке, выпили кофейку и отправились бродить по улицам Хаскова в поисках чего-нибудь любопытного, как и положено обычным туристам. Никто бы не заподозрил, что мы охотники за сокровищами. Я даже сфотографировала Гаммера на фоне крылатого памятника. Памятник, кстати, жутковатый. Нет, крылья росли как положено – из лопаток, а не из-под мышек, – но сверху на них давили когтистые лапы кого-то невидимого, кто пытался эти крылья оторвать. Гаммер такое любил. Правда, расстроился, разобрав, что памятник посвящён не мутантам грядущего апокалипсиса, а тем, чья слава не даёт покоя завистникам.

Я увидела, что Хасково не такой уж скверный городок, хотя ему, конечно, далеко до Созополя или Бургаса. Его бедность читалась по тому, как выглядели местные старики. Они одевались в застиранные брючки и курточки советского покроя, шли с потрёпанными дипломатами, авоськами или выцветшими пакетами. Ноги у старушек были отёкшие, тяжёлые, что не мешало им раскладывать скатерти со всякой мелочью на продажу: от резиновых шлёпок до пучков лука и засыпанного в пластиковую бутылку гороха.

Российские машины – старенькие «Нивы» и «Жигули» – в Хаскове встречались чуть ли не чаще, чем в Калининграде. Нам всюду попадались вывески ломбардов, одинокие лотки с варёной кукурузой, которую тут продавали не початками, а зёрнами в одноразовых стаканчиках с ложкой. И везде виднелись стенды с уличными некрологами. Под фотографией умершего было написано, где он жил, как давно умер и кто по нему скорбит. Поминальные листки висели на заборах, на деревьях и на дверях некоторых домов – сотни некрологов в каждом квартале, иногда перемежающиеся с объявлениями мастеров по замене черепицы.

Мы полюбовались балконами с виноградными лозами на стенах, большими кадками с зацветающими жориками и двинулись обратно к гостинице. Настя спросила, почему я называю георгины жориками, и я объяснила, что их так называет бабушка Нина. По-украински они – «жоржини», а её первый муж, то есть мой родной дедушка, родился в украинском селе Россоши, и бабушка подцепила это слово от него. Смешно и грустно. О нём, папином родном отце, и сейчас жившем где-то на Украине, я знала лишь по таким обрывочным воспоминаниям, которые выуживала из бабушки. О маминых родителях из Рязани я знала и того меньше. Мама с ними почти не созванивалась, а в гости к ним не ездила с тех пор, когда я ещё ходила в садик.

Ровно в два тридцать мы выехали из Хаскова. Заплатили по десять левов и кочевали по полупустому микроавтобусу «Бреза – Белев», гадая, с какой стороны откроется обзор получше, потом угомонились, и я вдруг почувствовала невероятное облегчение – не оттого, что заняла удачное место, а вообще. Поняла, что обратного пути нет. Мы с головой нырнули в лабиринт мертвеца, теперь не было смысла мучить себя сомнениями, и я в «Вотсапе» написала Вихре. Она ждала нас в Маджарове и готовилась поселить в доме родителей. Я нашла её на сайте посткроссинга. Вихра давненько ни с кем не обменивалась открытками, однако на моё сообщение ответила быстро, и за последний месяц мы немножко подружились, хотя Вихра была старше меня на три года. Она с детства помогала родителям, работавшим в природоохранном центре «Восточные Родопы», – ей доверяли иностранных туристов – и хорошо ориентировалась в родных горах. Трудно представить лучшего проводника!

О лабиринте мертвеца я Вихре не сказала. Это уж Гаммер постарался со своей «разумной осторожностью». Его смутило, что Вихра так беззаботно пригласила к себе четырёх незнакомцев из России. Дай Гаммеру повод, он и Глеба, перебравшегося в Калининград незадолго до того, как мы организовали детективный отдел, в чём-нибудь заподозрит, и моего папу, ведь тот работал на нижнем чердаке и при желании мог подслушать наши обсуждения. Ну ладно, моего папу Гаммер даже в страшном бреду не додумался бы в чём-то подозревать, а вот дядю Рустэма, забравшего у меня «Оцеолу» для знакомого любителя бракованных книг, назвал мутноватым.

Паранойя Гаммера мне представлялась излишней, однако я не забыла, как во «ВКонтакте» кто-то заинтересовался открыткой «я таджика», а потом удалил свой профиль, и как из моего почтового ящика пропала обычная карточка от болгарского посткроссера – пропала и вернулась. И анонимного покупателя на «Ибэе», схватившего открытку «я таджика», тоже не забыла. Поэтому и согласилась утаить от Вихры правду о нашем приезде.

Вихра ответила в «Вотсапе», что встретит нас в Маджарове, и я убрала смартфон. Увидела за окном полуразрушенные амбары, коровники и возвышающиеся между ними электрические столбы с металлической корзиной на верхушке. В корзинах, судя по всему, время от времени гнездились аисты. Самих аистов я не приметила.

Поначалу места шли суходольные, с лысоватыми холмами, лугами цветущего клевера, и они во многом напоминали родные места в Калининградской области, не хватало только ершистой тимофеевки, но за Книжовником сгустились хвойные леса, дорога пошла на подъём и я почувствовала, что мы покидаем долину реки Марицы, потихоньку забираемся в Родопы – одни из самых высоких гор Балканского полуострова, оставшиеся здесь от некогда могучего Македоно-Фракийского массива. По ним шла южная граница Болгарии, а за их южными отрогами лежала тоненькая полоса греческой территории, отделявшей Болгарию от Эгейского моря.

Чем дальше мы ехали, тем чаще встречались разбросанные по солнечным склонам деревушки. На поворотах водитель сбрасывал скорость, и я успевала разглядеть осадистые крыши с торчащими из-под стрехи пучками соломы. Стены частично прохудились, и половина дома нередко оказывалась заброшенной или отданной под овчарню, однако в другой половине, залатанной и оштукатуренной, по-прежнему жили люди – бедно, но по-своему аккуратно. За ветхими оградками просматривался чистый двор с размеченным плодовым садиком, покосившимся, но подпёртым амбаром и хозяйственными пристройками, возведёнными из всего, что попало под руку бережливому хозяину: от старых досок до кроватей с панцирной сеткой.

Кровли иногда встречались сложенные из пластин сланца, отчего дома выглядели совсем уж древними. И печные трубы у них торчали каменные, похожие на башенки, а спаренные трубы соединялись арочной перемычкой, похожей на средневековый мост. Но красная черепица, конечно, попадалась чаще серого сланца, и я вспоминала Калининград. Правда, черепицу здесь выкладывали неряшливо, особенно коньковую – под неё заливали столько бетона, что он выпучивался из всех щелей и делал крышу какой-то перекошенной.

Я любовалась закутками арбузных бахчей и заросшими вербой берегами горных речушек, потом извилистая дорога пошла круче, за обочиной протянулись пустыри, заросшие терновником и крапивой, а ближе к Силену подъём прекратился. Мы теперь спускались в долину реки Арды – той самой «дороги древних людей», по которой восемь тысяч лет назад переселенцы каменного века отправились на поиски плодородных земель и по которой нам самим предстояло отправиться на поиски сокровищ. Не верилось, что мы действительно добрались до края, зашифрованного в головоломке Смирнова!

Место для своего сундука он выбрал заурядное, если забыть о раскопанных вокруг Маджарова фракийских гробницах, святилищах и крепостях. Впрочем, таких раскопок хватало по Родопам, и Маджарово тут не выделялось. Из переписки с Вихрой я знала, что это крохотный городок на шесть сотен постоянных жителей. Во всём одноимённом муниципалитете, куда входили ещё восемнадцать ближайших сёл, жителей насчитывалось чуть больше двух тысяч. Иные сёла пустовали, а в других ютились три или четыре старика, из упрямства отказавшихся покидать свои дома.

В начале прошлого века людей в Маджарове было ещё меньше – тогда, названное Ятаджиком, оно и городом-то не считалось, – а вот к середине века население муниципалитета резко выросло. Маджарово располагалось в кальдере громадного вулкана, в последний раз извергавшегося тридцать пять миллионов лет назад. Кальдера давно утратила вулканические очертания, превратилась в кольцо разрозненных хребтов вроде Кован Кая и Патрон Кая, но болгарские геологи обнаружили в ней полиметаллические месторождения, и в Маджарово устремились сотни рабочих, снаряжённых для добычи меди, цинка и свинца.

Маджарово отчасти повторило путь Мадана, который также раскинулся на правом берегу Арды и попал на страницы «Таинственного похищения». Иван Руж писал: «Прошло несколько лет. Изменился Мадан. Нет больше невзрачного горного селения. Цветущий городок белеет среди гор. Вечером над горными хребтами сияет электрическое зарево. Наполненные доверху рудой, круглые сутки спускаются по канатной дороге, связывающей рудники с флотационной фабрикой, вагонетки. От зари до зари кипит там труд». Как в итоге сложилась история Мадана, я не знала, а вот в Маджарове к концу прошлого века полиметаллические месторождения иссякли, шахты рудника закрылись, и люди постепенно разъехались.

По словам Гаммера, Смирнов нарочно выбрал столь малолюдный уголок. Не хотел, чтобы до золота случайно, в обход всех головоломок добрался какой-нибудь ушлый кладоискатель или обычный рабочий, например раскапывающий землю под фундамент нового дома. Как бы там ни было, мы проехали Рыженово, где сошёл последний пассажир, и остались в опустевшем салоне вчетвером. Желающих добраться до Маджарова, кроме нас, не нашлось.

За Долни-Главанаком с его кирпичными домами и унылыми бетонными развалками открылись миниатюрные луга, залитые розовыми цветками мальвы. Показались овраги, заросшие орешником, и кучные стада коров – водитель притормаживал, пропуская их через дорогу, – а дорога пошла битая. По ней катились редкие машины и узенькие повозки с высокими бортами и единственной лошадкой на вожжах.

Миновав парочку поселений, мы выехали к бетонному мосту через Арду. Преодолели мост и очутились на просторах древней кальдеры, где когда-то бушевали «океаны огней» из головоломки Смирнова. Так и не скажешь, что обступившие нас горные кручи прежде смыкались и были внутренними стенками вулкана.

Маджарово встретило нас пустующей коробкой полицейского поста и вполне советскими панельными пятиэтажками. Стену первой панельки на высоту всех этажей украшал цветной рисунок египетского стервятника, стерегущего яйцо с человеческим младенцем внутри. Гаммер назвал рисунок криповым, вспомнил болгарскую марку с этой желтомордой птицей на конверте «я таджика» и посчитал появление стервятника хорошим знаком.

Проехав квартал из шести панелек, мы оказались в центре Маджарова. Вышли у отделения почты и увидели припаркованную «опель-корсу». Прислонившись к её зелёному капоту, стояла Вихра. Фотографиями мы не обменивались, однако других людей поблизости не было, а коротко стриженная девушка улыбнулась, приветственно махнула рукой, и я сразу поняла, что вижу именно Вихру. На ней были джинсовые шортики с торчащими из-под коротких брючин карманами, растянутая синяя футболка без рукавов и ярко-жёлтые кроксы. Когда мы подошли к машине, Вихра поздоровалась за руку с Глебом и Гаммером, обняла меня с Настей, и я почувствовала, как от неё сладко пахнет туберозой.

Гаммер с Глебом закинули вещи в багажник, и мы покатили вперёд. Асфальт быстро сменился грунтом, и «опель-корса» чуть подпрыгивала на камнях и выбоинах. Из центра с его бетонными постройками мы выехали в пригород Маджарова, который я бы назвала не пригородом, а отдельной деревушкой на окраине. Дома здесь стояли старенькие – нам больше попадались заброшенные, с просевшими крышами и обвалившимися стенами, но встречались и ухоженные, побелённые известью. Многие участки заросли́ бурьяном, изгороди покосились, и почти повсюду угадывалось умиротворяющее запустение.

Мы ехали минут пять, потом остановились, и Вихра повела нас через калитку во двор – он прятался за каменной оградкой и был похож на сельские дворики, которые я заметила на пути в Маджарово, разве что тут не нашлось ни хлева, ни скота.

Семья Вихры жила в двухэтажном красночерепичном доме, в свою очередь напомнившем мне другие дома на склонах Родопских гор. Он был сложен из кусков камня, соединённых красноватой глиной, и его стены поднимались голые, разделённые поперечными буковыми балками, – только один из углов второго этажа был оштукатурен. В неотшлифованном камне виднелись беленькие осколки ракушек. Они напоминали, что задолго до первых извержений вулкана здесь плескалось не огненное, а самое настоящее водное море, и мне бы восхититься древностью использованных при строительстве материалов, однако, когда счёт переходил на миллионы лет, я в них терялась и ничего особенного не чувствовала. Куда больше меня впечатлило, что дом построили в позапрошлом веке, когда Ятаджик ещё считался турецким, а граница с Болгарией проходила совсем рядом, по берегу Арды.

В единственном оштукатуренном углу хозяйского дома располагалась спальня родителей Вихры, и там же была потайная комната, где разные жильцы в разное время прятались от турок, от болгар и от немцев. Вход в потайную комнату открывался с крыши, и я бы напросилась туда, но вход давно заделали, хотя само укрытие не тронули – поленились сносить фальшивую стенку.

Вихра показывала двор и словами снимала с него тоненький налёт современности, обнажала под ним историю своей семьи, да и всего Маджарова. Я видела, как под пластиковыми стульями проступает гумно, где молотили пшеницу и складывали заготовленные на зиму дрова. Видела, как вместо простеньких детских качелей из забвения выползают ясли для скота, а вместо проржавевшего металлолома появляются курятник и амбар.

Вихра поселила нас в бывшей овчарне, притулившейся в дальнем углу двора. Овец семья Вихры не держала и оборудовала в овчарне три сейчас пустовавшие гостевые комнатушки. Две достались нам. Они оказались очень даже уютными. Деревянная кровать занимала комнату почти целиком, оставляя пространство для узенького коридорчика, комода и душевого закутка. Над кроватью громоздились закаменевшие от времени балки. Над ними возвышались белёные скаты потолка, а стены, как и в хозяйском доме, были голые, ничем не облицованные. От них шёл приятный запах камня и глины, а ещё пахло освежителем от лежавшего на комоде постельного белья.

День клонился к закату. Закинув в овчарню вещи, мы попросили Вихру свозить нас к Арде. Не ждали от поездки ничего особенного, лишь хотели осмотреться на берегу. Единственными понятными ориентирами из головоломки Смирнова оставались «моря крови», то есть место на Арде, где в тринадцатом году прошлого века турецкие башибузуки истребили две тысячи болгар, и «озёра смеха», то есть место на той же Арде, где теперь отдыхали туристы. Да, ориентиры не лучшие, однако мы и не собирались продвигаться по основной головоломке и только надеялись, что «озёра смеха» выведут к пляжу, изображённому на открытке «я таджика».

«Опель-корса» шустро прокатилась через Маджарово к бетонному мосту, и мы немножко постояли на нём, фотографируя Арду. Потом перебрались на левый берег, проехались по совсем уж разбитой дороге и спустились к воде. По словам Вихры, приезжие часто приходили сюда купаться. Судя по лепёшкам навоза, коровы заглядывали сюда не реже. И да, русло реки впереди изгибалось под уступами горных круч, а пляж был каменистый, однако он напоминал пляж «я таджика» не больше, чем любой другой из тех, что, думается, встречались по всем Родопам.

Меандров на Арде было много, и какой считать излучиной дороги древних людей, мы не знали. «Моря крови» тоже не помогли. Вихра сказала, что тут неподалёку в честь убитых беженцев построен мемориал, но где они пересекали реку и где конкретно проливалась их кровь, указать не смогла.

Сундук с золотом мы, разумеется, не упомянули и вообще постарались не слишком усердствовать в расспросах – изображали обычных туристов, и Вихра, достав из багажника стопку полотенец, предложила нам окунуться. Настя сразу стянула ботинки, сарафан и, осторожно ступая по камням, зашла в воду по колено. Дальше течение становилось сильным. Я же только сняла кеды, закатала брючины и чуть намочила щиколотки. Глеб присоединиться к нам отказался, а Гаммер, раздевшись, ринулся вслед за Настей. Обойдя её, продолжил уверенно идти вперёд. Боролся с течением и, кажется, надеялся перейти Арду вброд. Река здесь была не такой уж глубокой, но Вихра, забеспокоившись, окрикнула Гаммера и попросила не рисковать.

Когда стемнело, мы возвратились в пригород.

Настя и Глеб пошли с Вихрой накрыть стол, а мы с Гаммером побродили по округе, хорошенько осмотрели хозяйский дом и разобрались с его замысловатой конструкцией. С улицы он казался монолитным, и лишь со двора было видно, что дом условно разделён на три части, спрятанные под общую четырёхскатную крышу. Левая часть стояла полноценная: на втором этаже – две жилые комнаты, на первом – обычный сарай. Средняя часть была ущербная. Её стену будто вдавили вглубь, а высвобожденное пространство отдали под деревянную лестницу и открытую в сторону двора веранду. Наконец, правая часть осталась полноценной сверху, а стену первого этажа опять же вдавили вглубь, высвободив место для проходной террасы с деревянными столбами, на которых и держалась оштукатуренная спальня родителей Вихры.

Всего наверху получилось пять комнат, а внизу – два помещения: сарай и бывший хлев, где теперь располагалась кухня. Дверь на кухню открывалась из проходной террасы. Там мы и нашли Вихру с Настей и Глебом. Помогли им перенести контейнеры с разогретой едой на веранду второго этажа и встретили Кирчо, дедушку Вихры. Старенький, морщинистый, он опирался на кизиловую трость, но старательно поприветствовал каждого из нас, причём по-русски.

Родители Вихры ещё не вернулись из рабочей поездки, и мы ужинали вшестером, если не считать ждавшую подачек собаку Наоми. Гаммер жадно набивал рот, а я вертела головой, рассматривала веранду, вывешенные для просушки травы и розовевшую в кадках герань. Дед Кирчо обмолвился, что в его детстве лестниц тут было две, а веранда, как и весь дом, делилась на мужскую и женскую части. Я понадеялась на подробный рассказ об истории хозяйского дома, однако дед Кирчо, мельком расспросив, откуда мы приехали, заговорил о том, что его связывало с Россией, а связывало его многое и говорил он долго. Притомившись, мы слушали, как дед Кирчо живописует свой отпуск в Сочи, и я удивлялась точности озвученных им деталей. Не понимала, зачем ему и сорок лет спустя, например, помнить, что из Софии в Москву он вылетел именно семнадцатого августа в половине второго ночи.

Покончив с сочинскими пляжами, дед Кирчо переключился на Кремлёвский дворец съездов, где он с другими маджаровскими шахтёрами смотрел балет «Икар», а следом переключился на семьдесят второй год, когда его откомандировали на рудник Маджаян-Далан в Сомали, и, казалось бы, тут уж никакой связи с Россией нет, но выяснилось, что в Африку он прилетел на Ил-18 из Москвы. Во время суточной пересадки в Каире дед Кирчо сблизился с русским экипажем, и ему особенно понравились стюардессы Светлана и Таня, которых он очаровал тем, что по памяти читал стихи Пушкина, посвящённые Анне Керн. Нам дед Кирчо, к счастью, Пушкина не зачитывал, но рассказ не прерывал ни на минуту и говорил без малого полтора часа.

После ужина мы с Настей, Гаммером и Глебом уединились в овчарне. Признали, что расхаживать по берегу Арды со старинной фотографией каменистого пляжа – дело сомнительное, и предпочли начать с горной библиотеки.

Вихра упомянула библиотеку в нашей переписке. По её словам, в позапрошлом году через Маджарово проехали три грузовика. Никто не обратил бы на них внимания, если бы не постоянные разговоры об африканских беженцах и афганских боевиках, просачивавшихся в Европу через Родопы. Вроде бы местные цыгане им помогали, и в Маджарове заподозрили неладное. Через два дня грузовики объявились вновь: пересекли бетонный мост и двинулись в сторону Хаскова. Тогда о них болтали всякое, а летом прошлого года два студента из Софии поднялись на одну из ближайших вершин и наткнулись на самую настоящую библиотеку, спрятанную в маленькой пещерке, – судя по всему, для её обустройства грузовики и приезжали.

Мало того что неизвестные строители затащили на гору почти три сотни книг и два металлических стеллажа, они ещё облицевали пещерку керамической плиткой и укрепили потолок, чтобы защитить книги от влаги. Владелец библиотеки не объявился, и в Маджарове о ней постепенно забыли. Вихра считала, что с её участием задумывался какой-то перформанс, но софийские студенты всё испортили и перформанс уже не состоится.

Мы допускали, что горная библиотека связана с лабиринтом мертвеца. Она вполне могла оказаться «тёмной темницей» из головоломки Смирнова. Да, судя по рассказам Вихры, никакие «девять солнц» там не сияли, а вместо сундука с золотом хранились книги, но заглянуть в библиотеку стоило, ведь её обустроили в период, когда Смирнов готовился опубликовать головоломку и, возможно, прокладывал путь для будущих охотников за сокровищами.

Настя и Гаммер предвкушали завтрашний день, а Глеб сидел молчаливый и отстранённый. То ли считал поход в горы бесполезным, то ли просто не хотел утруждаться восхождением, но отговаривать нас не пытался, и на том спасибо.

Перед сном в овчарню заглянула Вихра. Она перечислила с десяток мест, куда хотела бы взять нас в ближайшие дни, а я попросила для начала проводить нас к таинственной библиотеке. Помня нашу переписку, Вихра не удивилась, и мы договорились выйти с утра пораньше.

Глава четвёртая

Тайна горной библиотеки

Под тёплым одеялом спалось хорошо, только Настя ворочалась и норовила вытеснить меня на краешек кровати, к холодной каменной стене.

В половине пятого утра начали покрикивать петухи, но как-то наспех и по отдельности. Соседские собаки лаяли куда громче. С проходной террасы хозяйского дома им изредка подвывала Наоми. Когда собаки затихали, я слышала вялое поскрипывание сверчков и совсем уж тоненькое посвистывание – даже не знаю, кто его издавал.

Спустившись с кровати, я почувствовала, до чего у нас зябко. Ощупью отыскала тапки и подошла к окну. Выглянула из-за плотных штор и в предрассветной темноте увидела скупую россыпь побледневших звёзд. Подумала: до чего всё-таки странно, что мы взаправду, отправившись на поиски сокровищ, забрели в Родопские горы, о которых я прежде и не слышала. И почему именно Родопы? Почему в Калининградской области Смирнов спрятал зацепки в детской библиотеке на Бородинской, в брошенной машине на нетуристической окраине Светлогорска и в заливинском доме маячника? Выбрал их случайно или у каждого места было особое, нами упущенное значение?

Я мучила себя подобными вопросами, потом замёрзла и прыгнула обратно в кровать. Прижалась к растеплившейся Насте. Настя проснулась и высказала всё, что спросонья подумала о моих ледяных руках и коленях, но мы уснули в обнимку, а к третьим петухам нас разбудила Вихра. Петухи теперь кричали громко и слаженно, в ответ им злее прежнего лаяли собаки.

Выйдя на дощатый настил перед овчарней, я увидела, что Маджарово залито пепельно-синей дымкой. Звёзды пропали. На фоне посветлевшего неба выступили черные силуэты гор. Они обступали нас со всех сторон, и сейчас отчётливо, как никогда в дневное время, просматривались границы разрушенной миллионы лет назад кальдеры.

Над восточными хребтами протянулись карминовые облака, и, высвеченное зарёй, кольцо кальдеры распалось на отдельные кручи, расщелины и вершины. Склоны гор ещё чернели, сливались в непроглядное полотно, но в целом ощущение замкнутости ушло. Когда же облака на востоке расползлись и выцвели, из пепельной дымки выскочили белёные маджаровские дома, как белый попкорн выскакивает из горсти кукурузных зёрен. Послышались скрипы дверных петель, отрывистые окрики людей. Загремели колокольчики отправленных на выпас коров и овец.

Умывшись, мы побрели на кухню завтракать. Есть не хотелось, но я заставила себя проглотить парочку бутербродов. Разогретую в микроволновке булочку с корицей съела чуть более охотно и с радостью отметила, что недоеденные бутерброды Вихра положила в рюкзачок. Туда же отправились и другие припасы, которыми нам предстояло пробавляться на подъёме.

Вихра предложила часть пути преодолеть на машине. Мы с Настей и Гаммером запротестовали. Слишком уж доброе и свежее выдалось утро, чтобы сидеть в пропахшей бензином машине. Нам хотелось скорее попасть в горную библиотеку, но прогуляться по Родопам хотелось не меньше. И только Глеб остался невозмутим. Ни словом, ни жестом не выразил своего отношения к ожидавшей нас прогулке.

Нужная нам вершина едва достигала семисот метров. Вихра сказала, что пешком мы доберёмся до неё часа за два, и вроде как извинилась за не самую внушительную высоту местных гор. Я ответила, что мы привыкли к плоскому калининградскому простору и считаем здешние Родопы громадными. Рассказала Вихре, что луга у Полесска, где живёт моя двоюродная бабушка, вообще лежат ниже уровня моря, и мы заторопились на улицу.

Из-под оградок высовывались сонные и какие-то чахлые собаки. Утомившись от недавней переклички, они теперь явно рассчитывали подремать и провожали нас безучастным взглядом.

К половине седьмого дымка отступила, и округа налилась красками. На садовых грушах проступил багровый румянец – так и подмывало укусить их за упругий бочок. Зазеленела крона старого вяза, засеребрилась гладенькая кора молодой ольхи, а на склонах охраняемой природной территории «Момина скала», где нас ждала горная библиотека, теперь хорошо просматривались и каменистые осыпи, и заросли пышных кустов.

По центру города разбрелись лошади. Они неторопливо цокали по асфальту и рвали жухлую траву за тротуаром, над ними шумели и метались от дерева к дереву воробьи, а люди ещё не появились. На столах единственного в Маджарове ресторанчика стояли тарелки с остатками вчерашней еды, бокалы недопитого вина. Пройдя ресторанчик, мы вскоре повернули налево и очутились в квартале из десятка трёхэтажных панелек, и каждая панелька со своим двориком была самостоятельным мирком с беседками и лабиринтом плодовых кустов.

Мы выбрались на тропу, петлявшую между зарослями ежевики, и наконец пошли на подъём. Путь оказался простым, и я то убегала вперёд, то спускалась обратно. Фотографировала листья, колючки, ягодки, пробовала поймать в кадр юрких птичек и отправляла фотографии маме. Затем переключилась на цветочки. Они тут попадались и красные, и синие, по большей части мне незнакомые, но и такие, которые я знала по нашим калининградским краям, вроде жёлтенькой яснотки.

Я взмокла и пожалела, что не оделась полегче, ведь день только начинался и обещал быть жарким. Ещё и колготки сползали! Приходилось подтягивать их повыше, аж на самую майку. Видя, как я мучаюсь, Настя смеялась, и я успевала её, смеющуюся, сфотографировать. Потом фотографировала бодренькую Вихру в неизменных кроксах, смущённого Гаммера и не слишком довольного моим вниманием Глеба.

Когда тропа пошла круче, я запыхалась и угомонилась. Больше не бегала, не суетилась – ну хоть колготки перестали сползать – и только старалась не отстать от других, а места подступили хвойные, запахло сосной, и воздух стал таким лёгким, ароматным, что хотелось не вдыхать его, а жадно глотать.

С тропы мы выбрались на грунтовую дорогу. Дошли до развилки и обнаружили выцветшие бело-жёлто-белые полоски туристической тропы. На морщинистой коре старого дуба, приколоченные, держались два указателя. Возле выпученных корней лежали жёлуди с мохнатенькими, почти как у каштана, плюсками. Основная дорога уводила налево, где, судя по указателю, была Окопа. Вихра сказала, что это фракийская крепость. Правда, от неё сохранилось немного: каменные ступени, водостоки и основания давно разрушенных стен. Из курганов возле Окопы археологи в своё время выкопали кучу всякой фракийской керамики, парочку железных мечей, наконечников стрел, кое-какие золотые украшения и восемь лошадиных зубов.

– Лошадиных? – переспросила Настя. – Зачем они археологам?

– Не знаю, – рассмеялась Вихра.

Меня больше заинтересовали украшения. Я уточнила, как они выглядели.

– Ну… – Вихра задумалась. – Пуговицы там, золотая проволока, из которой делали кольца.

– А листья? – уточнил Гаммер.

– Листья?.. Может, и листья были.

Настя и Глеб внимательно слушали. Сообразили, к чему мы с Гаммером клоним. В головоломке Смирнова говорилось, что ключ от двери, ведущей к сокровищам, «отыщет тот, кто поднимется к золотым ветвям с золотой листвой». Раньше мы считали «золотые ветви» символом или аллегорией, а теперь допустили, что их нужно толковать буквально. Что, если речь идёт о фракийских украшениях, раскопанных в древнем святилище и перевезённых в какой-нибудь болгарский музей?

«Звучит логично», – кивнул Гаммер, словно прочитав мои мысли.

Путь к горной библиотеке вёл направо, а значит, в противоположную сторону от Окопы, но в головоломке лишь утверждалось, что нужно подняться к «золотым ветвям», увидеть вдалеке «слепые окна чужого мира», затем пойти туда, где «вместо слов останется белый туман», и там, в «лесной земле», найти «тёмную темницу», которая засияет, «как девять солнц». Вероятно, головоломка вела обходным путём, а мы уже узнали точное положение библиотеки и могли не утруждать себя скитаниями от одного ориентира к другому. Хорошо, если так.

В разговоре с Вихрой я даже не заикнулась об «окнах чужого мира», потому что в затылок мне дышал Гаммер со своей паранойей, и мы выдвинулись направо, где нас, если верить указателю, ждал какой-то Каменный гриб.

Тропинка вела утлая, едва намеченная в сухом подлеске. Ещё изредка встречались туристические отметки на обомшелых камнях и трухлявых колодах, потом они пропали. С ними пропала и тропинка. По словам Вихры, та выводила на обзорную скалу и раньше пользовалась популярностью, а в последние годы заглохла и забылась. Маджаровцы подумывали расчистить её, когда обнаружили в Моминой скале библиотеку, но дальше разговоров дело не пошло.

С каждой минутой идти становилось тяжелее. Мы лихо преодолевали открытые участки горного леса и тут же застревали в зарослях шиповника. Благоухание дикой герани сменялось горьким ароматом чемерицы и удушливым запахом преющих листьев. Я потела в колготках и толстовке, и ко мне липли всякие мушки, слепни. Ветки шиповника умудрялись через рукава расцарапать руки. Царапины зудели, я расчёсывала их и боялась отстать от шагавшей впереди Вихры, но подлесок малость поредел и начались каменные уступы. Мы взобрались по ним, и в лицо задул ветер – я поглубже вдохнула приветливый, не отравленный сложными испарениями воздух.

Взглянув на Вихру, я вдруг осознала, что всё это время она шла в коротеньких шортах! На её ногах, словно выкованных из меди, не было ни пятнышка, ни малюсенькой царапины – ничего! Кожа осталась неправдоподобно гладкой и только чуть лоснилась от пота. Рядом с Вихрой я стояла, как потрёпанный заяц перед статуей какой-нибудь греческой нимфы. Ну или фракийской, если у фракийцев вообще были статуи. Настя выглядела не лучше меня. Она умудрилась расцарапать нос, перепачкать пальцы в чём-то липком, и мы вдвоём с одинаковым недоумением смотрели на ноги Вихры. Она заметила наше внимание и улыбнулась, а когда из зарослей вырвались Гаммер с Глебом, позвала идти дальше.

Теперь мы петляли между валунами. Прозревшее солнце припекало, в мокрую спину дул ветер, и я не понимала, холодно мне или жарко. То набрасывала, то снимала капюшон. Заглаживала волосы за уши, подхватывала их крабиком. Они всё равно рассыпа́лись влажными прядями по лицу, и я завидовала Насте, затянувшей волосы в тугой хвост. Я бы тоже затянула, но знала, что хвостик мне не идёт.

В небе показалась птица с заострёнными крыльями и светлым пузом. Она явно выискивала добычу и нами не интересовалась, а я вспомнила, что тут водятся всякие редкие стервятники вроде египетского, и постаралась её сфотографировать. В конце концов, мы ведь отправились в орнитологическую поездку, и я должна была время от времени сбрасывать в семейный чатик подходящие снимки. Вихра сказала, что это пустельга, а египетского стервятника мы, если повезёт, встретим повыше.

– Куда уж выше… – выдохнула я.

Мы выбрались на обзорную скалу. Усыпанная мелким камнеломом, она частично заросла сухими кустиками, но обзору ничто не мешало, и перед нами во всю ширь простёрлась долина Арды с блестящей на солнце речной водой, густыми участками леса и прямоугольниками пашен. Сверху я увидела, что Арда в жаркую июльскую пору течёт измельчавшая, обнажившая каменистые островки и заторы из плавниковых деревьев, а ещё увидела, как хорошо старые маджаровские домики вписываются в цветущую низину.

Вершины Моминой скалы, под которыми мы стояли, были западной кромкой кальдеры. Ска́лы её восточной кромки, нависшей над глубоким меандром Арды, назывались Кован Кая. Там гнездились большинство местных птиц, и простого туриста на Кован Кая не пускали, а родители Вихры, работавшие в природоохранном центре, иногда к ним поднимались. Вихра немножко рассказала о работе своего папы и попутно объяснила, где тут в открывшейся панораме Гюргенские холмы, где Патрон Кая с её мозаичными скалами, где Чёрная скала с дикими кошками, а где ближайшие границы с Грецией и Турцией. Меня как-то больше интересовал обещанный указателем Каменный гриб, но спросить о нём я поленилась.

Вихра вывела нас на пунктир едва намеченной тропки, точнее того, что от неё сохранилось, и мы вновь пошли на подъём. Минутой позже Гаммер заметил в кустах ржавый стенд с выцветшим плакатом. Начисто выбеленное полотно прежде наверняка говорило об истории Моминой скалы, и если горную библиотеку в самом деле оборудовал Смирнов, то местечко он выбрал удачное: доступное, некогда популярное и в то же время скрытое, преданное забвению. Интересно, сколько законов он нарушил? Вряд ли ему официально разрешили построить библиотеку на охраняемой природной территории.

Пунктир тропки прекратился. Опять начались заросли, теперь уж совсем непроходимые. Вырываясь из дикого шиповника, мы следом продирались через упрямый орешник, огибали скальные ложбины и закладывали петли, чтобы по верхушкам каменных гряд обойти наиболее гиблые места, куда не рисковала сунуться даже Вихра. Затем наш путь лёг по громадным базальтовым глыбам. Мы взбирались по ним, как лилипуты по ступеням, высеченным для Гулливера. Ну ладно, глыбы были не настолько высокими, но я карабкалась на них с натугой. Гаммер при случае подавал мне руку, и я особо не вредничала – позволяла вытянуть меня на очередной уступ, хоть и чувствовала себя безвольным мешком с картошкой. Настя и Глеб поднимались куда бодрее, ну а Вихра взлетала с такой скоростью, словно была невесомой и лишь ловила попутные порывы ветра.

Наверху обозначились зубчатые скалы вершин, и ступени помельчали. Среди них попадались совсем низенькие, шаткие. Я вздрагивала, когда базальт ощутимо кренился под моим весом, а в Гаммера, напротив, вселился дух горного козла, и он передвигался прыжками с валуна на валун, пока его не окрикнула Вихра.

Библиотека была уже близко, но Вихра призналась, что точного подхода к ней не помнит. Мы без толку шатались из стороны в сторону, ползали по расщелинам, потом спрятались от солнца под скалой и объявили обеденный привал. Вихра, Гаммер и Глеб быстренько перекусили и убежали искать библиотеку, а мы с Настей ели не спеша. Посыпа́ли кукурузный хлеб солью и чабрецом, кусали его, следом кусали сыр из овечьего молока и запивали чаем. Пушистая мордочка Тоторо улыбалась мне со стенки термоса, и я чувствовала себя как никогда довольной, хотя чай получился невкусный – заваренный по рецепту Вихры: с добавлением горных трав и острого перца, который по-болгарски назывался «люта чушка».

– Пьём чай с лютой чушкой, – сказала я.

Настя свирепо хрюкнула в ответ. Мы рассмеялись и, подложив под голову рюкзачки, легли на тёплую каменную плиту.

Я засняла на видео, как богомол грациозно ползёт по крепкому стебельку и перебирается на жутковатую паутину. По краям обычная, к центру она становилась плотной, а в са́мом центре зияла чёрная дыра, уводящая под камень. Когда богомол задел паутину, из дыры выскочил паук, и они, затаившись, уставились друг на друга. Я ждала хоть какой-то развязки, но задремала.

Поспать мне, конечно, не дали. Глеб отыскал библиотечную пещерку. Входом в неё служил узенький проём между двумя глыбами, и его частично преграждала сушина, закаменевшая под солнцем и увитая петлями чахлого вьюнка. Обнаружить проём было трудно. Тем студентам из Софии повезло, и я гадала, зачем они вообще сунулись внутрь.

Четырёхметровые глыбы венчались плоской базальтовой нашлёпкой, она поросла стелющимися кустами, а выше подниматься было некуда – там лишь кричали ничем не сдерживаемые горные ветры, – и Настя с Гаммером обсуждали, сколько сил потрачено на то, чтобы занести сюда строительные материалы, а сушина их, кажется, совсем не смутила! Нет, я бы не поручилась, что её приволокли рабочие, но в моей голове отчётливо зазвучали строки из «Веды»:

Проходи, велит, через лес,

Где найдёшь ты дерево засохшее,

Под ним находится потайная пещера;

В пещере сидит девушка всемирная красавица.

Тут поднялся юнак Орфей

Да пошёл через лес,

Где увидел сухое дерево,

Ветви ему заслонили потайную пещеру,

С трудом он пещеру разглядел.

«С трудом он пещеру разглядел»!

Всё верно!

Покосившись на Вихру, я сдержала радость. К тому же допустила, что среди кустов тут, на вершине, действительно каким-то чудом выросло одинокое дерево. Само. Измученное ветрами, оно повалилось прямёхонько на проход в неглубокую пещерку. Почему бы и нет? Да и в головоломке Смирнова не было ни слова о засохшем дереве, это уж я выцепила его из «Веды». Вот только за последние полгода, разгуливая по лабиринту мертвеца, я как-то перестала верить в совпадения. Оставалось посмотреть, какая там из себя в пещерке лежит всемирная красавица и чем она поможет в поисках сокровищ.

Вихра позволила Гаммеру первому опуститься под сухие ветки и проскользнуть в расщелину. Включив на смартфоне фонарик, Вихра поторопилась за ним, а следом поторопились и мы с Настей. Глеб замкнул цепочку.

Мы попали в тесный коридор. Настя предрекала мне скорую встречу с призраком, стерегущим про́клятые книги, приставляла к подбородку фонарик и пыталась изобразить то ли дух озлобленного библиотекаря, то ли актрису из «Ведьмы из Блэр». Фильм нас в своё время заставил посмотреть Гаммер, и ничего страшного там не было, но я предпочла бы его не вспоминать.

Когда Настя угомонилась и продвинулась вперёд, я наконец увидела, что стены коридора на половину высоты выложены коричневым кафелем, а выше, как и сводчатый потолок, покрыты растрескавшейся штукатуркой. На полу в шахматном порядке лежали серые и чёрные квадраты кафеля. Высветив их фонариком, я замерла. Опустилась на колени и провела по кафелю ладонью. Смахнула нанос мелкого лесного сора. Убедилась, что пол чёрно-белый.

Судя по голосам, Настя с Гаммером и Вихрой добрались до библиотеки, я же продолжала, зачарованная, водить ладонью по плитке.

– Ты чего? – спросил Глеб.

Я вздрогнула от неожиданности. Забыла, что он идёт за мной.

– Сейчас-сейчас, – прошептала я, силясь с ходу разобраться с нахлынувшими догадками.

Вихра не упоминала цвет и шахматный порядок кафеля. Разумеется, для неё в подобных деталях не было ничего важного, а я сразу вспомнила одну из шести книг Смирнова. В «Золотой цепи» у Грина события разворачивались в громадном особняке с кучей всевозможных механизмов, потайных комнат, и главный герой блуждал по нему, пока не угодил в лабиринт, где владелец дома спрятал свою распрекрасную золотую цепь. Так вот проход в лабиринт открылся из библиотечного шкафа. Пройдя через шкаф, главный герой попал в коридор, оформленный точно как и коридор, в котором мы стояли! Или не точно… Может, я что-то напутала и плитка тут совершенно ни при чём.

Одержимая загадками Смирнова, я теперь во всём угадывала скрытое значение. Кажется, в психологии был подходящий термин. Я встречала его во «ВКонтакте». Силилась вспомнить. Термин ускользал от меня, и я злилась на дырявую память. Мотнула головой, отгоняя неуместные мысли, и поднялась на ноги. Наскоро отряхнулась и шагнула вперёд. Вновь вспомнила о Глебе, терпеливо ждавшем, пока я пропущу его к стеллажам, и обернулась. Хотела рассказать ему о своих подозрениях и поискать в смартфоне соответствующую цитату из «Золотой цепи» – не зря же закачала себе книги Смирнова, – но увидела, что Глеб стоит со скучающим лицом, и как-то осеклась. К стеллажам он не рвался. Будто заглянул в библиотеку, пока мы с Настей отдыхали под скалой. Всё там облазил, изучил и успел разочароваться в том, что обнаружил. Может, и успел, только нам не сказал.

Уверившись, что горную библиотеку построил именно Смирнов, я ожидала увидеть нечто невероятное. Перебирала в памяти детали из «Золотой цепи» и других книг в надежде, что они помогут с ходу решить какую-нибудь выставленную напоказ, однако прошлыми посетителями не считанную загадку, потому что считать её мог лишь человек, посвящённый в тайны Смирнова, когда же коридор закончился, я увидела, что библиотека пустует. В ней не нашлось ни двух обещанных стеллажей с книгами, ни чего-либо ещё, способного вознаградить нас за долгое восхождение.

Закруглённые стены были снизу выложены кафелем, сверху оштукатурены. Свод потолка шёл несимметрично, выдавая естественный рельеф базальтовых глыб, между которыми образовалась пещерка, и клином уходил ввысь метра на три. Кажется, в его заострённой макушке когда-то светилось отверстие, выводившее наружу, то есть на самую вершину. Строители заделали отверстие, чтобы защитить книги от дождя, однако за полтора года вода просочилась внутрь, и на отсыревшей штукатурке проступили чёрные пятна плесени.

Под стенами пол был выложен чёрными и белыми плитками в узнаваемом шахматном порядке. Из них получился непропорциональный овал, в центре которого красовался пропорциональный прямоугольник, собранный из серых, пятнадцать на пятнадцать сантиметров, плиток с общим узором. Я не сразу поняла, что он означает, потому что к нашему приходу кто-то хорошенько его расковырял.

– Здесь поработали перфоратором, – сказал Гаммер.

– Искали проход, – кивнула я.

– Или тайник, – добавила Настя.

– Тайник? – удивилась Вихра.

– Мало ли дураков, – уклончиво объяснил Гаммер. – Подумали, что тут спрятаны сокровища. Зачем ещё сверлить пол?

– Не знаю. – Вихра и сама выглядела озадаченной. – Раньше такого не было. Может, просто вандалы?

Опустившись на колени, я подметила первую странность. На внешнем овале перфоратор безжалостно раздробил плитку – она раскололась на кусочки, – а внутренний прямоугольник вандалы отчасти пощадили: прежде чем сверлить бетонную стяжку пола, вынули и отложили мешавшие им квадратики кафеля. Две стопки таких квадратиков при неверном свете фонарей напоминали то ли угловатые грибы, то ли крохотные сталагмиты.

По нетронутым плиткам внутреннего прямоугольника я наконец догадалась, что из них складывалась незамысловатая карта мира с подписанными по-английски странами, городами и реками. Надписи и линии были вырезаны, закрашены чёрной и белой краской и покрыты прозрачной эмалью или чем там обычно покрывают кафель.

Я попробовала вернуть на место несколько квадратиков и подметила вторую странность. Если кафель внешнего овала надёжно крепился к бетонному основанию, то во внутреннем прямоугольнике он лежал свободно – по его тыльной стороне тянулись витиеватые, будто искусственно нанесённые, а главное, чистенькие трещины! На них не было даже следов клея!

Строители нарочно приподняли стяжку под картой мира, чтобы вся напольная плитка в библиотеке, с клеем и без, легла вровень. Затирка зафиксировала в действительности не закреплённый кафель, а вандалы и не подумали о сохранении карты – лишь позаботились о собственном удобстве: зачем сверлить плитку, если можно убрать её и сразу взяться за бетон, под которым, как они предполагали, спрятано нечто важное?

Вихра следила за мной с недоумением, а Глеб безучастно стоял на выходе из библиотеки в коридор – судя по всему, считал, что нас опередили другие охотники за сокровищами. Если тут и лежало нечто ценное, необходимое для продвижения по головоломке Смирнова, то теперь оно пропало. И всё же мы с Настей и Гаммером не сдались. Восстановили внутренний прямоугольник. Осветили его в три фонарика. И… ничего важного не подметили. Схематичная карта мира с искажёнными континентами и островами. Великобритания получилась чуть ли не больше Австралии. Названия выбраны наобум, без видимой логики. Некоторые столицы, например Пекин, не отмечены, зато крупно выведены малоизвестные города вроде какой-то Дацьенфы. Ни Москвы, ни Парижа. А Калининград я нашла! Это нам не помогло, но было приятно. Ещё я обнаружила ошибку: Гренландию подписали как Grinland вместо Greenland.

– Зануда, – прошептала Настя, когда я указала на ошибку.

– Сделано в Китае? – усмехнулся Гаммер.

Подобная карта хорошо смотрелась бы на кухонной стене. Не хватало лишь дополнительных рисунков: всяких домиков, оливок и чего-нибудь ещё не менее идиллического. Непонятно, зачем её собрали на полу горной библиотеки и почему сделали съёмной.

– А где стеллажи? – спросил Гаммер.

Вихра сказала, что по весне ходили слухи, будто какой-то особо предприимчивый цыган, живший неподалёку от Маджарова, завладел бесхозным фондом горной библиотеки, но до сегодняшнего дня она не придавала им значения. Об участи книг оставалось гадать. Желательно на кофейной гуще. Или на бобах.

– Он что, и стеллажи утащил? – удивился Гаммер.

– Получается, утащил.

Вихра позабыла, какие тут хранились книги, да толком и не разглядывала их. Только запомнила, что на стеллажах попадались и настоящие бумажные томики, и пластиковые муляжи. Глупо, но для перформанса в самый раз.

Мы пофотографировали карту, отметили угловую плитку с эмблемой производителя – шляпа с именем «Daniel Doom» на тулье и растительным узором на широких полях – и побрели наружу. Выбравшись, с наслаждением вдохнули чистый горный воздух.

Я, конечно, расстроилась, но слишком устала, чтобы по-настоящему переживать из-за того, что головоломка Смирнова завела в тупик. Чувствовала, как дрожат неверные ноги, и боялась на спуске грохнуться с валуна, а Гаммер с прежним пылом носился по скалам. Ловил возможность вскарабкаться на какой-нибудь выступ, чтобы постоять на нём в полный рост и покрасоваться на фоне раскалённого неба. Вихра уже не пыталась его окрикнуть, но просила не убегать далеко – предупредила о старых вентиляционных стволах. Они зияли бездонными провалами по всем окружавшим Маджарово горам.

Когда местный рудник ещё работал, внешние зевы стволов были огорожены. Запечатать их после закрытия рудника никто не догадался. Ограда со временем обвалилась, подступы к зевам спрятались за кустами, и даже старожилы не могли сказать, где они расположены. Вот так пойдёшь через заросли и шагнёшь в пустоту – полетишь в недра горы, а лететь тут долго, метров триста-четыреста.

Вихра описала, как в вентиляционные стволы сигают коровы, потом вспомнила парочку страшных историй про заброшенные надшахтенные строения. Мы с Гаммером вспомнили не менее страшные истории о катакомбах Балтийска. В разговорах я и не заметила, как мы миновали выбеленный солнцем плакат, проскочили обзорную скалу и продрались через густой подлесок к дубу с приколоченными к нему указателями. Получасом позже мы спустились к дому Вихры, и нас вышли поприветствовать её родители – Страхил и Станка. Они вернулись в Маджарово, пока мы пропадали на Моминой скале.

Станка тепло обняла меня, грязную, исцарапанную, с растрёпанными волосами, и по-болгарски сказала что-то ласковое. Чтобы завоевать мою любовь, большего и не потребовалось. Закрыв глаза, я на кратенькую секунду представила, что обнимаю свою маму, что мы стоим на заднем дворе нашего дома в Безымянном переулке, – и чуть не расплакалась от накатившей слабости.

Родители Вихры привезли из Пловдива её десятилетнего двоюродного брата Богдана, чтобы он познакомился с нами и попрактиковался в общении на русском языке. Мама Богдана, родившаяся в Нижнем Новгороде, вышла замуж за брата Станки и превратилась в настоящую болгарку, даже имя поменяла с Марии на Марушку, но хотела, чтобы её сын вырос двуязычным, о чём Богдан, поздоровавшись, тут же нам рассказал. Добавил, что мама называет его Богданчиком.

Говорил он с едва уловимым акцентом, почти без ошибок, а потом выяснилось, что Богданчик долго воевал с мамой за «Твич» и сторговался на русскоязычных стримерах – тех, чью речь она признала не слишком грубой. Литературные слова из книжек у него перемешались с разговорными словами из стримов, и звучало это забавно. Станка передала мне заживляющую мазь для царапин, и Богданчик радостно назвал мазь подхилом. Вместо «посмеяться» сказал «покекать», вместо «пропустить» – «скипнуть». Картошку почему-то назвал по-украински картоплей. Нашу овчарню обозвал «домом из говна и палок», затем обрушил на Гаммера целую россыпь имён – взахлёб перечислил любимых стримеров: Артура с Дашей, которые теперь из Краснодара, а вообще были из Уфы, Артёма с Таней из Харькова и Диму с Евой, которые точно жили в России, но где конкретно – Богданчик не знал. И они замечательно играли поодиночке, а уж когда собирались вшестером, стрим шёл огненный, и они называли его «6D-кооп», то есть «кооп шести дураков». Богданчик сомневался в точной расшифровке этого названия, но, судя по всему, расшифровывалось оно именно так. Мы с Настей недоумённо переглянулись, а Гаммер понял, о ком идёт речь, и обсудил с Богданчиком недавнее прохождение карандашного «Мундауна» на канале «БлэкУфа».

Станка взялась приготовить нам праздничный ужин, и я бы ей помогла, но валилась с ног после восхождения к горной библиотеке и при первой возможности убежала в овчарню. Отдохнуть всё равно не получилось. Гаммер рвался в Маджарово – хотел прочувствовать местный постапокалиптический вайб. Настя и Глеб его поддержали. Мне бы махнуть им на прощание рукой, но я, поворчав и поохав, выползла во двор.

Неподалёку от дома нас встретил кудлатый пёс. Унюхав в руках у Гаммера недоеденную баницу, он начал вилять хвостом и так разошёлся, что вскоре завилял всем своим худеньким телом. Гаммер бросил ему последний кусок пирога, и пёс взвизгнул от счастья, но тут же принялся выкусывать блох. Искусал себя и не сразу вспомнил, где тут и что ему предлагали. Наконец обнаружил под лапами баницу, тряхнул слюнявой мордой и с жадностью схватился за угощение.

Мы шли по сельскому пригороду, и я заглядывала в полуразрушенные дома. В раззявленных комнатах угадывались отблески некогда отлаженного быта. На перекошенной оконной раме болталась занавеска, на растрескавшейся стене висел старенький радиоприёмник. В сарае на первом этаже лежали с виду целёхонькие и только чуть облупившиеся ульи. В саду, заросший бурьяном, плодоносил инжир. Им никто, кроме муравьёв, не интересовался. А вдоль изгороди тянулся ежевичник со спелыми ягодами, обречёнными без толку высохнуть под солнцем – их, как и плоды инжира, собирать никто не торопился.

После мимолётного дождичка явственно запахло кошачьей мятой. Из-под зарослей вербы, перевитой диким виноградом, выползла сухопутная черепаха – крохотулька в игрушечном панцире и с загрубевшей мудрой мордочкой. Мы с Настей фотографировали её и норовили погладить, однако черепаха не обрадовалась нашему вниманию и предпочла вернуться в заросли.

Я бы и дальше бродила по усыпанным козьими какашками тропинкам, но Гаммер рвался в городской центр, и мы двинулись к отделению почты, с которого вчера началось наше знакомство с Маджаровом. Увидели новенькую коммунальную технику «Комацу», жёлтый школьный автобус с табличкой «Превоз за собствена сметка» под лобовым стеклом, свеженькие «шкоды» с приоткрытыми окнами, и Маджарово показалось не таким уж запущенным, но мы добрались до центра и сполна прочувствовали постапокалиптический вайб, о котором грезил Гаммер.

На башенке городской администрации висели сломанные электронные часы советских лет. В одном помещении «Народно читалище» виднелись запылённые книжные полки, а в другом открывался свал всевозможного барахла – прильнув к оконной решётке, мы разглядели цветные ульи, шкафы, велосипеды, инвалидные кресла, гантели и стопки перевязанных бечёвкой книг. По соседству с библиотекой в том же здании красовались разбитые витрины и проржавевшая дверь бара «Скай Клаб». И чем дольше мы гуляли по городу, тем чаще нам попадались следы тех лет, когда Маджарово процветало, а его улицы наполнялись отдыхавшими после смены шахтёрами.

Прошлись по пустынному парку капитана Петко-воеводы. За кустами обнаружили парочку облезлых палаток с ещё различимыми вывесками вроде «Кафе „Кодима“» или «Кафе-аперитив „Памела“». Всё это навевало уныние, как и парадный стенд «Туристически обекти в община Маджарово» с растрескавшейся картой местных достопримечательностей. Мы с Настей и Глебом быстро заскучали, а Гаммер фотографировал прогнившие газетные киоски, норовил отодрать на память какой-нибудь плакат, выискивал новые развалки и называл их чудесными образцами ретропостапокалипсиса.

Самым ухоженным зданием была школа. Мы поглазели на её ровненькие стены, на аккуратный дворик с баскетбольной площадкой и велопарковкой, словно по ошибке занесёнными сюда из более современного европейского уголка, затем побрели обратно в пригород. Напоследок отметили красивенькие урны, понатыканные по всему центру в таком количестве, будто власти Маджарова надеялись на возрождение города и ждали наплыва переселенцев, подобного тому, что случился после открытия рудника.

Солнце опустилось за вершины Моминой скалы. На тропинках, гремя колокольчиками, показалось стадо тщедушных овечек, разбавленное десятком чуть более добрых коз. Пастух подгонял их спокойным словом, изредка срываясь и хрипло гаркая на непокорный молодняк. Козы с готовностью отвечали ему задорным «бе-е», а овцы нехотя отзывались басовитым «бэ-э». Проводив их взглядом, мы вошли в калитку, и нас поймала обеспокоенная Станка – ужин стыл.

Мы подождали, пока Вихра приведёт двух стареньких соседок, и поднялись на веранду второго этажа. В другой день я бы порадовалась шумному застолью, но сейчас, вымотанная, больше молчала. Глеб тоже молчал, рассеянно смотрел в пустоту и лишь изредка, взглянув на Настю, улыбался самыми кончиками губ, а Настя вовсю отдувалась за нас – отвечала на все обращённые к нам вопросы.

Станка и Страхил плохо говорили по-английски, соседки английского не знали вовсе, но изредка выдавали что-нибудь по-русски. Вихра и дед Кирчо вразнобой переводили их болгарские слова, и разговор превратился в трёхъязычную какофонию. Ну или четырёхъязычную, если учесть, что одна из соседок зачем-то бросала фразы по-немецки. Гаммер между тем обсуждал с Богданчиком компьютерные игры. Богданчик время от времени распевал «Тихо в лесу кто-то жрал колбасу», подмигивал Гаммеру и был просто-таки счастлив, что рядом нет мамы, ругавшей его за такие песни.

Когда дед Кирчо заговорил о том, как его брат Данчо помогал отстраивать столицу Македонии после страшного землетрясения в шестьдесят третьем году и там познакомился с молодыми ребятами из Новосибирска, я выскользнула из-за стола. Поняла, что ещё чуть-чуть – и я помру.

Доплелась до овчарни и повалилась в кровать.

Ноги гудели, голова пухла, но сон не приходил, и я достала смартфон. Зашла в посткроссерскую группу. Там жизнь шла обычным ходом. Никаких головоломок, приключений и сокровищ. Девочки писали, что из-за пандемии открытки не доходят до Финляндии, хотя официальных ограничений не появилось. У меня у самой висела потеряшка с финским адресом, и я поплакалась об этом в группе, посмотрела на новые ягодные марки с облепихой, поворчала, что в Калининграде для них не подготовили штемпели специального гашения. Ненадолго отвлеклась от лабиринта мертвеца, но следом открыла на смартфоне «Золотую цепь» Грина и нашла нужный фрагмент текста.

«Коридор был в ширину с полметра да ещё, пожалуй, и дюйма четыре сверх того». «По разным местам этого коридора, слева и справа, виднелись тёмные вертикальные черты – двери или сторонние проходы, стынущие в немом свете». «Стены коридора были выложены снизу до половины коричневым кафелем, пол – серым и чёрным в шашечном порядке, а белый свод, как и остальная часть стен до кафеля, на правильном расстоянии друг от друга блестел выгнутыми круглыми стёклами, прикрывающими электрические лампы».

Я не ошиблась! Коридор горной библиотеки в точности копировал коридор особняка из «Золотой цепи»! Ну хорошо, не в точности. Детали, конечно, отличались. В нашей пещерке не нашлось ни дверей, ни сторонних проходов, ни электрических ламп, и, главное, у Грина коридор привёл к лабиринту с сокровищами, а в Моминой скале он привёл к облицованному кафелем тупику с простенькой картой мира. Не могли же мы проморгать спуск?! Там и без перфоратора видно, что никакого спуска нет. Да и куда бы он вёл? В заброшенные шахты?

Перечитав описания библиотеки и лабиринта у Грина, я открыла сделанные в Калининграде конспекты шести книг Смирнова. Пробежалась по отдельно выписанным деталям вроде тайного прохода за шкафом с вымышленными книгами в рассказе Честертона «Злой рок семьи Дарнуэй». Вспомнила, что, по словам Вихры, в горной библиотеке наравне с обычными книгами стояли муляжи. Отсылка к «Злому року»? Но опять же – куда там идти через базальтовые глыбы?!

Или вот история Честертона о князе Отто, который приехал в Пруссию искать золото и построил у себя в замке настоящий лабиринт. Ещё одна отсылка? Князь искал сокровища и забрался в пещеру отшельника. Вход в неё чернел, «полускрытый колючим кустарником и совсем низкий, даже не верилось, что туда может войти человек». Слуги отшельника – да, у того отшельника были свои слуги! – напали на князя и завязали ему рот. Он сбежал, но с завязанным ртом не смог ответить часовому и получил пулю. Поучительная история. Жажда золота погубила князя. Замковый лабиринт его не спас. Тоже ведь, выходит, лабиринт мертвеца. Но головоломку Смирнова так назвали уже после его смерти, а значит, никакой связи тут нет. Да и мы шли по подсказкам «я таджика»! Выбрали более простой путь и вообще не должны были попасть в горную библиотеку, стоявшую на пути более сложном! Почему же в ней обнаружилась отсылка к «Золотой цепи»?!

Перечитывая фрагменты из электронных Грина и Честертона, я пожалела, что не взяла в Болгарию бумажные книги, хотя… они были самые обычные, советские, изданные громадными тиражами. Папа, увидев «Золотую цепь», сказал, что в детстве читал точно такое издание с парусным кораблём на обложке, а наш сосед дядя Витя отыскал в домашней библиотеке «Оцеолу» из такого же детгизовского собрания сочинений. Выделялся лишь «Потерянный горизонт» Хилтона, изданный в две тысячи седьмом году, однако он пользовался популярностью и раньше. Папа, например, в мои годы прочитал Хилтона, отпечатанного на пишущей машинке.

– Хватит! – Я сунула смартфон под подушку.

Закрыв глаза, задремала.

В тревожной дрёме продолжила метаться по книжным страницам, рассматривать чернильное пятно на развороте Майн Рида и щупать коленкоровый переплёт Честертона, затем вспомнила слово, днём вылетевшее из головы, и проснулась.

Апофения!

Одержимость, заставляющая видеть несуществующие взаимосвязи. Или как-то так.

Вспомнив слово, я почему-то успокоилась. Напряжение ушло. Мысли перестали кружить вокруг загадок «я таджика», и меня накрыла умиротворяющая тишина.

Глава пятая

«Кошки Шпицбергена»

Во сне мы с папой бегали по катакомбам бывшего Пиллау в поисках утерянной Янтарной комнаты. Над нами гремели гаубицы и стрекотали автоматы. Проснувшись, я сползла с кровати и отправилась на кухню хозяйского дома. Отыскала там корзинку с овсяным печеньем и услышала стрельбу на втором этаже, в комнате Страхила и Станки. Перепугалась, но сообразила, что всё ещё сплю. Открыла глаза во второй раз и опять поплелась на кухню. На полпути без всяких выстрелов с отчаянием осознала, что по-прежнему вижу сон! Проснувшись в третий раз, нащупала рядом Настю, почувствовала боль в занемевших ногах и с облегчением признала, что уж теперь всё точно происходит наяву.

Есть вроде бы не хотелось, но я зашла на кухню, слопала пару бутербродов, затем поднялась на веранду, чтобы с высоты понаблюдать за ласточками, бесновавшимися в соседних покинутых домах. Едва присев на скамейку, услышала голоса. Открылась дверь, и я увидела, как из комнаты Вихры выходит Глеб. Была уверена, что он спит, и не ожидала встретить его здесь.

Глеб замер. Кажется, растерялся. Или мне показалось? Если и растерялся, то на микроскопическое мгновение. Потом поздоровался и пошёл вниз по лестнице. Вихра, одетая в маечку и пижамные шорты, улыбнулась мне с порога и как-то неуверенно промолвила, что Глеб поднимался к ней с вопросами о горной библиотеке. Я только пожала плечами, а когда Вихра позвала, зашла к ней в комнату. Обнаружила турецкую печку-плиту «Кахведжи» и короб с заготовленными дровами. Рассказала о своей печурке «Манхайм», которую тоже кормила дровами, и мы с Вихрой разговорились о прелестях зимних ночей в стареньком доме.

В комнате царил уютный беспорядок. У двери гудел холодильничек «Зероватт» с поцарапанной эмалью – самые глубокие царапины были отчасти спрятаны за цветными магнитиками и наклейками. Под ворохом вещей у стены обнаружились и стиральная машинка, и гладильная доска. Под окном стоял музыкальный центр «Шарп», проигрывавший диски и кассеты, а на двух внушительных колонках красовались виниловые фигурки «Фанко ПОП» – Гаммер оценил бы.

Пока Вихра застилала кровать, мы болтали о посткроссинге. На официальном сайте Вихра зарегистрировалась шесть лет назад, за это время не получила и полсотни карточек, а коллекцию собрала получше моей, и мне стало обидно. У неё в коробке из-под сандалий лежали вышитая открытка из Нидерландов, швейцарская рельефная открытка с тканевой маркой в виде медицинского пластыря, ещё одна из Нидерландов с засыпанным внутрь листовым чаем и самодельная индийская, слепленная из журнальных вырезок и до сих пор пахнущая то ли специями, то ли благовониями. Мне вот ничего подобного не приходило!

В «Подслушано у посткроссеров» писали, что карточки иногда попадаются совсем уж невероятные, вроде настоящего дубового листика, поджаренного гренка или нижнего белья, и всё это – с адресом, марками и штемпелями. Я бы многое отдала за такую «карточку»! Да и открытку с чаем приняла бы с радостью, а Вихра была не слишком довольна, потому что надеялась собрать нувельки, выпущенные в стиле французских «Нувельз Имаж», написала о них в профиле, однако не получила ни одной.

В коробке у неё отыскалась и открытка из Калининграда. Ирина, ровесница моей мамы, отправила Вихре фотографию Потрохового моста и написала: «На майские праздники ездила в место силы – туда, где я наполняюсь радостью и счастьем. Это дом на хуторе в 200 км от города. Мы собираемся там семьёй. Гуляем по полям-лесам, поём песни у костра, играем в настольные игры и обязательно ставим спектакли. В этот раз была безумно смешная интерпретация Чуковского – „Мух-Цокотух“. Мой муж исполнял главную роль, я играла злую паучиху, а дочка – комарика-освободителя! Мы очень любим наш семейный театр!» Я не поленилась тут же найти профиль Ирины на сайте посткроссинга и написала ей, как обрадовалась, встретив в Родопах карточку из родного города.

Два года назад Вихра вытянула последний адрес. Мужчина из Флориды перечислил сотню интересовавших его тем: от персонажей видеоигр «Йоши» до икон Ватикана, – и попросил ограничиться единственной надписью: «Дорогой Лиам, твой дядя Брайант любит тебя больше жизни». Хотел собрать гору таких открыток, чтобы подарить их племяннику на совершеннолетие. Вихра пришла в ужас, представив, как на бедолагу Лиама обрушатся тысяча или две тысячи одинаковых посланий о навязчивой любви дядюшки, и с тех пор перестала вытягивать адреса, а мне затея Брайанта понравилась! Да, немного странная, но по-своему милая.

От Вихры я спустилась в хорошем настроении. Пошла будить Настю, потом позвала Гаммера и Глеба завтракать. На кухне никого не было, и я бы постеснялась опять лезть в хозяйский холодильник, а Настя раздобыла нам всяких разносолов со вчерашнего ужина, и мы устроились за деревянным столом, обсуждая планы на день. Притихли, услышав, как на втором этаже ругаются Страхил и Вихра. Они ругались долго и громко. Когда хлопнула дверь, на лестнице раздались торопливые шаги. Вихра, вся суровая и недовольная, ворвалась на кухню. Кажется, не ожидала встретить нас. Постояла у мусорного ведра, словно забыв, зачем пришла. Дёрнула плечами и сказала нам садиться в машину.

Мы быстренько вымыли посуду и послушно забрались в «опель-корсу». Гаммер, как самый широкий, привычно сел впереди, а мы с Настей и Глебом утрамбовались сзади. Вихра порывисто повернула ключ зажигания, вцепилась в руль так, что побелели костяшки пальцев, и сорвалась с места.

Распугивая собак и редких прохожих, мы промчались через центр Маджарова и выскочили к пятиэтажным панелькам. Не доезжая до бетонного моста через Арду, свернули на юг. Неподалёку, отгороженный деревьями и соседскими дворами, промелькнул дом Вихры, и она остыла. Перестала вдавливать педаль газа, расслабила руки и даже улыбнулась мне в зеркало заднего вида.

Мы ещё минутку ехали молча, и происходящее начинало казаться совсем уж странным, затем Вихра как ни в чём не бывало сказала, что везёт нас в Сеноклас.

– Это недалеко.

– И там… – протянула Настя.

– Там ваши книги.

Утром Вихра поговорила с папой, и Страхил подтвердил, что в горной библиотеке побывали цыгане. Они безуспешно попытались продать книги и за ненадобностью бросили их в Сенокласе. Наверное, Страхил побоялся отпускать нас к цыганам, вот и поругался с Вихрой. Ну или они нашли другую причину для ссоры – тут уж я к Вихре с вопросами не полезла.

Выехав из Маджарова, мы катили по битому асфальту. Неспешно поднимались в поросшие лесом горы, дальние вершины которых тонули в синеватой дымке. Справа тянулось лысое поле хвостохранилища. Оно болезненно желтело в окружении зелёных склонов и было изрезано бетонными канавками. На поле торчали неприкрытые вершки труб, уходящих, судя по всему, глубоко вниз, словно там, под землёй, пряталось поселение, нуждавшееся в притоке свежего воздуха. Вихра сказала, что в хвостохранилище до сих пор покоятся рудничные отходы, которые и называют хвостами.

– Не лучшее место для прогулок, – усмехнулась она.

Страхил с друзьями иногда приезжал в Сеноклас рыбачить у речки Марешницы, а Вихра давненько туда не заглядывала, но не сомневалась, что быстро отыщет нужных нам цыган. Людей в посёлке осталось с полсотни.

– Там ведь, кроме цыган, одни старики. Да тут везде одни старики…

Я поспрашивала Вихру о Сенокласе и узнала, что это захудалый посёлок, где прежде ходили добротные каракачанские овцы с закрученными рогами и густой шерстью, а сейчас если кто-то и держал овец, то самых убогих. Когда-то через Сеноклас, как и через Маджарово, шла тропа контрабандистов. Вихра сказала, что они тащили сюда из Греции всё подряд: оружие, одежду, бакалею. От Сенокласа до нынешней границы, если знать, куда идти и где прятаться, можно махнуть часа за три, и тут частенько раскатывали «лендроверы» пограничной полиции.

Какой-никакой асфальт сменился гравийкой, и Вихра снизила скорость, однако после нечитаемого дорожного знака, покрытого пятнами ржавчины и будто изрешечённого пулями, асфальт неожиданно лёг более свежий, и «опель-корса» забухтела бодрее.

Дорога пустовала. Нам лишь изредка встречались узенькие, больше похожие на открытый гроб цыганские повозки с единственной лошадкой в оглоблях. Оглобли и дуга над лошадкой были деревянные, сбруя – обычная, как на картинках в учебнике истории, а колёса – автомобильные, и смотрелось это странно. Загрузив повозку пёстрыми баулами, цыгане и сами набивались в неё по три или четыре человека зараз и свешивали с бортиков ноги. Чёрненькие, обутые в резиновые шлёпки и одетые как попало, они выглядели довольными то ли поездкой, то ли жизнью в целом. Я пугалась, если кто-то смотрел на меня в ответ, но ловила себя на мысли, что не отказалась бы провести с ними денёк: просто пожить рядом, поскитаться по Родопам в их компании.

Заметив на лесной прогалине табор, я навалилась на Настю и подалась к окну. Настя возмутилась, но и сама уставилась на цветастые тюки, повозки без лошадей и шатровую палатку на деревянном каркасе – у нас в таких торгуют фруктами и овощами. Табор вроде бы пустовал, и только на низеньком пригорке у дороги, спрятавшись под леопардовым одеялом, лежали два цыганёнка. Один уснул, другой уткнулся в смартфон.

– И куда он втыкает зарядку? – поинтересовалась Настя.

– Заряжает от солнца, – предположил Гаммер.

– Хорошая жизнь. До́ма нет, кровати нет, а смартфон и солнечная батарея – пожалуйста.

Проехав чуть дальше, мы увидели цыганок. Они стирали одежду в оборудованных источниках – продолговатых деревянных корытах, куда из трубы стекала родниковая вода. На деревьях сушились лоскутные простыни, платки и прочие тряпки. Я гадала, где пропадают и чем заняты мужчины из табора, пыталась вспомнить, какие там слова идут после «Цыгане шумною толпою», а потом Вихру остановил зелёный «лендровер».

Двое вооружённых мужчин попросили нас выбраться из машины, и я увидела на их внедорожнике надпись «Гранична полиция». Они сунулись в багажник «опель-корсы», о чём-то поговорили с Вихрой – я уловила лишь одно знакомое слово: «Талибан», – затем жестами попросили Гаммера и Глеба показать подошвы ботинок. С сомнением взглянув на Настины хайкеры, поинтересовались и её подошвами, а жёлтенькие кроксы Вихры и мои вансы с цветными шнурками проигнорировали.

Когда мы вернулись к машине, я тихонько спросила Вихру:

– У тебя всё хорошо?

– Говорят, у Сенокласа были подозрительные следы, и…

– Нет-нет, я о другом.

– А… ты о папе? Да, всё в порядке, не переживай.

Мы расселись по местам и поехали дальше. Приметив рощицу белоснежных берёз, я вспомнила, что рудник в Маджарове помогали открыть советские рабочие. Они же построили пятиэтажные панельки на въезде в город, а ещё высадили по всему муниципалитету вот такие рощицы. Берёза прижилась, и на подъезде к Сенокласу её было особенно много.

Завидев очередную повозку, Настя протиснулась между передними сиденьями и спросила Вихру о цыганах. Вихра призналась, что знает о них мало. Общалась с ними в школе, но мельком. В её классе сидели семеро болгарских учеников, столько же цыган и восемь турок – школьный автобус собирал их со всей округи. Они никогда по-настоящему не дружили. После уроков болгары шли в столовую, а цыган и турок забирали родные: кого на машинах, кого на повозках, – даже в столовой поболтать не получалось.

Мы въехали в Сеноклас, и Вихра, умолкнув, припарковалась на обочине. Дальше предстояло идти пешком.

Выбравшись из машины, я подумала, что посёлок не такой уж захудалый: нас встретили белёные здания с краснокирпичной оградой, по опрятным дворикам стелился газон и бежали выложенные плиткой тропинки, – но стоило пройти в глубь посёлка, и сразу обнаружилось его полнейшее запустение. По обе стороны от грунтовой дороги попадались обшелушённые дома с просевшей крышей, выбитыми окнами и вываленным на землю скарбом, до того старым, что им не заинтересовались бы и самые бедные из бродяг.

Изредка я замечала приютившихся в тенёчке кур, одинокую спутниковую тарелку «Булсатком», вывешенный вместо утраченной входной двери ковёр. Среди сухих кустов и свалок кирпича выделяла ухоженное плодовое деревце или оборудованные для скота ясли. Самого́ скота поблизости не видела, но понимала, что даже в полуразрушенных хибарках тут по-прежнему живут люди.

Когда впереди обозначилась околица, дома пошли совсем скверные: без одной или нескольких стен, а то и вовсе разваленные до основания. В комнатах с уцелевшими крышами хозяева хранили сено, иногда набивая его под стреху. И вроде бы посёлок был горный, но за руинами домов открывался непривычный для здешних мест простор, лишь в отдалении ограниченный полосами леса и горбами холмов. Ни пашен, ни выгонов я не приметила – только выжженное солнцем разнотравье. К северу от Сенокласа лежало Ивайловградское водохранилище, оно могло бы отчасти оживить пейзаж, однако разглядеть его за холмами и деревьями не удавалось.

Вихра свернула налево. Мы с Настей и Гаммером пошли следом. Глеб за нами не торопился. Шёл будто нехотя и держался поодаль. Миновав парочку развалок, мы увидели на пригорке увешанное цветными тряпками дерево. Послышались голоса, и я догадалась, что мы приближаемся к цыганскому табору.

Вихра сказала, что дальше пойдёт одна, и я расстроилась. Из любопытства прокралась чуточку вперёд, но совсем уж внаглую пойти за ней не решилась. Снизу разглядела, что на пригорке стоят пять или шесть повозок, две палатки вроде той, что мы встретили в лесу, и обустроен открытый очаг, возле которого суетятся большинство цыган. Под деревом с сохнущим бельём притулились два стеллажа. На металлических полках красовалось неразличимое отсюда барахло.

– Думаешь, стеллажи из библиотеки? – спросила я Настю.

– Нет, заказали по каталогу «Леруа»… Ну конечно из библиотеки!

– Плохо.

– Почему?

– А вдруг там что-то спрятано в стойках?

– Сходи посмотри.

Настя толкнула меня в спину. Я увернулась и попыталась толкнуть её в ответ. Мы завозились, по очереди хватая друг друга и вытягивая к пригорку. Заметив, что Вихра возвращается, присмирели.

– Главное, чтобы книги не пошли на растопку, – вздохнул Гаммер.

Судя по всему, не пошли. Вихра сказала, что они лежат в одном из ближайших домов. Завладевший книгами цыган разрешил покопаться в них, но потребовал у Вихры зелёненькую на сто левов. Вихра убедила его взять зелёненькую попроще – на десять.

Когда мы двинулись к указанному дому, я обернулась и увидела, что цыган, с которым торговалась Вихра, спустился на пару шагов с пригорка и смотрит нам вслед, словно ждал нашего появления, а теперь захотел разглядеть нас получше. Если это вообще был тот цыган. Наверное, тот. Прикидывал, не прогадал ли с ценой. Ну или гонял куда более тёмные мысли. Мне стало не по себе, и я поторопилась за Вихрой. Добравшись до нужной развалки, обернулась вновь – цыган пропал.

Мы вошли в пустовавший дверной проём и очутились в единственной уцелевшей комнате. Она была до половины набита слежавшимся и, кажется, отсыревшим сеном. Пахло оно неприятно. Через пробоины в стене проникал солнечный свет, и мы сразу увидели сгруженные в углу книги. Если Смирнов и вкладывал в их расстановку на стеллажах особый смысл, то сейчас думать о ней не приходилось.

Глеб и Вихра остались в дверном проёме, а мы с Гаммером и Настей приблизились к книгам. Действовали молча, не спеша. Потом я вздрогнула – и рванула вперёд. Выхватила один томик. Не обратила внимания на предостерегающий шёпот Гаммера, не обеспокоилась тем, что потревоженная мною стопка упала и книги рассыпались по полу. Опустилась на колени и ладонью погладила обложку. Узнала бы её среди тысячи похожих. Оранжевая, с крохотным всадником и витиеватой буквой «Р» в имени автора, похожей на кнут или готовое к броску лассо.

Это был второй том собрания Майн Рида, изданного «Детгизом» в середине прошлого века. Под обложкой прятался «Оцеола, вождь семинолов», с которого когда-то начались наши блуждания по лабиринту мертвеца. В точности такой! Только без красно-синих карандашных рисунков, экслибриса, утраты в тридцать две страницы и чернильного пятна на развороте. Пролистав книжку, я убедилась, что в ней нет ничего особенного. Обычный новенький томик, насколько может быть новенькой книга семидесятилетней давности, полтора года пролежавшая в Моминой скале и затем угодившая сюда, в помещение с отсыревшим сеном.

Зацепок я не нашла, но продолжала сидеть с «Оцеолой», когда Гаммер прошептал:

– Смотри!

Я увидела зелёную обложку «Лорда Джима».

– Что-то нашли? – поинтересовалась Вихра.

– Издание на русском, – уклончиво ответила Настя.

Я только сейчас поняла, что она сзади нависает надо мной и тоже смотрит на «Лорда Джима».

– О… – неопределённо протянула Вихра.

Глеб по-прежнему стоял в дверном проёме, а мы с Гаммером и Настей отыскали ещё три книги Смирнова. Не было лишь «Таинственного похищения» Ружа – вечно оно где-то терялось. Точно такие издания Смирнов в сентябре прошлого года получил в библиотеке на Бородинской. Получил, чтобы тут же сдать и больше никогда в библиотеку не возвращаться. Два месяца спустя он умер, так и не дождавшись победителя в объявленной им гонке за сокровищами…

Пытаясь привести собственные мысли в порядок, я разложила перед собой пять до боли знакомых томиков и затаилась над ними. Наверное, со стороны выглядела немножко блаженной.

– Возьмёшь? – пройдясь по комнате, спросила Вихра.

– Нет.

Я качнула головой и, кажется, смутила Вихру – никак не могла привыкнуть по-болгарски кивать с «нет» и качать головой с «да». Отложила томики Смирнова и взялась за те книги горной библиотеки, которые видела впервые. Настя и Гаммер последовали моему примеру.

Вытащила тоненькую книжку. Озадаченная, уставилась на имя автора. Обнаружила, что держу английское издание Грина. Под неказистой синей обложкой прятались «Золотая цепь» и несколько мне неизвестных повестей.

Гаммер нашёл немецкое издание рассказов об отце Брауне, написанных Честертоном, а Настя – «Потерянный горизонт» Хилтона на французском языке.

Копаясь в свале из трёх сотен книг, мы по стопочкам раскладывали испанские, итальянские, корейские, японские, арабские издания одних и тех же произведений, выпущенных отдельно или сопровождённых дополнительными произведениями. Хотя насчёт последних трёх языков я не была уверена. Да это и не имело значения. Мы всё равно не понимали, что с ними делать.

Отыскали «Оцеолу» на английском и – о чудо! – «Таинственное похищение» на болгарском. Руж и Майн Рид почему-то были представлены лишь в двух вариантах: оригинальном и русском. Неужели не нашлось других переводов? «Оцеолу» наверняка перевели на десятки языков! Значит, Смирнов нарочно обделил вниманием именно Ружа и Майн Рида.

Я потянулась за очередной книгой, и мне попался английский Омар Хайям. Следом я наткнулась на греческого Платона. Ну, вроде бы греческого. Теперь я игнорировала многоязычных Грина, Хилтона, Конрада и Честертона – искала произведения, которых не было в списке Смирнова. Нашла немецкое издание «На Западном фронте без перемен», кучу всяких Моров, Муров, томики Ницше и Ньютона. Прежде не держала их в руках, однако смутно узнавала, словно видела совсем недавно… Может, углядела на полках «Народно читалище» в Маджарове? Вряд ли. В комнате Вихры стоял книжный шкаф. Там? Нет…

Настя уронила на меня испанское издание Хилтона, и я вспомнила! Все эти Моры и Муры с Ньютонами стояли у Хилтона в библиотеке Шангри-ла! В монастыре под выдуманной горой Каракал жили монахи-отшельники. Они – как же там было? – «предавались созерцанию и впитывали мудрость», точно! Смотрели, как крестьяне в низине добывают золото, разгадывали тайну долголетия, учились летать, а между прочим слушали Моцарта и читали Платона с Омаром Хайямом!

Ещё одна подсказка от Смирнова?

И как ею воспользоваться?

Хотелось поделиться своим открытием с Гаммером, Настей и Глебом, но в присутствии Вихры я вынужденно молчала.

Зажмурилась, прислушалась к собственному дыханию и чуть успокоилась.

Встала размять ноги и отошла к дальней стопке книг. Их будто нарочно отобрали по толщине корешков. Приблизившись, я увидела, что корешки не просто одинаковые по размеру, но ещё и оформлены однотипно. Вспомнила об упомянутых Вихрой муляжах. Пробежалась по ним взглядом. Названия повторялись на разных языках. Среди них: «Книга о папессе Иоанне», «Змеи Исландии», «Религия Фридриха Великого», «Кошки Шпицбергена», «Пресные озёра Мальты», «Десятая симфония Бетховена». И я моментально поняла, где именно встречала первые три книги, – Насте даже не пришлось ронять на меня Честертона. В его рассказе «Злой рок семьи Дарнуэй» они стояли в шкафу, который в действительности был дверью. Заголовки считались одновременно подсказкой и изощрённой издёвкой над теми, кто не знал, что Фридрих Великий не исповедовал никакой религии, в Исландии не водились змеи, а папесса Иоанна – глупая байка о женщине, сумевшей обмануть кардиналов и занять престол папы римского. Другие заголовки у Честертона, кажется, не мелькали, однако Смирнов явно сочинил их по схожему принципу. Наверное, на Шпицбергене не водились кошки, а на Мальте не было пресных озёр, хотя это довольно странно – остров-то большой.

Очередное открытие я приняла спокойно. Сняла лежавший сверху томик о папессе. Удивилась, до чего он тяжёлый. Попробовала его открыть. Крышка подалась не сразу, а подавшись, выпустила наружу серый песок – он просыпался на пол и мои кеды. Я только ойкнула и застыла с раскрытым муляжом.

– Ты в порядке? – Ко мне подошла Вихра.

Обернувшись, я увидела взволнованные взгляды Насти и Гаммера. Они всё поняли.

Это был тяжёлый песок. Как в банке из-под птичьего корма, найденной нами в Заливине. Тогда я с ужасом вообразила, что мы достали прах Смирнова, а сейчас уверенно схватила второй муляж. Приподняла пластиковую крышку и опять позволила песку просыпаться на каменный пол. Он сходил слоями, поблёскивал на солнце и распространял ощутимый металлический запах. Никакой ошибки: песок в точности такой же.

– Ого! – удивилась Вихра.

Она взялась за другие муляжи, и я испугалась, что в них обнаружится нечто важное. Пожалела, что вообще выдала себя дурацким ойканьем. Но в муляжах ничего, кроме песка, не было. Некоторые вовсе пустовали. Судя по всему, в них успели заглянуть цыгане или маджаровцы, поднимавшиеся в горную библиотеку.

– Зачем это? – спросила Вихра.

– Не знаю, – честно ответила я.

Глеб стоял на пороге и злил меня своей невозмутимостью. В доме маячника он чуть ли не первый лез долбить кирпичную стену, а здесь притих. Даже не помог разобрать книжный завал.

– Точно не прах, – по-русски прошептала Настя. – Тут бы пришлось полдеревни сжечь.

– Очень смешно, – отмахнулась я.

– А может, и сожгли! Людей-то никого.

Вихра потрогала тяжёлый песок, понюхала его и сказала, что это железный порошок.

Гаммер хлопнул себя ладонью по лбу.

Вихра недоумённо покосилась на Гаммера, и он, оправдываясь, промолвил:

– Комар.

Я едва сдержала смех, до того нелепо мы себя вели. Шпионов из нас не вышло бы. Если только комедийных. А вот Гаммеру было не до смеха. Он всем видом показал мне, что мог и сам догадаться ещё на маяке: никакой это не прах – обычный железный порошок!

– У нас такой показывали в школе, – сказала Вихра. – На физике.

– И у нас, – подхватил Гаммер. – Если сунуть магнит под картонку, а на картонку высыпать порошок, увидишь силовые линии магнитного поля! Порошок ляжет ровно по ним. А если положить два магнита, увидишь силу их взаимодействия.

– Чу-удесно, – протянула Настя.

– Ну что, идём? – Вихра отряхнула пальцы и положила муляж на место.

– Идём, – согласилась я. – Думаешь…

– Что?

– Тот цыган… Он не разозлится, если я возьму одну книгу?

– Бери, – Вихра пожала плечами.

Наверное, она решила, что я заберу издание на русском языке, а я схватила заполненных железным порошком «Кошек Шпицбергена». Порошка в муляже было примерно столько же, сколько и в банке из-под птичьего корма, и я обошлась одним экземплярчиком. Не сомневалась, что он нужен для решения головоломки. Не представляла, как именно его использовать, но повторять старую ошибку не захотела, а ещё убедилась, что книги Смирнова рано вычёркивать из списка подсказок. По крайней мере четыре из них. Грин, Хилтон, Конрад и Честертон ещё должны были сыграть свою роль. Не зря же Смирнов закупил их на разных языках – позаботился об охотниках из разных стран. Значит, важен сам текст, а подсказки спрятаны между строк.

Гаммер сунул муляж за пояс и прикрыл футболкой.

Оглядевшись, мы вышли из дома.

К машине возвращались молча, и я шагала быстрее всех. Не оборачивалась и боялась услышать стук копыт. Представляла, как цыгане, оседлав коней, бросятся за нами в погоню. Найдут «Кошек Шпицбергена» и в наказание за воровство уведут нас в табор, а там под покровом ночи выпытают всё, что мы знаем о лабиринте мертвеца. Ведь они сами ищут сокровища Смирнова! Вот и сунулись в горную библиотеку. Сняли плитку, продырявили пол. Не отыскав ничего ценного, утащили книги, чтобы выложить как приманку и ждать, пока на неё клюнет какой-нибудь более осведомлённый охотник за сокровищами. Дождались…

Я расскажу всё в ту же минуту, когда нас сцапают. Ну хорошо, в минуту не уложусь, но заговорю сразу, не дожидаясь угроз. Даже отдам смартфон с фотографиями, текстами и конспектами. А им будет мало. Смеясь и скаля золотые зубы, они примутся ломать Гаммеру пальцы, ставить Глеба на раскалённые угли. Гаммер и Глеб закричат, но в пустых домах Сенокласа некому будет услышать их крик, а те немногие, кто его услышит, предпочтут скорее погасить свет и занавесить окна.

Уф… Последние метры до машины я промчалась во все лопатки. Распахнула незапертую дверь, юркнула на заднее сиденье и притаилась. Мысленно поторапливала остальных и злилась, что они идут медленно.

Когда мы отъезжали от Сенокласа, я ещё поглядывала назад в опасении заметить погоню, но дорога привычно пустовала, и я успокоилась. Ехали молча. Вихра пробовала с нами заговорить, но ей никто толком не отвечал, и она вернулась к воспоминаниям о цыганах из своего класса. Заметила, что её не слушают, и притихла. Может, заподозрила неладное. Слишком уж странно мы себя вели. Да и наша одержимость горной библиотекой становилась всё более очевидной.

Связь в дороге пропадала, но Гаммер нагуглил всякое про железный порошок и дал мне прочитать. «Изготавливается методом распыления расплава металла водой высокого давления или сжатым воздухом». «Применяется для покрытия сварочных электродов». «Применяется в полиграфической промышленности». «Применяется для изготовления сварочных материалов». И так далее. Это, конечно, здорово… а толку? В ГОСТах и статьях, найденных Гаммером, почему-то не упоминалось использование железного порошка для решения головоломок и скорейшего нахождения сундуков с золотом.

Всё указывало на то, что в горной библиотеке мы упустили нечто важное. Книжный шкаф из «Золотой цепи» вывел в скрытый коридор, и Сандерс Пруэль попал в лабиринт с сокровищами. По шкафу с фальшивками в «Злом роке семьи Дарнуэй» отец Браун вычислил потайную лестницу, которой убийца воспользовался, чтобы подняться в тёмную комнату фотолаборатории. Ни прохода, ни подъёма в буквальном смысле из пещерки в Моминой скале не было и быть не могло. Там просто лежал ключ от открытой двери из головоломки. Непонятно, зачем нам ключ, если дверь и без того открыта, но важен сам факт: искать его нужно в библиотеке. Отсылки к Грину с Честертоном лишний раз это подтвердили. Меньше всего я хотела вновь продираться через заросли дикого шиповника и карабкаться по отвесным валунам, но, кажется, других вариантов у нас не осталось.

Ближе к Маджарову мы наконец разговорились с Вихрой. Обсудили, куда съездить после обеда. Вихра предложила прокатиться до села Бориславцы, расположенного неподалёку от Кован Кая, попутно взглянуть на фракийские развалины, и мы с радостью согласились, потому что путь в Бориславцы лежал вдоль левого берега Арды, а мы всё равно планировали поискать там каменистые пляжи – из тех, что могли попасть в объектив болгарского Красного Креста.

Глава шестая

Разгадка близка

Богданчик обиделся, что мы уехали в Сеноклас без него, и встретил нас самыми отборными словами из своего стримерского запаса. Станка, хозяйничавшая неподалёку, порадовалась свободной русской речи племянника, а мы с Настей посмеялись и пообещали взять его в Бориславцы. Быстренько пообедали и вшестером запихнулись в «опель-корсу». Богданчик попеременно сидел то у меня на коленях, то у Насти. Пересесть к Глебу он не порывался.

Выехав по бетонному мосту из Маджарова, мы повернули направо. Дорога пошла под Кован Кая, облюбованным редкими птицами вроде египетского стервятника, и мы остановились неподалёку от крохотного тоннеля – даже не тоннеля, а искусственной расселины, отделившей от основного массива одинокую скалу, – чтобы пофотографировать маджаровский меандр. Смеясь и толкаясь, выбрались из машины, и громче всех хохотал Богданчик, которого Настя всласть пощекотала, прежде чем выпустить.

Дорогу от вогнутой прибрежной полосы отделял невысокий, плотно заросший кустами яр, однако на обочине растительности не было, и вид нам открылся хороший. Мы увидели и восточные склоны Моминой скалы, и пляж, где позавчера купались, и тёмные холмы, за которыми пряталась дорога в Хасково. Арда под нами огибала выступ противоположного берега, отсюда казавшегося независимым островком, разворачивалась почти на сто восемьдесят градусов и уходила в просветы между горными хребтами, чтобы проскочить через Ивайловградское водохранилище, пересечь греческую границу и, наконец, влиться в полноводную Марицу, а с ней уже добраться до Эгейского моря. Стоя на дороге, я не могла заглянуть так далеко, но достаточно изучила течение Арды по картам, чтобы в деталях представить её извитый путь от болгарского истока до греческого устья.

Напротив нас, на самом кончике мнимого островка, лежала коса галечного пляжа. Мы засняли её, повторив десятки найденных в интернете снимков, попозировали друг другу, покривлялись и пофотографировались вместе – только Глеб в кадре стоял привычно серьёзный, – затем пошли к машине. Уже открыв дверь, я увидела темнеющий в основании скалы проём. Оказалось, что там начинается штольня заброшенного маджаровского рудника.

Подобные штольни попадались по всей округе, и Вихра сказала, что частенько лазала по ним, а ещё спускалась в естественные пещеры – научилась этому у папы, в молодости увлекавшегося «обратным альпинизмом», то есть спелеологией. Правда, Страхил называл местные выработки опасными, запрещал дочери туда соваться одной, и она шла ночью, украдкой. Выворачивала брюки и куртку наизнанку, чтобы не испачкать их снаружи и поутру, заявившись домой, не выдать своих похождений. Всё это, конечно, замечательно, но я прогулялась к сдвоенному, грубо пробитому в скале проходу и ужаснулась шахтному мраку, из которого явственно сквозило прохладой.

– Хочешь заглянуть? – спросила Вихра.

– Бр-р… – поёжилась я в ответ.

– Я бы заглянул! – отозвался Гаммер.

Рассмеявшись, Вихра сказала, что эта штольня скучная.

– Тут далеко не уйти. Всё завалено. Или затоплено.

– Затоплено? – удивилась я.

Вихра пояснила, что многокилометровые стволы и горизонты шахт по большей части проходят ниже уровня Арды. Насосы, откачивавшие воду, перестали работать после закрытия рудника, и его почти целиком затопило.

– И хорошо, – сказала Вихра.

– Хорошо, что затопило?

– Хорошо, что рудник закрылся. Он тут всё испортил. Изуродовал горы. Сколько скал обвалилось! А грязь до сих пор просачивается в Арду.

– До сих пор?

– Да… Из старых водоотливов. Раньше тут повсюду текли родники, а теперь по пальцам пересчитать. Как начали долбить, они пересохли.

Гаммер предложил всё-таки заглянуть в штольню. Я схватила его за руку и потянула к поджидавшим нас у машины Насте, Глебу и Богданчику. Чем сильнее я тянула, тем дальше Гаммер грозился проникнуть в чрево Кован Кая, но в конце концов отступился, и мы благополучно вернулись к «опель-корсе». Вновь утрамбовались в неё, и я обратилась к мирозданию с просьбой сделать так, чтобы лабиринт мертвеца не привёл нас в шахты. Куда угодно, на любую из ближайших или отдалённых вершин, пусть заснеженных и овеваемых злыми ветрами, только не под землю!

Мы проскочили тоннель-расщелину и покатили дальше в сторону Бориславцев, а я чуточку успокоилась, рассудив, что в книгах Смирнова героям ни в какие пещеры спускаться не доводилось. Они носились по джунглям, лазали по скалам, ходили по морям – это пожалуйста, – а без обратного альпинизма обошлись. Вот и славно. Я вновь наслаждалась видами на Арду, слушала рассказ Вихры о здешних краях. Потом мы съехали на обочину, и Вихра повела нас любоваться стенами фракийской крепости, точнее тем, что от них осталось, а осталось совсем немного. Я даже не сразу поняла, где именно располагалась крепость с её расчудесной кладкой из бутовых камней, настолько плотно подогнанных друг к другу, что фракийцам не потребовался раствор для их сцепления.

Ближе к Бориславцам справа показался ещё один меандр, не менее крутой и красивый. Из-за деревьев проглянули полосы очередных галечных пляжей. Горы слева стали заметно ниже – больше не нависали над нами, не пугали возможным обвалом. Наконец так измельчали, что превратились в обычные холмы, затем вовсе пропали. Дорога пошла вниз, и нам открылась долина, подобная той, где разместился Сеноклас, но значительно превосходившая её размерами.

Я заметила расположенную чуть поодаль громадину белоснежного дома. Попросила Вихру остановить машину, чтобы осмотреть его и сфотографировать. Вихра, предупредив, что во двор нас не пустят, съехала с основной дороги на едва приметную подъездную и затормозила метрах в пятнадцати от парадных ворот.

Трёхэтажный дом, оштукатуренный и покрытый красной черепицей, возвышался на пригорке. Вокруг него тянулась кирпичная ограда, распашные ворота были собраны из толстых металлических прутьев. С боков к дому подступал лесок, а за ним возвышались поросшие зелёными кустами холмы. Двор устилали каменные плиты, и отдельными оазисами виднелись участки земли с плодовыми деревьями. В центре двора красовался фонтан с фигурой какого-то морского божества. Задрав голову, оно приставило к губам массивную раковину, из которой прежде, надо полагать, лилась вода. Сейчас фонтан молчал. Да и сам двор, пусть ухоженный и чистенький, казался преданным забвению.

Раньше дом называли Гнездом стервятника, и у него была дурная слава. По словам Вихры, когда-то давно здесь стояла башня с узкими бойницами вместо окон, и в ней прятались контрабандисты всех мастей. Башню часто штурмовали, разрушали и отстраивали вновь. В более спокойные времена её купил Какой-то-там-бей – турок, владевший пахотными землями под Бориславцами. Он расширил окна, возвёл несколько хозяйственных пристроек, заодно отгородил двор каменной стеной и поселился тут, однако вскоре погиб.

– Гнездо стервятника… – зачарованно прошептала я.

– Да, – Вихра качнула головой. – То ли по прозвищу разбойника, который тут прятался и питался всякой падалью. То ли стервятники действительно свили на башне гнездо, хотя не очень верится.

Кем были хозяева дома после Какого-то-там-бея, Вихра не знала, но каждый из них добавлял к башне что-то своё, расширяя дом в пределах изначально обозначенного двора. В годы Второй мировой тут сидели немцы, а после них никто не сидел, и Гнездо пришло в запустение. Оно так и стояло почти полвека и могло развалиться, но лет двадцать назад его выкупили и отреставрировали. Новый владелец приезжал редко и, судя по всему, планировал перепродать дом, а потом там случилась какая-то неприятная история. Деталей Вихра не знала, но сюда вроде бы наведывалась полиция и говорила о группе пропавших людей, которые проникли в Гнездо и не выбрались, но это, наверное, лишь байка из тех, что на досуге сочиняют местные жители.

Хозяин перестал появляться. Теперь здесь посменно жили два сторожа из Бориславцев, и соваться внутрь, как бы мне того ни хотелось, Вихра не рекомендовала. Сказала, что сторожей хозяин выбрал вредных. Она говорила по-английски, и Богданчик её не понимал, но в целом разобрал, в чём дело, и, довольный, просунулся между прутьями ворот. Я позавидовала тому, какой он худенький и маленький. Вихра отчитала брата на болгарском – Богданчик мигом вылез обратно и больше проникнуть во двор не порывался.

Нужно было ехать дальше, но я ещё не встречала такой богатый родопский дом и постаралась разглядеть его получше. После рассказа Вихры поняла, что по центру, сразу за фонтаном, располагается та самая башня, где прятались контрабандисты, только её, конечно, облагородили, разбили на три этажа и, собственно, превратили в центральную часть особняка. По обе стороны от башни вытягивались трёхэтажные крылья, а к ним в свою очередь прислонялись дополнительные одно– и двухэтажные хозяйственные пристройки. Третий этаж по всему особняку выступал вперёд, и его выступ опирался на изогнутые подкосы, подведённые от стен второго этажа.

Бывшую башню, давно утратившую башенные черты, и крылья дома накрывала общая черепичная крыша – сложная, многоскатная, будто нарочно изломанная под естественные линии гор и этим напоминающая крыши калининградских вилл в Амалиенау, – а хозяйственные пристройки прятались под простенькими односкатными крышами.

Я бы с радостью заглянула в парадные окна Гнезда, лишь отчасти закрытые зелёными жалюзи, но вынужденно томилась за воротами. На металлических прутьях висела табличка «Частна собственост! Влизането забранено!», а на кирпичном столбе под латунной табличкой со скупой надписью «Архитектор Леон Дегуст» виднелась наклейка охранного предприятия «Роял Секюрити» с воинственным гербом и девизом «Сигурност и лоялност. Вашият добър избор», то есть «Безопасность и лояльность. Ваш хороший выбор». Не самый складный девиз, но связываться с теми, кто его выкрикивает, я бы не хотела.

У меня был опыт пренебрежения грозными табличками и лазанья через заборы, но я предпочла отступить и вернулась к машине. Напоследок обернулась и увидела, как на кирпичный столб сел упитанный щегол. Провожая нас, он покрутил красной мордочкой и упорхнул во двор. Везунчик. За ним, конечно, «Роял Секюрити» не приедет и вредный сторож гоняться не будет. Жаль, я не могла, подобно Боди Локу из «Лок и Ключи», превращаться в маленькую птичку! Я бы летала над этими чудными лесами и с безопасного расстояния наблюдала за приключениями охотников за сокровищами. Ведь никто не обидит крошечных вьюрка или синичку. А сериал мне понравился – чуть ли не единственный из тех, что показывал Гаммер. Надо будет посмотреть второй сезон, когда он выйдет.

В Бориславцах мы гуляли недолго. Слушали рассказ Вихры о том, что здесь было, а теперь пропало, вроде вантового моста, уводившего на правый берег Арды к очередным фракийским руинам. Там же, на правом берегу, лежали недоступные нам каменистые пляжи, и вскоре мы вернулись в Маджарово.

Я предложила прокатиться до пляжа на меандре под Кован Кая, и мы заскочили в дом Вихры за полотенцами. Купаться я не собиралась – месячные не очень-то к этому располагали, – но Настя заставила меня поддеть купальник. Уговорила Глеба взять плавки, раздобыла в хозяйском холодильнике шесть баночек колы и вообще суетилась больше всех, будто мы только за тем и приехали в Маджарово, чтобы валяться на солнышке.

По пути к меандру мы заехали полюбоваться природоохранным центром «Восточные Родопы», где работали Страхил и Станка. Спрятанный в лесочке у бетонного моста через Арду, он выглядел по-европейски опрятно, но в пандемию был закрыт. А ещё мы заехали к часовенке Света Петка Българска. Её построили в память о болгарских беженцах, проливших «море крови». Я понадеялась отыскать намёк на конкретное место, указанное Смирновым в головоломке, однако ничего подобного в пустующем мемориальном комплексе не обнаружила. Прочитала на выцветшем стенде, что в середине прошлого века здесь обустроили склеп, в котором и сейчас хранятся кости тех болгар, – убедилась, что «излучина дороги, залитая морями крови» лишь в целом указывает на Маджарово. Никакой конкретики. Или Смирнов спрятал сундук в склепе? Ну нет! Туда я бы не полезла даже за всеми сокровищами мира!

Дорога повела в глубь мнимого островка, заложила парочку петель и вывела на пляж, расположенный напротив того места, откуда мы этим утром фотографировали меандр и где рассматривали вход в заброшенную штольню.

– Утречко! – прокричал Богданчик, хотя день клонился к вечеру. Сорвал с себя шорты, майку и помчался по гальке к воде. – Хороший день для рыбалки! Хе-хей!

Судя по довольной улыбке Гаммера, Богданчик прокричал что-то геймерское. Радостный, он ворвался в реку и плюхнулся на мелководье. Гаммер и Вихра, раздевшись, последовали за ним. Настя постелила полотенце, разложила вещи, затем тоже отправилась купаться, а Глеб задержался возле машины. Ему позвонила мама, и, кажется, разговор у них был не самый приятный.

До нашего возвращения из орнитологической поездки остался один день. Мы поняли, что в изначально оговорённые сроки не уложимся, и сегодня утром Настя написала тёте Вике, что Оля, то есть я, настолько увлеклась наблюдением за птицами, что со слезами на глазах отказалась уезжать в Созополь, а Настя очаровала гида, и тот согласился совершенно бесплатно продлить наше пребывание в лагере юных орнитологов на три денька. Да, Насте довелось привычно очаровывать всех встречных-поперечных, а мне – умываться соплями и жалобно хныкать, но я не возмутилась. Главное, что тётя Вика разрешила нам задержаться, и мы с Гаммером сразу предупредили родителей. Глеб вроде бы и не предупреждал маму, но Татьяна Николаевна ему позвонила. Наверное, разозлилась, что он вообще не сказал ей о поездке в Родопы. Ну или там что-нибудь приключилось в Питере и полноценный переезд в Калининград опять отложился.

Оставив Глеба в покое, я разделась до купальника. К воде не приближалась. После того случая на Анграпе недолюбливала реки. Прошлым летом мы с Настей и парочкой её подруг поехали на базу отдыха под Черняховском сплавляться на байдарках, и Настя с подругами действительно сплавлялась, а я барахталась, переворачивала байдарку и так наглоталась воды, что теперь предпочитала держаться от реки подальше. Лишь прогулялась по пляжу и отметила его сходство с тем, что был отпечатан на открытке «я таджика»: над противоположным берегом нависали горные кручи, а русло изгибалось. Впрочем, изгиб русла на открытке едва угадывался.

Нам ещё предстояло получше изучить меандр, ну а пока я устроилась на полотенце и достала «Код Ореста» Марии Энгстранд – вторую из двух книг, которые Гаммер привёз в Болгарию специально для меня. Первую, продолжение «Охотников за сокровищами» Паттерсона, я проглотила ещё в Созополе. Гаммер постепенно добивался своего, и я уже не слишком придиралась ко всем этим книжным приключениям. Сказалось и то, что я привыкла к приключениям настоящим, вынуждавшим нас носиться за сундуком Смирнова, хотя до семьи Киддов нам было далеко.

В Созополе я открыла «Охотников» – и сразу увидела, как они плывут на маленькой подводной лодке в поиске испанских галеонов «из потерянной флотилии Кордобы 1605 года». Бандиты опередили Киддов на другой, куда более внушительной подлодке и грозились их уничтожить, но тут подоспели катера ЦРУ, и обошлось без уничтожений. Да уж, весело. Всё как в первой части, только без примирительной переклички «Мы классные, правда?» – то ли переводчик одумался, то ли сам автор позабыл об этих словах.

Дальше в «Охотниках» началась страшная круговерть. Пухлая девочка Шторм, которая в первой книге вертела нунчаками, теперь криком отпугивала диких бегемотов, а сухопутные африканские пираты с автоматами и реактивными гранатомётами, увидев разбросанные пироги́, прекращали погоню за Киддами и останавливались перекусить. «Куда там золоту! Мы, Кидды, умеем выбирать сладкое – никто не устоит». А ещё у пиратов был профсоюз, и они имели право прекратить погоню в особо дождливые дни.

Папа главных героев пропал во время тропического шторма, их маму похитили пираты с Кипра, и я всё ждала, что Кидды отыщут родителей, но книга неожиданно закончилась, и в финале было сказано, что приключения Киддов продолжатся, когда они отправятся в Китай. Я подумала, что не слишком расстроюсь, если Гаммер подсунет мне и третью часть «Охотников», но залезла в интернет и ужаснулась тому, что частей вышло семь, правда, на русский следующие пять никто не перевёл.

Я тогда для приличия поворчала на Гаммера с его Паттерсоном, придралась к парочке совсем уж нелепых деталей и открыла Энгстранд. Закончить «Код Ореста» в Созополе не успела и решила прочитать заключительные главы в Маджарове. Придираться к «Коду» не собиралась, однако на последней странице заподозрила неладное. Когда Гаммер вышел из реки, заставила его разжевать мне суть многоалфавитного шифра и самостоятельно вскрыла финальную шифровку из книги. Выяснила, что в переводе там всё неправильно и в действительности получается не «Фидес сцентия», а полная белиберда. Гаммер поначалу не поверил. Потом убедился в моей правоте. Пожав плечами, сказал, что переводчику было сложно, ведь тут из одной шифровки при использовании трёх разных ключей должны получиться три разных послания, и непонятно, как сама автор в оригинале справилась с подобной задачей.

– Думаешь, справилась?

– Ну… справилась, наверное.

Гаммер добавил, что лучше бы Смирнов спрятал координаты сокровищ за такими шифровками, как в «Коде Ореста», или за ребусами, как в «Библиотеке мистера Лимончелло». Справиться с ними было бы проще, чем со всеми этими железными порошками, банками из-под птичьего корма и чернильными пятнами в «Оцеоле».

– Кстати, у «Кода Ореста» выйдет продолжение, – улыбнулся Гаммер.

Меня возмутило, что авторы приключенческих романов никак не ограничатся одной самостоятельной книгой – вечно их тянет написать дилогию или целую тетралогию, – и Гаммер, устав от моего занудства, опять убежал купаться. Между тем Глеб и Настя безмятежно лежали под ослабевшим к вечеру солнцем. Я поглядывала в их сторону. Гадала, чем закончился разговор Глеба с Татьяной Николаевной.

Обхватив ноги и положив голову на колени, немножко понаблюдала, как Гаммер с Вихрой и Богданчиком плещутся на мелководье. Гаммер, судя по всему, грозился переплыть Арду, даже крутил руками в воздухе, словно показывал, как именно это сделает. Вихра в ответ осыпа́ла его брызгами, а Богданчик, вдохновлённый Гаммером, бросался вперёд – отплывал на пару метров, но, почувствовав, что его сносит течением, возвращался к Вихре и дурачился возле неё. Я бы присоединилась к ним, но мочить купальник не захотела и пошла к Насте.

Села на краешек полотенца и приготовилась рассказать Насте о реакции Гаммера на мои придирки к «Коду Ореста», но так и застыла с приоткрытым ртом. Не вымолвила ни словечка.

Уставилась на противоположный берег.

Наклонила голову. Привстала. Вытянулась на цыпочках. Вновь опустилась на полотенце. Наконец, позволила ликованию охватить меня и, не глядя, вцепилась Насте в руку.

– Ты чего? – Настя попробовала отдёрнуть руку, но я держала крепко. – Эй!

– Смотри, – выдохнула я.

– Куда?

– Туда!

За последние пару месяцев я в деталях запомнила изображение этого меандра на картах. Приехав в Маджарово, несколько раз оказывалась неподалёку и обсуждала с Вихрой, какой он необычный и красивый. Пролистала десятки фотографий меандра в интернете, а сегодня сама сфотографировала его от дороги. Провела больше часа здесь, на пляже. И только сейчас, очутившись в нужном месте, увидев левый берег с нужного ракурса, узнала вид, запечатлённый на открытке «я таджика»!

Слишком многое изменилось за сто лет. И дело не в пропавших зонтиках. Зонтики не влияли на пейзаж. Нет, тут сам хребет Кован Кая, нависавший над противоположным берегом, стал другим. Его вершины на открытке казались более высокими, склоны – более отвесными. На карточке «я таджика» под ним росли пышные деревья и даже не удавалось разобрать, идёт ли там дорога. К нашим дням Кован Кая осы́пался, измельчал. Деревья в его основании поредели.

Ослабив хватку и позволив Насте вырваться, я сбегала к своим вещам за смартфоном. Открыла отсканированную карточку. Вернулась и попробовала сопоставить пейзаж на её лицевой стороне с пейзажем, который видела вживую. К восторгу примешалось сомнение. Может, противоположный берег и не тот… Похож, конечно – до чёртиков похож! – но иной. Полноценно сопоставить виды мешала растительность, достигавшая разрозненных пиков Кован Кая, да и сам горный массив был до того пёстрый, изорванный, словно его искусственно слепили из множества отдельных скал, – поди тут разбери.

На карточке «я таджика» пляж покрывали крупные камни, у нас же под ногами лежала обычная галька, на мелководье вовсе стелился песочек, а участки крупных камней попадались только за нашими спинами, ближе к лесу. Ещё на открыточном пляже было больше кустиков, да и русло Арды на открытке казалось более широким. Несостыковок набралось предостаточно, и всё же я сказала себе, что нашла нужный пляж. Поверила, что снимок для Общества болгарского Красного Креста неизвестный фотограф сделал с того места, где Настя и Глеб расстелили свои полотенца. Ну или с места поближе к лесу. Плюс-минус пять метров. Или десять. Не всё ли равно?! Главное, что фотограф стоял где-то совсем рядом, а значит, мы пришли по назначению!

Я отдала смартфон Насте, чтобы они с Глебом сравнили пейзажи, а сама задумалась, как поступить дальше. Прийти на пляж с лопатами? Но вряд ли Смирнов спрятал сундук здесь. Было бы логичнее спрятать его в лесу на подъезде к пляжу. Эх, нам бы металлоискатель – мы бы спокойно прошлись по всему меандру. Хотя, если Гаммер прав и в сундуке нас ждут бумаги на предъявителя, металлоискатель не поможет. Сундук-то деревянный, не запищит. А ещё он с бумагами сгниёт под галькой – и кому предъявлять такую гниль?

Гаммер увидел, что мы оживились, и примчался узнать, в чём дело. Мне бы подороже продать своё открытие. С хитрой улыбкой завалить Гаммера кучей наводящих вопросов, попросить его хорошенько оглядеться и подождать, пока он, взволнованный, начнёт изнывать от нетерпения, но я без лишних слов кивнула в сторону левого берега и, забрав у Насти смартфон, ткнула пальцем в экран – удовлетворилась вспыхнувшим в глазах Гаммера восторгом узнавания. Глеб, кстати, тоже выглядел возбуждённым. Нацепив очки, вертел головой не хуже Гаммера с Настей и чуть ли не впервые за дни, проведённые в Болгарии, напомнил себя прежнего, каким он был в заливинском доме маячника.

Из-за паранойи Гаммера я прятала карточку «я таджика» от Вихры и теперь немножко злилась. Ведь я писала ей, что мой папа мечтает раздобыть выпущенные болгарским Красным Крестом карточки с санитарными поездами. Вихра не удивилась бы «я таджику» и в первый же день указала бы нам этот пляж. Или не указала бы…

Я сфотографировала Кован Кая. Постаралась поймать тот же ракурс, что и на открытке. Отбежала к лесу и сделала ещё несколько снимков. Все сопровождали меня, словно группка туристов, покорно бредущая за экскурсоводом. Даже Глеб не отставал ни на шаг. Ждал, что на меня снизойдёт новое озарение. Не снизошло.

Мы обсудили, есть ли смысл перекапывать гальку. Глеб промолвил, что лопатами тут не обойтись и придётся нанять экскаватор. Он, конечно, пошутил, а Настя оживилась и заявила, что экскаватор лучше угнать, иначе владелец пронюхает про сундук и захочет его отнять. Следом Настя предложила сунуть под гальку динамит, чтобы уж сразу вывернуть пляж наизнанку и увидеть, что под ним спрятано.

– Настя… – зажмурившись, выдохнула я.

– А что?

– То!

Подобные обсуждения ни к чему бы не привели, и я поблагодарила Гаммера, когда он вспомнил про объективы с разным фокусным расстоянием – хоть одна вменяемая мысль! Мы не знали, каким объективом пользовались в Обществе болгарского Красного Креста: широкоугольным или длиннофокусным. Ничто не мешало фотографу поставить свой штатив значительно дальше от воды. Настя не поняла, о чём идёт речь, и я объяснила.

– А сто лет назад такие продавали? – спросила она. – Ну, длиннофокусные.

– Не знаю…

– Но в теории фотограф мог стоять хоть за сотню метров отсюда?

– Нет. К лесу берег повышается, и пришлось бы снимать с пригорка. Ракурс получился бы другой.

– Может, раньше пляж был выше? – предположил Гаммер.

– Тогда к реке вёл бы ощутимый спуск, а на открытке его нет.

– А русло могло быть выше? Так, чтобы вровень с лесом?

Я пожала плечами и посмотрела на сидевших в воде Вихру с Богданчиком. Они уже не плескались и, судя по всему, готовились выйти на берег.

Гаммер ковырял ногой гальку и нашёптывал:

– Чтобы найти сундук, нужно думать как сундук… Если бы я был сундуком, где бы я спрятался? Думай как сундук… Стань сундуком…

Гаммеру это помогало сосредоточиться, а меня и Настю только нервировало.

– Андрей! – не сдержались мы одновременно.

Гаммер успокаивающе приподнял руки и спросил:

– Что в итоге?

Ему никто не ответил.

Мы сделали важное открытие, которое ни капельки не приблизило нас к сокровищам Смирнова, а если и приблизило, то я этого совершенно не поняла и хотела выть от собственного бессилия, потому что, раззадоренная, рвалась в бой. Согласилась бы сорваться с пляжа, бежать на Момину скалу и там зубами вгрызаться в кафельную плитку, нюхом вынюхивать упущенную нами подсказку. Настя, Гаммер и Глеб испытывали схожие чувства, однако, на моё счастье, ночью шарахаться по скалам посчитали не лучшей затеей.

Заметив, что к нам идут Вихра и Богданчик, мы быстренько составили план действий. Он был прост. Завтра на рассвете уйти из дома. Оставить Вихре записку – объяснить, что мы постеснялись дёргать её лишний раз и самостоятельно отправились к руинам фракийской Окопы. Добраться до развилки с дубом и приколоченными к нему указателями, но свернуть, конечно, не к руинам, а к библиотеке. Повторно облазить тёмную темницу Смирнова, поймать сидящую там всемирную красавицу, затем спуститься в Маджарово и отправиться прямиком сюда, на пляж «я таджика». Воспользовавшись красавицей, отыскать сундук и хорошенько отпраздновать стремительную победу. Ну, стремительная победа вызывала некоторые сомнения, однако в остальном наш план получился выполнимым.

Глава седьмая

Глеб

После пляжа мы поужинали, и Настя вроде бы пошла гулять с Вихрой, а я завалилась в кровать и даже не поинтересовалась, куда они собрались, только попросила Настю не хлопать дверью, когда она вернётся. Мне бы уснуть, набраться сил перед повторным восхождением на вершину Моминой скалы, но сделанное на меандре открытие не давало покоя. Я закрывала глаза и видела две наползающие друг на друга картинки: чёрно-белый пляж на карточке «я таджика» и цветной пляж, заснятый с того же ракурса на мой смартфон. Затем мысли метнулись к горной библиотеке. Я блуждала по ней в полудрёме, разглядывала отверстия в полу. Поняла, что из них складывается рисунок то ли упитанной птицы, то ли крылатой овцы, и так этому обрадовалась, что от радости проснулась. Открыла глаза и уставилась в белые скаты едва подсвеченного луной потолка.

Поворочавшись, достала смартфон. Изучила фотографии меандра, сделанные с обоих берегов Арды. Долистала до вчерашних снимков из библиотеки. Они были смазаны, местами пересвечены из-за вспышки, да и я быстро отмахнулась от навеянной сном надежды сложить из просверленных отверстий рисунок. К тому же перфоратором там поработали после смерти Смирнова, а значит, из отверстий ну никак не могла сложиться дополнительная подсказка. Я ещё взглянула на кафельную карту мира и, не зная, чем заняться, открыла «Золотую цепь» – пробежалась по описаниям таинственного особняка.

Если бы Смирнов выбрал не Гринов с Хилтонами, а кого-нибудь из ОГЭшных авторов, его лабиринт подготовил бы меня к экзамену по литературе лучше любых репетиторов! А так… Новых деталей я не подметила. Перечитывая «Золотую цепь», наткнулась на упоминание Зурбагана. Шестнадцатилетний Санди «долго был известен на полуострове как мот и пьяница и был арестован в Зурбагане, но скоро выпущен за большие деньги». Чудненько. И никаких алых парусов.

Я вспомнила, как папа рассказывал о Зурбагане и целой стране, придуманной читателями для этого и других вымышленных городов Грина. И тут меня осенило.

– Гринландия!

Я подскочила в кровати, не веря, что вчера упустила столь очевидную подсказку.

– Ну конечно!

Смирнов нарочно исковеркал Гренландию. Вместо Greenland написал Grinland и намекнул на значимость карты мира, которая была не украшением библиотеки, а отсылкой к многоязычным томикам Грина, да и ко всем прочим томикам, стоявшим на стеллажах!

Я вновь открыла фотографии библиотечного пола. Отругала себя за качество снимков. Не разобрала ни единой надписи. Прочитала, конечно, Гринландию, но лишь потому, что помнила её без всяких снимков. Следом вспомнила эмблему производителя в нижнем углу. «Daniel Doom». Погуглила и узнала, что так звали малоизвестного велосипедиста из бельгийского Кортемарка. А ещё так звали одного барабанщика, одного учёного-химика, одного специалиста по образованию и ещё с десяток случайных людей из «Твиттера» и «Фейсбука»[1]. Добавила «floor tiles», то есть «напольная плитка». Бесполезно.

Предположив, что изготовитель плитки связан со Смирновым, я вбила в поисковик его имя по-русски. Попробовала разные варианты. Ни Даниэль Дум, ни Дэниел Дум мне не помогли и только вывели на Дэниела Рэдклиффа. Я перешла по ссылке и посмотрела на кадры, где уже взрослый «мальчик, который выжил» красуется «с модной причёской в стиле брит-инди-рока». Погуглила, что такое брит-инди-рок. Увидела кучу незнакомых мне людей. Перескакивая по ссылкам, поймала себя на том, что зачитываюсь рецептом блюда с ирландскими свиными колбасками, которые любил Ноэль Галлахер, солист группы «Оазис». Вздрогнув, закрыла ненужные странички. Вернулась к Daniel Doom. Закавычила название и ничего особенного не ждала, но «Гугл» выдал мне… рассказы Честертона!

Смирнов снисходительно подталкивал охотников за сокровищами к верному пути. Мало Гринландии? Вот вам второй намёк! Хотя тут зачитай Честертона до дыр, а с ходу Daniel Doom не признаешь. Он упоминался лишь в «Небесной стреле», и, главное, в переводе Екатерины Коротковой его фамилия звучала как Рок, то есть была переведена буквально! И никаких Думов!

Я перечитала рассказ. Вспомнила, что Дэниел Рок охотился за некой коптской чашей. «В годы своей необузданной молодости он убил двух человек, чтобы завладеть этим сокровищем; но, должно быть, он не хотел их смерти, он хотел только ограбить их». Ещё один охотник за сокровищами…

Ничего важного в рассказе я не нашла, если не считать упоминания, что чаша хранилась в сейфе банка. Дэниел Рок убил её владельца, потом погиб сам, а чаша по наследству перешла к кузену владельца. Вот, собственно, и всё. Негусто. Ну хотя бы пропали последние сомнения в ценности кафельной карты мира.

Приехав в Маджарово, мы с Гаммером, Настей и Глебом договорились сосредоточиться на более простом пути, то есть на подсказках «я таджика», а головоломку по возможности не трогать, но так уж получилось, что изо дня в день прыгали с простого пути на сложный и обратно. В этом была своя логика, ведь они дублировали друг друга и вели в одном направлении – малейшая подвижка в решении головоломки могла навести на мысль о том, как применить очередную подсказку «я таджика». Наверное, разобравшись с картой мира, мы поймём, где закопан сундук, и, подобно героям «Охотников за сокровищами», увидим проявившийся на пляже жирненький крест: «Копать нужно здесь!»

– Было бы неплохо, – прошептала я.

Закрыв Честертона, пробежалась по прочим книгам Смирнова, но быстро сдулась. Только растревожила внутреннего ворчуна, перечитав, как Хилтон описывает воздух горного монастыря Шангри-ла: «Такой чистоты, будто прилетел с другой планеты, – радовал при каждом вдохе. Дышать следовало вдумчиво и размеренно, и это, хотя поначалу доставляло неудобства, постепенно привело их души в состояние почти восторженного спокойствия». И ладно с вдумчивым дыханием и восторженным спокойствием, но воздух, чистый, будто прилетел с другой планеты? Что?! Чистый, как на Марсе или на Венере? Почему Хилтон выбрал именно это сравнение? Разрушил всю идиллию монастырской жизни под заснеженным Каракалом!

Я не поленилась скачать оригинальный текст. Убедилась, что переводчик ничего не напутал. Хилтон так и написал: «The air, clean as from another planet». Возмущённая, я настрочила Насте о живительном воздухе марсианских пустынь, но поморщилась и стёрла сообщение. Затем накатала сообщение с просьбой скинуть мне фотографии из горной библиотеки – на айфоне снимки, надо полагать, вышли более удачные, – но стёрла и его.

– На сегодня хватит, – сказала я себе. – С библиотекой разберёмся завтра.

Сон пропал, и я выбралась из овчарни. Прогулявшись по ночному двору, увидела, что все собрались на веранде. Услышала монотонный голос деда Кирчо. Поднялась на второй этаж, скудно освещённый двумя потолочными светильниками, и тихонько продвинулась по скамейке к Гаммеру.

В чашах светильников бились мотыльки. Дед Кирчо, двумя руками опираясь на выставленную трость, сидел во главе стола на краешке единственного стула с высоченной резной спинкой. На столе лежали карты и фишки неизвестной мне игры. Рядом с Гаммером притулился сонный Богданчик. Он явно скучал, но по примеру Гаммера старался слушать деда Кирчо. На противоположной скамейке сидели Вихра и Настя. Навалившись на стол, они смотрели в смартфоны и подъедали оставшийся после ужина инжир. Их лица то и дело вспыхивали разноцветными отблесками экранов. Глеба я заметила не сразу. Скрытый в полумраке за кадками с геранью, он облокотился на деревянный парапет и смотрел в сторону Моминой скалы.

Гаммер шепнул мне, что дед Кирчо застиг их за настолкой, которую принесла Вихра.

– Сочувствую, – прошептала я в ответ.

– Да нет… Игра скучная. И на болгарском. Лучше бы «Гномов» достали.

– Завтра достанем, – улыбнулась я.

По словам Гаммера, дед Кирчо больше часа привычно рассказывал о знакомых из Советского Союза, о советских строителях и вообще перечислял всё советское, что было хоть как-то связано с Маджаровом, и, кажется, наконец перечислил всё без остатка. Даже Гаммер, слушавший с интересом, испугался, что дед Кирчо, не отыскав в памяти ничего новенького, пойдёт по второму кругу, а тот вдруг завёл речь о своём детстве. Значит, я пришла вовремя.

Говорил дед Кирчо путано, сбивался на непонятные мне болгарские словечки, иногда вовсе затихал, будто увязая в воспоминаниях, но потом отступил поглубже в историю Костадиновых – прапрадедов Вихры – и заговорил хорошо.

Свой род они вели от болгарина, родившегося ещё в ту пору, когда роженицу в Родопах после захода солнца не выпускали на улицу, опасаясь, что дикий зверь отнимет у неё грудное молоко. Главой семьи тогда называли дедушку. Он владел домом, благословлял еду. Никто не смел сидеть, когда он входит, и просьбами его напрямую никто не беспокоил. С просьбами ходили к бабушке, а уж она передавала их дедушке, который через бабушку на них отвечал.

– В общем, давно это было, – заключил дед Кирчо.

О том Костадинове он только и знал, что его семья жила в Родопских горах и, укрываясь от турок, отказывалась покидать родные места вслед за теми, кто искал спасения в Малой Азии. Если я правильно поняла, Малой Азией называли полуостров между Чёрным и Средиземным морями, где теперь расположилась почти вся современная Турция. Болгары, армяне, греки и прочие беженцы нарочно селились там в неприветливых и малообжитых уголках, чтобы держаться подальше от главных дорог Османской империи. Между тем турки разрушали последние монастыри и крепости Родоп, вынуждали горцев принять ислам, а в наказание за упрямство убивали.

Настал день, когда и внук Костадинова бросил свой опожаренный дом. Спрятался среди порубленных тел, чтобы самому не попасть под ятаган, – а турки рубили и детей, и стариков. Потом добрался до Малой Азии, где поселился неподалёку от Мраморного моря, в селе Коджабунар. Там родился дед Васил – первый из Костадиновых, кого дед Кирчо знал по имени. И вроде бы жили неплохо, но обрадовались, когда в тысяча девятьсот двенадцатом году началась Балканская война, потому что мечтали вернуться в Родопы и на пожарищах построить новые дома.

С войной не заладилось. Сербия с Грецией вышли из Балканского союза и ополчились против Болгарии. Окружённая врагами, она едва продержалась сорок два дня. Продержалась бы дольше, но помочь ей отказалась даже Россия, и мечты Костадиновых вернуться в родные места поблекли. Вот только с ними поблекла и вера в спокойную жизнь на чужбине.

На сёла малоазийских болгар повадились нападать черкесы, перебравшиеся в Малую Азию после русско-турецкой войны. Да и турки, бежавшие из частично освобождённой Болгарии, придумали селиться рядышком, то есть по соседству с теми, кого сами в своё время превратили в беженцев. Их соседство приносило лишь смерть и разорение. К тому же назревала Первая мировая, и турки добрались до уединённых малоазийских сёл: отняли скот, продовольствие и насильно забрали болгарских мужчин, чтобы их первых отправить на гибель под флагами Османской империи.

Честно говоря, я немножко запуталась во всех этих войнах, но из рассказа деда Кирчо поняла главное: в тринадцатом году сотни тысяч малоазийских болгар пересекли пролив Дарданеллы и хлынули на полосу греческой земли, которая отделяет Родопы от Эгейского моря. Турецкие башибузуки бросились за ними в погоню и порубили до шестидесяти тысяч беженцев прежде, чем те достигли границ Болгарии, а дед Васил, прапрадед Вихры, поостерёгся сразу вести семью через Родопы и с тридцатью тысячами беженцев ненадолго обосновался в Дедеагаче, современном Александруполисе, а это, если смотреть по карте, примерно на середине пути от пролива Дарданеллы до Маджарова, тогда ещё названного Ятаджиком.

Турки добрались до них и там. Часть истребили, остальных повели обратно в Малую Азию. Колонна пленных растянулась на семь километров, и неизвестно, чем бы всё закончилось, но отрядам воеводы Димитара Маджарова удалось их отбить. Теперь уж дед Васил и другие уцелевшие согласились немедленно отправиться в Родопы. До границ свободной Болгарии им предстояло одолеть не меньше ста километров горного пути. Турки, разумеется, не успокоились и нагнали беглецов на подступах к Ятаджику, однако напасть открыто побоялись и устроили засаду на берегу Арды, то есть на тогдашней границе с Болгарией.

Башибузуки ударили, и Арда наполнилась «морями крови», о которых благодаря головоломке Смирнова я узнала задолго до приезда в Маджарово. Дед Васил спасся и после всех войн, когда турецкая граница отошла в сторону, а Ятаджик временно сменил название на Дупницу, возвратился сюда – занял этот пустовавший дом. И я, конечно, вспомнила, что и мой прадедушка, Пётр Иванович, подобным образом занял пустовавшую немецкую виллу в Кёнигсберге. А ведь во́йны где-то продолжались и сейчас. Оплаканные дома по-прежнему меняли хозяев, и думать об этом было грустно.

Дед Кирчо сказал, что семья его дедушки поначалу жила бедно, чуть ли не беднее тех лет, когда они томились в малоазийском Коджабунаре. Получив по земельной реформе тридцать соток земли, они завели кое-каких овец, попробовали выращивать виноград и зажили получше. Дед Васил умер на кровати, со временем доставшейся деду Кирчо, а тогда перешедшей деду Ивану.

Виноградники толком не укрепились, и дед Иван после смерти отца забросил их. Овец, правда, не отдал, но сам пошёл работать строителем. Прокладывал первые штольни, когда здесь только началась пробная добыча свинцово-цинковой руды. Возводил рудные бункеры в лесу на меандре где-то между нынешним природоохранным центром и пляжем «я таджика». Мост через Арду ещё не навели, и руду из штольни – той самой, куда я заглянула одним глазком, – переправляли в вагонетках по канатной дороге.

Своего сына, то есть деда Кирчо, дед Иван отправил учиться в первую мужскую гимназию в Сандански, а следом уговорил поехать в Станке Димитров и поступить в горное училище. После учёбы дед Кирчо, поработав в угольных шахтах Димитровграда, вернулся к отцу и не узнал родной город. В шестидесятые здесь всё изменилось, и шахтёры, прежде ютившиеся в палатках на левом берегу Арды, переселились в пятиэтажные панельки. С каждым годом людей в Маджарове становилось больше. Повсюду сновали обслуживающие рудник автобусы, строились магазины, насосные станции, казармы, выкапывались водохранилища, а к отдалённым уголкам бывшей кальдеры протягивались электрические провода. Через Арду перекинулся бетонный мост, и гружённые рудой австрийские самосвалы выехали из Маджарова прямиком в Кырджали.

В Маджарове дед Кирчо познакомился с будущей женой, Стефкой, теперь уж двадцать лет как погибшей в лесном пожаре за Бориславцами. Она приехала сюда из Софии геоморфологом, работала в диспетчерской шахты, затем устроилась в маджаровский культурный центр, и люди сходились послушать, как Стефка поёт «Субботний, субботний вечер – праздник для моей любви». Дед Кирчо напел нам по-болгарски эту песню, и получилось у него плохо, но мне понравилось, потому что из всего, что он вспомнил о своей жизни, лишь этот едва различимый напев, кажется, действительно заставил его расчувствоваться.

Дед Кирчо замолчал, и Гаммер спросил о жизни в Малой Азии. Старый дед Васил неохотно говорил о том времени, но, когда говорил, юный дед Кирчо слушал, а теперь пересказывал нам, и мне стало немного не по себе, когда я ощутила нерушимую связь между Вихрой, её папой Страхилом, дедушкой Кирчо, прадедушкой Иваном, прапрадедушкой Василом и тем далёким основателем рода Костадиновых, чья мать боялась, что дикий зверь отнимет её грудное молоко. Эта связь завораживала и пугала одновременно. Я посмотрела на Вихру, и мой взгляд прошёл сквозь неё в глубь веков. На коротенькое мгновение мне показалось, что лицо Вихры высвечено не экраном смартфона, а сосновой лучиной, чей огонёк преображает Вихру, делает похожей на всех прабабок разом: и тех, кто возвращался в Родопы из Малой Азии, и тех, кто впервые поднялся сюда на смену угасшим фракийским племенам.

Во мне подобной глубины не было, и я загрустила. Папа искал в архивах и читал всякое, а дальше неродных дедушки и бабушки заглянуть не сумел – история их родителей безвозвратно стёрлась в Гражданскую войну. История родителей бабушки Нины стёрлась в тридцатые годы. И я решила, что обязательно проведаю рязанских родных. Поеду одна, если мама не захочет со мной. И родного дедушку на Украине найду. Узнаю как можно больше о семье, сколько бы у меня ни набралось дедушек и бабушек, кровных или приобретённых, чтобы в своё время рассказывать о них своим внукам, как это делал дед Кирчо. Подумав так, я улыбнулась, а дед Кирчо вскоре ушёл к себе в комнату, и мы разбрелись по кроватям.

Утром из овчарни выскользнули бодрые и возбуждённые. Прокрались к хозяйскому дому, похватали из холодильника закупленные с вечера припасы и возле раковины положили записку с легендой про Окопу. Прошмыгнули в калитку и под приветственный лай собак припустили по дороге. Даже Глеб поддался общему веселью – вновь показался обычным десятиклассником, ничуть не отягощённым собственной важностью.

У отделения почты мы остановились отдышаться и дальше могли бы идти спокойно, но, подгоняемые желанием скорее разгадать тайну кафельной карты мира, всё равно торопились. Правда, на подъёме я запыхалась и потребовала сбавить обороты.

Повторив позавчерашний путь, мы выбрались на грунтовую дорогу и принялись вслух рассуждать о галечном пляже, о железном порошке и банке из-под птичьего корма. Переговорили об всём по десятку раз, но сейчас наслаждались тем, что можем говорить открыто, не таясь от Вихры и Богданчика. Настя подшучивала над паранойей Гаммера, мешавшей нам спокойно жить. Он отвечал серьёзно, и Настя, испугавшись его поучений, быстренько сменила тему, а я вспомнила, что советские переселенцы находили на берегу Балтийского моря огромные куски янтаря. Не догадываясь о его стоимости, они топили им печь. Я представила, как цыгане вскрывают сундук Смирнова. Завладев ценными бумагами на предъявителя, пускают их на растопку, уверенные, что сжигают обычную макулатуру, а какую-нибудь золотую фитюльку, скреплявшую бумажные листы, нарекают собственно сокровищем, ради которого и затеялась эпопея с головоломкой. Получилось неправдоподобно, но я рассказала всем про янтарь и золотую фитюльку. Гаммер ответил, что по части сокровищ цыгане поумнее любого из нас.

– И кто теперь зануда? – покривилась я.

Из вредности заспорила с Гаммером. Потом у дуба с указателями мы свернули направо, углубились в заросли дикого шиповника, и разговоры прекратились.

Без особых приключений и почти не расцарапав руки, мы хоббичьей группкой вышли на обзорную скалу. Миновали бельмо выцветшего плаката и вскарабкались на базальтовые глыбы. Гаммер оборачивался и взглядом спрашивал, не нужна ли мне помощь, а я на удивление хорошо справлялась и сама. Шла в горную библиотеку, как на работу. Ноги не болели, колени не тряслись, да и взбираться на горные кручи было не так страшно, как в первый раз.

Тёмная темница сияла лишь в головоломке Смирнова, и мы умудрились немножко заблудиться, но в конце концов очутились в библиотеке. Сразу взялись бы за карту мира, но Гаммер убедил нас для начала навести в пещерке порядок. Мы с Настей заметили, что уборка помещений не входит в обязанности охотников за сокровищами, и с ужасом увидели, как Гаммер достаёт из рюкзачка самые настоящие веник и совок! Деваться было некуда. В итоге Гаммер размахивал веником, я в совке выносила мелкий мусор, Глеб в руках выносил крупные осколки обычной плитки, а Настя заботливо перебирала плитку с кусочками карты.

Закашлявшись, Настя поинтересовалась, не догадался ли Гаммер заодно прихватить швабру и пару вёдер с водой.

После уборки мы подождали, пока уляжется пыль, и при свете фонариков осмотрели библиотеку. Простучали настенную плитку, поискали скрытые углубления, рычажки, надписи – что угодно. Гаммер разжился палкой и простучал потолок. Не поленился выйти наружу и вскарабкаться на верхушку гребня. Я не хотела его отпускать, говорила, что это совершенно бессмысленная затея, а потом отпустила и с ужасом увидела, как он покачнулся на гребне, когда по нему ударил ничем не сдерживаемый горный ветер. Гаммер обнаружил, что прежде в потолке библиотеки была широкая брешь. Заметив, с каким страхом я слежу за каждым его движением, напоследок, потрясая над головой палкой, изобразил ликование дикаря и остался собой очень доволен. Спустившись, объяснил мне, что тут скорее ликование таскенских рейдеров из «Звёздных войн», а я не захотела разбираться и высказала Гаммеру всё, что о нём думаю, – сделала это до того проникновенно, что Настя показала мне большой палец.

Вернувшись в библиотеку, мы обсудили залитую бетоном брешь в потолке, отыскали на внешнем кафельном овале следы от унесённых цыганами стеллажей, поспорили о том, как именно стеллажи стояли, прощупали высверленные отверстия в полу и… ничего не добились. И да, в узор из моего сна отверстия не сложились. Опасаясь насмешек, я даже не призналась, что вообще попыталась его угадать.

– В индюшке, – сказал Гаммер, – мы бы просто заменили предохранитель, и всё бы заработало.

– Индюшке? – переспросила Настя.

– В инди-хорроре.

Богданчик, наверное, оценил бы геймерскую шутку, но Богданчика с нами не было, а отсылки к хрюшкам-индюшкам мешали сосредоточиться на поиске подсказок. Я так и заявила Гаммеру.

– Я только говорю, что здесь нет скрытого механизма, – оправдался он. – А если есть, то спрятан слишком хорошо.

Глебу надоело нас слушать. Он переметнулся к внутреннему кафельному прямоугольнику, и мы молча последовали его примеру. Вчетвером опустились на колени, принялись ползать по схематично изображённым континентам и океанам. Без затирки кафель смещался, общий рисунок нарушался, но мы убедились, что дополнительных значков, эмблем, посторонних надписей вроде Дэниела Рока на карте нет, и переключились на топонимы.

Я заранее выписала все географические названия Гринландии. Ну, может, не все, но тут доверилась «Википедии». Самостоятельно выуживать вымышленные топонимы из рассказов и романов Грина как-то не хотелось. Набралось с полсотни всяких Ахуан-Скапов и Кордон-Брюнов. Шесть из них встречались непосредственно в «Золотой цепи», и главным оставался Зурбаган, упомянутый чуть ли не в двадцати произведениях Грина, причём «Золотая цепь» – не самое известное, и я опять же задалась вопросом: почему Смирнов выбрал именно его?

Гаммера в моём списке заинтересовал лишь город Дагон из «Бегущей по волнам», потому что так звали злющее божество у Лавкрафта, которого Гаммер не читал, но знал из компьютерных игр, созданных по мотивам его книг. Когда мы вчера готовились к возвращению в горную библиотеку, Гаммер засел в «Гугле», пытаясь понять, как связаны и связаны ли вообще эти два Дагона, и сейчас первым делом постарался найти их на карте.

– Нашла! – вскрикнула я.

– Дагон? – поинтересовался Гаммер.

– Да какой… Зурбаган! Вот! Смотрите, он в Крыму.

– И что это даёт? – спросила Настя.

– Пока не знаю.

Каждый открыл у себя на смартфоне список с топонимами Гринландии, но сверяться с ним было неудобно, ведь ещё приходилось подсвечивать смартфоном карту.

– Никого не смущает город Мизоген? – спросила Настя. – У Грина там что, колония женоненавистников?

– Тут есть гора Каракал, – промолвил Гаммер.

– Такой нет. – Настя сверилась со списком.

– Это не из Грина, – пояснила я и придвинулась к Гаммеру. – Точно. Каракал! Где-то в Тибете.

– Если не из Грина…

– Это из Хилтона! Заснеженный восьмитысячник, под вершиной которого спрятан монастырь Шангри-ла. Я же рассказывала! «Каракал» переводится как «Голубая луна». Гора похожа на пирамиду, а при свете звёзд на неё ложится бледная голубая вуаль.

– Не помню, чтобы ты говорила про вуаль… – поморщилась Настя. – Но дальше-то что? Я думала, мы ищем названия из Грина.

– Гора Каракал тоже вымышленная. Её не существует, как не существует Зурбагана.

– Я понял! – прошептал Гаммер, словно нас под вершиной Моминой скалы могли подслушать.

– И я!

– Ну давай говори ты́, – улыбнулся Гаммер.

– Да все уже поняли, – без злобы, но порывисто, выдавая нетерпение, отозвался Глеб.

– Так. – Настя тряхнула головой. – Вы тут все что-то поняли. И я вот не передать как сильно за вас рада. А теперь давайте для особо одарённых. Медленно и по слогам.

– Она расскажет о сокровищах, когда вымысел покинет правду! – процитировал головоломку Гаммер.

– И… – Настя, грозясь задушить его, выставила руки и растопырила пальцы.

– На карте, – объяснила я, – вперемешку с реальными местами указаны вымышленные, только они собраны со всех книг Смирнова! Зурбаган – из «Золотой цепи», Каракал – из «Потерянного горизонта».

– Патюзан – из «Лорда Джима», – Гаммер ткнул в плитку с островом в Тихом океане.

– Точно! – обрадовалась я очередной находке. – Книги на стеллаже были подсказкой. Они намекали, как воспользоваться картой. Нужно найти вымышленные названия!

– С этим можно справиться и без книг, – заметил Гаммер. – Просто ищи названия в интернете – и поймёшь, какие настоящие, а какие нет.

– Можно, – согласилась я. – Но мы и с книгами кое-как справились.

– Пока не справились, – промолвил Глеб.

Я кивнула. Не стоило забегать вперёд. Нам ещё предстояло понять, что с этими Зурбаганами и Патюзанами делать.

Мы ползали по карте, обсуждая подозрительные топонимы вроде Мбужи-Майи и отметая известные вроде Йоханнесбурга. Обратили внимание, что каждое из них заключено в свою отдельную плитку, поймали обозначенный неподалёку от Калининграда Хейлигвальденштейн из «Рассказов» Честертона, но в целом ничего не добились и переписали все топонимы без разбора. Получили список из шестидесяти трёх названий. Выбравшись из библиотеки, зажмурились от яркого солнца и поняли, до чего утомительно сидеть в затхлой тёмной пещерке.

Я достала смартфон, чтобы проверить, какие названия встречаются в книгах Смирнова. Сделать это было непросто, потому что на карту их нанесли латиницей. У меня не было только «Таинственного похищения». Я не нашла его ни в одной электронной библиотеке, но, в общем-то, не расстраивалась. Руж и Майн Рид обошлись без географической фантастики, и я вообще не понимала, зачем «Таинственное похищение» и «Оцеола, вождь семинолов» понадобились Смирнову на Моминой скале. Да, они помогли нам разобраться с открыткой «я таджика», но к головоломке отношения не имели! Кроме того, Руж с Майн Ридом единственные попали в горную библиотеку лишь на двух языках: оригинальном и русском. Я подозревала, что нет смысла брать их в расчёт.

Настя, Гаммер и Глеб в свою очередь поискали топонимы в интернете, и прошёл час, прежде чем мы составили отдельный список из десяти вымышленных названий: Зурбаган, Баскул, Каракал, Дацьенфа, Хейлигвальденштейн, Патюзан, Бату-Кринг, Чандапур, Синьян и Гринландия. Последние три пришлось обсудить отдельно.

Гринландия нас смутила тем, что её придумали читатели – сам Грин никогда не использовал этот топоним, – а вот с Синьяном и Чандапуром вышла настоящая морока. Они были реальными местами и легко гуглились. Первый – крупный город в Китае, второй – крохотная деревушка в Индии. Однако в «Потерянном горизонте» Чандапуром называлась не деревушка, а полноценное княжество со своим махараджей. Хилтон хотел придумать топоним с выраженным индийским звучанием и сделал это настолько удачно, что в жизни нашёлся его точный эквивалент. «Гуглом» в те годы не пользовались, и Хилтон не заподозрил собственного промаха, если тогда деревушка Чандапур вообще существовала. Та же история с Синьяном. Хилтон расположил его неподалёку от границы с Тибетом, то есть за добрую тысячу километров от реального Синьяна, а значит, опять же ошибся, на сей раз сочиняя название с выраженным азиатским звучанием.

– Без книг всё-таки не обойтись, – заключил Гаммер. – Без «Потерянного горизонта» мы бы пропустили оба названия.

– Надеюсь, больше тут пропускать нечего.

Мы быстренько перекусили. Каждому досталось по банке «кисело мляко», полпачки «хрупкава вафла» и одному пирожному «медена питка». Затем мы вернулись в библиотеку. С молчаливым благоговением замерли у карты мира и уставились на неё так, словно ждали, что она сама раскроет нам свои секреты.

– Что теперь? – спросила Настя.

– Отделяем вымысел от правды, – пожал плечами Гаммер.

Мы изъяли из кафельного прямоугольника десять плиток с вымышленными названиями. Те, что ещё держались на нетронутой затирке, пришлось бережно отодрать. Я убрала и плитку с Дэниелом Роком, ведь он тоже был вполне себе вымышленным.

– И что у нас получилось? – с сомнением уточнила Настя.

– Получилась ерунда, – признал Гаммер. – Карта с дырками.

– Может, надо наоборот? – предположил Глеб.

Мы восстановили карту и на сей раз изъяли из неё плитки с реальными названиями. Посовещавшись, изъяли вообще все плитки, кроме тех, где красовались выдуманные города, горы и реки. Без толку.

Вновь и вновь разбирали и собирали один и тот же пазл. Не самый сложный – уж попроще того огроменного пазла с Кафедральным собором, который мне в пятом классе подарил папа, – но всё же выматывающий. Необходимость ползать на коленях не облегчала нашу задачу.

Мы устали вроде бы продвигаться по головоломке Смирнова и в то же время бесконечно, до потери пульса топтаться на месте. Возились с картой мира, пока не взвыли от бессилия. Не добились ровным счётом ничего.

Ни-че-го!

– Всё, бобик сдох, – я села в углу и обхватила голову руками. – Я жук-невывожук, и у меня лапки. Где тут обнимательная группа, я буду плакаться. И заварите мне пустырник.

– И мне. – Настя бухнулась рядом.

Гаммер, подбоченившись, стоял где-то на экваторе, неподалёку от реки Бату-Кринг, а Глеб ползал по Австралии, не слишком заботясь о чистоте брюк, и упрямо передвигал плитки, будто играл в «пятнашки». Простонав, мы с Настей отправились в Северную Америку. Отказывались сдаваться, но часто выходили из пещерки подышать свежим воздухом, долго сидели на поваленной сушине, болтали о том о сём и жалобно трясли опустевшие бутылочки. Жажда и голод заставили нас спуститься с горы прежде, чем это сделали сумерки.

Мы провели в библиотеке весь день! Напоследок сфотографировали каждую плитку в отдельности, убедились, что на снимках видны мельчайшие детали карты, и прихватили с собой десять плиток с вымышленными топонимами и одну плитку с вымышленным именем. Не понимали, как с ними поступить, но хотя бы почувствовали в рюкзаке тяжесть добычи. Точнее, её почувствовал Гаммер. Мы с Настей и Глебом спустились в Маджарово налегке.

Решили помыться, отдохнуть, ну и малость повозиться с вынесенным из библиотеки кафелем. Повторное обследование меандра отложили на завтра. Коротенько рассказали Вихре о прогулке до Окопы. За нас четверых говорила Настя, и мне врать не пришлось, но всё равно было неприятно. К счастью, Вихра вопросов не задавала и, в отличие от Богданчика, не выглядела обиженной из-за того, что мы ушли одни.

Настя с Глебом задержались в овчарне, а мы с Гаммером отправились заглаживать вину перед Богданчиком и научили его играть в «Гномов-вредителей». Зря, что ли, Гаммер таскал их по всей Болгарии? Богданчику игра понравилась. Он не очень усердствовал в постройке тоннелей и поисках золотого самородка, но охотно пакостил и заливался смехом, когда ему удавалось сломать нам кирку или разбить фонарь. Гаммер притворно злился, отчего Богданчик смеялся ещё громче. Вытянув карту саботёра, он всем своим видом показывал, до чего коварная у него роль, и ему бы поучиться скрытности у Глеба, но Глеба с нами не было. Играть втроём мне быстро надоело, и я пошла позвать остальных.

Глеб сидел в своей комнатушке. Разложил плитки с вымышленными названиями и, отвернувшись от них, говорил с кем-то по айфону. Я не стала его отвлекать и заскочила в комнатушку соседнюю, где на кровати развалилась Настя. Она безучастно листала «Инстаграм», слушала музыку. Забрав наушник, я уловила заунывный бит и не менее заунывное «Я попрошу у Санты антидепрессанты». Вот ещё не хватало…

Если бы Настя занималась посткроссингом, я бы предположила, что у неё один из тех дней, когда ты разом получаешь пустой хуррей, повторку и вроде бы хорошую открытку, но с гашением на лице. Ну или открытку из Нидерландов, где вместо марок красуются цифры и буквы онлайн-оплаты. В общем, у посткроссеров было много поводов загрустить, а почему вдруг загрустила Настя, я не знала. Легла рядом, подождала, пока она уберёт айфон, и рассказала ей о решении навестить маминых родителей в Рязани и отыскать на Украине родного отца папы.

– Зачем? – безучастно спросила Настя.

– Хочу познакомиться. Я же ничего про них не знаю. Ну, только по мелочам. Вот мы вернулись из Полесска, и бабушка Нина вспомнила, как они с моим родным дедушкой ездили в Литву и там тайком окрестили папу.

– Твоего?

– Ага.

– Почему тайком?

– Ну… у нас тогда запрещалось. И они поехали в Кибартай. Интересно ведь! И хочется побольше такого услышать.

– А я много чего слышала о своих, – Настя закрыла глаза. – А толку? Спросила как-то бабушку, любила ли она дедушку. Она сказала: «Он делал мою жизнь сносной». И всё. Сплошная бытовуха. А когда дедушка умер, знаешь, из-за чего бабушка переживала? Переживала, что он умер со своими зубами и в семьдесят читал без очков. Вот до сих пор повторяет: «Все зубы – свои, а он умер!» И зачем мне это?

Я пожелала Насте жить так, чтобы все зубы к старости повываливались. Шутка дурацкая, но Настя улыбнулась, а затем сказала, что у неё опять умерли рыбки.

– Папа забыл про аквариум.

– М-да…

– Да не говори. Хватит с меня рыбок. У меня их столько передохло, что на целый пруд наберётся.

– Точнее, на кладбище.

– Ну да…

Ещё одна дурацкая шутка, но ничего лучше я не придумала.

Мы поболтали про рыбок, и Настя невпопад призналась, что грустит из-за Глеба. После вчерашнего разговора с мамой он был сам не свой. Скрывал это от других, но скрыть от Насти не мог и теперь избегал её. Даже в глаза не смотрел, что совсем уж странно.

– Не знаю, что ему там наговорила Татьяна Николаевна, и… Я ведь не прошу поделиться. Это даже лучше, если не вываливать всё подряд, но зачем вести себя так, будто меня не существует? И я не напрашиваюсь утешать! Хочешь побыть один? Не вопрос! Так и скажи! Скажи прямо, а не уходи в игнор. Только что нормально общались, а тут – раз, и смотрит сквозь меня. И я должна гадать, что случилось? Бегать вокруг на цыпочках, выспрашивать? Да мне проще вдрызг разругаться и помириться, чем сидеть в игноре, а потом раз – и опять держимся за руки.

Настя добавила, что на самом деле не слишком переживает. Когда мы копошились в горной библиотеке, она отключилась от ненужных мыслей, перестала обращать внимание на отстранённость Глеба, и всё было замечательно, а сейчас почему-то словила грустишку. Я обняла Настю, и мы сидели так, пока Настя не расчувствовалась и не обняла меня в ответ. Она малость прослезилась – не от грусти, а оттого, что мы всегда поддерживали друг друга, даже если иногда ругались.

– К чёрту Глеба! – Настя смахнула слёзы.

Мы выбрались из овчарни. Проходя мимо комнатушки Глеба, я показала занавешенному окну кулак, а Настя показала кое-что похуже. Мы улыбнулись и припустили по ночному двору, словно испугались, что Глеб, разозлившись, бросится за нами вдогонку.

Немножко посидели на веранде, поиграли с Гаммером и Богданчиком в «Гномов» и заглянули на кухню. Встретили там Вихру и Станку. Они о чём-то весело болтали. Увидев нас, болтать прекратили и продемонстрировали нам, как правильно запекать болгарский бутерброд «принцесса». Станка объяснила, почему для принцессы нужно включать верхний нагрев духовки. Следом мы запекли каштаны. Они вышли вкусные, а Станка сказала, что лучше запекать свежие, но они появятся лишь осенью. И тыква появится осенью, и тогда вся Болгария будет крошить её во все блюда, потому что тыкву в Болгарии любили.

Настя отвлеклась от грустишки, и я проведала Глеба. Хотела вытащить его из овчарни – если не заманить к Насте на кухню, то хотя бы пристроить к Гаммеру с Богданчиком, – но засела с ним за выдуманные названия, и мы принялись складывать из плиток новые комбинации, соединять пересекавшие их контуры континентов и островов. По раскиданным тетрадным листочкам я поняла, что Глеб весь вечер выписывал топонимы, составлял анаграммы, заменял буквы порядковыми номерами и мудрил с получившимися цифрами. Я тоже попробовала поиграть с буквами и цифрами. Ничего не добилась и почувствовала, что мне до сих пор неуютно с Глебом наедине.

Глеб не произнёс ни слова и сегодня был как никогда похож на маму. Лицо бледное, скулы заострённые, глаза тёмные… Я всё думала, как бы позвать его на веранду хозяйского дома, крутила в руках плитку со злосчастным Чандапуром и заметила, что с тыльной стороны она покрыта трещинками. Нет, я и раньше их замечала, но, сконцентрировавшись на лицевой стороне кафеля, особого значения им не придавала, а сейчас обнаружила, что это и не трещинки вовсе, а самые настоящие бороздки.

Схватила другую плитку. Выдуманный Баскул, изображённый в районе Ирана или Афганистана. На тыльной стороне – бороздки. Следующая. Зурбаган. Опять бороздки, точнее, одна-единственная изогнутая бороздка. Бату-Кринг. Та же история.

Глеб отвлёкся от записей.

– Их нанесли нарочно, – сказала я.

– Ты про трещины?

Первые слова Глеба с тех пор, как я к нему пришла.

– Это бороздки. Смотри. Они изгибаются, расширяются, сужаются. Плитка так не трескается. Ну, я не знаю, как именно она трескается, но тут будто…

– …пытались что-то изобразить?

Мы перевернули все одиннадцать плиток, включая Grinland и Daniel Doom. Витиеватые бороздки украшали каждую и были разные. Охватывали плитку целиком или наполовину. Где-то пересекали её от одного края до противоположного, где-то закладывали петлю и сразу ныряли вбок.

– Знаешь, что напоминает? – Я посмотрела на Глеба.

– Что?

– Карты из «Гномов».

– Ну давай сложим из них тоннель к золоту.

Бледные щёки Глеба зарумянились. Он больше не выглядел измождённым.

Я порывалась сбегать за Настей и Гаммером, но Глеб уже примерил одну плитку к другой, и я кинулась ему помогать. Мы попытались сложить подобие правильной геометрической фигуры: квадрата или прямоугольника. У нас ничего не вышло. Тогда мы условились не подгонять плитки под какую-то узнаваемую фигуру и выкладывать их так, чтобы бороздки соединялись с точностью до миллиметра. Дело пошло быстрее, и вскоре перед нами легла угловатая кафельная клякса. По ней вилась единая бороздка, выросшая из разрозненных отрезков в полноценного червяка.

– Карта, – выдохнула я. – Это карта!

Выдохнула и приуныла. Заподозрила, что на тыльной стороне библиотечного кафеля изображено русло Арды. Мы его изучим, и… он укажет на галечный пляж? Неужели мы проделали весь утомительный путь по головоломке Смирнова лишь для того, чтобы нагнать самих себя? В сотый раз убедиться, что головоломка дублирует подсказки «я таджика»?!

Присмотревшись, я поняла, что червяк даже отдалённо не напоминает Арду, и всё же поделилась подозрениями с Глебом.

– Принеси маркер, – сказал он.

– Что? Зачем?

– Прочертим линию и поймём точно.

– Да тут и без маркера…

– Принеси! – с мольбой произнёс Глеб.

Прежде он со мной так никогда не говорил, и я предпочла не спорить. Выскочила из комнатушки. Замерла на дощатом настиле и аж взвизгнула от накатившей радости. Осознала, что мы решили загадку горной библиотеки – нашли «ключ» Смирнова! Оставалось найти «дверь», и я не сомневалась, что она открыта на меандре, ну или в лесочке возле него. Рванула к хозяйскому дому. Влетела на кухню. Увидела озадаченных моей порывистостью Вихру, Станку и Настю. Вспомнила, что отправилась за маркером. Попробовала с ходу как-то объяснить, зачем он понадобился мне в половине двенадцатого ночи. Ничего не придумала и выпалила:

– Дай мне…

Растерялась, не зная, как по-английски «маркер». Сказала по-русски с английским акцентом. Вихра и Станка не поняли. Настя тоже не поняла, но, конечно, догадалась, что я тут ношусь неспроста.

Спохватившись, я достала смартфон. Открыла «Гугл-переводчик», вбила «маркер». Связь на кухне была на одну слабую полоску. Пришлось ненадолго выбежать наружу. Переводчик выдал, что по-болгарски «маркер» – «маркер». Вбила «фломастер». Опять получила «маркер». Вбила «текстовыделитель». Опять «маркер»!

– Да чтоб тебе!

Нашла в интернете подходящую картинку. Вернувшись, показала Вихре.

– А… – воскликнула она. – Тебе нужен маркер?

Вот так и сказала! И её болгарский «маркер» прозвучал в точности как русский. От негодования хотелось кричать и смеяться одновременно.

Мы с Вихрой и Настей отправились на второй этаж хозяйского дома. Зашли в комнату Вихры, порылись в её столе и отыскали то, о чём попросил Глеб. Маркер!

Знал бы Глеб, чего мне стоило его раздобыть!

Оставив Вихру гадать, чего вдруг я устроила канцелярский переполох, мы с Настей выбежали на веранду. Украдкой показали Гаммеру, чтобы он шёл за нами. Ну как – украдкой… Скорчили ему самые призывные гримасы, на какие были способны, и вместе рванули через двор. Вбежали в комнатушку овчарни.

Комнатушка пустовала.

Ни Глеба, ни плиток.

Только разбросанные по одеялу тетрадные листки, стакан с остывшим чаем и не до конца задвинутый верхний ящик комода.

Глава восьмая

Открытая дверь

– Тут сидел Глеб, – растерянно промолвила я. – А теперь его нет.

– Так бывает, когда человек выходит из комнаты.

– Не смешно, Насть…

– А я не шучу. Тебе что-то нужно от Глеба?

– Может, он сам нас ищет? – предположил Гаммер.

Они пока не заподозрили ничего плохого, и меня это приободрило.

Настя попробовала о чём-то спросить, но я отмахнулась и пошла к хозяйскому дому. Понимала, что, возвращаясь, мы не могли разминуться с Глебом, даже если он вдруг отправился из овчарни нам навстречу – не такой уж тут просторный двор! – и всё же уговорила себя обследовать каждый закуток, прежде чем сделать выводы. Нарочно оттягивала неизбежное. Замкнула голову от всех мыслей и тревог.

– Оль, объяснишь, что происходит? – не выдержала Настя. – Зачем тебе Глеб? И зачем маркер?

– Вот и я думаю: зачем?

Настя с Гаммером переглянулись.

Со стороны я казалась умалишённой, но не добавила ни слова.

Мы зашли на кухню, в сарай. Поднялись на веранду. Расспросили Богданчика, по-прежнему сидевшего с картами «Гномов». Он Глеба не видел, и я сказала, что на сегодня игры закончились. Спустившись во двор, постояла у качелей, затем скользнула через калитку на улицу. Прислушалась. Ничего, кроме редкого собачьего лая и скрипа сверчков, не различила. Дважды прошла вдоль изгороди. Прогулялась до соседних заброшенных домов, будто Глеб мог затаиться в них.

Под конец шагала совсем медленно, едва переставляя ноги. Ни о чём не думала, ничего не ждала. В отрешении добрела бы и до отделения почты в центре Маджарова, и до галечного пляжа на меандре, однако Настя взяла меня за руку и увела обратно в комнатушку, где мы с Глебом раскрыли тайну горной библиотеки. Я покорно плелась за ней и только задержалась у порога. Понадеялась, что Гаммер откроет дверь, я увижу Глеба, скажу ему, что принесла маркер, и всё успокоится.

Дверь открылась. Комнатушка по-прежнему пустовала.

Настя усадила меня на кровать и спросила, хорошо ли я себя чувствую, а я рассказала ей и Гаммеру обо всём, что случилось.

– Бред какой-то, – поморщилась Настя. – Куда он мог пропасть?

– Но с картой из бороздок ты уверена? – уточнил Гаммер.

– Эй! – вмешалась Настя. – Давай не сейчас.

Гаммер отметил, что вещи Глеба на месте. Зарядник торчал в розетке. Зубная щётка, туалетная вода, шампунь, станок и прочая мелочь, которой он пользовался, лежали на полке в душевой. Гаммер осматривался, а я невпопад удивилась тому, что Глеб в свои пятнадцать уже брился. Хотя вот у Гаммера тоже росли отдельные волоски на щеках и подбородке. Может, и Гаммер брился? Или просто среза́л их маникюрными ножничками? В голову лезли глупые вопросы, а я вдруг поняла, что даже не сфотографировала получившуюся из бороздок карту – помчалась искать маркер, который до сих пор сжимала в кулаке. Неужели Глеб нарочно нашёл повод избавиться от меня на минутку и… Что? Убежать?

Настя позвонила Глебу. Включила громкую связь, и мы услышали протяжные гудки. На вызов никто не ответил. Настя позвонила ещё дважды. На третий раз ей ответил женский голос – по-болгарски сказал, что абонент временно недоступен. «Перезвоните позже». Ну или что-то в этом духе.

Настя вышла из комнатушки.

Я сидела на кровати и смотрела в пустоту. Увидела перед собой Гаммера. Он спросил, могу ли я восстановить карту. Я качнула головой. Гаммер не отступил. Попросил набросать карту хотя бы в общих чертах, и мне захотелось плакать. Я схватила листок с выписанными Глебом цифрами, открыла маркер и махнула произвольную закорючку.

– Вот! – выдавила я.

Выронила и маркер, и листок.

– Прости, – потупился Гаммер.

Вернулась Настя. Она оттолкнула Гаммера, опять взяла меня за руку и увела в нашу с ней комнатушку. Помогла раздеться. Я внутренне возмутилась, что Настя делает из меня какую-то блаженную или больную, но промолчала. Легла в кровать, а когда Настя ушла, включила ночник, достала блокнот и попробовала зарисовать червяка с тыльной стороны плиток. Вычерчивала его и так и сяк, но без толку. В отличие от Шторм из «Охотников за сокровищами», я фотографической памятью не обладала. Упрямо вытягивала из воспоминаний отдельные бороздки, а они с каждой минутой становились всё более расплывчатыми, пока не стёрлись окончательно. Карта сокровищ от меня ускользнула.

Лёжа в полудрёме, я думала о Глебе. Пугала себя страшными фантазиями. Представляла, как через изгородь к овчарне перебираются цыгане. Сами тёмненькие, да ещё одетые во всё чёрное, они терялись во мраке. Лишь изредка скалились, предчувствуя поживу, и в свете звёзд поблёскивали их золотые зубы. Цыгане врывались в комнатушку. Глеб обращал к ним нетерпеливый взгляд, уверенный, что это я принесла маркер, а потом пугался и бледнел. Они хватали его и волоком утаскивали в ночь. И вот я лежу в кровати, укрывшись мягким одеялком, а Глеб томится на дне повозки, и его, связанного по рукам и ногам, увозят в Сеноклас. Или куда-нибудь подальше – в такие дебри Родопских гор, куда не сунется «лендровер» пограничной полиции.

Цыган я для разнообразия заменяла обезумевшими охотниками за сокровищами. Они отчаялись найти сундук Смирнова. Продырявили пол в горной библиотеке, поймали парочку местных жителей, однако ничего путного из них не выбили и затаились в ожидании более смышлёных конкурентов. Следили за каждым нашим шагом, а в нужный момент подкрались к изгороди, подождали, когда Глеб останется один, и… дальше всё шло по знакомому сценарию с похищением, только золотыми зубами никто не сверкал.

Я ненадолго погружалась в сон, и мои фантазии превращались в кошмар. Смутные образы обретали чёткую форму, лоскутные зарисовки сшивались в единое полотно – и я просыпалась. Вырвавшись из чересчур реалистичного сна, продолжала маяться в полудрёме. Так повторялось несколько раз, пока я не сообразила, до чего глупо рассуждать о возможном похищении Глеба. Не слишком ли вовремя подоспели похитители? Вот буквально через минуту после того, как мы из бороздок сложили карту сокровищ? У них тут что, скрытые камеры? Хотя Гаммер не исключил бы и такой вариант. Сказал бы, что похитители сговорились с Вихрой. Подготовили овчарню к нашему приезду, понатыкали сюда подслушивающих устройств. Ну да, конечно.

Настя тихонько зашла в комнатушку. Не шумела, раздевалась в темноте. Я всё равно проснулась, но глаза не открыла. Не спросила о Глебе. Если Настя не попыталась меня разбудить, значит, он не вернулся. Ну и чего об этом говорить? Она легла спать, и я уже без фантазий вспомнила всё, что нас связывало с Глебом. Перебрала свои наблюдения с того дня, когда Настя привела его на собрание нашего детективного отдела. Я тогда удивилась, что Глеб заинтересовался карточкой «я таджика». Поначалу не было и речи о лабиринте мертвеца и поисках сокровищ. Мы обсуждали странную открытку, ходили в библиотеку на Бородинской и читали Майн Рида. Не самое увлекательное приключение, но Глеб согласился в нём участвовать, и я решила, что он лишь ищет повод побыть с Настей.

А ведь Глеб поселился в Безымянном переулке и перевёлся к нам школу через – сколько? – неделю после того, как я получила подсказки. Или через две. Трудно сказать. Или отсчёт нужно вести от моей публикации во «ВКонтакте»? Я написала, что ищу отправителя, забывшего указать идентификационный номер, выложила лицевую сторону открытки. Кто-то попросил меня выложить и оборотную сторону, а потом удалил свой профиль.

Мы с Настей и раньше замечали за Глебом странности, однако не придавали им значения. У него был пустой «Инстаграм» с кучей подписок и подписчиков. За полгода он толком не освоился в новом доме – не торопился разобрать коробки и жил там как в гостинице. Татьяна Николаевна вела себя не менее странно. Познакомилась с бабушкой Ниной, гоняла с ней чаи, расспрашивала о нашей семье – и вдруг пропала. Почти не появлялась в Калининграде.

Глеб и сам изредка пропадал. Переставал ходить в школу, не отвечал на звонки. Часто смотрел на меня холодно и внимательно, будто в чём-то подозревал. Ну это, наверное, я сейчас придумала. Глеб вообще не отличался дружелюбием. Ни с кем не сближался. Ни с кем, кроме Насти. Да, с ней он был другим. Но в доме маячника Глеб точно посмотрел на меня со злобой, тут я ничего не придумала – мне хорошо запомнился тот взгляд. И главное, мы боялись прикоснуться к железному порошку, гадали, прах это или песок, а Глеб сразу запустил в него пальцы, словно видел раньше, считал бесполезным и лишь надеялся найти что-то внутри.

С каждой минутой я выхватывала из памяти всё новые детали, которые прежде представлялись заурядными или забавными, а теперь напугали. Глеб раздобыл нам билеты в заливинский маяк, хотя официально туристов туда ещё не пускали. Не очень-то удивился, что подпись «я таджик» – указание на Маджарово. Поначалу отказался лететь в Болгарию, а в последний момент присоединился к нам и не обрадовался, что мы застряли в Созополе, рвался ехать в Маджарово.

И да, Глеб был однофамильцем Смирнова. Уж сколько мы с Настей шутили по этому поводу, а сейчас шутить расхотелось. Мало ли Смирновых? У нас в параллели учились двое, и что? Но теперь меня смутил и этот факт. О семье старика Смирнова мы ничего не слышали. Только догадывались, что у него не было детей, потому что своё состояние он завещал благотворительным организациям. Но ведь это не мешало ему иметь дальних родственников, и они запросто могли узнать об объявленной им охоте за сокровищами…

Догадки наслаивались, множились. Из них вырастал зловещий ком, грозящий раздавить меня, и я заставила себя остановиться. Никаких выводов не сделала. Могла бы, но не сделала. Ну вот не захотела делать, и всё тут! Предпочла уснуть без выводов. Уснула и вроде бы не увидела кошмаров. А если и увидела, то не запомнила.

Утром мы пошли к меандру – улизнули прежде, чем за нами увязался Богданчик. Не знаю, на что мы рассчитывали. Обнаружить, что Глеб разбил там палатку и размахивает лопатой? Ни палатки, ни раскопов, ни самого́ Глеба мы, конечно, не обнаружили. Сидели с Настей у воды, кидали в неё гальку, а Гаммер не терял времени даром: ходил по меандру с загруженной в смартфон открыткой «я таджика».

На обратном пути мы сошли с дороги и прогулялись по лесочку возле меандра, насколько это возможно, учитывая, какие там заросли. Опять же раскопов не нашли. Значит, кафельной картой Глеб пока не воспользовался. Ну или ею не воспользовались те, кто Глеба похитил, если его похитили.

Мы даже заглянули в гостиницу, которую Настя подобрала для нас до моего знакомства с Вихрой. Не сразу дозвались хозяина. Показали ему фотографию Глеба и услышали, что, кроме болгарской семьи из Софии, тут никого нет. В пандемийное лето туристы в Маджарово не рвались. Гаммер заметил, что хозяин мог солгать, если ему заплатили.

– И что ты предлагаешь? – спросила Настя. – Оглушить его и вломиться во все номера?

– Да нет… Надо походить рядом, посторожить.

– Вот и сторожи. А мы пойдём.

Гаммер молча поплёлся за нами.

Не зная, как объяснить Вихре наше поведение, а главное – отсутствие Глеба, мы не торопились в овчарню. Обедать заглянули в пустовавший ресторанчик возле почтового отделения. Нам принесли громадное меню на сотню записанных от руки блюд. Официант заверил, что заказать можно любое, и Настя предложила уйти, но мы взяли на пробу порцию горелых желудков. Ну, в меню они были указаны как утиные и вполне съедобные. Гаммер сгрыз парочку, остальные бросил собакам. Кажется, собаки были осведомлены о качестве местной кухни и знали, что основная часть блюда достанется им, поэтому пришли заранее, едва мы нарисовались на тротуаре. Я ещё заказала кекс «Клеопатра». Укусила разок и захотела также отдать собакам, но «Клеопатру» перехватил Гаммер. Умял и не покривился.

Вернувшись в пригород, Настя и Гаммер разошлись по комнатушкам, а я побрела искать Вихру. Сказала ей, что Настя с Глебом поругались, и Глеб уехал в Хасково на микроавтобусе. Легенда не лучшая, но хотя бы объяснила его исчезновение.

– Ого, – промолвила Вихра.

Вопросов она задавать не стала, а потом вдруг предложила съездить до святилища Перперикон. Сказала, что там красиво и можно устроить пикник неподалёку от места, где задолго до нашей эры пророчествовал фракийский оракул. Огорошенная, я не сразу нашлась с ответом, ведь речь шла об оракуле, который пообещал императору Августу власть над половиной населённого мира. Ещё вчера я бы согласилась. Заскочила бы в Кырджали, где папа давным-давно купил ту открытку с полуразрушенным особняком, и сама купила бы какую-нибудь родопскую карточку – повесила бы её за кофемашиной по соседству с папиной. Получилось бы красиво. Продолжение семейной истории. Но сегодня ехать никуда не хотелось.

Пока я болтала с Вихрой, Настя отправилась гулять. Написала мне, что проветрит мозги. Я подумывала заглянуть к Гаммеру, но представила, что он опять потребует по памяти восстановить кафельную карту, и предпочла в одиночестве поваляться на кровати. Достала смартфон и увидела сообщение от мамы. Она скинула новую посткроссерскую открытку из Тобольска. На лицевой стороне – городок с белостенными домами и сказочным созданием, похожим на помесь дракона с рыбой и хорьком.

«Привет, Ольга! У меня день рождения, а я заполняю открытки вместо торта и друзей. И мне не грустно на самом деле, потому что со временем все ненужные люди отсеялись. Наверное, лучше быть одной, без друзей, чем с кем попало. В любом случае у меня есть семья, а это уже огромное сокровище. С наилучшими пожеланиями». Грустная открытка, пусть и с весёлым стикером из «Улицы Сезам».

Я накатала маме простыню о том, как мне нравится наблюдать за птицами. Добавила, что ей нужно побывать в Болгарии – если не поваляться на пляже, то хотя бы попробовать баницы и кифлы. «Вот чайкам они нравятся, и тебе понравятся». Я улыбнулась, но следом стёрла всю простыню. Не хотела в открытую врать об орнитологической поездке, но зачем-то позвонила маме в «Вотсапе». Она не ответила – вечно где-нибудь забывала смартфон! – и я позвонила на домашний телефон. Трубку взял дедушка Валя. Он толком и не поздоровался со мной. Сразу закричал на весь дом, и к нам на громкой связи подключились ещё три домашних телефона. Дедушка Валя, бабушка Нина, папа и мама наперебой заговорили о том, что счастливы меня слышать, и я чуть не расплакалась, почувствовав, как по ним соскучилась. Улетела из Калининграда восемь дней назад, а нас будто разделила целая вечность.

Среди родных голосов затесались и голос маминой подруги, и, что было совсем неожиданно, голос Карпушина. Поначалу я не слишком обрадовалась, а потом поняла, что рада даже ему. Выяснила, что он заглянул в «Ратсхоф» посмотреть на свежеотпечатанные открытки с репродукциями его картин, которые я сфотографировала в апреле. То есть сами открытки Карпушин уже видел, а тут захотел увидеть, как они выставлены в торговом зале. Вроде бы остался доволен, хотя по его интонациям было трудно разобрать, говорит он правду или опять язвит.

Бабушка спросила, не дорого ли звонить из Болгарии. Дедушка проворчал, что думать об экономии нужно, когда покупаешь на распродаже очередное складное кресло, и, если надо, он лично пополнит счёт моего болгарского «Теленора». Мама пожаловалась, что вчера испекла меренговый рулет и положила маловато тримолина в крем – он осёкся, и рулет чуточку размок, а орхидеи растут и у них всё замечательно, не зря мама столько с ними возилась. Бабушка заметила, что неизвестно, кто возился с орхидеями больше.

Перебивая других, папа рассказал, как подружился с прорабом и какой хорошей получается деревянная чешуя нашего дома. Рабочие поменяли почти весь шиндель, и папа нарочно сохранил на стене крохотный пятачок со старыми мертвенно-серыми дощечками, чтобы туристы могли проходить возле дома и видеть разницу. Ещё папа торжественно объявил, что мой доклад осенью точно выйдет на страницах «Открытого письма», и по громкой связи все меня поздравили, даже Карпушин вставил что-то своё, в некотором роде поощрительное.

Откинувшись на подушку, я смотрела, как по белёным скатам потолка перебегает худенький геккончик, и наслаждалась отзвуками калининградской жизни. Так бы и лежала молча, но мама попросила рассказать об орнитологической поездке, и я испугалась, что придётся юлить, выдумывать невесть что, но едва успела в общих словах описать Родопские горы, как связь прервалась. Знакомый женский голос по-болгарски посетовал, что для дальнейшего разговора нужно пополнить баланс. Вот и славно.

Из комнатушки выходить не хотелось, и я ещё посидела во «ВКонтакте». Минуты у меня закончились, а мегабайты остались. Полистала свежие комментарии на страничке «Ратсхофа» – в моё отсутствие на них попеременно отвечали мама и папа. Затем прочитала у посткроссерши из Пензы, что она получила чудесную открытку из Москвы, но в пензенском отделении почты кто-то снял художественные марки и взамен неряшливо наклеил бэушных орлов. Иркутский посткроссер пожаловался, что у него в отделении повадились гасить марки шариковой ручкой – просто перечёркивают марку, и никаких тебе штемпелей с переводной датой. Одна девушка ответила ему, что такое гашение не противоречит «Регламенту письменной корреспонденции» Всемирного почтового союза, а значит, возмущаться тут нечем, и на неё обрушились десятки гневных комментариев от других посткроссеров.

Я с улыбкой читала и посты, и комментарии. Радовалась, что где-то продолжается обычная жизнь с обсуждением украденных марок и удивительных историй вроде той, когда посткроссерша оформила карточку в Индию, а в почтовом отделении всё напутали и отправили карточку в Хабаровский край, потому что индекс села Тополево Хабаровского края совпал с индексом деревушки Венкитангу индийского штата Керала – уж не знаю, как такое возможно.

Вернулась Настя, и мы пошли проведать Гаммера. Он возился с головоломкой. В отличие от нас не забыл о сокровищах, ну или не нашёл лучшего способа отвлечься от того, что случилось вчера ночью. Пролистывал фотографии нашего восхождения, добрался до ржавого стенда на Моминой скале и вдруг подумал, что его до белизны выцветший плакат мог быть «белым туманом».

– В головоломке сказано: «Вместо слов останется белый туман, и в лесной земле, как девять солнц, засияет тёмная темница». На плакате вместо слов действительно остался белый туман. И стенд – как раз на пути к горной библиотеке… В общем, я попробовал восполнить кое-какие пробелы. Сейчас проще. Мы уже знаем, что головоломка ведёт в библиотеку.

Гаммер выписал не расшифрованные нами ориентиры на отдельные листочки, и, взглянув на них, я словно перенеслась в чердачную штаб-квартиру нашего детективного отдела. Не хватало диванчика и пробковой доски. Листочков получилось четыре: «открытая дверь», «ключ от открытой двери», «слепые окна чужого мира» и «белый туман».

– Это если предположить, что мы не ошиблись с «золотыми ветвями», когда привязали их к руинам Окопы. Думаю, не ошиблись. А если допустить, что «белый туман» – это старый плакат, а «ключ от открытой двери» – это… ну вы поняли, – Гаммер замялся.

– Кафельная карта, – сказала Настя.

– Да… Вот. Если так, то остаются лишь два ориентира!

– «Открытая дверь» и «слепые окна чужого мира», – прошептала я.

Гаммер позавчера взял у Страхила путеводитель по фракийским святилищам Родоп. Читать болгарский текст даже с «Гугл-переводчиком» было неудобно, поэтому Гаммер о нём позабыл, а сегодня открыл с единственной целью найти подсказку. Ограничился изучением мест возле Маджарова. Решил, что заглядывать дальше нет смысла.

– И как? – спросила Настя.

– Кое-что нашёл.

Гаммер поднял крышку ноутбука, последовательно зашёл в папки «Лабиринт мертвеца», «Головоломка», «Ориентиры», «Окна чужого мира» и открыл плохонькие фотографии каких-то углублений в камне. Пояснил, что фракийцы высекали в отвесных скалах трапециевидные ниши, причём на довольно внушительной высоте, и никто не знает зачем. На одной стене иногда появлялось до пятисот подобных ниш. Большинство до наших дней не сохранились. Авторы путеводителя верили, что скальные упражнения с долотом – или чем там фракийцы долбили камень? – были обрядом инициации: проявив ловкость и отвагу, юноши получали право считаться взрослыми мужчинами.

– А девушки? – поинтересовалась я.

– Про них в путеводителе не сказано. – Гаммер пожал плечами.

– Хочешь, чтобы девушки тоже получили право считаться взрослыми мужчинами? – уточнила Настя.

– Ты поняла, о чём я.

– Конечно поняла.

– Просто спрашиваю, какая инициация была у девушек.

– Ну да.

Я ткнула Настю в бок, и мы впервые за весь день рассмеялись. Приободрённый нашим весельем, Гаммер продолжил:

– В путеводителе приводятся и другие теории. Есть вероятность, что в нишах фракийцы хранили погребальные урны. Скала у них превращалась в своего рода некрополь. Поэтому ниши высекались в виде женского лона. Они символизировали возврат к первоначалу, и…

– Подожди! – вмешалась Настя. – С каких пор лоно стало трапециевидным? – Повернувшись ко мне, Настя уточнила: – Это ведь то, о чём я думаю?

– Лоно?

– Да.

– Ну… лоно – это чрево.

– Спасибо, что объяснила…

Гаммер поискал в интернете, чем лоно отличается от чрева. Мы узнали много интересного, и Гаммер явно смутился, когда Настя открыла картинки по его поисковому запросу, а ещё мы прочитали, что одиннадцать лет назад вышел фильм «Чрево», где Ева Грин вынашивает клона своего погибшего парня, и так развеселились, что ненадолго забыли о фракийских нишах. Толком не разобрались, что конкретно обозначать лоном, но окончательно усомнились в его трапециевидной форме. Гаммер развёл руками и предложил со всеми претензиями обращаться к авторам путеводителя.

Когда мы с Настей угомонились, он продолжил:

– Фракийцы могли считать, что через скальную нишу душа умершего переносится в загробный мир.

– Могли считать? – опять вмешалась Настя.

– Неизвестно, что они там считали на самом деле, – утомившись от Настиных придирок, вздохнул Гаммер.

– Ниша – окно в другой мир! – поняла я.

– В точку! – оживился Гаммер. – Окно или портал между мирами. А если учесть, что ниши не сквозные, почему бы не назвать их «слепыми окнами»? И в путеводителе написано, что больше всего ниш, – Гаммер свернул «Хром» с картинками чрева и вновь показал нам фотографии фракийских некрополей, – найдено в долине реки Арды. В том числе и тут неподалёку. Я поискал по картам и думаю, что один некрополь просматривается с Моминой скалы.

– И что получается? – спросила Настя.

– Получается, мы в точности прошли по тропинке, указанной в головоломке.

– Мы и так это знали.

– Нет. Мы считали, что головоломка ведёт запутанным путём через Окопу! На самом деле в ней сказано свернуть на развилке к ржавому стенду. Подняться на вершину, откуда видны фракийские ниши, и уже там искать засохшее дерево и потайную пещеру.

– Ясно… – протянула Настя. – И чем это поможет?

– Да, собственно, ничем. Я же говорю: просто восполняю пробелы. Надо разобраться с «открытой дверью». Тут вариантов пока нет. Кроме штольни. Она ведь на кончике меандра, то есть над излучиной дороги древних.

– Я думала о ней, – призналась я. – Но Вихра много раз забиралась в штольню и ничего особенного не видела. Да в неё только ленивый не забирался, она же нараспашку у дороги.

– Как дверь, к которой не нужен ключ.

– Не знаю, Гам. Кафельную карту я помню плохо, но точно, что на штольню она не похожа. Вот ни капельки. Скорее уж на реку. Или тропинку. Вряд ли штольни бывают такие… извитые.

Гаммер остался листать путеводитель, а мы с Настей отправились на кухню перекусить. Выйдя из комнатушки, увидели, что у кустов на противоположном конце двора собрались Вихра, Станка, Страхил и Богданчик. Дед Кирчо наблюдал за ними с веранды. Я испугалась, что они обнаружили нечто связанное с Глебом, но вскоре поняла, что там окотилась соседская кошка. Она всё ходила по двору, тяжело дышала, а потом завалилась в кустах. Из-под неё высунулся тоненький крысиный хвостик. Это со слов Богданчика. Заметив, как появился первый котёнок, он помчался за Станкой. Следом прибежали и Страхил с Вихрой. Кошка шипела, когда к ней приближались. Вытолкала из себя второго котёнка и шипеть перестала. Это уже со слов Вихры.

Котят в итоге вышло четверо. Настя побрела на кухню, а я помогла Вихре отнести их соседке, которую помнила по праздничному ужину. Кошка вроде бы не слишком переживала, однако не отставала от нас и принималась мяукать, если котята пищали.

Вихра сказала, что тут постоянное веселье с живностью. То черепахи заберутся во двор, то змеи приползут, то воробьи займут ласточкино гнездо, а ласточки замуруют вход и обрекут воробьёв на голодную смерть, чтобы потом вскрыть гнездо, выбросить их задеревеневшие тельца и продолжить свой суетливый быт. У Станки и Страхила за долгие годы в природоохранном центре подобных историй накопилось немало. Страхил даже записал самые занимательные и, когда Вихра перевела их на английский, напечатал в тоненькой брошюрке для туристов. Вихра захотела подарить мне экземплярчик, и мы поднялись к ней в комнату. Пока она копалась в коробках, я осмотрела её книжную полку.

Пробежалась по корешкам. Увидела всякие «Птиците свиват гнезда», «Градината на Боговете», «По чужди земи и брегове», «Родопски властелини», «Силата на мълчанието» и два десятка других книг, из которых узнала «Трудно е да бъдеш бог», Александър Беляев, Ърнест Хемингуей, «Майка», то есть «Мать» Горького, и два томика Милослава Стингла: «Инките» и «Индианцы без томахавки», – у папы стояли такие же, только, конечно, на русском языке. Стингла у него вообще было много. И папа всегда говорил, что по книгам у кровати можно лучше понять их владельца. Ну… не знаю. По книгам Вихры я поняла лишь одно: она действительно болгарка.

Вихра сказала, что «Майка» досталась ей от бабушки Стефки, хранившей этот потёртый томик в память о родном дедушке Янчо, то есть прапрадедушке Вихры по бабушкиной линии. Сам Янчо родился в селе Зимнице неподалёку от Стара-Загоры, которую мы проезжали на пути из Бургаса в Хасково. Он окончил педагогическое училище, работал учителем словесности в родном селе и так ладно играл на скрипке, что послушать его приходили даже отъявленные прогульщики – Янчо нарочно играл то в начале, то в середине, а то и в конце урока, чтобы нельзя было подгадать с приходом на его короткое выступление. И всё бы хорошо, но после Сентябрьского восстания в Муглиже в двадцать третьем году его брата арестовали. Заодно и Янчо арестовали бы, однако он вовремя перебрался из Зимницы в Бориславцы. Сам пошёл пешком, а книги повёз на ослике. В перемётных сумках лежали и другие вещи, но в основном – книги.

– Почему Бориславцы? – спросила я.

– Тихо, никакой полиции.

В Бориславцах Янчо поселился в старенькой школе и вновь играл для учеников на скрипке. Женился, и с женой они держали домашнюю аптечку. Ею пользовались люди со всего села, потому что врачей, как и полицейских, в Бориславцах не было.

– С тех пор мало что изменилось, – улыбнулась Вихра. – У нас и в Маджарове-то постоянного врача нет.

– Это как? – удивилась я.

– Ну, приезжают через сутки из Хаскова, а постоянного нет.

Янчо помогал освоиться беженцам из Малой Азии, строил новую школу, занимался семейной пасекой и берёг привезённые им на ослике книги. После смерти Янчо они разошлись по родственникам. Часть досталась и его внучке Стефке – они теперь почти все стояли в комнате деда Кирчо, а Горький вот перекочевал к Вихре. Она показала мне чёрно-белую фотографию, где её бабушка, разодетая в праздничные одежды и украшенная тяжёлым монисто, то есть ожерельем из золотых монет, стоит здесь, на веранде второго этажа, и улыбается молодому и так же празднично одетому деду Кирчо.

Мы полистали фотоальбом, Вихра немножко рассказала о Стефке, а потом я выгребла ещё десяток книг с полки, заваленной всякими ракушками, вазочками, музыкальными дисками и прочими мелкими радостями. Там спрятались томики на английском языке – что-то об экологии, – и три советских издания на русском: «Редкие птицы мира» Винокурова, «Избранное» Стоянова и «Орлиный камень» Караславова. Последние двое были болгарскими писателями, и я взяла их полистать.

Устроившись на веранде, открыла пухленький томик «Избранного», выпущенный московской «Правдой» в восемьдесят третьем году – в год рождения моей мамы! Прочитала во вступительной статье, что Стоянов родился в Родопах. О своём селе он говорил, что оно живёт в его сознании, «как один из уголков ада: камни, хлеб из кукурузы, испитые лица, могилы». Да уж… Не самое жизнерадостное воспоминание. Вступительную статью написал некий Злыднев, и я подумала, что литературоведу с такой фамилией только подобные цитаты и приводить.

Прошлась по работам Стоянова, а там – сплошные голод, холера, война, беженцы… Не слишком заинтересовавшись их описанием, я скользила от одного произведения к другому и выхватила отрывок, напомнивший о «Таинственном похищении» Ружа. Стоянов писал: «Там льют кипящее масло в уши старого Наума Джерова, допытываясь, где у него спрятано золото… Разводят огонь в печи, чтобы бросить туда старуху Джеровицу – ведь она знает тайны этого богатого торговца. Вот почему мы бежим от них, от турок». Бр-р. Мне начинало казаться, что в Родопах только тем и занимаются, что ищут сокровища, льют кому-нибудь в уши кипящее масло, ломают пальцы и вообще любыми способами выпытывают, где эти сокровища раздобыть.

Дальше было хуже. «С удивлением узнала она, что её сына преследуют за то, что он уклоняется от войны. Ей было известно, что война – это место, где убивают людей, и потому вина сына представлялась ей весьма туманной. Наказания заслуживает скорее тот, кто идёт на войну, а не тот, кто её избегает». Ужас мобилизации Стоянов описал хорошо, и я в очередной раз порадовалась, что в России сейчас трудно представить нечто подобное, а ещё порадовалась, что «Избранное» издано плохо – оно потихоньку рассыпа́лось в руках, и у меня нашёлся повод отложить Стоянова в сторону.

Следом я открыла «Орлиный камень» Караславова, изданный «Софией-Пресс» в семьдесят шестом году, и поняла, что книга посвящена Орфею. Первые главы мне понравились, я даже прочитала их целиком – просто наслаждалась июльским солнышком, неприхотливым счастьем Орфея и Эвридики. «Какое прекрасное лето наступает, какая прекрасная наступает жизнь! Они с Дикой обойдут все горы, разыщут самые тучные пастбища, у них будут самые лучшие овцы во всей округе». Ну разве не прелесть? Мне бы так жить, чтобы мечтать лишь о тучных пастбищах с лучшими овцами округи. Но дальше у Караславова пошли страсти, Орфей своей дудочкой поднял родопских горцев на восстание, и я заскучала. Поймала опечатку: на пятьдесят девятой странице вместо «от него» стояло «он него», – и уже не следила за сюжетом, а только выискивала новые опечатки, чтобы придраться к ним и чуточку побурчать.

Вихра забыла о книжках на русском и теперь собралась отдать их Богданчику, а я почувствовала, что вынырнула из дымки отрешения, в которую погрузилась после исчезновения Глеба. Не отказалась бы почитать что-нибудь ещё, но Орфей из «Орлиного камня» подтолкнул меня к Орфею из головоломки Смирнова, и я вспомнила всё, что Гаммер говорил об «открытой двери». Перебрала прочие, уже расшифрованные ориентиры. Мысленно прогулялась по ним, полюбовалась выбеленным плакатом, различила вдалеке «слепые окна чужого мира». Подумала, как много в Родопах изменилось и как много осталось неизменным… Вздрогнула от неожиданной догадки.

Вскочила на ноги. Ринулась по лестнице во двор.

Примчалась в овчарню. Распахнув дверь, забежала в нашу с Настей комнатушку. Обнаружила, что Настя лежит на кровати и безучастно листает «ТикТок». Гаммер сидел на полу с ноутбуком – играл в любимую «Эпоху» и наверняка ставил кому-нибудь на лицо респектабельный за́мок. Стоило мне запрыгнуть на кровать, как Гаммер свернул игру и вернулся к фотографиям фракийских руин. Я бы пошутила по этому поводу, но сдержалась. Достала блокнот, открыла на смартфоне карточку «я таджика» и фотографии галечного пляжа. Повозилась с ними и заявила, что нам нужно немедленно отправиться на меандр.

Гаммер с готовностью опустил крышку ноутбука. Настя ещё заставила нас посмотреть новенький липсинк, прежде чем соизволила закрыть «ТикТок» и выползти из комнатушки наружу. Я отказалась что-либо объяснять. Повела всех через Маджарово, а когда мы прошли квартал панельных пятиэтажек и миновали громадный рисунок египетского стервятника, сказала, что в головоломке и в подсказах «я таджика» Смирнов использовал схожий принцип масштабирования.

– Масштабирования? – поморщилась Настя.

– Да! Мы неправильно расшифровали строчку «над излучиной дороги, залитой океанами огней, морями крови и озёрами смеха». Решили, что это трёхкратное указание на Маджарово, но Смирнов так не делал. Он не повторялся.

– Хочешь… – начал Гаммер, но я его оборвала:

– Да!

Не знаю, о чём подумал Гаммер, но мне было проще крикнуть «Да!» и не отвлекаться на его предположения. Я хотела поделиться открытием и не собиралась играть в наши обычные игры с шарадами и намёками.

– Марка с виноградом указала на Болгарию, марка с Орфеем – на Родопы, марка со стервятником – на муниципалитет, а подпись «я таджик» – на Маджарово, – перечислила я и сразу добавила: – Головоломка устроена по такому же принципу.

– Океаны огней… – произнёс Гаммер, но я опять не дала ему договорить.

– …указали на бывшую кальдеру, то есть муниципалитет. Моря крови…

– …указали на берег реки Арды, где башибузуки устроили засаду.

– Андрей!

– Прости…

– Нет! Не на берег Арды, в том-то и дело. Моря крови указали на мемориальный парк с часовней! Точнее, со склепом, куда свезли останки болгарских беженцев.

– Мы это обсуждали, – тихонько промолвил Гаммер.

– Наконец, озёра смеха указали на пляж, где отдыхают и местные, и приезжие. С принципом масштабирования это должен быть галечный пляж возле мемориального парка.

– Тот, который попал на открытку «я таджика»?

– Да. Тут не промахнёшься. Дорога к нему начинается неподалёку от склепа.

– Ну мы и так знали, что…

– Мы ходили вокруг да около! Собирались перекапывать весь лес! А лес тут ни при чём.

– И что дальше? – спросила Настя.

– Увидишь.

Когда мы спускались к пляжу, я спросила Настю:

– Помнишь мой доклад о филокартии?

– Смутно.

– В союзнической армии сравнили довоенные карточки со свежими снимками. Нашли единственное отличие: на берегу возле сицилийского отеля «Сан-Доминико» вдруг появились коттеджи, – и сообразили, что они ненастоящие и только прикрывают артиллерию нацистов. А теперь смотрите.

Я вывела Гаммера и Настю к месту, откуда открывался до боли знакомый вид на Кован Кая, и показала им на смартфоне карточку «я таджика».

– Тут действует схожий принцип.

– Масштабирования? – уточнил Гаммер.

– Да при чём… Хотя и он тоже. Но главное, в чём основное отличие? Что сейчас есть такое, чего нет на открытке столетней давности?

– Эм… ну… – неуверенно протянула Настя. – Тут почти не осталось крупных камней, нет зонтиков…

– На-астя-а!

Я тряслась от нетерпения. Поняла, что устроила викторину, хотя совершенно не собиралась этого делать.

– Камней, зонтиков и коров нет сейчас. А чего нет на открытке?

– Штольни! – догадался Гаммер.

– Да! Теперь отсюда виден вход в штольню! Сто лет назад не было ни входа, ни штольни. Мы должны были не просто вычислить, о каком пляже речь, а прийти сюда и сравнить виды! Коровы и зонтики бросаются в глаза, но это мелочь. В корове сундук не спрячешь. А вот штольня… И да, тут опять работает масштабирование. Всё началось с огромной Болгарии, а закончилось крохотным отверстием в скале. Если головоломка и открытка дублируют друг друга, то всё сходится. Вот она – «открытая дверь». Ты был прав, Гам. Под это описание здесь больше ничего не подходит.

– Но ты сама говорила: в штольне побывали сотни людей. Далеко там не пройти. И спрятать сундук негде.

– Значит, есть где. В доме маячника тоже, знаешь, трудно что-то спрятать. Но Смирнов умудрился. И там бы хоть сто тысяч человек прошли, а подсказку в стене не обнаружили бы, верно?

Мы ещё немножко поспорили, а потом согласились считать головоломку Смирнова решённой. Подставили конкретные ориентиры вместо таинственных переменных и целиком расшифровали текст, опубликованный в «Дженник Полски».

«Река Арда течёт между Перпериконом, где прорицал фракийский оракул, и Татулом, где был похоронен Орфей. Возле Маджарова, на месте которого миллионы лет назад извергался вулкан, Арда минует мемориальный парк с останками малоазийских болгар, а на крутой излучине омывает популярный среди туристов пляж. От пляжа видна открытая штольня. В штольне спрятаны сокровища. Отыскать их поможет карта. Чтобы раздобыть карту, нужно выйти из Маджарова по дороге к руинам Окопы, на развилке свернуть направо, миновать выгоревший на солнце стенд, подняться на вершины Моминой скалы и отыскать среди них ту, от которой видны погребальные ниши фракийцев на левом берегу Арды. Возле вершины, прикрытая ветвистой сушиной, таится пещерка. Пол в пещерке выстлан кафелем. Нужно достать десять плиток с вымышленными названиями и одну плитку с вымышленным именем. Сложив узор из бороздок на их тыльной стороне, вы и получите карту. Она приведёт к сокровищам в штольне».

– Уф… – выдохнула я.

Месяц назад мы бы кричали и плясали от радости, а сейчас молча уставились на вход в штольню. Он чернел на фоне зеленовато-серого нагромождения скальных глыб, и я спросила себя, почему, решив головоломку, не чувствую удовлетворения. Поняла, что мне этого мало. Вопреки страху и сомнениям я хотела добраться до сундука. Сорвать замо́к, приподнять тяжеленную крышку и увидеть, как в пещерной темноте, высвеченные фонарём, заблестят золотые монеты. Ну или серебряные вроде тетрадрахм с профилем Александра Македонского, если серебряные монеты блестят. Блестят, наверное.

– Думаешь, сундук в штольне? – спросил Гаммер. – В стене или в полу? Как банка в доме маячника?

– Надо идти и смотреть, куда приведёт карта.

– Только карты у нас нет, – отозвалась Настя.

Я позволила себе улыбнуться и тихонько ответила:

– Есть.

– Ты о чём? – удивилась Настя.

– Не знаю, кто и зачем прислал открытку. Выбрали нас случайно или…

– Тебя́ выбрали, – поправил Гаммер.

– Ну да… Случайно или нет, не знаю. Но одно точно: открытка «я таджика» дублирует головоломку. Это два одинаковых пути. Значит, и карты две. Мы не должны были добраться до горной библиотеки. Кафельная карта ждала других охотников, а у нас всё это время лежала своя.

– Ты про «Оцеолу»? – с сомнением спросил Гаммер.

– Банка из-под птичьего корма на роль карты не годится, а больше подсказок нет. Лишь чернильное пятно.

– И железный порошок.

– Но его можно не брать в расчёт, потому что порошку из подсказок…

– …соответствует порошок из головоломки, – закончила Настя.

– С ним надо повозиться отдельно.

– Мы даже не уверены, что пятно – это подсказка, – возразил Гаммер. – И ты сама говорила…

– Да, я говорила, что оно похоже на что угодно, только не на карту.

– И, как я понимаю, на червяка из кафельных бороздок пятно тоже не слишком похоже.

– На первый взгляд – да.

Я открыла на смартфоне фотографию ущербного разворота «Оцеолы».

– Хорошо, что я видела кафельные бороздки. Иначе не сообразила бы. Начала думать, какая из наших подсказок напоминает их хотя бы отдалённо, и ещё раз взглянула на пятно. Оно как схема кровообращения. И вот, смотрите.

Я увеличила фотографию. Настя с Гаммером прижались ко мне и затаились.

– Две линии-артерии идут непрерывно. Они расширяются, сужаются, но не прерываются и с двух противоположных сторон сходятся к центру пятна. Другие линии явно короче и тоньше. Это капилляры. Вот. Вот. И вот. Их тут десятки! Они ответвляются от артерий и через пару миллиметров кратко прерываются! Все до единой! А потом продолжаются. Ну или не продолжаются – когда как. И если убрать капилляры, останутся две длинные артерии-загогулины. В центре они разделены самым большим разрывом. И вместе они действительно похожи на того кафельного червяка! Может, артерии и есть тропа, ведущая к сокровищам?

– Звучит логично, – признал Гаммер. – Но странно.

– Что? – спросила я.

– Идти по подсказкам всегда было проще, а тут вдруг присматривайся к разрывам, убирай капилляры. А червяк из головоломки – сразу видно, что тропа. Вставай на неё и шагай.

– Если не предположить, что всё пятно – это одна карта. Более подробная, если сравнивать с кафельной. Тогда всё становится на свои места. Идти проще, когда обозначены тупики и ответвления. По кафельной карте ты, например, выйдешь к трём проходам и будешь ломать голову, куда идти дальше. А тут увидишь, что на пятне два боковых прохода уводят в капилляры, и смело выберешь средний.

– Артериальный?

– Ну да.

– Ну и муть, – вздохнула Настя. – Нет бы просто закопать сундук в лесу.

– Мне бы тоже не хотелось соваться в шахту, – призналась я.

– А почему бы и нет? – пожал плечами Гаммер. – Я бы рассказал о призраках подземелья. И да, знаю, отхватил бы от вас лопатой по голове. Поэтому лучше без призраков.

Мы с Настей усмехнулись, но вообще нам было не до смеха. Штольня пугала нас и раньше, а теперь мы поняли, что по ней можно зайти гораздо глубже, чем это представлялось Вихре.

Глава девятая

По чернильной многоножке

Вернувшись в овчарню, мы какое-то время держались порознь, но вскоре почувствовали, что, разделённые страхами, ничего не добьёмся, и собрали экстренное заседание детективного отдела «Почтовой станции Ратсхоф», пусть и не в полном составе. Хотя Глеб, получается, никогда в нашу команду и не входил. Он лишь притворялся и шпионил. Или мы тут обвиняем Глеба в предательстве, а он сидит связанный в подземелье и его допрашивают неизвестные нам охотники за сокровищами, как обезумевшие горцы допрашивали молодого геолога из «Таинственного похищения» Ружа, требуя рассказать, где лежат легендарные сокровища Мехмеда Синапа, которых в действительности и не существовало?..

«Так!» – я обхватила голову руками. Сейчас всё это было неважно. То есть, конечно, важно и не дай бог я права насчёт похищения и пыток – лучше уж Глебу предать нас и, ехидно улыбаясь, попивать чаёк с Татьяной Николаевной, – но разузнать о его участи и как-то на неё повлиять мы не могли. Поэтому сосредоточились на том, что было в нашей власти.

Поначалу говорить никто не хотел. Потом заговорил Гаммер. С ним заспорила Настя. Когда я подключилась, мы в итоге больше шумели и пререкались, однако сошлись на том, что у нас четыре варианта.

Первый вариант простой. Плюнуть на лабиринт мертвеца со всеми «я таджиками» и заявить в полицию Хаскова – после закрытия рудника своей полиции в Маджарове не осталось – об исчезновении Глеба. Они разберутся, пропал он или, прихватив кафельную карту, уехал добровольно. Наш отдел назывался детективным, но изображать из себя детективов, идти по следу похитителей или сторожить Глеба с его возможными сообщниками у входа в штольню мы не собирались, как не собирались и дальше участвовать в гонке за сокровищами. Похитители или сообщники Глеба, кем бы они ни были, на многое пошли, чтобы раздобыть карту. Мысль, что Глеба скрутили и увезли, пугала не меньше, чем мысль, что его нарочно подослали в Калининград и заставили втереться к нам в доверие. Зачем переходить дорогу таким людям? Мало радости получить удар по затылку, а затем очнуться в полёте, когда тебя уже сбросили в один из вентиляционных стволов, о которых упоминала Вихра. И кто нас будет искать, если мы даже никому толком не сказали, куда отправились?

Второй вариант получился чуть более сложный. Опять же обратиться в полицию, однако не ограничиться исчезновением Глеба – выложить всё, что мы знаем о сокровищах Смирнова. Пусть ищут и сокровища, и Глеба. Может, настигнут его прямёхонько у сундука и часть золота отдадут нам в благодарность. Ну или не в благодарность, а в качестве вознаграждения. Наверняка есть соответствующий закон, да и юрист Смирнова – как там его… Йозас какой-то – обязан вмешаться и помочь нам, ведь это мы решили головоломку с «дорогой древних людей»!

По третьему варианту мы бы доверили поиски Глеба полиции, а блуждания по шахте – кому-нибудь из взрослых, например моему папе. Охота за сундуком и без похитителей стала чересчур опасной. Судя по запутанной карте, путь предстоял долгий, а у нас в детективном отделе спелеологией никто не занимался. Да и я бы не удивилась, узнав, что Смирнов усеял подходы к сундуку ловушками. Не хотелось бы заблудиться или сломать ногу глубоко под землёй, где тебя никто не услышит, и доживать свои деньки в темноте и сырости. Бр-р… Нет, спасибо. А так – приедет мой папа, привезёт своих друзей. Деньги на экспедицию выделит папа Насти. Уж Настя придумает, как уговорить дядю Мишу. В общем, отличный вариант.

Вот только пока мы объясним родителям, что да как, пока они прилетят в Болгарию, другие охотники за сокровищами воспользуются кафельной картой, и сундук встретит нас выпотрошенный до последней монетки. Быть может, в эти самые секунды, когда мы с Настей и Гаммером шумели на экстренном заседании, особо ушлые охотники во главе с Глебом везли в Маджарово снаряжение и намеревались с утра проникнуть в штольню. Или уже проникли! Давно сообразили, что «открытая дверь» из головоломки – это вход в штольню, и подготовились заранее…

Третий вариант получился бестолковым, и мы перешли к обсуждению четвёртого, хотя там и обсуждать было нечего – никто в своём уме не согласится так рисковать. Я бы предпочла хорошенько выспаться, а завтра поехать в Созополь. Недельку поваляться на пляже. Как ни в чём не бывало вернуться в Калининград. И всё же я наперёд знала, что мы выберем именно четвёртый, до безобразия опасный, безрассудный вариант. Поняла это по глазам Гаммера и Насти, почувствовала в пульсации собственных сжатых кулаков. Мы содрогались от мысли немедленно отправиться по карте из «Оцеолы», но договорились на рассвете зайти в штольню и продвигаться до тех пор, пока не отыщем сундук или пока не упрёмся в тупик, пробить который будем не в силах.

Вот теперь мы действительно превратились в охотников за сокровищами. Отчаянных и бесстрашных. Ну, это Гаммер так сказал. Мы с Настей, переглянувшись, только усмехнулись. Бесстрашные или нет, втроём мы бы не справились. Однако у нас была Вихра! Лучшего помощника не найти, ведь она уже ходила в штольню. Пришло время открыть ей правду о нашем приезде в Маджарово.

Мы условились вести рассказ последовательно: от публикации в краковской «Дженник Полски» до обнаружения «открытой двери» на меандре, – но, позвав Вихру и усадив перед собой на кровать, трещали наперебой, спорили друг с другом, а спорить по-английски было трудно, и мы переключались на русский, всё усложняли, запутывали и распалялись от собственной бестолковости. Вихра сидела малость ошарашенная. Порывалась что-то сказать, но мы, боясь отказа, принимались говорить с ещё большим напором. Выговорившись, притихли.

Вихра подытожила услышанное:

– Вы хотите, чтобы я сводила вас в штольню?

– Да, – резво ответили мы.

– И вы считаете, что там есть тайный ход, который ведёт к сокровищам?

– Да… – ответили мы чуть менее резво.

– Круто! – улыбнулась Вихра.

– Круто? – переспросила я.

– Ну да.

– И это значит… – начал Гаммер, а я закончила:

– …что ты нам поможешь?

– Найти сокровища? Смеёшься? Разумеется, помогу!

Кажется, Вихра не осознавала опасность ждавших нас испытаний. Слова́ об охотниках, рвущихся опередить нас в гонке за сундуком, её не напугали. Она только пожала плечами и сказала:

– Пусть попробуют.

Довольная, но смущённая тем, как быстро Вихра согласилась отправиться в штольню, я показала ей пятно из «Оцеолы». Вихра назвала карту кошмарной. Потом допустила, что такой и должна быть карта сокровищ. Мы с полчасика повозились, разглядывая чернильные завитки, и договорились выдвинуться с утра пораньше, а пока подобрать снаряжение.

Вихра повела нас в сарай на первом этаже хозяйского дома, где в дальнем углу по деревянным ящикам были разложены всякие спелеологические штуки. Ими пользовалась сама Вихра и пользовался её папа в дни, когда увлекался обратным альпинизмом и лазал по родопским пещерам.

– На руднике, куда ни сунься, всё затоплено и завалено, – сказала Вихра. – Честно, не верю, что мы зайдём далеко, но, если ваша карта не врёт, нужно подготовиться к разному.

Гаммер и Настя кинулись помогать Вихре с ящиками, а меня смутило это «подготовиться к разному». Увидев, как она достаёт каски, я малость выдохнула. Решила, что защитить голову не помешает. Правда, каски были допотопные и потёртые. Вихра заверила нас в их прочности, но предупредила, что оголовье тугое. Гаммер кивнул с самым умным видом, демонстрируя, что тугим оголовьем его пугали разве что в младенчестве, затем с сомнением покрутил отобранные Вихрой каски, постучал костяшками пальцев по металлическим куполам – показал, что качеством вполне удовлетворён и подтверждает слова Вихры об их надёжности. Мы с Настей едва сдержали смех.

Вихра открыла второй ящик. Там лежало нечто несуразное. Какие-то металлические термосы с прикрученными колпачками. Вихра, воспользовавшись «Гугл-переводчиком», объяснила нам, что это карбидные лампы. В термос, то есть бачок, засыпа́лись камушки карбида кальция и заливалась обычная вода – вступая в реакцию, они выделяли газ ацетилен, который вырывался из тоненькой дырочки в колпачке, то есть чаше отражателя. Подожжённая, струя газа горела до тех пор, пока у спелеолога оставались запасы воды и карбида.

Карбидные лампы крепились на каску, и Страхил прошёл с ними не один километр подземных галерей. Он даже кипятил на карбидном огоньке чай, потому что огонёк был настоящий, как в обычной горелке. Всё бы хорошо, но дырочка в отражателе засорялась и приходилось прочищать её проволокой, да и бачок требовал периодической чистки – спелеологи вытряхивали белый порошок карбидной отработки, и в прежние годы им были усыпаны все популярные пещеры.

Гаммер помогал Вихре сдвигать и открывать ящики, а мы с Настей торопились заглянуть внутрь в надежде увидеть что-нибудь любопытное. В очередном ящике обнаружили верёвочные лестницы. Вихра сказала, что по таким Страхил раньше спускался в глубокие пещерные колодцы, и следом показала лестницу, которую в молодости собрал дед Кирчо. Ступеньки он вы́резал из дюралевых лыжных палок, а вместо верёвки воспользовался телефонным кабелем. Лестницу больше полувека никто не доставал, но выбрасывать её дед Кирчо запрещал, словно ещё надеялся полазать с ней по ближайшим вентиляционным стволам.

Вихра продолжала демонстрировать спелеологическое снаряжение, и оно было по-своему интересным – Гаммер так вообще выглядел увлечённым до потери пульса, – а я вдруг подумала, что мы сами пустим в ход эту рухлядь, и мне стало немножко не по себе. К счастью, выяснилось, что в путь мы возьмём снаряжение поновее. Например, водонепроницаемые светодиодные налобники с зелёненькими ремешками и затылочным отсеком для батареек. И никаких лестниц из телефонного кабеля! По словам Вихры, спелеологи от них давно отказались. Я вроде бы порадовалась, но Вихра, покончив с музейными раритетами, отыскала нужные нам карабины, зажимы, крючки, штырьки, молоточки, и они смотрелись безнадёжно самодельными. Наверное, такими и были. Я могла бы спросить, но не спросила, потому что… ну вот решила, что лучше не знать, самодельные они или нет. Хватило и того, что некоторые крючки чуть заржавели.

Меня особенно напугали гигантские мотки нейлоновой верёвки. Я не ожидала, что придётся тащить подобную тяжесть, но доверяла Вихре и только надеялась, что по большей части снаряжение пролежит в рюкзаках без дела.

Напоследок Вихра вывалила кучу пропахших лавандой шерстяных свитеров и подштанников, трикотажных подкасников, прорезиненных комбинезонов и резиновых сапог. Они были старенькие, местами залатанные, их явно носило не одно поколение Костадиновых, и я бы предпочла отправиться на поиски сокровищ в своей обычной одежде, но Вихра сказала, что, не утеплившись, мы замёрзнем и до обещанных картой глубин не доберёмся. Гаммер быстренько примерил и отобрал подходящие вещи, а мы с Настей замешкались.

Отложив себе сапоги – с ними было попроще, ведь они только размером и отличались, а в остальном как на подбор лежали страшные и тяжёлые, – я выбрала самый чистенький свитер. Почти без катышков! Утонула в нём по колени… Нет, я любила оверсайз, но не до такой степени. Чуть не расплакалась, глядя на другие свитера. Между тем Настя кривилась, примеряя подштанники. Вихра и Гаммер наблюдали за нами с сочувствием, и мы невольно рассмеялись. Поняли, до чего глупо себя ведём, и вскоре покончили с примеркой. Даже сфотографировались и признали, что выглядим чудесно – как матёрые охотники за сокровищами, готовые ринуться в лабиринт заброшенных шахт.

Вещей и снаряжения набралось много. Пожалуй, чересчур много для непродолжительной вылазки, однако я не слишком возмущалась, потому что нести два больших рюкзака предстояло Гаммеру и Вихре, а нам с Настей достались два маленьких.

Из сарая мы выбрались далеко за полночь. Пожелали Вихре спокойной ночи и ещё посидели в овчарне, обсуждая завтрашний день. Решили переночевать вместе. Так было спокойнее. И Гаммер притащил из своей комнатушки матрас – кое-как впихнул его в крохотную прихожую у душевого закутка.

Мы с Настей ласково называли Гаммера нашим сторожевым псом. В ответ он ловил носом воздух, скалился и ударами в воздух поочерёдно «перезаряжал» руки, как Кларк Кент, когда тот был не Кларком Кентом, а усатым шпионом и в паре с Томом Крузом дрался с неугомонным китайцем. Ну, Том Круз уже не дрался, а лежал на полу, и китаец его душил, но усатый Кларк Кент так свирепо перезарядил руки, что мне это движение запомнилось, хотя сам фильм я быстренько забыла и сейчас не смогла бы даже примерно сказать, о чём там речь.

Перед сном Гаммер торжественно вручил мне «Кошек Шпицбергена» с железным порошком – последнюю подсказку Смирнова. Закутав муляж в запасную футболку, я убрала его в рюкзачок, а Гаммер открыл ноутбук и поколдовал над разворотом «Оцеолы». Аккуратно стёр все буквы, чтобы они не отвлекали от чернильного пятна, увеличил его контрастность, затемнил, а фон высветлил. Получил два варианта карты, не совсем понимая, каким пользоваться удобнее. На первом оставил чернильное пятно целиком, со всеми тупиками и ответвлениями. На втором оставил только две основные линии, которые теперь больше напоминали не артерии, а многоножек, потому что Гаммер предусмотрительно сохранил крохотные зачатки ответвлений – не забыл мои рассуждения о скупости кафельной карты и не захотел, чтобы мы пропустили важную развилку.

Гаммер сбегал в хозяйский дом и попросил Вихру распечатать несколько экземпляров обеих карт. Удовлетворившись распечатками, мы выключили свет, но вместо того, чтобы сразу уснуть, заговорили о Глебе. Впервые открыто обсудили связанные с ним странности, и Гаммер предположил, что это Глеб выкрал ту болгарскую карточку из моего почтового ящика, посчитав, что она связана с головоломкой Смирнова, а таинственным покупателем, купившим на «Ибэе» открытку «я таджика», была Татьяна Николаевна. Настя призналась, что готова поверить даже в такой бред. В темноте я не видела её лица и переживала, что разговор Насте неприятен, однако, если судить по голосу, она отошла от случившегося и не обиделась на Гаммера.

– А на такси отсюда не уедешь, – заметил Гаммер.

– Ты это к чему? – удивилась Настя.

– Кто-то забрал Глеба по первому сигналу. Не пешком же он слинял.

Выбрав четвёртый вариант, то есть согласившись продолжить охоту за сокровищами, мы всё же подумывали обратиться в полицию и заявить об исчезновении Глеба, а потом узнали, что он, судя по всему, уже бывал в Маджарове прежде. По крайней мере, на праздничном ужине Станка сказала Вихре, что лицо Глеба ей знакомо. Вихра тем же вечером передала Глебу мамины слова. Ждала от него шуток о давно пропавшем брате-близнеце, а он довольно серьёзно ответил, что Станка ошибается. Наутро ворвался к Вихре в комнату и попросил ничего не говорить нам с Настей и Гаммером. Намекнул, что готовит сюрприз. Услышав о похищении кафельной карты, Вихра вспомнила тот разговор и пересказала нам. А ведь я видела, как Глеб выходит из её комнаты! Да, сюрприз удался на славу, и мы окончательно убедились, что звонить в полицию нет смысла.

Не знаю, как спалось Насте и Гаммеру, я же привычно ворочалась. Гадала, сколько ещё наугад выбранных людей поймали открытку «я таджика» и как они поступили, ведь, если бы папа не сообразил, что карточка антикварная, я бы сама не придала ей значения. Смирнов мог отправить открытки по другим городам и даже странам, раз уж назвал охоту международной. Значит, сочинил разные подсказки, и нет смысла гадать, почему он в Калининградской области воспользовался именно библиотекой, «дряхлым пыжиком» и домом маячника, – выбрал то, что попалось под руку. Или Гаммер прав и обзавестись подсказками повезло лишь калининградцам? Зачем Смирнов вообще на старости лет затеял эту безумную игру? Неужели ему так скучно жилось? А с «Оцеолой» получилось смешно. Знакомый дяди Рустэма, собиравший бракованные книги, и не догадывался, что завладел картой сокровищ!

Вихра разбудила нас на рассвете. Лежавший у порога Гаммер её не смутил. Она только спросила, сквозит ли ночью из-под двери, и посоветовала в следующий раз запастись дополнительным одеялом.

После завтрака Вихра предупредила родителей, что мы возьмём спелеологическое снаряжение. Станка завернула нам в дорогу всяких вкусностей, а Страхил вызвался отметить на «Гугл-картах» парочку популярных пещер. Мы объяснили ему, что хотим для начала потренироваться в штольне и запланировали там ночёвку, – подозревали, что отыскать сундук к вечеру не успеем, и рассудили, что так проще объяснить Страхилу наше долгое отсутствие.

Богданчик с утра носился по двору: прятался от Наоми, сам гонялся за ней и, поймав, тискал. Наоми повизгивала, уж я не знаю, от радости или боли. Услышав, что мы отправляемся в штольню, Богданчик присмирел. Робко спросил, почему бы нам не отправиться куда-нибудь ещё. Кажется, решил, что мы прихватим его с собой, и немножко струсил. Осознав, что прихватывать его никто не планирует, Богданчик переменился – разве что на голову не вставал, напрашиваясь сопровождать нас до глубин маджаровского рудника. Живописал, какой замечательный из него выйдет оруженосец. Точнее, касконосец. Или фонареносец. Или что там нужно нести, а затем подавать в случае опасности. Мы рассмеялись, когда Богданчик с серьёзным лицом заверил нас, что быстро бегает и прицельно, не хуже какого-то там семпая, «метает кал на расстояние до ста двадцати метров».

Получив отказ, Богданчик всё равно крутился рядом и сожалел, что не «подрубит из штольни стримчик», а мог бы собрать «нехилый такой онлайн». Похвастался, что завёл себе канал на «Твиче», даже собрал десяток просмотров. В итоге достал смартфон и умчался стримить несчастную Наоми в надежде, что её очаровательная мордашка принесёт ему первый донат.

Я вдруг поняла, что с Богданчиком нам было бы не так страшно угодить в ловушку и застрять в недрах горы. На поиски десятилетнего племянника Страхил поднимет весь муниципалитет, если не всю Хасковскую область! Я ужаснулась собственному коварству, а потом поручила Богданчику секретное задание. На одной из распечаток чернильной карты кратенько написала о лабиринте мертвеца и вложила распечатку в конверт. Попросила Богданчика вскрыть его послезавтра и передать содержимое письма Страхилу. Пообещала вернуться значительно раньше и вознаградить Богданчика внушительным донатом, если конверт к тому времени останется нетронутым. Вручить письмо напрямую Страхилу или Станке я побоялась – решила, что они заподозрят неладное и прочитают о лабиринте, едва мы отойдём от дома.

Сборы закончились, и всё бы хорошо, но Вихра умудрилась напоследок поругаться с папой. Не знаю, что случилось. Я только слышала, как они заперлись на кухне и чуть ли не кричали друг на друга. Мы с Настей и Гаммером предпочли выйти на улицу. Станка проводила нас улыбкой, будто и не слышала ссору.

Вихра, раскрасневшись, выскочила в калитку. Закинула вещи в багажник. Не говоря ни слова, села за руль и понеслась к центру Маджарова. Мы проскочили панельные пятиэтажки, заброшенный полицейский пост, возведённую в честь малоазийских болгар часовенку и вылетели на бетонный мост. Кажется, Вихра предпочла бы часок мчаться по дороге, но вынужденно затормозила неподалёку от пляжа, с которого началось наше знакомство с Ардой, и мы ещё полкилометра топали пешком.

Я взмокла в многослойной одежде. Не представляла, каково Вихре и Гаммеру под тяжеленными рюкзаками. Вихра вроде бы успокоилась и, предвкушая поиски сокровищ, насвистывала что-то задорное. Было странно видеть её без кроксов и коротеньких шорт, но вообще она неплохо смотрелась и в тёмно-синем комбинезоне, а я со всеми припухлостями шерстяной поддёвки напоминала мешок с картошкой. И где тут справедливость?

Машин не было, и вскоре мы добрались до сдвоенного входа в штольню. Темневшие в скале проёмы сейчас показались глазницами громадной головы, между которыми взгорбился скальный выступ изломанной переносицы. Желания дорисовать голову и представить, как под землёй прячется её оскаленная пасть, не возникало. Ещё меньше хотелось воображать, что мы через глазницы проберёмся в черепную коробку похороненного гиганта и отправимся блуждать по его окаменевшим внутренностям.

Я подставила лицо прохладе, вырывавшейся из ближнего проёма. К ней примешались неприятные запахи сырого камня, застоявшейся влаги и какой-то общей несвежести, но я наслаждалась мимолётным отдыхом и старалась пустить прохладный ветер поглубже за пазуху.

Проверив наши рюкзаки, Вихра быстренько надела подкасник, каску, натянула и отрегулировала ремешки налобного фонаря. Настя с Гаммером так же лихо со всем управились, а я, как обычно, завозилась. Чуть ногти не обломала, пока мучилась с ремешками оголовья. Вихра пришла мне на выручку, и мы наконец зашли в правый, более удобный проём.

Обернувшись, я бросила прощальный взгляд на меандр Арды. Поняла, что хочу оказаться там, на галечном пляже: лежать на полотенце, изучать открытку «я таджика», ковырять загадки Смирнова и фантазировать, как мы однажды доберёмся до его сундука, – наслаждаться предвкушением, – однако от пещер держаться подальше и уж точно не набиваться в первопроходцы рудничного лабиринта. Справившись с мимолётной слабостью, я нагнала Настю и тут же увязла в грязи.

Оба проёма, разделённые скальной переносицей, вели в единый сумрачный предбанник, откуда открывалась галерея погружённой во мрак штольни. Предбанник был по щиколотку залит дурно пахнущей глинистой массой. Я возблагодарила Вихру, выдавшую нам сапоги, за предусмотрительность и обратила внимание, что оставляю за собой глубокие следы-ямки. Подобных ямок было множество, словно здесь всю ночь в нерешительности топтался целый отряд охотников за сокровищами. Я не успела толком испугаться, что Глеб с сообщниками нас опередил, когда Гаммер, ушедший вперёд, вдруг сказал:

– Осторожней!

Я подумала, что Гаммер призывает осторожнее шагать через предбанник, чтобы не провалиться в грязь там, где она скрывает выбоину в полу. В сомнении замедлилась и – вскрикнула: увидела, как из галереи мне навстречу идёт нечто злое и потустороннее. Ноги подкосились, и я бы непременно плюхнулась в грязюку, но мгновением позже страшный призрак подземелья шагнул в полосу солнечного света, и я поняла, что вижу самую обычную корову. Не знаю, зачем она забралась в штольню. Уж точно не в поисках сокровищ.

Из тьмы вырвались ещё две коровы. Я сообразила, что они прятались от уличной жары и, смущённые появлением незнакомцев, предпочли вернуться на дорогу – выскочили через левый проём, протяжным «му-у!» огласили своё негодование.

Настя наверняка перетрусила не меньше, но испуга ничем не выдала и теперь подшучивала надо мной. Жалела, что никто не догадался записать на камеру мой исполненный ужаса вскрик и последующее появление безобидной бурёнки. Я возразила, что бурёнка, судя по мощным рогам, попалась не такая уж безобидная.

– И вообще. Это был не испуг, а удивление!

Настин смех отчасти разогнал тревогу. Маджаровский рудник показался чуть менее зловещим. Поторопившись за Вихрой и Гаммером, мы перебрались из предбанника в галерею. Включили на касках фонари. Увидели, что галерея тоже залита истоптанной грязью. Ну, теперь я хотя бы знала, кто её истоптал. Если тут и были следы охотников, различить их не удалось.

Поначалу я шла осторожно. Держалась возле стены, шагала по подсохшим колдобинам, но вскоре утомилась и по примеру Насти принялась вовсю хлюпать по грязи, не слишком разбирая, куда ставлю ногу. Грязь, причмокивая, норовила стянуть то один, то другой сапог, но я приноровилась ловко высвобождать их и затем делать как можно более широкий шаг. Пошутила, что Глебу тут пришлось бы выстилать путь дощечками, чтобы не запачкать начищенные ботинки и выглаженные брюки. Настя хихикнула, а потом мы обернулись и, выключив фонари, позади не разглядели ни намёка на солнечный свет. Штольня, изогнувшись, скрыла от нас внешний мир. Шутить расхотелось, и мы нагнали Вихру с Гаммером.

Стены и потолок бугрились, при свете налобников казались серыми, будто запылёнными. Я догадывалась, что горная выработка не будет облицована кафелем, но мне рисовался более ухоженный горизонт вроде тех, что я видела уж не помню в каких фильмах, – с ровненьким сводчатым потолком, гладкими бетонными стенами и не менее гладким бетонным полом, а тут… Не штольня, а какая-то нора, к тому же вырытая наспех, без особого тщания. Ну, ширины галереи хватало, чтобы идти парами, и на том спасибо.

В левой стене обозначилось первое ответвление. Закупоренное каменной трухой, оно представилось малым гротом, и лишь благодаря старенькой крепёжной раме удалось понять, что раньше здесь открывался проход в соседнюю галерею или даже спуск к ближайшему штреку. Когда раму установили, она распространяла смолистый запах и радовала глаз светло-коричневыми оттенками древесины, а сейчас прогнила, потемнела и утонула в общей шахтной серости.

Пока мы с Настей фотографировали изуродованную крепь – стойки разломились, и верхняя балка давно бы рухнула, но держалась, подпёртая глыбами обвала, – Вихра достала тетрадку и быстренько отметила тупиковое ответвление. Сама придумала зарисовывать наш путь. Набрасывала основные изгибы штольни, чтобы позже сравнить получившийся маршрут с картой и вычислить, по какой из двух чернильных многоножек мы продвигаемся.

Слой грязи истончился. Мы старались шагать по проглянувшим из-под неё бетонным выступам. Сапоги не увязали, непрерывное чавканье прекратилось, и я различила гул сквозняка. Ток воздуха усилился. Мне стало зябко, и я порадовалась, что мы с Настей идём сзади, отчасти спрятавшись от сквозняка за Гаммером и Вихрой, а Вихра сказала, что раньше, когда шахта работала, здесь гуляли ураганные ветры. Естественной тяги было недостаточно, и в руднике басовито гудели вентиляторы. Загрязнённый воздух уходил по обычным вентиляционным стволам, наружные зевы которых до сих пор таились в зарослях на горе, а свежий воздух нагнетался через толстенные брезентовые трубы, проникавшие на глубину многих сотен метров. Дед Кирчо говорил, что на нижних горизонтах подчас дышалось легче, чем в центре Маджарова. Вентиляторы работали непрерывно, и ветер в галереях никогда не ослабевал. Чтобы перекусить или отдохнуть, шахтёры прятались в нишах, нарочно или случайно выбитых в стене, ну или забирались в просторные выработки, где сквозняк досаждал чуть меньше.

– Нам повезло, – улыбнулась Вихра. – Сейчас даже естественная тяга слабее, потому что почти все выходы к вентиляционным стволам закупорены.

Вихра сказала, что в Карфагене свежий воздух шахтёрам опускали в кожаных мешках. Быть может, так же поступали и фракийцы, ведь они первые занялись рудным делом на берегах Арды, но тут уж достоверных сведений не сохранилось. Я ждала, что Вихра расскажет что-нибудь ещё не менее интересное, однако она не захотела отвлекаться от тетрадки и замолчала.

Грязь закончилась. Обнажился относительно ровный пол. Ну, в сравнении со стенами и потолком он был просто-таки ровнёхоньким. Я поняла, что выступы, поначалу помогавшие, а теперь мешавшие идти, – это бетонные шпалы. Они лежали довольно криво, из них торчали болты, которыми прежде крепились рельсы, а сами рельсы исчезли. Их сняли сразу после закрытия шахты. Или чуточку позже, когда до выработки добрались любители лёгкой поживы. Хотя рельсы лёгкой поживой не назовёшь.

Я вспомнила, как дед Кирчо описывал местные вагонетки – выбравшись из штольни, они по канатной дороге пересекали Арду и попадали прямиком к рудным бункерам на меандре, – и попыталась мысленно вернуться в прошлое шахты, как возвращалась в прошлое родного Калининграда, но вагонеток не увидела, лишь отдалённо услышала грохот их колёс.

Нам встречались всё новые проходы, на сей раз обозначенные не деревянной, а железобетонной крепью. Металлические насадки на стойках проржавели, сами стойки растрескались, и опёртые на них балки отчасти перекосились, но в целом рамы стояли надёжно, что, впрочем, не уберегло галерею от обвалов.

Иногда обвал, высвеченный фонарём, угадывался поблизости, иногда мы узнавали о нём со слов Вихры. Она здесь побывала в каждом закутке и, обнаружив очередной проход, рассказала, как в своё время углубилась по нему метров на двадцать и упёрлась в заводнённый спуск. В прежние годы, когда громадные насосы выкачивали воду и по трубам уводили в наружные водосборники, по этому проходу можно было спуститься к нижнему горизонту, перебраться в разветвлённую сеть штреков, скважин, квершлагов и прочих видов горных выработок. К счастью, нам они были недоступны. Одна только мысль о них заставляла меня содрогаться, и я старалась шагать исключительно по шпалам, словно ждала, что пол между ними провалится и раскроет бездонную, рассекающую все горизонты пропасть.

Вихра отметила достаточно ответвлений, и мы взглянули на прочерченный ею маршрут. Сопоставили его с многоножками упрощённой карты и одновременно указали на ту, изгибы которой повторяли пройденный нами участок штольни. Количество, а главное, чередование ножек совпали, и мы уже не сомневались, что карта из «Оцеолы» в самом деле учитывает все ненужные повороты, разрывами отсекает их от нашего пути. Посовещавшись, условились и дальше следить за изгибами штольни, а при первой возможности отчёркивать своё точное местоположение, хоть и не были уверены, что это поможет сориентироваться в ожидавшем нас лабиринте.

Вихра по-прежнему не доверяла карте, но торопилась вперёд, а я всё чаще останавливалась поправить каску. Ослабила ремешок, перетягивавший шею, и теперь каска сваливалась набок. Подкасник сбивался на глаза, свет от фонаря гулял по сторонам, высвечивая то стены, то потолок. Настя попробовала мне помочь, но сделала только хуже – чуть не удавила меня злосчастным ремешком! А ещё я привыкла к прогрызенной в основании Кован Кая штольне, уже не опасалась разглядеть в складках пород невесть какую жуть – и вдруг стала замечать, до чего неудобно идти в моём нелепом облачении. Подштанники натирали кожу, шерстяные носки сползали, плечи под лямками тяжёлого рюкзачка болели, грудь, исколотая свитером, чесалась. Я едва не расплакалась от боли и злости на собственную невезучесть. Пришлось позвать Вихру. С носками и свитером она поделать ничего не смогла, но хотя бы повторно зафиксировала каску – свет от фонаря больше не гулял, и я пообещала себе впредь не регулировать её самостоятельно.

Все предвкушали скорую развязку, гадали, упрёмся мы в тупик или обнаружим потайной лаз, и разговоры прекратились, а я бы сейчас порадовалась даже разговору о вурдалаках. Разрешила бы Гаммеру напугать меня байками о нечисти, стерегущей беспечного охотника за сокровищами. Нет! Лучше без баек Гаммера. Я и сама придумала, как отвлечься от боли в плечах. Протянула рельсы, напряглась и всё-таки пустила по ним заполненные рудой вагонетки. Увидела, как в штольне суетятся шахтёры. Вспомнив рассказы деда Кирчо, представила, как они, поутру привезённые из Маджарова, где-то тут неподалёку унылой вереницей устремляются в мойку и натягивают шахтёрские костюмы. Забирают аккумуляторы, оставленные заряжаться после вчерашней смены, крепят их за пояс и подсоединяют к фонарям на касках. По стальным жетонам проходят через турникеты и тяжеленные двери шлюзовой камеры, небольшими партиями набиваются в клеть.

Вздрогнув, клеть начинала падать. Сквозь её решётчатые стенки шахтёры любовались однообразным бетонным полотном, изредка прерывавшимся огнями промежуточных горизонтов, и бесконечными линиями чёрных кабелей. Когда клеть опускалась на дно, шахтёры выбирались из неё в рудничный двор и брели на платформу подземной железной дороги. Расходились по вагонам, занимали привычные места и ждали, когда поезд доставит их до конечной станции. Покинув поезд, разбредались по канатным дорогам и пассажирским вагонеткам, чтобы забраться в самую невообразимую горную глубь и там возобновить прерванную для короткого наземного отдыха работу в забое.

Погрузившись в чуждые мне образы шахтёрской жизни, я уподобилась привидению. Скользила по штрекам, летела по бетонным трубам стволов и слушала доносившиеся до меня голоса давно состарившихся или вовсе умерших людей. Ещё мельком увидела, как гаснут огни и шахту заливают тёмные воды, – и ледяной сквозняк выбросил меня обратно в штольню.

Замечтавшись, я забыла отчёркивать на своей карте наше местоположение. Мы с Настей и Гаммером сами вызвались страховать Вихру, чтобы изредка сравнивать отметки и так подтверждать их верность, однако Настя ленилась и списывала у Гаммера, а теперь и мне пришлось списать последние отметки у Насти.

– Вообще, я не люблю охотников за сокровищами, – неожиданно призналась Вихра.

– Почему? – удивилась я.

– От них одни проблемы. Вечно приезжают с металлоискателями, лопатами. Как-то попытались раскопать русло Арды.

– Зачем?!

– Помнишь про засаду башибузуков? Болгары всё ценное держали в свёртках на животе. А река тогда была полноводная, выше по течению плотин ещё не понастроили. И когда беженцы понимали, что тонут, бросали вещи. И свёртки бросали. Вот их до сих пор ищут. Думают, тут дно усыпано золотом… А крепость из бутовых камней помнишь?

– Это…

– По пути в Бориславцы.

– Помню, хотя…

– …особо и помнить уже нечего, да. А раньше там было побольше.

– Во времена фракийцев?

– В наши времена. Руины как руины, но остатки крепостной башни стояли. А потом туда добрались всякие охотники и всё разгромили.

– Ясно…

Мы с Настей растерянно переглянулись, и я сказала Вихре, что у нас в Калининградской области кладоискатели так же изрыли замковую гору Кройцбурга. Примирительно добавила, что мы ничего перекапывать и громить не собираемся.

– Уж я прослежу, – то ли в шутку, то ли всерьёз ответила Вихра.

Наверное, всё-таки в шутку. Ведь она, отправившись с нами, сама добровольно превратилась в охотника за сокровищами. Мы как-то забыли это обсудить, но ей несомненно причиталась четвёртая часть золота из сундука Смирнова, то есть часть, прежде обещанная Глебу. Дело было за малым – отыскать сундук.

Штольня дугой повернула направо, а мы, сверившись с картой, пошли в левый проход.

– Ты сюда ходила? – спросила я Вихру.

– Ходила.

– И что?

– Ничего… Сама увидишь.

Мы с Настей больше не отставали, шли на расстоянии вытянутой руки от рюкзаков Гаммера и Вихры, и я несколько раз налетала на Гаммера, когда он замедлялся, переступая очередную яму. Без шпал идти стало сложнее. Пол стелился битый, с глубокими щербинами. В потолке зияли глубокие купола, словно оттуда вывалились каменные глыбы – к счастью, вывалились задолго до нашего появления. При свете фонарей стены, покрытые слизью, блестели. Вода стекала по ним и крохотными ручейками наполняла лужи на полу.

Сквозняк прекратился, и мы дышали тяжёлым сырым воздухом. Проход ощутимо вёл в тупик. Я чаще заглядывала в карту, но от волнения путалась в изгибах многоножки. Подумала, что мы ошиблись и напрасно свернули с отмеченного шпалами пути, а потом галерея расширилась и мы выбрались в зал.

Четыре фонаря поползли врозь, выхватывая разбросанные тут шахтёрские вещи. За долгие годы они утратили изначальный вид, почти слились с бурой грязью – я боязливо надавила на неё сапогом и поняла, что в действительности это и не грязь, а какое-то натёчное образование. Не желая поскользнуться, я отступила и сразу вляпалась во что-то вязкое – ойкнув, отпрыгнула и налетела на Настю. Увидела, что всего лишь наступила на старую телогрейку с торчащими кусками ваты.

Раньше здесь располагался склад. Ну или нечто вроде того. Ценные вещи, как и стеллажи, пропали, а всё негодное, не соблазнившее даже обычных воришек, осталось гнить на полу. Я различала почерневшие ремни, проржавевшие железяки. Нашла распотрошённую жестянку шахтёрского противогаза с заплесневевшим загубником. Серовато-синяя плесень покрыла и брезентовые куртки, и непромокаемые плащи, и совсем уж неразличимые свёртки чего-то мягкого, до отказа напитанного влагой. Всё это лежало размётанное, будто брошенное наспех.

Мы с Настей кривились от брезгливости, а Гаммер бодро расхаживал от одной неприглядной кучи к другой и смело ковырял их носком сапога. Искал сувенир на память о наших приключениях. Выколупывал и тут же отбрасывал кнопки электроприборов, ребристые футляры самоспасателей. Кончиками пальцев приподнял пластмассовую коробку, с улыбкой назвал её старинным газоанализатором и помедлил в сомнении, однако увидел, как из разломанного корпуса сочится вода, и с сожалением положил коробку на место. Поживиться здесь было нечем.

Между тем Вихра застыла у темневшего в дальней стене проёма. Я присоединилась к ней. С разочарованием обнаружила очередную галерею. Затхлую, с низким потолком и вроде бы совершенно заурядную.

– Ты чего? – спросила я.

– Зал был тупиковый, – промолвила Вихра.

– Хочешь сказать…

– Я не помню этого прохода. И не знаю, куда он ведёт.

Гаммер позабыл о сувенирах и поспешил к нам. Следом подоспела Настя. Мы вчетвером замерли в проёме. При свете фонарей увидели, что по стенам галереи струится вода, однако луж на полу не заметили. Галерея шла чуть на подъём, и вода серебристыми ручейками стекала в складское помещение за нашими спинами. Осклизлые пятна ещё не сгустились на стенах, и те казались свежими, выдолбленными недавно. Вихра провела рукой по их ребристой поверхности. Посмотрела на увлажнившуюся ладонь.

– Идём? – разбил тишину Гаммер.

Мы ждали, пока первый шаг сделает Вихра. Она растерялась. Готовилась к будничной прогулке по штольне, а теперь, наверное, почти уверовала и в карту из «Оцеолы», и в поджидавшие нас на чернильной многоножке сокровища.

– Всё совпадает. – Выдавая нетерпение, Гаммер достал карту. – Мы свернули, потому что шпалы увели по обрубленной линии, а сплошная линия пошла левее. Вот она тянется тонкая, как обычно, а тут, – Гаммер ткнул пальцем в листок, – расширяется.

– Показывает склад с шахтёрским барахлом, – догадалась Настя.

– Затем опять становится тонкой.

– Ведёт по этой галерее, – кивнула я.

– И дальше поворачивает направо!

Вихра, встрепенувшись, двинулась вперёд. Мы с Гаммером и Настей постарались не отставать. Пройдя метров десять-пятнадцать, разглядели, что вскоре галерея заканчивается. Ждали, что вот-вот откроется обещанный картой поворот. Не дождались. Ни поворота, ни расщелины, ни различимой лазейки – ничего. Проход упёрся в глухую стену. Грубо отделанная и в основании подпёртая валунами, она не оставила ни малейшего шанса на продолжение пути. Словно кто-то задумал пробить новую выработку, но быстро сточил дорогущие буры и сдался. Правда, не поленился разгрести и вынести выдолбленную породу. Не сгрудил где-то поблизости, а избавился от неё. Нарочно скрыл следы проделанной работы! Хотел, чтобы случайные любители побродить по шахтам посчитали обустроенную им галерею совершенно не стоящей внимания. Или Вихра ошиблась, и мы забрели в какой-нибудь технический отросток шахтёрского склада?

– Наверное, я просто забыла об этом месте, – сказала она. – Неудивительно. Тут ничего нет.

Вихра с радостью вернулась к мысли, что головоломка Смирнова – глупый розыгрыш или неудачный перформанс. Видя, как мы, сбросив рюкзаки, упрямо осматриваем стену, предложила прогуляться по шпалам до очередного завала, чтобы уж осмотреть штольню целиком, но за полгода мы убедились в непогрешимости проложенного Смирновым маршрута и взялись простукивать валуны. Искали гипсовый муляж и надеялись, что под ним скрыт подкоп, позволяющий перебраться в пока недоступное нам продолжение галереи.

Удостоверились, что валуны настоящие. Взобравшись на них, удостоверились, что и сам тупик вполне натуральный, без видимых гипсовых вкраплений.

Спрыгнув на пол, попытались нащупать замаскированный под камень люк. Просовывали пальцы в щели и мелкие отверстия, чтобы зацепить неприметное кольцо или ручку. Осмотрели и ощупали обе стены. Ничего не добившись, вернулись к валунам.

Метались из стороны в сторону, а Вихра, сняв рюкзак, томилась рядышком и думала, что от духоты мы совсем потеряли голову. Носимся тут дикими козлами в поисках несуществующей двери. Ещё и Гаммер принялся с макабрическим видом выстукивать по полу резиновым каблуком. Кажется, надеялся по звуку вычислить пустоту под камнем. Или действительно сошёл с ума? Того и гляди мы с Настей присоединимся к нему, завопим: «Сим-сим, откройся!» – и пустим по галерее дёрганые лучи фонарей, устроим в шахтёрской кладовой дискотеку. Представив, с каким ужасом Вихра будет наблюдать за нашими дикими плясками, я усмехнулась, а потом прошептала:

– Кладовка…

– Что? – переспросил Гаммер.

– Мы здесь будто в кладовке, – громче сказала я. – Как Санди из «Золотой цепи».

– Это который по прозвищу Голова с дыркой?

– Он самый. Только Санди попал не в кладовку, а в шкаф. Случайно подслушал разговор аферистки Дигэ. Она хотела выйти замуж за владельца особняка, чтобы затем подстроить его смерть и…

– Ну, ну! – подстегнула меня Настя. – Ближе к делу!

– В общем, Санди спрятался в шкаф. И там нашёл проход в лабиринт, где хранилась золотая цепь. Сейчас, подожди.

Я открыла на смартфоне роман Грина. Отыскала нужный фрагмент и прочитала вслух:

– «Я заметил справа от себя, в той стороне, где находилась стена, узкую металлическую защёлку неизвестного назначения». Это он в шкафу сидит, – пояснила я. – Так вот. «Я нажал её вниз, вверх, вправо, в отчаянии, с смелой надеждой, что пространство расширится, – безрезультатно. Наконец, я повернул её влево. И произошло, – ну, не прав ли я был в самых сумасбродных соображениях своих? – произошло то, что должно было произойти здесь. Стена шкапа бесшумно отступила назад, напугав меня меньше, однако, чем только что слышанный разговор, и я скользнул на блеск узкого, длинного, как квартал, коридора, озарённого электричеством».

– Значит, ищем защёлку и поворачиваем её… влево? – неуверенно спросил Гаммер.

– Не знаю…

Я коротенько перевела Вихре прочитанный отрывок. Вихра пожала плечами, а мы втроём подошли к стене, в которой, если верить карте, предусматривался проём. Осмотрели её. Ни защёлки, ни болтика, ни крючочка. И ничего похожего на ручку. Обычная бугристая стена, сложенная из каменных выступов и углублений.

Гаммер надавил на ближайший выступ. Ждал, что тот окажется замаскированным рычагом. Тщетно. Надавил на второй. Затем на третий. Мы с Настей последовали его примеру и минут десять без толку нажимали на любые мало-мальски заметные бугры, пробовали просунуть пальцы в углубления между ними, и Гаммер проворчал, что в компьютерных играх никогда не любил вот такой беспощадный пиксельхантинг: загадки разгаданы, ребусы решены и остаётся ткнуть мышкой в нужный пиксель, чтобы сработал прописанный разработчиками скрипт.

Я не слишком вникала в ворчание Гаммера. Пыталась вспомнить что-нибудь уместное из «Золотой цепи» или другой книги Смирнова. Навалившись на стену, потянулась к верхним буграм, и у меня закружилась голова. Я испуганно отшатнулась. Решила, что от усталости и спёртого воздуха теряю сознание. Присела на корточки. Приготовилась заблаговременно лечь на пол, чтобы, упав в обморок, не расшибиться, однако слабость ушла.

Сердце билось ровно, ноги не подкашивались, и я привстала на цыпочки. Кое-как надавила на бугор под потолком. Меня опять повело. На сей раз я поняла, что голова в действительности не кружится, но почувствовала, что буквально проваливаюсь в стену. Вновь отпрянула и краем глаза уловила едва приметное движение.

– Гам… – прошептала я. – Насть…

Увлечённые поиском рычага, они меня проигнорировали.

– Гам! Насть!

– Чего?

– Идите сюда!

Я всем весом навалилась на стену, и её кусок, бывший, по сути, потайной дверью, начал медленно вдавливаться внутрь. Настя прислушивалась к моему пыхтению. Хотела пошутить, но шутка, едва сорвавшись с губ, оборвалась.

Настя увидела.

И Гаммер увидел.

Они упёрлись в стену по сторонам от меня. Мы с натугой сделали несколько шагов в глубь горной породы. Я уже не сомневалась, что обнаружила проход. Обошлось без защёлок и рычажков, но Смирнов явно вдохновился описанием подобного прохода в «Золотой цепи». Дверь шла на удивление плавно, без посторонних звуков. В напряжённой тишине раздавались лишь наше взволнованное дыхание и шарканье наших подошв.

Настя и Гаммер мешали мне разглядеть, как далеко мы продвинулись, и я отскочила назад. Поняла, что мы высвобождаем полноценный проём метра два в высоту и полтора в ширину. Нижний край двери был волнистый и повторял несложный контур порога, а края по бокам и сверху были рваные, с щербинами и зубцами – их чередование совпадало с обратным чередованием щербин и зубцов на откосах. Верни дверь на место, и не различишь её изогнутого контура, петляющего между буграми стены́. Она входила в проём, как идеально подобранная деталь пазла.

Настя с Гаммером продвинулись ещё на пару шажков, и я заметила, что под ними поблёскивает десяток массивных направляющих реек, по которым катились невидимые нам колёсики. Рейки были притоплены в камень и смазаны белёсой смазкой. Поскользнувшись, Гаммер упал на колени, но тут же вскочил, и вскоре откосы проёма обнажились на добрый метр. Между ними и дверью обозначились тёмные щели. Настя и Гаммер буквально выталкивали кусок стены в соседнюю галерею.

Когда щели достаточно расширились, дверь застыла. Как бы Настя с Гаммером ни упрямились, она больше не сдвинулась ни на сантиметр, но, стоило им шагнуть назад, плавно пошла за ними, и Гаммер подпёр её спиной. Убедившись, что он без особого труда справляется один, Настя метнулась ко мне.

– Карта не обманула, – прошептала я, словно открывшийся проём был миражом, способным развеяться от первого громкого слова.

– Ага, – так же тихо ответила Настя.

Зачарованные, мы помедлили секундочку-другую, затем схватили тяжеленный рюкзак Гаммера. Пропихнули его в щель справа. Пропихнули и свои рюкзачки. Хотели и сами протиснуться следом, но вспомнили о Вихре и увидели, что она стоит бледная и растерянная. Или такой её сделал белый свет налобного фонаря?

Я побоялась, что мы не справимся без Вихры с её верёвками и крюками, но заставила себя сказать:

– Можешь вернуться домой…

– Я с вами.

– Уверена?

Вихра схватила свой рюкзак. Бросила его в щель слева. Задержалась помочь Гаммеру и позволила нам с Настей первыми миновать дверной проём. Обменявшись возбуждёнными взглядами, мы смело шагнули в неизвестность.

Глава десятая

На грани

Гаммер торопливо перешагнул сваленные рюкзаки. Зацепился ногой за лямку и повалился на пол. Обернувшись, с удивлением обнаружил, что дверь не спешит закрыться. Не заметил, что Вихра удерживает её за скобы-ручки, позволявшие вытягивать дверь из проёма и так высвобождать путь к шахтёрскому складу.

Мы с Настей помогли Гаммеру оттащить рюкзаки и отряхнуться. Паясничать и шутить не порывались. Любая шутка сейчас прозвучала бы неуместно. Одно дело – спуститься в книгохранение библиотеки или пробраться на туристический маяк, другое – угодить в неисследованное подземелье, совершенно не представляя, какие опасности оно таит.

Я думала, что мы вытолкали целую скальную глыбу, но дверь оказалась относительно тонкой. Из стены она вышла в оборудованный для неё металлический короб. Когда Вихра отпустила скобы-ручки, дверь двинулась обратно по направляющим, зашла в проём и, не заполнив собой и половину его глубины, застыла. Снаружи её изломанный контур, конечно, вновь стал неразличимым. Всё как у Грина. «С неистовым восторгом повёл я обеими руками тяжёлый вырез стены на прежнее место, но он пошёл, как на роликах, и так как он был размером точно в разрез коридора, то не осталось никакой щели… Ход исчез. Меж мной и библиотекой стояла глухая стена».

Мы ещё минутку осматривали опустевший металлический короб, затем накинули на плечи рюкзаки и зашагали по галерее. Она напоминала ту, из которой мы только что выбрались. Пол стелился ровный, почти без выбоин. Идти было легко.

Смирнов не соизволил отметить сундук крестиком, пусть бы самым крохотным, и мы не знали, как далеко ведёт карта сокровищ: требуется ли одолеть обе чернильные многоножки или достаточно выйти к центральному разрыву между ними.

Тревожило, что потайная дверь отре́зала нас от возможной помощи – вряд ли Страхил догадается всем весом навалиться на стену. Когда же галерея нырнула в просторный зал, тревожность уступила место предвкушению.

Зал бы громадный. Повсюду лежали серые глыбы камней, и фонари едва выхватывали самые дальние из них, разбросанные под отвесными стенами. Куполообразный потолок вздымался метров на семь-восемь. В нём угадывались глубокие тёмные трещины – прощупать их светом фонарей не удавалось. Дышалось в зале чуть легче, чем в помещении шахтёрского склада, но духота неизменно давила на виски.

Мы спустились по утрамбованной насыпи к первым глыбам. Обернувшись, увидели, что потайная галерея выбита прямиком в стене.

– Невероятно, – прошептала Вихра.

Она слышала о естественных и не потревоженных горными выработками пещерах в Кован Кая, однако сама в них не спускалась и выглядела потрясённой.

– Куда теперь? – Забывшись, Настя задала вопрос по-русски.

Вихра поняла и сказала, что, судя по карте, из первого зала открываются два прохода.

– Нам нужен левый.

Мы не обнаружили ни намёка на оборудованную или хотя бы маркированную тропу. Я ждала, что Вихра достанет верёвку, чтобы связать подобие лестницы, однако она протиснулась в узенькую щель между двухметровыми глыбами, вскарабкалась на естественный уступ, спустилась с него, забралась на соседний, и мы с Гаммером и Настей, снимая наше приключение на смартфоны, пошли следом.

Я крутила головой, высвечивала тяжёлые бугры на потолке. Прислушивалась, не раздастся ли предвещающий их обрушение треск. Готовилась забиться в ближайшую щель и гадала, что лучше: замуровать себя заживо или уж сразу умереть под обвалом. Наконец утомилась от скачущих мыслей и сосредоточилась на сапогах Гаммера. Отмечала, где он находит опору, и старалась в точности повторять его шаги. Настя, замыкавшая цепочку, в свою очередь ориентировалась по моим сапогам, и мы постепенно продвигались вперёд.

Зал не заканчивался, и я заподозрила, что мы ходим кругами, затем Вихра исчезла. Гаммер замер в нерешительности. Повернувшись ко мне, пожал плечами, но мгновением позже Вихра вернулась и повела нас к проходу – одолев последние глыбы, мы проникли в тесный лаз. Шли на корточках гусиным шагом, и я не представляла, как Гаммер, нагруженный рюкзаком, вообще удерживает равновесие. Он ещё и видео умудрялся записывать и вслух комментировать наши неудобства.

Я выдохлась и попробовала ползти на четвереньках. Быстро намяла колени. Вновь поднялась на корточки. Лаз сузился. Я подумала, что мы ошиблись проходом, но увидела, как Гаммер выпрямляется, и вздохнула с облегчением. Мы выбрались в соседний, не такой просторный, однако не менее бугристый зал. Прежде чем штурмовать его, присели отдохнуть и надели перчатки.

Вихра сказала, что мы попали в тектоническую трещину.

– Ты про эту нору? – уточнила я, повернувшись к лазу, через который мы только что протиснулись.

– Я про всю пещеру. Когда-то она была единой громадной трещиной в глубинах Кован Кая. Местами начались обрушения, и низ пещеры забился, а верх расширился. Получились отдельные залы и лабиринт из таких вот лазов. Потом сюда просочились всякие растворимые породы. Видишь?

Вихра посветила в сторону. Я ничего, кроме жутковатых, будто оплавленных стен, не различила.

– И там.

Вихра посветила на потолок, опускавшийся совсем низко и нависавший над нами пиками каменных сосулек.

– Сталактиты, – промолвил Гаммер.

– Да, – Вихра качнула головой. – Ещё пара веков, и эту тектоническую пещеру будет не отличить от карстовой.

Вихра выхватывала налобным фонарём новые натёчные образования, я же почувствовала, что не хочу вникать в их разновидности. И думать о том, что над нами громоздятся тысячи – или миллионы? – тонн горных пород, я тоже не хотела! Закрыла глаза и прислушалась к собственному дыханию. В итоге лишь напугала себя. На долю секунды представила, что все вокруг исчезнут и я останусь одна. Нет, я понимала, до чего мой страх глупый, но отдыхать предпочла с открытыми глазами. Для большей уверенности взяла Настю за руку. Так и сидела с ней, пока Вихра не позвала нас продолжить путь.

Второй зал мы преодолели чуточку быстрее, а следом забрались в галерею, которая то сужалась, то расширялась, грозилась оборваться непроходимым завалом, однако всякий раз уводила дальше.

Вихра по-прежнему отмечала ненужные нам отвороты, и я доверчиво кивала, когда она, указав в полумрак между глыбами, вдруг заявляла, что за ними начинается отделённая от основного маршрута нора. Иногда, поддавшись соблазну, Вихра уходила в такую нору, словно хотела лишний раз убедиться, что карта не обманывает и там действительно открыт полноценный проход.

Вернувшись из очередного ответвления, Вихра объявила краткий привал и заменила первые комплекты батареек. Налобники в последнее время светили слабо. От осмотра нор и прочих ненужных лазов Вихра отказалась. Не рассчитывала на столь длительное путешествие и опасалась, что вторые комплекты сядут быстрее, чем мы достигнем финала.

– Почему вторые? – спросила я. – Их же четыре.

– Нам ещё обратно идти.

– А если в конце многоножки – выход наружу?

– Мы этого не знаем. И рисковать не будем. Если что, в другой раз возьмём всего с запасом.

В другой раз?! Ну уж нет! Я надеялась найти сокровища с первой попытки. Постаралась не застревать и не отвлекаться на посторонние мысли. Если видела, что отстаю, бросалась вперёд. Часто билась головой о выступы низкого потолка. Настя и Гаммер тоже бились. Каска защищала голову, но удары болезненно отзывались в макушке. Мы так и шли, перекликаясь отрывистыми ударами металла о камень, и с завистью наблюдали за Вихрой. Она ловко уворачивалась от препятствий, будто с детства привыкла тут бегать и помнила каждый нависающий над нами бугор.

Преодолев зал, украшенный стройными натёчными столбами, мы выбрались в галерею с заметным током холодного воздуха. Я поглядывала на волнистый потолок, искала ветродуйные щели. Обнаружила колонию летучих мышей, которых поначалу приняла за сгустки плесени. Когда мы проходили под ними, я различила их светло-коричневую шубку, коротенькие ушки и сложенные к худенькому тельцу крылья. Обеспокоенные лучами света, две мышки сорвались с потолка – отлетели, затаились в укромной скальной складке и вновь задремали.

Вихра заверила нас, что они безвредные, но летучие мыши и без её слов меня совершенно не пугали. Наверное, я устала пугаться всего подряд. Да и просто порадовалась, встретив живых существ. С ними пещера уже не казалась мертвенной и зловещей. Правда, дальше мы набрели на впадину с неглубоким озерцом, усыпанным дохлыми мышками. Запах от озерца шёл тошнотворный, и мы поспешили проскочить в обход. Я теперь боялась наступить на крохотный и потому незаметный среди камней трупик, однако летучие мыши, живые или мёртвые, нам больше не попадались.

– Надо как-то назвать пещеру, – сказал Гаммер.

– Зачем? – спросила я.

– Нанесём её на карты, и сюда повалят туристы. Будут слушать, как четверо безумцев искали тут сокровища.

– Искали и нашли, – поправила Настя.

Я предложила назвать пещеру Ратсхоф. Настя порекомендовала не сдерживаться и заодно включить в название точный адрес «Почтовой станции» – с индексом и номером телефона, – раз уж я решила прорекламировать её подобным образом. Мы немножко поспорили, а следом озвучили и другие варианты.

– Пещера Смирнова.

– Много чести. Лучше Потайная.

– Пещера семинолов.

– Это почему?

– Потому что нас ведёт карта из «Оцеолы, вождя семинолов».

– Тогда уж Библиотечная пещера.

Вихра возразила, что пещерам обычно дают банальное, но броское название вроде Глотки дьявола или Пещеры проклятых.

– Туристам нравится. Они скорее пойдут в Глотку дьявола, чем в условную Снежанку.

– Пещера разбитых голов! – предложила я.

Гаммер в ответ выдал россыпь невразумительных вариантов: Пещера седьмого пота, Пещера отложенных кирпичей, «Гив-ас-э-сайн» и «Спасибо, я покакал». Я попросила Гаммера вернуться к более вменяемым вариантам, и мы бы непременно подыскали что-нибудь удачное, но притихли – Вихра попросила идти с удвоенной осторожностью.

Бугристый потолок опускался всё ниже. Заставил согнуться, затем вынудил передвигаться на корточках, на четвереньках и, наконец, ползком. Галерея превратилась в горизонтальную щель, необозримо широкую – фонарь не выхватывал ни намёка на сте́ны, – но узкую, буквально шкуродёрную, образованную в месте расслоения двух громадных пластов горной породы. Мы оказались в тоненьком просвете между гигантскими молотом и наковальней, ну или под готовящимся раздавить нас каблуком великана.

Вихра посоветовала нам снять рюкзаки и привязать их к ногам, чтобы вытягивать за собой, а главное, двигаться цепочкой, один за другим. Объяснила, что надо ползти наискось и в конце концов выбраться в следующий, обозначенный на карте зал, однако предупредила, что в первую очередь будет ориентироваться на проходимость щели.

– Если начну петлять, не пугайтесь.

Вихра уверенно ползла в глубь шкуродёра. Рюкзак послушно тянулся за ней. Гаммер изредка пропихивал его через самые узкие участки, а я ногой подтягивала свой рюкзачок и подталкивала шебаршащий перед моей головой рюкзак Гаммера. Мне сзади помогала Настя, а помочь Насте было некому, и я жалела, что мы не ползём вместе. Ширина трещины позволяла нам хоть вчетвером ползти бок о бок, однако мы доверились Вихре и нарушить установленный ею порядок не порывались.

Я смотрела вперёд и по сторонам, иногда изворачивалась так, чтобы взглянуть на распластавшуюся позади Настю, а потом вертеться стало сложнее. Щель сузилась, и я уже не могла толком повернуть голову. Тело налилось холодом. В кожу под затылком впились ледяные иглы страха, но я продолжала упорно протискиваться за Гаммером. Ни о чём не думала. Хваталась за щербинку, каменный выступ – за что угодно! – и вытягивала себя вперёд. Уткнувшись в рюкзак Гаммера, пропихивала его на ощупь. Видела лишь высвеченные фонарём камушки возле моего лица, поднятую моим дыханием пыль, свои же перчатки и полумрак уходящей в даль трещины.

Не представляла и не хотела представлять, как Вихра находит нужное направление, как умудряется не заплутать и не завести нас в такую теснину, откуда уже не выбраться. Заметила, что пыль от дыхания больше не поднимается. Дно и потолок шкуродёра увлажнились. Теперь дышалось чуточку легче, и я ненадолго обмякла, позволила себе отдохнуть, но, подгоняемая Настей, просунулась дальше и увидела, что дно покрыто жидкой грязью. Ползти по ней было проще – порой мне удавалось без усилий проскользнуть за рюкзаком Гаммера, – однако вскоре грязь налипла на комбинезон, скаталась в комки под поясом и двигаться стало ощутимо сложнее.

Услышав Гаммера, я затаилась. Напрягла слух и разобрала:

– Смятка.

– Что? – переспросила я.

– Пещера «Смятка», – прокричал Гаммер. – Или Пещера расплющенных тел.

Помолчав, Гаммер добавил:

– Пещера вентиляционного воина.

Захотелось хорошенько ущипнуть Гаммера, до того неуместными показались эти названия и само желание выкрикивать их вот именно сейчас, в шкуродёре. Я жутко разозлилась, но поняла, что Гаммеру страшно, ведь он крупнее нас и застрянет первый. Мы ещё худо-бедно продерёмся, а его зажмёт.

– Пещера плоских шуток, – крикнула я.

– Пещера «Надо было меньше жрать булок»! – тут же отозвался Гаммер.

– Это точно, – тяжело выдохнула я.

Мы так и ползли, выкрикивая глупые названия. Я и не пыталась разобрать варианты Гаммера, а свои сочиняла наобум, уверенная, что и Гаммер их едва разбирает. Его страх помог мне собраться. Я уже не боялась, что зацеплю воротом какой-нибудь заусенец на потолке и что меня моментально парализует из-за панической атаки. Бодрее шевелилась, увереннее толкала рюкзак – старалась хоть чуточку разгрузить Гаммера. Даже хотела протиснуться к нему поближе, чтобы он понял: мы рядом, его никто не бросит, – а потом сзади взорвалась Настя.

Устав от нашей переклички, она высказала всё, что думает обо мне и Гаммере, о Смирнове с его сундуками, о прокля́тых тектонических трещинах, которые могли бы раздвинуться и пошире, чтобы ей тут, купаясь в грязюке, не вытуживать себя из шкуродёра. Настя тыркала мой и без того измутуженный рюкзачок, вдавливала его мне между сапогами и злилась, что мы ползём как черепахи, а рюкзак Гаммера неожиданно исчез. Вот только что упирался мне в каску, а сейчас я вытянула руку и ничего, кроме камней, не нащупала. Приподняла голову, чтобы посмотреть вперёд. Удивилась, что вообще могу приподнять голову, и меня ослепило чужим фонарём. Это был Гаммер.

Трещина, по краям затёкшая сероватым кальцитом, располагалась на высоте полутора метров от пола. Наполовину выбравшись из неё, я судорожно обхватила Гаммера и положила голову ему на плечо. Он бережно вытянул меня и поставил на ноги. Я отказалась его отпускать. Вихра между тем помогла Насте.

Чертыхнувшись напоследок, Настя спрыгнула на пол. Засуетилась на месте. Попробовала стряхнуть с комбинезона грязь. Не успокаивалась, ругалась. Села на пол и притихла. Я отпустила Гаммера и поспешила сесть рядом, обняла Настю. Она тяжело дышала, чуть подрагивала, и Вихра дала нам пятнадцать минут, чтобы привести себя в порядок и перекусить.

Оглядевшись, я поняла, что мы выбрались в очередной зал. По сравнению с первым, расположенным у потайной двери, он был крохотный, тесный, однако после шкуродёра я почувствовала себя как никогда свободно и жадно схватила протянутую мне баницу с сыром и шпинатом.

Отдыхали молча. Гаммер не предлагал новых названий, Настя не ругалась. Только Вихра сказала, что из трёх ближних проходов нас интересует средний. Они с Гаммером склонились над картой, а Настя достала влажные салфетки. Без толку потёрла рукава комбинезона, поелозила салфеткой по лицу. Вздохнув, отбросила всю пачку. Заметила укоризненный взгляд Вихры и, малость поворчав, подобрала пачку, сунула обратно в рюкзачок.

Я безучастно наблюдала за Настей. Пряча зевок, склонила голову и провалилась в сон. Дремала буквально секунду, но успела продрогнуть. Или дольше? Наверное, дольше. Минутку-другую. Открыв глаза, увидела, как Вихра набрасывает на плечи рюкзак. Она сказала, что мы не одолели и половины маршрута до соединения многоножек. Добавила, что, поторопившись, мы изучим центр карты, а дальше продвинуться в любом случае не удастся – на вторую многоножку и обратный путь батареек не хватит.

– Без света мы тут застрянем надолго, – без улыбки промолвила Вихра.

Я разблокировала смартфон и поняла, что мы попрощались с меандром Арды восемь часов назад. Растерявшись, не смогла оценить, много это или мало. Да, восемь часов пролетели мгновением – затяжным, выматывающим и всё же мгновением, – но, прислушавшись к собственной усталости, я бы посчитала, что мы провели в недрах Кован Кая не меньше суток. Ещё и смартфон почти разрядился. А вот не надо было фотографировать и снимать ролики! Зря мы не захватили в Болгарию пауэрбанки. Как бы там ни было, я надела потяжелевший от грязи рюкзачок, и мы отправились к среднему проходу.

Миновали зал и по ступеням из расколотых валунов спустились в узенькую галерею. В отдалении зашумела вода. Ну, я бы решила, что мы прошли Кован Кая насквозь и слышим автомобильную дорогу, но Вихра заверила нас, что это журчит ручей и никакой дороги пока не ожидается. Шум то приближался, то отдалялся. Сам ручей не показывался.

Галерея расширилась, и мы увидели сравнительно ровный участок пути. Мгновением позже Вихра с плеском угодила в воду. От её сапог по гладкому полу прошла тончайшая рябь. Мы разглядели, что перед нами таится прозрачное озерцо. Даже высвеченное фонарями, оно обманывало наши утомлённые глаза, лежало совершенно неприметно, искажало свою глубину, а судя по тому, как долго тонула брошенная Вихрой галька, его глубина достигала пары метров. Пришлось свернуть и карабкаться по береговым валунам.

Ручей, питавший озерцо и следом из него вытекавший, прятался под каменным завалом. Когда же галерея ощутимо повела вниз, мы различили подобие сухого русла. В нём громоздились окатанные валуны разных размеров, словно пушечные ядра, подготовленные для пушек разного калибра, и Вихра сказала, что их в паводковые дни отшлифовал наш стеснительный поток.

Галерея уходила всё ниже, и вода, до того журчавшая под руслом, просочилась наружу. Смелея с каждым метром, ручей становился шире, показывал норов на редких порогах. Тесная галерея льстила ему, десятикратно усиливая издаваемый им шум. Я ждала, что ручей выхлестнется из русла, забурлит под стать преувеличенному рокоту и преградит нам путь, но вскоре убедилась, что в засушливый период он при всём желании неспособен превратиться в полноводную реку.

На берегу, высвеченные фонарями, вспыхивали зеленоватые сланцы с вкраплением серебристых жилок. Гаммер задержался отковырять камешек на память, и я поторопилась заговорить с Вихрой о сложностях спелеологии, чтобы отвлечь её от творившегося за нашими спинами вандализма. Разговор как-то не сложился, и я невпопад сказала:

– Здорово, что вы столько поколений в Маджарове!

Вихра вроде бы не собиралась отвечать, а потом я добавила, что по-своему завидую ей, и Вихра ответила. Призналась, что любит семью, но хочет вырваться из родительского дома, превратившегося для неё в тюрьму. Хочет забыть о распрекрасных прапрадедушках, бежавших в Малую Азию и обратно, потому что они выстрадали спокойную жизнь в Маджарове, а Вихра в нём задыхалась. Мечтала поступить в Софийский университет, наняться переводчиком. Если повезёт, уехать в Англию. Ну или в Германию. Страхил заставлял её работать в природоохранном центре, ведь центр стал наследием Костадиновых, и Вихра с папой постоянно ругались.

– Я бы уже уехала, но получила от тебя письмо. И с вами хорошо. То в горную библиотеку, то в Сеноклас. Теперь вот в пещеру. У вас всегда так весело?

Вихра, ускорившись, оторвалась от меня. Я подождала Настю, мы вдвоём подождали Гаммера, и Гаммер продемонстрировал нам крохотный обломок сланца. Обломок получился неказистый, но я почувствовала, что, овеянный нашими воспоминаниями, он будет отзываться ими даже много лет спустя, и улыбнулась. Настя тоже улыбнулась – чуть ли не впервые с той минуты, когда мы втиснулись в злосчастный шкуродёр.

Потолок опустился, и я могла достать до него рукой, но сама галерея расширилась. Русло затерялось под осыпями. Ручей вновь прятался, иногда уходил в сторону и гулко бурчал под дальней стеной, затем его рокот усилился и нарастал до тех пор, пока не сделался оглушительным. Вихра позволила нам нагнать её и предупредила, что нас ждёт водопад.

Воздух увлажнился, и Вихра замедлилась. Простукивала сапогом каждый валун, прежде чем забраться на него, и осматривалась, прежде чем спуститься и продвинуться дальше.

Потолок впереди дугой ушёл вниз. Я услышала, как Гаммер что-то кричит, но не разобрала слов. Минутой позже мы действительно вышли к водопаду.

Я рисовала себе чудовищный провал и рвущийся в него речной поток. Ждала, что под ним раскинется громадное озеро, взбаламученное пенными разводами и утыканное острыми пиками скал. Открывшаяся картина оказалась несколько более прозаичной. Подземный ручей ничуть не раздобрел и лишь в очередной раз обманул своим преувеличенным рокотом.

Галерея ныряла вниз тремя массивными ступенями. Две верхние были широкие, а нижняя резко сужалась, и её отвес превращался в вертикальную ложбину-корыто. Ручей плескался на каскаде, всюду играла мельчайшая водяная пыль, и свет фонарей едва пробивался ко дну. Вихра заверила нас, что спускаться тут метров двадцать, не больше.

– Повыше заливинского маяка, – прокричал мне в ухо Гаммер. – То есть пониже… У нас ведь обратный альпинизм.

Лучше бы Гаммер промолчал.

Я боязливо доползла до кромки обрыва и разглядела на уступах водобойные ямы. Поёжилась от мысли попасть сюда в полноводные дни. Утешила себя тем, что сейчас поток относительно обуздан и вроде бы преодолим.

Вихра осмотрела стены галереи. Нащупала парочку удобных полок, чуть спустилась по ним, однако убедилась, что пришло время разматывать верёвки. Не скажу, что я обрадовалась, когда она выложила из рюкзака карабины и прочие спелеологические радости, потому что надеялась добраться до сокровищ без скальной акробатики.

Интересно, Смирнов сам-то ползал по своей многоножке? Наверное, прогулялся по штольне, полюбовался потайной дверью, а дальше не сунулся. Но ведь кто-то заносил в пещеру сундук! Я рассмеялась, представив эту нелепую картину. К счастью, за шумом водопада моего смеха никто не услышал и шаткостью моего психического здоровья не обеспокоился.

Вихра искала, где бы закрепить верёвку, и наткнулась на проржавевший шлямбурный крюк, вбитый кем-то из первопроходцев. Возможно, спелеологи обследовали пещеру ещё в годы, когда под Кован Кая гремели забои маджаровского рудника, и тогда же со своими допотопными теодолитами обошли все здешние галереи, а Смирнов, чтобы нарисовать карту сокровищ, лишь воспользовался результатами их топографической съёмки. Значит, потайная дверь, пробитая совсем недавно, была не единственным входом в пещеру. Это обнадёживало. Мысль о том, что нам предстоит в обратном направлении повторить уже пройденный путь, с каждым новым препятствием становилась всё более невыносимой.

Увидев крюк, Гаммер прокричал:

– Как в фильме «Спуск»!

Никто не захотел уточнять, что там в упомянутом «Спуске» случилось, а Гаммер поленился лишний раз перекрикивать водопад.

«Используем?!» – Гаммер показал на крюк.

«Нет», – Вихра по-болгарски кивнула.

«Да?»

Вихра, запутавшись, качнула головой. Опять кивнула. Затем крикнула:

– Нет!

«Почему?!» – Гаммер развёл руками.

– Старый!

Гаммеру не терпелось воспользоваться именно старым крюком. Он дёрнул за шлямбурное ушко́, чтобы продемонстрировать его надёжность, и вырвал крюк из скального бугра. Втулка осталась внутри, а проржавевший штырёк вышел целиком и развалился.

«Вот видишь», – улыбнулась Вихра.

«Жаль, – Гаммер опять развёл руками. – Было бы эпично».

«На! – Вихра протянула ему скальный молоток и пробойник. – Забей свой, будет эпичней».

Она словно предчувствовала, что делать навеску придётся под рокот водопада, и вчера ночью заранее объяснила Гаммеру, как пользоваться пробойником, выточенным из восьмимиллиметрового перфораторного бура.

Гаммер взялся за хвостовик бура, для удобства обмотанный верёвкой, пристроил его в месте, указанном Вихрой, и принялся изо всех сил лупить по нему молотком. Вихра кое-как утихомирила Гаммера. Показала, что бить нужно не сильно, а часто, при этом проворачивать бур и время от времени выдувать накопившуюся в отверстии каменную пыль.

Убедившись, что Гаммер всё понял, Вихра достала второй молоток и начала рядышком подколачивать другой бур. Тоненький лязг ударов раздавался на грани ультразвука и даже сквозь шум воды впивался в уши. Голова разболелась, но я не отходила, и мы с Настей следили, как пробойники миллиметр за миллиметром проворачиваются в глубь скалы.

Дело продвигалось медленно. Уверенная, что пробойник надо загнать по самую ручку, я подвывала от тоски, но Вихра неожиданно удовлетворилась неглубоким – пять-шесть сантиметров – отверстием. Протиснула в него анкерный болт с насаженным стальным ушком и гайкой-барашком. Чем туже Вихра затягивала гайку, тем сильнее распирало втулку анкерного болта – она намертво заклинилась в скальной породе и зафиксировала ушко. Когда Гаммер затянул и свою гайку, один рассы́павшийся шлямбурный крюк сменился двумя новенькими.

Вихра помогла нам надеть беседку, стро́пы которой обхватывали пояс и обе ноги у бёдер, затем долго объясняла, как вести себя на отвесе. Объяснять приходилось жестами, и подготовка затянулась. Наконец Вихра определила порядок спуска. Поручила Гаммеру идти первым и дала ему металлическую восьмёрку – плоское, размером с кисть руки приспособление из двух колец, побольше и поменьше, намертво соединённых перемычкой. Ни двадцатиметровый каскад, ни шлямбурные крюки не напугали меня так, как эта потёртая и явно самодельная восьмёрка. Я вдруг поняла, до чего трудно спускаться с обрыва. Уж потруднее, чем спуститься по канату на уроке физкультуры! Увидела, что должна впопыхах освоить целую мудрёную науку, и в отчаянии не знала, куда деться.

Вихра продолжала что-то объяснять: жестикулировала, выкрикивала короткие слова, – а я издёргалась, исчесалась. Заламывала руки, пританцовывала на месте, покусывала нижнюю губу. Чувствовала, как надрывно пульсируют виски. Не вникала в объяснения Вихры и злилась на свою рассеянность. Настя заподозрила неладное. Наверное, жестами предупредила Вихру, потому что Вихра, немножко ослепив меня фонарём, показала мне два больших пальца: «Ты справишься!»

«Я не справляюсь», – мотнула я головой.

«Ничего не бойся. Я прослежу, чтобы ты спустилась!»

«О, я спущусь, не сомневайся! Вверх тормашками. Треснусь головой о камни, и меня похоронят вот с таким лицом», – высунув язык, я скорчила самую нелепую из всех возможных посмертных гримас и сама же усмехнулась собственному кривлянью.

Посчитав мою улыбку признаком того, что паника отступила, Вихра прощёлкнула карабин через первое шлямбурное ушко. Быстренько замуфтовала карабин и просунула в него верёвку. Сложила из кончика верёвки короткую петлю и зафиксировала её хитрым узлом. Подёргала петлю, проверила надёжность узла. Закрепила вторые карабин и верёвку за второе ушко. Скрутила свободные концы верёвок в бухты, потопталась на краю обрыва и поочерёдно швырнула их вниз. Навеска была готова.

Вихра шагнула к Гаммеру, а я отвернулась и спряталась в объятиях Насти. Зажмурившись ждала. Ни о чём не думала, просто ждала, а когда Настя меня отстранила, испугалась. Решила, что с Гаммером что-то случилось, ведь он не мог так быстро одолеть спуск, но увидела, что Вихра улыбается.

«Гам внизу?» – спросила я жестом.

«Внизу! Бегает диким козлом, кричит тарзаном и требует, чтобы его отвели к водопаду повыше и пострашнее».

Вихра наверняка хотела описать поведение Гаммера как-то иначе, но я поняла её именно так. Живо представила ликование Гаммера и малость успокоилась.

К обрыву подошла Настя. Я вынужденно присмотрелась к тому, как Вихра встёгивает основную верёвку в карабин Настиной беседки, вяжет на страховочной верёвке два схватывающих узла и лишний раз показывает, что в случае чего узлы сами затянутся и не позволят упасть.

В свете фонарей Настя выглядела пришибленной, но с обрыва шагнула уверенно. Мы с Вихрой лежали на краю обрыва и наблюдали, как она крутится вокруг своей оси, ногами упирается в стену, путается в страховочной верёвке, но затем выкручивается обратно, распутывается и продолжает сползать.

Мы провожали Настю скрещёнными лучами света, однако налобники горели слабо и едва выхватывали её из водяных брызг. Первые два отвеса она одолела без заминок, держась в полуметре от потока воды, а перед третьим, суженным отвесом на минутку замешкалась – водопад целиком занимал его ширину и дальше пройти посуху было невозможно.

Нырнув под струю, Настя окончательно пропала. Позже я различила её силуэт внизу. Рядом с ней суетился Гаммер. Он помог Насте высвободиться и замахал руками, сигнализируя, что готов принять следующего пассажира, то есть меня.

Пассажиром я оказалась скверным. Я ведь даже не поехала бейсджампить, когда нас позвал Настин бывший парень – тот, который лазал по старым фортам. Настя, правда, тоже не поехала, но вообще хотела. А я не хотела. И сейчас предпочла бы окопаться наверху. Бахнуться на попу и заявить, что не сделаю ни шагу. Посидеть тут, подождать, пока остальные доберутся до сундука, потом с радостью послушать их рассказы.

Вихра завязала два страховочных узла, аккуратными рывками проверила надёжность моей беседки, и я присмирела. Ни на какую попу не бахнулась, обошлась без заявлений. Смирившись со своей участью, наблюдала, как Вихра в малое кольцо моей восьмёрки простёгивает карабин от беседки. В большое кольцо она просунула петлю основной верёвки, следом накинула эту петлю на перемычку между кольцами. Пропущенная таким образом, верёвка изогнулась, а значит, скольжение замедлится и я совладаю с собственным весом. Достаточно не отпускать её, удерживать возле бедра справа и по чуть-чуть вытравливать.

«Всё просто!» – улыбнулась Вихра.

«Проще некуда…»

Я шагнула с обрыва.

Сползла на полтора метра и, прижавшись к отвесу, замерла. Повисла, сидя в беседке. Не понимала, что делать дальше. Забыла всё, о чём говорила Вихра. Забыла, какую руку куда пихать, и только радовалась, что пока не лечу вниз. Ревущий под боком водопад оглушал, обдавал взвесью мельчайших брызг.

Я глубоко вдохнула. Задержала дыхание.

Выдохнув, вспомнила, что нужно понемногу вытравливать основную верёвку, но намертво стиснула её в онемевшем кулаке и побоялась при попытке расслабить кулак выпустить целиком.

Вихра о чём-то кричала с кромки обрыва. Я не разобрала ни слова. Изловчилась-таки на крохотный сантиметр выпустить верёвку, затем ещё на один. Перекручиваясь, она медленно проползала через кольцо восьмёрки. Без перчатки я бы стёрла ладонь до крови! Подняв голову, увидела, что Вихра успокоилась и показывает мне два больших пальца:

«Ты молодец!»

Я не ответила. Не улыбнулась.

Отвлекись, чтобы улыбнуться, и внимание рассеется – мгновенно потеряешь контроль над руками.

Я даже не могла выпрямить ноги и на первый уступ опустилась враскорячку. Кое-как управившись с ногами, села на попу. Наверное, Вихра опять закричала, подсказывая, как именно передвигаться на уступе, а я начала осторожно отталкиваться от шершавой поверхности камня – спиной выталкивать себя ко второму отвесу.

Чудом переползла через водобойную яму. Почувствовала, до чего болят перетянутые стропами ноги и как пульсирует кулак, сжимающий основную верёвку. Спуск возобновился, и до второго уступа я добралась довольно быстро. Кажется, наловчилась в обратном альпинизме и могла бы порадоваться, но меня ждал решающий отвес, спрятанный под бурлящим потоком воды, и особой радости я не испытала.

Продвинулась к потоку уже отработанным способом, то есть спиной, сидя на попе. Оттолкнулась от поддавившей меня боковой стены, скользнула в протёсанную водой ложбину и лихо проскочила добрую треть её высоты. Мне бы продолжить в том же духе, но я перетрусила и замерла на месте.

Вода лупила по каске, по плечам, по всему телу. Я закашлялась. Ничего не видела. Вслепую барахталась. Дрыгала ногами и пыталась найти опору. Задыхаясь, осознала, что меня кружит. Испугалась, что запутаюсь в страховке. Хотела отпустить основную верёвку и последние метры пролететь. Уж лучше расшибиться, чем застрять тут и захлебнуться. Вовремя сообразила, что сделаю только хуже. Отпущу верёвку – и затянутся страховочные узлы. Вихра объясняла, как их ослабить, но я не запомнила.

Хорошо, что брючины комбинезона я по совету Вихры натянула поверх голенищ, иначе сапоги наполнились бы водой.

Плохо, что руки замёрзли. От правого кулака сейчас зависела моя жизнь, а я его совсем не чувствовала.

Хорошо, что месячные закончились.

Ну, почти закончились.

Глупые мысли. Глупая я. И трусливая, как тот суслик. Какой суслик? Не знаю! Как все трусливые суслики на свете!

Из груди вырвался надсадный вопль, и я бы сказала, что постигла свою звериную природу, пробудила скрытые во мне нечеловеческие силы, но в действительности лишь наглоталась воды. Как ни странно, этого было достаточно. Выйдя из ступора, я поползла вниз.

Удивилась тому, как басовито ревёт водопад.

Догадалась, что слышу его дно.

Вновь опустилась на попу. Оказалась по живот в воде.

Всё. Я прошла уступы. И осталась жива. Но ликовать было рано. Водопад хлестал по каске и плечам с утроенной силой.

Онемевшие пальцы не справлялись с муфтами карабинов, но ко мне подскочил Гаммер. Он быстренько совладал с креплениями и оттащил меня в сторону. Пока я приходила в себя, Вихра перебросила к нам рюкзаки и спустилась сама.

Основная верёвка, перекрученная нашими восьмёрками, закудрявилась. Вихра по возможности распрямила её и закрепила вместе со страховочной верёвкой под ближайшим валуном. Сказала, что снимет навеску на обратном пути.

Мы отошли в глубь галереи и сделали привал. Конечно, порадовались, что невзначай отмылись от грязи, но старенькие комбинезоны малость протекли, а просушить одежду было негде. Да и рюкзаки потяжелели от влаги. Главное, что их содержимое, закутанное в пакеты, не пострадало. Шум водопада по-прежнему настигал нас, мешал говорить, но теперь хотя бы не приходилось кричать и пояснять слова жестами.

– Мы здесь первые за много лет? – спросил Гаммер. – С тех пор как забили тот старый шлямбур?

– Не обязательно, – ответила Вихра. – Я могла не заметить свежие следы.

– Жаль. Но хорошо, если всё-таки первые.

– Почему?

– Значит, до сундука ещё никто не добрался.

– Увидим. Если поторопимся.

Я озябла и мгновенно откликнулась на призыв Вихры идти дальше.

Ручей, отгрохотав на каскаде, вновь присмирел и тёк рядышком по каменному ложу. Нам ещё встретились два скромных водопада, но даже я преодолела их без труда. Навешивать верёвки не потребовалось.

Галерея заросла тенями, погрузилась в пугающие сумерки, и мы поняли, что налобники опять выдохлись. Гаммер проворчал, что чувствует себя героем «Аутласта» и вообще доброй половины хорроров, где батарейки в фонарях надо менять чуть ли не каждую минуту, а сами герои вырастают задохликами и, спасаясь от чудищ, неспособны пробежать без одышки и десяти метров.

– Только пробежал – сразу запыхался. И жди, пока восстановится стамина. А тебя уже хватает Дуделка. Это из «Монструма», если что.

К счастью, в пещере за нами никто не гнался. Наше путешествие и без Дуделок было достаточно суровым испытанием моей выносливости, а моментально восстановить её, как в компьютерных играх Гаммера, то есть проглотив шоколадный батончик, я не могла. У меня и батончика не нашлось. Ни шоколадного, ни злакового, ни фруктового. А я бы не отказалась.

Вихра выглядела обеспокоенной. Сказала, что вторые комплекты батареек сели значительно быстрее первых. Они были старенькие, к тому же пару лет томились в сарае, однако, отправившись в штольню, Вихра не сомневалась в их надёжности, а теперь усомнилась. Мне бы запаниковать или хотя бы насторожиться, ведь моя собственная уверенность во многом держалась на уверенности Вихры, но следом она предупредила о скором возвращении, и я заявила, что мы должны оправдать свои мучения на чернильной многоножке и по меньшей мере достичь центра карты.

– У нас по два комплекта «Панасоников» из четырёх, – возразила Вихра. – Ровно половина.

– Возвращаться всегда быстрее, разве не так? – ответила я. – На обратном пути будем экономить батарейки!

– И как тут экономить? – спросил Гаммер.

– Мы знаем, где идти! Не будем отвлекаться на ерунду. А на привалах можно выключать свет!

– Ладно, – уступила Вихра.

Договорились идти по карте до тех пор, пока не начнут умирать третьи комплекты батареек.

– Когда свет станет таким же, – Вихра щёлкнула пальцем по налобнику, – сразу возвращаемся. Без споров. И не важно, что до второй многоножки останется совсем чуть-чуть: последняя галерея или последний лаз. Разворачиваемся – и обратно. Никаких чуть-чуть.

– А если впереди угадываются очертания сундука и в нём поблёскивает золото? – задумчиво спросил Гаммер.

Вихра посмотрела на него с недоумением.

– Всё равно возвращаемся, – отозвалась Настя.

– А если до сундука метров пятнадцать? Он в прямой видимости. Нужно только перебраться через парочку валунов.

– И как он в прямой видимости, если ещё нужно перебираться через валуны? – поинтересовалась я.

– И как в сундуке блестит золото, если он закрыт? – тут же спросила Настя. – Зачем держать сундук открытым?

Вихра тщилась уловить в наших глазах хоть толику вменяемости. Осознала, с каким детсадом отправилась на поиски сокровищ. Видя её реакцию, мы лишь распалялись. Детально проговаривали условия, при которых отвернёмся от уже различимого вдали сундука. Торговались за каждый метр, спорили о препятствиях, которые посчитаем вполне преодолимыми даже при слабом свете издыхающих фонарей. Под конец рассмеялись. Вихра нашей весёлости не разделила.

Я как никогда раньше почувствовала, что она старше нас, да и вообще нам немножко чужая. Захотелось разбить неловкость каким-нибудь умным замечанием, однако ничего уместного в голову не приходило, и я молчала.

Умные замечания нашлись у Вихры. Мы слушали её, отвечали без смешинок, и мимолётное отчуждение пропало. Достав предпоследний комплект батареек, условились повернуть к штольне, когда они подсядут, а после их замены ограничиться двумя налобниками. Включать три налобника на опасных участках. Четвёртый, принадлежавший Вихре, не включать вовсе.

– Он будет нашей страховкой. А если случится что-то неприятное, – Вихра не уточнила, о каких неприятностях идёт речь, – я с ним одна выберусь из пещеры и приведу помощь.

– А если что-то случится с тобой? – спросил Гаммер.

– Значит, помощь приведёшь ты.

– Приведу, – кивнул Гаммер и зачем-то повторил твёрже: – Приведу!

План Вихры показался безупречным, и я воспряла. Страх, что старенькие «Панасоники» помешают нам добраться до центра карты, подстегнул нас, и мы пошли на удивление бодро. Вихра продолжала отмечать пройденные развилки и, быстро сориентировавшись по карте Смирнова, безошибочно указывала нужное направление.

Поднявшись по уступам, мы без сожалений распрощались с ручьём.

Нагромождения глыб становились всё более крутыми. Обратный альпинизм перестал быть обратным, и после всех перепадов высоты я уже не могла даже приблизительно сказать, где мы находимся относительно штольни: значительно выше или значительно ниже её уровня. Вымоталась и каждый новый валун штурмовала как свой отдельный Эверест, а потом подъём прекратился.

Мы выбрались в теснину с низеньким потолком. Вынужденно пошли боком и намучились, протискивая за собой рюкзаки. Добрались до глубокого колодца, и Вихра, шедшая впереди, не рискнула с ходу обогнуть его по осыпающейся кромке. Сверившись с картой, поняла, что огибать колодец и не требуется – нужно по нему спуститься. Побоялась без страховки ползти по отвесу, местами расчерченному полками, но опасному, и занялась навеской.

В тишине и тесноте лязг пробойника оказался ужасающим. Каждый удар отдавался в затылке, словно Вихра вкручивала бур мне в голову. Я прикрыла уши руками, но это не слишком помогло.

Вихра и Гаммер сменяли друг друга и стучали молотком по очереди – вдвоём на кромке они не умещались, – а мы с Настей вынужденно мёрзли в ожидании. Старались не прижиматься к холодным стенам и приплясывали, насколько это возможно в подобной узине.

Закрепив шлямбурные крюки и верёвки, Вихра отправила нас вниз в неизменном порядке. После Гаммера и Насти пришёл мой черёд. Пропихнувшись мимо Вихры, я увидела, что у колодца стены ощутимо раздвинуты. Он был в два раза шире теснины, и я спустилась на удивление легко. Без проблем управилась с восьмёркой, не запуталась в верёвках и почувствовала себя опытным спелеологом. С нетерпением ждала следующих испытаний, готовилась помогать Вихре с навеской, а потом она назвала пройденный колодец простым, предложила воспользоваться им, чтобы заранее отработать подъём, и я присмирела.

Вихра достала из рюкзака жумар – замысловатое приспособление, напоминающее обычный карабин и оснащённое стальным кулачком зажима. Он шустро скользит по верёвке вверх, а в обратном направлении стопорится, и я с интересом его осмотрела, но мне поплохело от одной мысли зазря возвращаться в теснину. Я напомнила всем о необходимости беречь батарейки и с наигранным сожалением вернула жумар Вихре.

Колодец вывел в галерею, украшенную сероватым натёчным декором. Развилок пока не предвиделось, и мы уверенно шли вперёд. Петляли между конусообразными сталагмитами, продирались через сталагнатовые решётки – они разбивали галерею на отдельные тюремные камеры, – наконец выбрались к более свободному проходу и обнаружили продолжение недавно покинутого ручья. Или это другой ручей? Как бы там ни было, вода стелилась худенькой лентой. Мы смело топали прямиком по выглаженному течением руслу, и Гаммер развлекал нас рассказами об ужасах фараоновой болезни, которая поражает археологов, вдыхающих споры ядовитого грибка.

– Только археологов? – уточнила Настя. – Тогда нам бояться нечего.

– И охотников за сокровищами! – поспешил заявить Гаммер. – Любого, кто вдохнёт споры! У тебя подскакивает температура, воспаляется всё, что может воспалиться, ты кашляешь кровью и умираешь в страшных муках.

Гаммер с улыбкой заверил нас, что фараонову болезнь легко подхватить во многих современных пещерах – совсем не обязательно вскрывать гробницу Тутанхамона, – и я не понимала, придумал он эту страшилку, выцепил из всяких «Дьявольских колоний» или прочитал в одном из научных журналов, которые выписывал его папа, Давид Иосифович. Не знаю, почему Гаммер решил, что подобные разговоры помогут мне и Насте отвлечься от холода, усталости и страха перед новыми выкрутасами нашей замечательной тектонической пещеры. Когда же он умолк, я и сама рассказала о загадочной болезни, поразившей кладоискателей в подземельях тевтонского замка Рагнит, чьи руины до сих пор красуются у границы между Калининградской областью и Литвой.

– Кладоискатели тоже умерли в страшных муках? – поинтересовался Гаммер.

– А то!

Настя не выдержала. Шикнув, заставила нас умолкнуть. Довольные, мы с Гаммером усмехнулись, и Гаммер попробовал завести речь о привидениях, но тут уж шикнула я. Никаких привидений, пока мы не вернёмся в свою уютную, тёплую овчарню!

Галерея расширилась. Мы одолели последнюю поросль сталагмитов и выбрались в просторный зал. Стены зала подпирал хаотичный глыбовый навал, остальное пространство было усыпано незначительными валунами, а в центре торчал массивный скальный обломок, преградивший путь ручью. Вода могла пойти в обход, но отыскала в основании обломка лазейку и за долгие годы расточила её до полноценного, сантиметров восемьдесят в диаметре, сливного отверстия, уводящего в недоступную нам глубь.

Прогулявшись до обломка, я увидела в потолке над ним рваный купол, откуда он, надо полагать, в своё время вывалился. Заглянула в сливное отверстие и поняла, что туда можно провалиться. Зачем-то представила, как делаю неосторожный шаг, поскальзываюсь и вместе с ручьём устремляюсь в толщу скальной породы. Мгновенно погружаюсь в непроницаемый мрак. Меня несёт по каменной трубе. Труба сужается, скольжение замедляется, и вот я докатываюсь до такой узины, откуда не скатиться глубже, и намертво закупориваю ход. Вода прибывает и постепенно накрывает меня с головой. Наверху, в зале, ещё никто не заметил моего исчезновения – всё произошло моментально! – а метрах в тридцати или сорока под залом я доживаю последние секунды, не в силах крикнуть или пошевелиться. И я уже задохнусь, когда Настя вдруг спросит: «А где Оля?» Все бросятся меня искать. Увидят, как набухает и растекается по полу ручей. Заметят, что слив засорился, и с ужасом осозна́ют, чем именно его засорило.

Испугавшись собственных фантазий, я отпрянула от скального обломка. Споткнулась о влажный камень и упала. Засучив ногами, отползла от сливного отверстия, словно боялась, что оно засосёт меня, как пробоина в борту комического корабля. Запретила себе приближаться к нему и Насте сказала держаться от него подальше. Настя лишь пожала плечами.

Зал мне совершенно не понравился. Я бы предпочла скорее уйти отсюда, однако выяснилось, что идти нам некуда.

Вихра и Гаммер ощупали стены и нашли парочку ветродуйных щелей. Попробовали протиснуться в одну из них. Убедились, что они непроходимы. Затем обнаружили грот. Он был отмечен на чернильной карте как тупиковый, но Вихра обследовала его целиком. Разбитый рваными котлами, он действительно вывел в тупик.

– Мы не заблудились? – уточнила Настя.

– Нет… – Вихра уткнулась в карту. – С колодцем ошибиться трудно, а дальше и заблудиться негде. Всё верно. Та галерея, – Вихра пальцем указала на проход, из которого мы выбрались, – обозначена обычной линией. Мы попали в утолщение, что соответствует обозначению зала. Теперь нужно идти по короткой и тонкой линии. Она выводит в соседнюю полость.

Мы вчетвером обыскали глыбовый навал. Сунулись в каждый промежуток, в каждую трещину. Откатили парочку подвижных валунов, заново обследовали грот и прогулялись в обратном направлении по галерее, заподозрив, что нужный проход открывается там. Ничего не нашли.

– И что это значит? – спросил Гаммер.

– Значит, что карта ведёт в камин, – вздохнув, ответила Вихра.

Я не сразу поняла, о каком камине речь, а когда увидела, что Вихра направилась к скальному обломку в центре зала, похолодела от ужаса.

– Ну нет… – выдавила я, даже не пошевелив губами.

Мы сгрудились у сливного отверстия. Я предусмотрительно встала за спиной Гаммера, обеими руками вцепилась в его комбинезон. Меня малость потряхивало, а Гаммер выглядел довольным.

– Ты была в аквапарке?

– Очень смешно, Гам, – прошептала я.

– И мы… полезем в эту дыру? – нахмурилась Настя.

– Смоемся! – хохотнул Гаммер.

Вихра, наклонившись, посветила в камин.

– Что там? – спросила я.

– Ничего.

В голове роились десятки отговорок. Нет, сотни! Сотни здравых, логичных поводов прекратить поиск сокровищ. Я судорожно перебирала их, не зная, какой озвучить первым, и в тишине отчётливо слышала, как утробно гудит сливное отверстие. Никаких сомнений: оно вело прямиком в ад.

– Как спускаться? – уточнила Настя.

«Никак!» – я прижалась к Гаммеру.

– Как обычно, – ответила Вихра. – Но со страховкой тут не получится. Тесновато.

«Да вы все с ума посходили!» – мысленно воскликнула я.

– Спустимся по верёвке на пару метров, – продолжила Вихра, – а там будет видно.

«Там ничего не будет видно! Там мрак! Там конец всему!»

– У меня есть кандидат, – сказала Настя. – Помнится, кто-то собирался нырнуть под причал у заливинского маяка. Хвастал, что отлично плавает.

«Настя!»

– Согласен! – заявил Гаммер. – Я пойду первый.

В голосе Гаммера прозвучала обида. Кажется, он расстроился, что Настя лишила его возможности вызваться добровольцем.

– Да я пошутила…

– А я не шучу.

– Уверен? – спросила Вихра.

«Нет!»

– Уверен.

– Хорошо.

«Плохо!»

Я зажмурилась. Не выпускала Гаммера. Слышала, как Вихра стучит пробойником, затем советует Гаммеру упираться ногами в стенку камина, чтобы дополнительно контролировать спуск.

– И не поднимай голову.

– Почему?

– Чтобы не наглотаться воды. Поток слабый, но будет лить на голову.

Гаммер легко высвободился из моей хватки. Открыв глаза, я увидела, как он наладил себе восьмёрку и со слепым азартом встал на краю камина. Почувствовала, что теряю равновесие. Осторожно села на камни и прошептала:

– Не ходи.

Гаммер рассмеялся:

– А когда ты была агентом, ты обожала смываться. Каждую субботу заводила: «Давай смоемся, Джей! Смоемся!»

Гаммер явно бредил, что ни капельки не придавало мне уверенности. А ещё он боялся. Я это видела по глазам. И нарочно хорохорился, чтобы доказать обратное. Даже холостыми ударами перезарядил руки, как Кларк Кент в той сцене с Томом Крузом.

– Полегче. – Вихра заметила взвинченность Гаммера. – Лучше без резких движений. И давай я сама сунусь в камин. Просто сунусь, удостоверюсь, что там всё в порядке, а уж первопроходцем отправишься ты.

«Да! Да!»

– Нет!

Гаммер правой рукой зажал верёвку у бедра. На прощание похлопал скальный обломок и спиной шагнул к камину. Потихоньку вытравливая верёвку, начал погружаться. Я понадеялась, что он не протиснется в отверстие. Застрянет и вынужденно откажется от задуманного. Но Гаммер протиснулся. Погрузился по грудь и замер. Усомнился? Нет… Болтал ногами – ощупывал узину каменной трубы. Ручей разливался по комбинезону, поддавливал, но Гаммер не торопился. Сказал, что ниже русло становится пологим.

– Тут ощутимый изгиб.

– Хорошо, – качнула головой Вихра.

– И вроде бы расширяется.

– Потом может и сузиться.

– Сейчас узнаем!

Гаммер поймал мой взгляд и ободряюще улыбнулся. Не удовлетворившись этим, на прощание махнул правой рукой. Я в немом крике раскрыла рот. Раньше всех осознала, что произошло. Раньше Вихры, Насти и самого Гаммера. Чтобы махнуть рукой, он, забывшись, отпустил верёвку. Или не забылся и понадеялся, что надёжно упирается ногами в стенку камина. Или… Страховочной верёвки нет. Самозатягивающихся узлов нет. Гаммер исчез. Провалился в каменную трубу. Верёвка дёрнулась, приподнялась дугой над сливным отверстием и безвольно легла обратно.

Я почувствовала боль в руке. Поняла, что пальцами впиваюсь в камни. Сидела с раскрытым ртом, не в силах выдавить ни слова, ни звука.

Краем глаза увидела, как Настя, пошатнувшись, опустилась на колени.

Два наших фонаря были направлены на камин, а третий фонарь почему-то выплясывал по сторонам.

Вихра подбежала к сливному отверстию. Подцепила верёвку, закрепила её на восьмёрке и ногами вперёд нырнула вслед за Гаммером. Ушла вглубь почти так же стремительно.

Мы с Настей остались одни.

Глава одиннадцатая

Зал обманутых надежд

Вихра рассказывала, как Страхил в молодости разводил в бидонах тёмно-оранжевый порошок флуоресцеина и, случайно распылив его, смешно отплёвывался густой зеленью, потому что порошок в воде и, соответственно, в слюне становился зелёным. Страхил опрокидывал бидоны в речушку, убегавшую из открытых ложбин в неизведанные недра горы, затем объезжал ближайшие русла и надеялся, что они окрасятся. Не доверяя глазам, набирал воду в стакан и добавлял пару капель нашатырного спирта, делавшего различимым даже слабый раствор флуоресцеина. Ну или ждал, когда жители горных деревушек, напуганные необычным цветом воды, заговорят о скором конце света. Заметив подкрашенное течение, Страхил устанавливал связь между двумя с виду несвязанными речушками, а главное, определял, что их единое русло проходит по целостной и, возможно, доступной пещере, ведь глинистые или песчаные заторы отфильтровали бы флуоресцеин и наружу он бы не просочился.

Полученные данные Страхил передавал спелеологам, и они отправлялись искать вход в пещеру, о существовании которой раньше не подозревали, – отыскав вход, проводили топографическую съёмку и высчитывали наилучшее место для бурения скважины. Пробурившись до прежде спрятанного потока, инженеры перехватывали его и в дальнейшем использовали для работ на руднике.

Страхил однажды отвёз ещё маленькую Вихру посмотреть, как работает обеспеченная им гидроэлектростанция. Увиденное ей не понравилось. Она не могла толком сформулировать свои мысли и не призналась, что её ужаснул рассказ о выпотрошенной древней горе. Потом подросла и сформулировала, а папе всё равно не призналась. У них нашлись и другие поводы для разногласий.

Глядя на опустевшую дыру, я почему-то вспомнила эту историю. Представила, как Гаммер скользит по трубе запутанного русла. Изгибаясь, безвольно повторяет её излучины. Бьётся и режется об острые кромки. Они сдирают с него одежду. Сдирают кожу. Застряв, Гаммер окрасит речку кровью, как Страхил окрашивал речки флуоресцеином. Из-под Кован Кая она выйдет не зелёная, а красная, но провозгласить скорый конец света будет некому, потому что деревушки стоят заброшенные и необычный цвет воды никого не испугает.

Настя поднялась на ноги. Подошла к скальному обломку и затаилась. Наверное, ждала, что из сливного отверстия вот-вот появится Вихра, и хотела ей помочь, но Вихра не появлялась. Даже совладав с молниеносным спуском и не застряв в каменной трубе, без жумаров она в зал не вернётся: висит сейчас на верёвке и не может надышаться из-за накатывающей воды.

«Надо сбросить ей жумар».

Первая рациональная мысль за последние минуты отрешения.

Мне бы ринуться к рюкзаку Вихры, найти жумар, привязать его к запасной верёвке и аккуратно переправить вниз, но я не сдвинулась с места. Так и сидела. Ждала, что камин, как в моих фантазиях, переполнится водой.

Настя склонилась к шлямбурному крюку. Зачем-то взялась за верёвку и… почти без сопротивления вытянула добрые полметра. Я не поняла, что это значит. Встала и на слабых ногах подошла к камину. Подёргала верёвку. Ощутив её вес, могла точно сказать, что тела́ двух людей весят больше.

«Почему?» – взглядом спросила Настя.

Я сообразила, что лёгкость верёвки говорит о худшем. Ни Гаммер, ни Вихра не были к ней прикреплены. Они сорвались. Их унесло дальше по трубе, а верёвка теперь болталась свободная, утяжелённая лишь собственной длиной и напором воды. Значит, и жумар бросать некому.

– Думаешь, они…

Не договорив, Настя резко опустилась на живот, прильнула к кромке камина. Вздрогнув, я навалилась ей на ноги, вцепилась в пояс её комбинезона. Задумалась, что́ меня пугает больше: то, что Настя упадёт в сливное отверстие и погибнет, или то, что я останусь совсем одна. Нет… одна я не останусь. Просто нырну следом. И всё.

– Слышишь?! – Настя оборвала мои мысли.

Я нехотя подползла к сливному отверстию. Увидела ожившие Настины глаза, наметившуюся улыбку её губ и в привычном рокоте воды различила отдалённое ворчание внутренностей камина. Он будто силился переварить проглоченных людей и жаловался на их худосочность.

– Ты слышишь?! – вновь спросила Настя.

– Я…

– Это голос!

«Голос?»

Сердце, до того стучавшее безвольно, заколотилось в исступлении, и меня немножко повело. Я бы упала в обморок, если бы стояла на ногах, а так отдышалась, закрыла глаза, сосредоточилась и уловила голос! Кто-то кричал из далёких глубин камина!

– Да! – Открыв глаза, я на радостях обхватила Настю за плечи.

– Тише ты! – Настя вывернулась из моих объятий.

Кричали странно. Гулко, отрывисто. До нас долетали лишь разрозненные слова. Точнее, их кусочки. Постепенно я поняла, что крик повторяется. Как зацикленное краткое сообщение.

– Кричат по слогам! – догадалась Настя.

– Думаешь, это Гаммер?

Настя не ответила.

Освоившись, я разобрала все три слога. Радость мгновенно испарилась. Затылок свело от боли и холода.

– По-мо-ги? – с дрожью прошептала я.

– Нет… – Настя неуверенно мотнула головой. Затем повторила более твёрдо: – Нет! Точно не «помоги».

– Тогда что?

– Ду-ра-ки?

Я опять прислушалась. Действительно похоже на «дураки». Но в этом не было никакого смысла!

– Крюк-но-ги? – предположила Настя.

Голос искажался, словно доносился со дна гигантской бочки. Я даже не понимала, кто кричит, Гаммер или Вихра.

– Или мо-лод-цы? – гадала Настя.

Казалось, что голос приходит из таких глубин, куда не опускался ни один из штреков заброшенного маджаровского рудника, но я старалась об этом не думать, а потом вдруг как по щелчку сообразила:

– Рюк-за-ки!

– Рюкзаки? Похоже. Значит…

– Они живы! – рассмеялась я и зачем-то закричала в сливное отверстие: – Они прошли камин! Они живы! Карта не обманула!

– А теперь хотят, чтобы мы сбросили рюкзаки?

– Да! И чтобы мы сами лезли вниз.

– Ну замечательно.

Настя ворчала, но я-то видела, что она сияет от счастья. Вновь обняла её и растормошила бы хорошенько, если бы не боялась, что мы, заигравшись, свалимся в дыру.

После моих криков голос в каменной трубе оборвался. С минуту мы различали лишь гул ручья, затем голос вернулся, но уже с другим посланием. Мы с Настей притихли.

– Ба-ла-ган? – я озвучила первое, что пришло в голову.

– По-шло-на?

– По-шта-нам?

– Пол-сло-на?

– По слогам! – догадалась я и прокричала: – Да мы поняли, что по слогам, поняли! Сейчас сбросим рюкзаки! И сами спустимся!

– Эм, – Настя посмотрела на меня. – Ты точно поняла, что говорить нужно по слогам?

– Ой…

Мы с Настей немножко поспорили, каким словом отозваться. В голову лезла всякая дурость. То слово подбиралось сложное, то слоги в нём грозились слиться в нечленораздельное «о-о-о» или «а-а-а».

Не подобрав ничего путного, мы просто прокричали:

– Рюк-за-ки!

Вскоре различили ответ:

– Рюк-за-ки.

– Вот и поговорили, – буркнула Настя.

Наверное, всё-таки мы слышали Гаммера. Вряд ли Вихра кричала бы по-русски. И хорошо. Английские слова мы бы не распознали. «Backpacks» приняли бы за «крэкс, фэкс, пэкс», а «syllables» – за какое-нибудь «снип-снап-снурре» и после подобного волшебства решили бы, что необратимо потеряли рассудок.

Побоялись начинать с громоздких рюкзаков Гаммера и Вихры. Взяли мой рюкзачок. В последний момент рассудили, что бросать его – не лучшая затея. Не хватало, чтобы он вылетел шаром для боулинга и посшибал там Вихру с Гаммером, и мы с Настей предпочли воспользоваться верёвкой. Вытащив её из камина – с каждым хватом она шла всё легче, – накрутили побольше узлов на лямки. Получилась ерунда. Развязали. Затянули два аккуратных узла. Столкнули рюкзачок в отверстие. Выдавали ходовой конец и одновременно прислушивались, не повторится ли крик.

Мы едва выдали четверть верёвки, когда тяжесть рюкзачка перестала ощущаться.

– Застрял? – спросила я.

Настя пожала плечами.

Пока мы соображали, как поступить, за верёвку дважды ощутимо дёрнули. Адресат получил посылку! Камин оказался не таким уж глубоким! В нём было от силы метров семь.

Вытянув пустую верёвку, мы с Настей убедились, что голос в трубе нам не почудился, и позволили себе окончательно поверить, что Гаммер и Вихра живы! Благоразумно отошли на пару шагов от сливного отверстия и, закричав, запрыгали на месте. Сбились на безудержный вопль ликования, запыхались и оборвали его смехом.

Взялись за рюкзаки, переправили их вниз и сами подготовились к спуску. Мне не терпелось обнять Гаммера и Вихру, но я привыкла пропускать Настю, да и побаивалась камина. В то же время оставаться одна не хотела. Представляла, как Настя скользнёт в сливное отверстие, а из ветродуйных щелей опустевшего зала засочатся призраки шахтёров и каких-нибудь фракийцев, стерегущих свои сокровища… Нет, я понимала, что это полнейшая глупость, но протянула Насте кулак. Мы поспорили, и на «раз-два-три» я выкинула бумагу. Настя выкинула камень. На том и порешили.

Настя помогла мне с беседкой, убедилась, что я совладала с восьмёркой, и попросила обойтись без прощальных взмахов. Усмехнувшись, я шагнула в каменную трубу.

По каске и плечам заструилась вода. Дышать стало тяжело. Я сказала себе, что наградой меня ждёт сундук с золотом, но не слишком ободрилась. Приятнее было думать, как я вернусь домой. Сяду за стол в торговом зале «Ратсхофа». Мама заварит чай со смородиной, принесёт тарелку с творожными колечками. Две тарелки! На одной – колечки, на другой – корзиночки с повидлом и кремовой розочкой. Я буду скусывать розочки и живописать пещеру Смирнова. Да уж, Конвэй из «Потерянного горизонта» прав: я почувствовала, что готова к любым трудностям, лишь бы в конце вознаградить себя маленькими удобствами.

Камин метра полтора вёл отвесно, затем расширился и повёл дугой. Всё бы хорошо, но верёвка задралась и теперь тёрлась об изгиб потолка. Не получалось найти удобное положение. Я крутилась в потоке воды. Он и отдалённо не напоминал недавний водопад, но всё же доставлял неудобство.

Я отладила ход верёвки так, чтобы она не мешала лежать на спине. Могла бы скатиться, как по трубе аквапарка, но продвигалась медленно, без рывков. Ощутив под спиной бугор, не порывалась его обогнуть и безучастно смотрела на высвеченный налобником ребристый потолок.

Рокот ручья оглушал, разгонял мысли, оставляя смутные чувства, но я привыкла к подобным испытаниям и терпеливо ждала, когда завершится спуск.

Потолок резко ушёл вверх. Верёвка задралась ещё выше, я больше не могла сползать на спине и сползала раскорякой, немножко потерявшись в пространстве. Силилась принять удобное положение и только вертелась, как пойманная на крючок рыба, а в следующее мгновение ослепла от яркого света и притихла. Кто-то подхватил меня за подмышки и потянул в сторону.

Рокот воды ослаб и сменил тональность, но остался поблизости. Я попробовала самостоятельно закрепиться на ногах, но сапоги почему-то заскользили, и я повисла на руках Вихры. Да, я уже разглядела, что на выходе из камина меня встретила именно Вихра.

– Не спеши, – сказала она. – Тут скользко.

– Ты живая?

– Как видишь.

– А Гаммер?

– Все живы, все невредимы, не переживай.

Вихра высвободила мою восьмёрку, и я наконец осмотрелась. Увидела, что раструб каменной трубы вывел в скромную полость, зажатую между отвесными стенами и непропорционально высоким потолком. Наклонный пол покрывала илистая грязно-коричневая глина, исполосованная потоками воды. Ходить здесь, да и просто удерживать равновесие было трудно. Я сделала несколько шагов, исполнила парочку кульбитов и предпочла опуститься на четвереньки – сползла к стене, под которой на рюкзаках сидел присмиревший, но в общем довольный Гаммер. Села рядышком и посветила в сторону Вихры. Уцепившись за верёвку, она просунулась в раструб и готовилась принять Настю.

– Ну и балда ты, Андрюша, – вздохнула я.

– Ого! – удивился Гаммер. – Андрюшей ты меня в последний раз называла, когда…

– Да, когда ты свалился в Преголю и тебя вылавливали всей набережной.

– Я тогда сам выбрался.

– Ну да.

– И сейчас всё обошлось.

– А в следующий раз может не обойтись.

– Это точно. Я ведь чуть не улетел в колодец.

Из полости открывалось два выхода. Один вёл в узенькую галерею, второй – прямиком в колодец. По словам Гаммера, он вылетел из камина и заскользил по глине. Скользил в темноте, потому что в камине с каски сорвало налобный фонарь. Хватался за верёвку, но только прожигал перчатки, а затем ударился о стену. Повезло, что ударился ногами. И повезло, что, ошеломлённый падением, поднялся не сразу. От колодца его отделило не больше метра. Мог бы сорваться в него и там уж наверняка разбиться.

– Испугался? – спросила я.

– Ну, пару кирпичей отложил. На новый дом не хватит, но ничего. Ещё так полетаю – и построю особнячок не хуже того Гнезда стервятника.

– Он не из кирпича.

– Зануда…

Мы тихонько рассмеялись, и я закрыла глаза. Почувствовала лёгкость в голове, словно мне в затылок подул ветерок. Уснула бы, но дрожала от холода и даже задремать толком не смогла. Ещё и ноги пульсировали от усталости. Я полулежала под стеной, а они будто ожили отдельно от меня – выпали из суставов и самостоятельно ушли на поиски сокровищ.

Когда к нам присоединилась Настя, мы засуетились, набросили на плечи рюкзаки, и Вихра мельком заглянула в колодец. Промолвила, что он идёт уступами и опускается метров на десять. Наверное, Гаммер представил, как летел бы на такую глубину. К счастью, балансировать на уступах или делать навеску нам не пришлось. Сверившись с картой, Вихра указала в галерею, и мы, разбитые, перепачканные в глине, покинули негостеприимную полость.

Ручей, вытекавший из камина, почти весь уходил в колодец. В галерею попадала едва приметная струйка. Вскоре она затерялась в рыхлом галечном настиле, а Вихра показала нам тёмные желобки на стенах. Сказала, что они отмечают прежние уровни воды. Временами галерея превращалась в полноводное русло, и это объясняло, почему в ней нет крупных камней, сталагмитов и других препятствий. Идти было легко, и галька задорно хрустела под сапогами.

Чем шире становилась галерея, тем чаще на низком потолке проступал натёчный декор. Серая и будто мятая порода стен сменялась плотным наслоением сланцевых плит, и в их стыках поблёскивали то серебристые, то синеватые прожилки. Гул камина отдалился. В тишине, нарушаемой лишь звуками наших шагов и поскрипыванием влажных креплений рюкзаков, мы перебрались в громадный зал, и он повсюду, куда только дотягивались лучи фонарей, был уставлен молочно-белыми сталагмитами разной высоты. Мы угодили в настоящий лабиринт, и продвижение замедлилось.

Зал оказался чуть ли не самым просторным из всех, что нам встретились в пещере Смирнова. Судя по карте, впереди открывались два прохода, и нам бы поторопиться к ним, но мы шли без особого рвения. Медленно петляли, осматривали худенькие, жердеподобные сталагмиты и расположенные по соседству крупные, рассевшиеся внушительным конусом.

В местах, где потолок опускался на высоту трёх-четырёх метров, угадывались массивные натёки с забавными, похожими на вымя сталактитами, словно где-то наверху опрокинулись десятки цистерн с молоком – оно просочилось в зал и, схваченное пещерной прохладой, застыло. Я сказала об этом вслух. Настя и Гаммер усмехнулись, а Вихра отметила, что в каком-то смысле я права.

– Это в каком? – удивилась я.

Вихра пояснила, что натёчные образования растут веками. Капля дождя, упав на гору, растворяет в себе частичку известковой породы, вместе с ней просачивается в щели, проникает в глубь горы, пока не достигнет полости, – там повисает, а потом срывается и оставляет на потолке крохотное пятнышко карбоната кальция. С такого пятнышка и начинаются сталактиты, даже самые крупные из них. Упав на пол, капля просачивается дальше или испаряется и опять же оставляет известковый след, из которого в свою очередь вырастает сталагмит.

Миллионы капель повторяют один путь, и натёчный слой постепенно увеличивается: сверху вытягивается сосулькой, а снизу поднимается приземистой пирамидкой. Проходят сотни и тысячи лет, прежде чем они соединяются, создавая колонну сталагната. Толстые и прочные, прутья сталагнатовых решёток порой растут очень тесно, и пробраться между ними не получается даже со скальным молотком.

Настя проворчала, что путается в сталактитах и сталагмитах.

– Теперь ещё сталагнаты! Что дальше? Сталагбуты?

Вихра как-то чересчур серьёзно ответила, что о сталагбутах не слышала, хотя знала немало иных названий. Добавила, что и сама в детстве путалась, но Страхил придумал для неё лёгкий способ запомнить отличие.

– Это работает на болгарском, – сказала Вихра. – И на английском. На русском, наверное, тоже сработает. Всё просто. Нужно ориентироваться по букве, отличающей одно название от другого. Она графически показывает, как именно растёт известковый нарост. Или не известковый, натёчные образования ещё бывают соляные и…

– Господи, какая муть, – по-русски прошептала Настя.

– В общем, слушай. В слове «сталактит» такая буква – «т». И она, то есть буква, похожа на сосульку. Ну или на шип. Главное, что смотрит остриём вниз. Вот и сталактит растёт аналогично: крепится к потолку и свисает. В «сталагмит» такая буква…

– …«м»! – подхватила я. – И она похожа на два зуба, которые смотрят вверх. А в «сталагнат» буква «н» похожа на две колонны, соединённые перемычкой, и сразу видно, что речь о натёчных колоннах!

– Верно.

Я поняла, что по серьёзности Вихры можно судить о том, насколько она устала. Раньше Вихра охотно отвечала улыбкой на улыбку, смеялась над нашими шутками, а сейчас ко всему относилась с преувеличенной серьёзностью. Я порадовалась, что Гаммер и Настя другие. Вымотавшись, они дурили, ворчали, порой ругались, но смешливости не утрачивали, и это помогало им преодолевать любые трудности.

Мы продолжили петлять в обход крупных сталагмитов, и я сказала, что формально три упомянутых названия отличаются не только буквами «т», «м» и «н». Если уж формулировать правило, лучше говорить о согласных перед ударными гласными, и тогда никто не запутается. Вникать в мои придирки никто не захотел, и мы минутку шли молча, а потом, не сговариваясь, остановились. Поняли, что дальше по пещере Смирнова не продвинемся.

И мы бы напряглись для финального рывка, если бы точно знали, что сундук спрятан в центре карты, но пересечь обе чернильные многоножки за одну вылазку посчитали невозможным. Мы даже не были уверены, что в конце второй многоножки откроется выход наружу, а уж для прохождения всей пещеры в обе стороны определённо требовалось больше припасов, батареек и верёвок.

Предвкушая скорый привал, моё тело поддалось слабости. По нему разлилась угнетающая тяжесть. Я только удивлялась, каким чудом вообще стою. Приключение с камином впрыснуло в мои вены последние капли адреналина, и я ещё продержалась на нём, как на последних каплях топлива, а сейчас мои баки опустели и требовали немедленной заправки. Я почувствовала себя старой ржавой машиной вроде пыжика, в бардачке которого мы нашли брошюру заливинского маяка.

Никто не торопился вслух признать поражение. В наших сжатых губах, запавших глазах, да и во всём облике читалось упрямство, граничащее с одержимостью. Мы будто ждали, когда кто-нибудь из нас грохнется в обморок, а первой в обморок грохнулась бы я, и мне бы хоть чуточку поныть, поскулить, но все молчали, и я молчала.

– Фонари светят слабее, – сказала Вихра.

Я моментально вытащила руку из левой лямки. Рюкзачок скользнул на гальку. Шмякнулся так, словно в нём было килограммов двадцать, не меньше. У меня предательски подогнулись ноги, и, поймав спиной ближайший сталагмит, я сползла на пол. Наверное, это выглядело вполне ловким, почти акробатическим движением, потому что никто не бросился мне помогать, не спросил, хорошо ли я себя чувствую, и слава богу – не пришлось притворяться. Я склонила голову и в одну секунду уснула.

Спала недолго. Да в действительности и не спала вовсе – нырнула в гудящий, напитанный электричеством мрак и тут же из него вынырнула.

Рядом шлёпнулись ещё три рюкзака. Гаммер и Настя сели, прислонившись спиной к соседнему сталагмиту, а Вихра лишь подбоченилась и о чём-то задумалась.

– Который час? – спросила Настя.

Выяснилось, что смартфоны у нас разрядились. Даже у Гаммера. После шкуродёра он выключил свою «Сяоми» и заботливо закрутил в целлофан – с тех пор не пробовал включить, а теперь попробовал и увидел, что она не реагирует.

– Это от холода, – вздохнул Гаммер. – И влаги. А у тебя?

– Тухло, – отозвалась Настя и постучала по чёрному экрану айфона.

Наручных часов ни у кого не нашлось. Вихра призналась, что у неё были подаренные Страхилом – водонепроницаемые, с подсветкой и прочими радостями туристической жизни, – однако она их давно не носила. Мы принялись гадать, на сколько затянулось наше путешествие в глубь Кован Кая. Разброс получился впечатляющий, хотя Гаммер, наверное, пошутил, когда сказал, что, по его ощущениям, время близится к рассвету. Или не пошутил? Не могли же мы провести в пещере почти сутки? Или могли?.. Я как-то больше поверила Вихре, предположившей, что сейчас полночь. В любом случае мы сошлись на том, что снаружи темно.

– Мама ждёт, что сегодня вечером мы вернёмся в Созополь, – промолвила Настя.

– Сегодня? – переспросил Гаммер.

– Ну, если считать, что уже новый день.

– Да… наша орнитологическая поездка затянулась.

– Орнитологическая? – удивилась Вихра.

Гаммер объяснил ей, под каким предлогом мы улизнули от тёти Вики, а я подумала, что время для меня окончательно утратило привычные грани. Мы уехали из Созополя семь дней назад. Семь дней! Целая неделя! Это много или мало? Я вот не могла вспомнить некоторые недели прошлого лета. Они растворились, как брошенные в воду кубики белого сахара, а неделя в Родопах вместила столько событий, переживаний, и я уже чувствовала, что она оседает в моей памяти закаменевшим куском сахара тростникового. И если бы воспоминания были сливочным маслом, а время – хлебом, я бы сказала, что дней, проведённых в Болгарии, мне хватит на тысячи бутербродов – по одному на каждый вечер, когда мне в будущем захочется вспомнить наши приключения.

– Чудненько, – прошептала я вслух. – Я проголодалась. Выдохлась. И состарилась.

– Состарилась? – Гаммер меня услышал.

– Да, Гам. Лезут старческие мысли. Значит, состарилась. Лет на пять как минимум.

– Как в пещере из «Ловушки времени»?

– Да, Гам… – согласилась я, не представляя, о чём он говорит.

– Так мы что, – спросила Настя, – отдохнём и пойдём к штольне?

– Не просто отдохнём, – ответила Вихра. – Поедим, поспим и тогда двинемся назад.

– О-о, – не слишком бодро, но вполне жизнерадостно отозвалась Настя. – Тут ляжем?

– Нет, тут тесновато. Если уж спать, то со всеми удобствами.

– А можно я посплю под этим сталагмитом? – почти беззвучно, одними губами проворчала я. – Зачем куда-то ходить?!

– Ждите здесь, – сказала Вихра. – Я поищу место.

Подняться на ноги сейчас было не проще, чем подняться на двадцатиметровый каскад, и я мысленно возблагодарила Вихру. Дотянувшись до неё, непременно расцеловала бы – чумазую, серьёзную, немножко чужую, но такую добрую и вообще замечательную.

– И выключите фонари, – добавила Вихра, прежде чем уйти.

Настя сразу выключила налобник. Гаммеру выключать было нечего. Его фонарь пропал – развалился и частично улетел в колодец. Мне же потребовалось несколько секунд, чтобы собраться с силами и поднести руку к каске, нащупать тугую кнопку и вдавить её до различимого щелчка. Когда мы погрузились в темноту, Гаммер, кряхтя, побрёл помогать Вихре.

Я ждала, что опять усну и уж теперь по-настоящему, но даже не закрыла глаза. Следила за отсветами блуждающего по залу фонаря, прислушивалась к голосам Вихры и Гаммера. Им никак не удавалось найти достаточно просторный закуток – весь зал, который мы с Настей назвали Залом обманутых надежд, был утыкан сталагмитами, как гвоздями утыкано ложе йога. Ну, одного из тех йогов, кто любит валяться на гвоздях.

Гаммер предложил заночевать в недавней галерее. Вихра ответила, что галерея сырая. Их слова кувыркались по залу, разрозненными эхами накатывали со всех сторон, и я не всегда понимала, о чём идёт речь, да и не слишком старалась понять. Только испугалась, что Вихра и Гаммер предложат вернуться в зал над камином. Не предложили. Петляли где-то поблизости, затем выбрали галечный пятачок и отнесли рюкзаки туда. Вот бы и меня кто-нибудь отнёс! Или оттащил. Или отволок. Неважно. Я бы не сопротивлялась.

Жалкие десять метров до галечного пятачка вымотали больше любого шкуродёра, но я их преодолела. Бок о бок с Настей рухнула под очередной сталагмит. Безучастно наблюдала, как Гаммер и Вихра обустраивают лагерь.

Первым делом они надули два коврика. Туристические коврики, судя по всему, должны были надуться сами, но лишь чуточку пошипели открытым клапаном и малость расправились. Гаммеру и Вихре пришлось напрячь свои лёгкие.

Бросив коврики на гальку, Гаммер достал два двойных спальника. Мне не хотелось отпускать его к Вихре. Тут не было ничего особенного – ну легли бы они вместе, и что? – но внутри заворочался глупый червячок недовольства. В то же время я бы предпочла лечь с Настей и ломала голову, на какие пары нам разбиться, пока не выяснила, что спальники нарочно подобраны зеркальные. У одного молния располагалась слева, у другого – справа, и Вихра быстренько соединила их в один огромный мешок на четверых.

Мы с Настей, не дожидаясь приглашения, стянули сапоги, каски, перчатки и грязнющие комбинезоны. Подкасники и прочую одежду не сняли, хотя от влажного подкасника жутко чесалась голова. Заползли в спальник. Не побрезговали подтащить под голову перепачканные в глине рюкзачки – лучшей подушки не нашлось.

Я легла бочком к Насте. Она буркнула, что от меня пахнет дохлой крысой, и повернулась ко мне спиной, а Гаммер, помогавший Вихре распаковывать еду, услышал бурчание Насти и зачем-то ляпнул, что видел неподалёку трупик летучей мыши. Ну вот серьёзно?! Почему бы Гаммеру иногда просто не промолчать? Хорошо хоть, он ограничился этим кратким замечанием, а мог бы нафантазировать целое мышиное кладбище с покосившимися надгробиями и крылатыми призраками, непременно обозлёнными и алчущими человеческой крови.

Когда Вихра отпустила Гаммера, он осторожно забрался к нам с Настей. Неловко, будто с опаской лёг ко мне и притих. Пришлось на ощупь отыскать его руку, потянуть к себе, и Гаммер наконец соизволил обнять меня сзади, поплотнее прижаться к моей спине. Вот уж от кого пахло дохлыми крысами! Но, зажатая между Настей и Гаммером, я согрелась. И мы бы уснули, но вскоре вывернулись в спальнике и обнаружили у наших голов алюминиевые тарелки со знатными кусками хлеба, сыра и колбасы. Отдельно на белоснежном полотенчике лежала домашняя выпечка и несколько упаковок «медена питка».

Под осанистым сталагмитом Вихра подожгла таблетки сухого горючего и в кружке варила супчик. Обычный куриный супчик быстрого приготовления. Его запах сводил с ума! Никогда прежде у меня так обильно не выделялась слюна! Я буквально захлёбывалась и поторопилась набить рот хлебом, а потом первая получила от Вихры горяченную кружку и стала самым счастливым человеком на планете! Ну, уж во всей пещере Смирнова точно.

Настя норовила поглубже вдохнуть поднимавшиеся из моей кружки густые пары. Я уворачивалась, не позволяя ей воровать запах моего супчика, и едва не расплескала его. Успокоившись, принялась жадно, обжигаясь, пить. По крохотному глоточку. Швыркала, сёрбала, хлюпала и прихлёбывала, и так мне сделалось хорошо, так меня разнежило, что я чуть не описалась. Ойкнув, сдержалась, но с ужасом поняла, что действительно хочу в туалет. Предпочла терпеть, потому что выбраться из спальника показалось бы худшим наказанием, а когда все получили по супчику, Вихра взялась варить какао, и я не знала, выть от жалости к себе или от полнейшего восторга.

Налобник Вихры умирал. Направленный на сухое горючее, он едва пересиливал скромный огонёк. Темнота вокруг окрепла, подступила к границам лагеря, спрятанного между десятком желтовато-белых сталагмитов, и раньше я бы испугалась, а сейчас меня не пугали даже тысячи тонн Кован Кая, громоздящиеся над нашими головами.

Какао мы пили из грязных кружек, и в нём попадались кусочки вермишели, но я наслаждалась им не меньше, чем какао на фундучном молоке из калининградского «Круассана». Почти такой же божественной показалась «медена питка», но всё же не такой, потому что я успела набить желудок и голод притупился. Покончив с ужином, почувствовала, что теперь готова спать.

Вихра, раздевшись и выключив фонарь, забралась к нам в спальник. Легла с краешку возле Насти и призналась, что прежде не ночевала в пещерах. Настя и Гаммер промолвили, что для них тут вообще всё в новинку, а я спросила, считается ли спуск по библиотечному лифту спелеологией. Настя сквозь полусон заверила меня, что очень даже считается.

– Значит, я опытная.

– Опытная… – согласилась Настя.

Закрыв глаза, я почему-то вспомнила, что царь Соломон мечтал подарить царице Савской драгоценные камни и отправился на их поиски сюда, в Родопские горы. Ну, не сам, конечно, отправился. Поручил кому-нибудь. И зря. Ему бы понравилось в Родопах. Может, и в сундуке Смирнова нас ждали не золотые монеты, а местные сапфиры? Вот дед Кирчо на пенсии собирал под Маджаровом аметисты. Мастерил украшения и отвозил на продажу в старый город Созополя. Забросил мастерить после того, как погибла Стефка, бабушка Вихры. Потому что состарился. Раньше всё делал с женой, а без неё уже не захотел. Похоронив Стефку, почти не выходил из дома, и это было грустно.

Растревожившись, я открыла глаза и увидела, что лежу под низким сводчатым потолком, украшенным плотными рядами натёчных иголочек, только иголочки были не из кальция, а драгоценные. Они сияли всеми цветами радуги, и особенно выделялся красный. Приподнявшись на локтях, я поняла, что угодила в каменный пузырь с кристаллами – в настоящую жеоду вроде тех, что красуются в Музее Мирового океана. Самоцветные наросты покрывали и стены, и пол. Я лежала на них, как йог лежит на гвоздях. Хотела разбудить Настю, Гаммера и Вихру, чтобы показать им, как переменился Зал обманутых надежд. Оглядевшись, никого не нашла. И выхода наружу не заметила. Полость жеоды замкнулась. Ни доступного лаза, ни различимой трещинки. Я попыталась вспомнить, как же попала внутрь, и вдруг сообразила, что в действительности жеода – это сундук Смирнова. Меня положили сюда ждать охотников за сокровищами. Пока они не отопрут сундук, я буду томиться здесь и любоваться радужными переливами драгоценных камней.

Я вновь открыла глаза и на сей раз не увидела ничего. Зажатая между Настей и Гаммером, смотрела в пустоту неподвижного мрака. Кажется, меня разбудил переполненный мочевой пузырь, но выползать из спальника я не собиралась. Нет уж, спасибо. Не хватало ещё потеряться среди сталагмитов. Я предпочла уснуть. Мгновенно провалилась в сон, только спала недолго, и повторное пробуждение оказалось мучительным. Заболела голова, запульсировало измождённое тело, и я почувствовала, что скоро точно описаюсь. Это Гаммер мог терпеть хоть целые сутки. За день, проведённый в пещере, он лишь однажды отбежал в сторонку, а мы с Настей отбегали по три-четыре раза. И меня взяла такая обида, что захотелось ущипнуть Гаммера. Щипать я, разумеется, никого не стала.

Вдалеке едва различимо рокотал пройденный нами камин. Рядышком падали капли воды. Они гулко разбивались о пол и отбрасывали сложное эхо. Капля за каплей. Каждые десять-пятнадцать секунд. Я поняла, что слышу, как растут сталагнаты. Убаюканная ими, опять бы задремала, но боль в мочевом пузыре стала невыносимой, растеклась по животу, и я тихонько спросила:

– Кто-нибудь проснулся?

После моих слов все звуки, наполнявшие пещеру, пропали. Теперь я различала лишь собственное дыхание.

– Я сплю… – отозвалась Настя.

– Пойдём писать.

– Сплю!

– Я не говорю просыпаться. Просто отойдём и пописаем.

– И как ты это представляешь?

– А я, кажется, уже пописал, – промолвил Гаммер.

Мы с Настей, усмехнувшись, полезли наружу.

Мышцы одеревенели, и боль притупилась. Под нами предательски заскрипела галька. Я решила поменять прокладку и согласилась с Настей, что без налобника не обойтись. Нащупала первую попавшуюся каску. Щёлкнула кнопкой. Свет не зажёгся. Схватила следующую каску и вообще не обнаружила фонаря. Удивилась, но вспомнила, как Гаммер сорвал его в каменной трубе. Нащупала оставшиеся две каски. Без толку. После ужина фонари никто не включал, но батарейки почему-то окончательно сели. Мы с Настей забыли, где искать запасные, и отправились гулять без света.

Пока блуждали между сталагмитами, замёрзли. Вернувшись в спальник, уже не смогли согреться. Понадеялись, что Вихра сварит какао или куриный супчик, но Вихра по-прежнему спала. Нам же спать больше не хотелось, и я с запозданием осознала, что мы лежим под громадинами натёчных глыб. Не видела их, но представила нацеленные вниз каменные пики. Шепнула об этом Насте и в ответ получила тычок.

– Как думаешь, сколько мы спали? – спросила я.

– Не знаю.

И я не знала. Сейчас могло быть раннее утро нового дня. Или поздний вечер. Лучше всё-таки утро, иначе тётя Вика, не дозвонившись до Насти, устроит переполох. Выяснит, что никаких орнитологических поездок в Бургасе школьникам не предлагают. Перепугается, обзвонит наших родственников и перепугает их…

Голова закружилась от одной мысли о трудностях обратного пути, но я заставила себя сказать:

– Нужно идти.

Гаммер меня поддержал. Вместе мы разбудили Вихру, пожаловались ей на выдохшиеся фонари, и лагерь постепенно ожил.

Вихра, чиркнув спичкой, выудила из рюкзака последние комплекты батареек и последнюю бутылочку. Сказала, что запас воды придётся пополнить из пещерных речек, хотя Страхил предупреждал, что делать это опасно. Оставалось надеяться, что мы не отравимся какой-нибудь гадостью.

– Главное, смотреть, чтобы рядом не плавал трупик летучей мыши, – заметил Гаммер.

– Да хватит! – возмутилась я.

При свете зажжённой спички разглядела довольное лицо Гаммера и вздохнула от бессилия.

Пока мы разъединяли и сворачивали спальники, Вихра заменила батарейки в своём налобнике. Раздался привычный щелчок, но свет не загорелся. Судя по всему, Вихра случайно достала уже отработанные «Панасоники».

Мы с Настей никак не могли упихнуть левый спальник в компрессионный мешок. Гаммер возился с правым – кажется, также безуспешно, – и мы втроём ждали, когда Вихра зажжёт очередную спичку, чтобы совладать с ремнями на мешках. Посмеивались и толкались в тесноте. Услышали настойчивые щелчки. Фонарь не включился. Вихра взялась за следующий комплект батареек. Не суетилась, не дёргалась, но мы почувствовали угнетающее напряжение и затаились. Стояли с торчащими из мешков спальниками и слушали, как вновь и вновь вхолостую щёлкает кнопка.

Вихра проверила все комплекты, то есть тридцать «Панасоников» – ещё два потерялись с налобником Гаммера, – и принялась вставлять их в затылочные отсеки двух других фонарей. Берегла и не зажигала спички, действовала на ощупь. Кусала батарейки, постукивала по ним камешками. Мы по звукам отсчитывали удары и каждый холостой щелчок, каждую вставленную и вынутую пару батареек. Наконец, поняли, что остались без света.

Глава двенадцатая

На ощупь

Вихра ещё минутку шуршала пакетами, скрипела галькой, а потом притихла и затерялась в пещерном мраке. Тихо было и в моей голове. Ни одной сформулированной мысли. Ни одного выраженного чувства. Лишь рассеянное ожидание неминуемого.

– Подождите-подождите-подождите… – затараторила Вихра. – Сейчас-сейчас-сейчас.

Затем перешла с английского на болгарский:

– Изтощени ли са от студа? Как може да съм толкова глупава? Аз съм глупачка. Трябваше да отида в София. Сега щях да живея при Тонка… Отново подведох всички. Да, колко вече може да разочарова всички…

И вот когда Вихра запричитала по-болгарски, я испугалась. Но страх был притуплённый, словно пришёл со стороны, а не зародился внутри. Мои батарейки тоже сели. У меня не хватило бы сил запаниковать, даже если бы от этого зависела моя жизнь. Ведь так бывает. По пятам идёт Дуделка, и паника не позволяет сдаться. Выжимает из тебя последние соки, заставляет бежать до изнеможения. Ты делаешь всё, чтобы спастись. Даже то, на что раньше никогда бы не решилась. Перепрыгиваешь пропасть, скатываешься по обрыву. Но что за глупое имя для монстра – Дуделка?! Не монстр, а пародия на Орфея с его свирелью. Играет настолько плохо, что соловьиные птицы лопаются не от зависти, а от головной боли и тошноты. Когда выберемся из пещеры, посмотрю на Дуделку в игре Гаммера. Если выберемся… Конечно выберемся, о чём разговор?!

– Это моя ошибка, – промолвила Вихра. – Отложила самые старые батарейки на обратный путь. Думала, они вообще не понадобятся. Не знала, что мы зайдём так далеко и… Карта сокровищ? Да мы в детстве облазали штольню вдоль и поперёк, и никакого тайного хода… Они работали! Наверное, слишком старые. Сели от холода и влаги. Зря не проверила их, когда разрядились вторые комплекты. Мы бы всё поняли и сразу пошли назад.

Слушать, как Вихра оправдывается, было неприятно. Хотелось обнять её, ободрить, но я стояла на месте и молчала, а Вихра не затихала, пока не выговорилась до дурноты. Порывалась что-то добавить, повторялась и наконец потупилась. Хорошо, что в темноте мы не видели её лица.

Подождав минутку, засуетился Гаммер. По звукам я догадалась, что он опять взялся за спальник. Мы с Настей последовали его примеру. На удивление быстро упаковали спальники, сдули коврики, скрутили их и запихнули в чехлы. Прошлись по лагерю в поисках какого-нибудь упущенного барахла. На ощупь стащили к рюкзакам комбинезоны, каски, прочую мелочь вроде грязных кружек и ложек. Замёрзли и чуточку дрожали, но вели себя так, будто уже много лет по несколько раз в день погружались в недра Кован Кая и беззаботно выбирались наружу.

– Супчику? – спросил Гаммер.

– Супчику! – воскликнула я.

Мы притворились, что завтрак – наша единственная забота. Собственно, в ближайшее время иных забот не предвиделось. Когда же они появятся, мы на сытый желудок придумаем, как с ними совладать. И всю пещеру проходить не кинемся. Для начала преодолеем зал. Затем – полость с покатым глиняным полом. Следом – камин, колодец, теснину… По одному рубежу, по одному препятствию. Так и выберемся.

– Супчик ещё остался, – отозвалась Вихра.

– Здорово!

Я шагнула на голос Вихры и кому-то отдавила ногу.

– Эй!

Кажется, Насте.

– Глаза разуй!

Настя попыталась отомстить. Я отскочила и налетела на Гаммера.

– Смотри, куда идёшь!

Мы втроём немножко потолкались. Увидев, как от спички загорелись таблетки сухого горючего, угомонились и сгрудились у огонька, протянули к нему руки, хотя особого тепла не ощутили.

Я старалась не смотреть на Вихру. Боялась различить, какая она бледная и потерянная, а потом различила, что с ней всё в порядке. Ничуточки не бледная, только очень серьёзная. Варила супчик, делила хлеб, сыр и, наверное, думала, что мы не до конца осознаём ужас нашего положения. Я не стала её разубеждать. Наша видимая беспечность позволяла Вихре надеяться, что мы не накинемся на неё с упрёками. Нам бы и в голову не пришло ничего подобного, но Вихра недостаточно нас знала, чтобы это понять.

Позавтракав, мы вытрясли из бутылки последние капли воды, и я рассказала о письме, которое вчера сунула Богданчику. Заодно напомнила всем, что сегодня вечером тётя Вика забьёт тревогу. Ну или уже забила, если мы проспали целые сутки. Гаммер с Настей поспорили на этот счёт. Мы с Вихрой спорить не захотели. Вчетвером договорились считать, что пещерное утро застигло нас в полдень второго дня. Проще было иметь хоть какую-то, пусть ошибочную отправную точку во времени.

– Твой папа поверит письму? – спросила я.

– Поверит, – ответила Вихра.

– Главное, чтобы он разобрался с картой, – сказал Гаммер.

– Разберётся. Ты же написала про штольню?

– Написала.

– Значит, разберётся.

– Зря я упомянула сокровища. Звучит как розыгрыш.

– Нет, это даже хорошо.

– Почему?

– Больше шансов, что папа найдёт потайную дверь. Когда речь заходит о сокровищах, всегда всплывают потайные двери.

– Да… Нужно ещё догадаться, что она вообще существует.

– Папа пойдёт не один. Соберёт друзей. Вместе они точно догадаются.

Меня позабавил наш разговор в темноте. Мы сидели рядышком, однако не видели взглядов, жестов и ориентировались на интонации. Словно общались по телефону.

– Ну хорошо, – не слишком жизнерадостно произнёс Гаммер. – Завтра в Маджарове узна́ют, что мы пропали.

– Завтра ближе к полудню, – подтвердила я. – Вряд ли Богданчик вскроет конверт раньше.

– Значит, у нас достаточно времени, чтобы выйти из пещеры, пока тётя Вика и Страхил не подняли панику на пол-Европы!

Мы обсудили, как поступить дальше, и сошлись на выборе из трёх вариантов. Первый – самый очевидный: пить воду из пещерных ручьёв, развлекать друг друга байками о призраках и ждать, когда нас спасут. Проблема в том, что мы не могли с уверенностью сказать, что Страхил отыщет потайную дверь. И вот мы будем его ждать, промёрзнем, заболеем, и нам не хватит сил на второй вариант, предполагавший самостоятельное возвращение в штольню.

Вихра предупредила, что идти без фонарей опасно. Очень опасно. Тут и профессиональный спелеолог дважды подумает, прежде чем решиться на такой риск. Неверное движение – и ты летишь в колодец. Ну или подворачиваешь ногу, что ничуть не лучше, ведь с травмированной ногой не вскарабкаешься и на двухметровый валун, что уж говорить про двадцатиметровый водопад. Одна радость – навеску делать не надо. Верёвки висели там, где мы их оставили. К тому же нас ждали лишь знакомые препятствия. Никаких сюрпризов.

Главным минусом второго варианта Вихра назвала жуткую перспективу заблудиться. Ошибись проходом – не найдёшь пути назад, потеряешься в каменном лабиринте. Вихра, конечно, изучила карту Смирнова и запомнила основные развилки, но восстановить в памяти всю чернильную многоножку с её бесчисленными ножками не могла.

Третий вариант вёл в центр карты, то есть вынуждал продолжить прерванный маршрут. И дело не в сундуке, который мы надеялись там отыскать. Золото не согреет, не накормит. Нет, было бы весело устроить салют из старинных монет, нацепить алмазную диадему, провозгласить себя царицей Савской и околеть с блаженной улыбкой на лице. Спустя годы случайные спелеологи наткнулись бы на наши останки и увидели бы, что в действительности монеты были галькой, а диадема – скелетом летучей мыши. Истратив последние спички и обезумев, мы не почувствовали разницы. Назвали себя царями подземного мира, а умерли как обычные дикари. У меня аж дух захватило, когда я представила себе подобную участь, но третий вариант привлёк нас по иной причине.

Мы всё ещё надеялись, что в центре карты открывается выход наружу. Не могли иначе объяснить, почему две чернильные многоножки разделены очевидным пробелом. Учитывая дотошность Смирнова в проработке деталей, говорить о его оплошности глупо. Нет, он определённо вложил в этот пробел особый смысл. Но какой? Я бы решила, что так обозначен тупик. Да, там лежит сундук, но наша пещера заканчивается, отделённая от следующей пещеры непреодолимой каменной толщей. Но зачем тогда рисовать вторую многоножку, если и головоломка, и подсказки «я таджика» вели к первой? Возможно, по другим странам Смирнов разослал другие антикварные открытки и вложенные в них подсказки вели именно ко второй многоножке, но это не объясняло её присутствие на нашей карте. Да и как быть с непреодолимой толщей? По какую сторону толщи спрятан сундук?

Вихра утомилась от затянувшегося обсуждения, а мы с Настей и Гаммером спорили не умолкая. Настя хотела вернуться к штольне, Гаммер звал идти вперёд, а я предлагала ждать спасателей в Зале обманутых надежд.

– И что? – возмутилась Настя. – Сидеть тут без дела целый день? Или два? Да мы с ума сойдём. И замёрзнем.

– Будем делать зарядку, – ответила я.

– Очень смешно.

– А я серьёзно. И вообще, я читала, что после авиакатастрофы, если ты, например, упала в джунглях, нельзя отходить от обломков самолёта, потому что спасатели…

– Оль! Какие самолёты?! Какие джунгли?! После авиакатастрофы ждут не спасателей, а похоронных агентов!

– Это просто аналогия.

– Дурацкая.

– Я лишь говорю, что спасатели будут искать нас по карте Смирнова, верно? И если мы сойдём с маршрута и заблудимся, нас никто не найдёт. Считай, что маршрут первой многоножки – это горящие обломки нашего разбившегося самолёта.

– Ладно, – смирилась Настя. – Тут не поспоришь. Но аналогия всё равно дурацкая.

– Почему?

– Потому что у горящих обломков можно погреться. А мы мёрзнем, как…

– Цуцики? – предложил Гаммер.

– Сам ты цуцик, – усмехнулась Настя.

Когда мы притихли, заговорила Вихра. Я подумала, она поддержит кого-то из нас, но Вихра неожиданно озвучила собственный, четвёртый вариант. Сказала, что отправится к штольне одна и приведёт помощь, а мы останемся ждать в зале.

– Одной проще и быстрее. К тому же я пойду налегке. Только возьму жумары и верёвку для страховочных узлов и стремян.

– Стремян? – переспросил Гаммер.

– Это для подъёма. И спички я заберу. Буду подсвечивать карту, чтобы не ошибиться на развилке. У меня полтора коробка. Мне хватит.

Мы с Гаммером и Настей не могли обменяться взглядами, но в точности знали, о чём каждый из нас думает. Услышав, как Вихра шуршит рюкзаком – готовится к возвращению! – мы вскочили и заявили, что четвёртый вариант нас не устраивает. Вихра промолчала. Когда же мы, неловко толкаясь, на ощупь собрались вокруг неё, она грубо сказала, что её выбор не обсуждается. Чуть смягчившись, попросила довериться ей. Но мы не сдались. Не знаю, чего испугались больше: остаться в темноте без Вихры или отпустить её блуждать по пещере одну.

Мы долго спорили и, наверное, выглядели глупо: расширенными глазами смотрели в пустоту, неловко и невпопад жестикулировали. Под нашим натиском решимость Вихры ослабла. Она отвечала без прежней твёрдости. Уже не требовала, а просила отпустить её. Наконец мы с ней признали, что нас всех устроит лишь пятый по счёту вариант.

Договорились вместе отправиться к центру карты. Было бы обидно потом узнать, что мы торчали неподалёку от запасного выхода из пещеры, да так и не воспользовались им. Нам хватит десятка спичек, чтобы в нужный момент сверяться с картой, и даже меньше, если она быстренько выведет к очередному препятствию вроде уже пройденных колодцев. Рисковать и без фонаря бросаться на его преодоление мы не собирались. Согласились придержать спелеологическое снаряжение в лагере. Без соблазна сделать навеску мы вынужденно повернём назад.

Уткнувшись в непреодолимую преграду или добравшись до соединения чернильных многоножек и не встретив там ни сундуков, ни выхода наружу, мы с горя побьёмся лбами о стенку. Ну, побиться лбом намеревался Гаммер. Я бы вполне обошлась истошным воплем. Повопив и рассадив головы, мы вернёмся в лагерь и разделимся. Вихра заберёт спички и отправится за помощью. Мы с Гаммером и Настей будем два дня ждать её в лагере. Если за это время никто не появится, значит, с Вихрой случилась беда, а Страхил не разобрался с потайной дверью. Тогда мы сами выдвинемся к штольне. Вихра повторила, что шансов пройти пещеру без света крайне мало. Посоветовала до последнего сидеть в зале.

– До последнего вздоха? – уточнила Настя. – Ну нет, спасибо. Лучше помереть в пути, чем сидя на попе.

– Никто не помрёт!

Вихра ещё попробовала отговорить нас от попытки спастись самостоятельно, затем умолкла. Наверное, решила, что успеет привести помощь прежде, чем мы сделаем какую-нибудь глупость. Двух суток ей хватит. Проблема в том, что без часов мы не понимали, как именно отсчитывать эти сутки и как не сорваться раньше. Гаммер вызвался отыскать колонию летучих мышей и ориентироваться по ним, ведь на ночь они улетали охотиться, а к рассвету возвращались, но Вихра усомнилась в надёжности таких часов, и я предложила назначить мерилом времени нашу собственную выносливость.

– Вряд ли мы продержимся без сна больше суток, так? – спросила я.

– Ну… – засомневался Гаммер. – Я продержусь.

– Значит, таймером назначим меня. Я точно не продержусь. Если о-очень постараюсь, часов тридцать смогу не спать. Потом просто отключусь. И проваляюсь часов… двенадцать. Если заранее схожу в туалет, да… Вот. Уже сорок два часа. После моего пробуждения останется посидеть парочку часов, и, считай, около двух суток прошло.

– Хорошо, – сдалась Вихра. – И я отсыплю вам десять спичек. Для самых трудных развилок.

Покончив с разговорами, мы выдвинулись в путь. Ну, для начала ещё повозились. Экономили спички и на ощупь доставали вещи из общего свала. Хватали чужие комбинезоны, обменивались ими, мучились с касками. Затем набили мой рюкзачок пустыми бутылками из-под воды. Вихра накинула его себе на плечи, а прочие рюкзаки со всеми верёвками и беседками сгрудила по центру галечного пятачка. Обмотала пакетами верхушки ближайших сталагмитов, чтобы отметить лагерь. В последний момент всё-таки взяла одну верёвку на случай, если придётся выверять глубину какого-нибудь колодца, и вот после этого мы действительно выдвинулись в путь.

Шли вразнобой и шумно – не шагали по гальке, а буквально пропахивали её сапогами. Бились о натёчные препятствия, пробовали по голосу Вихры определить направление и путались. То и дело падали на ровном месте. Я решила, что сказывается усталость, но вскоре поняла, что в темноте сложнее удерживать равновесие. Меня заносило вбок, я оступалась без видимой – точнее, невидимой! – причины и в итоге шла сгорбившись, согнув ноги в коленях. Лучами локатора выставляла руки, оттопыривала пальцы и жалела, что не могу раздобыть трость вроде той, с которой ходят незрячие люди.

Удивительно, но в полнейшей темноте я почему-то шла с открытыми глазами. Более того, старалась открыть их пошире, словно надеялась различить силуэты сталагмитового леса. Разумеется, ничего не различала и лишь ловила выплывающие из мрака мутновато-жёлтые круги. От этих кругов и отдельных радужных вспышек кружилась голова, и я умоляла себя не таращить глаза с такой натугой.

Эхо наших голосов играло с нами в салки, обманом уводило в сторону, и мы, покинув лагерь, быстро разбрелись – только что толкались, а теперь не могли нащупать друг друга и запаниковали. Наконец чиркнула спичка.

Вихра зажгла таблетку сухого горючего и положила её на перевёрнутую кружку. Более удобного держателя не нашла. Мы с Настей и Гаммером как мотыльки слетелись на огонёк.

Попробовали идти с таким незамысловатым светильником. Он едва выхватывал ближайшие сталагмиты. Мы перестали спотыкаться и биться обо все натёчные столбы, но окончательно потерялись в пространстве. По крайней мере я потерялась. Не представляла, как Вихра угадывает, в каком направлении идти.

Мы не видели ни потолка, ни стен. Блуждали в каменной чаще и могли, сами того не замечая, наворачивать круги. Остановившись, различали далёкое бурчание камина, однако оно разом настигало нас отовсюду. Я бы не взялась определить, где сейчас расположена выводящая к камину галерея. Потом обратила внимание, что Вихра петляет даже там, где ничто не мешает идти относительно прямо.

– Нужно чередовать повороты, – объяснила Вихра. – Нам привычнее обходить препятствие с какой-то одной стороны. Вот я правша и машинально всегда пойду справа. А теперь представь, что ты через каждые два-три шага сдвигаешься чуточку вправо.

– Рано или поздно сделаешь круг! – сообразила я.

– Да. Вернёшься к тому месту, откуда вышла. А если будешь нарочно чередовать обходы справа и слева, то более или менее останешься на прямой линии.

– Здорово! Это тебя папа научил?

– Да. Только в лесу.

– Ну, здесь тоже вполне себе лес. А если чередование не поможет?

– Пойдём вдоль стены. Это займёт больше времени, но так мы точно не промахнёмся.

Когда первая таблетка прогорела, Вихра, не желая зазря расходовать сухое горючее и понадеявшись, что мы приноровились идти рядышком, отказалась зажигать вторую. Напрасно. Мы вновь бились о сталагмиты, теряли равновесие, разбредались, и Вихра предложила нам обвязаться. Настя не обрадовалась, но признала, что лучше уподобиться рабам, которых ведут на галеры, чем мучить себя бестолковой перекличкой.

Вихра стянула на верёвке четыре петли, чтобы цеплять за них карабины, висевшие на наших поясах. Гаммер напрашивался если не первым, то хотя бы вторым в упряжке, но Вихра попросила его занять место в конце, чтобы сзади страховать меня и Настю. Гаммер нехотя послушался, а потом, едва мы стронулись, хорошенько отдавил мне пятку, чуть сапог не сорвал. Я шикнула на Гаммера и тут же сама наступила на пятку Насте. Настя шиканьем не ограничилась.

Мы так и шли, подпинывая друг друга. Поняли, что обвязались слишком тесно. Увеличили промежутки между петлями, но идти гуськом в темноте не получилось – кто-нибудь непременно умудрялся обойти сталагмит с противоположной стороны. Верёвка, зацепившись за преграду, натягивалась, мы вынужденно возвращались, чтобы высвободить её.

Продвижение по залу затянулось, и Вихра всё-таки зажгла вторую таблетку. Согласилась побыть нашим факелоносцем и попросила не снимать верёвку – привычка идти в связке могла пригодиться.

Не сказать, что теперь мы наслаждались прогулкой, но идти стало проще. Чтобы отвлечься от гнетущих мыслей, заговорили о всякой ерунде и занялись любимым делом: обсудили, что сделаем в первую очередь после того, как выберемся из пещеры. Настя заявила, что отправится в душ и будет мокнуть под кипятком, пока ей не станет дурно. Затем отдохнёт, отдышится и опять пойдёт в душ.

– Лучше, конечно, полежать в ванне… Бросить бомбочку с иланг-илангом, включить что-нибудь расслабляющее.

– В овчарне нет ванны, – вздохнула я.

– Поэтому и говорю, что пойду в душ. А ты?

– А я позвоню маме.

– Это глупо, – фыркнула Настя.

– Глупо звонить маме?

– Глупо так отвечать! Понятно, что мы все первым делом позвоним домой.

– Ну… вопрос звучал: «Что ты сделаешь в первую очередь?» Не во вторую, не в третью.

– Зану-уда! Тогда скажи, что первым делом зажмуришься от солнца и поглубже вдохнёшь свежий воздух.

– Ну… Не зажмурюсь, если мы выйдем ночью. И не вдохну поглубже, если рядом проедет машина и нас окутает выхлопными газами.

– Зану-у-уда!

Я попросила Гаммера рассудить, кто из нас прав. Гаммер предпочёл не вмешиваться, хотя мог бы поддержать меня, ведь Настя не пихнула бы его в отместку, потому что шла передо мной и до Гаммера не дотянулась бы.

– А ты? – спросила я.

– Не знаю, что сделаю в первую очередь, – ответил Гаммер, – но точно знаю, чего уже никогда делать не буду.

– Мыться? – уточнила Настя.

– Ходить в пещеры? – предположила я.

– Не буду в «Гномах» разбивать фонари. Сломать тележку или кирку – ладно. Но фонарь не трону! Вот хоть три карты получу, а никому фонарь не разобью.

Мы с Настей хмыкнули, а когда Гаммер признался, что в рюкзаке притащил сюда «Гномов-вредителей», не сдержали смеха.

– А что? – рассмеялся и Гаммер. – Думал, сыграем. Получилось бы атмосферно, с нужным вайбом.

– Ещё сыграем, – вздохнула я.

– Ага. На ощупь, – буркнула Настя. – А с фонарями глупо. В «Гномах» их в любой момент можно починить.

– Твои фонари буду разбивать, в виде исключения, – согласился Гаммер.

Вихра зажгла четвёртую таблетку. Если она права и каждая горит минут десять, то блуждание по Залу обманутых надежд затянулось на полчаса. Вихра сказала, что в дальней стене нас ждут два прохода – нам предстояло свернуть в левый, – однако ни проходы, ни дальняя стена пока не обозначились, и я вдруг вспомнила о трупиках летучих мышей. Представила, как, ощупывая сталагмит, схвачусь за повисшее на нём и почти разложившееся тельце. Настя шла поближе к огоньку, ей было проще. Затем я вспомнила про тектонические щели шириной буквально в метр, а глубиной в добрую сотню метров. Представила, как в потёмках провалюсь, и порадовалась, что мы идём в связке. В довершение поняла, что умудрилась на правую ногу нацепить чужой сапог. И как не заметила раньше? Он ощутимо поддавливал пальцы. Наверное, Настин. Ей хорошо. В большом сапоге идти легче, чем в маленьком. Мне бы обменяться с Настей сапогами, но совершенно не хотелось устраивать переполох и замедлять наш и без того черепаший ход.

Во мне накипела злость. Потребовалось немедленно излить её на кого-нибудь, и я взялась мысленно ругать старика Смирнова. Глупое занятие – ругать покойника. Впрочем, я быстро истратила запас обвинений, даже самых нелепых, и под конец лишь размышляла о том, к чему приводит желание человека поиграть жизнями других людей.

Смирнов разбогател, получил от жизни всё, на что хватило фантазии, а на старости лет утомился гонять польских школьников по простеньким квестам и решил побыть в роли распорядителя голодных игр. Насладиться играми ему толком не удалось. Хотя ничто не мешало Смирнову перед смертью детально обрисовать себе, как именно пройдёт распланированная им охота, а значит, и сполна прочувствовать заочную власть над теми, кто заглянет в его хитросплетённый лабиринт.

Картина получилась жутковатая, но Смирнов никого ни к чему не принуждал, если принуждением не считать сам факт объявления охоты за сокровищами, воззвавшей к нутряной сути большинства людей – к их желанию разгадать тайну и моментально обогатиться. Смирнов лишь опубликовал головоломку, разослал подсказки, а дальше выбор был за каждым охотником в отдельности. Вот и нас в пещеру Смирнов силой не затаскивал. И наши батарейки не портил. И подготовиться более основательно не мешал. Он же не какой-нибудь гном-вредитель, способный исподтишка сломать фонарь или разрушить крепь тоннеля.

Вихра, оборвав мои мысли, неожиданно замерла и попросила нас с Гаммером и Настей быть осторожнее. Мы с опаской приблизились к ней и увидели, что стоим у обрыва. Таблетка сухого горючего не позволяла заглянуть вглубь, и мы даже не представляли, открылся ли нам мелкий колодец или гигантский провал.

Убедились, что край обрыва тянется метра четыре. Снимать верёвку и распускать петли поленились, и Вихра бросила вниз камешек. Он ударился о невидимые уступы и задробил. Вихра поочерёдно бросила ещё парочку камешков, и один пролетел ровно, отозвался единственным различимым щелчком.

– Почти две секунды, – промолвила Вихра.

– Это плохо? – спросила я.

– Не меньше пятнадцати метров. Туда точно не полезем.

Мы пошли дальше в надежде, что колодец окажется правым, то есть тупиковым проходом, и вскоре действительно набрели на узенький проём, выводящий в галерею. Я порадовалась и тому, что мы покидаем злосчастный натёчный лес, и тому, что наш путь по карте продолжается.

Из галереи потянуло прохладой. Чтобы новую таблетку не сдуло, Вихра зажгла её внутри кружки, и теперь мы только саму кружку и видели, а всё прочее потонуло в темноте, хотя галерея попалась тесная, с довольно низким потолком. Вихра поднимала кружку, опускала, затем поднесла к стене, и мы разглядели её бурую каменную поверхность. Вихра сказала, что в Зале обманутых надежд нас окружали светло-серые и молочные сталагмиты – они отражали и усиливали свет от огонька, а тёмная галерея его поглощала, делая бесполезным.

Когда таблетка прогорела, Вихра отказалась зажигать следующую.

– Осталось три штуки. Надо экономить.

– А сколько спичек? – спросила я.

– Вернёмся в лагерь и посчитаем. Но… мало. Чуть больше коробка.

– А сколько спичек в одном коробке?

– Не знаю.

Мы опять шли вслепую. Боязливо шаркали сапогами – прощупывали каждый шаг. Когда впереди раздались щелчки, я испугалась. Вихра объяснила, что бросает гальку в надежде вовремя вычислить препятствие. Добавила, что вскоре нас ждёт вторая развилка.

– Из трёх проходов наш – средний.

Гаммер, заскучав в конце упряжки, тоже набрал горсть камней и принялся швырять их по сторонам. Я хотела одёрнуть его, но поняла, что по звукам начинаю «видеть» галерею, то есть представлять её размеры. Я даже почувствовала, как она постепенно расширяется. Или мне это показалось? Гаммер предрёк, что мы уподобимся летучим мышам, только вместо звуковых сигналов будем посылать каменные снаряды, научимся ориентироваться в паутине эха и сможем без фонарей преодолевать хоть стометровые колодцы. Увлёкшись, Гаммер споткнулся. Верёвка больно дёрнула за живот, и меня чуть не опрокинуло на спину. Настя и Вихра помогли мне удержаться на ногах, и в другой ситуации мы бы с Настей в голос отчитали Гаммера, а сейчас не произнесли ни слова. Подождали, пока Гаммер поднимется. Он тихонько извинился. Кинул ещё пару камешков, но Вихра попросила не мешать ей ориентироваться по камешкам, которые она бросала сама, и Гаммер присмирел.

Перевалив глыбовый навал и намучавшись на нём с упряжной верёвкой, мы достигли завершения галереи. Обнаружили три обещанных картой проёма. Судя по звукам отскочившей гальки, боковые вели в тупиковые гроты, а средний представился узким, метр в высоту и метра два в ширину, входом в скальную трещину. Вихра высветила её спичкой и явно усомнилась в возможности пройти трещину без фонарей, однако она едва ли напоминала вчерашний чересчур широкий шкуродёр, в котором было немудрено потеряться даже с действующими налобниками, и Вихра после секундного замешательства повела нас вперёд.

Мы протиснулись в проём на четвереньках, затем трещина ощутимо сузилась, резко повела на подъём, и мы вынужденно легли. Я с трудом нащупывала щербину или выпуклость, чтобы зацепиться за неё рукой. Иногда задерживалась, не находя опору, и мне на помощь приходил Гаммер. Вихра и Настя, натянув верёвку, покорно ждали, пока он подведёт мой сапог к удобному уступу и одобрительно хлопнет меня по ноге. Настя и сама изредка соскальзывала, и, подобравшись к ней слишком близко, я получала увесистый удар сапогом по каске.

Вихра дважды зажигала спички. Я боялась, что она в любой момент объявит трещину непроходимой и заставит нас вернуться, однако подъём прекратился, потолок приподнялся. Мы опять встали на четвереньки и вылезли к ручейку, шумевшему в большой каменной полости.

Потратив ещё одну спичку, Вихра убедилась, что вода выглядит чистой, и наполнила бутылки. Мы утолили жажду и, миновав сталагнатовую решётку, наконец выбрались на ничем не стеснённое пространство. Вихра, не сверяясь с картой, сказала, что нас ждёт зал, почти такой же просторный, как Зал обманутых надежд, но менее широкий.

– Выход тут один. Не заблудимся.

– Далеко до центра карты? – спросила я.

– Две развилки и три галереи.

– Совсем близко!

Понадеявшись, что в новом зале нам не повстречаются ни глыбовые навалы, ни натёчные дебри, ни другие пещерные радости, мы бодро зашагали вперёд. Ну, по меркам слепых спелеологов – очень даже бодро. Шаркали подошвами, шарили в темноте руками и поначалу шли беззаботно. Под ногами приветственно хрустела галька. И никаких сталагмитов.

Вихра бросила очередной камешек, и мы остановились – вместо привычного стука услышали влажный шлепок.

– Река? – спросила Настя.

Вихра бросила ещё три камешка в разные стороны – всякий раз в ответ раздавался всплеск – и зажгла спичку. Мы обнаружили, что стоим на берегу водоёма.

Огонёк едва клонился на ослабевшем сквозняке. Запалив таблетку на перевёрнутой кружке и для надёжности защитив её рукой, Вихра повела нас направо.

Достигнув правой стены, мы развернулись и достигли левой. Между ними сплошной пеленой стелилась вода. Двадцати– или тридцатиметровый берег изгибался, иногда позволял на пару шагов зайти в глубь зала, но доступной отмели или сухопутной косы мы не нашли.

Настя помогла Вихре размуфтовать и отцепить от пояса карабин. Высвободившись из обвязки и продолжая удерживать светильник, Вихра зашла в воду. Побродила вдоль берега. Убедилась, что водоём быстро становится глубоким. Вернувшись на берег, заторопилась к ближайшей стене, потом к другой. Когда таблетка прогорела, сказала, что слева тянется проходимый карниз.

Вихра и сама, как бы ни пыталась это скрыть, отчаянно хотела добраться до центра карты. Иначе не металась бы по берегу.

Мы с Настей и Гаммером слушали, как она в темноте пристраивает ногу, пробует продвинуться по карнизу, пыхтит и вскоре, побеждённая, возвращается на берег.

– Переплывём? – спросил Гаммер.

В ответ мы услышали шуршание гальки. Вихра отрывисто выдохнула – камешек рассёк воздух и булькнул где-то далеко. Следом и Гаммер принялся метать гальку. Но сколько бы они с Вихрой ни вкладывали сил в каждый бросок, он неизменно оканчивался всплеском. Ну или кратким ударом о стену, а затем уж непременно всплеском. Путь нам преградило настоящее озеро. О том, чтобы переплыть его без гидрокостюмов, не могло быть и речи.

На берегу пещерного озера мы стояли убитые собственным бессилием, с вложенными в наши глаза погребальными монетами и неспособные отыскать лодочника, который, соблазнившись монетами, переправил бы нас на другой берег или хотя бы посоветовал, где раздобыть свободную лодку. Да, мы действительно упёрлись в тупик.

Вихра объявила привал. Нужно было отдохнуть перед возвращением в Зал обманутых надежд. Темнота выматывала не меньше вчерашних колодцев, шкуродёров и каминов. Саднили расшибленные о невидимые препятствия колени. Ныли заменившие нам глаза и поэтому всегда выставленные вперёд руки. Да и сами глаза налились тяжестью, слезились.

Вихра села где-то в сторонке, а мы с Гаммером и Настей сели вместе, спина к спине. Не отцепили верёвку. Остались в связке. Разгуливая по многоножке, сами в многоножку превратились.

Говорить не хотелось. Да и говорить было не о чем.

Я осознала, как сильно меня подбадривала надежда отыскать второй выход из пещеры. Утратив надежду, я сдулась. Беззвучно, стараясь никого не побеспокоить, заплакала. Приоткрыла рот, глотала стекавшие по губам слёзы, и меня вдруг поразила страшная икота. Я никогда прежде так не икала! Вздрагивала всем телом, буквально подскакивала на попе. Развеселилась и даже перестала плакать. Развеселились и Настя с Гаммером. Только весёлость быстро иссякла. Я задерживала дыхание, пила воду. Ничего не помогало. Я так и сидела: обхватив голову руками и подёргиваясь от икоты.

Вспомнила про сапог. Не находила сил сказать о нём Насте. И переобуваться не хотела. Ничего не хотела. Потом пообещала себе, что первым делом, выбравшись из пещеры, зайду в свой профиль на сайте посткроссинга. Временно поменяю локацию и отправлю парочку открыток из Маджарова. Буду как тот путешественник – не помню его имя, – который шлёт карточки из редких посткроссерских стран вроде Эритреи, Сейшельских островов, Гибралтара. Охотится за двузначными и даже однозначными номерами отправлений. Вот полтора года назад он подписал в Сомали карточку с идентификационным номером SO-10. С Болгарией так не получится. Тут давно выпадают шестизначные номера, но тоже неплохо. Не каждый день посылаешь открытку из крохотного родопского городка!

Хорошо, что у меня высвободился лимит отправлений. Два с половиной года назад, когда я только занялась посткроссингом, лимит высвобождался медленно. Новичкам разрешалось отправлять лишь пять карточек. И чем больше моих открыток доходило до адресатов, тем больше карточек я могла отправить. Всё честно. К счастью, потеряшки, идущие дольше шестидесяти дней, в лимите не учитывались. У меня сейчас накопилось четыре просроченных отправления – неудивительно, ведь два из них ушли на адреса китайских общежитий, а с ними вечная морока…

Я почувствовала, что мне есть ради чего жить. Отправлять и получать красивые карточки, писать и читать добрые хурреи. Смешно, конечно, но одной этой мысли было достаточно, чтобы чуточку взбодриться. И я подумала, что хочу посмотреть на свеженькую деревянную чешую нашего дома в Безымянном переулке. Поучаствовать в мусорной вечеринке на даче. Я вообще любила нашу дачу в Сосновке. Папа иногда вывозил меня оттуда в Матросово, где мы собирали клюкву и однажды видели диких кабанов. Может, и этим летом прокатимся. Мусорную вечеринку назначили на конец июля. Я успею вернуться из Болгарии. И помогу маме выкопать июльскую морковку, которую она заботливо высаживала прошлым ноябрём, а в июне не менее заботливо опрыскивала от всяких морковных мух и листоблошек.

Послушаю, как Тамара Кузьминична говорит «шараш-манташ» вместо «шиномонтаж». Загляну в библиотеку на Бородинской и послушаю, как Людмила Степановна говорит что-нибудь невероятно пафосное о «рус-сичах» и «прус-сах», как Лена с неподдельной грустью жалуется, что школьники всё чаще коверкают имена писателей, говорят Тургенёв, Шелохо́в или просят выдать им «Детство тьмы» вместо «Детства Тёмы».

Мысленно перебирая эти мелкие радости, я перестала икать и сумела прогуляться по улицам воображаемого Кёнигсберга. Правда, меня почему-то вынесло на Банхофштрассе, современную Портовую, неподалёку от офиса судоремонтной компании «Варягъ», но я не слишком расстроилась, потому что в Кёнигсберге никакого «Варяга» не было. Добравшись до набережной Преголи, я увидела на противоположном берегу складскую ластадию Альтштадта с её многоэтажными, плотно поставленными в ряд фахверковыми домами и не сдержала улыбки. Полюбовалась их белёными стенами, дверцами разных этажей и протянутыми от конька лебёдками. Мне сделалось хорошо, вольно, и я не сразу услышала, как Вихра объявляет об окончании привала. С грустью вернулась из солнечного Кёнигсберга в тьму родопской пещеры, но приободрилась сама и постаралась передать свою бодрость другим.

Вихра отыскала нас, ориентируясь на голос Гаммера. Щёлкнув карабином, подцепилась к общей связке и повела нашу человеческую многоножку в обратный путь.

Я думала, что идти по уже знакомым местам значительно проще – по крайней мере, страх наткнуться на острые глыбы или ошибиться с поворотом не должен был нам мешать, – но Вихра берегла таблетки сухого горючего, без особой надобности не зажигала спички, и продвигались мы медленно. Вновь выставляли руки, прислушивались к падению брошенных Вихрой камешков. И хуже всего нам было в наклонной трещине, которую мы, опасаясь соскользнуть, преодолевали вперёд ногами до тех пор, пока спуск не прекратился и трещина не расширилась настолько, что мы смогли встать на четвереньки.

Когда мы перебрались через глыбовый навал и зашагали по галерее, выводившей прямиком в Зал обманутых надежд, Гаммер промолвил:

– Странно. Раньше Смирнов не ставил перед нами неразрешимых задач. Нам не требовалось ничего взрывать, крушить и… Почему карта завела в тупик? Смирнов не понимал, что озеро так просто не переплыть? Мог бы сделать какой-нибудь мостик… Глупо как-то. Вряд ли предполагалось, что мы потащим с собой надувную лодку.

Гаммеру никто не ответил. Добравшись до овчарни, приняв душ и развалившись на кровати, мы обсудим, как пересечь озеро при повторной вылазке, а сейчас следовало сосредоточиться на том, чтобы выйти из пещеры живыми. Гаммер ещё пожаловался, что мы не попробовали зайти поглубже в воду, маловато бросили камешков и поленились хорошенько осмотреть стены зала. Не дождавшись отклика, притих, и дальше мы шли молча.

Я развлекала себя нелепыми фантазиями. Что, если папа, сидя на нижнем чердаке, случайно услышал, как мы в штаб-квартире обсуждаем лабиринт мертвеца? Узнал о наших планах, однако не захотел вмешиваться и портить нам приключение, а теперь сразу догадается, что именно произошло, и примчится в Маджарово. Он ведь и головоломку Смирнова видел – я ему показывала, – и вполне мог с ней разобраться, только опять же не захотел лишать нас возможности самостоятельно преуспеть в поисках сокровищ и не сказал, где они спрятаны.

Ещё я представила, что папа лично знал Смирнова. Тот однажды поручил папе разобраться с какой-нибудь коллекцией антикварных открыток, а задумав свои голодные игры, вспомнил, что мой папа – историк, и попросил его сочинить хитроумную головоломку со всеми этими Орфеями и Александрами Македонскими. Папа сочинил и, не удержавшись, сунул мне подсказки «я таджика», которые опять же сам и сформулировал. Неудивительно, что они привели в библиотеку на Бородинской, куда ходили уже три поколения нашей семьи. И с заливинским маяком всё понятно, ведь папа с бабушкой Ниной, когда они жили в Полесске, любили гулять у маяка и вообще бродить по берегу Куршского залива. Вот со Светлогорском сложнее. Тут хватало и других сложностей, но мне было приятно думать, что папа может в любую минуту спасти нас, а потом мы вышли из галереи в Зал обманутых надежд, и где-то посреди натёчного леса замелькали лучи света.

Фонари.

По залу шли пока невидимые нам люди.

Они петляли между сталагмитами, искали обходы. Явно продвигались в нашем направлении.

Я почувствовала себя волшебником. На долю секунды поверила, что люди здесь появились благодаря моим фантазиям. Но нет, я ещё не потеряла рассудок и поняла, что к нам бредёт не папа. То есть папа, только не мой, а Вихры.

Мы ошиблись в расчётах! В действительности мучились в пещере гораздо дольше. Утомлённые переходом, проспали часов пятнадцать. Или двадцать! Вот почему батарейки сели. Они слишком долго лежали в холоде. А Богданчик вскрыл конверт, передал карту Страхилу, и Страхил пришёл выручить нас из беды. Значит, сумел разобраться с потайной дверью! Значит, мы спасены!

Глава тринадцатая

Ослеплённые светом

– Эй! Мы здесь! Сюда!

Мы звали Страхила в четыре голоса на трёх языках. Зачем Настя кричала по-русски, я не знаю, а кричали мы так, что оглушили друг друга, но стояли довольные, смеялись и разве что каски не подбрасывали от радости.

Сразу прибавилось сил. Я почувствовала, что готова коротенько обсудить со Страхилом случившееся и выдвинуться дальше по чернильной многоножке. Переплыть озеро широкими гребками, выскочить на противоположный берег и мчать, пока в центре карты не засияет высвеченный фонарями сундук. Ведь Страхил наверняка прихватил запасные батарейки! Вот только он почему-то не торопился нам отвечать.

Зал обманутых надежд искажал голоса. Страхил не был уверен, что слышит дочь и её непоседливых гостей из России. В пещере вполне могли повстречаться и другие, не менее отчаянные охотники за сокровищами, и Страхил хотел для начала увидеть наши лица. Правда, не ускорил шаги, а наоборот, остановился. Я удивилась его промедлению, а потом сообразила, что заполошными призывами мы лишь запутали спасателей. Эхо криков накатывало на них со всех сторон и не позволяло определить наше положение.

Спасатели пришли вдвоём. Ну, фонарей точно было два. Их лучи безжалостно рассекали тьму, не то что тщедушные огоньки спичек и таблеток сухого горючего. Трудно представить более отрадную картину после всего, что мы испытали. Однако заминка затянулась, стала неловкой. Мы продолжали улыбаться, предвкушая встречу со Страхилом и его напарником, но уже не кричали. Наконец заскочили в натёчный лес и застряли. Умудрились накрутить верёвку на три тоненьких сталагмита. Как только не свернули их! Засуетились в темноте, и Вихра зажигала спички, пока мы не высвободились. Следом раздалось бренчание муфт, щелчки карабинов – мы разбили связку и ринулись к Страхилу по одному. Старались держаться неподалёку, но разбрелись кто куда.

Я вспомнила, до чего утомительно продираться через дебри Зала обманутых надежд. Выставляла руки, чтобы вовремя поймать очередное препятствие, и больно ударялась пальцами. Билась коленками, дважды поскальзывалась, падала. Сталагмиты, как назло, попадались крупные – такие, что с ходу не обогнёшь. И мне бы замедлиться, но я рвалась первой добраться до спасателей, словно участвовала в необъявленном соревновании. Слышала кого-то чуть впереди, чувствовала себя отстающей и пробовала ускориться – лишь больнее расшибала колени и вынужденно сбавляла обороты.

Брало отчаяние, хотелось выть диким волком, но свет приблизился. Я обогнула ещё парочку-другую сталагмитов и позволила фонарям ослепить меня напрямик.

Вместо приветственных слов – молчание. Растерявшись, я замерла. Отгородилась от света ладонью и заметила рядом Настю. Она раньше меня выбралась на эту прогалину, но почему-то тоже молчала.

Заскрипев галькой, к нам со спины вышла Вихра.

– Татко, аз съм! Не разбра ли? Аз тук крещя, крещя. Защо не отговори? Добре сме! Просто батериите се изтощиха и…

Вихра притихла. Как и мы с Настей, заподозрила неладное.

Я уже не сомневалась, что перед нами стоит угодно, только не Страхил. Но это и не важно! Главное, что мы встретили живых людей, и меня не слишком беспокоило, попались нам обычные спелеологи или охотники за сокровищами.

– Привет, – промолвила Настя.

Оба фонаря повернулись к ней, и я различила две тёмные фигуры. Не сразу поняла, кого именно вижу, а когда поняла, от удивления разве что не упала на подкосившихся ногах. Перед нами стояли Глеб и Татьяна Николаевна. Своё приветствие Настя, конечно, адресовала Глебу.

– Можно не светить в глаза? – с упрёком спросила она.

Помедлив, Татьяна Николаевна уменьшила яркость налобника. Глеб последовал примеру мамы. Удобно. У наших фонарей регулировки не было. Татьяна Николаевна с Глебом подобрали более дорогое и удобное снаряжение, но сами выглядели ужасно, ничуть не лучше нас: помятые, грязные, измученные блужданием по кафельной карте сокровищ. Им хотя бы не пришлось делать навеску и волноваться о проходимости наиболее трудных участков пути – они, разумеется, не брезговали воспользоваться нашими верёвками. Наверное, торопились изо всех сил. Боялись, что мы опередим их в погоне за сундуком. Иначе остереглись бы спускаться через тот же камин и предпочли бы нанять профессионалов. Едва ли предполагали, что под конец лабиринт мертвеца окажется настолько сложным.

Майн Рид, взявшись их описать, непременно сказал бы, что сжатые губы Татьяны Николаевны свидетельствовали о непреклонной решимости, а заострённые скулы Глеба указывали на несокрушимую твёрдость характера. В правой руке Татьяна Николаевна держала какой-то предмет. Я предположила, что это жумар. Испугалась наших криков. Решила, что к ней мчится табун голодных троглодитов. Ну или охотников, уставших питаться летучими мышами и теперь мечтавших полакомиться свежим человечьим мясом. Вот и достала первое, что нашла в рюкзаке. Я улыбнулась, подумав, что мы с Настей и Вихрой и правда похожи на пещерных людей, а потом разглядела у Татьяны Николаевны пистолет. Маленький, перламутровый, словно игрушечный.

Татьяна Николаевна не целилась в нас, но держала пистолет приподнятым. Я больше возмутилась, чем испугалась. Ведь это невероятно глупо! Зачем?! Зачем нам угрожать?! Неужели она думала, что мы полезем в драку? Вот прыгнем на неё, попытаемся скрутить, отнимем припасы и, счастливые, убежим искать сокровища? Серьёзно?

Вихра сделала шаг вперёд, и я судорожно перехватила её руку. Не знала, что у неё на уме. Вдруг она действительно полезет в драку?.. Вихра не отдёрнула руку. Лишь встала передо мной, загородив меня от угрозы. Я была благодарна Вихре, а потом сообразила, что куда-то запропастился Гаммер. Не хватало, чтобы он вообразил себя героем приключенческих романов и, улучив момент, набросился на Татьяну Николаевну в надежде выбить пистолет.

– Андрей! – крикнула я. – Андрей, ты где? Иди к нам. Всё в порядке.

Татьяна Николаевна насторожилась. Кажется, забыла, что нас должно быть четверо. Глеб, напротив, беспокойства не проявил и сквозь заляпанные очки отрешённо смотрел на Настю. Я не представляла, что творится у неё на душе, однако больше беспокоилась за Гаммера. Продолжала выкрикивать его имя, и Гаммер наконец вышел из-за сталагмитов. Протиснулся между Настей и Вихрой. Бросил на меня недовольный взгляд, словно посчитал предательницей.

– Что вы здесь делаете? – спросила Татьяна Николаевна.

Учитывая наше положение, вопрос прозвучал почти вежливо.

– Мы пришли по карте.

– Какой карте?

Голос Татьяны Николаевны выдавал усталость. Злости в нём не чувствовалось. Она считала нас досадной помехой, не более того. А я зачем-то отметила, что даже перед спуском в пещеру Татьяна Николаевна накрасила губы ярко-красной помадой. Интересно, она и ногти накрасила? Я присмотрелась к её перчаткам, но, разумеется, под ними не различила ни ногтей, ни белоснежной кожи. Ну, когда я впервые увидела Татьяну Николаевну у нас в Безымянном переулке, кисти у неё были белоснежные. И я бы тогда не поверила, что она согласится накинуть на плечи увесистый рюкзак, облачиться в спелеокомбинезон с поясной беседкой, болтающимися карабинами и, помяв укладку, нахлобучить на голову громадную каску с фонарём.

– Карта из «Оцеолы»! – ответила я. – Это роман Майн Рида. «Оцеола, вождь семинолов». Мы его взяли в библиотеке на Бородинской, и там не хватало нескольких страниц. Обычный типографский брак. И выяснилось, что номер книжной тетради…

Я затараторила, силясь кратенько пересказать нашу возню с подсказками «я таджика», но Татьяна Николаевна меня перебила:

– Я знаю.

– Ну да… Вам же, наверное, Глеб говорил. Собственно, вот.

Никто его не похищал. Он следил за нами с первых дней своего появления в Калининграде. Правда, сейчас слишком уж довольным не выглядел. Мне захотелось поддеть Глеба, кинуть ему что-нибудь обидное, но я ничего такого не сделала.

– На развороте было чернильное пятно, – пояснила я. – Оно и оказалось картой. Мы убрали лишние завитки и получили две большие многоножки, как на кафельной плитке. Ну, на той, из горной библиотеки.

Губы Татьяны Николаевны досадливо изогнулись. Я не сомневалась, что её досада обращена к Глебу. Если бы он сразу догадался, что чернильное пятно – карта, Татьяна Николаевна завладела бы сундуком ещё в прошлом году. Ну или нынешней весной. В любом случае задолго до того, как мы узнали о Маджарове. Но вообще, это несправедливо, ведь Глеб делился с мамой материалами нашего детективного отдела. Могла бы и сама догадаться, если такая умная.

Я спросила, какой сейчас день и час, – выдала нашу потерянность во времени. И хорошо! Пусть Татьяна Николаевна видит, что мы ей не соперники. Обычные школьники, заигравшиеся в кладоискателей и чуть не погибшие на пути к сокровищам.

Выяснилось, что с того момента, как мы покинули овчарню, едва прошли сутки. Невероятно! Я-то думала, что прошло по меньшей мере двое суток!

– Вечером нас ждут в Созополе, – сказала я. – И мы просто хотим выбраться. К вечеру, конечно, в Созополь не успеем… Но сегодня же поедем в Хасково, переночуем, а утром сядем на автобус до Бургаса. Мы только напишем родителям, что с нами всё в порядке и… Про пещеру они даже не слышали. И не услышат! Обещаем! Дальше, – я махнула рукой в сторону галереи, выводившей из Зала обманутых надежд, – тупик. Мы дошли до озера, и…

– Отведите нас к озеру, – потребовала Татьяна Николаевна.

– Нет-нет, вы не понимаете. Там нужна лодка. Там…

– Отведите нас к озеру, – вкрадчиво, разделяя слова паузами, повторила Татьяна Николаевна.

Наверное, и сама не знала, как с нами поступить. Видела, что мы попали в беду, но отвлекаться от сундука с золотом не хотела, а теперь ухватилась за эту единственную показавшуюся ей разумной мысль.

– Послушайте! – вмешалась Настя. – Вы вообще соображаете…

Шагнув к Насте, я взяла её за руку. Взглядом попросила не пререкаться с Татьяной Николаевной. Рассудила, что та всё равно не поделится с нами батарейками. Пусть своими глазами увидит, что озеро, которое я для себя назвала озером Харона, перекрывает путь. Какой бы пробивной и хитрой ни была Татьяна Николаевна, она не сумеет вот так по щелчку достать из воздуха лодку. Значит, согласится пойти обратно. Если захочет, подбросит нас до Хаскова, заселит в гостиницу – избавится от конкурентов, – а там уж купит надувной плот, наймёт водолазов или сама обрядится в гидрокостюм и обвесится баллонами с воздухом. С сокровищами мы покончили. Хватит. Рисковать своей жизнью и жизнями друзей ради какого-то сундука, даже заполненного золотыми монетами, я не собиралась. Пусть другие соревнуются с Татьяной Николаевной, подставляются под её перламутровый пистолет и гадают, настоящий он или бутафорский.

– Что происходит? – прошептала Вихра.

Она выглядела растерянной, и я по-английски объяснила ей, что Татьяна Николаевна и Глеб согласились вывести нас наружу, но для начала просят проводить их к озеру. Настя поморщилась, недовольная тем, как я описала сложившуюся ситуацию, но промолчала.

– Хорошо! – по возможности приветливо обратилась я к Татьяне Николаевне. – Вы убедитесь, что на озере нужна лодка, и мы вернёмся в штольню. Так?

Татьяна Николаевна не ответила. Небрежно качнула пистолетом, призывая нас поторопиться, и переключила фонарь на яркое свечение. Ослеплённые, мы с Настей, Гаммером и Вихрой отвернулись и замерли.

– Пусть сами идут, – процедила Настя. – Мы подождём.

– Ну нет! – прошептала я. – Опять сидеть в темноте?! Ничего, прогуляемся…

– …и посмотрим, нет ли там прохода к противоположному берегу, – тихонько отозвался Гаммер.

– Кто о чём, – буркнула Настя.

Наше перешёптывание смутило Татьяну Николаевну. Она различимо кашлянула, и я, растолкав Настю и Гаммера, заставила их сдвинуться с места. Подгонять Вихру не пришлось. Она только ослабила лямки рюкзачка, набитого бутылками с водой, и повела нас по известному маршруту.

Фонари светили нам в спину, и сталагмиты частично прятались в тени, но очередное прохождение Зала обманутых надежд выдалось до смешного лёгким. Мы не бились руками и ногами, не теряли равновесия и точно знали, куда идём. Я бы даже сказала, что получаю удовольствие от прогулки по натёчному лесу, но не забыла, в чьей власти оказалась. Захотела рассеять общую нервозность и, вполоборота поглядывая на шагавшего за мной Глеба, рассказала ему о наших приключениях. Описала, как мы бросали камешки и по звуку их падения определяли ширину галереи, как ногами вниз возвращались по наклонной трещине. Зачем-то – вот зачем?! – упомянула, как мы обвязались верёвкой, чтобы не разбрестись по сторонам и не потеряться.

Татьяна Николаевна отчётливо произнесла:

– Обвяжитесь.

– Что? – похолодев, спросила я.

– Ты слышала. Обвяжитесь верёвкой, как раньше.

Я мысленно отругала себя за чрезмерную болтливость, хотя идти в связке не считала чем-то ужасным. Настя явно считала иначе. Она зажмурилась и сжала кулаки. Проглотила собственное недовольство, чтобы ненароком не излить его на меня. И Гаммер разочарованно вздохнул. Я понадеялась, что Вихра где-нибудь бросила верёвку, но Вихра и не подумала разбрасываться снаряжением. Минутой позже мы встегнулись в человеческую многоножку. Гаммер порывался, как и прежде, замкнуть цепочку и прикрыть меня от Глеба с его вооружённой мамой, однако я вытолкала его вперёд. Шепнула, что хочу разговорить Татьяну Николаевну. Ну или Глеба. Тут уж как получится.

– Уже разговорила, – отозвалась Настя.

– Осторожнее с ними, – промолвил Гаммер.

Вид у них – особенно у Насти! – был не самый дружелюбный, и Татьяна Николаевна наконец соизволила сказать:

– Если всё пройдёт спокойно, мы вас выведем. И никто не пострадает.

– И никто не пострадает, – украдкой покривилась Настя.

– Что она говорит? – спросила Вихра. Наверное, впервые пожалела, что не знает русского.

– Говорит не дёргаться, иначе пристрелит.

– Настя!

– А что?

Вот теперь мы действительно шли как рабы, отправленные на галеру. Точнее, на озеро Харона, где галера очень бы даже не помешала.

Сбавив шаг, я отпустила Гаммера на всё отмеренное верёвкой расстояние и обратилась к Глебу:

– А мы хотели вызвать полицию. Думали, тебя цыгане похитили.

Глеб не ответил.

– Я рада, что ты в порядке.

Прозвучало фальшиво. Нет, я порадовалась, что Глеба никто не похищал, не пытал и не допрашивал, но было очевидно, что сейчас меня больше интересует участь друзей, попавших со мной в одну связку.

– Ведь он твой родственник, правда? – спросила я.

Почему-то не захотела назвать Смирнова по имени, но Глеб, конечно, понял, о ком я говорю, и отвёл фонарь от моей спины. Значит, посмотрел на маму. Боялся ей перечить. Судя по всему, Татьяна Николаевна кивком разрешила ему прервать молчание.

– Он мой отец. – После краткого замешательства Глеб исправился: – Был моим отцом.

– Отцом?! – я не сдержала удивления.

На ходу обернулась к Глебу. Ослеплённая фонарями, не увидела его лица.

– Но ему…

– Да.

Я и сама толком не знала, о чём хочу спросить, а Глеб, получается, знал. Мог бы и меня заодно просветить. Но… отец! Невероятно! Я даже позабыла, что иду связанная и под прицелом. Зато невпопад вспомнила, что вышагиваю в Настином сапоге. Пальцы на правой ноге, поджатые, онемели. Я рассчитывала, что у нас ещё будет время спокойно переобуться, а пока быстренько прикинула, какая же у Глеба с отцом разница в возрасте. Чуть ли не шестьдесят лет! Ну… почему бы и нет? Семьи бывают разные. Но шестьдесят лет!

– Я думала, у него нет детей.

– Иногда мне кажется, что он думал так же.

По движению фонаря я догадалась, что Глеб опять посмотрел на маму.

Мне стало не по себе от мысли, сколько мы с Настей и Гаммером наболтали глупостей о Смирнове и лабиринте мертвеца. Глеб был рядом и слушал, как мы шутим о нелепой смерти его папы.

– Так значит… – протянула я.

– Да.

Вот опять! Что «да»? Меня начала злить манера Глеба отвечать прежде, чем я успеваю задать вопрос. Он будто нарочно не позволял мне вслух проговаривать факты, казавшиеся ему очевидными, и я по-своему его понимала, но, разозлившись, запуталась в шквале собственных догадок.

– Мы читали, что он всё передал благотворительным организациям. – Я постаралась говорить проворнее, не позволяя Глебу меня перебить.

– Передал. Но не всё.

– А то, что не передал…

– …завещал тем, кто решит головоломку.

– Ого! – только и выдохнула я. – Ты охотишься не за сокровищами, а за наследством? Но почему он так сделал?

– Чтобы развлечься.

– Ясно. Сочувствую… И ты зря не сказал нам. Мы бы помогли.

– Ты не знаешь всей правды, поэтому не торопись с выводами.

Я ждала, что Глеб пояснит свои слова, а он молчал. Словно издевался! Сейчас-то мог обойтись без загадок. Кажется, у Смирновых это в крови.

– Татьяна Николаевна, вы уже давно пытаетесь пройти… – Я чуть не сказала «лабиринт мертвеца». – Давно пытаетесь решить головоломку?

– С того дня, как её опубликовали, – Глеб ответил за маму.

Татьяна Николаевна отказывалась участвовать в разговоре, но хотя бы не мешала нам с Глебом. Рассудила, что мои вопросы уже не имеют значения. До сокровищ, то есть до наследства – с ума сойти, она жена Смирнова, точнее вдова… – осталось протопать самую малость, и Татьяна Николаевна порадовалась, что Глеб отвлекает нас от неоднозначности нашего положения, не даёт времени выкинуть какую-нибудь глупость. Настя и Гаммер в самом деле слушали внимательно. И Вихра слушала. Бедняжка, чувствовала, что разговор с Глебом важен, но довольствовалась редкими понятными ей словами.

Глеб говорил громче, чем этого требовали разделявшие нас метр-полтора. Я догадалась, что его ответы, по сути, предназначены не мне, а Насте. Он пользовался возможностью объяснить ей случившееся, и я порадовалась за Настю. Не хотела думать, что Глеб использовал её, как использовал меня и Гаммера. Ведь им с Настей было хорошо. Я это видела.

– И Смирнов не дал вам дополнительных подсказок? – спросила я.

– У нас было только одно преимущество. Мы знали, что охота за сокровищами настоящая.

– А подсказок…

– Нет.

– Смирнов хотел, чтобы вы соревновались с другими на равных? Ужасно… То есть… Нет, честно, Татьяна Николаевна, зря вы не сказали правду. Мы бы с папой вам помогли. Ну да ладно. А потом вы узнали, что есть и второй, более лёгкий путь к сокровищам, да? Как вы вообще вышли на меня? Нашли адреса, по которым рассылались открытки «я таджика»? Кстати, это вы купили открытку на «Ибэе?

– Мы, – отозвался Глеб.

– И ты бросил школу, переехал…

– Школу я уже закончил. Просто отложил поступление.

– То есть ты…

– Да.

Вот теперь я моментально расшифровала его скупое «да». Пояснений не потребовалось. Глеб был старше нас с Гаммером и Настей. На два или три года. Да он был почти ровесником Вихры! Мне всегда казалось, что Глеб взрослее, и не скажу, что его признание шокировало, нет. По-настоящему меня удивило то, как много они с Татьяной Николаевной отдали, чтобы решить головоломку и получить причитавшееся им по праву наследство. Уму непостижимо! На целый год уехать от друзей. Перебраться в чужой город. Удалить фотографии из «Инстаграма», чтобы не вызывать подозрений. Вернуться в девятый класс, когда ты только что окончил одиннадцатый. И как Татьяна Николаевна скрыла возраст Глеба от нашего директора? Ведь потребовался его паспорт и, не знаю, какие-то справки или что там нужно при переводе в школу? Полгода ходить на собрания детективного отдела, ездить с нами по Калининградской области и притворяться, что поиски сокровищ тебя не слишком-то интересуют. А главное, повторно сдавать ОГЭ! Ну вот серьёзно?

Впрочем, выяснилось, что вместо ОГЭ и ЕГЭ Глеб сдавал какие-то свои экзамены, потому что с двенадцати лет жил в Кракове. Учился там в гимназии, и у него было двойное гражданство, а в России, когда он ещё действительно жил в Петербурге, отучился лишь пять классов. Это отчасти объяснило, как Глеб пробрался в наш с Настей девятый класс – наверное, достаточно было сказать, что Глеб хочет получить российский аттестат и готов продолжить обучение в российской школе именно с девятого класса, – но вопросов вызвало ещё больше. Я не знала, с какого начать, и в итоге задала самый бестолковый:

– Так ты говоришь по-польски?

– Говорю, – ответил Глеб.

В его голосе послышалась усмешка. Добрая и усталая. Кажется, впервые с той минуты, когда мы встретились в пещере, Глеб улыбнулся. Я даже обернулась в надежде поймать его улыбку, но лишь вновь ослепила себя фонарями.

Я и не заметила, как мы из Зала обманутых надежд перебрались в галерею. Шла по ней в третий раз, но, увидев её при ярком свете, совершенно не узнала. Да и не стремилась узнать. Торопилась удовлетворить любопытство и сосредоточилась на дальнейших вопросах.

По словам Глеба, Татьяна Николаевна заплатила историкам, и они разобрались с первой частью головоломки. Полноценного решения не выдали, но хотя бы составили список наиболее вероятных «дорог древних людей». Поскитавшись по Греции и Болгарии, Глеб с мамой в июне прошлого года добрались до Маджарова. Горную библиотеку не нашли, но сразу заподозрили, что «излучина дороги» – это меандр Арды, а «открытая дверь» – сдвоенный вход в штольню. Прогулявшись по штольне и ничего не добившись, уехали в болгарскую деревушку Ягодину.

Обследовали расположенную неподалёку от Ягодины гору Святого Ильи, которая могла быть «белой вершиной» из головоломки. Спустились в парочку ближайших пещер. К сентябрю вернулись в Маджарово и тогда услышали о горной библиотеке. Поднявшись на вершину Моминой скалы, Глеб и Татьяна Николаевна уже не сомневались, что идут по верному пути. Порадовались, что Смирнов допустил оплошность и позволил случайным студентам из Софии обнаружить чуть ли не главный ориентир в его лабиринте, однако дальше продвинуться всё равно не сумели. Читать Гринов и Честертонов поленились, на карте мира не приметили ничего ценного и вновь полезли в штольню. Даже с аквалангами погрузились в затопленный штрек и там едва не погибли. Ну, про «едва не погибли» – это уж я сама предположила, потому что об аквалангах Глеб вспомнил явно без радости.

Они с Татьяной Николаевной поселились в Пловдиве и оттуда ездили осматривать разные меандры Арды. Надеялись найти другую «открытую дверь» и услышать в местных деревнях о какой-нибудь ещё таинственной находке вроде маджаровской горной библиотеки, а потом Смирнов умер, и они вернулись в Краков на его похороны. Отказались бы от дальнейших попыток решить головоломку и отыскать сокровища, но проведали о дополнительных подсказках и отправились в Калининград.

Я так и не поняла, сколько открыток отправил Смирнов – может, Глеб не знал? – и почему Татьяна Николаевна выбрала меня. Ну, с выбором ей повезло. Без нашего детективного отдела она бы никогда не расшифровала послание «я таджика». И Глеб не объяснил мне, зачем они разыграли спектакль с переездом в Калининград, если могли выкрасть открытку – она висела в торговом зале «Ратсхофа», бери не хочу! – но спасибо, хотя бы признался, что с первого взгляда опознал изображённый на её лицевой стороне каменистый пляж.

– Это ты́ во «ВКонтакте» попросил скинуть оборотную сторону «я таджика»? – спросила я, когда мы приблизились к наклонной трещине. – Ну, от пустого профиля и…

– Да.

– Ясно… А дом? Вы его правда купили?

– Арендовали.

– То есть скоро съедете?

– Уже съехали.

– А когда ты говорил, что улетаешь в Питер…

– Улетал в Краков.

Мы опустились на четвереньки, и говорить стало неудобно, но я успела бросить Глебу ещё парочку вопросов. Узнала, что пол в горной библиотеке пострадал от его рук. Точнее, от рук нанятого цыгана. Татьяна Николаевна с Глебом вернулись на Момину скалу сразу после нашей вылазки в Заливино, словно, не удовлетворившись погромом в доме маячника, решили заодно разгромить и горную библиотеку. Посчитали, что подсказки «я таджика» завели в тупик, и в отчаянии рискнули связаться с цыганами из Сенокласа, но сюда, в пещеру, их не привели – под конец положились на тех, кому доверяли, а доверяли они, судя по всему, только друг другу.

Ещё я узнала, что болгарскую открытку от посткроссерши из Пловдива действительно стащил Глеб. Представила, как он в кустах подкарауливает нашего почтальона, выхватывает из ящика карточку и, уверенный, что раздобыл дополнительное послание «я таджика», мчится домой, видит окантовку из радужного скотча и читает: «Мне нравится Минни-Маус. Недавно мы с женихом купили парные свитера и парные чехлы для смартфонов». Протискиваясь сквозь трещину, я тихонько рассмеялась, и настроение чуточку улучшилось.

Дальнейшие расспросы я отложила на обратный путь и подумала о том, какие же мы с Настей и Гаммером молодцы. Ведь Татьяна Николаевна, заполучив материалы из нашей штаб-квартиры, рассудила, что лишь нам троим под силу разобраться с горной библиотекой и отыскать в штольне потайную дверь. И не ошиблась! Да, в итоге она обхитрила нас – мило чаёвничала с бабушкой Ниной, щебетала в «Ратсхофе» и улыбалась на все четыре стороны, а потом взяла и обхитрила, – но я всё равно гордилась нашим детективным отделом!

И мне уже не терпелось услышать, как заохает и заахает бабушка Нина, узнав, что её расчудесная Татьяна Николаевна с хищной улыбкой нацелила свой парабеллум прямиком мне в лоб. Ну, насчёт парабеллума и «прямиком в лоб» стоило подумать, а вот с «хищной улыбкой» получится удачно. И можно добавить, что в глазах Татьяны Николаевны сверкнула необузданная жестокость, помышлявшая вырвать надежду из моего сердца и ей взамен поселить мучительный страх скорой смерти. Ну нет! Во мне заговорил Конрад с его «Лордом Джимом». Ещё не хватало!

Пока я развлекала себя подобными фантазиями, мы с Вихрой, Настей и Гаммером выбрались из трещины в темноту знакомой полости. Следом, пропихнув рюкзаки, как-то чересчур суматошно выбрались и Глеб с Татьяной Николаевной. Боялись угодить в засаду. Ждали, что мы воспользуемся моментом и… даже не знаю, пронзим их пиками сталактитов, забросаем ядрами валунов? Убедившись, что натёчные пики мы не натачиваем и валуны на ощупь не шлифуем, Татьяна Николаевна пистолетом указала нам в единственный проход со сталагнатовой решёткой.

Мне стало интересно: она держала пистолет на всём подъёме или вынула под конец? Спросить об этом я, разумеется, не рискнула. Вихра покорно потянула нашу упряжку, и, протиснувшись между сталагнатами, мы выбрались на прибрежную галечную полосу. Догадывались, что Татьяна Николаевна и Глеб не будут с дикими воплями метаться по залу, исступлённо кидаться на стены и, обезумев, палить из пистолета в противоположный и для них сейчас недостижимый берег, но всё же приготовились увидеть хоть какую-то сцену отчаяния. Уверенно прошли вперёд. И замерли.

Настя тихонько выругалась. Гаммер сдавленно прорычал. Мы с Вихрой только растерянно переглянулись. Высвеченное налобниками, перед нами обнажилось озеро Харона. Оно занимало почти весь зал: от левой до правой стены простиралось метров на тридцать, от ближнего до дальнего берега – метров на семьдесят. Ну, я могла ошибиться с размерами, но кое-что важное подметила безошибочно. То, что одновременно обрадовало и разочаровало нас с Вихрой. То, что заставило Настю с Гаммером ругаться и рычать.

Метрах в семи от берега на озёрной глади лежала настоящая лодка! От неё в воду уходила цепь. Рядышком торчал прут арматурины, к которому цепь крепилась.

Да, Смирнов позаботился о том, чтобы охотникам не повстречались непреодолимые препятствия, и я задумалась, как он вообще затащил сюда лодку. Уж конечно не протолкнул через шкуродёр и не пропихнул в камин. Значит, там, дальше, открывался второй выход из пещеры. Более широкий и доступный. Мы были так близки…

Татьяна Николаевна и Глеб молча осматривали зал, фонарями выхватывали его рваные стены и относительно низкий потолок, поросший коротенькими сталактитами. Лодку не высвечивали, словно по рассеянности не замечали. Я обманула себя надеждой, что они призна́ют поражение и скажут, что пора возвращаться в штольню. Лодка была тёмненькой, в неподвижности стыла на тёмной воде – такую, вымотавшись, легко не заметить. Но обманывалась я напрасно. И недолго.

Татьяна Николаевна повернулась спиной к озеру. Нарочно ослепила нашу человеческую многоножку и заставила отступить к сталагнатовой решётке. Одним фонарём ослепить всех не получилось, и я разглядела, как Глеб, не снимая рюкзак, зашёл по колено в воду. Добрался до прута арматуры и выудил цепь. Начал выбирать её, и она долго выходила из воды. Длина цепи позволяла лодке в паводковые дни подняться хоть до потолка и при этом не опрокинуться.

– Мы же все влезем? – тихонько спросила я.

– Об этом можешь не думать, – так же тихо ответила Настя.

– Почему?

– Потому что лодка двухместная.

– Да там полно места!

– Это неважно, – сказал Гаммер.

Я поняла, на что они с Настей намекают. Не поверила, что Татьяна Николаевна способна на такую подлость, и шагнула вперёд в надежде её образумить, но Гаммер меня остановил.

– Не надо, – прошептал он.

– Что происходит? – спросила Вихра.

Забывшись, мы опять говорили по-русски.

– Мы упустили свой шанс, – по-английски буркнула Настя. – И глотаем пыль из-под ног победителей. Вот что происходит.

– Тогда уж глотаем брызги, – вздохнула я.

– Зануда, – хмыкнула Настя.

Глеб вытянул лодку к берегу. Когда под килем хрустнула галька, перебросил на корму рюкзаки и вернулся к Татьяне Николаевне. Они теперь ослепляли нас в два фонаря. В лодку заходили спиной. Боялись, что мы кинемся вдогонку и попробуем отвоевать себе местечко на переправе. А мы никуда не кидались. И воевать ни с кем не собирались. Просто хотели выбраться из пещеры. Согреться, помыться, лечь в тёплую кроватку.

Булькнула отпущенная в воду цепь. Заскрипели уключины. Глеб не самыми уверенными гребками отвёл лодку от берега и, когда Татьяна Николаевна махнула рукой, поднял вёсла. Лодка, покачиваясь, продолжила медленно скользить к противоположному берегу, а Татьяна Николаевна негромко, но вполне различимо сказала:

– Мне жаль, что Саша вас втянул.

Я не сразу сообразила, что она говорит о покойном муже. Об Александре Васильевиче Смирнове.

– Ждите здесь. Без света идти опасно.

– Да ну?! – прошептала Настя.

– Я пришлю помощь.

Глеб опять взялся за вёсла, и мы понуро наблюдали, как они с Татьяной Николаевной уплывают в глубь зала. Вертят головами, пускают по стенам лучи фонарей, а выбравшись на противоположный берег, с натугой вытягивают лодку на камни, словно её могло порывом сквозняка отнести обратно к нам.

Накинув рюкзаки, Глеб и Татьяна Николаевна быстренько отыскали единственный проём и смело шагнули из зала в обещанную картой галерею. Высветив её изнутри, ускорились, и чем дальше они уходили, тем слабее становился свет. Мы с Настей, Гаммером и Вихрой до последнего цеплялись за него взглядом, а потом он растворился в темноте и мы, не сговариваясь, сели на гальку.

Нас вновь выбросило к озеру Харона беспомощными.

– Ну замечательно, – вздохнула Настя.

Я нехотя пересказала Вихре услышанное от Глеба. Мы вчетвером обсудили причуды Смирнова-старшего и коварство Смирнова-младшего. Перебрали в памяти всё, чем Глеб, притворяясь нашим другом, мог себя выдать, и сошлись на том, что попали в западню по собственной глупости.

– Из пещеры есть второй выход, – невпопад сказала Вихра. – Если не в центре карты, то в конце второй многоножки. Он точно есть.

– Лодка, – кивнула я.

– Ага, – согласился Гаммер. – Через шкуродёр с ней не пролезешь.

– Нужно переплыть озеро. Если выход близко…

– Не получится, Оль. Вода ледяная. Ты не продержишься и пяти минут.

– А ты продержишься?

– И я не продержусь.

– Значит, надо как-то вернуть лодку, – предложила Настя.

– Как?! – в голос спросили мы с Гаммером.

– Не знаю… Зацепить верёвкой? Сделать что-то вроде крюка и зацепить.

– Верёвки не хватит, – сказала Вихра.

Настя предложила сбегать в Зал обманутых надежд и сплести из всех оставшихся там верёвок одну большую. Вихра ответила, что до лодки мы её всё равно не добросим. Гаммер принялся фантазировать, как бы нам из подручных материалов смастерить пещерный линеметатель, но его никто не слушал, а затем Вихра призналась, что при свете фонарей успела осмотреться. Пока мы с Настей и Гаммером таращились на лодку и злились на свою невезучесть, она подметила, что левая стена непроходима. По ней шёл карниз, на который Вихра уже карабкалась в темноте, однако он был безнадёжно узкий и едва дотягивался до середины зала. Справа карниза не нашлось, зато в трёх-четырёх метрах от берега под правой стеной намечалась отмель. Она поначалу тянулась тоненькой полоской, далее расширялась и к противоположному берегу подползала настолько широкой, что хоть кружись в вальсе, хоть танцуй канкан. Ну, вальс и канкан Вихра не упомянула, но заверила нас, что по боковой отмели мы преодолеем озеро.

– Одна загвоздка. До неё нужно добраться.

– Ты же сказала, там метра три-четыре? – оживился Гаммер.

– Да, но под стеной может быть глубоко.

– Я рискну! Чего терять?!

Измученные холодом, мы с Настей и думать не хотели о ледяной воде, но поддались воодушевлению Гаммера. И Вихра поддалась. Об отмели она говорила не слишком уверенно и вроде бы сомневалась, нужно ли мучить нас напрасной надеждой, а теперь бодро поднялась на ноги. Мы вскочили следом. Засуетились в темноте и, забыв, что обвязаны верёвкой, чуть не повалились на гальку.

Высвободившись из связки – судя по звукам, Вихра запихнула верёвку в рюкзачок, – мы добрели до правой стены, и Гаммер повторно вызвался добровольцем. Заявил, что отлично плавает и однажды нырял в прорубь. Вихра ответила, что тут важнее рост, а плавать никому не придётся. Она была на полголовы выше, и Гаммер, повозмущавшись, уступил. Мы с Настей в первопроходцы не напрашивались и целиком поддержали Вихру.

В темноте я не сразу поняла, что происходит, а когда поняла, ужаснулась. Вихра сбросила рюкзачок и… начала раздеваться. Сказала, что пойдёт в закатанном до груди свитере и в сапогах на босу ногу. Комбинезон, шерстяные носки и всё прочее будет держать над головой, чтобы, добравшись до отмели, одеться в сухое. Ну, относительно сухое.

Меня бросило в озноб от одной мысли, что Вихра сиротливо стоит перед нами в трусах. Я даже закрыла ладонями уши, чтобы не слышать, как она заходит в воду.

– Глубоко? – сдавленно спросила я.

Ладони не отнимала, но ответ услышала:

– По колено.

Выждав мгновение, я опять спросила:

– Глубоко?

Вихра не ответила. Испугавшись, я отняла ладони от ушей и различила мягкий шум раздвигаемой воды.

Мы с Настей и Гаммером старались не шевелиться, словно связывавшая нас с Вихрой слышимость была единственной опорой, не позволявшей ей поскользнуться на каменистом дне.

Шум отдалился. Ненадолго усилился и тут же стих. Неожиданно раздался громкий плеск. Кажется, Вихра вылила воду из сапог. Она нашла боковую отмель!

Послышалось шуршание. Наверное, одевается.

– Почему она молчит? – шёпотом спросил Гаммер.

– Тише! – шикнули мы с Настей.

Но молчание и вправду затянулось.

Я уже заподозрила неладное, когда Вихра наконец сказала, что прошлась по отмели и смогла нормально встать под стеной. По её голосу я поняла, почему она всё это время молчала. Голос Вихры дрожал! Шуршание продолжилось, и я подумала, что Вихра окоченевшими пальцами никак не справится с застёжками на комбинезоне. Потом сообразила, что она просто растирается и выплясывает на месте.

– Держитесь ближе к стене, – одолев дрожь, сказала Вихра. – Там по пояс. И рюкзак не забудьте.

Гаммер, засуетившись, разделся. Подождал, пока разденемся мы с Настей, и забрал нашу одежду.

Уловив всплески, Вихра зажгла таблетку сухого горючего – у нас появился крохотный маяк. С ним как-то сразу стало веселее, и мы с Настей поспешили за Гаммером.

Первые шаги дались легко, но вода залилась в сапоги и ноги онемели. Почему-то заболела поясница, хотя до неё вода не дотягивалась. Я прижималась к стене, хваталась за редкие уступы. Отстала от Насти, и мне показалось, что я вижу не огонёк, зажжённый в нескольких метрах от меня, а полыхающий где-то вдали огонь настоящего маяка вроде того, что когда-то освещал заливинскую башню Риндерорта. Наверное, с берега Куршской косы он примерно таким крохотным и выглядел. Обман зрения был неприятным, но мимолётным. Гаммер и Вихра помогли нам с Настей выползти на гальку, и мы, расплёскивая из переполненных сапог воду, добрели до места, где отмель ощутимо расширилась, а там затряслись в припадочном танце и чуть не свалились с галечной полосы обратно в озеро.

Одевшись, я никак не могла согреться. Протягивала пальцы к слабому огоньку, считала отведённые ему минутки.

Таблетка ещё не прогорела, но Вихра смахнула её с кружки в воду. Зашипев, таблетка погасла.

– Ты чего? – удивилась я. – Она же…

В галерее, уходившей из зала к центру карты, задёргался луч света, и я умолкла.

Раздались торопливые шаги. Кто-то бежал.

Затаившись под стеной, мы увидели, как на берег к лодке выскочил Глеб. Он заметался, несколько раз присел, словно раньше потерял что-то, а теперь отчаянно искал. Нас не заметил. Даже не попробовал высветить другой берег и убедиться, что с нами вообще всё в порядке. Выпрямившись, метнулся обратно в галерею. Последние отблески света рассеялись, эхо топающих по камню ботинок стихло, и мы выдохнули с облегчением.

– И как это понимать? – прошептала Настя.

– Может, очки забыл? – предположил Гаммер.

– Ага. Или замёрз и решил заняться физкультурой.

– А неплохая идея, – выдавила я, стуча зубами.

Гадать было бессмысленно, и мы выдвинулись по отмели вперёд. Старались не шуметь, прислушивались. Из галереи больше никто не выбегал.

– В паводок тут без лодки не обойтись, – обронила Вихра. – Нам повезло.

– Вот уж повезло так повезло… – прокряхтела Настя.

Вихра и Гаммер оклемались, а мы с Настей продолжали дрожать. Добравшись до лодки, устроили полноценную фитнес-минутку с приседаниями. Запыхавшись, я предложила разломать лодку на доски и развести костёр, но Гаммер сказал, что дым от костра нас выдаст, а Глебу и Татьяне Николаевне совсем необязательно знать, что мы наступаем им на пятки. Да и лодка могла ещё пригодиться.

– Ничего, согреемся в пути, – подбодрила меня Вихра.

– Угу…

Зашуршав галькой, Вихра приблизилась к выходу в галерею, а Гаммер, судя по звукам, забрался в лодку, затем выпрыгнул из неё и отправился к дальней стене. Мне совершенно не понравилось, что мы разбредаемся по сторонам. Я почти физически почувствовала себя расчленённой. В темноте было бы спокойнее оставаться одной человеческой многоножкой, и я попросила всех обвязаться. Настя и Вихра откликнулись на мою просьбу и пришли, а Гаммер сказал, что хочет спрятать вёсла. Он долго возился. Кажется, закапывал вёсла в гальку. Когда же Гаммер вернулся, мы дружно подцепились к верёвке, и мне стало поспокойнее.

Проникать в галерею мы не спешили. Не хотели опять любоваться пистолетом в руке Татьяны Николаевны и дали ей с Глебом время вынести наружу сундук, если тот действительно хранился в центре карты.

– Зря они так… – в бесчисленный раз повторила я. – Могли бы уж вместе дойти до выхода.

– А ты думала, что все залезут в лодку и будут распевать «Кумбайя»?! – отозвался Гаммер.

Кажется, это была хитрая отсылка к «Элвину и бурундукам», но я поленилась уточнить.

– Ладно! – не выдержала Настя. – Хватит киснуть. Идём. Там разберёмся.

Выставив в темноту руки, мы зашли в галерею. Особых препятствий, если не считать хилого ручейка и парочки валунов, не встретили, однако продвигались медленнее, чем обычно, потому что Вихра не рисковала зажигать спички и бросать камешки, да и камешки нам больше не попадались. Под ногами стелилась выглаженная горная порода.

Мы изредка замирали – ни голосов, ни шагов не различали. Уткнувшись в стену, чуточку испугались, но Вихра вспомнила, что на карте отмечена излучина, и уверенно повела нас направо.

Начался ощутимый подъём. Идти всё равно было легко. Наш путь не преграждали ни глыбовые навалы, ни сталагнатовые решётки, ни самые худенькие сталагмиты. Добравшись до первой из двух развилок, мы опять обошлись без спичек. Ощупью определили нужный поворот и двинулись дальше.

Подъём не прекращался до второй, последней развилки. От центра карты нас отделяли финальная галерея и финальный зал, но мы по-прежнему отказывались торопиться. Шли как никогда осторожно. Впивались пальцами в темноту, пугали себя невесть какими фантазиями и шагали даже медленнее, чем в каменной чащобе Зала обманутых надежд.

– Чувствуете? – тихонько спросила Вихра. – Пол.

– Что с ним? – так же тихонько уточнила Настя.

– Он совсем гладкий.

– Это нормально?

– Не знаю…

– Может, спичку?

– Подожди.

Мы почти одновременно опустились на колени и зашарили рукой по полу. Привыкли ходить в связке, теперь и думать научились в связке – обрели один общий разум. Убедились, что пол не просто гладкий. Он был пугающе ровный, к тому же исполосованный аккуратными бороздками.

– Что это? – спросила я.

– Слюда? – предположил Гаммер.

– Да какая слюда, – прошептала Настя. – Или слюда?

– Не знаю, – ответила Вихра.

Мы одолели ещё метров десять. Вновь опустились на колени. И вновь нащупали неестественно ровную поверхность каменной плиты.

– Давай всё-таки спичку, – сказала я. – Быстренько. Глянем и сразу погасим.

Зажигать спичку не потребовалось. Мы сделали несколько шагов – и нас ослепил свет. Глеб и Татьяна Николаевна синхронно включили налобные фонари. Значит, с лодки заприметили боковую отмель и заподозрили, что мы ею воспользуемся. На берег озера Глеб выбегал проверить, хватило нам смелости броситься в погоню или мы предпочли покорно ждать спасателей. Понял, что мы не сдаёмся, и подговорил маму устроить засаду в духе башибузуков. Они подождали, пока мы подойдём поближе, и…

Привыкнув к яркому свету, я отвела руку от лица. Не увидела ни Татьяну Николаевну, ни Глеба, ни других людей. Мы по-прежнему были одни. Свет лупил из-под потолка. Работало не меньше четырёх светильников, и сам потолок был обычный, с впадинами и буграми, а стены под ним… Нас словно перенесло в далёкое будущее, когда в пещеру Смирнова запустят туристическую группу, мечтающую услышать историю погибших тут охотников за сокровищами. Я почти различила жизнерадостный голос экскурсовода, рассказывающего о том, как они здесь замерзали, теряли рассудок и блуждали по лабиринту собственного воспалённого ума.

Свет погас.

Ошеломлённые, мы минутку стояли на месте.

Гаммер резко шагнул и, натянув верёвку, дёрнул меня за собой. Я не успела возмутиться. Свет опять вспыхнул. Глаза привыкли к нему быстрее, и я убедилась, что увиденное раньше не было иллюзией или миражом. Стены галереи до половины высоты покрывал коричневый кафель. На полу в шахматном порядке лежала серая и чёрная плитка. Знакомое оформление.

Обернувшись, я обнаружила, что кафель начинается метрах в пяти за нашими спинами, а дальше, то есть к озеру, галерея идёт расчищенная и, возможно, искусственно выровненная, однако ничем не облицованная. В моём воображении она соединилась с коридором горной библиотеки. Мне мимолётно представилось, что вот только что мы стояли на Моминой скале, а теперь, разорвав время и пространство, перенеслись сюда. И не было ни изматывающих скитаний в пещере, ни страха перед дремучей темнотой.

Фонари под потолком погасли, и мы вчетвером сделали шаг – поняли, что фонари реагируют на движение. Заставив их включиться, не остановились. Медленно продвигались вперёд и крутили головами, как горстка диких пруссов, по волшебству перенесённых из болотистой рощи острова Кнайпхоф прямиком под своды Кафедрального собора. Ну, белоснежных колонн и орга́на мы не увидели, но и плитки было достаточно, чтобы внушить нам трепет.

Фонари за нами погасли. Тут же зажглись следующие. Галерея однообразным кафельным тоннелем протянулась в необозримую даль, и мы зашагали более уверенно.

– Электричество! – Настя разбила тишину.

В её голосе прозвучало столько нелепого благоговения, что я прыснула смехом. За два неполных дня мы действительно превратились в пещерных людей!

Раз уж ни Глеб, ни Татьяна Николаевна не встретили нас ружейным залпом, я предложила поспешить к центру карты. Мы с Гаммером ускорились и сдёрнули Настю, при ярком свете осматривавшую грязные рукава комбинезона. Настя забухтела, и я согласилась снять обвязку. Дальше мы двинулись порознь, хотя по привычке старались держаться рядом. Вихра подходила потрогать настенный кафель, словно не верила в его реальность. Я то и дело просила её не отставать.

Галерея оказалась относительно короткой. Наш путь осветили ещё с два десятка фонарей – они вспыхивали и гасли с различимым щелчком, – и впереди обозначился выход в зал.

Позабыв о возможной встрече с Глебом и Татьяной Николаевной, мы грезили о фракийском святилище или каком-нибудь родопском эльдорадо. В предвкушении поторапливали друг друга, обменивались довольными улыбками и уже выхватывали смутные силуэты ждавшего нас в темноте помещения, а когда его целиком высветили лампы, обнаружили, что размерами сокровищница едва ли превосходит комнатушку в овчарне Вихры. Лишь потолок здесь был ощутимо выше.

Из галереи в сокровищницу вела широкая лесенка на четыре ступени. Прежде чем спуститься, мы мельком осмотрелись. Ни сундуков, ни ящиков, ни мешков – ничего такого, в чём, если верить приключенческим романам Гаммера, обычно хранятся золотые монеты, – не увидели. Сокровищница пустовала. Только по четырём углам стояли глиняные светильники в человеческий рост. Ну или не светильники, а нелепые статуи в древнеегипетском стиле: с птичьими головами и пустыми подносами в руках. Собственно, я подумала, что на этих подносах поджигают масло, чтобы придать обстановке загадочность. Наверное, изначально Смирнов планировал встретить охотников именно таким освещением, но в итоге ограничился простыми лампами, и его сокровищница получилась прозаичной.

По стенам поднимался коричневый кафель, на половине высоты его сменяла частично отсыревшая штукатурка, и единственным новшеством тут была полоса цветастых плиток с изображениями птичек, овечек и прочей пасторальной радости – она отделяла коричневый кафель от штукатурки. Иных новшеств я не приметила. Утомивший однообразием шахматный порядок напольного кафеля, отшлифованный, но оставленный без штукатурки потолок – вот и всё. Неудивительно, что в первую очередь наше внимание привлекла дверь, расположенная в противоположной от нас стене.

Дверь была открыта, и открыли её, разумеется, Глеб с Татьяной Николаевной. В проёме просматривался коридорчик, похожий на тот, что вёл в горную библиотеку, только пошире, но просматривался не целиком, и мы, спустившись по лестнице, направились к нему.

Пересекая сокровищницу, обменялись поскучневшими взглядами. Почти не сомневались, что коридорчик выведет к тайному ходу и мы очутимся в какой-нибудь штольне или выйдем напрямик к подножью Кован Кая где-нибудь вдали от меандра, однако, не обнаружив и следа сокровищ, немножко разочаровались.

Мы с Гаммером шутливо потолкались в дверном проёме, бок о бок протиснулись в него и, когда в коридорчике приветственно зажглись две лампы, увидели, что он, облицованный плиткой, уводит метров на пять-шесть, затем обрывается. Различили, что видим не тупик, а резкий поворот налево. Поспешили к нему и, растерянные, остановились.

– Чего там? – нагнав нас, спросила Настя. – О…

– О… – с той же интонацией отозвалась Вихра.

Сразу за поворотом открылся другой проём. И всё бы хорошо, но его занимал высоченный лопастной турникет. После всех причуд Смирнова меня бы не удивил даже улыбчивый охранник, предлагающий пройти через рамку металлодетектора и положить вещи на ленту рентгенотелевизионной установки. Турникет? В пещере? Почему бы и нет! Вот только он прокручивался в одну сторону: пускал вперёд, а вернуться уже не позволял, – и с обратной стороны его лопасти кто-то заблокировал внушительным валуном.

Коридорные лампы высветили за турникетом очередную галерею. Я разглядела парочку сталагмитов и очертания глыбовых навалов. Там было продолжение пещеры. Мы убедились, что большой разрыв между чернильными многоножками обозначает не выход на волю, а полноростовой турникет, эти многоножки соединяющий. Мы лишь одолели первую половину карты, не более того… И Татьяна Николаевна с Глебом сделали всё, чтобы мы не пошли вслед за ними. Не оставили нам ни малейшей надежды продвинуться дальше.

Глава четырнадцатая

Когда умолкнут птицы

– Бесполезно, – вздохнул Гаммер.

Вернувшись из коридорчика, он прошёлся по сокровищнице и выглянул в галерею.

– Никак? – спросила Настя.

– Никак.

– Может, и к лучшему, – сказала я. – Как представлю, что нам тащиться через всю вторую многоножку…

– А какие ещё варианты? – поинтересовался Гаммер.

– Не знаю.

– Вот и я не знаю.

Гаммер добрёл до стены, под которой лежали мы с Настей и Вихрой. Помедлив в нерешительности, лёг рядом. Я порадовалась, что могу отдохнуть в тишине. Устала от грохота, наполнявшего коридорчик, сокровищницу, да и половину пещеры. Всё это время Гаммер громыхал турникетом. Пробовал сдвинуть заблокировавший его валун. Не поленился и сбегал к озеру, откопал вёсла и пустил их в ход. Тыкал валун, подковыривал, раскачивал. Ничего не добился и, весь красный, взмыленный, ускакал в галерею. Мы заметили, что он прихватил вёсла, и Настя пошутила, что Гаммер промчится через первую многоножку и раздобудет в Маджарове отбойный молоток.

Он в самом деле пропадал чересчур долго. Я уже испугалась за него, а Гаммер примчался и сказал, что сплавал на другой берег – там в темноте отыскал прут арматуры, прежде удерживавший лодку. Понадеялся вырвать его и заполучить более крепкий инструмент, чем деревянное весло. Только зазря промучился и разодрал перчатки. Прут вырвать не удалось, и Гаммер вернулся опять ковырять валун вёслами. Не успокоился, пока одно из них не треснуло. Глеб и Татьяна Николаевна постарались на славу. Удивительно, как они вообще подтащили эту глыбу. Тут и надорваться недолго. И так удачно втиснули её между нижними лопастями, что и стальной прут не помог бы. Или помог бы, не знаю. Но Гаммер сдался и наконец присоединился к нам.

На полу было хорошо. Забравшись сюда, мы не сразу почувствовали, что пол здесь с подогревом, а когда почувствовали, дружно повалились на тёплый кафель и прижали к нему руки, лицо, голое пузо. Разнежившись, задремали и не слишком переживали из-за погасших ламп, но вскоре проснулись от холода. Вместе с лампами отключилось и отопление. Поспать не удалось. Мы пробовали махать руками, но датчики движения попались вредные – требовалось встать и пройтись, чтобы они посчитали тебя человеком и отреагировали. Мы договорились вставать по очереди, и необходимость постоянно вскакивать утомляла.

Пока Гаммер пытался своротить турникет, мы с Настей и Вихрой поспорили, сколько секунд горит свет в сокровищнице. Считали про себя, считали вслух, но путались. У Вихры получилось двадцать, у Насти – семнадцать, у меня – четырнадцать секунд, и непонятно, кто из нас прав, но в одном мы сошлись: Смирнов мог бы настроить и более длительные промежутки, раз уж организовал здесь комнату отдыха. И диванчики с креслами пришлись бы кстати! Да нас бы порадовали и старенькие матрасы! Лежать на твёрдом кафеле было не очень-то удобно.

Вихра порывалась сбегать за спальниками в Зал обманутых надежд, и я бы расцеловала её за самоотверженность, но сама же попросила Вихру не мучить себя пробежками по темноте. Мы удовлетворились и тем, что сняли комбинезоны и постелили их вместо ковриков. Поворчав, простили Смирнову отсутствие диванчиков. Хотя вот тяжеленный турникет, целое море кафельной плитки, громоздкие светильники и дверь со скрытым механизмом он притащил! Мы уже не сомневались, что они попали сюда, в центр карты, через вторую чернильную многоножку, преодолеть которую значительно проще, чем первую. И да, на двери́ из сокровищницы в коридорчик – мне было приятнее называть комнату отдыха именно сокровищницей! – действительно обнаружился скрытый механизм.

Мы торопились выбраться из пещеры и поначалу не заглянули за отведённую к стене дверь, а на ней висело нечто вроде кухонной мойки на две раковины, только без смесителя, сливного отверстия и всего прочего – с виду незамысловатая светло-коричневая тумба с врезанными сверху чашами. В первой чаше лежали большие и маленькие гранитные шарики, во второй – обычная галька. За галькой Глеб и возвращался на берег озера. Не придумал иного противовеса.

О том, что тумба – это весы, мы догадались сразу, стоило Насте вынуть один шарик. Ну хорошо, не сразу, и догадались не мы, а Гаммер, но из двери, щёлкнув, выскочили потайные засовы-ригели, и суть механизма стала очевидной.

Когда Глеб и Татьяна Николаевна проникли в сокровищницу, дверь была, конечно, заперта. Приблизившись, они наверняка заметили, что её покрывают надписи, точнее одна-единственная надпись, воспроизведённая на разных языках: «Когда умолкнут птицы, откроются врата». Очередная головоломка от Смирнова.

Простучав тумбу, Глеб и Татьяна Николаевна убедились, что она собрана из металлических листов и наглухо приварена к двери. Глубокие чаши также оказались металлическими. Они различались лишь выгравированными на дне узорами. Левую украшал заключённый в пентаграмму человек – он упёрся в верхний угол головой, а по остальным углам распростёр руки и расставил ноги. Правую украшала перевёрнутая пентаграмма с вписанной в неё головой козла – рогами он подпёр два верхних угла, а по трём нижним просунул уши и бородку.

Жуткая картина! Я представила, как в пещеру попадает случайный спелеолог, не знающий об охоте за сокровищами и уверенный, что стал первооткрывателем прежде никому не ведомой системы тектонических залов и галерей в основании Кован Кая. И вот он, довольный, ползает по колодцам и шкуродёрам, добирается до озера Харона и видит лодку. Удивляется, но не слишком расстраивается. Думает, что в пещере когда-то давно скрывались контрабандисты, а значит, лавры первооткрывателя всё равно достанутся ему – по крайней мере, он первый объявит о существовании пещеры. Переплывает озеро, и тут… Вспышки света, кафельная плитка, древнеегипетские статуи, пентаграммы и смотрящие в душу глазёнки дьявольского козла! На месте спелеолога я бы умерла от страха!

Глеб с Татьяной Николаевной от страха умирать не торопились. Привыкли к причудам Смирнова. Не зря он вложил в головоломку столько отсылок к «Веде» и фракийскому оракулу. Я бы не удивилась, узнав, что на старости лет Смирнов создал какой-нибудь Сакральный фракийский орден: приносил жертвы всяким дагонам и расхаживал перед неофитами в расшитом золотыми нитями балахоне. Ну, может, обошёлся и без ордена, однако не постеснялся даже в пещере намекнуть на свой интерес к мистериям и культам.

Не знаю, сообразил ли Глеб, что пентаграммы в чашах напрямую связаны с головоломкой. Собственно, человек с распростёртыми руками символизировал светлое и упорядоченное начало Орфея, а козёл – тёмное и буйное начало Диониса, в храме которого римскому императору Августу напророчили власть над половиной населённого мира. Явная отсылочка к «дороге древних людей». Я бы ещё добавила, что Диониса иначе называли Вакхом, а именно вакханки убили и разорвали на части Орфея, что подчёркивало извечное противостояние двух выбранных Смирновым пентаграмм и отсылало к порванной марке Орфея на конверте «я таджика», однако Настя взвыла от тоски и заявила, что бросится в озеро Харона, лишь бы не слушать эту муть. Я немножко обиделась, но следом признала, что дверь можно отпереть и без анализа символов. Достаточно прочитать Хилтона. Надпись «Когда умолкнут птицы, откроются врата» на двери из сокровищницы очевидно перекликалась с надписью «Для кого открываются врата Шангри-ла?» на обложке «Потерянного горизонта».

В горный монастырь у Хилтона попадали те, кто был готов обрести истинную гармонию. Монах Чанг говорил Конвэю: «Основу нашей веры я бы определил как умеренность. Воздержание от всего избыточного – вот добродетель, которую мы проповедуем. И сюда, если вы простите этот парадокс, включается также непринятие избыточной добродетельности… Я думаю, у меня есть основания утверждать, что наши люди ведут умеренно трезвый образ жизни, умеренно благонравны и умеренно честны». Ну, оставшись без смартфона, я не сумела привести цитату дословно, но общую суть передала, и даже Вихра поняла, к чему я клоню.

– Нужно уравновесить Орфея и Диониса, – восхитилась она.

– Ага, – кивнула я. – Дверь откроется для того, кто приведёт к гармонии светлое и тёмное, упорядоченное и буйное.

– Или воспользуется методом тыка, – заметил Гаммер.

– Ну или так, – согласилась я.

Наверное, Глеб с Татьяной Николаевной обошлись без цитат из Хилтона. Сообразили, что в тумбу вмонтированы чаши весов. В левой лежали гранитные шарики, правая пустовала. Глеб сбегал за галькой, уравновесил чаши, а лишнюю гальку бросил на пол – она и сейчас валялась в углу, возле светильника с птичьей головой. Засовы втянулись, и Глеб с Татьяной Николаевной попали в коридорчик с турникетом.

Потеряв интерес к двери, мы с Вихрой и Настей присели отдохнуть под стеной, а Гаммер продолжил возиться с тумбой. Вынул шарики и гальку. Убедился, что сами чаши отличаются по весу и без наполнения уравновесить их не получится, но следом убрал засовы без всякой гальки – лишь в нужном соотношении распределил по пентаграммам изначально предложенные Смирновым шарики.

– Всё просто, – безрадостно промолвил Гаммер. – Мы бы минут за пять разобрались. И не надо бегать к озеру.

Гаммер ещё поигрался весами, парочку раз запер и отпер дверь, затем повалялся с нами на тёплом кафеле и отправился в коридорчик – тогда и началась долгая возня с турникетом, вёслами и попытками вырвать проржавевший прут.

Мы с Настей и Вихрой сонными плясками развлекали датчики движения, ворчали на Смирнова, и какие-то особые мысли меня не посещали, однако два произнесённых Гаммером слова накрепко застряли в голове и не давали покоя.

«Всё просто».

То-то и оно! Чересчур просто для Смирнова с его хитросплетёнными головоломками и подсказками. Стоило ли ради загадки, решить которую можно методом тыка, городить в центре пещеры подобную бутафорию? Зачем проводить сюда электричество, настраивать весы запорного механизма, расставлять нелепые светильники?

Я вообще не понимала, для чего Смирнов разделил многоножки турникетом. Захотел символически показать, что обратного пути нет? Ведь сто́ит выкрутиться в следующую галерею, и в коридорчик не вернёшься – помешает металлическая гребёнка неподвижной части турникета. Необратимость, надо признать, пугала! На месте Глеба и Татьяны Николаевны я бы не торопилась с выбором. Или они нашли что-то в сокровищнице? Нечто рассказывающее о пути через вторую многоножку? Нашли и забрали?

Когда Гаммер, смирившись с поражением, лёг рядышком, я уже растревожила себя вопросами и толком не порадовалась его предложению перейти на десятиминутные вахты – с ними каждому удалось бы с полчасика, не дёргаясь, отдохнуть на полу. Настя возразила, что «десять минут» звучит расплывчато для того, кто не может заглянуть в смартфон, и Гаммер из двух пластиковых бутылок соорудил подобие водяных часов – сказал, что вахта заканчивается, когда вода из одной бутылки полностью переливается во вторую. Вряд ли он отмерил ровно десять минут, но мы похвалили Гаммера, а первой нести вахту вызвалась я. Поняла, что, растревоженная, всё равно не усну.

Настя, натянув на глаза подкасник, моментально задремала. Гаммер и Вихра ещё малость поворочались на комбинезонах и тоже притихли. Я позавидовала их беспечности. Подавила зевок и прошлась по сокровищнице в надежде отыскать нечто такое, что Глеб и Татьяна Николаевна в спешке упустили.

Посмотрела на высокий каменный потолок. Его отшлифовали, но не оштукатурили, и на нём повсюду угадывались тёмные щели, словно морщины на загрубевшей коже. Стыки потолка и стен были украшены лепным карнизом. За карнизом, надо думать, тянулись провода четырёх ламп – по одной на стену. Прямоугольные и упрятанные в защитный чехол, лампы напоминали уличные прожекторы вроде тех, что с прошлого года загорались у скульптур на острове Канта.

Оштукатуренные стены немножко отсырели, однако смотрелись лучше стен горной библиотеки. Наученная различать подсказки в чернильных пятнах, я пригляделась и к пятнам сырости. Почувствовала себя на приёме киношного психиатра, заставляющего в кляксах угадывать конкретные образы. Или так бывает не только в кино? В любом случае ни надписей, ни скрытых посланий на штукатурке я не заметила и переключилась на отделявшую её от обычного настенного кафеля полосу цветастых плиток. Они опоясывали сокровищницу, прерываясь лишь на выход в галерею и проём в коридорчик, из которого ощутимо сквозило прохладой – наверное, до того как Глеб и Татьяна Николаевна открыли дверь, тут стояла страшная духота. Одинаковых плиток я не нашла. Каждую украшало что-то своё: птичка, овечка, корыто, стог сена, телега, оливковая ветвь, лошадь, дракон, пастух, крестьянские вилы – добрая сотня самостоятельных, размещённых без видимого порядка, но объединённых общим пасторальным настроением рисунков.

Вспомнив карту мира из горной библиотеки, я не поленилась и прощупала цветастую полосу, затем прощупала под ней обычный коричневый кафель. Он держался крепко, выпасть или сдвинуться не норовил, в «пятнашки» сыграть не предлагал. Я даже тихонько простучала его костяшками пальцев – убедилась, что звук везде раздаётся глухой, полостей или скрытых проходов не выдаёт. Потревоженная стуком, простонала Настя. К счастью, она не проснулась, иначе в самых ярких словах рассказала бы, что думает о моих попытках достучаться до тайн Смирнова.

Водяные часы указали окончание моей вахты, но я не разбудила Гаммера. Подбоченившись, стояла на месте и гоняла противоречивые мысли. Порывалась воспользоваться веслом, чтобы вскрыть пятна сырости на штукатурке или выдолбить из стены парочку-другую плиток с рисунками. Когда из-за моей неподвижности погас свет, я встрепенулась, оживила лампы и изучила шахматный пол сокровищницы. Удостоверилась, что подсказок на нём нет, если только они по дикому совпадению не спрятались под Настей, Вихрой и Гаммером. Не нашла ни царапин, ни потёртостей от стеллажей или от чего-то иного, прежде размещённого в сокровищнице, а затем из неё вынесенного.

Покончив со стенами и полом, я вернулась к двери. Ощупала тумбу. Достала из чаши Орфея гранитный шарик. Гладенький, тяжёленький. Самый обычный. Такие крутят в руке, чтобы… Я подскочила, когда после предусмотренной механизмом паузы из двери выскочили запоры. Забыла, что своим вмешательством нарушила гармонию зла и добра, позволявшую попасть в Шангри-ла. Сердце от испуга заколотилось, и меня чуточку повело. Даже Татьяна Николаевна с пистолетом напугала меня меньше! Настя опять простонала, а Гаммер вовсе приподнялся на локтях. Я махнула ему рукой, призывая спать дальше, и благоразумно положила вынутый шарик в чашу Диониса, чтобы не разбудить всех новым щелчком запоров.

Уставилась на многоязычное «Когда умолкнут птицы, откроются врата». Поняла, что в загадке как-то проморгала птиц, а между тем они никакого отношения к чашам не имели. Почему Смирнов не ограничился лаконичным «Когда открываются врата»? Или «умолкнут птицы» было чем-то вроде «заставлял умолкнуть соловьиных птиц», то есть очередной отсылкой к Орфею и дополнительным указанием на весы? Звучит логично, ведь гранитные шарики лежали именно в левой чаше с пентаграммой Орфея. Значит, «умолкнут птицы» объясняло, как обрести гармонию, и не более того. Всё сходится. Или нет?..

Гаммер положил руку мне на плечо, и я опять подскочила. Не услышала, как он подкрался.

– Прости, – прошептал Гаммер. – Твоя вахта…

– Не хочу спать, – отмахнулась я.

– Что-нибудь нашла?

– Может, это намёк на светильники? – Я провела ладонью по двери.

Четыре двухметровых, в точности копирующих друг друга светильника мы осмотрели даже раньше, чем разобрались с запорным механизмом. Гаммер тогда заподозрил, что в них спрятаны сокровища, дополнительная карта, шифровка – в общем, нечто важное. Я уже представила, как мы разбиваем эти подобия древнеегипетских статуй и видим среди глиняных осколков золотые монеты, радостно кричим, смеёмся над убежавшими через турникет Глебом и Татьяной Николаевной, но светильники оказались металлическими и лишь выкрашенными в кирпичный цвет. Простучав их, мы почувствовали, что они полые, и оживились, но следом обнаружили боковой разрез, целиком открывавший пустые внутренности. Ни монет, ни подсказок. Вихра потратила несколько спичек, и мы заглянули в разрезы – убедились, что на внутренних стенках нет ни символов, ни текста. С тех пор я потеряла к статуям интерес, а теперь вновь задумалась об их назначении.

– Когда умолкнут птицы… – с сомнением пробормотал Гаммер.

Он считал выписанную над тумбой загадку решённой, но шагнул к ближайшему светильнику вместе со мной. Вскоре к нам, привлечённая нашим шёпотом, присоединилась Вихра. Настя продолжала постанывать, ворочаться. Тоже проснулась и заметила, что мы втроём обступили статую возле двери, но силилась перебороть собственное любопытство. Наконец, проворчав что-то нечленораздельное, переползла к нам и села рядышком.

– Что мы ищем? – спросила Вихра.

– Надеюсь, розетку, – промолвила Настя. – Или хотя бы пачку «Лейс». Можно маленькую. Я даже соглашусь на крабовые.

– А чем плохи крабовые? – уточнил Гаммер.

– Всем!

– Например?

– Например тем, что они крабовые.

Пока Гаммер с Настей обсуждали чипсы, я повторно осмотрела статую. Её человеческое тело венчала птичья голова. Судя по остренькому коническому клюву и трём выраженным участкам разной штриховки, которая могла указывать на три цвета перьев, перед нами был щегол. Ну или кто-то ещё из вьюрковых. Птичью голову скульптор проработал детально, и особенно удачными получились клюв и глаза, а человеческое тело осталось едва намеченным – на нём лишь выделялись сшитая из перьев юбка и детально выгравированное ожерелье из ракушек. На согнутых в локтях и чуть выставленных руках лежал керамический поднос. Он намертво, как приклеенный, крепился к металлическим кистям. Я не заметила на нём ни следов масла, ни свечного воска, ни держателя для фитиля, к тому же он был плоский, почти без бортиков. Не поднос, а какой-то диск диаметром в полметра и совершенно бесполезный. Судя по всему, щеглоголовые статуи светильниками никогда не были. С гроздьями винограда они бы неплохо смотрелись в ресторане какого-нибудь египетского отеля, а в кафельной сокровищнице Смирнова казались неуместными.

– Клювы приоткрыты, – заметила Вихра.

– Да, – кивнула я. – Можно сказать, что они поют.

– Наверное, можно…

– И как мы заставим их умолкнуть? – поинтересовался Гаммер.

Ему никто не ответил.

«Когда умолкнут птицы, откроются врата…»

Других пернатых в сокровищнице не обнаружилось, если не считать одной настенной плитки с рисунком длинноногой птицы, которую Вихра назвала «каменарче». Английского и тем более русского названия Вихра не знала, да и я сомневалась, что тут важна строгая родовидовая классификация. Мы же не на контрольной по биологии.

Гаммер заподозрил, что за каменарче скрыт тайник, и двинул по ней веслом, однако она не сломалась и даже не треснула. Дальнейшее размахивание веслом мы отложили на минуту полнейшего отчаяния, а пока обсудили Хилтона – допустили, что Смирнов не ограничился единственной отсылкой к «Потерянному горизонту», однако подходящего эпизода не подобрали и переключились на другие книги Смирнова. То есть это я переключилась. Роль книжного червя в нашем детективном отделе досталась мне.

Без смартфона и сохранённых в нём конспектов я почувствовала себя беспомощной. Расхаживала по сокровищнице, судорожно перебирала в памяти и тут же отметала сцены из «Золотой цепи», «Лорда Джима», «Таинственного похищения». Поколебавшись, напомнила всем, как князь Хейлигвальденштейна из «Рассказов» Честертона построил в замке лабиринт, чтобы укрыться от бунтовщиков и наёмных убийц.

– Хейлигвальденштейн, – с трудом выговорила Вихра. – Я уже где-то слышала.

– Он был на карте мира, – кивнула я.

– Так что с лабиринтом? – уточнил Гаммер.

– Ну… он получился огромный, а в центре князь оборудовал бронированную комнатку-сейф. Спал в ней, чтобы его не придушили во сне.

– Весело ему жилось.

– Это правда? – спросила Вихра.

– Нет. Князь вымышленный, как и сам Хейлигвальденштейн.

– Точно, я и забыла.

– И… что это даёт? – нахмурилась сидевшая на полу Настя.

– Да в целом ничего, – призналась я. – Хотя… Считай это намёком. Мы ведь тоже нашли комнатку в центре лабиринта.

– Только без сейфа с дрыхнущим князем.

– Зато с дверью, – возразил Гаммер.

– За которой ничего нет, – вздохнула Настя. – Ни князей, ни сундуков.

Пройдясь вдоль кафельной полосы с картинками, я задержалась у дракончика с забавным хохолком на голове. Его изобразили довольно милым, и размером он не отличался от расположенной по соседству овцы, но всё-таки дракон выбивался из общего списка, потому что в отличие от птичек и коров был созданием сказочным.

– Думаешь, опять нужно отделить вымысел от правды? – спросил Гаммер.

– Не знаю… – Я пожала плечами. – Но в «Потерянном горизонте» упоминались гранитные драконы. Если ничего не путаю, их выреза́л китайский скульптор и они казались простенькими. Чтобы увидеть, какие они волшебные, нужно было построить стену, пробить в ней окно и взглянуть на драконов в сиянии утренней зари.

– О-о! – протянула Настя. – Теперь всё понятно! У нас, считай, инструкция. Не хуже икеевской. Давай строить стену, пробивать окно и…

Настя, не совладав с утомительно долгим зевком, замолчала. Опустив голову, что-то буркнула и вновь задремала. Мы её быстренько разбудили ударом весла. Не по голове. По плитке с изображением дракона. И Гаммер ударил хорошенько, не жалея сил – как только не доломал весло! – но ничего не добился.

– Нам бы вернуться к озеру, – сказала Вихра.

Она явно отчаялась и не верила, что мы найдём в сокровищнице нечто способное продвинуть нас к выходу из пещеры. Вихры не было в библиотеке на Бородинской, в светлогорском пыжике, в заливинском доме маячника, и она ещё не видела, как наше упрямство, порой граничащее с одержимостью, приносит результат. А мы с Гаммером видели и сдаться отказались.

– Если папа придёт, он застрянет на берегу, – пояснила Вихра.

– Не застрянет, – рассеянно отозвалась я. – Мы же не застряли.

– И что нам делать?

Я вспомнила, что в особняке из «Золотой цепи» одна из потайных дверей отпиралась благодаря рычажку на громадном канделябре. Там требовалось повернуть какой-то металлический завиток – и стена уходила в пол, открывая выход я уже не помню куда. Да, глупо сравнивать щеглоголовые статуи Смирнова с канделябрами Грина, и я понимала, что никакая стена сокровищницы в пол не уйдёт, но ухватилась за эту параллель. Намекнула на неё остальным и бросилась ощупывать статуи. Дёргала за выпуклости. Тыкала пальцами в углубления. Пыталась выкрутить клювы, ракушки на ожерельях и перья на юбках. Гаммер, Вихра и Настя помогали мне. Последнюю статую я раздражённо стукнула по макушке. Гаммер простучал другие макушки. Ещё один скрытый механизм, если он и существовал, не сработал. Потайная дверь не отворилась.

Распалившись, Гаммер сбегал в коридорчик и выместил злость на турникете. Загромыхал им так, что, казалось, с корнем вырвет из бетонных опор. Не вырвал. И валун не сдвинул. Но возвратился с новой идеей. Заподозрил, что глиняные подносы статуй подобны металлическим чашам с пентаграммами, и предложил их уравновесить. Раскатывал по ним гранитные шарики, подсыпа́л принесённую Глебом гальку, просил нас одновременно надавливать на подносы рукой и гадал, как может быть устроен спрятанный в них весовой механизм. Тщетно.

Мы доели остатки хлеба и сыра. Помечтали о курином супчике и согласились, выбравшись из пещеры, совершить налёт на продуктовый магазин – вытрясти из витрин всё сладкое, а потом съездить на «опель-корсе» до ближайшего фастфуда. Вихра сказала, что ехать придётся долго, но мы с Настей и Гаммером ответили, что выдержим самую дальнюю, самую тошнотворно-серпантинную дорогу, лишь бы набить рот чизбургерами или хот-догами. От одной мысли о них рот наполнился слюной, и я предпочла вернуться к щеглоголовым статуям.

– Нужно заставить их умолкнуть! – процедила я и рассмеялась, до того нелепо это прозвучало.

– Как?! – в бесчисленный раз спросила Настя.

– Не знаю! – я сорвалась на крик и обхватила голову руками. – Дай подумать!

– Даю.

– Думаю!

– И?

– Насть!..

– Может, тут как в головоломке с соловьиными птицами? – предположил Гаммер.

– Предлагаешь вы́резать из весла свиристель и сыграть весёлую мелодию?

– Свирель, – поправила я Настю. – И мелодия должна быть грустной, как в книжках.

Образ Орфея, играющего на свирели, и сражённых его талантом певчих птиц действительно повторялся в каждой посвящённой ему истории. Ну, по крайней мере в каждой из тех, что я читала. Об этом писал даже Караславов, которого я нашла у Вихры. «В мелодии дудочки он изливал свою печаль, рассказывал о своей тоске, грёзах и надеждах. Потемневшее ущелье подхватывало эти звуки, они летели от вершины к вершине. Овцы замирали в высокой траве, не смея шевельнуться, деревья переставали шелестеть своей густой темно-зелёной листвой, даже птицы замолкали, чтобы услышать эти дивные, несравненные песни».

– Напой колыбельную митраистов, – посоветовал Гаммер. – Тогда головы статуй откроются. Внутри мы найдём семечко. Прикоснёмся к нему и превратимся в древо, а летающий змей проглотит нас, чтобы перейти в боевой режим и уничтожить планету.

Гаммер опять бредил, и разбираться в его бреду никто не захотел. Вечно у него какой-нибудь летающий змей пытался уничтожить планету, и это, конечно, здорово, но меня сейчас как-то больше интересовала загадка Смирнова.

– Слушайте, от зависти соловьиные птицы лопаются только в книгах, – сказала я. – В жизни они замолкают…

– …если напугать? – предложил Гаммер.

– …если пристрелить! – развеселилась Настя.

– …если накормить, – миролюбиво заключила Вихра.

– Накормить, – зачарованная, повторила я.

Мимолётная догадка ошеломила.

В последний раз я так разнервничалась – до дрожи, до судорог, – когда различила за кронами деревьев красный цилиндр заливинского маяка.

– Накормить! – прошептал Гаммер.

Мы обменялись взглядами. Поняли, что думаем об одном и том же. Удивительно, как эта простая и очевидная мысль не пришла нам раньше!

За долгие месяцы блужданий по лабиринту мертвеца мы впервые наметили, как применить наиболее странную подсказку Смирнова. Если её вообще можно назвать подсказкой. Скорее уж, самостоятельная головоломка. Или ключ. Ключ к фразе «Когда умолкнут птицы, откроются врата».

– И как вы накормите статую? – спросила Настя.

Спросила серьёзно, без усмешек. Почувствовала, до чего мы с Гаммером напряжены. И Вихра почувствовала. В ожидании ответа они посмотрели на нас с предвкушением.

– Металлической птице – металлический корм, – улыбнулась я.

– А можно без шарад? Если ты…

Настя, поражённая, уставилась на статую. Тоже поняла.

– Железный порошок!

– К нему привела головоломка Смирнова, – подхватила я. – И к нему привела открытка «я таджика». И мы ещё удивлялись, почему получили одинаковые подсказки. Ведь путь по открытке должен быть легче. Мы гадали, почему Смирнов не приложил к нашему порошку какую-нибудь шпаргалку, а он…

– …приложил! – выдохнула Настя.

– Какую? – Вихра переминалась от нетерпения.

– Порошок лежал в банке из-под птичьего корма. «Сухой корм для щеглов, зябликов и зеленушек». Корм для щеглов!

– И щеглоголовых статуй, – кивнул Гаммер. – Чтобы простимулировать размножение молодых особей.

– Даже не хочу представлять, как они тут будут размножаться, – нервно усмехнулась Настя.

Гаммер подошёл к рюкзачку. Вывалил из него бутылки с водой. Достал «Кошек Шпицбергена», лежавших на дне и завёрнутых в мою старенькую футболку. Я бы обняла Гаммера за то, что он сообразил захватить «Кошек» из лагеря в Зале обманутых надежд, но мы притихли и старались понапрасну не суетиться. Совершали таинство, сути которого пока не улавливали. Не знали, как именно металлические птицы умолкнут и что тогда произойдёт, но верили, что всё это совпало не случайно. В лабиринте мертвеца случайные совпадения были невозможны. Смирнов просчитал каждую деталь, а нам оставалось наблюдать за их слаженным взаимодействием.

Мы сгрудились у ближайшей статуи. Гаммер бережно развернул футболку с растрескавшимся принтом бегемотика Глории. Передал «Кошек» мне.

– И что делать? – поинтересовалась я.

– Накорми птиц, – отозвались Гаммер и Настя.

Вихра подбодрила меня кивком.

Я ещё повозилась с пластиковым муляжом книги, чтобы не просыпать ни единой крупинки железного порошка. Подняв крышку, постояла в нерешительности. Затем махом высыпала содержимое книги на керамический поднос. Высыпала без остатка. Порошок заблестел металлическими вкраплениями. Лёг неровной горкой. Я уловила знакомый металлический запах. И… ничего не произошло. Стены сокровищницы в пол не ушли. Щеглоголовые статуи не ожили. Пентаграммы в чашах не воспламенились.

Мы замерли в тишине. Дождались лишь того, что в сокровищнице погас свет. Немножко испугались, но тут же напомнили датчикам о своём существовании. Не торопились с выводами и ждали неведомого чуда. Мялись с ноги на ногу, почёсывали зудевшие от грязи шеи, обменивались шепотками.

Чуда не случилось, и мы решили перейти к другой статуе – предположили, что порошок оживляет только одну из них. Я прислонила к подносу раскрытых «Кошек Шпицбергена», начала ладонью сгребать железный порошок обратно в муляж и уже сгребла почти целиком, когда Гаммер меня одёрнул:

– Смотри!

Взглянув на поднос, я увидела, что из последних песчинок железного порошка собрались маленькие, размером с пуговицу, колечки. Насчитала шесть колечек, произвольно разбросанных по подносу, и с недоумением спросила Гаммера:

– Что это?

– Силовые линии магнитного поля. Точнее, их визуализация. Как на уроках физики… Помнишь, я рассказывал?

– И что это значит?

– Значит, что тут спрятаны магниты.

– Зачем?! – вмешалась Настя.

– Чтобы мы покормили голодную птичку, – догадалась я, – и увидели подсказку. Узор, надпись… или что-то ещё!

– Пока ничего такого не вижу, – призналась Вихра.

– Сейчас, погоди.

Я принялась щедрыми горстями высыпать порошок обратно на поднос и вместо аккуратных колечек получила неуклюжие бугры-ёжики. Они ощетинились крохотными иглами, этим выдали силу спрятанных в керамике магнитов, среди которых обнаружились и более крупные, стянувшие к себе бугры-вулканы и будто вязаные бугры-баранки. Я опять смахнула порошок в книгу. Отдышалась в сторонку, успокоилась и начала скупыми щепотками одно за другим выхватывать колечки по всему подносу. И чем больше я различала силовых линий, тем более очевидным становился общий узор. Проступили заострённые рога, оттопыренные ушки, крупные глаза и ноздри. Перед нами, собранная из сотни окружностей разной длины, предстала самая настоящая коровья голова, и мы заторопились к следующей статуе.

Теперь я действовала уверенно, не боясь ошибиться. Насыпа́ла ровно столько порошка, сколько требовалось для визуализации магнитных полей, и вскоре увидела второй узор: колокольчик с петелькой наверху и внушительным язычком внизу.

С третьим подносом пришлось помучиться, прежде чем из магнитов сложился путаный контур то ли дерева с густой кроной, то ли навала каменных глыб, то ли подтаявшего снеговика, а на четвёртом сразу проступил узнаваемый образ одноэтажного домика с высокой печной трубой.

Мы уже догадались, что узоры отсылают к рисункам на кафеле, и в конце концов согласились, что на третьем подносе изображён пастух. Его выдали посох и растрёпанная копна волос. Ну, я ещё предложила рассмотреть вариант с дракончиком, но Гаммер, Настя и Вихра заявили, что драконом на подносе и не пахнет.

Итого мы, израсходовав весь железный порошок и заставив птиц умолкнуть, получили четыре изображения: корову, колокольчик, пастуха и дом. Каждому соответствовала отдельная плитка цветастой кафельной полосы.

Задумка с турникетом больше не вызывала вопросов. Он был издёвкой над теми, кто, решив простенькую задачу с весами, слишком уверует в собственную сметливость – подобно Глебу и Татьяне Николаевне, не оглядываясь, помчится дальше по лабиринту и не сообразит, что в действительности сокровища надо искать в его центре, в месте соединения чернильных многоножек.

Гаммер поочерёдно простучал четыре указанные порошком плитки и признал, что они совсем не похожи на кнопки, но предложил поступить самым очевидным образом – надавить на них одновременно. Добавил, что раскрошить кафель мы ещё успеем.

– Если что, сбегаю в лагерь за скальным молотком. Раскурочим тут всё! Но сперва просто нажмём.

– Думаешь, там тайник? – спросила Настя.

– Посмотрим.

Я сказала, что нажму на колокольчик.

Расстояние между нужными рисунками позволяло дотянуться сразу до двух плиток, но мы договорились, что каждый получит по своему отдельному рисунку. Вихре достался сельский домик. Не такой красивый, как дом её родителей, но вполне опрятный.

– Одному здесь не управиться, – встав возле пастуха, заметил Гаммер. – Если ты не четырёхрукий принц Горо.

– И почему мне досталась корова? – возмутилась Настя.

– Не беспокойся, – отозвалась я, – это эволюционно не поглупевшая и очень даже самостоятельная корова. С большим мозгом, как у предков.

– Как у предков? – усмехнулась Настя. – Тогда пусть на неё нажимает Глеб.

– Он бы не отказался.

Увидев замешательство Вихры, мы захихикали. Подшучивали над Глебом, говорили о всякой ерунде – оттягивали решающий момент, – а потом притихли, по счёту разом надавили кулаком на плитки и замерли в предвкушении.

Ничего не произошло.

Поддержав другой рукой запястье, я навалилась на колокольчик всем весом. Остальные последовали моему примеру.

Бесполезно.

Мы продолжили давить на кафельные квадратики.

В сокровищнице погас свет, и я отчаянно задрыгала ногой. Датчики движения не отреагировали. Я разозлилась, хотела подпрыгнуть, чтобы оживить лампы, но тут из коридорчика с турникетом раздался громкий щелчок.

Щелчок услышали все, однако никто не отошёл от стены. Мы так и стояли в темноте. Давили кулаками на плитки и молчали.

Первым зашевелился Гаммер. Он сделал пару шагов. В сокровищнице вспыхнул свет, и мы вчетвером отправились в коридорчик. Я успела малость расстроиться, предположив, что там лишь высвободился турникет, но затем разглядела напротив него прямоугольный проём – часть правой стены, осыпав пол кусочками сухой затирки, ощутимо вдалась вглубь. Нажав на указанные железным порошком плитки, мы разблокировали тайный проход.

Гаммер упёрся в обозначившийся прямоугольник двери, и она подалась – катилась по направляющим рейкам, пока не стукнулась об ограничитель. Её устройство в точности повторяло устройство двери, выводившей из штольни в пещеру.

Между тем я с опаской посмотрела налево, в едва высвеченную галерею за турникетом. Представила, как увижу искажённые злобой лица и направленное на меня дуло пистолета. Пусть Глеб и Татьяна Николаевна мечутся, кричат и даже стреляют – до коридорчика им всё равно не добраться. К счастью, среди смутных очертаний сталагмитов я их не заметила. Понадеялась, что они не загнали себя в ловушку и найдут выход наружу.

По знаку Гаммера мы с Настей и Вихрой заторопились к проёму. Проскочили в широкие боковые щели. Гаммер прошёл за нами, и дверь медленно покатилась обратно. Когда она заняла проём, щёлкнули затворы, а ещё раньше щёлкнули лампы, и мы увидели, что находимся на дне просторного колодца с закруглёнными кирпичными стенами. По центру колодца торчал опорный столб винтовой лестницы – со ступеньками из решётчатого настила она штопором уходила в темнеющую высь и казалась очень старой.

Я бы сказала, что мы очутились в основании маяка, но понимала, что маяков в Родопах нет. Не могли же мы, скитаясь по пещере, пересечь горы и, повторяя путь болгарских беженцев, выбраться к берегам Эгейского моря! Впрочем, я бы уже ничему не удивилась. И глазом не моргнула бы, переместившись из сокровищницы Смирнова хоть прямиком на Марс или Венеру. Только постаралась бы по заветам Хилтона вдумчиво и размеренно вдохнуть их чистейший воздух, а пока вдыхала спёртый воздух земного колодца.

Гаммер и Вихра убедились, что изнутри потайная дверь отпирается нажатием на рычажок и за скобы-ручки легко вытягивается из проёма в оборудованный для неё металлический короб, а мы с Настей приметили за винтовой лестницей другую дверь – самую обычную металлическую – и зашагали к ней. Безуспешно подёргали за ручку.

– Не поддаётся? – спросил Гаммер.

– Заперто, – кивнула я.

Мы ещё покрутились на дне колодца, выискивая возможные подсказки, однако ничего не обнаружили. Дно пустовало. Доступный нам путь вёл наверх. Год назад я бы в страхе проторчала внизу добрый час, прежде чем подняться на первые ступеньки, а сейчас махом одолела сразу десяток. Задержалась, вспомнив, что мы в сокровищнице оставили рюкзачок, комбинезоны, каски, подкасники и прочее спелеологическое барахло. Возвращаться за ними не хотелось.

– Ну что? – подтолкнул меня Гаммер.

Его в свою очередь подталкивала Настя. Вихра же покорно ждала, когда мы сдвинемся.

– Идём. – Я заторопилась дальше.

Решётчатые ступеньки поскрипывали, балясины спирального поручня покачивались, и лестница, пусть свежевыкрашенная в чёрный, без всякого кокетства выдавала собственную дряхлость, но мы привыкли доверять Смирнову. Хотя, доверься мы старому шлямбурному крюку, лежали бы искалеченные под водопадом. Неприятная мысль. Я даже чуточку замедлилась, но рассудила, что Смирнов вообще не знал о том крюке, а вот лестницу точно подновил он, то есть нанятые им рабочие.

Отмечая условные пролёты, приветственно загорались лампы. Подведённые к ним провода, в отличие от проводов в сокровищнице, открыто шли по стене и были схвачены в аккуратные пучки. Лампы нижних пролётов гасли. Колодец, словно водой, наполнялся полумраком, и я старалась не смотреть вниз, а когда мы выбрались на верхнюю и, собственно, единственную лестничную площадку, расположенную под сводчатым кирпичным потолком, первым делом подошла к перилам. Осторожно взглянула на темнеющее дно. Прикинула, что мы поднялись на высоту трёх– или четырёхэтажного дома.

На лестничной площадке горела единственная лампа. Она крепилась над широкой металлической дверью без глазка и ручки, без табличек и пояснительных надписей, а главное, без хитроумных запорных механизмов. Решать головоломки от нас больше не требовалось. Дверь была приоткрыта, и в щёлке таился мрак.

– Чего ждём? – в возбуждении спросил Гаммер.

– Наслаждаемся предвкушением, – улыбнулась я.

– Давай, не томи! – простонала Настя.

Вихра одобрительно качнула головой, и я пальцами ухватилась за край двери. Смело потянула её на себя. Переступила порог, и моментально сработали датчики движения – вспыхнули лампы. Они были другие. Не уличные, а вполне домашние, спрятанные в плафоны из матового стекла. При их свете я увидела чистенькую комнату.

Нас встретили два диванчика с широкими подлокотниками, пуфик, три стула, самый настоящий холодильничек и расположенный в центре комнаты стол. У дальней стены высились пальмы в кадках. Кажется, пластиковые. Между пальмами красовалась деревянная дверь. На столе – жёлтый проводной телефон. Как дисковый, только без диска. И без кнопок. А трубка на нём лежала внушительная. Такой и ударить можно.

Озадаченные, мы приблизились к столу. За нашими спинами, щёлкнув, закрылась металлическая дверь. Я поначалу не заметила, что на ней закреплён доводчик. И шар камеры наблюдения, висевшей под белёным потолком, тоже заметила не сразу.

Гаммер приоткрыл рот, но сказать ничего не успел. Вздрогнул от испуга. Мы все вздрогнули, потому что комнату наполнило оглушительное дребезжание.

Прошло несколько секунд, прежде чем я сообразила, что это звонит телефон.

Глава пятнадцатая

Приют контрабандиста

Я с опаской поднесла тяжёлую трубку к уху.

Настя и Гаммер приблизились ко мне, чтобы слышать разговор. Вихра встала по другую сторону стола.

Из трубки доносилось приглушённое гудение. Кажется, гудел мотор автомобиля. Я растерянно молчала. Не знала, о чём и на каком языке спросить. Не понимала, нужно ли вообще о чём-то спрашивать. Не могла выдавить из себя даже простое «Алло».

– Здравствуйте, Ольга Игоревна! – незнакомец прервал молчание.

Я не поздоровалась в ответ. Меня смутил голос говорившего. Тоненький, ломкий, словно детский. В иных обстоятельствах я бы подумала, что это розыгрыш. Ну или, как сказала бы Вихра, «жутко дорогой и совершенно неудачный перформанс». А главное, откуда незнакомцу известно моё имя?! И почему он назвал меня по отчеству?

– Простите, что заставляю вас ждать, но, поверьте, я тороплюсь изо всех сил и скоро буду на месте.

«На каком месте?»

Незнакомец говорил по-русски с едва уловимым акцентом: непривычно удлинял гласные и невпопад смягчал согласные звуки.

– Надеюсь, всё прошло без осложнений? Ну, я вижу, что вы в здравии, и это очень радует. Признаюсь, я всем сердцем за вас переживал.

«Видит? Как он… Ах да. Камера наблюдения».

Я представила, как мы глупо смотримся на экране, а ещё немножко устыдилась нашей грязной одежды и понадеялась, что камера не снимает в 4К.

– Я бы предпочёл обойтись без телефонного разговора, но, к сожалению, не успел встретить вас лично. Поверьте, я выехал, как только смог. Сами понимаете, таков уж порядок вещей: всё самое важное обычно происходит не совсем вовремя. Ведь я сразу получил сигнал, когда вы открыли проход в Приют контрабандиста, и…

– Приют контрабандиста? – вырвалось у меня.

Незнакомец рассмеялся. Его лоскутный смех напугал ничуть не меньше детского и чересчур вежливого голоска. Настя, изобразив ужас, покрутила пальцем у виска. Гаммер пальцем не крутил, но всем своим видом показал, что ни капельки не доверяет незнакомцу. Выпучив глаза, я беззвучно указала им на камеру, и Настя с Гаммером присмирели.

– Да, это мы с Александром Васильевичем – упокой Господь его душу – так называли пещеру. Её гроты в прошлом служили одновременно и складом, и убежищем родопских контрабандистов. Наиболее отчаявшиеся жили в ней по несколько месяцев! А вы? Как вы её называете?

– Пещерой Смирнова, – помедлив, выдавила я.

– О… Это очень… очень великодушно с вашей стороны.

Варианты Пещера разбитых голов и пещера «Надо было меньше жрать булок» я не упомянула.

– Александру Васильевичу было бы приятно.

В детском голоске послышалась грусть. Незнакомец притих, и я опять различила гудение мотора. Кажется, он действительно ехал, чтобы поговорить с нами лично, и я нервно рассуждала, нужно ли покорно ждать встречи с ним или лучше, воспользовавшись его промедлением, искать выход из… Я даже не знала, где мы очутились!

– Где мы? – спросила я.

– О! – оживился незнакомец. – Вы там, где и должны быть. И я очень рад, что именно вы взяли трубку. И Александр Васильевич – упокой Господь его душу, – уж поверьте, порадовался бы тоже.

– А кто вы?

– Маньяк с кодовым именем Жареный, – прошептал Гаммер.

Я раздражённо от него отмахнулась.

– О, простите мне мою неловкость, – вздохнул незнакомец. – Это так волнительно. Александр Васильевич…

– Упокой Господь его душу, – прошептала Настя.

Теперь пришлось отмахиваться от Насти.

– …столько сил вложил в это мероприятие. Вы не поверите, как сложно было сохранить всё в тайне, и… Да что же это я?! Меня зовут Йозас Йозо Новакаускас. Зовите меня Йозас. Очень надеюсь, Ольга Игоревна, что мы с вами подружимся.

Напрасно он произнёс последнюю фразу. Я заподозрила, что Гаммер со своими жареными маньяками недалёк от истины.

– Откуда вы знаете моё имя?

– О, не беспокойтесь. Я скоро приеду и всё объясню. Поверьте, я с радостью отвечу на ваши вопросы, но лучше сделать это лично. Так сказать, тет-а-тет. В четыре глаза, как говорят французы. Ну, в нашем случае их будет больше!

Вот кто́ так говорит, кроме маньяков? Наши глаза он посчитал. Что дальше? Посчитает уши? И пожарит хот-доги с нашими пальцами вместо сосисок?

– Просто дождитесь меня. А сейчас, простите, в тоннеле связь прервётся.

«Какой удобный повод уйти от ответов!»

– Тем временем отдохните. Примите ванну и…

– Ванну?

Я с глупым видом огляделась, словно могла по рассеянности не приметить ванну за пуфиком или кадкой с пластиковой пальмой.

– Ванну? – оживилась Настя.

– Дверь открыта, – сказал Йозас. – Чувствуйте себя как дома. И до скорой встречи!

Повинуясь его голосу, на деревянной двери щёлкнули затворы.

В трубке послышались гудки. Я не успела попрощаться.

– Йозас Йозо Новакаускас… – промолвила я, положив трубку.

Никак не могла вспомнить, где раньше слышала это имя. По рассеянному взгляду Гаммера поняла, что и он не может. А Настя на имя незнакомца не отреагировала. Решила, что с неё достаточно загадок, и полезла в холодильник. Совсем маленький, вроде тех, что стоят в гостиничных номерах. Его содержимое было соответствующим.

Настя закопошилась, выкладывая на дощатый пол всякие чипсы, орешки, шоколадки, батончики, бутылочки. Мы с Гаммером подошли к ней, и я выхватила себе увесистый «Тоблерон». Видя, что Вихра не торопится к нам, наугад набрала для неё сладостей, коротенько пересказала ей услышанное по телефону, а потом мы разбрелись по комнате, и без того истоптанной нашими грязными сапогами.

Мы с Гаммером постеснялись пачкать мебель. Сели под запертую металлическую дверь, выводившую в колодец с винтовой лестницей. Вихра осталась возле стола – лишь рассеянно посмотрела на разложенную перед ней еду. Настя, поглубже вдохнув аромат из открытой пачки «Лейс», завалилась на диванчик. Даже сапоги не сняла. Медленно расхрустывая каждую чипсинку в отдельности и запивая её апельсиновым соком, промолвила:

– Наверное, холодильник – это и есть наш сундук с сокровищами.

– Надеюсь, что нет, – хмыкнул Гаммер. – Но если Глеб сказал правду и речь идёт о наследстве Смирнова…

– Упокой Господь его душу.

– Насть, не смешно, – вмешалась я. – Человек умер.

– А мы живы. И меня такой расклад устраивает.

– Так вот, – продолжил Гаммер. – Если Глеб сказал правду и мы всё это время охотились за наследством Смирнова…

– Упокой Господь его душу, – в голос отозвались мы с Настей.

Я не сдержала смешка, и мне стало чуточку неловко, а ещё я подумала, что камера передаёт звук, представила, что Йозас нас слышит, и совсем расстроилась, хотя он, подслушивая, поступал довольно гадко.

– Если мы охотились за наследством…

– Точнее, за его частью, – заметила я.

– Ага, – согласилась Настя. – За той частью, что не заграбастали благотворительные организации.

– Да подождите вы! – не выдержал Гаммер. – Дайте закончить!

Я с притворным испугом втянула голову в плечи.

– Прости… – вздохнул Гаммер. – Я только хочу сказать, что никакого сундука нет. И нам действительно выдадут, ну… ценные бумаги.

– И всё?! – воскликнула Настя.

– Тебе мало ценных бумаг? – удивился Гаммер.

– Нет, я спрашиваю: это всё, что ты хотел сказать? Серьёзно? И стоило кричать? Я думала, у тебя там целая лекция! Приготовилась храпеть, а ты…

– Я не кричал.

Они ещё минутку попререкались, затем Настя пожаловалась, что мы с Вихрой какие-то кислые, хотя должны праздновать. Ведь мы единственные из охотников прошли лабиринт мертвеца. Проделали сложнейший путь и теперь ждали награды. Настя была права, но праздновать не хотелось. Осталось слишком много вопросов. И меня в первую очередь беспокоило, откуда Йозас узнал моё имя, а Гаммер заявил, что тут нет ничего удивительного.

– Может, он помогал Смирнову отправлять открытки. И следил за основными претендентами.

– Вот именно! – поддержала Настя. – Да и чего нам бояться?

– Ну… – промолвил Гаммер. – Что, если мы попали на реалити-шоу с пытками? Сюда съедутся богачи, чтобы наблюдать, как нас режут на кусочки. Или сами будут резать. Или проведут голодные игры с забегом по минному полю. Или вырежут у нас органы для продажи.

– Господи, Гам… – поморщилась Настя. – А ты можешь хоть раз обойтись без всех этих органов?

– Смотря каких, – серьёзно ответил Гаммер. – Без одной почки обойдусь.

– Хватит! – Я поёжилась от его слов.

– А что там наш Жареный сказал про ванну? – поинтересовалась Настя.

– Сказал, что мы можем помыться, – я с радостью сменила тему.

Мы уставились на деревянную дверь, отчасти спрятанную за листьями пластиковых пальм. Давно бы – едва, повинуясь Йозасу, щёлкнули затворы – вышли в неё, но почему-то медлили. Страшились неизвестности. Или боялись разочароваться. В любом случае затянувшееся ожидание явно угнетало Вихру. К еде она не притронулась. Нервно теребила рукав свитера. Не выдержав нашей беспечности, зашагала к двери. Дёрнула за латунную ручку и вырвалась наружу.

Настя и Гаммер рассовали по карманам недоеденные шоколадки и поторопились за Вихрой, а я задержалась, чтобы собрать разбросанные ими обёртки. Удовлетворилась тем, что аккуратной кучкой сложила мусор на столе – купить в комнату мусорное ведро никто не догадался. Ворча, нагнала остальных и увидела, что перед нами открылся самый обычный коридор с паркетным полом.

Когда на белёных стенах вспыхнули колпачки электрических канделябров, я различила два ряда дверей и начинавшуюся в конце коридора лестницу. Не хотела разносить грязь по паркету и предпочла снять сапоги. Гаммер последовал моему примеру, а Настя и Вихра пошли в обуви. Старались идти тихо, с опаской трогали ручки. За нами протянулась цепочка влажных следов. Наши с Гаммером носки были ничуть не чище сапог.

Все двери оказались заперты. Только одна подалась. Йозас не обманул. Мы попали в ванную комнату! По центру стояла светло-зелёная фарфоровая ванна с напольным смесителем и ножками в виде звериных лап. Над раковиной в углу возвышалось тяжёлое зеркало в раме из слоновой кости, на полочках лежали белоснежные полотенца, на кованых крючках висели такие же белоснежные халаты. Комната сияла и немножко пугала своей роскошью, однако Настя смело зашагала по золотистой напольной плитке. Её внимание привлекли не ванна и не зеркало, в которое нам даже заглядывать не хотелось, до того мы были грязные и вымотанные, а единственное расположенное под потолком окошко. За ним прятался мрак.

Я с трепетом представила, как за стенами комнаты в глубине пещерной тьмы скрываются глыбовые навалы и сталагнатовые решётки, затем осмотрела фарфоровую ванну и нашла витиеватый фабричный знак, указывающий, что она сделана в Техасе. Я уж думала, что после щеглоголовых статуй и полноростового турникета ничему не удивлюсь… И ведь всё это техасское великолепие Смирнов обустроил в недрах Кован Кая! Нет, он точно был безумцем – здоровому человеку и в голову не придёт ничего подобного! Ну или очень одиноким человеком. Одиноким, старым и богатым.

Настя убедилась, что из крана бежит вода, но ванну принимать отказалась. Предпочла отправиться с нами по коридору, и вскоре мы добрались до лестницы. Обернувшись и взглянув на покинутую нами комнату с холодильником, я увидела, что в ней по-прежнему горит свет. Датчики движения сломались. Или в отличие от датчиков в сокровищнице не спешили выключать светильники.

Я мысленно унеслась обратно в колодец с винтовой лестницей, спустилась к турникету, добрела до озера Харона, и мне стало не по себе от осознания, что удобства городского особняка здесь соседствуют с первозданной дикостью. Я не забыла, что металлическая дверь в колодец теперь закрыта, но мне захотелось дополнительно подпереть её хоть диванчиком, хоть столом, чтобы уж наверняка оградить себя от обитавших за ней страхов. Возвращаться к металлической двери я, конечно, не собиралась. Поторопилась за Настей, Гаммером и Вихрой. Вчетвером мы поднялись по каменным ступенькам, прошли коротенький коридор и, когда высоко над нами зажглась хрустальная люстра, обнаружили, что лестница вывела в парадный зал. Мы ещё сделали несколько шагов и, оробев, остановились. Ожидали, что попадём в очередной лабиринт, а тут действительно почувствовали себя внутри особняка.

Потолок вздымался на высоту двух этажей и казался ячеистым, потому что его покрывали квадратные декоративные дранки и каждая дранка была заключена в деревянную раму. Цепь, удерживавшая люстру, уходила в больший ромб с резным лучистым солнцем. И потолок был искусный, а боковые стены поднимались незатейливые, лишь выкрашенные в белый и расчерченные вертикальными полосами лилового багета. Между багетом напрашивались какие-нибудь холсты, гобелены или хотя бы настенные часы, однако ничего подобного я не заметила, как не заметила и других излишеств, отчего парадный зал, несмотря на общее великолепие, казался оформленным сдержанно. Немногочисленная мебель, спрятанная под белые чехлы, усиливала это впечатление.

Узенькие внутренние галереи условно делили переднюю и заднюю стены на два независимых этажа. Над галереями и под ними располагались окна, закрытые зелёными жалюзи, а в передней стене я увидела и стеклянные парадные двери с деревянным переплётом. За дверями привычно таилась темнота.

Настя, Вихра и Гаммер разбрелись по залу, а я не могла пошевелиться. Мне рисовалась громадная тектоническая полость с бугристым куполообразным потолком, под которым Смирнов выстроил пещерный дом, навсегда лишив себя и своих гостей солнечного света. Я представила, как открываю двери и вижу укреплённую сваями дворовую площадку. На ней зеленеют пластиковые кусты и деревья. Неподалёку бежит подземная река, шумят подземные водопады, а к пещерным галереям ведут угрюмые базальтовые мосты с перилами, вырезанными в виде сплетённых пентаграмм. И в моей фантазии реки стали лавовыми, на стенах доисторической полости обозначились фракийские ниши со зловещими древнеегипетскими статуями, охраняющими проход в загробный мир, и я услышала демонический лязг цепей, уловила дурманящий аромат благовоний, и не знаю, в какие дебри завела бы меня собственная фантазия, но тут Гаммер приблизился к парадным дверям и призывно замахал руками.

– Сюда! – оживившись, позвал он. – Ну же!

Мы с Вихрой и Настей нагнали его, и я шла с опаской, а потом выглянула в застеклённые квадратики дверного переплёта – и всякий трепет пропал.

– А я нечто такое подозревал, – улыбнулся Гаммер.

– Молодец, – усмехнулась Настя.

Вихра прошептала что-то по-болгарски, выразив не то удивление, не то ужас. Вот только ужасаться было нечему. Через тоненькие стёклышки хорошо просматривалось, что двери выводят на парадное крыльцо. Невысокие ступеньки отделяли его от простиравшихся дальше каменных плит двора. Свет люстры, просачиваясь наружу, выхватывал из темноты редкие оазисы плодовых кустов и серую глыбу фонтана. Я узнала морское божество, поднявшее морскую ракушку и приготовившееся выдувать из неё струи воды. Точнее, божества я не узнала – Посейдон какой-нибудь или Тритон, – но без сомнений определила, где видела его в прошлый раз.

– Гнездо стервятника, – выдохнула я.

– Ага, – согласился Гаммер. – Ты же мечтала побывать внутри. Вот, мечта сбылась.

– Да уж…

– Что-то голосок не слишком радостный, – заметила Настя.

– Ну… я думала, мы всё ещё под горой.

Я рассказала об исполинской лавовой полости из моей фантазии. Вихра и Настя не впечатлились. Гаммер одобрительно кивнул, однако не скрыл, что реальное Гнездо ему нравится ничуть не меньше моего вымышленного подземного замка. Да, лабиринт мертвеца провёл нас почти до Бориславцев – прямиком в подвал того трёхэтажного дома, на воротах которого я рассматривала грозную табличку «Частна собственост! Влизането забранено!».

По сторонам от закрытых парадных дверей темнели крылья жилых пристроек, и я поняла, что мы угодили в изначальную башенку контрабандистов. Теперь не вызывало вопросов, почему её возвели именно здесь. Мало того что контрабандисты отстреливались из узких бойниц, так ещё спускались в запутанные галереи никому не известной пещеры и могли хоть целый год сидеть на заранее подготовленных припасах.

Обернувшись, я различила, что боковые стены парадного зала чуть закруглены и этим выдают своё прошлое. За их штукатуркой и лиловым багетом, наверное, до сих пор пряталась старинная кладка. Это одновременно пугало и зачаровывало.

– Таинственным владельцем Гнезда был Смирнов, – промолвил Гаммер. – И что-то я сомневаюсь, что он восстановил его для перепродажи.

– И при нём тут начали пропадать люди, – подхватила Настя.

– Про такие дома всегда ходят слухи, – не слишком уверенно отозвалась Вихра. – Но да, полиция приезжала…

– Чудненько, – вздохнула я.

– Потом выяснится, что Смирнов не умер, – усмехнулся Гаммер, – а лежит здесь в ящике с трансильванской землёй и ждёт, когда на него прольётся кровь невинных жертв.

– Я ничему не удивлюсь, – буркнула Настя.

– Наивно улыбаясь, они ждали вознаграждения, – закадровым голосом произнёс Гаммер, – и не догадывались, что их вознаградят болью и видом собственных растерзанных тел.

Вихра дёрнула ручку парадной двери. Дверь легко подалась. Её держали отпертой. Или нарочно отперли к нашему приходу. В лицо подуло ночной прохладой, и я вдруг осознала, что мы провели в пещере почти двое суток. Значит, тётя Вика уже потеряла нас и поставила на уши весь Калининград и половину Болгарии. Мне поплохело от мысли, что родители сейчас обзванивают местные полицейские участки, больницы и вообще гоняют бог знает какие мысли.

Я занесла ногу, однако порог не переступила. Не захотела до приезда Йозаса встречаться со сторожем. К тому же почувствовала, что обратного пути в Гнездо для меня не будет. Выйду наружу – и уже не вернусь. Пусть Йозас везёт нам сундук с золотом и прочими богатствами Смирнова, я махну на них рукой и отправлюсь на поиски телефона, чтобы позвонить в Калининград и успокоить родителей. Между тем Вихра, Гаммер и Настя смело выскочили на парадное крыльцо. Постояли, осматриваясь, и Вихра твёрдо заявила:

– Я пойду в Бориславцы. Оттуда поеду в Маджарово.

Настя попыталась её отговорить, а Гаммер сказал, что Вихра права и нам лучше перестраховаться. Возвратившись в Маджарово, она хотя бы сообщит полиции, где нас, заточённых в подвалы Гнезда, искать. Ну, если нас туда заточат. Настя нехотя уступила. Потом мы с ней оживились и завалили Вихру всякими просьбами. Попросили привезти чистую одежду, зарядники, а первым делом позвонить тёте Вике – заверить её, что с нами всё хорошо и мы скоро выйдем на связь. Под рукой не нашлось ни бумажки, ни ручки, чтобы записать номер телефона, и Настя, назвав свой простенький код-пароль, отдала Вихре айфон. Мы вспомнили, что тётя Вика едва говорит по-английски – после звонка Вихры она окончательно решит, что нас похитили! – но Гаммер придумал обратиться за помощью с переводом к Богданчику. Я попросила Вихру заодно забрать у Богданчика конверт с картой, и она убежала к парадным воротам, под которыми мы пять дней назад топтались в тщетных попытках получше рассмотреть таинственное Гнездо.

Мы проводили Вихру взглядом. Убедились, что никакой сторож не мешает ей перелезать через ворота, и понадеялись, что она без приключений доберётся до друзей в Бориславцах. Постояв минутку, вернулись в дом. То есть Гаммер и Настя вернулись. Я всё это время томилась на пороге и сейчас, закрыв парадную дверь, выдохнула с облегчением. Предчувствовала неминуемое возвращение к обыденной жизни. Счастливой, интересной, но обыденной. Порадовалась, что могу ещё хоть самую малость побыть в роли охотника за сокровищами.

Без Вихры мне стало чуточку неуютно, но я успокоила себя тем, что она скоро вернётся, и позвала Настю с Гаммером осматривать Гнездо стервятника. Заняться нам всё равно было нечем, а Йозаса наше любопытство не смущало, иначе он вынудил бы нас киснуть в той комнатке с чипсами и пластиковыми пальмами.

Мы прогулялись по парадному залу. Осторожно приподнимая мебельные чехлы, обнаружили всевозможную роскошь вроде резных столиков, зеркал с тяжёлыми мраморными рамами и обитых оливковым бархатом кресел. Сунулись в боковые арочные проходы и увидели лестницы, уводящие на второй и третий этажи. Если в зале закруглённость стен была смягчена, то стены смежных одноэтажных помещений куда более явно выдавали контуры крепостной башни. Лестницы повторяли их изгиб и будто заключали башню в объятья.

Нижние ступени обеих лестниц расстилались, как подол платья, а верхние, зажатые между перилами и стеной, шли узенькой лентой. Мы с Настей и Гаммером бодренько забежали на второй этаж, прогулялись по внутренней галерее парадного зала и, продавив щёлочку в зелёных жалюзи, взглянули на ночной двор. Затем побродили по сквозным коридорам обеих жилых пристроек, и повсюду наше появление отмечали загорающиеся электрические канделябры.

Мы полюбовались деревянной облицовкой потолка, наткнулись на увенчанный мраморным венком камин и поспорили о его прожорливости, но в целом заскучали, потому что самое интересное наверняка пряталось за многочисленными дверями, а они, все как одна обитые зелёным муаром, были заперты. Мы притомились без толку дёргать за ручки, и Настя предложила вскрыть парочку замков, но вскрывать замки мы не умели, да и не собирались, поэтому продолжили беспорядочно бродить по дому.

Отыскали парочку жутковатых бюстов. Я бы не удивилась, узнав, что они посвящены Орфею, а Гаммер сказал, что лучше накрыть их чехлом на случай, если они, подобно бюстам из «Пайнвью-драйв», наблюдают за нами и ворочают своими мраморными глазёнками.

Гаммер взялся пересказать сюжет упомянутой игры, но слушать очередную историю о призраках мы с Настей не захотели, и он притих, а потом затерялся в лабиринте коридоров, выстланных цветастыми половиками. Следом куда-то ускакала и Настя. Я осталась одна, но совершенно не испугалась и даже насладилась тишиной покинутого Гнезда. Отметила, что оно, хоть и покинутое, выглядит ухоженным. Ни паутины, ни различимого слоя пыли. Пахло тут полиролью и химической свежестью. Сюда и без хозяев приходила какая-нибудь домработница.

Я ещё прогулялась по второму этажу, изучила прикрытые тканью и запертые на ключ шкафы с массивными дверцами, несколько открытых и пустующих книжных шкафов. Резьба в них была заполнена отполированным серебром и смотрелась такой искусной, дорогой, что я не решилась трогать её грязными руками. Наконец поднялась на третий этаж башни. Обнаружила там просторную мансарду с закруглёнными стенами. Теперь подо мной висела хрустальная люстра парадного зала, а надо мной, если верить легендам, когда-то очень давно свил гнездо египетский стервятник, давший имя всему дому.

На окнах мансарды висели жалюзи, мебель привычно томилась под чехлами, однако на полу лежал пёстрый шерстяной ковёр, на стене красовались фотографии в рамочках, и мансарда показалась мне до того уютной, что меня мгновенно одолела зевота. Я поняла, что должна хоть часик вздремнуть перед приездом Йозаса, иначе в разговоре с ним не свяжу и двух слов. Вот он начнёт говорить про лабиринт мертвеца, расписывать, какие мы молодцы, какую награду заслужили, распечатывать конверт с завещанием Смирнова, а я свалюсь на пол и захраплю. Ну или усну с открытыми глазами и самое важное пропущу. И мне бы сразу лечь, но я ещё заставила себя пройтись по мансарде.

Бросила рассеянный взгляд на вывешенные тут чёрно-белые фотографии. Добрела до глухой задней стены, где под чехлами прятались большой письменный стол и миниатюрный секретер, затем прошлась до передней стены с окнами, выводившими во двор, и вспомнила, что третий этаж чуть выступает вперёд и опирается на изогнутые подкосы. Из последних сил стянула безликое покрывало и увидела, что под окна на всю ширину стены вписана глубокая скамья, заваленная разноцветными подушками. И мгновение назад я бы сказала, что потолок мансарды, затейливо украшенный дранкой, не сочетается со строгими белёными стенами и зелёными жалюзи, а они в свою очередь не сочетаются с напольным шерстяным ковром, но, посмотрев на подушки, неожиданно уловила сложную гармонию всей обстановки в целом. Почувствовала, как её на первый взгляд разрозненные элементы сплетаются и смягчают друг друга. Захотелось сорвать мебельные чехлы, нарушавшие эту гармонию, но я едва держалась на ногах. Опустилась на ковёр под скамьёй, и на меня опрокинулись тени забвения.

Я не видела снов. Не слышала собственных мыслей. И вроде бы только закрыла глаза, но в мансарду вбежал Гаммер, и тени моментально отступили.

– Вот ты где! – воскликнул он.

Спросонья я решила, что всё проспала. От обиды сжала кулаки. Вскочила на ноги, готовая прыгнуть в скальный камин или скользнуть в обводнённый шкуродёр. Не усомнившись, бросилась бы навстречу любым приключениям, но Гаммер сказал, что нужно лишь спуститься в парадный зал и там встретить Йозаса. Я расстроилась, и меня чуточку повело. Не надо было так резко вставать… Опустившись на скамью, я услышала, как гулко колотится сердце. Обернувшись, отметила, что за жалюзи по-прежнему темнеет ночь. Значит, спала я недолго.

Гаммер умчался обратно. Мне бы поторопиться следом, но для начала я попробовала прийти в себя. Тихонько поднялась, размяла ноги. Знала, что разговор предстоит важный. Судорожно вспоминала припасённые вопросы, и недавно вопросов было много, а сейчас не удавалось толком сформулировать даже один. Обхватив голову руками, я прогулялась вдоль стены. Краем глаза выхватила несколько чёрно-белых фотографий, и они полностью завладели моим вниманием.

Раньше я не замечала, что снимки посвящены Гнезду стервятника и по большей части рассказывают историю его запустения. Ближе к углу мансарды попались и цветные снимки, запечатлевшие долгую реставрацию Гнезда, но меня заинтересовали лишь чёрно-белые, сделанные в середине прошлого века. Я задержалась перед ними. Массировала виски, тёрла глаза, разве что не лупила себя по щекам, но окончательно взбодриться не могла и не осмеливалась поверить собственной догадке.

В мансарду прискакала Настя. В длинном банном халате, из-под пол которого выглядывали мыски белоснежных банных тапочек, она на ходу отжимала резинку и перехватывала влажные волосы. Спросила, чего я копаюсь, и тут же рассказала, как, расставшись с мной и Гаммером, ушла мыться. Залезла в горяченную ванну, уснула и проспала бы до утра, но вода остыла, и Настя проснулась от холода. Помывшись, перебралась из подвала в парадный зал и на лестнице столкнулась со взбудораженным Гаммером. Он спросил, куда мы пропали и почему не слышали, как к дому подъехала машина. Отправил Настю встретить Йозаса, а сам помчался искать меня. Вроде бы нашёл, но я почему-то застряла, и вот Настя заскочила проверить, жива я или потихоньку отдаю концы.

Я рассеянно улыбнулась, пообещала вскоре спуститься, но, кажется, выглядела не лучшим образом. Настя не стала меня поторапливать и с восторгом поведала мне о стороже. Выяснилось, что он всё это время сидел в одной из хозяйственных пристроек, а теперь высунулся встретить Йозаса, и лицо у него было жуткое, суровое – у сторожа, конечно, не у Йозаса. Сам Йозас вполне себе душка, а вот предки сторожа наверняка были теми контрабандистами, которые прятались в башне, потому что с таким лицом только в контрабандисты и возьмут.

Настя вдруг замолчала. Подняв глаза, я увидела, что её нет. Даже не заметила, как она ушла… Подумала, что они с Гаммером справятся и без меня. Сняла со стены фотографию Гнезда. Добрела до скамьи. Села, положила фотографию на колени и постаралась выровнять дыхание. Когда же Настя и Гаммер привели в мансарду Йозаса, поняла, что через минутку-другую обо всём узнаю и никаких догадок не потребуется.

Йозас оказался приятным старичком с аккуратно зачёсанными седыми волосами и пучками морщин на лбу и висках. Он был одет в светло-коричневый твидовый костюм с бежевым галстуком и белым платочком в нагрудном кармане. Поприветствовал меня как добрую знакомую и, помедлив на пороге мансарды, разулся – продемонстрировал длинные ярко-розовые носки под короткими брючинами. Поправил очки в золотистой оправе и уверенно зашагал ко мне.

Сдвинув подушки, Йозас сел на краешек деревянной скамьи в метре от меня и вновь посетовал, что неотложные заботы не позволили ему встретить нас в комнате с холодильником, хотя изначально встречать там победителей должен был лично Смирнов.

– Упокой Господь его душу, – вздохнул Йозас.

Я почувствовала, что улыбнулась в ответ. Не выбралась из отрешения, но слушать тоненький голосок Йозаса, будто одолженный у внука или даже внучки, без улыбки не могла.

Настя забралась на скамью и села на подушки за моей спиной. Гаммер сел на ковёр возле моих ног. Мы втроём посмотрели на Йозаса, и он рассказал нам, что долгие годы работал юристом Смирнова – помогал ему вести личные дела, при этом не имел отношения к его бизнесу, за который отвечали другие юристы, – а теперь стал душеприказчиком и к нынешнему дню уладил все вопросы, кроме последнего, связанного с головоломкой.

Я наконец вспомнила, что впервые встретила имя Йозаса в «Дженник Полски», на страницах которой он обратился к охотникам за сокровищами с заверением, что смерть Смирнова не повлияет на объявленную им охоту, а решение головоломки, как и было обещано, появится в газете через два года, если кто-нибудь не решит её раньше, однако сейчас меня это ничуть не взволновало. Йозас заговорил о каких-то документах, и я честно попробовала уловить, что в них такого важного, а потом не удержалась. Вырвалась из оцепенения. Подняла с колен фотографию в тяжёлой деревянной рамке и, перебив Йозаса, спросила:

– Как это возможно?

Гаммер повернулся к фотографии. Настя, чтобы взглянуть на неё, завалилась набок. Они видели открытку, вывешенную в торговом зале «Ратсхофа», знали, что папа привёз её из Кырджали, расположенного в полусотне километров от Маджарова, однако не запомнили изображённого на ней полуразрушенного особняка. Обычный родопский дом. Отданный запустению, позабытый людьми и населённый ласточками. И конечно, Настя с Гаммером, стоя возле ворот с табличкой «Влизането забранено!», не сообразили, что на папиной карточке изображено именно Гнездо стервятника. Я и сама не сообразила. Слишком уж оно, отреставрированное, переменилось. На карточке возле Гнезда не было ни фонтана, ни ухоженных апельсиновых деревьев, ни яблонь, ни розовых кустов. Двор не покрывали каменные плиты, а холмы сзади возвышались по-осеннему сиротливые и поэтому лысоватые. И всё же это было Гнездо стервятника. Чёрно-белые снимки на стене мансарды не оставили сомнений.

Морщинки на лице Йозаса, углубляясь и разглаживаясь, в точности выдавали его чувства. Он потерянно смотрел на фотографию в моих руках. Не понимал, зачем я его перебила.

– Вы правы, – сказал Йозас. – Результат впечатляет. Состояние дома было плачевным, и Александр Васильевич отдал немало сил, чтобы его восстановить.

Я как одержимая затрясла головой. Мой вопрос прозвучал странно, ведь Йозас не видел, да и не мог видеть папину карточку, потому что никогда не заглядывал к нам в «Ратсхоф». Пришлось быстренько объяснить ему, в чём дело.

– Ах вот оно что! – Йозас повеселел. – Простите, я не слышал о той открытке из Кырджали. И, боюсь, не скажу, как она попала к Игорю Александровичу. Совершенно не представляю. Наверное, ваш папа… Нет-нет, даже не возьмусь гадать. И могу представить ваше смятение. Значит, наш разговор получится чуть более… интимным, если позволите так выразиться. Я до последнего сомневался, а теперь точно вижу, что вы не знаете.

– Не знаю чего? – с придыханием спросила я.

– О, если вы захотите обсудить это с глазу на глаз…

– Говорите!

Мой призыв прозвучал чересчур порывисто, и я постаралась его смягчить:

– Пожалуйста, говорите.

– Разумеется, – с улыбкой кивнул Йозас. – Видите ли, Александр Васильевич Смирнов был вашим родным дедушкой.

Настя тихонько ойкнула. Гаммер, огорошенный, уставился на чёрно-белый снимок Гнезда, словно по виду его обрушенных стен и просевшей крыши мог рассудить, говорит ли Йозас правду. А я приняла его слова на удивление спокойно. Даже не дрогнула. И только молча ждала, когда он продолжит.

– Мне очень жаль, что вы узнаёте об этом от меня, в общем-то, чужого вам человека, но таково уж Гнездо стервятника – тут всегда случались невероятные вещи. Да, раньше дом называли так. Гнездо стервятника. Но простите, я отвлёкся. Это от волнения. Лучше бы, конечно, Александру Васильевичу лично рассказать вам о вашем родстве, но сами понимаете…

– Мой родной дедушка живёт на Украине, – промолвила я.

– О да, после развода, а развелись они с Нинель Сергеевной, если мне не изменяет память, в девяносто втором году. Кажется, не изменяет. Точно, в девяносто втором! Так вот Александр Васильевич после развода какое-то время действительно жил на Украине, в Харькове и в своём родном селе, то есть в Россоши, но довольно быстро перебрался в Калининград и основал там небезызвестную судоремонтную компанию «Варягъ».

Йозас заговорил о «Варяге», и я ему не мешала, хотя успехи Смирнова в бизнесе меня не интересовали. Я едва слушала. Пыталась собраться с мыслями и подготовить вопросы, а в итоге повторяла себе слова Глеба: «Ты не знаешь всей правды, поэтому не торопись с выводами».

– Нинель Сергеевна с вашим папой тогда жили в Полесске, и Александр Васильевич не думал, что его переезд в Калининград повлечёт за собой… неловкость. Однако Нинель Сергеевна вскоре вышла замуж за вашего нынешнего дедушку – к сожалению, не припомню его имени – и сама неожиданно переехала в Калининград.

– Почему они развелись? – спросила я.

– Ох, тут я ничего не скажу. То есть хотел бы, но, как ни печально, сказать мне совершенно нечего.

Йозас явно предпочёл бы ограничиться деловой беседой о лабиринте мертвеца, а не распутывать клубок чужих семейных историй, но посмотрел на меня с искренним сочувствием.

– Александр Васильевич редко говорил о первой семье, и всё, что я знаю, собрано за долгие годы буквально по крупицам. И собрано, смею вас заверить, без какого-то умысла. Признаюсь, мне неловко, однако уверен: Александр Васильевич порадовался бы, что эти крупицы я приберёг для вас, Ольга Игоревна, его внучки. Он пробовал помириться с Нинель Сергеевной и вашим папой. Хотел быть рядом и помогать, но общение не сложилось, уж не знаю почему. И я могу лишь гадать, но в высшей степени уверен, что такое соседство в Калининграде Александру Васильевичу давалось тяжело. И он уехал в Польшу.

– В Польшу?

– Да.

– И…

– Время шло, и Александр Васильевич женился во второй раз. Но вот всё опять не сложилось. Простите за откровенность, но Александр Васильевич… У него было слабое сердце, и он в последний год о многом думал и делился со мной, хотя обычно избегал щекотливых тем, такой уж он был человек, и я не возьмусь злоупотреблять его откровенностью, но скажу, что Александр Васильевич о многом жалел.

Йозас с нескрываемой досадой заговорил о второй семье Смирнова, и его вторая жена нарисовалась мне горгоной, а второй сын – пузатым злыднем. Я почему-то не сразу поняла, что речь идёт о Татьяне Николаевне и Глебе. Лишь когда Йозас произнёс их имена вслух, наконец осознала, что мы с ними родственники. Это поразило меня куда больше того факта, что я родная внучка Смирнова.

– По-до-жди… Глеб – брат твоего папы? – Настя прижалась к моей спине и зашептала на ухо: – То есть я встречалась с твоим дядей? Серьёзно? Да это же… Нет, серьёзно?!

Я плечом отпихнула Настю. Жадно слушала всё, о чём говорит Йозас. Когда он затихал, подбадривала его короткими вопросами. Догадывалась, что некоторые подробности о моём родном дедушке только Йозас и способен рассказать. Едва ли Татьяна Николаевна позовёт нас в гости откровенничать. Мне стало смешно от одной мысли, что я могу назвать её бабушкой.

– Александр Васильевич часто грустил, – продолжал Йозас. – Повторял, что большие деньги лишили его настоящей жизни. Боялся, что они испортят и Глеба Александровича. Нужно ли удивляться, что почти всё состояние он отписал на благотворительность. И, думаю, реакция Татьяны Николаевны также объяснима. Ведь она женщина вполне конкретных намерений и… Нет. Позвольте, я ограничусь тем, что решение Александра Васильевича её расстроило.

– Он им ничего не оставил?

– О! – Йозас взмахнул руками. У него были на удивление длинные и лощёные ногти. – Ни в коем случае! Уж простите, я не буду вдаваться в детали, но заверяю вас: они не бедствуют. Александр Васильевич их обеспечил!

– А ведь они прошли через турникет.

– В самом деле? – Йозас хитро улыбнулся. – Это, конечно, досадно.

– С ними всё будет хорошо?

– Не переживайте. Они уже выбрались наружу. Им потребуется время, чтобы попасть в ближайший населённый пункт, но в прочем они не испытают затруднений. Карта, конечно, неполная…

– Неполная? – удивилась я.

– Карта? О… Скажем так, Александр Васильевич включил в неё то, что необходимо охотникам за сокровищами, но пещера, как и ваш новый дом, гораздо интереснее, чем кажется. Уверен, у вас ещё найдётся время их изучить.

– Наш новый дом? – переспросила я.

Йозас, издав радостный смешок, подмигнул сидевшей на подушках Насте, кивнул сидевшему на полу Гаммеру. Затянул паузу, полагая, что придаёт ей торжественность, и наконец зычно объявил, что наградой за решение головоломки Смирнов назначил само Гнездо стервятника со всем его содержимым.

– Да, теперь Гнездо стервятника ваше!

Гаммер выглядел озадаченным. Не понимал, радоваться причудливой добыче или с горечью признать, что предпочёл бы сундук с золотыми монетами. Ну или хотя бы ценные бумаги на предъявителя. Настя, напротив, пришла в восторг и на радостях обняла меня, не слишком переживая, что трётся белоснежным халатом о мой грязнущий свитер. Я растерянно пожала плечами в ответ на её поздравления. Йозаса явно разочаровала моя реакция, и дальнейшие слова он произнёс глядя на Настю.

– Видите ли, Александр Васильевич и сам был в определённой мере охотником за сокровищами. Я подозреваю, он просто, скажем так, уклонялся от домашних тревог, когда Татьяна Николаевна частила с выражением недовольства, а поводы для недовольства она находила с исключительным талантом. Всё же грустно, что семья… Ох, не буду об этом. Так вот Александр Васильевич увлекался кое-какими приключениями. По большей части невинными, но порой весьма специфичными, если позволите так выразиться. И обдумывать их приезжал сюда, в Гнездо стервятника. Говорил, что атмосфера дома располагает к тайнам, помогает настроиться на нужный лад. А завещать Гнездо было некому.

– У него были дети, – вмешалась я.

– Александр Васильевич считал, что старший сын, то есть ваш отец, – Йозас вновь посмотрел на меня, – откажется от дома и даже слушать не захочет о его дивной истории. После упомянутой вами карточки из Кырджали я… Возможно, Александр Васильевич ошибался. Да! Я теперь позволю себе считать, что ошибался. Ведь это очень трогательно, что Игорь Александрович хранил карточку все годы. Жаль, что Александр Васильевич не знал.

Йозас действительно растрогался. Ну, плакать и смахивать слёзы не начал, но чуточку помял губами и отдышался, прежде чем заговорить дальше. Всё-таки он был немножко странным.

– А подарить дом младшему сыну Александр Васильевич не захотел. Считал, что Глеб Александрович не оценит подарка. Или оценит, но, как и его мать, лишь в пересчёте на деньги, если вы понимаете, о чём я говорю. И Александр Васильевич завещал Гнездо другим охотникам за сокровищами – тем, кто проявит себя в Приюте контрабандиста и в каком-то смысле докажет, что они по духу ближе Александру Васильевичу, чем его родные сыновья. Надеюсь, вы понимаете, это не в обиду вашему отцу. – Йозас примирительно поднял руки, словно хотел лишний раз продемонстрировать, какие они пухленькие и ухоженные.

Я с улыбкой представила, как Настя будет в шутку изображать Йозаса с его витиеватыми обращениями и тоненьким голоском. Йозас неправильно истолковал мою улыбку и жизнерадостно защебетал:

– Поверьте, Александр Васильевич – упокой Господь его душу – не меньше вас порадовался бы, что Гнездом в конечном счёте завладел его кровный родственник, пусть и по разным житейским причинам носящий совершенно другую фамилию. Я ещё не знаю всех деталей вашего пути и буду признателен, если вы найдёте возможность о нём рассказать. О, я послушаю с превеликим удовольствием! Видите ли, я помогал Александру Васильевичу выстраивать подсказки, и мне не терпится услышать, как вы ими воспользовались. Но, конечно, если у вас найдётся желание поделиться. И не огорчайтесь, что ваш путь был проще. Вы проявили себя заправским охотником за сокровищами!

Уловив в словах Йозаса намёк на снисхождение, я мысленно возмутилась. Меня подмывало заявить ему, что вообще-то мы одолели и головоломку со всеми Орфеями, но я сдержалась и спросила:

– Сколько было открыток?

– Открыток? – недоумённо протянул Йозас.

– Ну… с дополнительными подсказками «я таджика».

– Ха-х! – Йозас добродушно отмахнулся. – Открытка была одна-единственная. Дополнительные подсказки «я таджика», как вы выразились, достались только вам, родной внучке Александра Васильевича. Сказать по правде, он долгое время не решался таким образом предложить вам поучаствовать в охоте. И, надо полагать, побаивался, что Нинель Сергеевна, как и Игорь Александрович, осудят его за столь бесцеремонное предложение. И… я пребываю в растерянности, как же так вышло, что Игорь Александрович отпустил вас одну.

– Оля не одна, – вмешалась Настя.

– О, я понимаю. И всё же…

– Папа ничего не знает, – ответила я. – И бабушка Нина не знает.

– Ох, вот оно что, – Йозас потупил взгляд. – Ну что ж.

Постучав по деревянной скамье ногтями, он ненадолго умолк.

– Как бы там ни было, вы здесь! Конечно, случись так, что вы пришли бы на пару с Игорем Александровичем, я бы сказал, что сбылись самые светлые надежды Александра Васильевича. Ведь он совсем затосковал. По-настоящему ожил лишь в дни, когда готовил для вас открытку. Осмелюсь доложить, что я помогал прокладывать некоторые, скажем так, участки вашего пути. Идея со стеной благотворителей, к примеру, моя. Получилось, по-моему, увлекательно и по-своему курьёзно, вы не находите? Да… И бывали дни, когда я ни на шаг не отходил от Александра Васильевича. Видел его увядание и грусть. Верите: Александр Васильевич предчувствовал скорую смерть? Жалел, что неспособен исправить старые ошибки и по мановению руки вернуть доверие Игоря Александровича. И приди вы вместе с отцом, я бы сказал, что свершилось чудо. Но я вижу, что вы близки с вашими друзьями, и этого достаточно, чтобы за вас порадоваться.

Морщинки Йозаса выдали, что в действительности он не слишком рад «посторонним» в Гнезде стервятника. Я порывалась объяснить ему, что, будь я дважды внучкой Смирнова, без Насти и Гаммера не справилась бы с лабиринтом, но смолчала.

Наверное, с обычными охотниками за сокровищами Йозас повёл бы себя до тошноты надменно и говорил бы без улыбок и расшаркиваний.

– Как бы там ни было, – приободрился он, – теперь дом со всеми секретами принадлежит вам троим. К сожалению, не могу сказать того же о пещере. Она принадлежит государству, и…

– Четверым, – тихонько произнесла я.

– Что, простите? – смутился Йозас.

– Дом принадлежит нам четверым. С нами ещё Вихра. Девушка из Маджарова.

– Ах, точно, – морщинки обозначили недовольство Йозаса. – Простите, совсем забыл, что с вами ещё один участник.

– Да, мы попросили Вихру привезти наши вещи из…

Я чуть не добавила «овчарни», но вовремя проглотила это слово. Пожалуй, Йозас пришёл бы в ужас от столь затрапезной жизни родной внучки Смирнова, вынужденной ютиться в бывшей овчарне на окраине Маджарова, и его морщинки, обезумев, пошли бы ходуном по лбу и вискам.

– Привезти чистые вещи и зарядники, – поправилась я.

– Понимаю, – кивнул Йозас. – Это очень предусмотрительно с вашей стороны. И вы, разумеется, правы. Победителями в равной степени считаетесь вы четверо.

– Пятеро, – неожиданно для себя самой промолвила я.

Гаммер и Настя, конечно, догадались, о ком я говорю, однако не одёрнули меня, и я твёрдо повторила:

– Пятеро!

– Гхэ-м, гхы-м, – закашлялся Йозас. – Позвольте полюбопытствовать, кто же был пятым?

– Глеб.

– Глеб Александрович?

– Да, он повёл себя…

– …как эволюционно поглупевшая корова, – прошептала Настя.

– …как последняя скотобаза, – проскрипел Гаммер.

– …нечестно, – закончила я. – Но Глеб с первых дней помогал нам и… Да, у него были свои мотивы, но без него мы бы не справились, это факт. Вот.

Йозас выглядел ошеломлённым. Даже приподнял руки, словно боялся, что я начну забрасывать его именами других охотников-победителей.

– Очень благородно с вашей стороны, – вкрадчиво произнёс он. – О, я правда так считаю. Александр Васильевич тоже умел отдать должное поверженному врагу. Нет-нет, я это образно. И я бы с радостью вас поддержал, но, поймите, в завещании Александра Васильевича прописаны строгие правила. Победителями считаются те, кто решит все загадки и лично поднимется в Гнездо стервятника. Лично! Глеб Александрович и Татьяна Николаевна последнюю загадку не осилили. И в Гнездо не поднялись. Так что победителей четверо. Но в дальнейшем, став одним из совладельцев дома, вы, разумеется, будете вольны распоряжаться своей долей по собственному усмотрению, хотя не скрою, что тут есть кое-какие нюансы.

– Нюансы?

– О да.

Йозас пообещал детально проговорить их со временем, однако, поддавшись соблазну, с ходу перечислил наиболее важные. Сказал, что в Объединённом болгарском банке открыт счёт, который позволит нам ещё десять лет не думать о расходах на ремонт, зарплаты домработниц, садовников и прочих людей, чья помощь нужна для ухода за Гнездом. И мы сможем забыть о налогах, издержках при оформлении собственности и вида на жительство. Но закрыть счёт и вывести деньги для свободного использования нам не удастся. Если же мы продадим дом, деньги перейдут в распоряжение одной из отмеченных Смирновым благотворительных организаций. Остаток на счёте по истечении десяти лет также уйдёт на благотворительность.

Честно говоря, все эти налоги и садовники, да и сама велеречивость Йозаса меня притомили. Он продолжал говорить, не умолкал ни на секундочку, а я почти не слушала. Изредка выхватывала отдельные замечания и рассеянно наблюдала, как легко порхают холёные руки Йозаса. Украдкой поглядывала на свои грязные и словно обкусанные ногти. Отстранённо думала о том, что сбылась моя давняя мечта. Я самым неожиданным образом выяснила, кем был родной дедушка. Вот только особой радости не испытала. Предпочла бы выяснить, что он живёт в украинском селе и ухаживает за плодовыми деревьями. Ну или разводит пчёл. Или работает краснодеревщиком. И тут не возникло бы вопросов. Родство со Смирновым, напротив, вызвало множество вопросов, а задать их было некому. Я могла лишь навестить могилу Смирнова в Кракове. И ведь, получается, о личности и смерти дедушки я узнала задолго до того, как узнала, что он мой дедушка. Добавить сюда родство с Глебом, и голова пойдёт кругом.

Я запуталась в чувствах. Надеялась, что всё станет проще, когда наши приключения закончатся. Не стало. И так мне сделалось паршиво, такая меня взяла тоска, что я заелозила на скамье, начала заламывать руки, но у ворот Гнезда просигналила машина, и я встрепенулась.

Приехала Вихра!

Я бросила на Гаммера умоляющий взгляд. Он не сразу понял, чего я хочу, а когда понял, не обрадовался, но с обречённым видом кивнул. На радостях я поцеловала Гаммера в его грязную щёку, схватила Настю за руку, и мы вдвоём кинулись прочь из мансарды. Гаммер остался слушать юридические речи Йозаса, а мы с Настей поторопились к Вихре. Спустились бы к ней пошустрее, если бы Настя не теряла на лестнице банные тапочки и не путалась в полах длинного халата.

Мне многое предстояло осмыслить, но первым делом я собиралась раздобыть зарядник. Добраться до ближайшей розетки. Подождать, пока смартфон хоть чуточку оживёт. И позвонить папе. Разбудить его, если он ещё спит. И рассказать ему всё-всё-всё. От того дня, когда я получила открытку «я таджика». Выговориться и следом расспросить папу о карточке с полуразрушенным Гнездом стервятника, о поездке в Болгарию, после которой бабушка Нина развелась со Смирновым. О том, почему они вообще развелись и почему папа столько лет скрывал от меня правду.

Глава шестнадцатая

Прощальный подарок Смирнова

Мама скинула мне фотографии двух новеньких открыток. Они пришли в Калининград, пока я брела по Приюту контрабандиста, и обе оказались чудесными. На лицевой стороне первой красовалась репродукция Уинслоу Хомера с безмятежным полем, стоящей посреди поля девочкой в беленьком капоре и лежащим мальчиком в соломенной шляпе. Я полезла в «Гугл» за названием картины. Свою репродукцию не нашла, но увидела, что у Хомера подобных работ много. Он частенько изображал вот такие одинокие, забытые миром парочки, а ещё писал морские пейзажи. Хомер мне понравился. Я засиделась, листая его работы. Добралась и до своей репродукции, однако ничего особенного не узнала – просто прочитала, что она называется «Мальчик и девочка на склоне холма» и хранится в бостонском Музее изящных искусств.

На оборотной стороне двадцатишестилетняя бухгалтер Кэтрин из юго-восточного американского городка написала: «Сегодня на завтрак у меня был йогурт с мюсли. В эти дни я постоянно размышляю о том, что значит „достаточно“. Например, сколько стран мне нужно посещать в год для счастья и сколько такое счастье будет стоить? Думаю, на чём могу сэкономить и удастся ли потом оправдать эту экономию».

Я отправила Кэтрин коротенький хуррей – не удержалась и похвасталась, что путешествую по Болгарии, хотя моё путешествие, по сути, подошло к концу, – а хуррей Наташе, продавщице из бельгийского Гента, накатала большой. Наташа прислала забавную карточку с карикатурой Герхарда Хадерера, изобразившего очень хмурых людей. Они за четыре евро покупают подковообразную скобку, состоящую из концевых крючков и центральной дуги: крючками подцепляют уголки губ, дугу заводят на макушку и остаются хмурыми, но дальше идут с натянутой – вот буквально! – улыбкой. Рисунок получился смешной и вместе с тем страшный, а на оборотной стороне Наташа вывела: «Люди часто осуждают меня, когда видят, что я несчастлива. Они хотят, чтобы я изменилась и улыбалась. А мне кажется, что нам не следует притворяться и скрывать свои чувства, даже если ты стоишь за прилавком магазина. Мне становится только грустнее от мысли, что грусть у нас под запретом».

Я ответила Наташе, что и сама не люблю притворные улыбки, но иногда прячусь за ними, ведь обычно я жизнерадостная, и стоит мне приуныть, как вокруг все спрашивают: «Что случилось? У тебя всё хорошо?» – а у меня ничего не случилось! Мне просто хочется побыть одной! Проще уж улыбнуться, чтобы никто не приставал с вопросами и не пытался всеми подручными средствами срочно – вот немедленно! – излечить меня от хандры, будто она страшнее самого страшного недуга. Я ещё многое настрочила в хуррее и чуточку взгрустнула, но вообще за три дня, проведённые в Гнезде стервятника, выспалась, наболталась в «Вотсапе» с Калининградом, отправила парочку открыток с египетским стервятником, отпечатанных природоохранным центром «Восточные Родопы», и почувствовала себя замечательно.

Мы с Настей и Гаммером познакомились со сторожем Драганом, которого Настя изначально записала в потомки местных контрабандистов. Может, он и был их потомком, но, несмотря на внешнюю суровость, оказался вполне добродушным и не слишком переживал, когда мы лезли во все хозяйственные пристройки и заглядывали в каждый уголок двора. Правда, разговорить Драгана не удалось, а вот его сын Петар, работавший вторым сторожем и через сутки сменявший отца, охотно с нами поболтал.

Петар сводил нас к каменному корыту действующего источника за оградой Гнезда, показал, в какой пристройке прежде выпекали хлеб, а в какой ютилась прислуга. Рассказал о наличниках Гнезда, о деревянных ромбах с вырезанным в них лучистым солнцем и даже объяснил, почему крыша над мансардой третьего этажа изгибается в виде коромысла, но «Гугл-переводчик» едва справлялся с его речью, и мы, к сожалению, поняли далеко не всё.

Гнездо навещали три домработницы: жена Драгана и его взрослые дочери. Они жили в Бориславцах, и мы с ними познакомились в первый же день. Потом Йозас привёл электрика, кровельщика, сантехника, и они тоже были родственниками Драгана, жившими в посёлках по обе стороны Арды, только я запуталась, кто из них зять, а кто двоюродный племянник.

За Гнездом ухаживала чуть ли не вся семья Драгана. Так уж повелось с тех пор, как домом завладел Смирнов. Драган был предан ему и не меньше Йозаса порадовался, что новыми владельцами Гнезда стали родная внучка Смирнова и её верные друзья. Йозас так и сказал: «Её верные друзья», – словно речь шла о каких-то собачках. Смешно и нелепо. Да и разговоры о слепой преданности Драгана, которую я унаследовала вместе с Гнездом, меня немножко отталкивали, но Йозас был неумолим. Он бы и садовника привёл, и ещё кого-нибудь, но я попросила не делать этого, потому что, например, садовник жил в Димитровграде, навещал Гнездо не чаще одного раза в месяц, а в последний раз приезжал на прошлой неделе, и мне совсем не хотелось выдёргивать его в такую даль для обмена любезностями.

Само Гнездо стервятника нас с Гаммером и Настей заинтересовало куда больше хозяйственных пристроек. Йозас выдал нам универсальный ключ, и мы радостно бегали по этажам, открывали всевозможные гостевые комнаты, спаленки, кабинеты, гардеробные и другие помещения, назначения которых не понимали, потому что они пустовали или вовсе томились недоделанные, с едва намеченным ремонтом. Я скользила взглядом по висевшим в гардеробной однотипным костюмам и рубашкам, по всяким флакончикам и тюбикам в ванной комнате и торопилась дальше, однако напоминала себе, что они принадлежали моему родному дедушке, и возвращалась, чтобы осмотреть их более внимательно.

Ни фотографий, ни записных книжек, ни отмеченных закладками томиков я не находила, будто Смирнов перед смертью нарочно избавился от всего, что могло хоть чуточку рассказать о его личной жизни. Безликие рубашки и флакончики тут не очень-то помогали.

Мы заглядывали под чехлы, изучали замысловатую мебель и бросались с одной кровати на другую, но быстро притомились. Вскоре обнаружили, что выданный нам ключ – не такой уж универсальный. Пожаловались на это Йозасу, а он заверил нас, что следует порядку, прописанному в завещании, правда, само завещание продемонстрировать не удосужился. Пообещал, что, вступив во владение Гнездом, мы получим доступ к банковской ячейке, где хранятся ключи от сейчас неподвластных нам замков, в том числе от замка в двери личного кабинета Смирнова.

Оформление документов осложнялось нашим несовершеннолетием. Ждать в Гнезде, пока Йозас разберётся с формальностями, мы отказались. Подписали парочку доверенностей, позволявших ему свободно действовать от нашего имени, и договорились, что он навестит нас в Калининграде, когда останется торжественно вручить нам какую-нибудь папочку или… не знаю, что там вручают, когда ты становишься обладателем особняка в Болгарии. А за ключами нам в любом случае придётся лично лететь в Софию – доступа к ним не было даже у душеприказчика.

Все три дня, что мы жили в Гнезде, Йозас почти безвылазно сидел в комнате на втором этаже. Там работал и спал. Выходил лишь для того, чтобы представить нам очередного электрика, отдать распоряжение сторожу, а ещё исправно трижды в день спускался в малую столовую, куда сбегались и мы с Настей и Гаммером.

Еду посменно готовили Златка и Цветанка, дочери Драгана. Златка готовила вкусно – мы насилу отрывались от её овощных супчиков и рыбных пирогов, чтобы, воспользовавшись моментом, помучить Йозаса своим любопытством. На вопросы, связанные с личностью Смирнова, он отвечал уклончиво – выдавать, чем тот занимался в последние годы, не хотел, – а вот о лабиринте мертвеца рассказывал охотно, особенно если мы не ленились лишний раз подчеркнуть наш и без того очевидный интерес.

По словам Йозаса, Смирнов действительно подарил библиотеке на Бородинской стопку дорогущих книг с условием, что в книгохранение заодно попадут и растрёпанные книги из его личного собрания. Рассчитывал, что уж два годика, пока идёт охота за сокровищами, они там продержатся. Тут мы ни капельки не ошиблись в предположениях, сделанных ещё в Калининграде, и вообще о многом догадались самостоятельно, однако и не представляли, сколько у Смирнова возникло сложностей: как непросто было украдкой от сотрудников Музея Мирового океана оборудовать тайник в доме маячника и сколько возни было с дряхлым пыжиком в Светлогорске – год назад его чуть не стащили вместе с вложенной в бардачок брошюрой.

С горной библиотекой головной боли вышло больше всего. Её преждевременное обнаружение расстроило Смирнова настолько, что он подумывал прекратить охоту и оставить меня единственным претендентом на Гнездо – мне-то с карточкой «я таджика» кафельная карта не требовалась, – однако в конечном счёте всё сложилось неплохо. За пределами Маджарова библиотека особого внимания не привлекла. Цыгане прискакали туда уже после смерти Смирнова, и Йозас сам заказал второй комплект книг, бумажных и пластиковых. Поднимать их на вершины Моминой скалы не пришлось. Выяснив, что книги преспокойно лежат в Сенокласе и доступны любому желающему, Йозас успокоился.

В мае этого года в Сеноклас наведалась группа польских охотников за сокровищами – вторая из двух, если не считать нас и Глеба с Татьяной Николаевной, групп, зашедших так далеко по головоломке. Первая группа, состоявшая из сербов, побывала в Маджарове прошлым летом и дальше меандра не продвинулась, а вот поляки даже заглянули в штольню. Загадку кафельной карты они не решили – вымысел от правды не отделили – и тайный ход не нащупали. Провели на берегах Арды добрую неделю. Не подозревали, что за ними наблюдает неугомонная Татьяна Николаевна. Отчаявшись справиться с головоломкой, она норовила обокрасть более смышлёных претендентов на «сундук» Смирнова.

Уследить за всеми трудно, и Йозас не удивился бы, узнав, что до Маджарова добралось куда больше охотников. Незамеченными в Приют контрабандиста они бы всё равно не проникли. Едва мы с Гаммером, Настей и Вихрой сдвинули потайную дверь в штольне, Йозас сразу получил оповещение от настроенной на этот случай программы. За её работоспособностью, как и за работоспособностью всех механизмов сокровищницы, следили Драган и Петар. Они же сообщали Йозасу о новостях и были готовы спасти охотников, заблудившихся или покалечившихся в пещере.

Об охоте за сокровищами Драган и Петар не знали, да и воспользоваться своим положением не сумели бы. Смирнов в завещании детально прописал условия победы и заранее вычеркнул из списка победителей всех, кто помогал ему с головоломкой, заодно их друзей, родственников и вообще любого, кого можно заподозрить в нечестной игре. Драган и Петар лишних вопросов не задавали, беспрекословно выполняли поручения, и я не решилась уточнить у Йозаса, как далеко в служении Смирнову простиралась их покорность.

Вихра как-то обмолвилась, что о семье Драгана ещё с тех лет, когда в Маджарово перебрались малоазийские болгары, шла дурная слава. Особенно отличился прадед Драгана. Сам он беженцем никогда не был и умудрялся неплохо жить при турках, а с некоторыми болгарами враждовал, в том числе и с дедом Василом, то есть прапрадедом Вихры. Меня, конечно, поразило, что даже век спустя та вражда не выпала из памяти местных жителей, и я бы попросила Вихру рассказать о предках Драгана поподробнее, но мы с ней после возвращения из пещеры почти не общались.

Вихра вроде бы порадовалась, что станет одним из владельцев Гнезда, и в первый день свободно гуляла с нами по его этажам, заглядывала под мебельные чехлы и гадала, что скрыто в запертых комнатах. Мы метнулись за комбинезонами и другими вещами, оставленными в сокровищнице. Договорились метнуться и за рюкзаками в Зал обманутых надежд, заодно изучить вторую чернильную многоножку и посмотреть, где там блуждали несчастные Глеб и Татьяна Николаевна. Всё было хорошо, хотя Вихра явно побаивалась Драгана, а на второй день она приехала сама не своя. Заявила Йозасу, что отказывается от четвёртой части Гнезда и никакие документы не подпишет.

На третий день Вихра привезла наши рюкзаки – за снаряжением в Зал обманутых надежд сбегала со Страхилом и на обратном пути сняла навеску. Подступить к озеру Харона и подняться в Гнездо Страхил отказался. Более того, задумал выломать потайную дверь, замуровать проход и чуть ли не обрушить ведущую к нему галерею, чтобы уж больше никто не пробрался из штольни в Приют контрабандиста. Он бы обвалил и выход из второй многоножки, если бы раздобыл карту, но все экземпляры карты, к счастью, лежали у Гаммера.

Вихра кратко простилась с Гаммером и Настей, и со мной простилась бы так же, но я проводила её к «опель-корсе», нарочно припаркованной за воротами, и обняла. Даже прослезилась, потому что считала Вихру подругой и мне совершенно не понравилось, как мы расстаёмся. Она поначалу не отреагировала. Потом расчувствовалась и обняла в ответ. Я не лезла с расспросами. Прошептала, что буду скучать, а Вихра не сдержалась и сказала, что опять поругалась с папой. Это Страхил запретил ей получить четверть Гнезда со всей его сложной историей и Драганом, посаженным на место сторожевого пса. Вихра пообещала папе продать свою долю и на вырученные деньги перестроить овчарню, отремонтировать хозяйский дом, пойти учиться в какой-нибудь германский университет, но Страхил прокричал, что его семье нужны только те деньги, которые они зарабатывают сами, без глупой охоты за сокровищами и сумасбродной благотворительности людей, подобных Смирнову.

Вихра решила уступить папе в последний раз, а больше никогда не уступать. Сказала мне, что в августе уедет к подруге в Софию. Будет работать где придётся и готовиться к поступлению в Софийский университет. Выучится на переводчика и уедет в Германию. Ну или в Англию, если повезёт. Не оборвёт связь с родными, но и жить в Маджарове, продолжая род Костадиновых, не станет.

– Вот так… – вздохнула Вихра. – Ты первая узнала. Я ещё никому не сказала.

– Даже подруге из Софии? – прищурилась я.

– Ага, – рассмеялась Вихра. – Чтобы не пугать.

Мы ещё раз обнялись, и я порадовалась, что с Вихрой расстаюсь по-доброму, а с Татьяной Николаевной по-доброму расстаться не получилось. Они с Глебом заявились сюда на второй день – и ведь как-то пронюхали о Гнезде стервятника! – и Татьяна Николаевна закатила Йозасу страшный скандал.

Я увидела, до чего надменным бывает Йозас. Его надменность не смягчали ни детский голосок, ни театральное жеманство, а молчаливое присутствие Драгана позволяло ему довольно едко отвечать на выпады Татьяны Николаевны и ничуть не опасаться её перламутрового пистолета, о котором я предупредила Йозаса и который она, быть может, до сих пор держала при себе. Самое забавное, Татьяна Николаевна умудрялась скандалить не повышая голос.

Я спряталась за фонтаном и наблюдала за разыгравшейся во дворе сценой, а Гаммер предпочёл уйти в дом и не слушать, как Татьяна Николаевна грозится подать в суд на всех, кто имел отношение к лабиринту мертвеца. Настю я вообще потеряла. Позже узнала, что она всё это время провела с Глебом. Они отошли от ворот Гнезда и на изгибе подъездной дороги укрылись от посторонних взглядов.

Насте вроде бы удалось поговорить с Глебом как со старым приятелем. Ну или как с бывшим одноклассником. Главное, что без обид и претензий. Глеб описал, как они с Татьяной Николаевной одолели вторую чернильную многоножку и, выбравшись наружу, осознали свой промах. Возвращаться к турникету не было смысла, да и последние аккумуляторы фонарей почти разрядились. Они несколько часов наугад добирались до крохотного посёлка Горно-Поле, а утром наняли водителя, согласившегося отвезти их в Маджарово.

Татьяна Николаевна планировала, отдохнув в маджаровской гостинице, сделать второй заход в Приют контрабандиста. Они с Глебом закупили припасы и раздобыли запасные налобники, чтобы передать их нам, томящимся у озера Харона, – трудно сказать, правда это или нет, – а потом Глеб увидел, как по дороге несётся «опель-корса» с Вихрой за рулём, и понял, что они с Татьяной Николаевной опоздали – упустили набитый золотом сундук, – и могли бы улететь в Краков, да только Татьяна Николаевна, конечно, без скандалов улетать не собиралась.

Она жутко разозлилась и разбила зеркало в гостиничной ванной. Не злилась так с того дня, когда Смирнов изменил завещание и предупредил её, что оставит ей относительно скромное содержание, а в прочем лишит наследства. Татьяна Николаевна тогда поругалась с мужем и уехала в Петербург, где жила до замужества, но вскоре вернулась в надежде на примирение. Вместо примирения получила головоломку и предложение наравне с другими охотниками побороться за обладание тем, что Смирнов назвал своим главным сокровищем. О Гнезде стервятника Татьяна Николаевна не слышала и не поняла, о чём идёт речь, а Смирнов добавил, что победителем охоты надеется увидеть старшего сына. Так Глеб узнал, что у него есть единокровный брат. И племянница, то есть я.

Татьяна Николаевна перестала общаться с мужем, но отчаялась в будущем отхватить полноценное наследство и занялась головоломкой. В желание решить головоломку вложила всю накопившуюся злость, и Глеб ей помогал, правда не переживал из-за наследства – просто радовался, что проводит столько времени с мамой. Попутно выведал имя моего папы и нашёл мою страничку во «ВКонтакте». Выйти на связь не осмелился. Довольствовался тем, что читал мои записи, рассматривал снимки – я частенько выкладывала фотографии родных, нашего дома в Безымянном переулке, почтовой станции, – пока не увидел мой пост с открыткой «я таджика» и просьбой найти посткроссера, забывшего указать идентификационный номер. Так они с Татьяной Николаевной узнали о дополнительных подсказках.

Переезд в Калининград и возвращение в российскую школу показались Глебу безумием, однако он поверил, что через месяц-другой вернётся в Краков, и согласился на роль шпиона. Ему даже понравилось наблюдать за старшим братом, общаться с племянницей, при этом не выдавая родства и не обременяя себя семейными проблемами. Татьяна Николаевна поначалу жила с ним в Безымянном переулке, и Глеб по-своему наслаждался новой жизнью, но потом всё зашло слишком далеко.

Глеб вздохнул с облегчением, когда мы, съездив в Заливино, уткнулись в тупик, – подумал, что охота за сокровищами окончена. Я-то помню, как он отреагировал на банку с железным порошком, и не скажу, что его поведение в доме маячника хотя бы отчасти выдало облегчение, но Глеб заверил Настю, что тогда впервые после смерти Смирнова ощутил себя свободным. Напрасно. Татьяна Николаевна не угомонилась. Потребовала, чтобы он подтолкнул нас к мысли отправиться в Болгарию. А нас и подталкивать не пришлось.

В Маджарове Глеб упрямился и многое скрывал от мамы, к тому времени перебравшейся в Пловдив и ждавшей, когда мы продвинемся по головоломке. Татьяна Николаевна это чувствовала. Звонила сыну и просто-таки душу из него вынимала. Глеб порывался рассказать нам правду, но боялся потерять Настю раньше времени. Понимал, что всё равно потеряет, и ожидание неизбежного разрыва, по сути, отравило их последние совместные дни, а потом мы решили загадку кафельной карты и Татьяна Николаевна примчалась в Маджарово.

Подозревая, что ей с Глебом придётся ползать по горизонтам маджаровского рудника, она привезла арендованное в Пловдиве спелеологическое снаряжение. Помощников нанимать отказалась. Не знала, как они себя поведут, увидев сундук с золотыми монетами, и не захотела рисковать.

В школьные годы Татьяна Николаевна ходила в клуб туристов: прыгала с парашютом, сплавлялась на байдарках, спускалась в пещеры. С тех пор ничем подобным не занималась, если не считать кратких прогулок по пещерам возле Ягодины, но предполагала, что путешествие под Кован Кая едва ли будет сложным. Выдернув Глеба из овчарни, она выделила один денёк, чтобы потренироваться на отвесах Моминой скалы. Не торопилась с прохождением шахты, ведь единственные соперники, то есть мы с Настей и Гаммером, остались без кафельной карты сокровищ и даже толком не разобрали, где искать «открытую дверь» из головоломки.

Нащупав в штольне потайную дверь, Татьяна Николаевна и Глеб уверовали в скорую победу. Не сомневались в ней, пока не обнаружили свежую навеску на водопаде. Дальше чуть ли не бегом помчались по залам и галереям. Ну и домчались до Зала обманутых надежд, где встретили нас. И Глеб с радостью отказался бы от утомительного соперничества и предложил бы нам дойти до сундука вшестером, но Татьяна Николаевна была против, а он не посмел ей перечить. Татьяна Николаевна лишь разрешила ему назвать Смирнова своим отцом в надежде, что мы признаем её право на сокровища и окончательно откажемся от охоты.

Из слов Глеба выходило, что он совсем уж белый и пушистый, но в целом Настя ему поверила. А вот был ли пистолет настоящим, спросить забыла. К счастью, повода выяснить это не возникло. Скандал, устроенный Татьяной Николаевной во дворе Гнезда, получился шумный, долгий, но прошёл без пальбы, да и закончился сравнительно тихо. Услышав, что наградой Смирнов назначил «захолустный» родопский дом, Татьяна Николаевна угомонилась. Йозас с бесчисленной попытки растолковал ей, что никаких сундуков с золотом, ценных бумаг или ларцов с бриллиантами не существует.

Татьяна Николаевна, наверное, почувствовала, что покойный муж её одурачил. Сказал бы сразу, что речь идёт о каком-то там гнезде, и она бы даже не взглянула на головоломку, а так впустую потратила полтора года! Не зная, как иначе выразить всю полноту своего негодования, Татьяна Николаевна демонстративно плюнула Йозасу в ноги. Пообещала, что непременно выяснит, говорит он правду или скрывает истинную награду за решение головоломки, и предрекла ему встречу в суде. Затем, не попрощавшись, ушла. Заставила Глеба оторваться от Насти и увезла его прочь.

Йозас остался доволен тем, как совладал с Татьяной Николаевной. Заметив меня у фонтана, попросил не тревожиться. Заверил, что Татьяна Николаевна уже проиграла столько судов, связанных с наследством Смирнова, что, будь она хоть чуточку умнее, давно бы смирилась с его выбором и продолжила свою, в общем-то, безбедную жизнь. Не желая слушать, как Йозас язвит, намекая на зловредность и недалёкость Татьяны Николаевны, я поторопилась найти Настю. Потом мы собрались втроём с Гаммером и пересказали друг другу всё, что узнали за последний час. Ну, то есть рассказывали мы с Настей, а Гаммер, нахмурившись, слушал.

Настя мирно рассталась с Глебом, но всё равно загрустила. Тот день для неё выдался тяжёлым. До приезда Татьяны Николаевны она успела поругаться с мамой. Тётя Вика не простила Насте нашего исчезновения в Родопах. Теперь ещё назвала историю с Гнездом сомнительной. Заподозрила, что Йозас – мошенник, и запретила Насте подписывать какие-либо бумаги до того, как на них взглянет дядя Миша. Настя могла бы объяснить маме, что до возвращения в Калининград мы не подпишем ничего важного, а вместо этого заявила, что достаточно взрослая и раз победила в охоте за сокровищами, то и с бумагами разберётся.

Ответ дочери напугал тётю Вику. Настино стремление задержаться в Родопах ещё на пару деньков напугало её не меньше. Она позвонила мне и осторожно спросила, не занесло ли нас в секту. Представив Йозаса в роли бесноватого пророка, я не сдержала улыбки, но заверить тётю Вику в том, что никакой секты нет, постаралась со всей серьёзностью. Она успокоилась и сказала, что ждёт нас в Созополе. Отправиться в Маджарово и посмотреть на новые владения дочери отказалась, а жаль. Если не Родопы, то фарфоровые ванны и резные кровати под балдахинами ей бы понравились.

Нежелание тёти Вики приехать расстроило Настю. Она с грустью заметила, что моя мама примчалась бы к нам на первом автобусе. Может, и примчалась бы. И тётю Вику заодно привезла бы. Но моя мама была далеко. А вот папа не согласился бы посетить принадлежавший его родному отцу особняк, даже очутившись по удивительному совпадению в Хаскове – например, заглянув туда на какой-нибудь съезд филокартистов, хотя сомневаюсь, что съезды филокартистов проходят в Хаскове. Скорее, в Софии… В общем, не согласился бы. Или я не права? Не знаю. После наших разговоров я уже ни в чём не была уверена.

Той ночью, когда мы познакомились с Йозасом и когда я побежала забрать у Вихры зарядник, папа не спал и сразу ответил на звонок. К счастью, не забыл пополнить баланс моего болгарского номера. Я хотела поговорить по видеосвязи, но интернет в Гнезде ловил плохо, и мы ограничились обычной связью. Оно и к лучшему, иначе я бы разревелась, столько меня переполняло самых противоречивых чувств, и толком не смогла бы ничего вымолвить. К тому же папа, для начала кратенько уточнив, всё ли у меня в порядке, позвал и маму, и бабушку Нину, и дедушку Валю. Растревоженные новостями от тёти Вики, они тоже не спали. Не торопились паниковать, но, конечно, переживали, и папа связался с болгарскими филокартистами – попросил их выяснить, что там за орнитологическая программа в Бургасе, а ещё он на всякий случай забронировал себе билет в Болгарию, и уж не знаю почему, но, услышав об этом, я не сдержала слёз.

Я рассказала им всё. Даже то, о чём могла бы умолчать, вроде ночёвки в книгохранении на Бородинской и пещерного камина в Приюте контрабандиста, куда провалился Гаммер. Спешила, сбивалась. Говорила то про Заливино, то про Маджарово, и в этой мешанине сторож заливинского маяка чуть ли не под ручку ходил со сторожем Гнезда. Вот как тут сжато обрисовать, что со мной стряслось за последние восемь месяцев?! А главное, я вдруг поняла, что путаюсь в датах и очерёдности событий. Разволновавшись, ненадолго притихла. Мама меня успокоила. Я отдышалась и описала наши приключения более или менее упорядоченно. Вновь порадовалась, что общаюсь с Калининградом без видео. Впервые упомянув Смирнова, не хотела и представлять, какой ужас отразился в глазах бабушки Нины.

Когда мы попрощались, в Родопах рассвело.

Обманывая родителей, бабушку и дедушку, я словно носила тесные сапоги, полгода не снимала их ни днём, ни ночью, а теперь сняла – размяла ноги, помыла и вытянула сохнуть под ласковым солнцем. Образ не лучший, но я действительно испытала нечто подобное, хотя носить сапоги по полгода мне не доводилось, да и там уже всякие болячки появились бы, какие-нибудь гнойники, и надо бы ехать в больницу, а не валяться под солнышком… В общем, образ дурацкий. Да это и не важно! Важно, что после разговора с Калининградом я целый час ходила с блаженной улыбкой. Ходила бы и дольше, но завалилась спать в опустевшей мансарде.

Выспавшись, опять позвонила папе, чтобы расспросить о Смирнове. Мы ещё дважды созванивались, и я выяснила, что папа вспоминает детские годы с теплотой, только они ему кажутся чужими, подсмотренными в голове другого человека, будто он сам не был тем мальчиком, а Смирнов не был его отцом. Звучит печально…

Смирнов возился с единственным сыном, читал ему книжки, рассказывал о своей работе механиком в порту, а в конце восьмидесятых, когда папе исполнилось двенадцать, отношения в семье резко изменились. В действительности, наверное, не резко, но папе показалось, что резко. Советский Союз затрещал по швам, и Смирнов уволился из порта. Хватался за любую, даже самую неприглядную возможность заработать. Бабушке Нине это не нравилось, как не нравилось и то, что муж теперь, не предупредив, исчезает на два-три дня, почти не общается с сыном и сердится, если жена допытывается, откуда он приносит деньги и украшения, которыми пытается её задобрить.

Бабушку Нину ужаснуло, что Смирнов связался с Табором и затеял незаконно перевозить из Польши игровые автоматы, а через два года за ужином, прервав очередную ссору, он невпопад бросил на стол ключи от купленной им квартиры в Москве. Переезжать из Полесска бабушка Нина отказалась, и Смирнов, обозлившись, пропал. Мог бы и не возвращаться, но через месяц вернулся с путёвками в Болгарию. Захотел помириться с женой. Пообещал ей, что станет прежним. По крайней мере попробует. И поначалу поездка складывалась хорошо. Они втроём загорали на пляже, ездили на экскурсии, но как-то утром Смирнов сказал, что должен по делам ненадолго улететь в Польшу, и они с бабушкой Ниной опять поругались. И вроде бы только что шутили, смеялись, а тут моментально сцепились, и папа никогда прежде не слышал, чтобы они кричали с таким остервенением. Смирнов ударил бабушку Нину, и они оба замолчали. Поняли, что их семья разрушена.

Вернувшись в Полесск, они развелись. Смирнов оставил полесскую квартиру бабушке Нине и уехал к родителям на Украину. Московскую квартиру он вскоре продал, а вырученные деньги попытался отправить уже бывшей жене. Получив от неё отказ, вложил их в какую-то компанию. Папа не забыл, как Смирнов ударил бабушку Нину, и совершенно не интересовался его судьбой, поэтому о «Варяге» узнал лишь от меня.

Ясно, почему бабушка не любила вспоминать Болгарию. Говорить мне правду не хотела, вот и придумала простенькую историю о папиной болезни и «кошмаре с мотанием по местным поликлиникам». Через год после развода она вышла замуж за дедушку Валю, поменяла себе и сыну фамилию и согласилась на переезд в Калининград, в наш дом с деревянной чешуёй. Смирнова с тех пор ни разу не видела, хотя он однажды, уже женившись на Татьяне Николаевне, заявился в Безымянный переулок, чтобы поздороваться с повзрослевшим сыном и, если удастся, восстановить с ним отношения. Папа встретил родного отца как чужого человека, даже не позволил тому повидаться с бабушкой Ниной и подержать меня двухмесячную, а я лежала на руках у мамы и, по словам папы, улыбалась Смирнову, будто чувствовала, что он мой родной дедушка. Впрочем, я вообще была улыбчивым ребёнком, и всем нравилось меня тискать. Это тоже с папиных слов.

Смирнов предложил папе помощь в открытии тогда ещё только задуманной «Почтовой станции Ратсхоф», посоветовал не размещать её в пристройке дедушки Вали и взялся на десять лет арендовать подходящий дом поближе к центру. У нас было плохо с деньгами: папа преподавал историю в калининградском университете, а мама, родив меня на четвёртом курсе, из университета ушла и сидела без работы, – но от помощи Смирнова они отказались. И попросили его больше не приезжать, чтобы не тревожить бабушку Нину. Она так и не узнала, что её бывший муж объявлялся в Безымянном переулке.

Смирнов послушался. Оставил нас в покое, однако незадолго до смерти выразил любовь к первой жене и старшему сыну довольно необычным образом – из воспоминаний о днях, когда они счастливо жили вместе, выстроил стены своего загадочного лабиринта. Превратил головоломку и подсказки «я таджика» в подобие семейного альбома, истинное значение которого не разгадал бы ни один посторонний охотник за сокровищами. Ведь именно в библиотеке на Бородинской Смирнов познакомился с бабушкой Ниной. Неподалёку от Заливина они впервые поцеловались. Потом плавали по Куршскому заливу на лодке и смотрели, как загораются огни заливинского маяка, ещё не закрытого, но уже дряхлого и обречённого на многолетнее забвение. В Светлогорске они гостили у знакомых бабушки Нины в доме возле старого отделения почты, а перед отъездом засиделись допоздна на кухне – не хотели расставаться и договорились пожениться.

Всё наше с Гаммером, Настей и Глебом путешествие по Калининградской области было завуалированной экскурсией по местам, связывавшим Смирнова с бабушкой Ниной, а книги личной библиотеки в свою очередь отразили его связь с моим маленьким папой. Смирнов вслух читал сыну и Майн Рида, и Грина, и Ружа. Умудрялся на ходу сочинять недостающий фрагмент «Оцеолы». Папа не замечал подвоха, а когда подрос и взялся перечитать книгу самостоятельно, обнаружил пропажу тридцати двух страниц и очень расстроился. И карандашные рисунки в «Оцеоле» принадлежали ему! Смирнов, конечно, понадеялся, что сын признает любимую книгу детства и захочет пройти лабиринт со мной – отправится в одно из путешествий, о которых они, обсуждая прочитанное, фантазировали.

Смирнов и мой маленький папа часто гуляли по берегу Деймы, спорили о вымышленных городах Грина, придумывали детективные истории в духе рассказов Честертона, гадали, насколько правдив «Лорд Джим» и существуют ли описанные Конрадом страны. Смирнов подсовывал сыну этих и других авторов. Однажды подсунул и Хилтона, отпечатанного на пишущей машинке – «Потерянный горизонт» в Советском Союзе не издавали, приходилось довольствоваться самодельным экземпляром, – и папа пришёл в восторг. Он вполне серьёзно решил, когда вырастет, отыскать скрытый в гималайских горах монастырь Шангри-ла и, подобно Конвэю, стать его Верховным Ламой.

В Болгарии Смирнов чуть ли не первым делом повёз семью на экскурсию в Кырджали – не забыл, как сына впечатлили описания Родоп в «Таинственном похищении», и дал ему возможность посмотреть на них вживую. Понадеялся, что радостная улыбка папы подтолкнёт бабушку Нину к примирению. Подтолкнула. Но Смирнов потом сам же всё испортил. Как бы там ни было, ни ссоры родителей, ни развод не вытравили из папиной памяти счастливые прогулки по берегу Деймы.

Папу с родным отцом связывали и книги вроде «Двух капитанов», «Аэлиты», «Овода», «Спартака», однако Смирнов, уезжая из Полесска, наравне с основной библиотекой, отмеченной его экслибрисом, случайно захватил лишь Майн Рида, Грина, Честертона, Конрада и Ружа. Или не случайно, а нарочно – на память о сыне. Двадцать восемь лет спустя он передал их библиотеке на Бородинской. Вместе с опубликованным Хилтоном две тысячи седьмого года.

Насытив подсказки, да и всю головоломку светлыми воспоминаниями о папе и бабушке Нине, Смирнов хотел рассказать им о своём раскаянии – решил, что словами тут не обойтись, и обратился к символам. Даже то, что он воспользовался антикварной открыткой, показалось мне символичным, ведь сделанная на оборотной стороне надпись её отчасти обесценила. «Школьником я ходил в нашу областную детскую библиотеку, и книги защищали меня от тревог». Смирнов пожертвовал дорогущей карточкой ради столь бесхитростного, но важного для него послания. Быть может, впервые в жизни между деньгами и чувствами выбрал чувства. Ну или это уже мои фантазии, а Смирнов ни о чём подобном не задумывался…

С карточкой «я таджика» вышло глупо. Да, она привлекла папино внимание, однако в «Оцеолу» он не заглянул. Не придал особого значения тому, что я взяла Грина. Заметил у меня «Золотую цепь» с парусным кораблём на обложке и лишь обмолвился, что в детстве ему подарили точно такое издание. Зато пролистал «Потерянный горизонт» и вспомнил, как в мои годы проглотил любительский, плохо отпечатанный экземпляр Хилтона.

Каждый раз папа был в секунде от того, чтобы получить ему же адресованное послание! Открой «Оцеолу» – увидишь свои детские рисунки. Открой любую другую книгу, кроме «Потерянного горизонта», – увидишь до боли знакомый экслибрис. Папа обычно интересовался моими книгами, а тут прошёл мимо, словно инстинктивно, сам того не понимая, избегал всего, что было связано с его родным отцом, и в путешествие, приготовленное для нас двоих, я отправилась одна. Ну, не одна, конечно, но без папы. А ведь появление старшего сына в Гнезде стервятника, наверное, рисовалось Смирнову символом их примирения. Он не забыл, с каким восторгом мой пятнадцатилетний папа разглядывал полуразрушенный родопский особняк на открытке из Кырджали и как в шутку делился мечтой разгадать наполнявшие его тайны – считал, что у старинного особняка непременно должны быть тайны, и не ошибся.

Смирнов каким-то чудом отыскал Гнездо. Выкупил его в подарок сыну. Может, и к нам в Безымянный переулок приехал, чтобы рассказать о подарке, да только услышал просьбу оставить нас в покое и не осмелился о нём упомянуть. Свыкся с тем, что не нужен моему папе. Понапрасну обременять себя Гнездом стервятника не захотел, но взялся отреставрировать его для перепродажи, а во время реставрации обнаружил под ним пещеру контрабандистов, ну или просто порадовался выездам в Родопы и назначил особняк своей тайной резиденцией – местом, где можно отдохнуть от семьи и работы. Но это мои догадки. Как всё было на самом деле, не знал даже Йозас.

Я не оправдывала Смирнова, ужасалась от мысли, что он ударил бабушку Нину, но чуточку грустила из-за его несостоявшегося примирения с папой. Папа заверил меня, что примирения и не требовалось – обида на родного отца давно испарилась, – хотя в его голосе мне отдалённо послышалась именно обида. Папа посетовал, что Смирнов в старости не изменился.

– Он всегда считал, что всё в жизни нужно заслужить. И сочувствие, и помощь, и любовь. Да, даже отцовскую любовь нужно непременно заслужить! Ведь мог спокойно, без выкрутасов, отписать тебе дом, но нет! Заставил тебя пройти через лабиринт, то есть заслужить дом, показать себя достойным наследником. «Будь достойным или прозябай». Это он часто повторял.

Я весело щебетала о головоломке и мимоходом упомянула могилу Смирнова в Кракове, которую, по словам Йозаса, навещали одержимые охотники за сокровищами – в надежде раздобыть невесть какие подсказки они порывались выкопать и вскрыть гроб, – и не сразу сообразила, что вообще-то сказала папе о смерти родного отца, а когда сообразила, притихла. Не поняла, расстроился он или нет. Наверное, расстроился. Я захотела сменить тему и повеселить папу своим нелепым страхом перед цыганами, но испугалась, что родопские цыгане выведут нас на связи Смирнова с калининградским Табором, и зачем-то невпопад спросила, почему папа столько лет хранит карточку из Кырджали. Он ответил, что сберёг её на память о детском увлечении развалками вроде той, где отец Браун нашёл шкаф с вымышленными книгами, не более того. Оживившись, я тут же отыскала соответствующий отрывок из Честертона и зачитала вслух:

– «У дома этого была одна странная особенность – верхняя его часть, наполовину разрушенная, зияла пустыми окнами и, словно чёрный остов, вырисовывалась на тёмном вечернем небе, а в нижнем этаже почти все окна были заложены кирпичами – их контуры чуть намечались в сумеречном свете. Но одно окно было самым настоящим окном, и – удивительное дело – в нём даже светился огонёк».

– Точно-точно, – рассмеялся папа. – И вот это «в нём даже светился огонёк» я считал идеальным началом приключенческой истории.

Мы поговорили о Честертоне, Грине, Майн Риде, а когда папа пожелал мне спокойной ночи и ушёл работать, я не удержалась и перечитала «Злой рок семьи Дарнуэй», затем открыла на смартфоне портретный снимок Смирнова и поразилась, до чего он похож на папу – неудивительно, что Смирнов, когда Гаммер разыскал его фотографию в рекламном журнале «Варяга», показался мне знакомым. Сейчас я подумала, что папа в старости будет таким же: с гладкой лысиной, белоснежным пушком над ушами, весь сухонький, аккуратненький, вот только глаза у него будут добрее.

В Родопах я многое узнала о своей семье, но хотела бы узнать больше. Надеялась найти в кабинете Смирнова фотоальбом, взглянуть на родных прабабушку и прадедушку. Если повезёт, откопать дневники, письма или что-нибудь вроде того. Верила, что в одном из дневников Смирнов упомянул и единственную внучку. Почему бы и нет? Ведь он видел меня двухмесячную. И открытку, в конце концов, прислал на моё имя. Осталось лишь добраться до банковской ячейки с ключами от запертых дверей Гнезда.

После разговоров с родителями мы с Настей ходили озабоченные, а Гаммер, созвонившись с папой, просто-таки сиял! Давид Иосифович расценил лабиринт мертвеца как самый настоящий «международный конкурс с внушительным призовым фондом». Причуды Смирнова его не смутили. Главное, что сын проявил сообразительность и «занял первое место».

Давид Иосифович захотел взглянуть на головоломку, словно речь шла о заковыристой олимпиадной задачке, и поинтересовался, появятся ли наши имена в краковской «Дженник Полски», где Йозас опубликует решение головоломки и объявит охоту за сокровищами завершённой. Попросил непременно раздобыть экземплярчик газеты, чтобы вставить её в рамку и повесить на стене в гостиной, возле школьных грамот Гаммера, а лучше – десять экземплярчиков на случай, если придётся раздавать их ближней родне. Анна Сергеевна тоже похвалила сына, но, кажется, больше порадовалась не «солидной награде», а тому, что он много времени проводит на свежем воздухе.

Мы с Настей подшучивали над Гаммером. С улыбкой признавались ему, что завидуем, ведь нас с победой в международном конкурсе никто не поздравил, а ещё мы уже без шуток жалели, что не можем разделить эту победу с Вихрой. Зато втроём зашли на стрим к Богданчику, посмеялись над тем, как он снимает глухоньких слепеньких котят соседской кошки, и побросали ему в чатик «кул-стори-бобов». Настя задонатила Богданчику тридцать левов, и он, забыв о котятах, помчался рассказывать Станке, что стал профессиональным стримером.

Пригласить Богданчика в гости мы не решились. Страхил племянника не отпустил бы. Между тем задумались, как поступить с Гнездом стервятника. Догадывались, что рано или поздно захотим его продать, и спорили, сколько нам заплатят за такого ухоженного и всего из себя каменного исполина.

Настя и Гаммер пообещали мне помочь с личным архивом Смирнова. Я планировала разобрать его и перевезти на верхний чердак нашего калининградского дома, то есть в штаб-квартиру детективного отдела «Почтовой станции Ратсхоф». Вряд ли бабушка Нина обрадуется, однако я лишь собиралась изучить архив и распихать его по коробкам – пусть лежит и ждёт, когда до него доберутся следующие поколения Гончаровых.

Вечером третьего дня мы с Гаммером и Настей прошли ковидную онлайн-регистрацию для отбывающих в Россию, и у нас появилась совершенно безумная идея на Новый год затащить в Гнездо стервятника своих родителей. Мы не знали, как убедить их всей толпой отправиться в Болгарию, но рассудили, что за пять месяцев что-нибудь придумаем. Я бы и Глеба с Татьяной Николаевной позвала. Настя рассмеялась и сказала, что нужно позвать их хотя бы для того, чтобы позлить. Я представила себе лицо Татьяны Николаевны, вынимающей из конверта весёленькую новогоднюю карточку-приглашение, которую я оформлю со всеми посткроссерскими выкрутасами, и приглашать её как-то расхотелось.

Йозас взялся на рассвете подбросить нас до Хаскова, и мы запланировали лечь пораньше, но до глубокой ночи проторчали на берегу озера Харона. Простились с Приютом контрабандиста. Обсудили, как завтра устроим набег на парфюмерные магазины в поисках розового масла, поваляемся на пляже, в последний раз пройдёмся по виа Понтика к рыбной палатке. И договорились не распускать детективный отдел – сразу после возвращения в Калининград, не дожидаясь, когда в мой почтовый ящик упадёт очередная таинственная открытка, найти себе новые приключения.

От автора

Признателен всем, кто помогал мне в работе над второй книгой «Почтовой станции Ратсхоф», и в особенности гостеприимным жителям Маджарова. Сергей Панайотов и Добромира Чиприянова сделали всё, чтобы в Маджарове я почувствовал себя как дома. Отдельную признательность выражаю Вихре Христовой за готовность отвечать даже на самые докучливые вопросы о её жизни в Родопах.

Спасибо старожилам Страхилу Шуманову и Здравке Сертевой-Йордановой, берегущим память о Маджарове и Бориславцах. Спасибо Стойчо Грутеву, рассказавшему о рудном прошлом Маджарова и открывшему для меня красоту фракийских руин. Спасибо Наталье Черниковой за помощь в работе с болгарским языком.

Благодарен посткроссерам разных стран, с которыми я познакомился за последние три года, и в особенности Ирине из Калининграда, Наталье из Тобольска, Шанг из Китая, Кате из Германии, Брайанту и Кэтрин из США и Наташе из Бельгии.

Благодарен команде издательства «КомпасГид» и прежде всего Виталию Зюсько, Марине Кадетовой и Яне Сартан. Отдельно благодарю художницу Ольгу Неходову за чудесные иллюстрации и обложки. Наконец, благодарю литературного редактора обеих частей «Почтовой станции Ратсхоф» Ольгу Громову за исключительную дотошность и веру, что мои книги этой дотошности достойны.

Буду рад открыткам от читателей. Открытки всегда можно отправить мне на адрес: 117447, Москва, а/я 73.

Сноски

1

Facebook (так же, как упоминаемый на сс. 132, 143, 286 Instagram) – продукт компании Meta Platforms Inc., которая в 2022 г. по требованию Генпрокуратуры РФ была признана в России экстремистской организацией.

Content

Рудашевский Е.
Почтовая станция Ратсхоф. Кн. 2. Приют контрабандиста

Глава первая Охотники за сокровищами

Глава вторая Фракийская автомагистраль

Глава третья В кальдере вулкана

Глава четвёртая Тайна горной библиотеки

Глава пятая «Кошки Шпицбергена»

Глава шестая Разгадка близка

Глава седьмая Глеб

Глава восьмая Открытая дверь

Глава девятая По чернильной многоножке

Глава десятая На грани

Глава одиннадцатая Зал обманутых надежд

Глава двенадцатая На ощупь

Глава тринадцатая Ослеплённые светом

Глава четырнадцатая Когда умолкнут птицы

Глава пятнадцатая Приют контрабандиста

Глава шестнадцатая Прощальный подарок Смирнова

От автора

Сноски