Сергей Шкенёв

Штрафбат Павла Первого: Штрафбат Его Императорского Величества. Спецназ Его Величества. Диверсанты Его Величества. Заградотряд Его Величества

© Сергей Шкенёв, 2024

© ООО «Издательство АСТ», 2024

* * *

Штрафбат Его Императорского Величества

Пролог

Документ 1

«От Советского Информбюро

В течение 13 сентября западнее города Сталино (Донбасс) наши войска продолжали развивать наступление и, продвинувшись вперёд от 6 до 15 километров, заняли свыше 90 населённых пунктов, в том числе районный центр Сталинской области Большая Янисоль и крупные населённые пункты Комарь, Времьёвка, Новодаровка, Санжаровский, Ворошиловка, Зачатьевка.

На Нежинском направлении наши войска, преодолевая сопротивление противника, продолжали успешное наступление и, продвинувшись вперёд от 10 до 17 километров, заняли свыше 40 населённых пунктов, в том числе районный центр Черниговской области Комаровка, крупные населённые пункты Воловица, Степановка, Британы, Евлашовка, Бурковка, Печи, Малый Самбур, Великий Самбур, Тиница, Голёнки, Гайворон, Дептовка, Кошары, Галка и железнодорожные станции Круты, Варваровский.

На Прилукском направлении наши войска продолжали развивать наступление и, продвинувшись вперёд от 10 до 12 километров, заняли свыше 140 населённых пунктов, в том числе крупные населённые пункты Хмелёв, Коровницы, Герасимовка, Бобрик, Ручки, Крутьки, Харьковцы и железнодорожные станции Андреяшевка, Юсковцы.

На Рославльском направлении наши войска, преодолевая сопротивление противника, продвинулись вперёд от 4 до 6 километров и заняли свыше 40 населённых пунктов.

На Брянском направлении наши войска продолжали успешное наступление и, продвинувшись вперёд от 10 до 15 километров, заняли свыше 30 населённых пунктов, в том числе крупные населённые пункты Ивот, Цементный, Крыловка, Самара-Радица, Большое Полпино, а также железнодорожные станции Бело-Бережская, Снежетьская, Свень и железнодорожные узлы Брянск-1 и Брянск-2 (на восточном берегу реки Десна). Таким образом, наши войска вплотную подошли к городу Брянску».

Документ 2

Именной список безвозвратных потерь начальствующего состава ***38-го Гвардейск. Краснознам. мином. полка с 10 по 20 сентября 1943 г. ф. 2

1. Варзин Михаил Илларионович

Военное звание – гвардии рядовой

Должность и специальность – номер орудия

Партийность – член ВКП(б)

Место и год рождения – Вологодская обл., Вологодский р-н, дер. Глушица

1912 года

Каким РВК и какой обл. призван – Вологодским ГВК Вологодской обл.

Когда и по какой причине выбыл – 13 сент. 1943 г. Прямым попаданием в землянку снаряда противника

Где похоронен – Ленинград. обл., Шлиссельбург. р-н, восточнее 600 метр. д. Марьино

Имя, отчество и фамилия жены или родителей – жена Варзина Евгения Ивановна

Адрес местожительства – г. Вологда, ул. Урицкого, д. 29, кв. 2.

Выслано извещение – 17.09.43 г.

2. Романов Павел Петрович

Военное звание – гвардии рядовой

Должность и специальность – номер орудия

Партийность – член ВКП(б)

Место и год рождения – Горьковская обл., Кстовский р-н, дер. Слобода-Подновье

1905 года

Каким РВК и какой обл. призван – Кстовским РВК Горьковской обл.

Когда и по какой причине выбыл – 13 сент. 1943 г. Прямым попаданием в землянку снаряда противника

Где похоронен – Ленинград. обл., Шлиссельбург. р-н, восточнее 600 метр. д. Марьино

Имя, отчество и фамилия жены или родителей – жена Романова Мария Николаевна

Адрес местожительства – Горьковская обл., Кстовский р-н, дер. Слобода-Подновье

Выслано извещение – 12 17.09.43 г.

Начальник штаба полка

Гвардии майор Паливода.

*** Начальствующего состава – так в оригинале документа.

Пролог

Затишье у нас. Значит, можно вздохнуть посвободнее. Судя по сводкам, что утром зачитывал замполит дивизиона, наши дерут фрицев в хвост и в гриву где-то на Донбассе, а мы так, прохлаждаемся. А что, заслужили передышку после закончившегося три недели назад наступления. Может, кому-то эти отбитые тридцать километров покажутся мелочью… А вот приезжайте к нам, если так кажется.

Командир полка, майор Потифоров, говорят, примеряет к погонам ещё одну звёздочку. Пусть, нам-то что? Главное, что он умудрился где-то выцыганить на два дня передвижной банно-прачечный пункт. Успеем помыться, постираться, да заодно повыведем шестиногих фашистских диверсантов – чего уж скрывать, встречаются. Немного и не часто, но бывают. Правда, как говорит товарищ капитан Алымов, они на нас от голода дохнут. Шутит, конечно, дивизионный – с прорывом блокады со снабжением стало получше, отъелись мы чуток, округлились, и теперь даже вошке есть за что зацепиться. Ничего, уничтожим и эту гадину.

А ещё прибытие бани – верная примета к наградам. Летом перед вручением гвардейского знамени приезжала, и вот сейчас. «За отвагу» непременно очистится, не иначе, вот нутром чую. Мне и Мишке. Вот наводчику, тому не меньше «Красной звезды» – батарейная аристократия, им без орденов вообще никак.

– Паша, ну ты идёшь? – Боевой товарищ заглядывает в землянку и хитро подмигивает одним глазом. Второй вчера прямой наводкой подбили соседи-самоходчики.

Вот всем хорош Мишка, но, по-старорежимному выражаясь, пагубная страсть к трофеям его когда-нибудь погубит. Зачем нужно было тот брезент экспроприировать? Приди к ихним ремонтникам с полной фляжкой, так сами отдадут. Нет же, обязательно попятить и никак иначе. Ну и заработал в рыло, заполучив вместе с фингалом почётное прозвище.

– А, Кутузов, заходи!

Я в землянке один – законопатили чуть ли не под арест по причине болезни. За полтора года ни единой царапины, а тут свалился с обыкновенной простудой. Так, ерундовина пустяковая, но горло перехватило, и в левом виске будто черти горох молотят. Ангина, как фельдшерица сказала.

– Опять бредишь? – Варзин обиделся за Кутузова. – Тут как к человеку, а он…

Смешно. Когда Мишка обижается, то становится похожим на немца с плакатов Кукрыниксов. Не знаю чем, но похож. Да он и так на вид истинный ариец – наверняка в пехоту не взяли из-за того, что свои могут перепутать и шлёпнуть под горячую руку. Не даром же особист косится. Долю с трофейного шнапса берёт, но всё равно косится.

– Да ладно, чего ты, Михаил Илларионович! – смеяться больно, а не смеяться нельзя.

– Одевайся, меня старшина прислал. Наши все помылись, только заразных в последнюю очередь запускают. – Варзин многозначительно покрутил перед носом свёртком с чистым бельём. – Горячей воды литров сорок осталось, будем как их сиятельства буржуйские графы отмокать.

– И откуда у тебя, товарищ коммунист, такая тяга к роскошной жизни?

Мишка не смущается:

– Смотри! Фрицевское пойло! Генеральское, не меньше.

Разматывает приготовленные в баню подштанники и показывает пузатую бутылку с золотой каймой по краю этикетки и синими буквами названия.

– Дай-ка сюда… – Приходится вставать и поворачиваться к свету. – Ага, точно генеральское. «Мартель Кордон Блю» тридцать второго года. Виноградники Бордери.

– Не знал, что ты по-немецки сечёшь.

– Да там на французском.

– Это всё из тех снов, Паш? – В глазах у Варзина любопытство и предвкушение.

Если скажет, что опять брежу – дам во второй глаз.

Сны… Почти две недели ночных кошмаров, заканчивающихся всегда одинаково – я просыпаюсь от собственного сдавленного хрипения, хватаю воздух саднящим горлом и сижу потом до утра, боясь заснуть. И неважно где, в окопе ли, в землянке, или просто привалившись спиной к колесу «катюши» – стоит задремать, и они приходят. И меня опять убивают, задушив каким-то разноцветным шарфом.

Мишке о шарфе не рассказываю – в лучшем случае сочтёт сумасшедшим, в худшем же… А вот об остальном можно. Он сначала не поверил, решил, что разыгрываю, но потом как-то разом перестал смотреть с жалостью, будто на деревенского дурачка, и увлёкся. И требует всё новых и новых историй. После войны, говорит, книжку нужно написать, как товарищ Толстой. Ну, это, конечно, загнул… Где я, а где Алексей Николаевич? Да и интересного не очень-то много – дворцы видел, кареты, войска в старинном обмундировании, похожие на оловянных солдатиков, баб в пышных платьях с почти голыми титьками… Прям так и есть – тряхнуть чуть-чуть, и выпрыгнут из низкого выреза точно в руки. Ещё с королём французским разговаривал у него же дома. Король не понравился. Королева, кстати, тоже. Не так, чтобы совсем страшная, а не легла душа, и всё тут.

Каждую ночь в голове кино крутится, и каждый раз новые фильмы показывает. Хорошие такие, цветные… Жаль только, заканчиваются одинаково – бьют чем-то тяжёлым и душат шарфом. Не к добру это. Убьют меня скоро, чувствую.

– Так ты мыться пойдёшь? – Мишка обрывает неприятные воспоминания тычком в бок и забирает бутылку с коньяком. – А то я один. И потом тоже…

Этот может и в одиночку, такая вот натура вологодская – что водку пить, что фрицев бить, везде поспеет.

– Погоди, Миш, сейчас иду. Внутри что-то… Ну понимаешь.

– Очень понимаю! – Варзин ухмыльнулся и зачастил, окая так, что даже мне, волгарю, завидно стало. – Чего не понять-то? Когда меня с колхозу по спине мешалкой погонили, оно тоже в грудях аж стеснение выходило.

– А это здесь с какого сбоку припёка? Хотя постой, тебя разве раскулачивали?

– Зачем? – удивился Мишка.

– Ну, не знаю…

– Не знаешь, так не говори! С председателем добром договорился – он выгоняет по-хорошему, а я в область уезжаю и к его жене больше ни ногой. Да, а чо… ноги ведь там не главное.

– И что, больше ни-ни?

– Как сказать… Погодь, заболтал, Пал Петрович, совсем. Об этом начинали-то?

– О чём же?

– О понимании, Паш, исключительно о понимании! – Варзин махнул рукой и достал спрятанную было бутылку. – Вот ей, родимой, только и спасался от внутреннего угнетения. Потом уж попустило, когда женился, а так бы совсем беда. Давай что ли?

– Прямо так?

– А чо такого?

Я поискал взглядом крышку от котелка, помню же, что на столе должна быть. Ага, вот и она, на самом краешке… Взять не успел – тяжело вздрогнула земля, ударила по ногам и ушла из-под них, будто живая, а её вскрик от страшной раны утонул в грохоте разорвавшегося снаряда.

– Гаубица! – определил Мишка, отряхивая с волос сыпанувший с наката мусор. – Давеча рама кружила… гнида.

Новый близкий взрыв заставил плотнее вжаться в прикрытый брезентом пол.

– Не дрейфь, Романов! Говорят, что своей пули или снаряда услышать нельзя!

Он оказался прав – мы и не услышали.

Документ 3

«Уведомясь, что английское правительство, в нарушение общих народных прав, дозволило себе насильственным образом обидеть датский флаг заарестованием купеческих их кораблей, шедших под прикрытием датского военного фрегата; таковое покушение приемля Мы в виде оскорбления, самим нам сделанного, и обеспечивая собственную нашу торговлю от подобных сему наглостей, повелеваем: все суда, английской державе принадлежащие, во всех портах Нашей империи арестовать и на все конторы английские и на все капиталы, англичанам принадлежащие, наложить запрещение; а каким образом в сем поступить, имейте снестись с президентом коммерц-коллегии князем Гагариным».

«…чтобы со стороны коммерц-коллегии приняты были меры, дабы пенька, от российских портов ни под каким видом и ни через какую нацию не была отпускаема и переводима в Англию, а потому и должно принять предосторожность, чтобы комиссии, даваемые от англичан по сей части купечеству и конторам других наций, не имели никакого действия; российскому же купечеству объявить, что ежели таковой перевод, под каким бы то предлогом ни было, открыт будет, то все количество сего товара будет описано и конфисковано в казну без всякого им платежа».

«…по существующей между сими державами теснейшей связи, не на Пруссию сие обращается, но есть общая мера, принятая правительством, к пресечению вывоза товаров в Англию», причем это запрещение «распространяется повсеместно на все Балтийские и прочие порты к единственному пресечению видов, англичанами принятых».

Глава 1

Я не слышу, я совершенно ничего не слышу, только хруст и звон падающих осколков раздавленного в руке бокала. Кровь мешается с цимлянским и пятнает манжет.

– Ваше Императорское Величество… Ваше Величество, Вам дурно? – Голос пробивается сквозь гул в ушах и звучит откуда-то издалека. Незнакомый? Знакомый и равнодушный. – Лекаря сюда скорей!

– Не нужно врачей, Александр.

Это я сказал? Наверное. Но почему все замолчали и смотрят удивлённо? Ну да, сам же запретил употребление слова «врач». Запретил? Зачем?

– С Вами точно всё в порядке? – В глубине глаз сидящего за противоположной стороной стола читается надежда на отрицательный ответ. – Пётр Алексеевич говорил…

– Вздор! – перебиваю его, и мой vis-a-vis замолкает. – Немецкий колбасник не мож. ет иметь мнение, противоречащее императорскому.

Изумление Александра сменяется потрясением, слишком молод, чтобы научиться скрывать чувства. Он, кстати, кто? Да, здесь ещё один есть… застыл с вилкой, поднесённой к открытому рту. Мухи же залетят, дурачок! Это – сыновья, неожиданно приходит понимание. Мои? Нет, Пушкина… От невинной шутки вспыхивает внезапная злость, и нестерпимо захотелось найти товарища Пушкина и сослать в Сибирь, предварительно подвергнув смертной казни через расстреляние. Но разве у императора могут быть товарищи?

– Поди прочь! – Лакей в смешном напудренном парике, быстро и бесшумно убирающий осколки разбитого бокала, отпрянул в испуге. – Совсем уйди!

Молчаливый поклон, и он исчезает, пятясь задом и мелко семеня обтянутыми в белые чулки ногами. Что ещё за маскарад? Или машкерад?

– Ваше Императорское Величество! – Младший (Константин, всплывает знание) уже справился с растерянностью. – Разве граф Пален может быть колбасником?

– Фон дер Пален, – поправляю сына. – И эти фашистские сволочи все одним миром мазаны. Ещё Эренбург говорил: сколько раз встретишь немца, столько и убей!

Господи Боже, что за ахинею я несу? Кто такой Эренбург? Почему нужно убить чуть ли не половину собственных генералов? Ответа нет, и в повисшем молчании слышен бой барабанов и звуки флейт за окном. И кровь капает с сжатой в кулак руки. Кап… кап… на скатерть, на посуду с затейливыми вензелями, на широкую ленту Андрея Первозванного. Зачем при параде и орденах?

Верно, при параде. А как иначе прикажете принимать присягу? Хотя да, можно и иначе – неровный, мечущийся от малейшего движения огонь коптилки, сделанной из расплющенной гильзы, тени на бревенчатых стенах землянки, заученный наизусть текст под аккомпанемент далёких взрывов, подпись химическим карандашом в придвинутом политруком журнале. Тоже присяга – образца весны сорок второго года на Невской Дубровке.

Подождите… Вспомнил! Это же сны? Те самые сны, что вижу постоянно? Аж полегчало. Значит, меня сегодня опять убьют, и я вернусь, и Мишка Варзин снова начнёт приставать с расспросами. А что тут расскажешь? И не видел ничего толком – весь день командовал марширующими под музыку солдатиками, потом принимал присягу у сыновей Павла Первого, сейчас вот ужинаем втроём. Одному нельзя никак, сыпанут отравы и…

Вот опять! Это не мои мысли. И дети… Нет, дети мои. Александр, Константин, Николай, Михаил… Дочери ещё есть. Вот настрогал! Да, я помню и знаю! Эти старшие сидят не шелохнувшись, боятся спугнуть царственную мысль. Откуда, кстати, мысли? Раньше в снах не мог изменить ничего, даже слова повторялись одни и те же.

– Ваше Императорское Величество?

– Ничего-ничего, сидите, это я презабавнейший анекдот вспомнил. Из Плутарха, – с трудом сдерживаю рвущийся наружу смех.

Как не смеяться? Представляю лица учёных историков из будущего, если бы они смогли прочитать, что Павел Первый вечером перед своей смертью обозвал графа Палена фашистом и колбасником. Жаль, не смогут. Хорошая шутка, Мишке расскажу, оценит.

– И всё же позвольте…

– Не позволю! – Грозный окрик, вырвавшийся сам собою, казалось, отбросил Александра. Приборы звякнули, на скатерти появился ярко-алый отпечаток ладони. – Сидеть, сказал!

Эх, хорошо быть самодуром! Кабы не упорно ползущие слухи о моей скорбности на голову, так и совсем прекрасно. И вообще… никакая помещичья сволочь не смеет указывать коммунисту, что ему можно делать, а что нельзя. Тем более если этот коммунист на должности императора. Дождётесь! Коли уж так получается изменять сны, хлопну дверью напоследок. Тем более с настоящим Павлом не по-человечески выходит: я-то проснусь, а ему оставаться. Недолго оставаться, пока не задушат. Не брошу товарища в беде.

– Всё, свободны оба! – Их высочества с готовностью подскакивают, срывая салфетки. – Но завтра поутру извольте явиться для серьёзной беседы.

О чём говорю, какое поутру? До утра ещё ни разу не доживал. Ладно, разберёмся. Чему быть, того не миновать!

Высокие двухстворчатые двери распахнулись сами собой, едва только подошёл. В щёлку подсматривали, ироды? Лакеи по сторонам застыли в почтительном поклоне – не иначе свинцовые грузы сзади для равновесия подвешивают, нормальный человек давно бы кувыркнулся головой вперёд. Эти же как игрушки-неваляшки. Если задержаться, час так простоят?

Молоденький офицер с восторженным лицом только что выпущенного из училища младшего политрука и в мундире флигель-адъютанта вытянулся во фрунт. Орёл, как есть орёл, разве что не двуглавый. И это плохо. В том смысле плохо, что такие энтузиасты голову кладут в первые пять-десять минут первого же боя. С двумя дольше бы прожил.

– Кто таков?

– Лейб-гвардии Семёновского полка прапорщик Бенкендорф, Ваше Императорское Величество!

И тут одни немцы. Ей-богу, если сейчас ещё окажется, что он Фриц Карлович, непременно прикажу расстрелять без всякого трибунала, руководствуясь токмо чувством пролетарской справедливости.

– Бенкендорф, говоришь? А по батюшке?

– Александр Христофорович, Ваше Императорское Величество!

– Ну полно тебе, братец, не ори так, как есть оглушил. А не ты ли, прапорщик, Пушкина угнетал?

– Не могу знать!

Ну вот, ни с того ни с чего насел на человека. Может быть, это совсем другой Бенкендорф? Вполне могу ошибаться, так как ещё не вполне разобрался в воспоминаниях настоящего Павла Первого. Ага, а я, получается, поддельный?

– А что ты вообще знаешь, милок?

Флигель-адъютант побледнел и стиснул рукоять шпаги. Покосился с опаской на лакеев и прошептал, почти не шевеля губами:

– Разрешите доложить наедине, Ваше Величество?

– Изволь. – Тьфу, старорежимные словечки так и лезут. – Так проводи меня.

– Соблаговолите Николаю Павловичу покойной ночи пожелать?

В груди всколыхнулось и потеплело – дома тоже Колька остался, на Покров в аккурат десять годков исполнится. Здешнему поменьше, больше чем вдвое поменьше. И вообще, расплодился я тут неимоверно, как будто другого занятия и не было. Память подсказывает – действительно не было. Или солдатиков по плацу гоняй, или горькую пей, или чпокайся. От второго матушка уберегла (старая жирная ведьма, чтоб ей на том свете сковородка погорячее досталась!), первому и третьему занятию мог предаваться невозбранно. Вот и предавался…

Предлагают навестить сына? А почему бы и нет?

– Ведите, прапорщик, – милостиво киваю, и окрылённый флигель-адъютант лично распахивает следующую дверь.

Интересно, как можно жить во дворце, где все комнаты проходные? Надеюсь, моя спальня будет отдельной? Опять подсказка: зря надеюсь, там ещё есть вход в покои императрицы. А если… хм… ладно, разберёмся на месте.

Детская встретила грохотом сражения, летающими ядрами, с успехом заменяемыми подушками, атакой кирасир на игрушечных лошадках и криками няньки, судя по бестолковости и общей глупости, изображающей австрийского фельдмаршала. Впечатление подтверждал и усиливал её забавный шотландский акцент, ставший ещё более заметным с появлением на пороге моего величества. Впрочем, долго разглагольствовать у мисс (или миссис? или, вообще, леди?) не получилось: ловко брошенная думка свернула пышный парик на нос, а куда-то в область ретирадной части воткнулась деревянная шпага, направленная детской, но твёрдой и уверенной рукой.

– Папа, я убил вражеского генерала!

Поверженный оружием Николая противник не разделял восторгов юного кавалериста, но и выказывать недовольство не решался. Да, пусть помолчит, раз заколота в задницу! Не то осерчаю… и на Соловки, как пособницу английского империализма.

– Сударыня, Вы свободны. Пока свободны.

Не знаю, что она услышала в моём голосе, но тут же её кровь отхлынула от раскрасневшегося даже под толстым слоем белил лица, и дама сомлела. Да что там, натурально хлопнулась в обморок. Никакого уважения к монарху!

– Поручик, воды!

– Будет исполнено, Ваше…

Не договорил, убежал. А почему такой радостный и цветущий, будто клумба перед Домом культуры речников?

– Вот, Ваше Императорское Величество! – Протягивает кувшин, а сам смотрит с вопросом и ожиданием.

– Поручик, – повторил с нажимом. Не признавать же свою оговорку? – Вода нужна не мне, а ей. Хотя постой… бездыханная мадам разговору не помешает?

– Никак нет, Ваше…

– Спокойнее, юноша, спокойнее. Давай уж по-простому, без титулования…

Не верит.

– Ну?

– Государь?

– Вот так-то оно получше. И покороче. А тётку всё равно отнеси куда-нибудь… э-э-э… куда-нибудь.

– Простите, государь, но это не моя тётка.

Да, молод офицерик и жизни не знает. Сюда бы товарища капитана Алымова, живо бы разъяснил немчуре всю его родословную, особенно по женской линии.

– Выполнять! Вытравлю моду с царём спорить! Без трибунала в штрафную роту закатаю!

Покуда новоиспечённый поручик уносит няньку, можно собраться с мыслями. Можно, но не дают – Мишка ухватился за орденскую ленту и тянет её, настойчиво просясь на руки, а Николай вскинул деревянную шпагу в воинском салюте:

– Bonsoir, papa!

– Коленька, – стараюсь, чтобы голос звучал строго, но мягко. – Негоже приветствовать своего отца и государя на языке противника.

Мальчик смутился и пролепетал:

– Доброго вечера, папа, – потом оживился. – А можно, ты тогда велишь всех учителей прогнать?

– Зачем же так?

– Но ведь все чужие языки – вражеские?

Вот оно как! Совсем малец, а выводы делает весьма правильные и полезные. Но не во всём правильные.

– Поди-ка сюда! – присаживаюсь на низенькую софу, и дети с готовностью и охотой лезут ко мне на колени. – Нешто неучем хочешь жить?

– Я хочу царём, как ты! – насупился было Николай. – А почему тебя Павлом Первым зовут?

– Ну… в нашем роду с таким именем до меня никого не было.

– А с моим?

– Тоже.

– Значит буду Николаем Первым! Но сначала генералом и фельдмаршалом.

– А скажи, любезный мой генерал-фельдмаршал, как же, не зная языков, пленных допрашивать?

Коля задумался, упрямо сжав пухлые губы, и объявил:

– На английский, французский да немецкий согласен. А турецкий не буду! Какие же из них враги, коли их только ленивый не бьёт?

Миша заёрзал, полностью соглашаясь со старшим братом, и попросил:

– Кази каску!

– Сказку рассказать? Какую же?

– Стласную.

Появившийся Бенкендорф деликатно предложил:

– Принести няньку обратно, государь?

– Не нужно, сам расскажу.

У поручика удивлённо взлетели брови – видимо, репутация сумасшедшего царя получила новое подтверждение и ещё более упрочилась.

– Сказку, говорите? Хорошо, будет вам сказка страшная-престрашная. Про колобка.

Я обнял детей, стараясь не прижимать к груди, чтобы не поцарапались о брильянты орденов, прокашлялся и начал.

– Было это, дети, во времена столь незапамятные, что немногие старики и упомнят. И жил тогда то ли в Херсонской губернии, то ли в Полтавской отставной портупей-юнкер Назгулко. Надобно добавить, что, несмотря на военный чин, не служил тот почтеннейший муж ни одного дня и ни одной ночи, будучи записанным в полк во младенчестве. По указу же о вольностях вовсе перестал думать о славе русского оружия, занявшись хитроумной механикой в собственном поместье. И был у того господина Назгулко кучер…

– Злой, – уточнил Николай.

– Почему?

– Кучеры все злые, они лошадок бьют.

– Хорошо, пусть будет злой.

– Это не хорошо, а плохо.

– Мы его потом накажем.

– Тогда ладно, – согласился мальчуган. – А дальше-то что?

– А вот слушайте… И захотел тот кучер как-то пирогов с вишнею. Захотеть-то захотел, но откуда вишням зимой взяться? Делать нечего, приказал своей бабке колобок испечь, а не то в угол на горох поставит да розгами попотчует. Бабке деваться некуда, тесто замесила, колобка испекла и на открытое окошко остудиться положила.

– Замёлзнут… – глубокомысленно заметил Мишка.

– Они оба злые, пусть мерзнут, – решил Николай.

Я не сразу и сообразил, о чём спор, и лишь потом мысленно хлопнул себя по лбу: про зиму же рассказываю, какие открытые окна?

– И вот лежал наш колобок, лежал, да и надоела ему сия диспозиция. Огляделся, перекрестился, дому поклонился и пошёл куда глаза глядят. Да, покатился… И глядели его глаза прямо на дорогу в Санкт-Петербург! Долго ли, коротко ли шёл, то никому не ведомо, но повстречалось колобку на пути целое прусское капральство – все при ружьях, с багинетами, морды страшные, а на верёвочках за собою мортирную батарею тащат. Главный капрал как глянет, да зубом как цыкнет, да как гаркнет: «Кто ты таков есть? В мой брюхо марш-марш шнеллер! Я есть рюсски земли забирать, рюсски хлеб кушать, рюсски церковь огонь жечь, рюсски кайзер матом ругать!»

Не растерялся колобок – вынул шпагу булатную, да побил неприятеля, а наиглавнейшему капралу ненасытное брюхо в пяти местах проткнул.

Николай переспросил с подозрением:

– Шпага у него откуда?

– Как это откуда? – Старательно делаю вид, что сказка именно так и задумывалась. – Будто не знаешь, что русский народ может босым-голым ходить, но всегда найдёт, чем супостату брюхо продырявить! Далее сказывать?

Можно и не спрашивать, даже поручик Бенкендорф закивал, испрашивая продолжения.

– И собрал колобок с пруссаков ружья, порох-пули прихватил, мортиры в карман засунул, а найденные талеры в болото бросил – немецкое серебро фальшивым оказалось.

– Мортира в карман не поместится!

Ага, не поместится… Я тоже думал раньше, что трофеев может быть слишком много, пока не познакомился с Мишкой Варзиным. Одна история с подаренным майору Потифорову «Опель-Адмиралом» чего стоит. Но думается, детям ещё рано знать такие подробности.

– Это сказочные пушки, они куда угодно поместятся. Ну так вот, идёт себе колобок дальше, никого не трогает, а навстречу – венгерские гусары, два эскадрона! – Миша испуганно взвизгнул и прижался сильнее. – Но нашего героя так просто не взять – как из ружей залпом выстрелил, как ещё картечью бабахнул… Кругом дым, ржание конское… а потом тишина.

– Ой!

– Вот тебе и ой! Это называется активной обороной.

– Простите, Ваше Императорское Величество, – вмешивается Бенкендорф.

– Я же просил…

– Да, простите, государь, но использование мортир для стрельбы по…

– Хм, поручик, а тебе не кажется, что подобная занудливость присуща более всего прапорщикам?

– Да?

– Сомневаешься?

– Никоим образом, государь! Более того, уверен, именно ручные мортиры будут способствовать дальнейшим победам колобка над любым противником.

Сообразительный немчик попался, на лету схватывает. И если в профиль присмотреться – один в один наш полковой особист, только помладше. Ещё бы не эта смешная форма…

Дети были против паузы в повествовании:

– Далее-то что было?

– Да всё было! И поляков гонял, лично пленив мятежника Костюшко, и турок бивал, шведов лупил и в хвост и в гриву…

– А как же Петербург? – забеспокоился Николай. – Побывал?

– Как же, известное дело, побывал. Лично вручал герою золотую шпагу за храбрость и подвиги.

– А сам говорил, что давным-давно это было!

– Тайны хранить умеете?

– Да!!!

– Вот сие и есть тайна великая. Не приведи Господь англичане про колобка узнают, нехорошо получится.

Коля опять задумался:

– А ордена у него есть?

– Конечно.

– Значит, это граф Платов! Ты его в Индию послал!

Кто, я? Не может быть! Твою же ж мать, не хватало ещё с союзниками расплеваться. Они – союзники? Ничего не понимаю… А как же Буонапарте? Голову сжало невидимым стальным обручем, и в виски будто впились острые иголки. Сердце забухало, прыгая где-то между желудком и горлом. Я кто? Гвардии рядовой Романов Павел Петрович или император с теми же фамилией, именем, отчеством? Это сны? Не понимаю… совсем ничего не понимаю… Дети, сказки, поручик в дурацком парике с косичкой, проступившая сквозь намотанную на руку салфетку кровь… Можно ли во сне сойти с ума? Кажется, у меня получилось.

Прочь отсюда, бежать прочь! Очнуться в уютной и такой родной землянке… здесь всё чужое… только… Нет, это мои дети!

– Государь?

– Всё потом, поручик, всё потом. Зайди утром.

– Но Ваше Императорское Величество!

– Всё, я сказал! Или больше заняться нечем? Проведи в роте политинформацию.

– Простите, государь, а что такое…

– Выполнять!

– Слушаюсь, Ваше Императорское Величество!

Глава 2

Потрескивают свечи в затейливом подсвечнике на столе, и отблески огня играют на гранях хрустального графина. Дворец уснул, и настороженная тишина затаилась в тёмных углах. Не люблю тишину, вечно ожидаешь от неё какой-нибудь гадости и редко обманываешься в ожиданиях и предчувствиях. И пить в одиночестве не люблю. Видимо, и настоящий Павел не злоупотреблял подобным, недаром на приказ принести вина лакей выказал крайнее удивление. Но, будто зная, что за такую ошибку ругать не буду, принёс, дурак, коньяку…

Вот он, как жидкий янтарь, покачивается в моём бокале, и я всё никак не решусь пригубить, разрушить хрупкое очарование грубым прикосновением губ. Медленно вдыхаю знакомый аромат… Знакомый? Пожалуй, что так. Но откуда, если ранее никогда его не пробовал? Я не пробовал? А кто же тогда…

Нет, об этом вспоминать не будем – по сию пору стыдно становится. Да, но за что стыдно? Какое мне дело до того, что творил когда-то будущий император Павел Первый? Дело есть – неизвестно отчего ощущаю себя одновременно и им, и собой, с ответственностью за поступки и того и другого. Раньше такого не случалось, сны шли своей дорогой, свернуть с которой совершенно невозможно: ночь, табакерка, шарф. Как собака с попавшей в колесо лапой – пищи, но беги. Сейчас же всё иначе. Я – император? Да, я – император. Гвардии рядовой Павел Петрович Романов, исполняющий обязанности императора.

Долгий глоток, пустивший огонь по жилам и разрешивший сомнения. Понюшка табаку, изрядно прочистившая мысли… Да какая разница, как это получилось и долго ли продлится? Я солдат и приносил присягу. Император, присягнувший трудовому народу? Ну что же, тем хуже для народа нетрудового! Разберёмся, как говаривал покойный отец, засучивая рукава перед входом в полицейский околоток.

Рука непроизвольно потянула из ножен шпагу. Клинок блеснул в неверном свете, будто подмигивая и спрашивая:

– Ну когда же пойдём резать буржуев, государь?

Ответить не успел – возникший и сразу же оборвавшийся крик в примыкающем к спальне коридоре заставил резко обернуться к дверям. И сразу – гомон голосов, распахнувшиеся от сильного толчка створки, сверкание обнажённого оружия. Меня пришли убивать? Вот эта немецкая сволочь пришла меня убивать?

– Государь, вы перестали царствовать! – Глаза графа Палена лихорадочно блестели, а винный дух шибал и за пять разделяющих нас шагов. – Император – Александр! По приказу императора мы вас арестуем!

Ну ничего себе концерт по заявкам тружеников тыла, как выражался гвардии капитан Алымов!

– Ордер покажи.

– Орден? – переспросил любезнейший Пётр Алексеевич и отчего-то смутился. Наверное, думал, я не знаю о его масонских шашнях? – Извольте отдать шпагу! Государство переполнилось мерзостью вашей тирании и не желает больше терпеть сумасшедшего на троне.

– Ага, а старая шлюха-мужеубийца вполне устраивала?

– Да что ты с ним церемонии разводишь, граф? – Новое действующее лицо было изрядно пьянее и, соответственно, решительнее. – Пускай отречение подписывает!

– Платоша, тебя ли вижу? И братца Коленьку привёл? – Стараюсь, чтобы в голосе моём звучало радушия и доброжелательности чуть больше, чем в них можно поверить. – А я вот, понимаешь, ночей не сплю, всё ожидаю визита вашего бляжьего семейства. Небось, к мамашке-то в кровать запрыгнуть не опоздали? Нехорошо, Платоша, очень нехорошо…

– Да ты… – взревел Зубов, и ранее-то не отличавшийся кротостью нрава, но был остановлен графом Паленом.

– Спокойнее, Платон Александрович! В сём деле горячность пагубна. – И уже мне: – Извольте отдать шпагу!

Придвинулись. Рыл десять, да ещё за дверью слышны голоса. Если навалятся толпой, то просто затопчут. И до сих пор не кинулись только из приличия – каждому хочется меня придушить, но стесняются лезть первыми, боясь показаться выскочками и торопыгами. Нет, уж всяко не сомнительная слава цареубийцы отпугивает. Что-то подсказывает: это настолько привычное дело, что ни внутреннего протеста, ни какого-либо замешательства не вызовет.

– Шпагу, говоришь? Ах, мин херц Питер, только из уважения к памяти прадеда, чье имя вы носите… – Пален улыбнулся, недослушав, и пошёл вперёд, протягивая руку. – Да, только из уважения вы не будете… повешены!

Сильно отталкиваюсь от стола… клинок неожиданно легко входит графу в живот. Сейчас посмотрим, голубчик, чем ты нынче закусывал. Не хочет показывать, молча валится набок, утягивая оружие за собой. Нет, друг ситный, так не пойдёт!

Немая сцена. Что застыли, не ожидали подобной прыти от придурковатого императора? Для надёжности упираюсь ногой Палену в грудь и выдёргиваю шпагу. Вовремя – успел подставить под опускающийся палаш. Ур-р-р-оды, никакого почтения! Царей убивать и так грех большой, а уж в капусту рубить… Чай не в лихой кавалерийской атаке. Кто это, не Фёдор ли свет Сергеевич? И не сидится дома трухлявому пеньку?

Старый-то он старый, но удар Борятинского заставил отступить назад, к столу. Я не великий полководец, мне ретираду совершить не зазорно. Левая рука нащупывает графин. И тут же противник едва успевает уклониться от летящего в лицо хрустального снаряда, доставшегося стоящему позади генералу с мясистым красным носом. Точное попадание в лоб – осколки брызнули немногих хуже гранатных, с меньшим, правда, ущербом для неприятеля.

Зато удивил. И даже, кажется, остановил. По-моему, неожиданный отпор и внезапная гибель Палена несколько остудили пыл заговорщиков. Впрочем, не стоит себя обманывать, обратной дороги у них нет.

– Навались! – орёт Зубов.

Опомнились, стряхнули наваждение… храппаидолы!

– Платоша, а не угостить ли и тебя горячительным? Али табачку на понюшку?

– Убью!

Не убил. Застыл, широко открыв рот, когда от дверей раздался спокойный голос поручика Бенкендорфа:

– Товсь! Цельсь! Пли!

Однако против лома нет приёма. Особенно если этот лом мелко порублен и заряжен в гвардейскую фузею образца тысяча семьсот девяносто восьмого года. Шучу, конечно, но там калибр таков, что вполне можно и картечь горстями засыпать – палец пролезает. А бабахнуло не хуже «катюши» – спальню заволокло дымом, сквозь который доносились крики раненых и уверенные команды Александра Христофоровича:

– Скуси! Забей! Товсь!

Пользуясь всеобщей суматохой, на всякий случай лезу под стол. Оно мне нужно, пулю от своих схлопотать? А если назвать это военной хитростью и отступлением на заранее подготовленные позиции, так и вовсе выглядит не благоразумной осторожностью, а чуть ли не безрассудным геройством.

Но место занято, кто-то в парадном мундире (под рукой чувствуется жёсткое золотное шитьё) отталкивает меня и не пускает прятаться. Что же за скотина такая? Бью наугад обутой в тяжёлый ботфорт ногой. Раз, другой… на третий ногу перехватывают и резко дёргают на себя. Валюсь навзничь, крепко приложившись затылком о паркетный пол так, что искры и глаз, да шпага вылетела из руки и укатилась в неизвестном направлении, и тут же сверху наваливается громадная туша. Мало того что душит, так ещё и царапает шею камнями повёрнутых внутрь перстней.

Пытаюсь отбиться, но противник явно сильнее. Ах ты фашистская сволочь… Впившееся в ляжку сквозь кожу лосин что-то острое побуждает к действию – очень не хочется помирать раненому в задницу. Тыкаю обоими указательными пальцами туда, где по блеску угадываются глаза… Правым попал, да так, что на лицо плеснуло липким и горячим. И уже можно освободиться, вздохнуть и встать хотя бы на четвереньки.

Ещё залп! Пули хлестнули по окнам, и поднявший шторы холодный мартовский ветер задул свечи. Дым, впрочем, тоже развеял, что стало заметно после того, как внесли несколько зажжённых факелов. А стреляют-то солдатики так себе – из десятка заговорщиков лежат лишь пятеро, причём троих могу с гордостью записать на свой счёт. Поднимаюсь с колен, пока никто не обратил внимания на пикантную позу, и стараюсь принять величественный вид.

– Поручик, тебе тоже не спится? Согласись, в этой ночи есть какая-то томность.

Сказать, что Бенкендорф выглядел удивлённым – ничего не сказать. Не удивлённым, скорее стукнутым пыльным мешком по голове. И лицо являло сложную гамму чувств (а что, как настоящий буржуй я теперь и в фортепьянах разбираюсь), от облегчения при обнаружении меня живым и здоровым до некоторого разочарования. Неужели он огорчился невозможностью свершить праведную месть за невинно убиенного государя?

– Ваше Императорское Величество!

Возгласу поручика вторит звон. Звон оружия, брошенного заговорщиками на пол. Виктория? Да, она, но только с тыльной стороны, с той, где спина теряет своё благородное название. Так что рано ещё праздновать, вот кое-что сделаем, и уж тогда…

– Солдаты! Братцы! Орлы! – Гренадёры вытянулись по стойке смирно, хотя, казалось, более некуда. – Да, орлы! Но не солдаты-победители… Почему на поле боя оставлен враг, не желающий сдаваться?

Не понимают, лупают оловянными глазами и молчат. Ладно, попробуем зайти с другой стороны.

– Вы разве не видите, что подлый супостат упорствует и по сию пору не сложил оружия? Тому ли учил чудо-богатырей генералиссимус Суворов? Не слышу ответа, господа офицеры!

Взгляд правофлангового усатого детины лет тридцати пяти с пройдошистой рожей ротного старшины мигом приобрёл осмысленное выражение. Покосился на меня, на лежащие шпаги…

– А чего теперя! На штык их, робяты!

Управились меньше чем за минуту. Слегка погрустневший Бенкендорф подал шпагу, потерянную мной в героической битве у стола.

– Спасибо, поручик. О чём печалишься?

– Простите, государь, но я так и не смог выполнить ваше приказание.

– Какое?

– О проведении политинформации. Не зная, что сие из себя представляет, я взял смелость…

– Пустое, ты всё правильно сделал.

– Да?

– Ну конечно же. Настоящая политинформация – суть объяснение подчинённым подлой природы врага, определение врага на сегодняшний день с государственной точки зрения и, главное, объяснение, почему уничтожение супостата является благом не только для державы, но и для каждого солдата по отдельности. Ты прекрасно справился, Александр Христофорович, проявив разумную инициативу. Соответственно, должен быть вознаграждён.

– Ну что Вы, государь, не за награды… – слишком ненатурально начал отнекиваться Бенкендорф.

– Верю, конечно верю, что движимый исключительно помыслами о благе Отечества… – Чего я несу, он же немец? – Да, Отечества!

Кончик шпаги упирается в грудь лежащего без памяти генерала, получившего графином в лоб.

– А вот скажи мне, поручик, каким манером сей мерзавец похитил твой орден да себе нацепил? Изволь исправить недоразумение и не допускать подобного впредь!

Бенкендорф присел на корточки и дрожащей рукой потянулся к звезде Георгия второй степени. Остановился, недоверчиво подняв голову:

– Государь, но он же генеральский…

– И чего? Зато будет куда расти и к чему стремиться. Карьеризм, братец, подобен елдаку! У каждого офицера быть непременно должен, но показывать его на людях неприлично. Но мы тут все свои, не так ли? Не стесняешься же ты в бане?

Оставив свежего кавалера радоваться награде, обращаюсь к солдатам, тьфу, то есть офицерам:

– Ну что, господа лейб-кампанцы, каковы ваши дальнейшие действия? Вот ты что скажешь? – Палец указывает на гренадёра, первым пошедшего в штыковую.

– Сергей Викторов Акимов! – представляется тот.

– Викторович, – мягко поправляю.

– Так точно, Ваше Императорское Величество!

– И?

– И бить врага далее, покуда не опомнился! Пленных допросить, да и раздавить змеиное кубло разом.

– У нас есть пленные?

– А как же! – ухмыльнулся Акимов. – Господин поручик изволили сюда полкового командира принести.

– Депрерадовича?

– Так точно! Господин полковник хотели помешать нашей роте на полиформации следовать, так его… того…

– Где он?

– Да там, под диванчик положили.

Не успел я отдать приказание, как за спиной послышался хлёсткий звук удара и возглас Бенкендорфа:

– Кусаться вздумал, сучье вымя? Так сейчас и вторую ногу выдерну.

Оборачиваюсь – поручик трясёт укушенным до крови пальцем, другой рукой выворачивая пленному ухо. Только замечаю некоторое несоответствие, ранее пропущенное мимо внимания: у того всего одна нога. И какого чёрта, прости Господи, на костыле сюда припёрся? В прошлых снах этого инвалида не встречал. И кто же таков?

– Александр Христофорович, голубчик, ты точно ему ничего не оторвёшь? По «Уложению», конечно, четвертование полагается, но давай дождёмся приговора трибунала. И вот тогда милейшего генерала… э-э-э…

– Зубова, государь!

– Что, опять Зубов? Когда же они кончатся?

– Брат вот этих самых… – Бенкендорф кивает в сторону душившего меня одноглазого исполина, милосердно добитого штыком, и ещё одного, с развороченным пулей лицом. Интересно, как опознал? – Надо бы всё их семейство пощупать, государь.

– Дело говоришь. Акимов!

– Я, Ваше Величество!

– Полковника тащите сюда, поможешь поручику допросить обоих. Только ласково, а то ведь вы, ироды, и для эшафота ничего не оставите. И пару пистолетов мне раздобудь.

– Сей секунд, Ваше Императорское Величество!

А сам подмигивает с таинственным видом, будто выпить тишком от жены приглашает. Что за секреты такие? Отвожу гренадёра в сторону:

– Ну?

Тот мечтательно закатывает глаза:

– Намедни довелось такую пару видеть, что лучшей во всём Петербурге не сыскать…

– Так принеси.

– Тут такое дело, Ваше Императорское Величество… они работы самого Симона Норча и…

– Да хоть работы капитана Мосина! Царь я или хрен собачий? Если лучшие, то должны быть у меня!

– Разрешите взять с собой ещё роту семёновцев?

– Один не донесёшь?

– Но ведь…

Некогда слушать объяснения – махнув рукой, отпускаю Акимова, вручив в качестве мандата и подтверждения полномочий золотую табакерку с собственным портретом на крышке. В смысле, с портретом Павла. А что, не хуже любого удостоверения личности – вряд ли у кого достанет духу сомневаться в предъявителе сего.

Как там наш предобрейший Валериан Александрович поживает? Явно не хуже братьев, те вообще никак не поживают. Но морду графином разнесло так, что не только мне, и родному папаше мудрено было бы узнать. И если давеча в слабом свете свечей лицо показалось знакомым, то сейчас… маска, на которой кровь перемешалась с пудрой и румянами. Говорит еле слышно, слова скорее угадываются по движению губ, но допрашивающий Зубова Бенкендорф вполне разбирает, знай себе чиркает пёрышком по бумаге ровным изящным почерком, умудряясь не посадить ни единой кляксы.

Протягивает лист:

– Вечор о том и хотел доложить, государь! Кабы изволили выслушать…

Что там? По мере чтения холодеет спина, а в груди разгорается горячая, но спокойная ярость. Именно так, хотя и не знаю, как это сочетается между собой.

– Не врёт? Полковника допрашивал?

– Ещё сразу после ареста, государь, вот его листы. Потому и поспешил на… э-э-э… на выручку.

Хреново, всё настолько хреново, что хочется плюнуть на всё и отдаться на волю судьбы. Хотя… да, большевики не должны ждать милостей от природы!

– Поднимай полк, Александр Христофорович.

– Но ведь я…

– Про елдак помнишь? Справишься – быть тебе к утру полковником! Сомневающихся и колеблющихся вязать, сопротивляющихся – на штык, верным – следующее звание и монаршая милость. Выполнять!

– Извините, государь, а…

– Списки у тебя есть? О выполнении доложишь.

– Давай!

Верные гвардейцы, отрабатывая пожалованный офицерский чин, разбегаются и с размаху бьют в дверь массивным буфетом карельской берёзы. Грохот, звон стекла, щепки в разные стороны… Вообще-то тут не заперто, да и открывается в другую сторону, но очень уж хочется предстать перед блудным сыном в виде гневающегося Зевеса – в громе и молниях. Верещит затоптанный лакей, тонко визжит женщина… Странно, ни единого слова не произнесла, а немецкий акцент чувствуется.

Александр не спит и, как ни удивительно, одет. Впрочем, после побоища в моей спальне чуть ли не половина столицы должна проснуться. Стоит бледный, сжимая шпагу и с решимостью глядя на вскинувших ружья к плечу семёновцев. Я вхожу нарочито неторопливо, и он вздыхает с видимым облегчением:

– Так это не… Я арестован, Ваше Императорское Величество?

– Нет, блин, пришёл тебя в афедрон поцеловать! – Эта орясина вымахала выше головы на две, поэтому до морды достать и не пытаюсь, попросту бью ногой по обтянутым лосинами… Господи, аж у самого мороз по коже!

Гвардейцы деликатно отворачиваются в твёрдой уверенности, что их императору уж точно ничего более не грозит. Хватаю сына (сына? а ведь в самом деле…) за воротник и подтягиваю поближе, заглядывая в побагровевшее от сдерживаемых боли и крика лицо:

– Отцеубийством решил развлечься?

– Государь…

– Заткнись! Бабка твоя мужниными костями трон выстелила, чтоб сидеть помягче было, так по её стопам пойти захотелось? В глаза смотреть!

– Я…

– Ты! Накося – выкуси! – Кукиш плющит нос Александра, придавая фамильные черты. – И уйми эту дуру, наконец.

Визг моментально прекратился – утонченная немецкая натура жены наследника не выдержала русской грубости и предпочла упасть в обморок. Подглядывая, впрочем, одним глазом.

– Лиза!

– Молчать! На козе женю Иудушку!

– Государь, позвольте сказать…

– Не позволю! Или нет, говори… Да, не поговорить ли нам о судьбе Алексея Петровича? Или про то, как Иоанн Васильевич…

Сзади шум. И голос:

– Простите его, Ваше Величество!

Оборачиваюсь. Вот только императрицы Марии Фёдоровны нам и не хватало. Что тут можно сказать, семейный праздник удался на славу.

Документ 4

Заздравный орёл

Сочинение Гавриила Державина на победу над злодеями в «Ночь булатных штыков»

По северу, по югу

Велик орёл парит.

К врагам суров, но к другу

Всегда благоволит.

О, исполать, ребяты,

Вам, русские солдаты!

Что вы неустрашимы,

Никем непобедимы.

Повержен грех Иудин

Булатными штыками.

За здравье ваше пьём!

Нет справедливей судей,

Чем тот баталлион.

О, исполать вам, вои,

Бессмертные герои!

Вы в мужестве почтенны,

И в битве дерзновенны,

За здравье ваше пьём!

Глава 3

Ну и ночка выдалась, скажу вам, только врагу и пожелаешь. Честное слово, в августовском наступлении легче было. Там всё понятно: враг – впереди, рядом и сзади только свои. А тут… гадюшник, и я посредине. Похожее было в начале мая двадцать четвёртого года, когда наш отряд в Керженских лесах попал в засаду.

Что, разве ещё не рассказывал про буйную молодость? Было, было… В руке – маузер, в голове – ветер, в заднице – шило… Да в ЧОН, почитай, все такие были, не исключая командира. Ну и вломил нам крепко протопоп Аввакум, окружив всей бандой в заброшенном скиту. Нет, конечно же, не настоящий, просто кличка такая. Как жив остался – не знаю.

Не знаю и сейчас. Всю ночь какая-нибудь сволочь обязательно изъявляла желание убить меня разнообразными способами. Сначала в спальне, потом, когда не получилось, на площадь Коннетабля через мосты заявились в полном составе сразу два полка – Преображенский да Измайловский, традиционные бунтовщики. Пришли и встали. М-да… Хорошо, что здесь не принято царские дворцы штурмом брать. Если бы пошли на приступ… Ну полсотни, пусть даже сотню смогли бы перещёлкать охотники со штуцерами, занявшие позиции у окон, а дальше?

А дальше стало легче: в тыл мятежникам зашли неизвестно откуда появившиеся гатчинские егеря при двенадцати орудиях, что позволило разрешить ситуацию полюбовно. Да, и где теперь взять столько офицеров на открывшиеся внезапно вакансии? Жестокий век, жестокие нравы… Ведь говорил же и просил быть милосердными… хотя бы до суда.

К утру внутренний плац более всего походил на смешение тюрьмы с чумным бараком – то и дело появляющиеся с добычей семёновцы и подключившиеся к потехе конногвардейцы приносили новых арестантов и, не церемонясь, просто бросали связанными в общую кучу. Далее уже распоряжались солдаты запятнанных было изменой полков, сортируя пленных по рангу и чину.

– Смотри, ты этого хотел? – От звуков моего голоса Александр вздрагивает и непроизвольно закрывает руками ушибленное место.

– Я не думал…

– Вот и хреново, что не думал. Гляди-гляди, цвет армии у ног наших… генералов только два десятка… А если завтра война? Я чем, жопой твоей воевать стану? Так ведь и ей нельзя, тебе же думать нечем будет.

Совсем застращал парнишку. Ничего, оно даже полезно, чай не баре какие… Ах да, pardonе mois, они самые и есть, причём наиглавнейшие. Ладно, хватит кнутов, переходим к пряникам.

– Ошибки исправлять будешь, понял? – Вытянулся и не перебивает. – После разбирательства зачинщиков на плаху отправим, без этого нельзя, а остальных под своё начало возьмешь. Да не радуйся ещё, дурень. О званиях и орденах забудь – лишён и разжалован. Чего моргаешь, скажи спасибо, что не до рядового.

– А…

– Молчи. На престол хочешь?

Александр опешил от неожиданного вопроса и не сразу нашёлся с ответом:

– Только после Вас, Ваше императорское Величество.

– Именно, Сашка, именно так! После, а не вместо. Но я не тороплюсь – лет через пятнадцать, коли до генерала дослужишься, вернёмся к этому разговору. Пока же иное. Заберёшь всё вон то гвардейское отребье, штафирками разбавишь и сделаешь из них солдат. Как – сам думай. Теперь ступай, господин прапорщик. Да, ещё… не заставляй меня жалеть о допущенной мягкости. Иди.

Побрёл, по-стариковски шаркая ногами и с опущенной головой. Сделав несколько шагов, обернулся:

– Граф Панин был вызван из Москвы и является…

– И является покойником! Нету больше твоего графа, весь кончился – семёновцы порешили впопыхах, даже допросить толком не успели.

Едва он ушёл, как тут же явился поручик Бенкендорф, вооружённый громадной папкой для бумаг, внушающей почтение всем своим видом. И настроение имел Александр Христофорович несколько подавленное. Неужель не развеялся за ночь?

– Государь, должность статс-секретаря подразумевает…

– Вздор! Здесь только я могу чего-либо подразумевать. И ты тоже, но гораздо меньше. Вот почто твои мерзавцы вице-канцлера удавили? Кто указы писать теперь будет, а?

– Так ведь сопротивлялся!

– Да? И лицом о стену пытался убиться? Каков негодяй. Всё, возражений более не потерплю, и мозги мне е… хм… пудрить прекращай! Пиши!

Поручик тяжело вздохнул, выудил из недр бездонных карманов походную чернильницу да гусиное перо и изобразил внимание. Что же, с него, пожалуй, и начнём.

– Готов? Пиши, голубчик… Сего дня, дату сам поставь, года тысяча… это тоже сам, чай грамотный, повелеваю. Что, титулование? Его давай опустим. Как нельзя? Хорошо, пусть будет просто – Император Всея! Нет, уточнения не надобны, дабы потом не пришлось каждый раз дополнения вносить.

Карябает… Да так ловко! Неплохого, однако, немчика себе нашёл – аккуратный, сообразительный, в меру честолюбивый и не без инициативы. Ну вылитый особист.

– Так, далее пошли. Назначить полковника Бенкендорфа Александра Христофоровича, год рождения укажи, командиром особой лейб-гвардии Павловской сводной дивизии, точка. Оклад содержания определить в соответствии с… Тебе сколько денег надобно?

– Государь…

– Крепостных не дам, и не проси, самому нужнее. Ладно, пиши далее: оклад содержания определить в разумных пределах, ограниченных целесообразностью. Опять точка. Приступить к исполнению обязанностей оному полковнику… Когда сможешь?

– Я тотчас, Ваше Императорское Величество!

– Нет уж, погоди, сначала с бумажными делами покончим. Давай-ка следующий лист. Ну?

Что бы ещё такого указать в письменном виде? Ага, придумал.

– Указ о раскулачивании участников вооружённого мятежа… Постой, что значит «подвергнуть злодеев кулачному битию»? Я для кого диктую? Нет, так не пойдёт, переписывай.

– Но Ваше…

– И не спорь. Указ о конфискации имущества недвижимого, движимого, включая украшения и носильные вещи, а также деревень, душ крестьянских и прочего, в Указе сём неупомянутого, но подлежащего изъятию. Списки, кстати, готовы?

– Составляются, государь.

– Ага, как закончат, всё перебелишь и мне на утверждение.

– Будет исполнено!

– И найди, наконец, Акимова! Где обещанные пистолеты? Как голым хожу, ей-богу.

Я – бюрократ! Настоящий махровый бюрократ без подмесу. Вывод сей сделан из испытываемого при составлении бумаг несказанного удовольствия. Пара надиктованных второпях указов наполнила грудь великой радостью, сравнимой разве что с восторгом при командовании парадом. М-да, ну и привычки достались в наследство. Но, по правде сказать, изживать их рано, тем более текущий момент требует… требует… точности, вот чего он требует.

Помню, капитан Алымов как-то говорил, только шёпотом и оглядываясь по сторонам: «Коммунизм, товарищи красноармейцы, это не только советская власть плюс электрификация всей страны, но прежде всего – строгая большевистская отчётность».

И где же раздобыть человека для такой отчётности? Новоявленный полковник, при всех его достоинствах, не подходит совершенно: молод, романтичен, в голове звон шпаг и марши будущих побед. А вот сыскать кого с чернильницей вместо сердца…

Память услужливо подсовывает образ холёной морды, лучащейся приветливостью и некоторым самодовольством. Лексан Борисыч? Ну уж нет, князь Куракин, как кажется, не задолжал только нищим на папертях, да и то по причине пренебрежения медными деньгами. Такой не токмо Родину, но и меня продаст с потрохами, коли цену дадут. Надо, кстати, разобраться… Вот отчего милейший друг детства проигнорировал приглашение на вчерашний ужин в узком кругу? Знал и списал со счетов? Вот тварь!

– Так в точности и передам, Ваше Императорское Величество!

– Что? – Я в недоумении обернулся к прапорщику новой лейб-кампании, ещё одетому в солдатский мундир, но с офицерским шарфом. – Что передашь?

– То, что Ваше Императорское Величество изволили отказать княгине Анне Петровне Гагариной в аудиенции по причине… Прошу прощения, государь, про самку собаки ей тоже говорить?

Ну ничего себе через две коряги об пень и три раза по столу! Я уже вслух думать начал? Осторожнее, Павел Петрович, ведь обязательно поймут неправильно.

– Передай Аннушке… твою мать… то есть княгине, что видеть её более не желаю! И какого… хм… Почему она не в Милане?

– Не могу знать!

Он не может… А я? Я могу? Всё же могу. Память вновь заявляет о себе, но давлю не вовремя проснувшееся чужое чувство. Аннушка, милая Аннушка… Моё? Цыц, кобелина проклятый! Десяток детей, на башке – лысина, а туда же?

– В шею гони, прапорщик! К чертям собачьим! Чтобы ни одной бабы тут не было!

– И меня, Ваше Величество? – Тихий голос за спиной наполнен непонятной грустью.

Это кого нелёгкая принесла? Как флюгер туда-сюда всё утро кручусь. Но тем не менее оборачиваюсь на знакомые интонации. Маша?

– Сударыня? – Императрица… жена… непохожа на ту, но что-то… Стоит, улыбаясь робко и виновато, будто извиняясь за ночную истерику у разбитых дверей в спальню старшего сына. – Извольте вернуться в свои покои.

– Государь, Вы тут… – Волнуется? – Холодно нынче, вот возьмите…

Только сейчас ощутил озноб. Он появился как-то разом, незамеченный ранее из-за напряжения и общей взвинченности.

– Спасибо. – Протягиваю руку за тёплым плащом с меховой подкладкой и соприкасаюсь с её рукой. – Спасибо, душа моя.

Улыбка ярче. И этот болван мог думать о других женщинах?

– Я беспокоилась. Ночная стрельба, Вы появились и снова исчезли, караул не выпускал… Я боялась за Вас.

Бенкендорф успел выставить охрану? Незаменимых людей не бывает, но у Александра Христофоровича, судя по всему, есть все предпосылки стать первым таким.

– Спасибо. – Сил нет отпустить узкую горячую ладонь. – Спасибо, Маша.

– Вы изменились, Ваше Величество.

Чёртова женская проницательность! Разглядела то, в чём и сам ещё не разобрался. Что ответить? Да, дорогуша, я не император, а боец Рабоче-Крестьянской Красной Армии, и поэтому вместо менуэта с гавотом мы спляшем кадриль под гармошку. Так?

– Что это мы как немцы? Давай уж за-свой, чай не один год вместе.

Оказывается, у неё такие красивые глаза! Особенно сейчас, широко распахнутые от глубочайшего изумления. И опять улыбка тронула губы.

– Нет, уже не немцы. И ты стал другим.

– Это только кажется.

Мария Фёдоровна не находит ответа, только вздрагивает от звуков ударов, раздаваемых гренадёрами особо строптивым арестантам. Плащ сам собой оказывается на её плечах.

– Замёрзла совсем?

– А ты?

– Пустое… Так, может, чайку прикажем?

– Господи! – знакомо всплеснула руками. – Поди с вечера голодный!

И засуетилась в извечной женской заботе: накормить вернувшегося домой мужчину. И неважно, с войны ли, с работы ли…

Завтракали по-простецки, чуть ли не в походных условиях. Видимо, повара или разбежались, убоявшись случившихся событий, или обленились до такой степени, что прямо вот готовые кашевары в Сашкины штрафные батальоны. Впрочем, я и в прошлой жизни (в том смысле – в настоящей жизни) едок непереборчивый, а после бурно проведённой ночи и вовсе могу хоть собаку съесть.

Лакеев прогнал, нечего нарушать некоторую доверительность обстановки, провожая взглядом каждую отправляемую в рот ложку. Пусть и смотрят со спины, но не люблю. Справлюсь сам, чего уж тут. Да и стол почти пустой: горячих всего два – щи да суп, два холодных, четыре соуса, два жарких, пирожных два сорта, десерт… А конфеты? Где, спрашивается, конфеты? Мне за дамой ухаживать, а скотина-кондитер не озаботился приготовить сладкого? В Сибири сгною паскудника!

– Павел?

– Да, душа моя?

– У тебя так переменилось лицо…

– Вздор!

– Вот опять! Ты каждый раз другой.

– И который лучше?

– Не знаю, просто вдруг глаза становятся такими… не знаю, как сказать…

– Добрыми? – пытаюсь свести разговор к шутке.

– Добрыми, – соглашается она без всякой весёлости. – И мудрыми. Даже немного грустными. Так смотрят люди, видевшие смерть.

Вот оно что… Глаза – зеркало души. А кто я есть теперь, кто через них смотрит? Я – рядовой Романов, которому снится жизнь императора, или же император, в воспаленном мозгу придумавший страшное светлое будущее со страшной войной? Ответа нет. Есть? Я – Павел Первый! Павел Первый с половиной… Ещё бы узнать, какая из половин настоящая.

– Так видел.

– Кого?

– Её, смерть. Вот представь: меня вчера убили.

– Не говори так!

– Да-да, убили. Нет прежнего Павла, того, что был когда-то. А новый… новый только рождается. Как водится, в крови и муках.

В ответном взгляде вместо ожидаемой жалости к убогому неожиданное понимание.

– Расскажи.

– О чём?

– Какая она, смерть? Безносая старуха с косой, да?

– Ну почему же? Вполне приличная молодая леди.

– Леди?

Почему я так сказал? Да первое, что в голову пришло, и сказал. Поправляться не буду.

– Мне так показалось. Было в ней что-то английское.

– Леди, значит, – повторила в некоторой задумчивости. – У твоей смерти английское лицо…

Если бы только такое! В виденном мной будущем оно ещё и немецкое, австрийское, румынское, итальянское – разное. И это не считая прочей швали. А тут всего-то делов – англичанка гадит. Естественное состояние, она разве когда-то умела иначе? Ничего, вот ужо Платов доберётся до Индии, возглавив национально-освободительную войну угнетённых индусских ширнармасс против британского колониализма, мало не покажется. Арестованные в русских портах корабли – ещё цветочки…

– Ваше Императорское Величество!

Ну нельзя так орать над ухом, когда я кушаю. Заикой стану или более того – подавлюсь, и осиротеет держава.

– Чего тебе, прапорщик?

Офицер из вновь произведённых лейб-кампанцев щёлкнул каблуками башмаков:

– Там это… – запинается, не зная. как объяснить. – Александр Павлович спрашивают дозволения войти. Попрощаться хотят.

– Зови.

Вот и очередная семейная сцена назревает, с теми же действующими лицами, но без посторонних.

– Ты был с ним суров. – Мария Фёдоровна ни единым словом не упоминает об устроенной в защиту старшего сына истерике. – Не жалко родную кровь?

Сказать: не, не жалко, и что только армия сможет сделать из него человека? Не поймёт и обидится.

– Так нужно, душа моя. Запах пороха быстро выветрит из головы вольтерьянскую дурь, а звон шпаг и пушечный грохот вообще несовместимы с бредовыми идеями господина Руссо.

Александр вошёл и остановился на пороге, то ли ожидая особого приглашения, то ли демонстрируя покорность воле отца-самодура, то ли оценивая эффект, произведённый новым нарядом. По мне, так нормально смотрится. Может, и самому переодеться во что-нибудь казацкое? Мягкие сапоги вместо говнодавов с голенищами выше колен, широкие шаровары… Точно, а то из-за натёртых лосинами ляжек хожу враскорячку. Кафтанчик тоже ничего, только серебряные пуговицы заменить костяными, чтобы снайперы… Ах да, откуда здесь снайперы.

– А ну, поворотись-ка, сынку, какая смешная на тебе свитка!

Сын захлопал глазами. Видимо, готовился ко всему, вплоть до разноса по поводу отсутствующего парика с буклями, но не насмешки. Мальчишка, хоть и давно женатый, всё хочется убедить родителей в способности принимать самостоятельные решения. Одобрительно хлопаю его по плечу, для чего пришлось встать из-за стола и привстать на цыпочки:

– Орёл, мать твою! Машенька, это не тебе. С чем явился?

– Вот, Ваше…

– Титулование для парадов оставь. Ну?

Протягивает сложенный вчетверо лист бумаги:

– Прожект арестантского батальона, государь.

– Штрафного, Сашка, штрафного! – И объясняю уже помягче: – Мы же людям даём возможность искупить, так? И зачем им потом всю жизнь носить титул арестанта?

– Но позвольте… – вскидывает белобрысую голову.

– Не позволю! – пробегаю глазами бумагу. – Зачем тебе старые казацкие «сороки»? Вычёркиваем. Твоё дело не в осадах сидеть да приступы отражать, а… хотя… Ты чухонцев любишь?

– В котором смысле?

– В самом прямом. Забирай своё каторжное войско да отправляйся в Ревель, будешь учиться морской десант отражать. В Ревель я сказал! Чтобы через неделю в Петербурге ни одной сволочи не было! Указ напишу, да… И на эскадру напишу, пусть помогут немного.

– Государь, но Ревельский порт ещё во льду.

– Как так? Кто позволил? – Смотрит как на последнего дурачка. Ладно, для пользы дела можно и подыграть самую малость. – Лёд сколоть – и в Сибирь! Во избежание его возвращения установить батареи на… ну, там сам разберёшься. Всякое иностранное судно, военное или купеческое, подлежит немедленному аресту как возможный пособник неприятеля.

– Льда?

– Кого же ещё? При сопротивлении – уничтожить!

Убежал окрылённый. Мне бы в его возрасте кто сказал «топи всех, а Господь разберётся»… Эх, чувствую, не избежать потом дипломатических скандалов, если намнёт копчик какому-нибудь нейтралу. А плевать, на англичан и свалю, не всё же им с больной головы на здоровую перекладывать.

– Павел?

– Да, дорогая?

– Ты ведь это не всерьёз?

– Насчёт чего, льда или Сашки?

– Того и другого.

За стол уже не хочу, потянет в сон, а спать пока некогда. Неторопливо прохаживаюсь по столовой, заложив руки за спину, и стараюсь не поскользнуться на натёртом до сияния паркете. Объяснить ей?

– Знаешь… просто боюсь.

– Чего?

– Английских ушей в окружении Александра. Нет, конечно же, там шпионы толпами не ходят, самое обидное – не предадут и не продадут, просто ляпнут ненужное в неподходящем обществе. Англоманы, франкофилы, германолюбцы… бывают такие? Уроды, одним словом… Ради желания понравиться иноземной сволочи наизнанку вывернутся. Ага, загадочная русская душа…

– Не понимаю.

– И не нужно. Пусть считается моей придурью.

– Но это не так!

В уме не откажешь. Или в обычном женском тщеславии: кому охота быть замужем за идиотом? Хотя они в большинстве случаев именно таковыми мужчин и считают, но в глубине-то души надеются на обратное!

– Конечно? не так. Но об этом – молчок.

Утро закончилось, и новый день принёс сотни новых забот – казалось, здесь даже птички не гадят без высочайшего на то соизволения. Чего проще – накормить солдат, со вчерашнего вечера перебивающихся сухарями с ежечасно подносимой чаркой? Нет, нужно лично бить морды, снисходя с заоблачных высот до мерзостей обыденной жизни. Мордобитие в коей-то мере подействовало, и плац затянуло дымком от костров. Форменное безобразие и нарушение всего что можно, но кухня не справляется, и над огнём в больших котлах готовили баланду для арестантов – морить их голодом не входило в мои планы.

А какие они вообще, эти планы? Знать бы ещё самому… За что ни ухватись – под пальцами расползается, подобно гнилому сукну. Оставила мамаша наследство: воры, бездельники, лихоимцы, казнокрады, пьяницы. Одним словом – безродные космополиты, прости, Господи. И какая тварь рассказывала когда-то о беззаботной жизни царя-самодержца, сидящего на троне с единственной целью – угнетать да закабалять? Ещё неизвестно где легче, в поле с сохой или во дворце. И где безопаснее.

– Ваше Императорское Величество! – Ну вот, опять кому-то понадобился. – Ваши пистолеты, государь!

Документ 5

«Августейшій Императоръ! Государь Всемилостивейшій!

Воспяти солнце во днехъ Езекіи и приложи житія Цареви. Ты, благодетельное светило Россіи, озаряя ныне насъ животворнымъ воззреніемъ Твоимъ, и чрезъ то въ Тебе самомъ возвращая удаляющееся отъ насъ солнце, прилагаеши намъ житія. Обновляется жизнь наша, и новая къ просвещенію въ сердцахъ нашихъ воспламеняется ревность. Отселе паче и паче процвететъ сей малый ученія вертоградъ, разботеютъ красная его и потекутъ ароматы его.

Такъ вы, юные крины сего счастливаго вертограда, младые питомцы наукъ! взывайте: стани солнце наше, теки по пути мудраго Твоего Царствованія, да будетъ исходъ славы Твоея отъ края небесе; да царствуетъ съ Тобою въ непрерывномъ здравіи и благоденствіи дражайшая и вселюбезнейшая Супруга Твоя, со всемъ Августейшимъ домомъ».

(Резолюция рукой императора: «Денег дармоедам не давать. Павел»)

Глава 4

Неужели принесли пистолеты? Вот ей-богу, безоружным как без штанов себя чувствовал. Шпага не даёт той уверенности, да и фехтовальщик из меня, честно признаться, никудышный. Против офицера с такой же зубочисткой ещё потяну, но обученный солдат в штыковом бою шансов не оставит, тут к бабке не ходи.

– Вот! – Акимов протягивает оружие рукоятями вперёд. – Насилу достал.

– Что же так? – Только сейчас обращаю внимание на слегка потрёпанный вид прапорщика: шапка потеряна неизвестно где, добытый медальон висит криво, мундир порван в нескольких местах, рожа расцарапана. – Не кошки ли тебя драли?

– Никак нет, Ваше Императорское Величество! Пострадал при спасении аглицкого посланника от неизвестных злоумышленников, в знак благодарности вручившего сии пистоли за мгновение до смерти!

– Не ори так, братец, совсем оглушил. И объясни, как же ты англичанина спасал, коли тот помер? Он, кстати, точно помер?

– Не извольте сомневаться, государь, мертвее не бывает. Его собственный секретарь и зарезал, сразу после того как покончил с собою, не выдержав угрызений нечистой совести.

– Чего?!

– Виноват, Ваше Императорское Величество, конечно же, перед тем.

Смотрит честными глазами. Ну чисто агнец, только что заваливший и живьём съевший матёрого волчару. Casus bеlli ходячий… Хотя что, собственно, изменилось? У короля много – так, кажется, говорят? И не думаю, что при наличии живого посла англичане отказались бы от намерений проучить северных варваров.

– Вас кто видел?

Взгляд прапорщика из уставного мигом стал осмысленным. Но что-то мнётся, не решаясь говорить.

– Ну же?

– Разве мы бы посмели без приказа, Ваше Императорское Величество? Добром же хотели, деньги даже приготовили… А они на стук в дверь сразу стрелять начали – троих насмерть да двое ранены. Ну вот и разозлились ребята…

– А ты?

– И я разозлился. Виноват, государь!

– О вине после.

Оживился, неправильно поняв знакомое слово. Оно и верно, без стакана не разобраться в случившемся. Но попробуем.

Итак, что мы имеем? А имеем неизбежную войну с Англией, страшно недовольной моим замирением с Бонапартием. Зачем я это сделал? Интересный вопрос, ответа на который память не даёт – не иначе встал в те поры с левой ноги, или просто захотелось досадить памяти покойной мамаши. Очень уж она негодовала, когда французы последовали её примеру и укокошили законного монарха, укоротив его на голову. Огорчилась намёком?

– Далее сказывай.

Акимов, обманутый в ожиданиях, тяжело вздохнул и взмахнул рукой. По его знаку четверо рослых солдат с натугой поднесли ближе здоровенный ларец, почти что сундук, с висящими печатями.

– Вот прихватили…

– Что это?

– Не могу знать! Только…

– Ну?

– Кабы каверзы какой не было. А ну как порох внутри?

– А фитиль где, и кто поджигать будет?

– А я бы пару пистолетов закрепил, и всех делов, – потом спохватился. – Виноват, Ваше Императорское Величество.

Не верю. Ни этой плутовской морде не верю, ни в то, что англичанин решил обезопасить содержимое таким хитроумным способом.

– Тащите в мои покои, да найдите кого-нибудь, кто открыть сможет.

Специалиста пришлось ждать долго, часа четыре. За это время успел изучить ларец снаружи до мельчайших подробностей, ещё раз плотно позавтракать, подписать два десятка указов, касающихся конфискации имущества заговорщиков, отменить полсотни старых распоряжений и даже переодеться, сменив дурацкий немецкий мундир на нормальное одеяние. И почему раньше так не ходил? Молодой был, наверное, и глупый. А сейчас? Сейчас же из зеркала смотрел бравый казак неопределённого, но более чем среднего возраста, курносый, с лысиной ото лба и до макушки, да ещё и небритый. Какая-то паскудная чахлая растительность топорщилась на подбородке редкими клочками, а будущие усы представляли собой более печальное зрелище. Срамота!

– Простите за задержку, Ваше Императорское Величество! – Явившийся Акимов вытолкнул впереди себя какого-то пожилого мужика. – Вот, механика привёз.

Я ещё раз бросил взгляд в зеркало и досадливо поморщился. Да, лучше и не сравнивать, а то от зависти разлитие желчи в организме случится – у привезённого специалиста борода чуть ли не до пояса дотягивает. И чернее воронова крыла, хоть владельцу её всяко не меньше шестидесяти.

– К Вашим услугам, Ваше Императорское Величество! – со степенностью и достоинством поклонился он.

– Врёт, – громким шёпотом прокомментировал Акимов. – Еле перехватить успел – уже и манатки собирал, намереваясь скрыться.

– Я не скрывался! – Механик запустил руку куда-то под бороду (видимо, во внутренний карман кафтана) и достал скрученную в трубочку бумагу. – Имел предписание…

– Дай сюда. – Бесцеремонно, как и полагается самодурственному самодержцу, забираю документ. Что у нас там?

Ага, вот… Не далее как перед Рождеством я самолично отставил господина Кулибина от места в Академии наук и повелел выматываться из славного города Санкт-Петербурга ко всем чертям собачьим. Нет, формулировка помягче, конечно, но смысл именно таков. А за что? Вот этого в бумаге не указано, просто предписывалось отбыть в Нижний Новгород, в Подновскую слободу, и сидеть там до особого на то распоряжения. Лихо… Ладно ещё в Сибирь земляка не законопатил.

Земляка? А ведь точно! Там, в виденном мною будущем, я родился в Подновье. Или только буду рождён? Впрочем, неважно… Но хорошо помню и место, где стоял когда-то его дом, и школу, построенную заботами и хлопотами Ивана Петровича. Вот забавно: церкви в слободе нет и не было никогда, а школа есть.

– Ну и стоило так горячиться, господин Кулибин? – Бумага летит в растопленный по случаю холодной погоды камин.

– Так ведь приказ, Ваше Императорское Величество? – Тон более вопросительный, чем оправдывающийся.

– И что с того? А самому немного подумать? Коварный враг, пробравшийся к самому подножию престола, способен на любую подлость, дабы ослабить государство Российское! В том числе и подобным образом – удаляя светлые головы, способствующие укреплению и процветанию державы. Но сейчас, когда заговор изменников раскрыт и обезглавлен… Да, обезглавлен! Не время лелеять старые обиды и верить клевете.

А ведь проникся Иван Петрович серьёзностью текущего момента, даже пытается встать во фрунт, копируя манеры бравого гвардейского прапорщика. И одновременно польщён званием светлой головы.

– Акимов!

– Я здесь, Ваше Императорское Величество!

– Передай полковнику Бенкендорфу, чтобы виновный в подложном приказе граф Пален был непременно найден, арестован, и наказан.

– Так ведь убит!

– Кто, Бенкендорф?

– Никак нет, граф Пален.

– Хм… Ну мало ли в России графов Паленов?

Наконец-то до прапорщика доходит смысл моего подмигивания, и он с готовностью восклицает:

– Будет сделано, Ваше Императорское Величество! Дело государственное! Непременно подвергнем мерзавца арестованию! Разрешите исполнять?

– Ступай, братец. Да, и ещё… распорядись там насчёт… – Красноречивый жест понятен без дополнительных уточнений.

– Сию же минуту, государь!

Наврал, дверь распахнулась только через три минуты, и дежурный офицер торжественно провозгласил:

– Наркомовская чарка Его Императорского Величества!

Хм, и когда я успел такое ляпнуть? И вот поди ж ты, услышали и ввели в обиход.

– Заноси, – киваю и показываю на стол. – Только в следующий раз так не кричи, царя заикой сделаешь.

Лакеи, первыми уловившие новые веяния моды, все до одного сменили ливреи на вышитые рубахи, полосатые штаны и смазные сапоги, немилосердно воняющие дёгтем, став похожими на половых из трактиров моего будущего детства. Приходилось бывать с отцом на ярмарке у Макария, насмотрелся. И то, что они принесли на серебряных подносах, вполне соответствовало внешнему виду. Их и моему.

– Поставили? Всё, проваливайте.

Кулибин улыбается с умилением. Ну да, по его староверским представлениям именно так и должен вести себя природный царь-батюшка, изволивший захотеть жить по старине, без бесовских заграничных привычек и ужимок. Суров, но справедлив! Да, это про меня…

– Наливай, Иван Петрович.

Он взял графинчик, чуть помедлил, и признался нерешительно:

– Я непьющий, Ваше Императорское Величество.

– Что, совсем? Грех-то какой…

– Совсем. – Кулибин с опаской перекрестился двумя перстами. – Тонкая механика не терпит дрожания рук.

– Вот как? – Я с некоторым сомнением оглядел тарелки с тонко порезанными окороком, ломтиками сёмги, крохотными, меньше мизинца, солёными огурчиками. В одиночестве пить не хотелось. – И не куришь?

– Человеку от Господа питания дымом не положено.

– А нюхать табак?

– И носом питания не положено.

– Ладно, неволить не буду. – Так и придётся пить одному, как горькому пьянице. Эх, где наша не пропадала!

Не пропала и на этот раз: чистейшая хлебная слеза взбодрила, подстегнула утомлённый бессонной ночью организм и заставила вспомнить о загадочном ларце английского посланника.

– Вот, Иван Петрович, взгляни. Гвардейцы мои опасаются заложенного взрывающегося механизма, если он там есть, конечно. Вот ты и должен определить. Ну и открыть, разумеется.

Механик, увидев вышеозначенный предмет, сразу подобрался, живо напомнив кота, засевшего в засаду у мышиной норки. Разве что коты не облизываются в предвкушении и не потирают радостно лапы.

– Забавная конструкция, забавная. – С этими словами Кулибин раскрыл принесённой с собой кожаный сундучок. – И очень напоминает польский подарок князю Шуйскому.

– Не слышал про такой.

– Давно было, ещё во времена Иоанна Васильевича.

– И?

– И прислали они во Псков похожий ларец, а в нём – пуд пороха да десяток заряженных пистолей.

– Сволочи.

– Не то слово, государь! – Иван Петрович извлёк из сундучка что-то, напоминающее половинку бинокля. – Только у них не получилось. Ага, и сейчас им хрен на рыло.

– Что?

– Простите, Ваше Императорское Величество! Извольте глянуть.

– Куда?

– Вот, – протягивает свой хитрый агрегат. – Это ночезрительная труба господина Ломоносова, слегка мной усовершенствованная и приспособленная к разглядыванию мельчайших деталей. Ежели вот тут покрутить…

Будет он мне объяснять. Я что, в школе микроскопом не пользовался? Там, правда, поудобнее самую малость.

– Видите?

– Ничего не вижу. А чего там?

– Так вот же… – Тыкает пальцем в одну из печатей. – Она закрывает отверстие, из которого вылетает пуля.

– Зачем?

– Чтобы убить того, кто попытается открыть. – Голос у механика мягкий, выказывающий многолетнюю привычку объяснять великосветским идиотам прописные истины.

– Да я не об этом. – Теперь бы самому набраться терпения. – Как сам посол собирался открывать ларец?

– По всей видимости, никак не собирался, государь. Заметили крупинки пороха, застрявшие в завитушках? Вот!

Сапёры-самоучки, мать их за ногу! И что самое обидное, у покойников уже ничего не спросишь. А хотелось бы… Если только… если только ларец не предназначался для расплаты с заговорщиками. В этом случае всё сходится: весу в нём, будто и впрямь золотом набит.

– Конечно, большой «бум» – и концы в воду!

– Вы гений, Ваше Императорское Величество! Действительно, зачем изощряться, когда можно опустить в воду для смачивания порохового заряда.

Льстит. Спишем на слишком долгое пребывание при мамашином дворе, когда без целования сиятельных задниц вовсе никак.

– Ну так займись.

Неожиданно образовавшаяся бездельная минутка оказалась весьма кстати. Все бегают, суетятся, а я сижу себе в мягком кресле, закинув усталые ноги на низенький столик, и осматриваю преподнесённые прапорщиком Акимовым пистолеты. Забавные игрушки, и, что удивительно, без всяких украшений. Такое ощущение, что большинство деталей отштамповано, а красота принесена в жертву простоте и скорости изготовления. И, тем не менее, считаются лучшими. С чего бы это? И на какое захолустье рассчитывает неизвестный мне Симон Норч, выпуская сей куриоз?

Зарядил. Немного подумав, попытался разрядить. Не получилось, то ли привычки нет, то ли руки кривые. Ничего, вернётся Кулибин, попрошу его о помощи, чай не откажет императору. Кстати, а сундучок так и остался стоять на полу, ненавязчиво так маня откинутой крышкой. Хм… одним только глазком гляну, и всё. А что, он бы и сам мне всё показал, не так ли? Ничего же брать не буду, просто интересно.

Так, микроскоп ночезрительный я уже видел, а это что такое? На немецкую гранату-толкушку похожа, может, она и есть? Потом спрошу. Пузырьки какие-то… Так он ещё и лекарь?

– Осторожнее, государь!

Ну вот, кто просил говорить под руку? От неожиданности пузырёк выскальзывает из пальцев и падает мне на колени. И чего орёт?

– Не двигайтесь!

Кулибин бледный, с выпученными безумными глазами, кажется, даже борода дыбом встала. Бросается к злополучной склянке, схватил, прижал к груди, отпрянул, закрывая её всем телом.

– Иван Петрович, какой бес в тебя вселился?

Долго не отвечал, только было видно, как вздрагивают его плечи. Наконец обернулся, держа руку за спиной, и попытался объясниться, сильно притом заикаясь:

– Это… это… опасно. В-в-взрыв!

– Чего нахимичил? – Ой, беда прям с этими учёными. – Философский камень добыл?

– Нет, Ва… Ва… нет, государь. Это ртутный порох.

Мать! Если это то самое, о чём я подумал… да мне бы оторвало всё напрочь…

– Ну-ка поподробнее.

Объяснил. Примерно это же нам рассказывал капитан Алымов на занятиях, но почему-то утверждал, что гремучую ртуть придумали англичане. Украли изобретение? А чего, с них станется. У-р-р-роды!

– И что теперь с тобой делать?

– В Сибирь? – Иван Петрович заглядывал в глаза с некоторой надеждой на положительный ответ.

– Слишком легко хочешь отделаться. – Грустное молчание, сопровождаемое тяжёлыми вздохами. – А работать кто будет, Пушкин?

– Нельзя в пушки. – Механик явно неправильно понял окончание фразы. – Ствол разрывает сразу.

– Так ты ещё и вредитель?

– Но…

– Никаких но! Какие есть предложения по использованию изобретения в военных целях?

– Значит…

– Иван Петрович, не зли государя-императора, то есть меня. Сроку тебе – неделя. Вопросы?

– А что с золотом делать?

– С каким золотом?

– Из ларца аглицкого посла.

– И много там?

– Ещё не подсчитывали, но пуда полтора будет. И пороха столько же.

Да, Иудина доля в последнее время изрядно выросла. Интересно, могу я считать эти деньги своей законной добычей, или в глазах просвещённой Европы буду выглядеть обычным грабителем? Для необычного сумма слишком маловата, честно признаться. А если поступить по-рыцарски, как подобает особе благородного происхождения, и вернуть ларец англичанам? Вроде как намёк: мол, чужого не надобно, но и своего не отдадим. А не жирно ли им будет?

– Пойдём-ка, Иван Петрович, посмотрим. На месте и определимся.

Вот оно, вражье золото. Оно же – презренный металл, кровь войны и её вечный двигатель. Даже гвинейских монет не пожалели за мою бедную голову. И несколько толстенных промокших пачек банкнот, похожих на обвязанные верёвочкой кирпичи. И аккуратные пакетики из навощённой бумаги. Сам заряд остался цел, пострадала лишь затравка на полках замков, что должны были сработать при открывании крышки. И никаких пистолетов. Экономят что ли?

Кулибин показывает на предохранительный механизм:

– Всё же можно было открыть.

Ясен пень, чай не дураки англичане, чтобы бомбу золотой картечью снаряжать. Ладно, мы ведь тоже не лаптем щи хлебаем.

– А не сделать ли нам, Иван Петрович, некий финт ушами?

– Это как?

– Сейчас расскажу.

Документ 6

«Петербургские ведомости»

– Выключенному из Великолуцкого мушкетерского полку прапорщику Шафоростову, просившему определения в полки московской дивизии, по высочайшему повелению, объявляется, что он, будучи один раз выключен из службы за лень, более никуда определен быть не может.

– Отставному прапорщику Марцынкевичу, просившему об определении паки в службу, объявляется, что он, будучи отставлен по его собственному прошению, должен оставаться в том состоянии, какое сам себе добровольно избрал.

– Могилевскому купцу еврею Бениовичу, приносившему жалобу на жителей города Галаца, ограбивших его в прошлом году, объявляется, что как город Галац находится под владением турецким, то и предоставляется самому ему искать своего удовлетворения у турецкого правительства.

– Отставному капитану Вельяминову, просившему позволения носить мундир, объявляется, что как оного ему при отставке не дано, то при том и остаться он долженствует.

– Выключенному из Тамбовского мушкетерского полку подпоручику Волкову, просившему об определении в Малороссийский гренадерский полк, отказано за прихоть.

– Выключенному за лень и нерадение из службы прапорщику Оглоблину, который просил о принятии его по-прежнему в службу, отказано для того, что в оной ленивые и нерадивые терпимы быть не могут.

– В пансионе Августа Вицмана, в Погенполевом доме близь Синего моста под № 106, продается новая книга под названием «Золотая книжка, или Собрание новых, доказанных, легких, редких и любопытных хозяйственных опытов и искусных действий к пользе и удовольствию каждого… № 55. Узнать, сколько весу в быке, не свесивши его. № 56. Способ выращивать морковь толщиною в руку, а длиною в аршин. Выучить кошку в одну минуту писать на 3-х или на 4-х языках». Сия книжка продается по 5 руб., и кто купит ее по 1-е мая сего года, тот 2-ю часть получит безденежно; для чего при покупке 1-й части будут розданы билеты. Кто же до истечения сего времени ее не купит, тот не прогневается, если и за вторую часть принужден будет заплатить столь же дорого.

– Издана книга под названием «Любовь – книжка золотая. Люби меня хотя слегка, но долго». Творение сие вообще такого рода, какового еще на нашем языке поныне не было. Так отозвались, и при той назвали «золотой книжкой» в одно слово, как бы согласясь, двое знатоки словесности, читавшие оную в рукописи до издания. Книжка сия почти вся, а паче первые листки ее состоят из притчей (иносказательного содержания). И так, дабы уразуметь прямой смысл, который, впрочем, весьма забавен и любопытен, необходимо нужно читать ее не скорохватом, не борзясь, как обыкновенно читаются романцы, или как некоторые мелют дьячки, что ни сами себя, ни слушатели их не понимают. Итак, читай и внимай. Впрочем, любо – читай, а не любо – не читай. Ты и сам, читатель, думаю, той веры, что на всех угодить и критики избежать-мудрено. Человек есть такое животное, которое любит над другими смеяться, и само подвержено равно насмешкам».

Документ 7

«Из дела осуждённого мещанина Радищева:

…Нет, ты не будешь забвенно, столетье безумно и мудро,

Будешь проклято вовек, ввек удивлением всех,

Крови – в твоей колыбели, припевание – громы сраженьев,

Ах, омоченно в крови ты ниспадаешь во гроб;

Но зри, две вознеслися скалы во среде струй кровавых:

Екатерина и Петр, вечности чада! и росс.

Мрачные тени созади, впреди их солнце;

Блеск лучезарный его твердой скалой отражен.

Там многотысячнолетны растаяли льды заблужденья,

Но зри, стоит еще там льдяный хребет, теремясь;

Так и они – се воля господня – исчезнут, растая,

Да человечество в хлябь льдяну, трясясь, не падет.

О незабвенно столетие! радостным смертным даруешь

Истину, вольность и свет, ясно созвездье вовек;

Мудрости смертных столпы разрушив, ты их паки создало;

Царства погибли тобой, как раздробленный корабль;

Царства ты зиждешь; они расцветут и низринутся паки;

Смертный, что зиждет, все то рушится, будет все прах…»

Глава 5

Холодное месиво под ногами, состоящее из снеговой каши пополам с конским навозом, вылетало из-под растоптанных сапог на таких же товарищей по несчастью, идущих в строю рядом. И чавкало в такт:

– Дурак, дурак, дурак…

А кто же ещё, как не он? Как назвать человека, человеком с недавних пор не считающегося? Бывшие… Так их всех две недели назад окрестил командир батальона, званием всего лишь прапорщик, но называемый исключительно по имени-отчеству.

Александр Павлович был краток и немногословен, перед строем он сказал лишь одно:

– Мы все бывшие. Выхода два: умереть с честью… – Тут сделал паузу. – Или без неё. Желающие сделать это могут начать прямо сейчас.

Тогда ещё никто не понимал, для чего унтер-офицеры из «постоянного», как их назвали, состава выдали каждому по крепкому шёлковому шнурку. Осознание пришло на следующее утро, когда после марша в семьдесят вёрст сразу шестеро были найдены повесившимися. Второй выход – вот он. Александр Павлович запретил снимать удавленников – они так и остались покачиваться на ветру в безвестной деревушке, определённой батальону на ночлег. Остались, а под ноги им были брошены обломки их собственных когда-то шпаг. Отчего их не сломали ещё при лишении дворянского звания? То неизвестно, разве что государь Павел Петрович всегда слыл бережливым и экономным даже в мелочах?

А могли ли унтер-офицеры воспрепятствовать самоубийствам, продолжившимся и в последующие ночи? Наверное, могли. Но не сделали этого.

– Привал! Привал, господа штраф-баталлионцы! – донеслась из головы колонны долгожданная команда.

Отдых. Значит, позади остались пройденные с утра вёрсты, и впереди ждёт горячий обед из новомодных изобретений господина Кулибина – походных кухонь, поставленных на сани. Пышущие жаром и дымом, лужёные изнутри железные бочки не позволили протянуть ноги в пути от бескормицы, исправно снабжая пищей, но они же и заставляли выдерживать непомерную скорость марша – не приведи Господь оттепель, и тогда… Что будет тогда, представлять не хочется. Никому.

Александр сидел на брошенной в снег охапке соломы и вяло ковырял деревянной ложкой в котелке, вылавливая из постных, несмотря на пасхальную неделю, щей кусочки осетровых молок. На жалобы штраф-баталлионцев о невозможности справить даже Светлое Христово Воскресение назначенный в батальон священник, похожий на недоброй памяти Емельку Пугачёва, только ухмыльнулся и изрёк:

– Поститься да разговляться живым положено, мёртвые вообще ничего не едят, мы же – посредине.

Как он сам сюда попал, батюшка не рассказывал, но увидев, как однажды на привале успокаивал штрафников, за неимением оружия затеявших дуэлирование на кулаках, можно было догадаться. Уж больно ловко орудовал выскользнувшим из рукава кистенём, что наводило на некоторые мысли, в основном грустные. Покалечить, правда, никого не покалечил. Вот и сейчас коршуном кружит… миротворец.

– Васька, скоро там?

– Сей момент, Ва…

– Смотри у меня! – Опальный Великий Князь погрозил кулаком нерасторопному, как показалось, денщику и вновь погрузился в раздумья, лишавшие аппетита.

И зачем отец всё это устроил? К чему бешеная гонка, после которой из двадцати двух генералов в живых остались только шестеро? Кто недавно сам попрекал за погубленный цвет армии? И не проще ли было просто казнить заговорщиков, не подвергая излишним мукам? И для чего в тянущемся позади обозе везут шпаги? Ну, насчёт последнего высказано недвусмысленно, но вот на остальные вопросы ответов просто нет.

– Кофей готов, Ваше Высочество! – Добровольно отправившийся с Александром денщик продолжал упорно титуловать его как и прежде, опуская, однако, запрещённое «Императорское».

– Спасибо, братец. – С благодарным наклоном головы принял дымящуюся кружку. Поднёс к лицу. Запах дома и запах былой свободы. Кофе – это единственное послабление, которое себе позволил прапорщик Романов, отказываясь от остальных.

– Портянки вот ещё сухие. – Солдат достал из-за пазухи свёрток. – Тяжко ведь…

– А тебе?

– Ништо, Ваше Высочество. – И засмущался своей браваде. – На плацу потруднее было, а тут… Налегке, опять же – харчи добротные, мундир вот тёплый.

В доказательство он попытался расстегнуть воротник кафтана, цветом и кроем напоминающего крестьянский армяк, но с пуговицами, хотел показать, что даже жарко.

– Не хвались, у меня такой же.

– Виноват, Ваше Высочество!

Угу, виноват он… Чего уж виноватиться, если весь Петербург был повергнут в изумление и ужас новым обмундированием? Из-за него, кстати, и задержались, отыгрывая теперь упущенное время. Нет, не из-за изумления – ждали, пока построят мундиры на четыре сотни человек. А потом вывели всех на Сенатскую площадь…

И у многих из собравшихся на невиданный позор сжималось сердце за горькую участь отца или брата, многие губы шептали проклятия злому тирану, по иронии или ехидству приурочившему оглашение приговора к мартовским идам. Да, шептали… недолго шептали – тем же приговором семьи штрафников выводились в мещанское состояние и определялись к государственным работам. Каким? То Господь ведает. И только нацеленные пушки да штуцеры Багратионовых егерей удержали осуждённых на месте, о чём большинство сегодня жалело.

Александр в раздражении бросил кружку и встал.

– Останься здесь, – приказал вскинувшемуся было следом денщику, а сам пошёл к дороге, где строгие унтеры уже строили в колонну своих подопечных.

Шёл, оглядывая хмурые серые лица, заросшие многодневной щетиной. Видел с трудом расправляемые спины бывших блестящих полковников и генералов, нетвёрдые шаги недавних сенаторов… Внимание привлёк знакомый по прошлой жизни худощавый молодой человек, почти ровесник, при попытке подняться с земли кусающий губы.

– Вам дурно, Александр Андреевич?

Тот вскинулся, прижав руку к груди, и в отрицании покачал головой:

– Всё в порядке, Ваше Высочество.

– Но я же вижу!

– Пустое, не стоящее Вашего внимания минутное недомогание. Оно уже прошло.

– Не спорьте с командиром! – оглянулся в поисках кого-либо из «постоянного состава». Или всё-таки охранников? – Унтер, поди сюда!

– Я, Ваше Высочество! – тот вытянулся, одним глазом преданно поедая Александра, а вторым продолжая следить за построением.

– Рядового… – Покатал на языке непривычное слово. – Рядового Тучкова до вечера разместить при походной кухне.

– Никак не положено. – Вояка оставил бравый вид и сменил его суровостью. – Приказом государя Павла Петровича предписано…

– Я знаю, что там предписано!

Унтер-офицер тем временем достал из кармана бумагу и процитировал дословно:

– Гнать засранцев маршем, а тако же в хвост и в гриву, со всею пролетарскою беспощадностию, исключения делая токмо преискуснейшим стрелкам винтовальным, дабы избежать последующего дрожания телесного.

– Сие ко мне не относится, – слабо улыбнулся бывший гвардейский полковник. – Когда брата пришли арестовывать, я по их подпоручику с семи шагов промахнулся. Не беспокойтесь, Ваше Высочество, сил для ходьбы ещё достаточно.

– И всё же…

– Не стоит забот, право слово. Дойду.

– Погодите, – внезапно оживился унтер. – А не был ли тот подпоручик невысокого росту, поперёк себя шире, с редкими зубами, да рыжий?

– Не разглядывал, но вроде бы похож, – ответил Тучков.

– Да что же вы сразу-то не сказали, ваше благородие?

– О чём?

– Так ведь эта гнида… ой, простите, подпоручик Семёновского полка Артур Виллимович Кацман, тварь остзейская, празднуя чудесное избавление от смерти, изволили напиться допьяна и утонуть поутру в проруби на Мойке. Радость-то какая, ваше благородие! – И тут же, перейдя на крик, проорал в сторону обоза. – Митроха, тёмная твоя душа, подай сани господину рядовому!

…День в дороге тянулся неимоверно долго, но когда колонна наконец-то остановилась на ночлег в забытой даже чёртом чухонской деревушке, снедаемый любопытством Александр Павлович поспешил найти бывшего полковника. Заинтригованный совершенно, он обнаружил штрафника в преинтереснейшей ситуации – за столом, с кружкой чего-то подозрительно пахнущего, в окружении унтеров, с раскрасневшейся физиономией.

– Смирна-а-а! – рявкнул заметивший высокое начальство егерь, заставив в очередной раз поморщиться.

Зачем изображать показное рвение, если исполняешь приказы командира батальона только тогда, когда они не расходятся с неведомым, но изложенным на бумаге предписанием? Заглянуть бы в него хоть одним глазком… Нет, лишь виновато разводят руками, но при случае обязательно цитируют краткие выдержки. И что же в двух третях, что ещё не услышано?

«Какое трогательное единение с народом, – с небольшой завистью подумал Александр, приветливо улыбаясь. – Вполне себе гармония, предмет мечтаний господина Руссо».

– Ваше Высочество, тут… – смутившийся Тучков не договорил.

– Полно вам, Александр Андреевич, лучше к столу пригласите.

Пригласили, подвинулись, втайне гордясь, что не погнушался. Да что втайне, на лицах написано – запомним и детям передадим! И тут же сунули в руку глиняную кружку, которую сиятельный прапорщик опрокинул единым духом. И застыл, тщетно силясь вздохнуть.

– Это что, из рыбьей чешуи делают? – спросил хрипло и сам удивился внезапно севшему голосу.

– Чудной народец эти чухонцы, – откликнулся сидевший рядом егерь и заботливо подвинул деревянное блюдо. – Закусите, Ваше Высочество.

Александр не отвечал, чувствуя мерзкий вкус во рту, зажёгшийся огонь в желудке, и невиданное умиление в душе. Ощутил себя плотью от плоти земли русской, частичкой соли её и… и… и псом поганым, предавшим и продавшим родного отца. Забылись и мама-немка, бабушка-немка, ещё одна бабушка – тоже немка, дедушка… вот тут лучше считать наполовину немцем, не то ведь и досчитаться можно! И осталась навеянная дрянной чухонской водкой обыкновенная русская тоска… А может, и не обыкновенная…

– Закусочки вот, – продолжал беспокоиться сосед. – Знатная закусочка!

Лукавил усатый чёрт! В сравнении с ужином штрафников стол унтеров выглядел неожиданно бедно: гороховая каша с салом, сухари, сало уже без каши, несколько крупных луковиц, пара дюжин печёных яиц в глубокой миске. Зато есть пузатый кувшин. Сменяли на харчи?

Заметив недоумение, егерь скользнул взглядом по отгораживающей угол занавеске, за которой угадывалось какое-то шевеление:

– Мальцы там голодные, Ваше Высочество. Вот мы и немного…

Пёстрая от заплат тряпка колыхнулась, открыв худую чумазую мордочку.

– Поди-ка сюда, – позвал Александр, нашаривая в кармане серебряную полтину. – Держи.

– Не понимают они по-нашему.

Но мальчуган лет шести оказался сообразительным – подбежал, выхватил монету и тут же юркнул обратно под всеобщий одобрительный смех.

– Вот, а ты говорил – не поймёт.

– Чужое брать, тут сообразительности не надобно, – унтер вздохнул. – А медью лучше бы было… отберут ведь.

– Кто?

– Управляющий ихний и отберёт.

– Да как он посмеет?

– Недоимки, Ваше Высочество.

Александр стукнул кулаком по столу, хотел что-то сказать… и промолчал, потянувшись к кувшину.

Утром командир батальона проснуться не смог, поднялся только к обеду, мучимый головной болью, стыдом за беспомощное состояние и провалами в памяти. Сунувшийся с помощью Василий был обруган нещадно с посулом драния батогами на ближайшем привале.

– Так уже, Ваше Высочество, привал.

Александр представил вопли, которые могли бы производиться денщиком при экзекуции, вздрогнул, и вяло отмахнулся:

– Батоги отменяю. Но всё равно поди прочь.

Обнаружившийся на тех же санях Тучков облизал сухие губы и посоветовал, осторожно выговаривая слова:

– Пётр Великий опохмеляться не запрещал.

– Точно ли так?

– Прямого указа не издавал, конечно. Грозен был государь, ничего не скажу, но ведь не зверь же какой?

– Вы определённо в этом уверены, Александр Андреевич?

– Поправление здоровья командира не может не послужить ко благу Отечества. Васька, чарки где, ирод?

И впрямь попустило. Прапорщик в скором времени смог оглядеться, не опасаясь подступающей дурноты и не борясь с головокружением. Колонна только что остановилась, и штрафники уже толпились у кухонь, подставляя котелки походным кашеварам. В желудке громко квакнуло, и уловивший намёк Василий тут же выставил командирскую долю, до того заботливо укрываемую под лежащим в санях бараньим тулупом.

– Опять щи?

– С головизной, Ваше Высочество. Да оттаявшие кулебяки к ним.

– Прочь с глаз моих, аспид! А котелок оставь.

Покончивший со своими щами и уже уничтожающий перловую кашу Тучков скромно заметил:

– Ну не померанцами же нас угощать. А тут весьма дёшево и сытно – бережёт государь Павел Петрович штрафной батальон.

– Бережёт? – изумился Александр и опустил ложку. – А как назвать вот это вот… э-э-э… смертоубийство?

Бывший полковник пожал плечами:

– Закалкой?

– Объяснитесь.

– Ну… мне, во всяком случае, наше сегодняшнее положение напоминает изготовление клинка: бьют, мнут, бросают в воду…

– Но умершие по дороге? Но покончившие с собой? Да, я приказал сломать их шпаги и так бросить… но понять и принять не могу.

– Отжигают примеси, Ваше Высочество. Уходит окалина, остаётся булат. И мы, мнится, остриё того клинка.

– Вы так говорите, Александр Андреевич, будто одобряете… vous comprеnеz?

– Oui mais… Но отчего бы быть недовольну? Отечеству понадобилась моя жизнь? Что же, я готов отдать её там, где оно находит нужным.

– Помилуйте, полковник…

– Бывший полковник.

– Вот именно! Вас не заботит то, что вместо Отечества приказ исходит от безумного императора? Да, он мой отец, но ведь безумен же, согласитесь?

– Не более нас с вами, Ваше Высочество. – Тонкие губы Тучкова чуть дрогнули в улыбке. – Ужели скорбный умом смог бы организовать то, чему мы свидетели сейчас? Нет, не наш батальон, хотя и его тоже.

– Не вижу причин вашего энтузиазма, Александр Андреевич. Не изволите просветить? И отчего, в таком случае, вы оказались здесь, среди осуждённых заговорщиков?

– Судьба, – усмехнулся штрафник. – По чести сказать, я и о заговоре не знал совершенно, а за оружие взялся лишь защищая старшего брата.

– Убит?

– Николай только ранен и оставлен до излечения в Петропавловской крепости. Но вернёмся к вопросу, Ваше Высочество. Единственно сначала постарайтесь ответить на мой… Мог ли безумец так своевременно собрать врагов своих воедино, причём именно самых нужных врагов, вынудить их к выступлению в самый удобный для себя момент и нанести решительный удар? И заметьте, наиболее жестоко пострадали лица, живущие торговлей с Англией. Или указ о конфискации имущества просто так появился, под действием воспалённого мозга? Нет, уверяю Вас, там миллионы, а они случайностям не поддаются. И не удивлюсь, если окажется, что планы императора далеко превосходят моё скромное воображение.

– Вы думаете, Александр Андреевич…

– Несомненно! Единственным выстрелом государь Павел Петрович убивает даже не двух, а кабы не меньше десятка зайцев. Некоторое поправление финансов за счёт реквизиций, это раз. Вторым можно считать уничтожение всяческой оппозиции: любой голос против будет подавлен жесточайше, не вызывая при этом удивления. А какой щелчок по носу надменным англичанам? А и не щелчок – бомба, брошенная в крюйт-камеру каждого корабля, британского, разумеется. Сколь долго продержится их флот без поставок русского леса, мачт, пеньки, железа, воску? То-то и оно! А милейший граф Пален, по слухам, ведающий контрабандой в нарушение блокады, убит…

– Случайность.

– Да? Случайность, подкрепленная пулями и штыками гвардейцев полковника Бенкендорфа? Согласен, тогда ещё прапорщика… Но не намекает ли неожиданный взлёт сего юноши о действиях, заранее с императором оговоренных и выполненных с чрезвычайной скрупулёзностью? Хорош же случай – именно в ночь, назначенную заговорщиками, в Михайловском замке ни с того ни с сего оказывается совершенно непредусмотренная рота Семёновского полка.

– И та повторная присяга вечером…

– Служила лишь предостережением Вам, Ваше Высочество. От излишне резких и необдуманных действий. Иначе не объяснить, разве что…

– Что?

– Нет, пустое… Мне не в силах угадать мысль гения, каковым, несомненно, Ваш батюшка является. Может быть, просто пожалел?

Бывший наследник престола зябко поёжился. Это что, смерть взмахнула своей косой и остановила её? Или мрачное орудие пролетело над головой, лишь слегка затронув и обдав могильным холодом? Слепец! Нет, это он сам слепец и безумец, если умудрился проглядеть такое. А всё бабка Екатерина… старая блудливая сучка… Сама померла, ещё и внуков решила на тот свет прихватить? Её выкормыши всё и затеяли…

– Продолжайте, Александр Андреевич. Извините, задумался. Вы можете предположить нашу дальнейшую участь?

– А что в ней неясного? Выжившим – слава, погибшим – прощение. Погибшим в бою, разумеется, а не как нынешний бумагомарака.

– Кто?

– Вам не докладывали? Ах да, о чём это я… Нынче ночью повесился известный сочинитель Радищев. И представьте себе, Ваше Высочество, жердь, к которой был привязан шнурок, оказалась осиновой. Воистину кесарю – кесарево, а Иудушке – иудино.

– Не любите сочинителей?

– Ну почему же? И самого порой на вирши тянет, не без греха, однако. Но не его ли трудами, грязным пасквилем, оплаченным из известно чьего кошелька, оказались смущены многие юные умы, в сей колонне пребывающие? Верно говорю: накипь уходит.

– Вы жестоки, Александр Андреевич.

– Рационален, Ваше Высочество, не более того. Нас ждут впереди сражения, и я не хотел бы иметь за спиною подобных… подобных… Да, подобных! Умереть не боюсь, но от руки подлеца было бы обидно. Но слава Господу, – Тучков перекрестился, и Александр последовал его примеру. – Слава Господу, государь побеспокоился об этом. И ещё, эти вот шнурки… Согласитесь, что господам вольтерьянцам и вольнодумцам трудно будет объявить самоубийц павшими в борьбе с ненавистной им тиранией. Нет, Ваше Высочество, план императора настолько безупречен, что поневоле склоняешь голову перед его величием.

Бывший полковник замолчал, предавшись ожесточённому почёсыванию, и командир невольно поддался подобной заразительной слабости – всё же ночёвки в деревнях и на мызах не могли пройти бесследно.

– Ничего, – успокоил Тучков, заметив движения прапорщика. – Придёт и в сии места цивилизованность. А в Ревеле бани есть?

– Должны быть.

– Потерпим ещё два перехода, Ваше Высочество?

– Потерпим, Александр Андреевич, pourquoi бы не чаво?

– Простите?

– Чаво, говорю…

И оба рассмеялись удачной шутке.

Глава 6

– И позвольте поинтересоваться, граф, каким образом предполагается удовлетворять потребность армии при этакой скорострельности? Ведь ежели судить по представленным образцам, обыкновенный солдат сможет сделать в минуту не менее десяти выстрелов!

– Больше, особливо если это обученный солдат.

– Вот именно!

Господи, как же мне не хватает Бенкендорфа, отосланного с особым заданием, о котором вслух лучше и не говорить. Нет, не предательства боюсь – засмеют. Эти вот спорят, а Александр Христофорович чуть не каждое слово почитал божьим откровением, но, как ни странно, твёрдо настаивал, если видел явную ошибку. Незаменимый человек, к тому же не делающий вопросительное лицо при незнакомых выражениях. Эти же… Ах да, повторяюсь.

Что ещё сказать? В неделю, ему отведённую, Кулибин, разумеется, не уложился. Их три прошло, прежде чем получилось нечто, что можно предъявить пред государевы очи. Зато вместо присущего всем без исключения изобретателям самодовольства чувствует себя смущенным из-за нарушения высочайшего приказа. Ругать и выражать недовольство не стал, наоборот, одобрил и вознаградил, возведя в графское достоинство. А что, ужели не заслужил? Получил же литератор граф Толстой орден из рук самого товарища Калинина, а от этого толку, почитай, много больше будет. С бородой, впрочем, Иван Петрович расставаться категорически отказался, чем вызвал определённую зависть в обществе и десяток доносов на августейшее имя. Забыли люди про первый кнут? Напомню ужо…

В данный момент механик походил более всего на укротителя диких зверей, втолковывающего что-то учёным обезьянам – именно такое впечатление производили его собеседники. Я ни при чём, хоть и не ахти какой красавец, но всё же… А вот Аракчеев, он тоже граф, оказывается, напоминал поднявшуюся на дыбы гориллу, неизвестно почто обряженную в военный мундир. Фёдор Васильевич Ростопчин – тот с мартышкой схож, только крупнее. И оба при параде, орденах и лентах, едва прикрытых прусским плащом на рыбьем меху. Морозоустойчивые у меня генералы, однако. Ничего, поморозят сопли на сыром ветру, живо поменяют форму одежды на более приличествующую климату. Специально до обеда здесь продержу!

Здесь, это на небольшом стрельбище, устроенном прямо на льду безымянной речушки близ Санкт-Петербурга. Вернее, название есть, но не царское это дело – каждый ручей знать в лицо. Высокий противоположный берег служил неплохим уловителем пуль, а местность на несколько вёрст была оцеплена гвардейцами, в нарушение моих же уставов одетыми в тёплые полушубки, подшитые кожей валенки, да папахи наподобие казацких. Они и не противились новой форме – пар костей не ломит, а хоть и апрель начался, но погоды вполне зимние стоят.

Семёновцы с любопытством косились издалека на странное оружие в руках Кулибина, и видно было, как шевелятся губы, сопровождая подсчёт количества выстрелов. И удивлялись. Да и я бы удивился, если бы не видел в своём будущем ружей с гораздо большей скорострельностью. До пулемёта изделие Ивана Петровича, конечно, не дотягивало, но с трехлинейной винтовкой при определённом допущении сравнимо. Вот если бы ещё сделать так, чтоб не приходилось закладывать заряды поодиночке… Недостижимая мечта, притом для бумажного патрона. Ну не колокола же, по примеру прадеда, переливать? Он – на пушки, я – на гильзы…

– Так вы не ответили на вопрос, граф, – продолжал настаивать Аракчеев, тайком сморкаясь в широкий рукав. – Какое количество ружей нового образца способны поставить наши заводы? И заряды… Потребность в них возрастёт многократно, не так ли? Каким образом всё это будет производиться?

– Если на то будет Высочайшее соизволение… – Кулибин делает паузу, и взгляды трёх пар глаз скрещиваются на моей августейшей персоне. Слово-то какое гадкое, прости, Господи!

А чего опять я? Ужели свет клином сошёлся?

– Дай-ка сюда! – Делаю вид, будто без самоличного испытания не то что ответов не будет, а и сам мир рухнет, провалившись в тартарары.

Ухватистая штука, особенно если, взявшись за ствол, хорошенько треснуть супротивника по башке прикладом. Штыка, по счастию, нет. А как стреляет? Отодвигаю руку Ростопчина, почтительно подающего патрон, и надеваю сумку с зарядами: если испытывать, то испытывать настоящим образом! Затвор тугой, он, как пояснял изобретатель, сжимает пружину ударной иголки и одновременно взводит курок. Ага, а куда тут совать? О, вроде разобрался… Приступим?

Мишени, представляющие собой обряженные в английские мундиры соломенные мешки на шестах, ровно в полутысяче шагов. Попаду? Пуля, во всяком случае, долетит. Забавно… Рассказывая вчера о её устройстве, граф Иван Петрович вдруг засмущался, понизил голос до шёпота, а само название вообще произнёс на ухо. Посмеялись и утвердили новое наименование боеприпаса: «грибная шляпка». Солдаты потом всё равно переиначат на старый лад, ну и пусть, зато в заграницах головы изрядно поломают, гадая, как сей частью организма можно выстрелить из ружья.

Ложусь прямо в снег, вызвав удивлённые взгляды. Ну да, они же тут привыкли стоя стрелять… нет уж, на фиг надо. Прицел непривычный: мушка неизвестно для чего заключена в кольцо, а сам целик сделан вообще в виде короткой трубочки. Непривычно, но очень удобно. Навожу мишени в грудь… Блин, а у спускового крючка совсем нет свободного хода… Выстрел! Нормальная отдача, чего жаловались? Только дымище… Представляю, что будет при пальбе плутонгами. Хотя чего представлять, видел сам неоднократно. Ага, через подзорную трубу, когда мамаша наконец-то отпустила погеройствовать на войну со шведами. На безопасном расстоянии погеройствовать. Следующий патрон… выстрел… ещё… Мешки в английских мундирах явственно вздрагивают при попадании, одному красномундирнику оторвало соломенную голову.

– Потрясающе, Ваше Императорское Величество! – По лицу Аракчеева видно, что не врёт и искренне выказывает восхищение. – Три хороших стрелка смогут противостоять роте! Да куда там роте, десяток солдат пострашнее артиллерийской батареи будут.

– Ты уж, Алексей Андреевич, пушки-то в утиль не списывай, рано ещё перековывать мечи на орала. А вот графу Ивану Петровичу укор. – Кулибин смотрит непонимающе, и пока я поднимаюсь, настораживается. – Почему порох без дыма не сделал, а?

– Но как же, Ваше Императорское Величество?

– Мне почём знать? Матушке моей бездымные фейерверки сотворил? Вот изволь и здесь потрудиться. Хочешь титул княжеский?

– А-а-а… – Механик от удивления чуть не подавился бородой. – А там не было пороха.

– Как так?

– Оптические иллюзии с кривыми зеркалами, линзами, разноцветными стёклами.

– Хреново, – заключил я, после чего последовало тягостное молчание, нарушенное всё тем же Аракчеевым.

– А ежели нам стрелков редким строем поставить? Тогда и дым не помеха.

– А ещё лучше – закопать!

– Живьём? – ахнули все трое.

– Конечно! Где вы видели умеющих стрелять покойников?

– Простите, Ваше Императорское Величество, – осторожно кашлянул Ростопчин. – Мы, наверное, неправильно поняли Вашу мысль…

Чего они так смотрят, будто я чудище обло, озорно, огромно и стозевно? Ах вот что…

– Живодёром-то не считайте, ироды! Закопать – сиречь посадить солдат в окопы, тем самым дав возможность стрелять лёжа или с упором на бруствер, что увеличит точность огня и уменьшит потери от ответных выстрелов.

– Если они будут, ответные-то! – воскликнул Кулибин. – Какая удивительная забота о людях, Ваше Императорское Величество! Господь благоволит человеколюбцам!

Но граф Аракчеев был более циничен. Или практичен? Произведя в уме некоторые подсчёты, он тут же выдал результат:

– Шанцевый инструмент обойдётся значительно дешевле обучения и содержания рекрута. Сберегая солдат, мы сберегаем казну. Кстати, о казне…

– Ею займётся Фёдор Васильевич, – перебиваю графа. – Тебе же, Алексей Андреевич, надлежит внести в уставы должные изменения, дабы ни одна ленивая скотина не смогла отговориться непонятностью и заумностью приказов. Это завтра, а сегодня займись отработкой новой тактики с семёновцами. Видишь – изнывают от любопытства? Вот и утоли жажду знаний!

– Простите, Ваше Императорское Величество, так ведь снег кругом…

– Я знаю.

– Земля смёрзшаяся.

– И об этом докладывали.

– Но каким образом…

– Но ты же большевик, Алексей Андреевич!

– Я?

– Сомневаешься в государевом слове?

Если бы я знал тогда, чем оно обернётся… Но нам не дано предугадать, как наше слово отзовётся. В любом случае на будущее язык стоит попридержать и не разбрасываться незнакомыми понятиями.

Граф Аракчеев, подумав, что государь обвиняет его в принадлежности к франкмасонам, поспешил опровергнуть незаслуженное и опасное подозрение весьма своеобразным способом. Самым, впрочем, для него естественным. Воспользовавшись полномочиями военного министра, пусть не объявленного, но считающегося таковым по умолчанию, Алексей Андреевич оставил на стрельбище половину гвардейцев под началом прапорщика Акимова, а с другой же половиною двинулся в Петербург вслед за нами. Отправился, ага… Пока в Михайловском замке царила тишь да благодать, столица оказалась поставленной… хм… скажем так, на уши. Руководствуясь составленными ещё Бенкендорфом списками, он прошёлся по городу частым бреднем, вылавливая не представлявших доселе интереса третьестепенных членов масонских лож. И каждому был задан главный вопрос:

– Ты большевик?

Не менее сотни сознавшихся в этом грехе были тут же отправлены на рытьё окопов, получив снисхождение за честность, остальные, забитые, подобно селёдкам, в старые гатчинские казармы, дожидались решения своей участи.

Курьёз сей мне был доложен на следующий день, вызвав немалое веселье с моей стороны и удивление тем весельем со стороны Аракчеева:

– Я что-то сделал не так, Ваше Императорское Величество? – спросил Алексей Андреевич, обеспокоенный моим приступом истерического смеха. – Или арестованных теперь отпустить?

– Да ни в коем случае, граф! – Утираю слёзы, представляющие угрозу тарелке с отбивными. – Особенно в отношении второго. Не допустим в христианском государстве столь богомерзких и еретических учений. Троцкисты нашлись доморощенные.

– Простите, Ваше Императорское Величество, кто?

– Ах да, ты же не знаешь… – Лихорадочно соображаю, чего бы соврать на этот раз. Вот и Мария Фёдоровна поглядывает с подозрением. – Это тайны Мальтийского ордена, граф, и сам понимаешь… тайные знания, традиции веков… Но насчёт большевиков погорячился, однако.

– Да?

– Разумеется. Неужели я бы назвал столь верного слугу трону и Отечеству каким-нибудь непотребством? Так что не изволь беспокоиться, Алесей Андреевич, большевики были и остаются людьми честнейшими, и принадлежность к ним является высшим знаком доблести. И ответственности, разумеется.

Присутствующий на ужине Ростопчин оторвался от предоставленных Аракчеевым проскрипционных списков и с лёгкой завистью в голосе произнёс:

– С двумя миллионами, возвращёнными в казну в течение одного дня, можно рассчитывать на вступление в столь славную когорту. А вот что делать обыкновеннейшему канцлеру?

– Денег мне найди на двадцать тысяч кулибинских винтовок. – Нож в моей левой руке делает полукруг и показывает в сторону занятого увлекательным сражением с бужениной механика. – Не поверишь, эта борода многогрешная отказывается поставлять оружие бесплатно.

– Государь! – В знак высочайшего благоволения механику позволено обходиться без долгого титулования, чем он с превеликим удовольствием пользуется, подчёркивая свою исключительность. – Разве в тех копейках дело, государь? Переделка штуцера под заряжание с казны обойдётся всего в шесть рублей.

– Однако! – на грани приличия присвистнул Ростопчин. – Не жирновато ли будет?

– В самый раз! – огрызнулся Иван Петрович, чувствуя мой одобрительный настрой. – И харя не треснет, не извольте беспокоиться. Кто не хочет кормить своих механиков, тот будет кормить чужую армию.

– Изрядно сказано, – кивнул Аракчеев. – Но, как я понимаю, есть какие-то иные препоны?

– Сколько угодно, – согласился Кулибин. – И не говорю о том, что при упоминании допусков в тысячные доли дюйма мастера у виска крутят, а иные за насмешку с кулаками кидаются. Нету у нас мастеров столько, нету! А один, пусть с шестью помощниками, в неделю не более трёх штук дам. А припас, государем гремучей ртутью поименованный, где взять в потребных количествах?

– Сделай.

– Я тебе что, Алексей Андреевич, аптекарь, слабительное снадобье пудами изготавливающий?.. – Вдруг замолчал неожиданно, уставившись перед собой в одну точку. Потом пробормотал. – Аптекарь? Пожалуй, оно и верно. Ваше Императорское Величество, прошу разрешения сей же час отлучиться в аптеку по государственной надобности.

И убежал, не дожидаясь разрешения, как был – с повязанной на шею салфеткой.

Ростопчин проводил изобретателя взглядом, вздохнул и сбил невидимую пылинку с рукава своего казачьего, по новой моде, чекменя:

– Увлечённый человек, благослови его Господи.

– Да и я не забуду, – намекаю многозначительно. – Так что же насчёт денег, Фёдор Васильевич?

– Их нет, Ваше Императорское Величество! – бодро отрапортовал канцлер.

– Как это нет? А кто только что намекал на два миллиона?

– Не намекал, прямо говорил. Эти миллионы есть, но… но их как бы и нет. Всё имущество заговорщиков, подлежащее конфискации, оценивается в кругленькую сумму, Ваше Императорское Величество. Но именно оценивается и не является наличностью. Да, конечно, золото и каменья можно обратить в деньги, но основную долю составляют земельные и лесные угодья, деревни с крестьянами, дома в обеих столицах и иных городах.

– Хреново.

– Иного слова и не подобрать, Ваше Императорское Величество. Оно одно со всей полнотой отражает состояние финансов нашего государства. А сделанные в прошлое царствование долги…

– Мамашиными грехами мне в морду не тычь! Лучше скажи, что делать будем?

Неожиданно вмешалась императрица, доселе внимательно и, главное, молча слушавшая умные мужские разговоры. Женская логика, как всегда, была безупречна:

– А если нам взять контрибуцию с Пруссии?

– А они её дадут? – тут же оживился Аракчеев, смертельно скучавший при обсуждении финансовых вопросов.

Ощущаю странную раздвоенность личности. Одна половина при упоминании Пруссии сжимает кулаки и требует немедленно прижать сию страну к ногтю, предварительно сравняв с землёй, другая же подсчитывает прибыли, могущие последовать от осуществления этого предприятия. Но обе, кстати, нисколько не протестуют против такого предложения. Странно, ведь ещё недавно я слыл завзятым пруссоманом.

Мария Фёдоровна меж тем ответила:

– Конечно не дадут, Алексей Андреевич, особенно если Вы её потребуете. Но вот если вежливо попросит Кутузов, обещая взамен запретить казакам стирать портянки в фонтанах Сан-Суси…

Умнейшая женщина!

– Душа моя, чем же тебе досадили эти бедные Михели?

– Самим своим существованием, Ваше Императорское Величество! – Тон императрицы стал сух и официален, и в нём скрывалась обида. На что?

– У нас договор!

– А Фридрих Вильгельм Третий – тряпка, о которую половина Европы вытирает ноги!

Хм… Оно, конечно, правильно, но… И этих «но» можно найти не менее сотни. Главное же из них – рано и пока невыгодно.

Ростопчин со всей почтительностью попытался объяснить эту же самую мысль, но Мария Фёдоровна осталась непреклонна:

– Фридрих Второй ограбил все германские земли.

– Так когда оно было-то?

– А ответить за это должен сейчас!

– А Наполеон – всю Европу! – привожу ответный аргумент и пытаюсь перевести разговор на иную тему. – А англичане обчистили весь мир, включая обе Индии.

– Какие мерзавцы! – Женское внимание тут же меняет свой интерес. – Но мы этого так не оставим, Ваше Величество?

– Несомненно, дорогая.

Успокоенная таким образом императрица удалилась, позволив нам за кофием и чубуками наконец-то перейти к обсуждению действительно серьёзных проблем.

– Фёдор Васильевич, ответ от Папы Римского так и не получен?

Ростопчин разводит руками и молчит. Вот так же молчал, когда я отправил в Рим письмо с предложением перенести престол Святого Петра в Россию. Зачем я это сделал? Представления не имею. Многие мои поступки так и остались загадкой для меня самого.

– Известий нет, Ваше Императорское Величество.

– Ждём ещё неделю, и тогда… и тогда распространите среди иностранных посланников слухи о моей злой шутке. Именно так.

– Будет исполнено! – Канцлер склоняет голову, одновременно копаясь в папке с бумагами, и на край стола ложится чуть желтоватый лист. – Вот, осмелюсь обратить Ваше внимание на этот документ. Донос на Кутузова.

– С каких это пор анонимные письма стали документами?

– Оно подписано, Ваше Императорское Величество.

Документ 8

Нету свободы

Днесь на земли:

Цепи, оковы,

Душу и тело

Вечно стесняя, к гробу гнетут.

Жалобно стонет

Бедный в плену;

Плачет, рыдает —

Кто помощь дает?

Руку протянет – слезы сотрет?

В лоне распутства

Дремлет деспот;

Алчет ли крови —

Льют для него.

Мстящую руку кто вознесет?

Бедный, несчастный,

Слезы сотри!

Изверг могущий!

Нас трепещи:

Мы равновесье в мире блюдем.

Анонимная масонская песня, 1799 г.

Глава 7

– Ваш завтрак, господин Блюмберг! – Шкипер шведской скорлупки разговаривал на столь скверном немецком языке, что Бенкендорф не мог точно определить, от чего его больше мутит – от качки и мыслей о еде или от этого голоса.

– Засунь свои харчи себе в… – по-русски ответил Александр Христофорович, зажимая рот перчаткой. Себе, разумеется, потому что моряк нисколько не страдал от некоторых неудобств путешествия. – Когда будем в Копенгагене?

– Сегодня к вечеру, господин Блюмберг. Если только погода не испортится и не преподнесёт сюрпризов.

– А сейчас что?

– Свежо, – пожал плечами швед. – Пиво, разумеется, оставить?

Бенкендорф молча кивнул. Не то чтобы он очень любил пиво, хотя происхождение подразумевало это, наоборот, скорее – стоически терпел, за неимением любимого виноградного вина. Им с недавних пор стало цимлянское, по примеру государя-императора. От него же приобрёл и привычку морщиться по любому поводу и без оного. Вот и сейчас гримаса исказила лицо… Но приходится пить пахнущее салакой шведское пойло, дабы соответствовать образу почтенного, несмотря на столь юный возраст, негоцианта, бегущего из охваченного смутой Петербурга.

Более всего почтению способствовали тяжёлый поместительный ларец да пара заряженных двуствольных пистолетов за поясом его владельца. Ну и, конечно же, самого зверского вида охранник, в дневное время всегда стоящий у входа в каюту с мушкетом.

– Так я пошёл? – уточнил швед.

– Ну конечно же, херре Густав. И всё-таки зря вы не хотите отвезти меня прямиком в Англию.

На физиономии шкипера отразилась давняя борьба между осторожностью и алчностью. Но первая одержала победу, хотя и с немалым трудом, что стало заметно по глубокой печали в глазах.

– Это невозможно, господин Блюмберг. Блокада, устроенная…

– О, не напоминайте даже, херре Густав! – Александр Христофорович изобразил приступ морской болезни, для чего даже не пришлось притворяться. – Меня мутит при одной мысли о потерях, понесённых торговлей моего отца.

– Охотно верю. Но… – Швед поглядел на зелёное лицо собеседника и поспешил откланяться. – Но я пойду, хер Александер?

Получив разрешение столь выгодного и платёжеспособного пассажира, шкипер пулей вылетел за дверь, аккуратно притворив её за собой. Неужели испугался случайного заблевания своих башмаков? Да не должен бы – ежели судить по главенствующим на судне запахам, подобное здесь в порядке вещей. Тут же в каюту просунулась бородатая рожа донского казака Ефима Лапочки, добросовестной игрой в прилежного слугу запугавшего всю команду.

– Не ндравится мне он, ваше превосходительство.

– Хм…

– Виноват, ваше степенство хер Александер! Но все одно не ндравится.

– Тебе с ним целоваться, Ефим?

Казак опешил от такого предположения и плюнул на палубу, не ставшую, впрочем, от того грязнее. Наконец справился с собой:

– Мутный он какой-то.

– Швеция – наш союзник.

– Отож! Но не грех ли это – одного чёрта в кумпанстве с другим бить?

– То государева забота! Да и наше ли дело в политику лезть? Лучше бы пистолеты проверил, чем рассуждать, о чём не знаешь.

Ефим, ворча под нос неодобрительно, скрылся, а Бенкендорф не раздеваясь упал на постель и отдался размышлениям о превратностях военной службы и неизбежных случайностях, ей сопутствующих. А виновата во всём немецкая сентиментальность, о которой Александр Христофорович, как человек русский, совсем было позабыл. Или это не она? Или подействовало то, что вместо приказа прозвучала просьба? Даже не так… Прозвучала просьба найти добровольца для дела столь опасного, что о павшем герое будут слагать легенды, оды и баллады, и юные красавицы принесут цветы на его могилу. Или не цветы? Назовут первенцев именем храбреца… и отчество дадут его же…

Отрезвление пришло позже, когда морская болезнь выбила из головы остатки романтической дури. Как-то оно не мечтается о славе, когда, свесившись с койки, прицельно вымётываешь вчерашний ужин в заботливо подставленную лохань и думаешь лишь о том, чтобы следующей волной её не опрокинуло, как уже случалось не раз. А херре Густав, сволочь такая, уверявший о совершенной покойности пути от Риги до Копенгагена, беспокоясь о денежном пассажире, всё пытался закормить его до смерти. И тут ещё Лапочка со своими подозрениями…

Пфе… Подозревать даже не надо – каналья на каналье, не зря же их Пётр Великий лупил. И, даст Бог, нынешний государь-император отлупит. Вот только… вот только без командира гвардейской дивизии, который и пробыл-то при должности менее двух дней.

Неизвестно, сколько бы предавался унынию Александр Христофорович, если б не грохот пушечного выстрела, прервавший столь неблагодарное занятие. И почти сразу же – топот ног по трапу, глухой звук удара и недовольный голос Лапочки:

– Ну куды же ты прёшь, нехристь? Господин немецкий купец отдыхать изволют.

– Ефим, кто там?

– Да уже нет никого, ваше степенство, – откликнулся казак через дверь.

– А палил кто?

– Сейчас схожу, узнаю.

– Да спроси кого-нибудь.

– Оне человеческих языков не разумеют. Я мигом!

Казак действительно уложился в пару минут. За это время прозвучал ещё один выстрел, судя по звуку, из орудия солидного калибра, и до слуха донеслись отрывистые лающие команды на шведском.

– Беда, ваше превосходительство! – Вернувшийся Ефим совершенно забыл о всякой маскировке. – Нас англичанка догоняет!

– Одна? – уточнил Бенкендорф.

– Так точно! Но шкипер уже приказал спустить паруса.

– Погано, – заключил Александр Христофорович, набрасывая на плечи тёплый плащ. – Посмотрим?

На палубе встретила сырая погода с пронизывающим ветром и виноватый взгляд херре Густава:

– Легли в дрейф, господин Александер. Иначе они нас просто утопят.

Ну да, в сравнении с «Нетрезвой русалкой» приближающийся шлюп казался громадным и величественным, а открытые орудийные порты намекали о бессмысленности и самоубийственности сопротивления.

– Разрешите, я ихнего капитана подстрелю? – Лапочка ласково погладил ложе ружья. – По такому фазану мудрено промахнуться.

– Сдурел? – Казак обиженно засопел, и полковник поспешил успокоить: – Успеешь ещё настреляться, не последний день живём.

Если Ефим и имел противоположное мнение, то озвучивать его всё равно не стал – с мрачным видом плюнул за борт. Как раз в сторону высылаемой англичанами призовой команды.

– Прошу простить некоторые огрехи моего произношения, господин Когрейн.

– Лорд Когрейн!

– Разумеется, лорд! И ещё раз приношу извинения. Радость встретить цивилизованного человека в этом скопище варваров столь велика, что досадные ошибки происходят исключительно из-за неё! – Бенкендорф почтительно поклонился, прижимая шляпу к груди.

– Для чего вы хотели меня видеть, господин Блюмберг? – Казалось, слова даются коммандеру с большим трудом, и он насильно выталкивает их через презрительно выпяченную нижнюю губу. – Предупреждаю сразу: вонючая шведская лохань переходит в собственность Его Величества как перевозившая военную контрабанду, и протесты будут отвергнуты за их необоснованностью и смехотворностью.

– Ну что вы, милорд, какие претензии? Наоборот… – Александр Христофорович замолчал, давая понять собеседнику, что он полностью согласен. После небольшой паузы продолжил, доверительно понизив голос. – Я имею послание к вашему правительству от русской императрицы Марии Фёдоровны, являющейся регентшей при малолетнем императоре Николае.

– Как? – Лорд Когрейн даже подскочил в своём кресле, расплескав херес из стакана. – А куда же делся Павел?

Хм, где же хвалёная английская невозмутимость? Более всего коммандер сейчас напоминал взявшую след гончую, или, пользуясь понятными британскому уму образами, человека, который вот-вот ухватит за яйца лепрекона-башмачника с последующей конфискацией заветного горшочка. Что, благородному лорду надоело командовать двадцатипушечным корытом и хочется большего? Ну да, а вовремя доставленная в Лондон информация, разумеется, даст карьере изрядный толчок. Достойное желание, ничего не скажешь, и помочь в том – занятие не менее достойное.

– Его Императорское Величество почил в бозе. – Бенкендорф благочестиво перекрестился, вызвав тем кривую усмешку собеседника, и мысленно трижды сплюнул через левое плечо. – Он был убит взбунтовавшейся гвардией.

– Но наследником, как я понимаю, являлся его старший сын Александр?

– К превеликому сожалению, цесаревич тоже погиб: поддержавшая гвардию толпа черни ворвалась в императорские покои, круша всё и вся на своём пути. Ах, милорд, Павел настолько восстановил против себя общество, что бунтовщики в озверении не пожалели даже детей! Увы, милорд, увы… Лишь Марии Фёдоровне с единственным сыном удалось скрыться в доме вашего посланника.

– Что за чушь вы несёте, милейший господин Блюмберг? Лорд Уитсворт вот уже полгода как пребывает в Копенгагене!

Александр Христофорович, по приказу императора лично освидетельствовавший труп, даже обиделся:

– Не знаю, откуда у вас такие сведения, милорд, но его милость собственноручно написал письмо, хранящееся запечатанным в его же собственном ларце, каковой мне поручено доставить в Англию. О, не беспокойтесь, за исполнение поручения уже заплачено.

– Проклятье! – Когрейн ударил кулаком по столу. – А этот болван и выскочка Горацио привёл нас сюда, уверяя, что именно в Копенгагене мы найдём ключи от фортов Кронштадта. Лицемер и мерзавец!

– Простите, милорд, но я, пребывая существом сугубо сухопутным, могу не понимать некоторых морских терминов.

– Вам этого и не нужно, – опомнился коммандер, осознавая, что и так слишком открылся в нелюбви к Нельсону перед совершенно незнакомым человеком. – Обстоятельства этого дела должны быть незамедлительно доложены адмиралу Хайд Паркеру. Где тот ларец?

– Разве после обыска «Нетрезвой русалки» его не перенесли сюда? Да я же сам видел, как четверо рыжих матросов…

– Рыжих? – неожиданно взревел Когрейн. – Эти ирландские собаки… Повешу!

Успели! Коммандер в сопровождении нескольких прихваченных по пути офицеров ворвался на батарейную палубу за секунду до того, как на крышку ларца опустился тяжёлый плотницкий топор. М-да, ну и нравы здесь царят: вместо того чтобы грозно одёрнуть проштрафившихся подчинённых, командир шлюпа попросту выстрелил матросу прямо в лицо. Впрочем, если бы он этого не сделал, Александру Христофоровичу пришлось бы разделаться с мерзавцем самому – снаряжённый Кулибиным сундучок не предназначался для столь грубого обращения.

– На каторге сгною! На реях развешу! – Ярости лорда Когрейна не было предела.

Немудрено: воры покушались не только на ценные сведения, заключённые внутри, но на саму карьеру, хвост которой так удачно замаячил перед глазами, что потянись, и достанешь рукой.

– Всех в карцер! Это, – небрежное движение пальцем, – ко мне в каюту и приставить часового.

– Позвольте посоветовать своего слугу, – предложил Бенкендорф. – Эти азиаты настолько преданы хозяевам…

– Странные у вас азиаты, господин Блюмберг. – К коммандеру вернулась подозрительность, являющаяся обычным состоянием. – И откуда у вас взялся пистолет?

– А-а-а… э-э-э…

– Обыскать!

Совсем молодой офицер, сильно смущаясь ролью тюремщика и сыщика, во исполнение приказа охлопал полковника, выкладывая найденное в подвешенный к потолку гамак. Оружия больше не нашлось – пистолет, вынутый на бегу из потайного кармана, оказался единственным. Зато за подкладкой обнаружился лист бумаги, сложенный вчетверо и с оттиском двуглавого орла на печати.

– Что это, господин Блюмберг?

– Рекомендательное письмо к торговому дому «Бамбл и сын» в Лондоне, милорд! – не моргнув глазом соврал Бенкендорф.

– С партикулярной печатью русской императрицы? Джентльмены, кто знает их язык?

– Позвольте мне? – Всё тот же юнец вышел вперёд, протягивая руку. Получив бумагу, он сорвал печать, развернул лист, подслеповато прищуриваясь, и зачитал вслух:

«Мы, Божьей милостью самодержец Всероссийский Николай, повелеваем полковнику Семёновского полку Александру Блюмбергу донести до сведения августейших особ аглицких и протчих, на пути встреченных, о воцарении Нашем на престоле Российском. А тако же повелеваем просить о помощи рукою вооружённой, флотом или иным способом, для подавления недовольных, к Буонапарте склоняющихся.

С доподлинным верно. Императрица Мария Фёдоровна руку приложила.

1801 марта 14».

Лорд Когрейн молчал, обдумывая открывшиеся обстоятельства. И особенно беспокоили полномочия, данные посланцу для испрашивания помощи. Ведь попади это письмо, да и остальные тоже, к Нельсону… Да Горацио из кожи вон вылезет, чтобы добыть для британской короны такой бриллиант. Что бриллиант, россыпи Голконды меркнут перед возможностью покорить дикое царство, по недоразумению именуемое империей. А выскочка хитёр – не встречи с Уитсвортом он ждал, а известий, подобных этому. Знал о готовящемся перевороте, одноглазый лис?

– Вы меня обманывали полковник!

– В какой-то степени да, но по чести сказать – нет.

– Это как? – Коммандер удивлённо поднял бровь, требуя пояснений.

– Присяга важнее, милорд.

Когрейн ещё раз удивился. Но не словам, произнесённым Бенкендорфом, а пылу, с которым это было сказано.

«Фанатик и педант, – подумалось англичанину. – С таким будет трудно иметь дело».

– Не возражаете, полковник, если мы продолжим разговор в моей каюте?

– К вашим услугам, коммандер! – Александр Христофорович улыбнулся и демонстративно вытряхнул из рукава длинный стилет, воткнувшийся в палубу. – Почему бы двум джентльменам не поговорить в более… э-э-э… приватной обстановке?

В капитанской каюте ничего не изменилось за четверть часа, разве что исчезло пролитое в спешке вино, да на столе появился спасённый от разграбления ларец. Полковник, которому стало не нужно изображать скромного торговца, без приглашения плюхнулся в кресло, одновременно придвинув к себе коробку с коллекцией превосходных трубок.

– Вы позволите? Не поверите, так соскучился по настоящему табаку! Более всего мне нравится виргинский. Турецкий тоже неплох, но, согласитесь, путешествие через океан придаёт табачному дыму определённую прелесть.

Когрейн кивнул, одобряя выбор пенкового чубука, и предложил:

– Хересу, господин полковник?

– Предпочитаю водку, но может быть, у вас найдётся виски?

Нашли. Разлили. Звякнули стаканами.

– За здоровье вашего юного императора, полковник!

– И его матушки, – согласился с тостом Бенкендорф. – Смею надеяться, коммандер, что их просьба о военной помощи будет доведена до Его Величества? А ещё лучше – составьте протекцию для аудиенции.

Ответа не было довольно долго – англичанин молчал, делая вид, что увлечён исключительно дегустацией напитка. Наконец выдал:

– Видите ли в чём дело, полковник… Его Величество, как бы помягче сказать… он немного не в себе, и решать такие вопросы…

– Да?

– Именно! Кстати, а зачем вам лично ехать куда-то? Долг каждого дворянина – помочь другому дворянину в трудную минуту. Если желаете, то я могу взять на себя столь неблагодарное дело. Да-да, неблагодарное, уж поверьте мне.

– Охотно верю, коммандер. И в благие намерения тоже верю, – на губах Бенкендорфа появилась улыбка, намекающая на…

«Чёрт побери, на что же он намекает? – В том, что этот русский его раскусил, лорд Когрейн уже не сомневался. – Но неужели не понимает? Должен понять!»

– Я могу рассчитывать на ваше… э-э-э…

– Хотите начистоту, милорд? – Александр Христофорович доверительно склонился. – Исполнением этого поручения я рассчитывал значительно поправить своё благосостояние, весьма расстроенное, как ни печально в этом признаваться.

– А десять тысяч фунтов могут тому поспособствовать?

– Не понимаю.

– Простите, полковник, вы прекрасно всё понимаете. Мне выпал уникальный шанс совершить нечто, ведущее к славе и карьере… Откровенность за откровенность: готов поменять деньги на всё это.

– И?

– А вы стоите между мной и возможностью.

– Угрожаете, коммандер?

– Помилуй Боже, полковник! Угрожать джентльмену и человеку чести? Наоборот, предлагаю вариант, устраивающий нас обоих.

– Пятнадцать тысяч, милорд.

– Это невозможная сумма! Одиннадцать.

– Четырнадцать, и я тут же возвращаюсь в Петербург.

– У меня нет при себе таких денег, полковник! Двенадцать, и возвращаю шведскую посудину вместе с командой.

– Они не стоят и десяти шиллингов. Тринадцать, и то лишь из уважения к королевскому флоту, который обеспечит «Нетрезвую русалку» водой и провизией.

– Хорошо, двенадцать с половиной, но вы дадите расписку никогда не воевать против Англии.

– Обычного честного слова недостаточно? Впрочем, расписка против золота… Я предпочитаю наличные звонкой монетой. Да, милорд, остановимся на двенадцати с половиной. Но в гинеях.

Через три часа коммандер Когрейн с плохо скрываемой ненавистью смотрел вслед удаляющемуся шведскому судну, с трудом сдерживая желание отдать команду канонирам разнести это корыто в щепки. Но нельзя, слишком многие узнали об этом чёртовом русском полковнике и его миссии, слишком велики будут осложнения в случае его утопления. Пусть плывёт. Но откуда он узнал о некоторых сбережениях, сделанных во время средиземноморского патрулирования? Не иначе нечистый ворожит… И турецкое золото взял по заниженному курсу…

Ладно, пусть сожаления останутся в прошлом. А впереди ждёт доклад адмиралу Хайд Паркеру, блистательный поход в Россию на мостике фрегата как минимум и… и прочее, заманчивое и великолепное!

Глава 8

– Что ни говорите, Александр Павлович, а наше новое обмундирование более приспособлено…

– К каторжным работам?

– Нет, к новым задачам… – Тучков с силой воткнул тяжёлую пешню в лёд, распрямился и захлопал по карманам в поисках трубки. – Не желаете попробовать недавно завезённого?

– Кременчугский? – Командир тоже отставил инструмент. – Александр Андреевич, право слово, курение оного можно приравнять к изощрённой пытке.

– Думаете, моршанский будет получше? Сомневаюсь… Зато в нашей казарме клопов нет.

– Разве что так…

– А с другой стороны, вполне соответствует недавнему указу о запрете ввоза в Россию иностранных товаров, если таковые имеют свойства отечественных.

– Надеюсь, кофий жжёными желудями не заменят?

Тучков лишь неопределённо пожал плечами:

– Во всяком случае французского шампанского нам больше не пить.

– Это да. Но вот чайку… – Александр обернулся. – Василий, давай дуй на «Недотрогу», пусть чаю всему батальону сообразят. И пошевеливайся.

Денщик, трудившийся чуть поодаль, гаркнул что-то радостное и побежал в сторону линейного корабля «Не тронь меня», большинством обзываемого «Недотрогой», наиболее циничными – «Девственницей».

Да, так уж получилось, что вместо ожидаемых штрафниками ружей им выдали совсем другое оружие и бросили на вызволение вмёрзшей в лёд Ревельской эскадры. Зачем это нужно было делать и почему нельзя дождаться, пока всё растает само, не знал никто. Но посетивший опального наследника бывший рижский губернатор Христофор Иванович Бенкендорф заявил, наставительно воздев к небу указательный палец:

– Зачем искать глубокий смысл в том, в чём, возможно, его никогда и не бывало? Вам, Ваше Высочество, требуется приучить своих штрафников к мысли, что приказы существуют для их обязательного исполнения, а не обсуждения нижними чинами. И потом… Усталость совершенно замечательно выбивает из солдатских голов всякие дурные намерения.

Александр не стал спорить с заслуженным генералом, к тому же пользующимся расположением отца, так как с собственным мнением ещё окончательно не определился, а решил воздействовать личным примером. И вот уже неделю распорядок батальона был таков: утренняя побудка с последующим обливанием холодной водой по суворовской методе, потом экзерциции штыкового боя с пешнями вместо ружей, лёгкий завтрак из каши и двух фунтов хлеба с чаем, и вперёд. Обед доставляли на место работ передвижными кухнями, а на ужин шли сами. Или, если в светлые головы командиров приходила мысль о дополнительной тренировке, бежали.

Командиры… Вот ещё одна головная боль прапорщика Романова. Тучков, с которым Александр в последнее время особенно сдружился, имел несколько иное мнение о проводимых унтерами занятиях. Не далее как вчера заявил:

– Согласитесь, Ваше Высочество, в ночных тревогах есть определённая прелесть. Совсем как в старину, когда по знаку дозорных поднимались богатырские заставы на отражение набегов. И всё это имеет смысл!

Вот и сейчас начальник штаба батальона не давал покоя своему командиру:

– О чём задумались, Александр Павлович? Жизнь прекрасна, просто нужно смотреть на неё с правильной стороны. Это только кажется, что судьба повёрнута к нам ретирадной частью – достаточно сделать небольшое усилие, и вот… и вот она уже улыбается. А всего-то – быстрота, натиск и обходной манёвр.

– Вольно же вам балагурить.

– А что не так? Здесь нам осталось всего лишь на три дня работы, погоды хорошие стоят, весной пахнет… А как красивы вон те паруса у кромки льдов, не находите?

– Какие ещё паруса, откуда? – Александр медленно повернул голову в указанном направлении.

Как раз вовремя, чтобы успеть увидеть вдруг пыхнувшие дымами борта неизвестных кораблей. Раньше, чем до уха донеслись звуки орудийных выстрелов, из бело-серых клубов вылетели воющие чудовища, перечеркнувшие половину неба огненными хвостами.

– Индийские ракеты! – выкрикнул Тучков. – Англичане!

Потом его голос утонул в сплошном грохоте ракетных взрывов, накрывших сразу три стоявших рядом фрегата – «Патрикий», «Симеон» и «Кильдин». Корабли скрылись за стеной огня, так, во всяком случае, показалось.

– Там же люди! – возглас Александра на мгновение перекрыл канонаду. – Бежим туда!

– Стой, дурак! – Бывший полковник совершенно непочтительно ухватил великого князя за рукав. – Супротив пушек с голой жопой собрался? Уводим батальон к берегу!

– Пусти, сволочь! – Августейший прапорщик ударил Тучкова в грудь. – На корабли! К орудиям! Я приказываю!

Русская эскадра молчала. Лишь изредка кто-то из малочисленной команды огрызался бесполезным ружейным огнём. Молчал стопушечный «Ростислав», молчали семьдесят четыре орудия «Памяти Евстафия», закрыты порты «Не тронь меня»… Порох из ревельских погребов должны были начать завозить только завтра, рассчитывая покончить погрузку одновременно с обколкой льда.

– Куда? Вон, смотри, уже «Целка» занялась! Уводи батальон, чёрт побери!

Издалека заметили, как с высокого борта горящего линейного корабля сиганула вниз человеческая фигурка. Упала, перекатилась по льду, и вот уже кто-то в сером штраф-баталлионском бушлате бодро улепётывает на четвереньках. Даже на трёх конечностях, потому что в одной руке неизвестный солдат держал мешающее бежать ружьё. Наконец-то встал на обе ноги и добавил ходу.

– Васька! – узнал Александр своего денщика.

Многочисленные тренировки и сумасшедший пеший переход от Петербурга до Ревеля не прошли даром – полторы версты Василий преодолел немногим позже, чем Тучков успел закончить малый петровский загиб. Тяжело переводя дух, денщик протянул командиру штуцер. Два точно таких остались висеть за спиной:

– Вот, Ваше Высочество.

– Молодец!

– Да я же… Жалко просто стало. И патронов ещё немного…

Ближе к вечеру, когда солнце уже собралось было садиться, но окончательно не решило, делать это или нет, прапорщик попросил начальника своего штаба:

– Александр Андреевич, пересчитай людей, пожалуйста. А то я… – дотронулся до бинтов на голове и сплюнул, увидев испачканную кровью ладонь. – Башка трещит, спасу нет.

Тучков кивнул, но прежде чем выйти из помещения аптеки, в которой они расположились, смущённо произнёс:

– Извините, Ваше Высочество за те слова.

– Когда дураком назвал? Нечего извиняться, ты был прав. И это… давай-ка без церемоний, называй меня по имени.

– Да как-то…

– Хочешь сказать, что без отчества только императоров именуют? Ладно, буду скромнее.

– Хорошо, Александр Палыч, уговорил, – невесело улыбнулся бывший полковник и вышел на улицу, опираясь на штуцер как на костыль. Скоро стало слышно, как он орёт, распекая нерадивых.

Нерадивые… А их и осталось совсем немного. Утром удалось вывести батальон к городу в почти полном составе, недосчитались только пятерых, работавших слишком близко к кораблям и попавших под огонь английской эскадры. А потом нарвались на десант численностью никак не менее полка. Всё произошло настолько неожиданно, что противник успел сделать всего один залп, а обозлённые штрафники ударили в штыки. Если тяжёлая закалённая пешня может считаться штыком. Прорвались, потеряв в коротком встречном бою чуть ли не четверть народу. И даже немного вооружились, воспользовавшись трофеями. И ещё раз пополнили запасы оружия, когда позже вернулись на место сражения забрать убитых.

– Батальон своих не бросает! – заявил Александр удивлённому странной тактикой Тучкову. И, понизив голос до шёпота, пояснил: – По распоряжению государя-императора семьям погибших будет выплачиваться небольшой пенсион по потере кормильца. А пропавшие без вести полагаются дезертирами.

– Так не может быть!

– Но так оно есть.

Александр Андреевич отсутствовал четверть часа и вернулся не один – его сопровождал батальонный священник отец Николай, в порванной рясе, прикрытой наброшенным на плечи тулупчиком, с засохшей на густой бороде кровью. В руке батюшка держал неизвестно где раздобытый драгунский палаш, который на ходу неодобрительно рассматривал на предмет повреждений.

– Дрянной клинок, Ваше Высочество. То ли дело златоустовские…

– Сто семьдесят два человека в строю, Александр Павлович, – перебил ворчание священника Тучков. – Раненых сто четыре, но половина не доживёт до утра.

– А утром триста одиннадцать было. Очень плохо.

– Истинно так, – поддержал отец Николай. – А англичан тысячи две будет. А губернатор, предатель, ключи от города на подушке вынес.

– Но как же… – растерялся командир батальона. – Мы ждём подкрепления…

– Полки отведены губернаторским приказом. Я только что ходил с охотниками и сам видел удирающих улан. – Перехватил взгляд Александра, обращённый на палаш. – А десяток англичашек всё же прихватили со спущенными портками. Там и положили.

– Но вам же нельзя… из сана извергнут.

Священник построжел лицом:

– Не о том думаем, отцы-командиры. Я-то свои грехи уж как-нибудь отмолю, а вот что нам делать? – Слово «нам» было выделено особо.

– Есть какие-либо предложения?

– Есть, Ваше Высочество. – Отец Николай приподнял край рясы и вытащил из-за голенища сложенную карту, положил на стол и ткнул почти в середину толстым пальцем. – Вечером, считайте уже ночью, подписание капитуляции. И ежели ударить по Екатерининскому дворцу вот отсюда…

– Чепуха, – ответил Александр. – Армия в темноте не воюет.

– Мы не армия.

– А кто, тати ночные?

– Разве нет?

Сравнение пришлось командиру явно не по вкусу. Он в раздражении стукнул кулаком по ни в чём не повинной карте и выругался вполголоса. И замолчал, когда в голову пришла простая мысль: отступать некуда. То, что англичане до сих пор не озаботились уничтожением потрёпанного батальона, объяснялось лишь царящей среди них эйфорией от быстрой победы. Да ещё тем, что окрестные дома заселены преимущественно законопослушными немцами, пока не получившими приказ доносить новым властям о каждом увиденном русском солдате. И если сейчас предпринять меры к отходу, уничтожат, зажав в узких улочках, даже крякнуть никто не успеет.

– Откуда знаешь о подписании капитуляции?

– Ихнего лейтенанта живьём взяли. Изволите посмотреть лично?

Посмотреть? А почему бы и нет, всегда полезно глянуть на противника перед смертью. Лучше всего – перед его смертью. И обычное любопытство: что это за зверь такой, первый в карьере пленник?

– А покажи.

Отец Николай подошёл к неплотно прикрытой двери и крикнул:

– Сашка, тащи супостата под пресветлые очи!

В коридоре послышался шум, громкий шлепок оплеухи, и появившийся на пороге молодой плечистый штрафник бодро отрапортовал:

– Рядовой Засядько по вашему приказанию прибыл! – Не дожидаясь дальнейших указаний, швырнул удерживаемого за воротник мундира пленного под ноги командирам. – Инструмент тоже принести?

– Что принести? – не сообразил прапорщик.

– Александр Дмитриевич намекает на опыт запорожских казаков в развязывании чужих языков, Ваше Высочество, – пояснил батюшка. – Оно, конечно, грех, но ежели во благо Отечества, то вполне простительный. Совсем малый, даже епитимии не подлежит.

– Но… но как это соотносится с понятиями чести?

– Никак. – Священник пробарабанил пальцами на рукояти палаша залихватский марш. – Подлые захватчики чести иметь не могут, потому их допрос бесчестным занятием не является, приравниваясь к обычной трудовой повинности. А труд угоден Господу, ибо завещано нам добывать хлеб свой в поте лица своего. Истина и правда – суть хлеб души.

– Интересная трактовка, – покачал головой Тучков. – Вы где богословию обучались, отец Николай?

– На Нерчинском заводе, а что?

– Да так, к слову пришлось… А этот англичанин живой?

– Живее не бывает, – заверил Засядько и похлопал сомлевшего красномундирника по щеке. – Просыпайся, милок, третий ангел вострубил. Ага, очухался… Так я за инструментом, Ваше Высочество?

– Да, конечно… – Александр Павлович сбросил с себя некоторое оцепенение. – И потом поможете тут.

– Способный вьюнош. – Батюшка благословил выходящего штрафника. – И из хорошей семьи, между прочим.

– Мы тут все из хороших семей, – хмыкнул Тучков. – А как же он в заговор ввязался?

– Да никак. Попал по случайности: был арестован патрулём, когда покидал спальню Дарьи Христофоровны фон Ливен через окно. Сопротивлялся, конечно, причинив побои восьми нижним чинам и двум офицерам. Ну и как результат…

Приготовления оказались излишни: едва только на столе прямо поверх карты были разложены приспособления, позаимствованные у живущего неподалёку цирюльника, как англичанин забился в истерике и заговорил, опережая словами мысли. Тучкову, записывающему показания, пришлось несколько раз грубым образом обрывать изливающийся поток, чтобы перо успевало за откровениями. Хотя многого лейтенант и не знал по причине невеликого чина, но услышанного оказалось достаточно.

Эскадра прибыла сюда прямо от Копенгагена, где имела серьёзный бой с флотом и береговыми укреплениями датской столицы. Упорные даны не желали сдаваться, несмотря на значительные потери, и лишь угроза сэра Горацио утопить плавучие батареи, куда свозили раненых с кораблей, вынудила их пойти на переговоры. И неизвестно, чем они могли закончиться, если бы не случившийся на флагмане взрыв, унёсший жизни адмирала Хайд Паркера и половины команды, включая почти всех офицеров. Оставшийся без опеки сверхосторожного и рассудительного командующего, Нельсон поблагодарил судьбу за столь великолепный и своевременный подарок. А поблагодарив, оставил в покое упрямых датчан и бросился на вожделенную и более привлекательную, по его мнению, цель.

– А ракеты? – ласково заглядывая пленнику в лицо, спросил Засядько.

– Я не знаю! Их привезли буквально вчера торговой шхуной, и откуда они взялись… Я простой морской пехотинец, сэр!

– Но дворянин? – зачем-то поинтересовался Александр Павлович.

– Да сэр, Ваше Высочество, сэр!

– Не понял… ты высочество?

– Нет, сэр, это Вы… Но моя семья достаточно обеспечена, чтобы заплатить выкуп.

– Не сомневаюсь, вы все и за всё заплатите. – Александр забрал у отца Николая палаш и, коротко хекнув, почти без замаха рубанул англичанина чуть ниже уха. – Но кому-то нужно быть первым, не так ли?

Резко отвернулся от заваливающегося на спину тела и бросил клинок на расстеленную карту, обильно окрасив её красными брызгами:

– Мы – звери, господа! Если нам нет места среди людей, мы будем зверьми. Собирайте унтер-офицеров на совет, Александр Андреевич.

– Тихо ты, придурок, весь Ревель разбудишь. – Фельдфебель Величко показал увесистый, хорошо различимый даже в темноте кулак одному из унтеров. – Чего суетишься?

– Солдат у меня пропал, Афанасий Фомич. Вот только что, часа три назад, был, а сейчас нету.

– Заблудился, поди.

– Дык я его не посылал никуда. Всё на глазах вертелся… Вот оказия какая.

– Послужишь с моё, тогда и удивляться перестанешь. Солдаты созданы Господом в наказание начальству за грехи прошлые, настоящие и будущие. Вредные механизмы, к ружью прилагающиеся, Егорий Кондратьич. Дай им пушечное ядро, и его… того… поломают. А уж потеряться! Кто хоть таков?

– Из бывших, Муравьёв.

– Который из них? Апостол, что ли?

– Ну.

– Да и хрен бы с ним, Егорушка, нашёл о ком жалеть.

– Так для отчётности, Афанасий Фомич.

– Ну разве что.

Батальон, вернее его остатки, потихоньку выдвигался к своей цели кривыми переулками, стараясь пробраться как можно тише и незаметнее. Поначалу предприятие казалось безнадёжным жестом отчаяния, но когда стали присоединяться поодиночке и целыми отделениями моряки сгоревшей эскадры, настроение понемногу приподнялось. Шесть с половиной сотен штыков – уже сила. Что смогут сделать какие-то англичашки, которых недавно побили даже индусы?

– Александр Андреевич, передайте приказ всем заткнуть пасти. Пожалуйста! – попросил великий князь. – Не к добру эти ажитации и игривости, не на свадьбу идём.

Штрафники дисциплинированно замолчали, хотя многие недоумевали: чего опасаться-то? Европа, как известно, ночную войну не одобряет и признаёт недостаточно рыцарственной, противник нападения не ждёт. Разведчики говорят, что даже часовых не выставили, только фонари зажгли вокруг. Ага, и в каждом окне – свет.

– Отец Николай, – позвал Александр.

– Да, Ваше Высочество?

– Как и договаривались, берёте полусотню фельдфебеля Величко, роту моряков и занимаете Кадриоргов парк. На вас тылы, и чтоб ни одна сволочь не ускользнула! А вы, господин начальник штаба, – перешёл на официальный тон, – вы располагаетесь на близлежащих улицах и перехватываете возможное подкрепление к неприятелю. Я же… Ну, тут уж как получится.

– Что получится?

– Не знаю, но глупо оно всё как-то…

– Да ладно, – ободрил священник. – Вот, помнится, при осаде Оренбурга… хм… да… в том смысле, и хуже бывало.

– Вы ещё здесь, отче? – Александр Павлович предпочёл не заметить многозначительную оговорку. – Начинаем только после того, как приедет английский адмирал. Всем по местам!

Тишина, только изредка хлюпнет жидкая грязь под солдатским сапогом. Ну где же этот однорукий чёрт Нельсон? Неужели в последний момент передумал и решил принимать капитуляцию на своём корабле? Нет, невозможно, слишком сэр Горацио чувствителен к таким тонкостям – ключей на подушечке мало, нужна бумага! Красивая и солидная бумага для представления в Лондон. Да и не упустит возможности ощутить себя хозяином и повелителем взятого на шпагу города, тщеславен адмирал, ой как тщеславен. Приедет, никуда не денется, тем более губернатор уже тут и мнётся у кареты, ожидая победителя. Повесить его потом, что ли? Кого? А обоих и повесить.

Что это вдалеке? Подковы по мостовой. Он? Он! Решил верхом? Нет, катит точно такая же карета, как и стоящая у подъезда. Старая власть заботится о новой, или то обыкновенный угодливый прогиб перед сильным? По спине пробежала нервная дрожь, ушла вниз, заставив с опаской насторожиться, и опустилась в колени, сделав их непослушными и мягкими. Держаться! Держаться, не показывая людям слабости! Днём получилось, а и некогда было вслушиваться во внутренние ощущения: руби, коли, беги… А сейчас, когда появился шанс…

Шанс. Он, вообще, странное существо. Или не существо? Кто определяет судьбу? Мойры, парки, норны? Гарпии? Нынче, пожалуй, так. И вот интересно, если у судьбы есть возможность сыграть против русского человека, она обязательно её использует. Изменим? Сегодня, здесь, сейчас?

– Вперёд, братцы! Ура!

Лучше бы молча, но с криком не так страшно самому… Нестройный залп ударил по ни в чём не повинным лошадям, сбил обернувшегося на крик форейтора, осыпал стёкла из светящихся окошек, но не тронул карету: такую добычу, как Нельсон, стоило взять живьём. Только почему он без охраны? Отстала или понадеялся на благоразумие местных жителей, подкреплённое собственной храбростью? Раздумья потом – из широких дверей дворца уже выбегают солдаты в красных мундирах. Выбегают, чтобы тут же попасть под новый залп.

Огонь на бегу неточен, и англичане успели укрыться за каменной балюстрадой, оставив на ступенях не более полудюжины тел. Пусть! Их пули уже не смогут остановить отчаянный штыковой удар. Посмотрим, как запоют, когда острая сталь порвёт набитые овсянкой кишки!

Не обращая внимания на опасность, Александр бросился к карете, стремясь успеть первым.

«Александр Первый, – пришёл на ум каламбур. – Хоть здесь им стану».

Рванул дверку на себя…

– Не ждал, тиран? – Худой блондин в смешных очёчках нацелил пистолет в лицо. – Вижу, не ждал.

– Муравьёв? – Прапорщик стиснул бесполезную шпагу.

– Муравьёв-Апостол, Ваше бывшее Императорское Высочество! – Человек в очках отвесил шутовской поклон не отводя оружия. – Или ты думал, что я буду вечно пребывать в позорном и хамском штрафном звании?

– Продал, Иуда?

– Avе, Caеsar, morituri tе salutant!

– В петле сдохнешь!

– Вместе с тобой, отродье тиранов! – Ствол пистолета упёрся в один из многочисленных бочонков, набитых в карету. – Прощай!

Взрыв, разметавший всё на расстоянии сорока шагов, послужил сигналом к неожиданному обстрелу сразу со всех сторон: на крышах и в окнах близлежащих домов то и дело вспыхивали длинные языки пламени, а грохот он них слился в устрашающий грозный вой. Хорошо видимые на освещённой площади штрафники являли собой прекрасные мишени, чем не преминули воспользоваться заранее изготовившиеся англичане. Первыми погибли схватившиеся с охраной дворца врукопашную – невидимые стрелки не щадили ни своих, ни чужих. Потом то здесь, то там пули сшибали с ног одетые в серые и чёрные бушлаты фигуры – порой в уже упавшего стреляли только из-за того, что его тело чуть шевельнулось от других попаданий.

Растерянные, потерявшие командование солдаты и матросы ринулись ко дворцу, надеясь сбить редких защитников и укрыться за толстыми каменными стенами. Но злобная фортуна отвернулась и на этот раз, явив вместо вида вздёрнутой аппетитной попки, зияющие пушечные жерла. И пошла гулять картечь, истошным визгом рикошетов заглушая шёпот последней надежды. Она и умерла последней, как обычно.

Глава 9

– Ваше Императорское Величество! В связи с полной своей неспособностью исполнять служебные обязанности прошу об отставке. И даже настаиваю на ней.

Я с удивлением смотрю на Бенкендорфа. Что это в голову ударило полковнику? Вчера был весел и восторжен, особенно при рассказах о чудесах, вытворяемых в его гвардейской дивизии с новой кулибинской винтовкой. Иван Петрович таки умудрился довести их производство, вернее переделку из дульнозарядных штуцеров, до трёх десятков в неделю. А к концу лета грозился сделать совершенно новые, истребовав под начало Сестрорецкий завод.

– Александр Христофорович, голубчик, ты где в начале мая умудрился белены найти, чтобы ей объесться? Али пил всю ночь? А ну дыхни… Отчего глаза красные?

– Государь… – Голос Бенкендорфа задрожал и натянулся подобно струне. – Плохие новости из Ревеля. Доставлены ночью, но я не решился разбудить… вот… – Оглядывается на приоткрытую дверь кабинета. – Разрешите позвать?

Ну и что за сюрпризы он мне приготовил?

– Изволь.

Подглядывали в щёлку, паразиты. По взмаху руки полковника вошли двое, и, странное ощущение, их обоих я где-то видел. Особенно вот этого батюшку с забинтованной головой и в порванной во многих местах рясе. Второй, совсем молодой человек, поддерживает едва стоящего на ногах священника. И тоже весь изодран, будто в зарослях колючего терновника устроил потасовку со стаей диких кошек. Но умыты, причёсаны, новые сапоги сверкают синими искрами… Оно и правильно: одновременно выказывают уважительное отношение к августейшей особе и намекают на перенесённые трудности и бедственное положение.

– Разрешите представить, государь? – Бенкендорф на всякий случай встал между мной и вошедшими. – Начальник штаба штрафного батальона рядовой Тучков и батальонный иерей отец Николай.

Ага, понятно, отчего поп кажется знакомым – сам беседовал в Петропавловской крепости с кандидатом в комиссары. И не подвел ведь, а? Вот что значит правильная пугачёвская закваска!

– Я слушаю вас, господа.

З-з-зараза… Что за привычка появилась – давить в руке бокалы? На сей раз без порезов, но на будущее всё равно нужно будет пользоваться серебряными чарками. Да и вообще… спокойнее надо. Два часа прошло после рассказа о судьбе штрафного батальона, а ещё колотит.

– Машке пока не говорите. Она ещё не пришла в себя от известия о смерти Александры.

– Марии Фёдоровне? – полуутвердительно переспрашивает сидящий напротив Тучков.

Произведённый в капитаны, он нервно подёргивает плечом, отвыкшим от тяжести эполета. Нормальные погоны ввести, что ли?

– Угу, ей. Проклятые австрийцы, не уберегли…

Да, в Вене ещё вспомнят тот день, когда умерла моя старшая дочь, выданная замуж за тварь эрцгерцога. Вспомнят… и вздрогнут. А я не забуду.

– Тебя, полковник, это тоже касается.

Бенкендорф молчит, угрюмо уставившись в одну точку. Наконец с трудом поднимает взгляд:

– Ваше Императорское Величество, я никак не думал, что ларец решат открыть…

– Брось, Александр Христофорович, мы вообще ни о чём и ничем не думали, посылая тот подарок королю Георгу. Сиюминутное решение: возжелалось вот свинью подложить, и всё тут! А Сашку жалко, да… Тело, как понимаю, так и не нашли?

– Да где там, государь, – откликается располагающийся по левую руку батюшка. – Там пудов двадцать пороху было. Может, меньше чуток, но…

– Лёгкая смерть. – Я машинально перекрестился, чего давно не случалось. – Выпьем за помин души. За всех павших.

Отец Николай освобождает глубокую фарфоровую вазу с оранжерейной клубникой, вываливая ягоды прямо на стол:

– Братину, государь? По древнему обычаю?

– Давай.

Встаю. Водка с тихим плеском льётся из графина – нынче её день. Оставим коньяки для размышлений, а игристые вина – праздникам. Сегодня пусть одна горечь хоть немного перебьёт другую. Немного.

– Подожди, отче, – протягиваю пустой стакан. – Это им.

Ставлю на край стола уже на две трети полный. Сверху – кусок ржаного хлеба. Батюшка благословляет братину:

– Прими, государь!

Хороший поп, правильный. В том ночном бою лично командовал штрафниками и моряками, ударившими с тыла по дворцу, где засели английские артиллеристы. В схватке, как говорят, зарубил шестерых, а также успел сделать один залп из захваченных пушек по стрелкам, облегчив положение атакующему засаду Тучкову. Облегчить… Из обоих отрядов из Ревеля вырвалось двадцать шесть человек. Могло быть меньше, но три оставшихся в живых унтера из постоянного состава вызвались прикрывать отступление.

– Земля им пухом! – У водки странный привкус, наверное, примешивается кровь из прокушенной губы. – Погибшим – прощение, живым – слава!

Передаю импровизированную братину по кругу.

– Вечная память! – Это отец Николай.

– Вечная память! – эхом повторяет капитан, он же – новый командир штрафного батальона.

– Мы никому этого не забудем! – Бенкендорф молодец, даже сейчас думает наперёд.

– Так будет! – Глоток из вернувшейся обратно чаши. – Я очень злопамятный.

Унылая торжественность момента нарушилась часовым, влетевшим в кабинет спиной вперёд. Потеряв ружьё, он прокатился по скользкому паркету от дверей до камина, безуспешно стараясь остановиться. Докатился, сшиб принесённую корзину с дровами, сел, потрясённо озираясь, да так и остался там сидеть, приняв лихой вид под августейшим взором. Появившийся следом военный министр имел противоположный, какой-то встревоженный вид:

– Ваше Императорское Величество, доставленные сведения требуют немедленного…

– Знаю, Алексей Андреевич, всё знаю. Держи.

– Скорблю вместе с Вами, Ваше Величество! – Аракчеев принял протянутую вазу, принюхался и с превеликой охотой припал губами к краю. Остановился, чтобы перевести дух, и снова приник.

– Силён, – прошептал отец Николай еле слышно, но с завистью.

Министр перевернул опустевшую братину:

– Слава героям! Только я по другому поводу, государь!

– И опять что-то плохое?

– Так точно! В прошлый раз Вами было приказано выбросить рапорт о злоупотреблениях генерала от инфантерии Кутузова и наказать доносчика…

Хм, а что это он так многозначительно замолчал и косится в сторону моих собутыльников, пардон, других, ранее удостоенных аудиенции? Что за секреты? Ну, подумаешь, запретил Михайло Илларионович своей властью печатать в Вильно газеты на любых языках, кроме русского, и что? Издатели обиделись на звание геббельсовских выкормышей, данное им военным губернатором? Или объявление прусских купцов, промышляющих английской контрабандой, фашистскими пособниками кому не по нраву? Я, например, очень даже не в претензии. Более того, совершенно одобряю.

Уж не знаю, насколько велика вероятность того, что случилось невероятное… Но только в том доносе абсолютно всё указывало: ежели Михаила Илларионовича окликнуть фамилией Варзин, он непременно отзовётся. Кто ещё сможет устроить в провинциальном гарнизоне службу по уставу, который даже не написан? С ночными тревогами, рытьём окопов и блиндажей, с вечерними прогулками строем под песню «Мы не дрогнем в бою за Отчизну свою, нам родная страна дорога…» А последние сомнения пропали от упоминания некоего капитана Алымова, который непременно бы вывернул нерадивым подчинённым наизнанку всё, до чего успел бы дотянуться.

– Ты хочешь сказать, Алексей Андреевич, что литовский губернатор недостаточно усерден в службе?

– Никоим образом, Ваше Императорское Величество! С некоторых пор он даже излишен в своём рвении.

Интересно, что же должен натворить гвардии рядовой, чтобы это беспокоило военного министра? Объявил войну Англии? Так мы её уже имеем. Войну имеем, а не Англию, хотя, конечно же, лучше наоборот. Или уговорил прусского короля повесить всех подданных с именем Адольф? С Мишки станется… Но если у него, как у меня, остались воспоминания, чувства, знания… Нет, лишнего не позволит. Наверное, не позволит.

Да, кстати, а кем сейчас Мишка стал? Я, по большому счёту, более чувствую себя императором, хотя прекрасно знаю, что это не совсем так. Кто он? Генерал от инфантерии с характером красноармейца-гвардейца был бы предпочтительнее рядового с генеральскими замашками. Конечно, немного цинично по отношению к другу, но…

– Да ты продолжай, Алексей Андреевич, продолжай, – подбадриваю сделавшего паузу Аракчеева. – Чудится, скажешь нечто презабавное.

– Куда уж забавнее? – Голос министра сух и горек. – Войсками литовского губернатора захвачен город Кенигсберг, а королю прусскому направлен оскорбительный ультиматум, требующий немедленной отправки королевского флота для блокирования Балтийских проливов против английской эскадры.

– У Пруссии есть военный флот? Не знал.

– Его нет, Ваше Императорское Величество. Но сей факт не смутил Михаила Илларионовича, ссылающегося на заключённый им же договор.

– Э-э-э…

– Конечно же, государь, это Вы заключили договор, а Кутузов был лишь посредником.

– Так, значит, его требования законны?

– Да, но сам акт агрессии? И что скажет Европа?

– А Европа, милейший Алексей Андреевич, пусть поцелует мою азиатскую задницу. Фридриху Вильгельму немедленно отправить поздравления по случаю успешного предотвращения фельдмаршалом, да-да, не ослышались… фельдмаршалом Кутузовым… попытки высадки английского десанта близ Кенигсберга. И заверьте, что Россия впредь не допустит враждебных действий по отношению к дружественному государству со стороны кого бы то ни было. Напишешь? Или Ростопчина попроси, у того слог побойчее.

– Но это война, государь!

– С кем? Не смеши – проглотят и утрутся. А поздравления позволят сделать это как бы без урону для чести.

– Как бы?

– Не придирайся к словам! Располагаясь между наполеоновым молотом и моей наковальней, пруссаки обязаны любить и ненавидеть только того, на кого укажу им я! Улавливаешь мысль?

– Да, но после Ревельского разгрома…

– Разгрома, говоришь? Ну-ну…

Всё, наконец-то разошлись, оставив в одиночестве. Не часто такое, обычно всегда кому-то срочно нужен. И получается царь на побегушках: величество туда, величество сюда… Вон французский посланник третьи сутки встречи добивается! Ну его в пень! Не могу просто и прямо глядя человеку в глаза заявить, что в гробу видал всю египетскую армию вместе с генералами. Не поймёт, будет опять плакаться и клянчить помощь, предлагая взамен честно поделить Оттоманскую Порту. Обойдётся! И вообще, судьбы мира могут подождать, когда русский император пребывает в печали.

Но долго в ней пребывать не получается – в голову лезут мысли. Мысли разные, толковые и бестолковые, умные и не очень, грустные и… и опять грустные. Кулибин взялся за перестройку Сестрорецкого оружейного завода. Где взять денег на новые молоты, хотя бы падающие? Иван Петрович нашёл аптекаря, оказавшегося чуть ли не великим химиком. Где взять денег для нового порохового производства? Я запретил торговлю с Англией. Где взять денег, чтобы самому скупать то, что ещё недавно уходило за море? Я – голодранец! Штаны продать, что ли? Товарищи, никому не нужны царские штаны? Так и знал, никому… Дожидаются, пока они останутся последними, да отберут за долги.

Кстати, о долгах. И как мамаша умудрилась набрать столько, что и моим правнукам придётся расплачиваться? И, главное, где эти денежки? А нема золотого запасу! Разошёлся по её хреноголовым хахалям: сто тыщ направо, сто тыщ налево… Налево больше уходило. Курва матка, по-польски выражаясь!

– Дежурный!

– Здесь, Ваше Императорское Величество! – Тут же, будто из-под земли появился один из лейб-кампанских прапорщиков.

– Графа Кулибина ко мне! Срочно! Аллюр три креста!

Гвардеец скосил глаза на грудь, где горделиво и одиноко висела маленькая медалька, что-то прикинул про себя и опрометью бросился исполнять приказание. Хм, меня, кажется, опять неправильно поняли.

Иван Петрович появился только на следующий день к вечеру, когда после тяжёлого разговора с Марией Фёдоровной в графине с коньяком оставалось меньше половины. Механик выглядел осунувшимся, лишь нос из бороды торчит, но сияющим и восторженным.

– Слушай, граф, ты аж светишься весь. Если клад нашёл, делись.

– Лучше, государь, куда как лучше! Чистейший бриллиант пяти пудов весу!

– Не понял…

– Ну как же, разве не по Вашему соизволению полковник Бенкендорф привёл ко мне одного из своих родственников?

– Это кого?

– Александра Дмитриевича Засядько из штрафного батальона. Самородок, ей-богу самородок с золотыми руками и ясным умом.

– Он что, тоже немец?

– Вроде нет, но Александр Христофорович странно улыбался, представляя его родственником. Может, через Дарью Христофоровну фон Ливен как-то в свойстве? Она же урождённая Бенкендорф.

– Ну если так… Дашка-проказница… Рассказывай, чего там натворили?

– Э-э-э…

– Не мямли, граф!

– Государь, – обиделся механик, – выражение восхищения не является мямлостью. Простите, мямличаньем… мямлованием?

– У Державина спроси, как будет правильно. Ну?

Кулибин зашарил по карманам. Опять что-нибудь взрывчатое? Эх и отчаянный человек Иван Петрович, я бы не стал таскать такое близко к… ну, в общем, не стал бы. Не приведи Господь, бабахнет, оторвёт же всё напрочь!

– Вот!

И что это такое? Подозрительная склянка с подозрительным содержимым подозрительно неопределённого оттенка. Неопределённого потому, что через зелёное мутное стекло ни черта не разглядишь. А притёртая пробка предусмотрительно обвязана проволокой.

– Что сие есть?

– Товий Егорович…

– Твой аптекарь, что ли?

– Он Ваш, государь! Товий Егорович много лет бился над разгадкой рецепта греческого огня…

Нормально… А нам капитан Алымов говорил, что жидкость КС была изобретена… не помню, когда, но никаких немцев-аптекарей и рядом не стояло, это точно.

– Ты хочешь сказать?

– Действие похоже на описанное в некоторых источниках. Желаете провести испытание?

– Стой, только не в камине!

Механик ответил несколько удивлённым взглядом и заверением, что ни о чём таком и не помышлял, а собирался пригласить меня на Сестрорецкий завод, где с должными предосторожностями будут проводиться пробные запуски зажигательных шутих. В доказательство и эскиз прожекта предъявил.

– А это чего за хреновина торчит? – указываю пальцем в непонятное место на рисунке.

– Это, государь, шест.

– Зачем?

– Дабы обеспечить прямой полёт ракеты.

– А, понятно. А я-то подумал, оглобли для конной тяги.

– Простите, Ваше Императорское Величество…

– Не прощу! Ещё Пётр Великий предупреждал не держаться Устава аки слепой – стенки. А вы? Подсмотрели, значит, у англичан и на этом остановились? А дальше?

– Что дальше?

– Вот это и я хотел спросить. Тебе, кстати, что милее будет: титул князя Камчатского с немедленным отбытием в новую вотчину или нормально летающая ракета? Мичуринцы, блин…

Хм… И чего я так взбеленился? Работают же люди, не груши околачивают. Ага, экспериментируют… А потом получается как с той же кулибинской винтовкой: пока Иван Петрович сам делает, то винтовки и делаются, стоит поручить другому – имеем угрёбище такое, что ни в сказке сказать, ни пером описать. Так что к бесу голую теорию! Пока ружье не сможет изготовить какой-нибудь Васька Суходрищев из деревни Большие Пни, на соответствующих станках, разумеется, и с должным тщанием… Кадры пусть готовят, кадры!

– Извините, Ваше Императорское Величество…

– Да? Не обращай внимания, задумался. Значит так, про ракеты забудь. Не насовсем, временно. Пока же назначу тебя на должность спасителя Отечества.

– Э-э-э?

– Потом объясню, после парада.

– Парада?

– Глухой? У нас будет траурный парад. Как это – не бывает таких? Я велю – значит будет.

Смотрит удивлённо и немного жалостливо. Думает, будто у меня опять в голове валеты королей гоняют? Да и пусть думает – с репутацией опасного сумасшедшего жить легче. Именно легче, а не безопаснее и дольше. Зато можно с умным видом городить любые глупости… и пинком под зад вышвыривать подхалимов, ищущих и находящих в них гениальный второй смысл.

– Понятно, Ваше Императорское Величество. – У Кулибина вид как у ребёнка, которому пообещали конфету, но подсунули рыбий жир. – Но ведь ракеты – это…

– Это то, что упадёт тебе на башку и разнесёт её к чёртовой матери! Ну чего вы могли сделать за полдня, прожектёры несчастные? На хорошую пьянку времени не хватит, ежели серьёзно ей заняться. Эх, механикусы… Всё, свободен.

Иван Петрович ушёл опечаленный, а я всё пытался вспомнить причину, по которой его вызывал. Так и не вспомнил. Ладно, потом, после парада.

Документ 9

«Высокомерие русского кабинета становится нетерпимым для европейцев. За падением Очакова видны цели русской политики на Босфоре, русские скоро выйдут к Нилу, чтобы занять Египет. Будем же помнить, ворота на Индию ими уже открыты. 1791.

Мы не только превратим Петербург в жалкие развалины, но сожжём и верфи Архангельска, наши эскадры настигнут русские корабли даже в укрытиях Севастополя! И пусть русские плавают потом на плотах, как первобытные дикари. 1791».

Уильям Питт-младший

Глава 10

Момент истины! Так, кажется, называется нечто подобное? Сейчас выйду на балкон, и станет ясно – царь я или не царь. Нет, не так немного… Царь-надёжа или сволочь и мерзавец, использующий гибель сына в личных интересах. Опять что-то не то… Где они у меня, эти самые личные интересы? Может, и были когда-то да вышли все. Кончились, ага. И остались только государственные. Мария Фёдоровна понимает – стоит рядом и успокаивающе поглаживает по руке. Эх, Маша… Чуть позже тоже будем вместе, олицетворяя собой… Потом Ростопчин придумает, чего мы олицетворяем.

Сквозь закрытые балконные двери доносится гул толпы. Боюсь. Память предков заставляет бояться. Хотя знаю, что сам собрал этих людей на площадь, что там нет стрельцов в красных кафтанах с красными от вина рожами, с красными от безнаказанной ярости глазами. И не толпа – руда, из которой предстоит выплавить сталь и выковать клинок.

– Готова? Пошли!

Шаг вперёд. Распахиваются высокие застеклённые створки. Ещё шаг – от дверей до перил их пять, но кажутся бесконечными. Возьми себя в руки, гвардеец! Не сметь дрожать! Или просто в теле отзывается тревожная барабанная дробь? Дружный вдох, ощущаемый мягким ударом в грудь. Не ждали в таком виде? Нет треуголки и тесного немецкого платья… Или вам царь не настоящий?

Барабаны всё громче… литавры… труба на высокой ноте будто плачет… В небо взметнулись сотни белый голубей, собранных по Петербургу и соседним губерниям, и сводный хор дьяконов начал:

Вставай, страна огромная,

Вставай на смертный бой!

С английской силой тёмною,

С проклятою ордой!

Тайные репетиции не прошли даром – от мощных голосов по спине не мурашки, кони копытом бьют. Позади что-то бормочет Аракчеев. Молится? Значит, даже его проняло, а ведь именно он был самым горячим противником следующих строчек. Доказывал на невообразимую их опасность, не убоявшись угрозы Сибирью.

Пусть ярость благородная

Вскипает, как волна!

Идёт война народная,

Священная война!

Внизу, на площади, кто-то опустился на колени. Зачем?

Дадим отпор душителям

Всех праведных идей.

Насильникам, мучителям,

Губителям людей.

На коленях уже все. Бенкендорфа убью – скорее всего, это его придумка. Иначе почему мастеровые в первых рядах так прямо держат спину и крестятся одновременно? Но не мог же полковник заставить людей плакать?

Не смеют крылья чёрные

Над Родиной летать.

Поля её просторные

Не смеет враг топтать.

У самого сердце стучит почти у горла. Держись, гвардеец…

Гнилой английской нечисти

Загоним пулю в лоб.

Отродью человечества

Сколотим крепкий гроб!

Звук трубы ещё пронзительней и выше, хотя, кажется, уже и некуда. За секунду до последнего куплета по булыжникам площади ударили тяжёлые сапоги бывших штраф-баталлионцев.

Пусть ярость благородная

Вскипает, как волна!

Идёт война народная,

Священная война!

Идут. Двадцать шесть человек в серых бушлатах. Четверо надели их добровольно – выжившие в том бою моряки с «Памяти Евстафия». Подали рапорта, хотя каждому предлагалась почётная отставка с пенсией и личным дворянством. Отказались, и вот теперь идут в строю. Развёрнутое красное знамя… там нет серпа и молота – с полотнища Богородица с немым укором смотрит на тех, кто ещё не взял в руки оружия. Нет больше штрафников – Красная гвардия редкой цепочкой встаёт передо мной, по команде Тучкова обнажив головы.

Теперь я. Ну? Скажи им! Они ждут! И простые люди, и те самые заговорщики, что ещё недавно хотели задушить меня шарфом. Недавно… и давным-давно. Они смотрят, как на… да не знаю, как смотрят. Нет в глазах ни угрозы, ни вызова, есть только вера. Нет, не в человека, стоящего на балконе в шитом золотом становом кафтане, в то, что этот человек олицетворяет. Огромную страну, которая встанет и отомстит. За всех и всем.

Барабаны смолкли. Только один, самый большой, отбивает ритм сердца и не даёт успокоиться. Ну? Выдох, заставляющий разжать сведённые челюсти…

– Братья и сёстры! Друзья! Спасибо вам и поклон до самой земли. Встаньте, ибо не вы, а я должен стоять на коленях. – Невнятный шёпот, то ли удивлённый, то ли испуганный. – Не могу прийти к каждому, кто потерял родного отца, сына, мужа, павшего от руки подлого захватчика. Но ещё раз говорю спасибо пришедшим разделить нашу скорбь. Разделим, мы всё разделим! От веку на Руси делили не только радости, но и беду – на всех, не считаясь с титулами и чинами! И вот явилась новая… Жадные английские лорды тянут свои грязные лапы к нашей земле. Нет, уже не грязные – они омыли их в крови наших детей! Это орда, это Британская орда, и теперь встаёт вопрос о выживании нашем не только как великой державы, но и о самом существовании русского народа. Вы хотите жить? Вы хотите, чтобы ваши дети жили на вашей земле?

Молчание в ответ. Странный государь задаёт странные вопросы? Ничего, ужо и ответы на них получите.

– Сказал когда-то апостол Павел: нет перед лицом Господа ни эллина, ни иудея. Лорды, упившись допьяна кровью, возражают учению святоотеческому – нет людей на свете, кроме как в Англии. Кому собрались нести они иудино слово? Нам? Уже несут, так несут, что горят православные храмы и бросаемы в огонь невинные младенцы. Этого хотите, люди?

Где-то вдалеке раздался женский истерический плач, туда сразу же бросается один из дежурных лекарей с небольшим кожаным сундучком и белой повязкой на рукаве. Перевести бы дух, но нельзя упускать эту тишину, это напряжённое внимание – пока они податливы и поддаются воздействию… бери руками и делай свой клинок, гвардеец!

– Мерзавцы и богоотступники называют своё змеиное кубло империей, над которой никогда не заходит солнце. Забудьте! Я обещаю, что отныне оно будет светить только там, где укажет русский солдат. Раздавим английскую гадину! Сколько раз встретишь, столько и убей. Не получилось пулей – коли штыком, нет оружия – порви глотку зубами… Не можешь и этого – крепи карающий меч справедливого возмездия честным трудом! Всё для фронта, всё для победы!

Я закашлялся, потирая саднящее горло. Тут же из-за спины чья-то рука протянула стакан с водой. Некогда…

– Да, сказано когда-то: будет хлеб наш горек. Но ещё горше, когда вырастет он на костях наших, и сыто рыгающий супостат будет со смехом пинать лежащие в меже черепа. Этого хотите, люди?

Слитный возмущённый рёв волной прокатился по площади, ударил в стены и отхлынул обратно. Вижу открытые в крике рты, поднятые руки со сжатыми кулаками…

Аракчеев склонился к моему уху:

– Это не опасно, Ваше Императорское Величество?

– Для меня?

– Ни в коем случае не для Вас, государь. Просто народ так воодушевлён, что я боюсь… и ощущаю петлю на шее. Так сказать, в подтверждение древней сказки о хорошем царе и плохих боярах.

– Тебе-то чего бояться, Алексей Андреевич?

– Да на всякий случай. Вы, Ваше Императорское Величество, конечно, являетесь сосредоточием всяческих добродетелей, нашим знаменем, по сути. А ну как решат, что знаменосцы никудышные?

– Не говори ерунды, граф! Народ и Величество едины, да… но ты ведь тоже народ?

– Имею честь быть им.

– Ну вот! – Назидательно выставляю указательный палец. – Указан враг внешний, а не внутренний. Нет, будут и они, но несколько позже. А сейчас не мешай.

Сбил с мысли. Ладно, начнём с главной, она не забывается. Шум стихает, едва только поднимаю руку – смотрят с надеждой и выжиданием.

– С сегодняшнего дня я объявляю в Российской империи осадное положение. Да, держава наша в кольце врагов… пусть так! Можно атаковать в любую сторону. Везде, куда ни глянь, мы видим английские флаги. Доколе? Доколе эти пауки будут жиреть на нашей крови? Их липкие жадные лапы протянулись и сюда, в самое сердце России! Мерзкие ублюдки ударили по самому святому – по праву человека защищать свою Родину. Именно на их кровавое золото у дворян отнято великое служение – воевать за веру, царя и Отечество! Да, я говорю об «Указе о вольностях дворянских», фальшивке, написанной в Лондоне и нанёсшей ущерб единственным союзникам нашим – армии и флоту.

Недовольный ропот за спиной: немногим понравится бомба, брошенная в тарелку с паштетом из трюфелей. Впрочем, ропот недолгий – он быстро сменился чёткими негромкими командами Аракчеева, звуками плюх и зуботычин, хрустом выворачиваемых рук… Трудовые будни императорского дворца.

– Повелеваю! – Зарокотали барабаны. – Нет, прошу! Братья и сёстры, Отечество в опасности! Прошу – защитим!

Хм… Что-то я отвлёкся от основной темы – про защиту и опасность нужно было сказать в самом конце. Ладно, повторюсь, невелика забота. Так, недовольных отменой «Указа о вольностях дворянских» уже увели? Вроде увели, но военный министр, временно исполняющий обязанности наркома внутренних дел, всё ещё настороже – он-то хорошо знает, что именно будет объявлено далее.

– Братья и сёстры! Обливается кровью сердце моё. Скорбь и удивление поселились в нём от взгляда на Отечество. Что вижу я? Нарушаются законы Божьи и человеческие! Невозможно одновременно служить Богу и мамоне, невозможно служить Родине, пользуясь ею, как свинья пользуется своим корытом. Дворяне, соль земли русской и плоть от плоти её, по наущению злокозненных врагов наших забыли заветы прадедов – служить, беречь, приумножать. На радость супостату земля наша раздёргана на тысячи кусочков, разорвана по живому… Тому более не бывать! Отныне и навеки – у земли есть только один хозяин!

Опять сзади шум. Если так дальше пойдёт, то на балконе останемся вдвоём с Марией Фёдоровной. И ещё Ростопчин, в прошлом месяце объявивший свои деревеньки государственной собственностью, а крестьян – вольными хлебопашцами. Правда, говорят, при заключении договоров на аренду пашен, покосов и пастбищ между желающими произошёл грандиозный мордобой.

Вот, зараза, а ведь и до топоров дойдёт у самых нетерпеливых. Что-то упустил этот момент.

– Да, только один хозяин – император! Но! Но только после победы и только тогда! Светлое будущее наступит, обязательно наступит. Потому что наше дело правое, враг будет разбит, и победа будет за нами!

Ещё один условленный знак, и оркестр внизу грянул «Марш авиаторов». Ну… почти его. Конные драгуны с палашами наголо оттесняли людей от дворца, освобождая место для прохода войск. Поначалу просто хотели разделить толпу надвое, оставив середину площади, но этому категорически воспротивился отец Николай. Мол, не по православному обычаю – поворачивать народ жопою к самодержцу. К стоящей спиной Красной гвардии сие не относится, так как военная надобность предполагает некоторые послабления.

Парад открывает гвардейская дивизия полковника Бенкендорфа – они единственные, кто успел пошить обмундирование нового образца. Зелёный цвет формы разбавлен медным блеском пуговиц и золотом погон, на ногах – сапоги с коротким, чуть ниже колена, голенищем, на головах – суконные шлемы, знакомые до боли исключительно мне одному.

Мы не дрогнем в бою

За Отчизну свою,

Нам родная страна дорога.

И железной рукой

Защитим дом родной,

Разгромим, уничтожим врага!

Печатают шаг так, что, кажется, чугунные фонарные столбы вот-вот выпрыгнут из мостовой и убегут в испуге.

Полковник командует, перекрикивая хор:

– Р-р-равнение на… лева-а-а!

Поднимаю руку в приветствии – соболья опушка мономаховой шапки щекочет приложенные к виску пальцы. Орлы! Не всё по кабакам шпорами звенеть, когда-то и повоевать надобно.

А уже гремит новая мелодия, и мощные басы дьяконов подхватывают:

Дан приказ ему на запад

За родную сторону.

И пошли артиллеристы

На великую войну!

Не эти ли батареи помогли навести порядок в ночь покушения? Они. Длинный нос Багратиона мудрено с чем-то спутать, разве что с его пушками. Следом – кирасиры, драгуны и гусары. Просто под музыку – чести иметь собственный гимн ещё не заслужили. А вот бывшие штрафники…

Красногвардейцы – царь отдал приказ.

Красногвардейцы – зовёт Отчизна нас.

И из кулибинских фузей

За павших братьев и друзей

За нашу Родину – огонь, огонь!

Плохо мне… Что-то душу наизнанку выворачивает и скребёт по ней железной щёткой. Усталость и опустошение навалились тяжким грузом на плечи, пригибают спину и ноги. Уйти нельзя – торжественный приём, начавшийся почти сразу же после парада, в самом разгаре.

– Павел, ты как себя чувствуешь? – обеспокоенная долгим молчанием императрица заглядывает в лицо.

– Спасибо, дорогая, очень хреново.

– Исключительно коротко и точно. Хотя грубо.

– Душа моя, утончённость натуры давай оставим недобитым мсье Робеспьером французским аристократам. Кстати, о них… Указ о выдворении Людовика Восемнадцатого из пределов Российской империи уже готов?

– Да, Ваше Императорское Величество, – не отходящий ни на шаг от августейшей четы Ростопчин предъявил пухлую папку, – изволите взглянуть?

– Не хочу. Людям хоть иногда нужно верить на слово, не так ли? И в конце-то концов, долго ещё будешь около меня тереться? Походи, с народом поговори… Придворные ведь тоже народ? Не знаешь? Вот и я не знаю. А чего у всех такие кислые рожи?

– Боятся бунтов, Ваше Императорское Величество.

– Устроенных, несомненно, на английские деньги? Вроде того, что через месяц случится в имениях братьев Воронцовых?

Канцлер поперхнулся так и не начатой фразой:

– А-а-а…

– Фёдор Васильевич, право слово, при твоей должности нужно уметь хоть немного заглядывать в будущее.

– Извините, Ваше Императорское Величество, – Ростопчин выглядел слегка растерянным, – я могу уже заняться подготовкой к… э-э-э… к заглядыванию?

– Несомненно, дорогой граф. И поговорите на всякий случай с отцом Николаем.

– Зачем?

– Мне почему-то думается, что он сможет присоветовать хороших специалистов по… хм… по изучению грядущего.

– Слушаюсь, государь!

Ушёл, да что там ушёл, почти убежал. Счастливый человек, сейчас займётся любимой работой, а кое-кому торчать тут до глубокой ночи, угрюмой рожей отпугивая желающих выразить своё восхищение. Восхищение чем? Уж не тем ли, что фактически отменил крепостное право и оставил придворных лизоблюдов без средств к существованию? Интересно, когда же до них это дойдёт? Видимо, никогда – самых сообразительных арестовали прямо во время речи. Или самых тупых, не догадавшихся спрятать недовольство? Ладно, посмотрим, как завтра запоёте, когда обнародуют ещё кое-какие указы. Сюрпри-и-и-из!

– Павел? – Мария Фёдоровна опять обеспокоена.

Ах да, нынче траурное мероприятие, и улыбаться нельзя совершенно. Даже злорадно. Тем более – злорадно.

Документ 10

«Петербургские ведомости»

– Сего июня 7 числа отлучился без ведома надв. сов. Павла Кирил. Кревати дворовой его крепостной человек Николай Козмин сын Вздорнев, которой приметами: росту малаго, сухощав, лицем бел, волосы имеет светлорусые, глаза в прикос, платье на нем камзол и штаны серонемецкаго сукна, а от роду ему 22 года. Ежели где таковой окажется с видом каким бы то ни было или без виду, то задержав его представить в надлежащее присутственное место для доставления к помянутому советнику Кревате, 2 адмиралтейской части 1 кварт. в дом под № 25.

– 4 адмиралт. части в 1 квартале под № 41 продается семья людей: муж с женою и двумя детьми, сыном 6 и дочерью 8 лет. Отец их хорошей кучер, а мать исправная прачка и знает поварничать и портняжить.

– В 1 линии в доме под № 244 есть заморская треска рыба, продажа которой поручена артельщику Кузьме.

– Пропала лягавая собака кобель, у которой шерсть белая рединькая с крапинками, а глаза в темных круглых пятнах, как в очках. Ежели кто, поймав, приведет на Невской прешпект, в дом Михайлова, под № 11, тому дано будет 25 рублей.

– В Малой Коломне, на речке Пряшке, в доме купца Шестова продается 15 лет мальчик, поведения хорошаго и которой пишет изрядно. Цена оному 300 р.

– На В. О. у Тучкова мосту в Ржевском трактире под № 292 у капельмейстера Ганзина продаются 6 мальчиков, кои по полутору году были в учении, из коих двое играют на скрипках, двое на флейтах и двое на волторнах. О цене же оных спросить у вышеозначеннаго капельмейстера Ганзина».

Документ 11

«От генерал-лейтенанта и всей артиллерии инспектора графа Аракчеева всем селитренным поставщикам, желающим ставить в артиллерию на Шостенские пороховые заводы селитру, объявляется, что им притеснений: как в приеме оной селитры, так и в заплате за оную из казны денег делано не будет потому, что на помянутых заводах денег ныне состоит 84,900 р., да ассигновано из казенных палат 106,375 р., а на случай многой поставки селитры, есть ли будет оной суммы недостаточно, то из артиллерийской экспедиции в скорости еще доставлено будет. А дабы выдача денег и проба селитры была без замедления делана, то предписано от его сиятельства начальнику заводов брать подписки от самих поставщиков селитерных, котораго числа прибудет на заводы, когда сделается проба селитры и когда выдача денег последует, и оныя подписки представлять к нему, следовательно всякой поставщик и властен будет в оных подписках объяснять, есть ли ему от заводов какое притеснение или остановка в выдаче денег сделана будет, да самим графом будет усмотрено время, сколько продерживаемы они бывают на заводах. Сего иуля 15 года 1799.

Глава 11

В доме купца третьей гильдии Александра Фёдоровича Белякова царил переполох. Как и положено приличному переполоху, он сопровождался бестолковыми метаниями разом побледневшей жены, ревом испуганных детей и захлёбывающимся лаем цепных кобелей в палисаднике. А утро так прекрасно начиналось… чтобы закончиться стуком в двери. Суровый офицер в зелёном мундире непривычного кроя и странном кивере, напоминающем богатырский шлем, нетерпеливо забарабанил буквально минуту назад. Но этого времени оказалось достаточно для возникновения в купеческой душе смятения и ужаса. Вести, приходящие с оказией из столицы, тому весьма способствовали.

– Открывай! – надрывался служивый.

Александр Фёдорович смотрел на незваного гостя с высоты второго этажа, по обычаю поставленного поверх каменных подклетей, и лихорадочно размышлял о причинах столь неприятного визита. Уж не суздальские ли монахи, многие годы безуспешно оспаривающие у Подновской слободы славу огуречной столицы и право поставлять сей деликатный овощ к царскому столу, подсуропили?

– Открывай, говорю! Надобность государева!

А делать-то и нечего, попробуй такому не открыть.

– Иду-иду!

Купец тяжело вздохнул, перекрестился на образа в красном углу и заспешил вниз по лестнице, не доверяя столь важного дела домочадцам. Лишь на ходу многозначительно посмотрел на супружницу, понятным движением разъяснив порядок приёма важной государственной персоны.

Тяжёлая дубовая дверь с толстыми железными полосами поверх досок без скрипа распахнулась, и гвардеец упёрся взглядом в сияющее невиданным радушием лицо купца. На купчину, как предполагалось ранее, тот никак не тянул – худощав слегка, солидного брюха нет, и волосы лампадным маслом не смазаны.

– Милости просим, Ваше Высокопревосходительство, заглянуть в нашу скромную обитель.

Начинается. Иван Петрович Кулибин особо указывал на известную скромность нижегородцев – одну из разновидностей гордыни. Местные купцы и промышленники, строя хоромы, вызывающие зависть столичных князей с графьями, упорно именуют их домами. В Нижнем Новгороде нет дворцов – даже у губернатора, быстро проникающегося сим духом.

– До высокопревосходительства мне ещё лет триста служить. – Гвардеец решительно остановил поток славословий и представился. – Гвардейской дивизии прапорщик Акимов, честь имею! Ты Беляков будешь? Распишись в получении письма.

Александр Фёдорович с опаской взял в руки пакет, украшенный пятью печатями, и с вопросительными интонациями предложил:

– Так, может, подниметесь, ваше благородие? Там и перо с чернильницей, и всё остальное, к ним прилагающееся…

Прапорщик молча, но благосклонно кивнул и проследовал за хозяином по чуть поскрипывающим, начищенным речным песком ступенькам. Наверху уже поджидала хозяйка с расписным подносом, на котором заманчиво так располагалась высокая серебряная стопка в окружении крохотных огурчиков.

– Это что сие означает?

– Так ведь оно по старине положено.

– По старине? – Акимов с подозрением глянул на потемневшие от времени иконы. – Уж не раскольничаешь ли ты?

Глаза купца потухли, чтобы тут же вспыхнуть какой-то потаенной грустью:

– Да куда уж нам, ваше благородие. Капиталы раскольничать никак не позволяют – маловаты оне.

– Маловаты?

– Вот истинный крест!

– Разберёмся! – Гвардеец с лихостью, выдающей опыт, опрокинул стопку, вдумчиво зажевал огурчиком и хотел было поставить её обратно. Но поднос исчез вместе с хозяйкой. – Э-э-э… Куда?

– В карман. Соизвольте принять небольшой… Ой!

Аккуратная, без членовредительства, но сильная оплеуха опрокинула купца на пол. Прапорщик навис сверху грозовой тучей:

– Взятка? А знаешь ли ты, образина, что взятки придуманы англичанами для нанесения ущерба государству Российскому?

– Виноват, ваше благородие… – Беляков с трудом сел и прислонился к высокой голландской печке. – Так это что, таперича совсем… никому? И даже?..

Акимов подбросил в руке злополучную стопку:

– Давал, значит?

– Как же без того? В коммерческом деле без того вообще никак.

– Списки составишь – кому, сколько, как часто. Понял? Грамоте разумеешь?

– Без неё тоже нельзя. Еленка, подай перо с чернилами, да пусть накрывают обед уставшему от государевых забот их благородию! Пошевеливайтесь там у меня!

За обедом, во время которого Александр Фёдорович старался не жевать пострадавшей левой стороной, ледок недоброжелательности между купцом и офицером окончательно исчез. Прапорщик справедливо рассудил, что третья гильдия вполне может быть приравнена к обер-офицерскому званию, а потому отдавал должное блюдам, совершенно не чинясь.

– Вот скажи мне, Сергей Викторович, ты государя-императора видел?

– Конечно, я же в гвардии состою. И даже несколько раз… но не будем об этом.

– Ну и какой он из себя? – Беляков оглянулся, убедился, что никто не подслушивает, и перешёл на шёпот. – А то у нас слухи пошли, будто царя подменили.

– Это кто такое говорит? – Акимов отставил поднесённую к губам стопку и погладил усы, пряча жёсткую усмешку.

Ему уже доводилось слышать нечто подобное по дороге в Нижний: в Вологде, в Ярославле, Балахне. Нет-нет, краешком уха да и ухватит ползущие россказни о чухонском младенце, подброшенном матушке Екатерине взамен убиенного Понятовским цесаревича Павла Петровича. А теперь, дескать, тот чухонец вырос и оказался злым немецким карлой, желающим обратить православный народ в латинскую веру.

– Да ведь слухами земля полнится, Сергей Викторович, – развёл руками купец.

– Кабы через край не полилось! – От удара кулаком по столу подпрыгнули тарелки.

– Что не полилось? – не сообразил Беляков.

– А то, чем полнится!

Купец поёжился и поспешил перевести разговор в другое, более безопасное русло:

– Это точно, народец у нас такой – соврут, и возьмут недорого.

– Не только у вас.

– Беда… А вот скажи, Сергей Викторович, как оно на самом деле приключилось? Из-за чего англичанка так на царя-батюшку взъярилась, что на душегубство пошла?

Прапорщик опять погладил усы и задумался. Слухи ведь откуда-то берутся? Они же не вошь, способная сама собой расплодиться в пропотевшей да нестиранной рубахе? Кому-то они выгодны? А ежели так, то…

– А дело там простое, Александр Фёдорыч. – Акимов взялся за стопку. – Ещё в бытность государя Павла Петровича наследником престола отправился он в путешествие по Европам – других посмотреть, себя показать. Ну и заодно, так сказать, невесту приличную присмотреть. Обычное дело у царственных особ. Да, кстати, а чего это любезная Елена Дмитриевна нами пренебрегает? Нехорошо…

– Бабское ли дело, Сергей Викторович? Оно ведь, как известно…

– Зря ты так. Ещё Пётр Великий указывал бывать на ассамблеях непременно с жёнами.

– Так то на ассамблеях! Хотя… Еленка, иди-ка сюда!

Вечером того же дня

– Кыш, проклятая!

Толстая трёхцветная кошка, неторопливо пробиравшаяся по неведомым кошачьим делам куда-то в сторону курятника, получила столь сильный пинок, что несколько раз перевернулась в воздухе и упала прямо в свиное корыто. А нечего под ногами путаться, когда хозяйка не в духе.

Капитолину Ивановну Воробьёву нельзя было назвать злой, но сегодня даже куры попрятались, чуя надвигающуюся отнюдь не с неба грозу. И было от чего печалиться: известная поставщица новостей, злыми языками именуемая за глаза сплетницей, сорокой и гадюкою, теряла она заслуженную славу всезнающей особы. Как же так, уже полдня как к Беляковым прибыл грозный гвардейский офицер, весь из себя красавчик и усач, а никто до сих пор не ведает подробностей. То ли арестовывать приехал, то ли, что самое худшее, медаль привёз. Совсем теперь Елена Дмитриевна зазнается… Мужнина награда, это ведь не новый чепец, в который любая кошка нагадить сможет, и не новое платье из жёлтой тафты, собирающее подолом коровьи лепёшки на дороге… Нет, не дадут медаль. Но на каторгу тоже ничего – разговоров не на один месяц хватит. Ну где же Еленка с новостями? Не идёт… а ещё кума, детей крестила.

– Капитолина Ивановна, сударыня моя, что же ты, и гостей не видишь? – Голос любимой подруги (глаза бы выцарапать!) показался ангельским пением.

– Елена Дмитриевна, матушка! – Сколько же энергии в маленькой и сухонькой, телосложением оправдывающей прозвище Воробьиха, женщине, а? Поскакала по двору, вот-вот взмахнёт крылышками, да и взлетит в горние выси. – Замечталась вот… Да проходи, голубушка, проходи – завсегда рада видеть и почтение выразить. Чайку ли приказать поставить али наливочки вишнёвой испробуем? Хоть и прошлогоднего урожаю, но вкуснотиш-ш-ш-а!

– Так ведь не праздник?

– Да мы капельку. Твой-то тоже скоро к Макарию отъезжает? Мой вечор уж покатил. Вот за успешную ярмонку и употребим.

– Нет, Капушка, Александр Фёдорович задержится. Уж и не знаю, поедет ли нонеча…

– С гостем, поди, водку пьёт?

– Её, окаянную, – тяжело вздохнув, согласилась Белякова. – И как только здоровья достаёт, а? В прошлом году два раза пьян являлся, в позапрошлом – один, и вот опять за старое.

Капитолина Ивановна, страдавшая от мужнина пьянства почитай каждые четыре месяца, с обидой поджала губы и внимательно посмотрела на гостью – не со смехом ли да укором говорит? Вроде бы нет, тоже переживает.

Как ни изнывала почтенная Воробьиха от любопытства, но правила приличия, соблюдаемые в купеческих семьях гораздо строже, чем у ветреного дворянства, не позволили сразу же приступить к расспросам. Сначала, и не менее часа, обсуждали виды на урожай огурцов и капусты на волжских островах, посетовали на неважно завязавшиеся вишни в садах, о детях, коих у каждой по трое, о будущей Макарьевской ярмонке, высоких ценах на китайский чай, единогласно осудили любителей пить его внакладку, а не вприкуску… И лишь после этого Ивановна решилась перейти к главному.

– Гляжу, Дмитриевна, у тебя шаль новая?

– Да где там… О прошлом годе Фёдорыч на именины дарил.

– А я-то думала, что гостюшка нонешний привёз.

– Не, то особый курьер из Санкт-Петербургу с письмом от Ивана Петровича.

– Кулибина?

– Его сиятельства графа Кулибина!

– Да ну?

– Вот провалиться мне на этом месте, ежели вру. Хоть и высоконько взлетел, да родственников-то не забыват.

– А рази родственник?

– А то! Двоюродную тётку моего Фёдорыча помнишь?

– Которая за Асафа-кулугура в Никульскую деревню вышла?

– Она самая. А Иван-то Петрович её свахи бабушкиной свояченице деверем приходится.

– Вот оно как… – с завистью протянула Капитолина Ивановна. Такое близкое родство с влиятельной персоной позволяло Белякову надеяться не только на медаль – глядишь, и в столицу переберутся. – А в письме чего пишет?

– То дело государственное и нас не касаемо. – Елена Дмитриевна строго нахмурила брови. – А вот гонец что рассказал…

Воробьиха нервно сглотнула слюну в предвкушении новости, и аж подалась вперёд:

– Ну же…

– Не нукай, сударыня. А рассказал господин гвардейский прапорщик всю, какую ни на есть, правду: почему англичане на нас войной пошли, да злобятся отчего.

– Да?

– Несомненная правда, голубушка Капитолина Ивановна, не изволь сомневаться! А дело было так… – Купчиха подмигнула и понизила голос. – Когда государь наш Павел Петрович совсем юн был, то поехал он в земли аглицкие, прямо через океан-море. На корабле поплыл, знамо дело. А как приплыл, то пошёл в гости к тамошнему королю Егорию, счётом третьему. Ну, пир, конечно, горой, как и полагается у благородного состояния… напились, короче, допьяна.

– Нешто и оне потребляют? – изумилась Воробьиха.

– Англичане, те все до единого пьяницы горькие, – подтвердила Белякова с видом несомненного знатока. – Ну а государю, чтоб Отечество не обстрамить, тоже пришлось… да не в этом суть. Просыпается, значится, наш Павел Петрович поутру, а ихний Егорка по двору скачет, хохотом диким гогочет, да на палисадник указывает. Дескать, его-то Англия – цветок дивный, а Россия – крапива жгучая.

– Козёл! – прокомментировала Капитолина Ивановна.

– Вот! А государь, немного подумавши, портки расстёгивает, да всё что есть на цветок сей и возлагает!

– Срамотища.

– Чего бы понимала! Какая же срамота, ежели длиной в руку?

– Брешешь!

– Лопни мои глаза, если брешу – прапорщик точно обсказывал. Ну и вот… говорит Павел Петрович Егорке: мол на твою Англию я ложил с прибором, а ты попробуй на Россию положить.

– А тот?

– А чего тот? Тоже сгоряча дёрнулся, вроде как вытащил… а вытаскивать-то и нечего – в два раза меньше горохового стручка.

– Да ну?

– Вот тебе и ну! С тех пор и затаил англичанин злобу лютую за тот позор, значится. И козни строит, недомерок. Да ещё всех царёвых завистников к бунту подбивает.

– Это чего же получается…

– Об том и говорю: у кого в штанах меньше, чем у котёнка, тот и бунтовать норовит, тот враг государю, потому что заняться-то более и нечем.

Воробьиха оживилась:

– Надобно непременно в полицию о братьях Татининых сообщить.

– Зачем?

– Так и у Якима, и у Мефодия… ой…

– Хм…

– Да я только слышала, – сразу принялась оправдываться Капитолина Ивановна. – Не подумай чего такого. Тебе-то с Фёдорычем вона как повезло… ой…

Ещё никому не приходило в голову измерить скорость передвижения слухов по земле русской. Разве что гений академика Ломоносова способен был постичь непостижимое, но Михайло Васильевич уже давно ушёл в край вечного знания и высшей мудрости. Так и бродили те слухи никем не измеренные.

Всего месяц прошёл после приезда прапорщика Акимова в Нижний Новгород, а последствия оного уже разошлись по стране, будто круги по воде от камня брошенного. Поднятой волною захлёстывало человеческие судьбы, ломало планы и чаянья, разбивало надежды. Следом прокатилась эпидемия дуэлей, всегда заканчивающихся смертью одного из участников. И разговоры, разговоры, разговоры… Сколько таких разговоров кануло в безвестность? Много. Но мы упомянем лишь два из них.

Первый случился в Орловской губернии, в имении отставного майора Житомирского полку Мелентия Григорьевича Яворского. Указывая на дверь молодому человеку, одетому с претензией на иноземный шик, он многозначительно поглаживал рукояти заткнутых за пояс халата пистолетов:

– Извольте покинуть мой дом, сударь! Я уверен, что именно вы никак не сможете составить счастье моей дочери.

– Но позвольте…

– Не позволю! Я не позволю своей единственной наследнице стать посмешищем для света, выйдя замуж за личность, проявляющую столь предосудительную англоманию. По большому счёту вы мне были по душе, но… Но скажу откровенно: пусть даже в ваших штанах шпага, а не булавка, общество всё равно будет уверено в обратном. Докажите, что это не так!

– Каким образом? – Молодого человека бросало из пунцового румянца в мертвенную бледность.

– Единственным, достойным мужчины и дворянина – войною! Вернётесь героем – и можно будет вернуться к разговору.

Мы не будем упоминать имени этого юноши. Какое нам дело до прошлого, если в будущем жил он долго и счастливо, вырастил шестерых сыновей, назвав старшего Мелентием в честь деда, и умер в покое и почёте, окружённый многочисленными потомками. И драгоценной реликвией передавался в семье знак ордена Святого Георгия второй степени, вручённый одному из самых молодых русских генералов самолично императором Павлом Петровичем на дымящихся развалинах Вестминстерского аббатства.

Второй же разговор произошёл в Петербурге, на тайной квартире, снятой Александром Христофоровичем Бенкендорфом для конфиденциальных встреч, афишировать которые явно не стоило. На этот раз, противу обыкновения, собеседником командира гвардейской дивизии являлась не прекрасная незнакомка под тонкой вуалью, а усатый гусар, конфузливо теребивший лежавшую на коленях ташку.

– Итак, господин штаб-ротмистр, подведём итоги… Двести тысяч рублей серебром – настолько грандиозная сумма, что мне не верится в верноподданнические чувства. Ну совершенно не верится. Как и в детский лепет о невозможности поднять руку на помазанника Божия.

– Ваше превосходительство, я…

– Да, вы. Если судить по допросам графа Воронцова, то задаток за организацию покушения на императора Павла Петровича вы получили ещё в прошлом месяце. Так что же такого должно было произойти, если вы вдруг срочно просите о встрече, на которой добровольно сознаётесь в подготовке к убийству? Уж не Святой ли Дух снизошёл, господин штаб-ротмистр?

– Ваше превосходительство, я не трус, не кланялся французским пулям в Италии и турецкие ятаганы не вызывали дрожи в коленях. Но поверьте, жить потом с репутацией недомерка… Лучше застрелиться самому.

– Разве английские ружья сделают это хуже?

– Так я смею надеяться…

– Неужели государь похож на человека, способного позволить боевому офицеру преспокойно избегнуть тягот войны на безопасной сибирской каторге?

– Вы меня спасаете!

– Это ещё как посмотреть. Кстати, штаб-ротмистр, не желаете получить вакансию ротного командира во Втором штрафном батальоне?

Документ 12

«Его И. Величество, между многими отеческими попечениями о благоденствии своих верноподданных, простирая милосердие свое и на жителей селений безлесных, высочайше повелеть соизволил открывшейся Новороссийской губернии в Бахмутском уезде каменный уголь ввести в большее обыкновение к употреблению; почему сим и извещается: 1) что уголь означенной весьма удобен не только к употреблению на винокуренных и кирпичных заводах, к жжению извести и к исправлению всех хозяйственных нужд, а потому 2) есть ли кто для означенных надобностей иметь его пожелает, тот может получить в означенном уезде при казённом селении, называемом Третья рота, заплатя на месте по 4 коп. за пуд».

«По высочайшему повелению балтийского карамельного флота дивизии красного флага мичман Симаков, за порядочной привоз из Костромы рекрутской партии, так что во время следования его с оной ни бежавших, ни больных не было, произведен в лейтенанты».

«Тульскому купцу Сидневу, просившему об определении его к таганрогскому порту браковщиком ладана, отказано яко в такой просьбе, которая до рассмотрения Е. И. В. не принадлежит».

«Продается книга: “Способ отгадывать имена, кто кого любит или о ком задумает”, 15 коп., “Арапский кабалистик, прорицающий будущее и предсказывает судьбу каждого человека”, 20 коп.».

Глава 12

Едва наш караван, состоящий из двух десятков деревянных посудин, похожих на маленькие галеры, миновал Балахну, как бурлящая непонятная радость заставила выйти на палубу и стоять там с глупой улыбкой. Ещё немного, рукой подать, и покажется за болотистым берегом Мещерского пустыря родной город. Хотя нет, сначала село Сормово, а потом уже Нижний. Кабы не тучи с моросящим дождём, можно было бы увидеть кремлёвские башни и сбегающие уступами к самой воде стены. Родина… Чёрт побери, сколько отсутствовал? С начала сорок второго года. И в этой шкуре четыре месяца.

– Прикажете приготовиться, Ваше Императорское Величество?

Аракчеев отпустил бороду, что вместе с ярким кафтаном в старинном стиле заставляло вздрагивать и испуганно креститься встречавшихся по пути купцов – очень уж на Стеньку Разина похож. И мордой, и общим её выражением.

– Здесь приставать не будем, сперва в Подновье.

– Понятно, государь.

Интересно, что же ему понятно? Наверняка ведь решил, будто поступаю наперекор мамашиной памяти – она, помнится, в своём путешествии делала остановки как раз наоборот. Нет, просто очень хочется поскорее увидеть родную слободу, может быть, даже родственников отыщу. Разумеется, родственников из будущей жизни. У императора Павла Петровича их здесь нет.

Нижний показался… Стрелка… красиво… Ивановская башня почти напротив, Предтеченская церковь чуть ниже её по склону. С паперти этой церкви Минин и призывал народ ко Второму ополчению. А если памятник там поставить? Спасители Отечества. Ага… И примерно отсюда уходило на Москву войско Тохтамыша, на две трети состоявшее из нижегородцев. Так… забудем… а кто напомнит, тому в рыло.

По берегу толпы народа. Самые любопытные и нетерпеливые выходят навстречу в лодках, разукрашенных цветными тканями и коврами. Я бы в такую погоду плевать хотел на всех императоров – завалился бы на тёплую печку, принял рюмочку чего покрепче… Когда-то, кстати, на этом и погорел. Не слышали историю? Ах да… Приезжал как-то в наш город сам маршал Тухачевский… Всё как положено: транспаранты, оркестры, товарищ Жданов с полуторачасовой речью, физкультурницы в майках и спортивных трусах. А мы как раз из Варнавина вернулись, где банду Мишки Скворцова брали. Насквозь промокли, устали хуже собак, да и плюнули на все встречи. Ага, плюнули… Ровно через неделю все три звезды с петлиц-то и осыпались. Знатный поджопник получился, летел из органов без всяких крыльев и приземлился только в порту. Но уже грузчиком.

М-да… чуть не посадили… жополизы маршальские. Зато в тридцать седьмом, когда наполеончика нашего за пухлую задницу прихватили, тот инцидент в заслугу пошёл. А в партии хоть и восстановили, но на Малую Покровскую работать всё равно не взяли. И звание не вернули. Ладно, дело прошлое, чего уж ворошить…

Напротив Кремля толпа самая густая и разноцветная. В подзорную трубу хорошо виден губернатор с большим караваем на вышитом полотенце, растерянным взглядом провожающий наш караван. Господин Кудрявцев так обеспокоен явным проявлением монаршей немилости, что не замечает, как вокруг него стремительно образуется пустота, только недавно заполненная верными подчинёнными. Потом, при случае, объясню Егору Францевичу, что претензий к нему не имею. И рекомендую организовать из местного чиновничества роту добровольцев в штрафной батальон. При правильно сделанном предложении добровольцы всегда найдутся.

С батальонами этими, кстати, не всё гладко вышло. Создавая самый первый, я предполагал, что они станут чем-то вроде военной передвижной тюрьмы, где осуждённые будут перековываться в нормальных людей и заодно исполнять некоторые опасные задачи. Но после ревельских событий и преобразования самого первого батальона в Красную гвардию начался дурдом. Да-да, обыкновеннейший дурдом. Кому, скажите, в здравом уме придёт в голову проситься на почти верную смерть? Тем не менее меня буквально завалили рапортами и прошениями о переводе. Это не считая тех бумаг, что поступали военному министру графу Аракчееву.

Пришлось кое-что изменять, многое придумывать на ходу, а что-то вообще объявить подлежащим решению только после победы. И было обнародовано следующее:

А) Срок службы в штрафниках составляет десять лет для направляемых туда по суду и четыре года для прочих штрафных добровольцев.

Б) Семьи крепостных крестьян, добровольно поступивших в службу штрафную, получают вольные, а сами они по выходу срока жалуются званием вольного хлебопашца с наделом в сорок десятин в центральных или восемьдесят в сибирских губерниях по выбору.

В) Помехи и препоны к поступлению в службу со стороны любого лица являются фактом вопиющей государственной измены и покушением на императора и Отечество.

Г) Крестьяне крепостные и экономические, изъявившие желание оружно послужить Отечеству в войсках обычного строю, подлежал призыву на срок в двенадцать лет, по истечении которых пользуются вышеозначенными жалованными льготами.

Д) В боевых действиях выслугу офицерам сих батальонов считать втрое, но со строгим учётом, дабы впоследствии количество генералов не превысило разумные пределы.

– Догоняют, Ваше Императорское Величество!

– Кто и кого? – недоумённо оборачиваюсь к Аракчееву.

– Губернатор следом за нами последовал.

Перевожу взгляд за корму. Ага, точно, длинная шестивёсельная лодка чуть не выпрыгивает из воды, настигая неторопливый караван. Вот настырный! Совсем как французский посланник, прожужжавший все уши криками и мольбами о помощи египетской армии Наполеона. Он и турецкого пашу с собой приводил как доказательство того, что султан ни в коем случае не против прохода русского флота через проливы. И намекал, свинья, будто в противном случае Бонапарт может задуматься о союзе с англичанами. Ну-ну… вот прямо-таки сейчас и бросятся друг к другу в пламенные любовные объятия. С разбегу.

Но посланник, похоже, и сам не верил собственным завуалированным угрозам, потому что продолжал лебезить и прогибаться. Впрочем, это его дело. Пусть хоть наизнанку вывернется и в таком виде по Петербургу бегает, но пока не увижу наличных и не услышу их благородный звон, ни один боевой корабль не выйдет из Севастополя в сторону Египта. Или, на худой конец, можно расплатиться расписками о погашении наших долгов голландским и итальянским банкирам. Они, помнится, уже наполеоновы подданные? Как, ещё не объявлял себя императором? Досадно, право слово, но исправимо – разве не стоит признание сего титула законным каких-то жалких пятидесяти миллионов?

Да, о чём это я? Вроде бы начал о губернаторе, а перешёл плавно на политику…

– Алексей Андреевич, распорядись послать всех визитёров и посетителей к чертям собачьим.

Аракчеев морщится украдкой, когда полагает, будто никто не видит. Очень его коробит моя манера упоминать нечистого, более приличествующая какому-нибудь раскольнику. Вот для них слово «чёрт» не является грубым и бранным, и употребляется столь часто, что поневоле начинаешь подозревать и тех и других в близком родстве. Приходилось по долгу службы присутствовать на допросах старообрядческих начётчиков. После услышанного там ругань босяков в пивной на Миллионной кажется верхом благопристойности.

– Будет исполнено, Ваше Императорское Величество!

Граф ушёл отдавать распоряжения, а я направил трубу на стены Печёрского монастыря, высотой и количеством башен немногим не дотягивающие до кремлёвских. Эх и жирненький карасик… был! А мне только чешуя с косточками досталась.

Нет, так нельзя – самодурство хорошо до определённых пределов, а в некоторых ситуациях лучше действовать убеждениями. Впрочем, при известной степени красноречия, с предъявлением одновременно кнута и пряника… Вот мамаша их и применила – обнищала стараниями многочисленных хахалей, да и наложила длань… то есть лапу волосатую… на земли и денежки монастырские. Называлось это словом столь неприличным, что до сих пор запомнить не могу – то ли секелизация, то ли ещё как… В общем, только колокола у святых отцов и остались, да и то повезло не всем. Печёрские из удачливых, а свыше семисот обителей вообще закрыла, дрянь похотливая…

Между мной и монастырём безлесный остров. Если здесь и росли когда-то деревья, то давно уступили своё место капустным и огуречным огородам – почти основному источнику дохода местных жителей. Остальное – лишь мелкие подработки. Ну да, если в иной местности заводик по производству полотна из гусиного пуха, два десятка кузниц, варенные предприятия, дающие в год двадцать четыре тысячи пудов паточного варенья из вишен, малины да гонобобеля, и могли являться основой благосостояния, то для Подновья это приятные дополнения. И ещё сады, занимающие крутые склоны высокого, до двухсот саженей, берега.

– Павел, ты так долго под дождём… – Мария Фёдоровна подошла совсем неслышно и встала рядом. – Промокнешь.

– Ничего, – смеюсь в ответ. – Пусть поливает, может, ещё чуток подрасту.

Императрица тоже смеётся – до неё недавно дошли слухи о моих выдающихся… хм… особенностях организма, так что не упускает возможности лишний раз пошутить по этому поводу. И сама же мило краснеет от двусмысленностей. Но смущение не мешает ясности мыслей. В данный момент – излишней ясности.

– Почему мы не остановились в Нижнем Новгороде, Павел?

– Соскучилась по цивилизованности? Балы, натёртый паркет, тысячи свечей в хрустальных люстрах, лакеи в белоснежных чулках… Этого хочешь?

– Твоими стараниями белые чулки можно увидеть разве что в глуши, куда не дошли веянья новой моды, – усмехается Мария Фёдоровна и кокетливо поправляет сарафан.

– Правильно, нечего тратить деньги на щепетильное убожество, ввозимое со всех помоек развратной Европы. Или вологодское кружево хуже брабантского?

– Лучше, но его нет почти.

– Конечно, мало. Любое излишество должно быть редким и дорогим, иначе что оно за излишество? Вот лапти – товар первой необходимости, потому имеют низкую цену и есть везде в достатке.

– Предлагаешь обуть высший свет в лапти? Тебя не поймут.

– Вот уж на что наплевать, так это на мнение света. Не поймут… А если я их не пойму?

– Ах, Павел, ты такой… такой… – Императрица хитро покосилась, вздохнула прерывисто и прижалась пухлым плечиком, как бы намекая, что слухи слухами, но и подтверждать их нужно как можно чаще.

Не будем поддаваться на провокации, товарищи! Тем более остров заканчивается, и сразу за ним открывается небольшой затон со спокойной водой – наша сегодняшняя цель. А тут почти ничего не изменилось! Всё те же лодки на берегу, символически привязанные тонкими веревочками к вбитым колышкам, мосток для погрузки телят на баржи. Зачем, спросите, их грузить? Так ведь здесь каждый клочок земли занят под огороды, и молодых бычков развозят на лето по волжским островам, еще не занятым капустными плантациями, на заливные луга, где нет волков, а постоянный ветерок сдувает надоедливых слепней и оводов. Здешняя телятина супротив всей самая дорогая.

На соседней галере бухнула холостым зарядом пушка – местные жители извещались о прибытии горячо любимого монарха. Или просто обожаемого, но всё равно монарха. Да они уже и привыкли, наверное, к подобным визитам – сам Пётр Великий тут изволил собственноручно липовую рощу посадить[1], да и мамаша заезжала к Кулибину за его знаменитыми часами. Мелочная баба…

– Здесь так мило! – Мария Фёдоровна помахала ручкой выскочившим из воды мальчишкам, совершенно не стесняющимся отсутствием штанов. – Они живут в воде?

Ага, русалы бесхвостые… Это для нас купание является развлечением, а пацаны до посинения и до злой судороги в сведённых ногах ловят раков и вьюнов, сбывая их потом в нижегородские кабаки да трактиры. Или к Макарию отвезут, выпросив у кого-либо из отцов лодку, благо до ярмарки всего вёрст семьдесят. Добытчики малолетние… И во взглядах не восторг от лицезрения высочайших особ, а будто счёты щёлкают – не удастся ли ободрать дорогих гостей на пару пятиалтынных, сбагрив улов вместе с корзиной и дырявыми портками в придачу. Прямо сердце радуется – в помолодевшее зеркало смотрюсь.

Пушка стреляет ещё раз, заслужив одобрительные крики детворы, и первая галера тыкается носом в песок. Эти плоскодонки мелей не боятся, тем более взятый в Ярославле лоцман родом из Кадниц, а тамошние мужики из колыбели выходят с точным знанием всей Волги и её притоков. Наследственное, наверное…

Егеря прыгают за борт, не дожидаясь сходней, и рассыпаются по кустам. Ни за что не поверю, будто им всем срочно приспичило по малой нужде – наверняка сейчас засядут в зарослях, чтобы даже наглая чайка не смогла нагадить на охраняемый объект. Этим объектом являюсь я лично, императрица Мария Фёдоровна и самый младший из великих князей – малолетний Николай Павлович. Если остальных детей удалось оставить в Петербурге без особых проблем, то этот проявил твёрдость характера, буквально с боем вырвав обещание взять с собой в путешествие. Подозреваю, что надеется встретить по пути придуманного мною колобка…

Аракчеев морщится, углядев в отсутствии встречающих умаление императорского величия. Смотрю на него с укором:

– Полно тебе, Алексей Андреевич, мы же нежданно-негаданно нагрянули. А, как известно, незваный гость хуже татарина.

– А колобок – лучше! – Николай топает ногой по палубе, привлекая внимание. – Папа, давай дадим колобку графский титул!

Хорошее предложение, но немного несвоевременное. Если под именем колобка понимать Матвея Платова, то сейчас он где-то под Оренбургом застрял. А если гонец с приказом прибыл, то уже выдвигается на Кавказ, в усиление армии Цицианова – есть кое-какие мысли насчёт… Ибо турок что-то совсем бояться позабыл. Напомним?

А вот и встречающие! Только не с берега – с воды. Нижегородский губернатор, видимо, решил, что возможный царский гнев предпочтительнее царского безразличия, и рискнул явиться пред светлы очи государевы.

– Ваit Императорское Величество. Позвольте выразить искреннее…

Речь цветистая и витиеватая, украшенная без меры цитатами из Писания, латинскими пословицами, наполовину на французском языке. Неужели я что-то пропустил, и Нижний Новгород случайно завоёван Наполеоном? Тараторил минут десять, пока моя кислая физиономия не заставила заткнуться. Но, к превеликому сожалению, ненадолго.

– По древнему обычаю и в знак… – Словоблудие пошло на новый виток. Комсомолки-физкультурницы в коротких трусах тоже будут?

– Благодарю за службу и верность, Егор Францевич! – Забираю у губернатора пышный белый каравай и разламываю пополам. – Э-э-э… а где?

– Что?

– Где ружья, купленные для армии дворянством вверенной тебе губернии? Или хочешь отдать деньгами? Так я их тоже не вижу.

Кудрявцев побледнел и спал с лица, но, надо отдать должное, почти сразу же оживился:

– Сбор средств по подписке начат ещё вчера, Ваше Императорское Величество, и первые двадцать тысяч рублей внесены лично мной.

Врёт ведь, собака! Но врёт грамотно и с пользой для дела. Простим, но запомним.

– Похвальный поступок, Егор Францевич, весьма похвальный. Думаю, подобное рвение заслуживает некоторого… – Я оборвал фразу на полуслове, чтобы не наобещать ничего лишнего, но внушить надежду на непременную награду. – А сейчас изволь побыть нашим Вергилием.

– Простите?

– Мы идём в народ! Проводи.

– Павел, ты действительно готов на это пойти? – Мария Фёдоровна стиснула ладони, и было заметно, как она с трудом сдерживает дрожание рук. – Это немыслимое дело и подрыв всех устоев!

– Душа моя, позволь мне самому определять…

Перебивает, даже не дослушав:

– Но это варварство, в конце-то концов.

– И, тем не менее, мы сделаем это! – Я треснул кулаком по столу, подводя итог разговору.

Императрица обиделась и отвернулась, кусая губы. Странные существа эти женщины… Нет, понимаю, конечно, что в ихнем Вюртемберге так не принято…

– Ещё раз повторяю, душа моя! Я не намерен из-за чьих-то глупых предрассудков не ходить в баню!

Собственно, и скандал-то весь разгорелся по пустяковому поводу: купец третьей гильдии Беляков, в доме которого мы изволили разместиться, предложил попариться с дороги. А эта дура в истерику, будто её на свальный грех уговаривают. До битья тарелок ещё не дошло, но близко к тому. Предубеждение какое-то, что ли? Хотя ванну принимает исправно, в отличие от моей покойной мамаши, предпочитавшей пользоваться духами вместо мытья.

– Собирайся!

– Я тоже не намерена… не намерена…

Чёрт возьми, какая же она милая в таком грозовом состоянии. Красивая сердитая дура!

– Тебя под конвоем доставить?

– Только попробуй!

– Ты – русская царица и должна соблюдать русские обычаи.

– Я не должна! То есть должна, но есть же какие-то приличия…

О, Господи… Так она наслушалась баек досужих иностранных путешественников о диких оргиях, устраиваемых не менее дикими русскими, кои набиваются в тесную парилку, а уж там… Идиоты! Они сами не пробовали зайти толпой на площадь в три квадратных сажени? Или подразумевалось несколько слоёв? Не знаю у кого как, но у нас дрова дёшевы, бани топятся по-белому, так что нет смысла тесниться.

– Душа моя, во-первых, ты в любом виде хороша, как в наряде, так и без оного. А во-вторых…

Распинался я о прелестях парилки и преимуществах дубовых веников перед берёзовыми не менее десяти минут и, кажется, преуспел – в глазах Марии Фёдоровны появился загадочный блеск и недвусмысленное оживление. Пора начинать бояться?

Капитолина Ивановна Воробьёва, более известная как Воробьиха, со злым рычанием голодной львицы шмякнула об пол очередное зеркальце. Душа рвалась на улицу, язык закостенел от бездействия, великое множество новостей требовало выхода наружу, к ушам благодарных слушателей, но… но не судьба. Как показаться в таком виде на люди?

– Всего-то хотела одним глазком глянуть, – жаловалась купчиха, прикладывая толстый сестрорецкий рубль к грандиозному синяку, занимавшему половину лица. – Что теперь делать?

Трёхцветная кошка отнеслась с пониманием к хозяйкиной беде и промурлыкала что-то в ответ. Наверное, успокаивала, мол, одноглазые, они завсегда немыслимых высот достигали, что Григория Потёмкина вспомнить, что ныне здравствующего Михайлу Илларионовича Кутузова. А может, и просто мурлыкала сама по себе, не ведая ни о каких кривых полководцах… Кто же их разберёт, этих кошек?

Документ 13

Вот государь. А перед ним

Макарьев суетно хлопочет,

Кипит обилием своим.

Сюда жемчуг привез индеец,

Поддельны вина европеец,

Табун бракованных коней

Пригнал заводчик из степей,

Игрок привез свои колоды

И горсть услужливых костей,

Помещик – спелых дочерей,

А дочки – прошлогодни моды.

Всяк суетится, лжет за двух,

И всюду меркантильный дух

Из собрания сочинений его высокопревосходительства генерал-лейтенанта А.С. Пушкина в 112 томах. Издательство «Сытин и сыновья» в Царьграде. 1886 год.

Глава 13

– Вот хоть убей, государь, но не ндравитца мне сия задумка, и всё тут! – Беляков ожесточённо взлохматил бороду и надвинул на глаза шапку, защищаясь от яркого солнца. – А ну как опознают?

– Да и хрен с ним, чай царской чести урона не будет – багдадский халиф Гарун аль-Рашид тоже любил по базару переодетым ходить.

– Так это бесермене безбожные, им-то законы человеческие неведомы. А тут христианский государь…

– И Алексей Михайлович Тишайший не гнушался.

– Да ну?

– Нешто я своих предков не знаю?

Александр Фёдорович всё равно не поверил, но сомнения вслух не высказал, оставил при себе. Поздно сомневаться, тем более всё оговаривалось заранее ещё в письме, написанном Кулибиным. Он, правда, имена прямо не называл, только намекнул на весьма высокопоставленного вельможу, изъявившего желание инкогнито посетить Макарьевскую ярмарку. У кого-то есть сомнения в моей высокопоставленности?

– Чего опасаешься? Две роты егерей загодя послали, они и придут на выручку, ежели что случится.

– Ага, придут… строем. Нешто никого получше не было?

– Эти чем нехороши?

– Да всем! – Купец от огорчения и о почтительности совершенно позабыл. – В битве, может, и хороши, но только в любом из них солдата за три версты видать. Ночью – за полторы. Казачков бы туда заслать. Засланный казачок – первейшее дело.

– Уймись! Надоело ворчание слушать. Сейчас вот как прогневаюсь… – Я плюнул в воду и отвернулся.

Мы добирались до Макарьева самым коротким и простым путём – по Волге на лодке. Практически пустой, надо сказать, так как у Белякова основной товар расходился зимами, а то, что имелось сейчас, съедал многотысячный Нижний Новгород. Съедал, да ещё добавки просил. Но для нижегородского купца не побывать на ярмарке – дело немыслимое. И вопрос не только в престиже. Здесь заводились новые знакомства, устанавливались цены на важнейшие товары на год вперёд, узнавалось состояние дорог до Кяхты и Тегерана, обсуждались размеры взяток таможенным чиновникам Лиссабонского и Гамбургского портов, делались политические прогнозы и выводилась зависимость прибылей от тех или иных телодвижений сильных мира сего. И заявись я сюда в мономаховой шапке… пусть даже без неё, а с приличествующей случаю свитой, то кроме согнутых в поклонах спин не увижу ничего. А хочется самому, изнутри, так сказать… Вдруг что толковое услышу? А то мечусь дурак дураком по Петербургу, хватаюсь то за одно, то за другое. Ничего не успеваю. Из рук всё валится, денег нет…

И послы иностранные банным листом прилипли: намекают, просят, предлагают, уговаривают. Все и на всё. А что я? А я ничо! Куда ни кинь, не клин даже, афедрон выходит. Балтийский флот, посланный на перехват английской эскадры, устроившей побоище в Ревеле, смог выйти из Кронштадта только после недельных сборов и расстрела адмирала… как его там… забыл, да и неважно. А после выхода в море они ещё раз отличились… не обнаружив Нельсона, к тому времени улизнувшего восвояси, и встретили случайно союзных шведов. Лучше бы мимо прошли. Результатом ночного боя стали два утопленных собственных линейных корабля, шестидесятишестипушечных, по злой насмешке судьбы имевших имена «Победа» и «Победоносец».

Так что решил уехать из Санкт-Петербурга и успокоиться, пока не начал вешать всех подряд. А так, глядишь, поостыну немного, и обойдёмся без виселиц.

– Государь, а с этими что делать будем? – Беляков окликнул шёпотом и кивнул в сторону троих гребцов, усердно махавших тремя парами вёсел. – Неужто… того?

Этого ещё не хватало! Нет, конечно, при острой государственной необходимости и удавить кое-кого можно. Но сейчас-то зачем?

– В гостинице запрём. В Макарьеве есть приличная гостиница?

– Как не быть? Только оне заняты все давным-давно.

– Нам что, на улице ночевать?

– Зачем? У свата моего, Никиты Сомова, на постой встанем, так всегда делаю. Чай не стесним, и ему прибыток.

– Сарай там какой-нибудь имеется? Купишь гребцам ведро водки, да пусть пьют моё здоровье.

Купец с сомнением почесал бороду:

– С такими-то рожами…

– Возьмёшь два!

Ну что за привычка говорить громко? Разговоры о грядущей награде не прошли мимо ушей наших «галерников», и они с таким рвением и воодушевлением налегли на вёсла, что лодка едва не выскочила из воды, подобно неизвестному в этом времени торпедному катеру. А меня от рывка чуть не сбросило с кормовой скамейки вверх тормашками.

– Потише вы, ироды! – прикрикнул Александр Фёдорыч.

– Оставь их. Раньше сядем – раньше выйдем.

– Куда?

– Потом объясню. Если захочешь.

Шум, гам, толчея, ругань на двунадесяти языках – натуральная иллюстрация к Вавилонскому столпотворению в последней, заключительной его стадии. Меня то и дело хватали за рукав, пытаясь затащить то в лавку, торгующую дрянными ситцами из Шуи и села Иванова, то в трактир с наилучшими и всамделишными французскими винами местного разлива, то в цирковой балаган на просмотр бородатых женщин и карликов пигмейской породы. С трудом сдерживаю желание бить по мордам тяжёлой можжевеловой палкой. У меня козьмодемьянская, что является признаком уважаемого и обеспеченного человека.

Палки эти, называемые ещё подогами, служили определением социального статуса не хуже, если не лучше, дворянских шпаг. Идёшь ни на что не опираясь – голь перекатная. В руках ошкуренная орешина – тот же голодранец, но с претензиями. Можжевеловый подожок, обожжённый и лакированный, – не меньше приказчика. Такой же, но с загнутой или Т-образной рукоятью, подразумевает человека степенного, солидного, обеспеченного и понимающего о себе. Тут следует сделать отличие от возомнивших о себе – те предпочитают легкомысленные тросточки, порядочному купчине противные всем своим видом.

Беляков то и дело раскланивается с давними знакомыми, хлопает по плечу приятелей, ручкается с друзьями, обнимается с родственниками. Тут уж разделения на дальних и ближних нет, все одинаковы. Мне тоже достаётся ровно такое же количество приветствий – роль свояка, приехавшего из далёких Колымских земель это подразумевает. И не скажу, чтобы маскировка была такой уж сложной – подновский окающий говор с растягиванием гласных не сильно изменился за будущие сто сорок лет, а проскальзывающие в разговоре непонятные словечки списывались привычкой к общению с дикими северными племенами.

Пару раз на глаза попадались страхующие нас егеря. Зря на них Фёдорыч бочку катил, пусть извиняется. Двигаются вполне естественно, никак не строем, а топорщащиеся за пазухой рукояти пистолетов не вызывают удивления – денежный народ завсегда себя защитить должон. Эка невидаль, пистолеты… Чай не кистень с дубиной, вот те действительно подозрительны.

С трудом отбившись от очередного зазывалы, для чего пришлось пообещать непременно засунуть навязываемые скобяные изделия борзому работнику прилавка прямо в срамное место, нос к носу сталкиваюсь с колоритнейшей личностью. У меня при дворе и то таких не встретить. Только вот эта явившаяся личность мною совершенно не заинтересовалась – одетый в невообразимые лохмотья кривоногий человечек заплясал вокруг Белякова, позвякивая нашитыми на шапку бубенчиками, и распевал беззубым ртом:

– Санька – дурак! Санька – дурак! Санька, дай денег!

– Сгинь, Гадюшка! – Фёдорыч угрожающе поднял палку.

Человечек не унимался:

– А я тебя помоями оболью! Санька, дай денег!

Интересно, треснет ему купец по башке или нет? Юродивых вроде как бить не принято. Но оказалось, проблема имеет более простое и действенное решение – в пыль упала монетка, и несчастный, опустившись на четвереньки, схватил её ртом, в подражание собачьим привычкам. После чего, угрожающе рыча, отполз в сторону.

– Совсем Сеганя людишек распустил… – Беляков плюнул вслед дурачку.

– Что за Сеганя? – тут же заинтересовался я. – Это его крепостной?

– В двух словах и не обскажешь. – Александр Фёдорович посмотрел на солнце и предложил. – А вот за обедом можно и поведать сию поучительную историю.

Выбор трактира был предоставлен Белякову как человеку опытному и сведущему в местных реалиях. Сам бы я зашёл в первый попавшийся, руководствуясь лишь голосом оголодавшего организма, но оказалось, что поступил бы очень опрометчиво. Чтобы отличить пристойное заведение от имеющего оный вид притона с сифилитичными немецкими и голландскими шлюхами, или от игорного дома с налитыми свинцом костями да краплёными колодами, нужно не просто проявить наблюдательность – требуется купеческое чутьё, сравнимое с классовым, пролетарским. И конечно, большой опыт вместе с обычным знанием. Почти все трактиры, куда можно было входить без умаления достоинства, располагались близ монастырских стен, как бы подчёркивая свою приличность и обособленность от всеобщего греха и не менее греховных соблазнов. Здесь пахло уютом, добротной едой… и очень большими деньгами.

Фёдорыч всё старался выбрать самый-самый… Пришлось напомнить об инкогнито и что не император сейчас жрать хочет, а некий свояк именем Павел Петров сын Саргаев. Насилу убедил.

Про обед ничего плохого не скажу, отменный обед. Ну, разве что ботвинью с белужинкой досаливать пришлось, мерные стерлядочки мелковаты показались, да поросёнок с кашей излишне жирноват. Я-то попостнее люблю. А уж после, когда распустили пояса, отёрли пот пятым по счёту полотенцем и приступили к чаю, поведал Беляков печальную повесть о юродивом, именуемом Гадюшкой. Аж печальную слезу вышиб… или то горчица крепка попалась?

Оказалось, дурачок не всегда был таковым, а стал убогим лишь прихотью судьбы и злого случая. Лет десять назад, вполне нормальным человеком, служил он приказчиком у царицынского хлебного торговца Константина Крюкова. И всё бы складывалось ладно, кабы не несчастье. Обоз с зерном, отправленный в Астрахань в одну из зим, попался в руки промышлявшей в тех краях шайке незамирённых калмыков да приблудных неизвестно откуда хивинцев. Обозников, знамо дело, саблями посекли, а спрятавшегося под санями Юшку Белокопытова живым из прихоти оставили. Что уж там с ним делали, то неведомо, в степи-то нравы простые и дикие, только на невольничий торг в Коканде попал он беззубым да оскоплённым. Через то и умом тронулся.

Жил, говорят, при гареме тамошнем, на цепи, заместо пса какого. Хивинцы собак нечистыми почитают, вот и его участь не лучше была… А потом слухи о беде подначального человека до Крюкова дошла, и выкупил торговец бывшего приказчика. Да, видать по всему, слишком поздно – совсем у Юшки с головой плохо стало. Сбежал дурачок от благодетеля, да пару лет скитался, едва с голоду не помер. Последний-то раз, было дело, приютили убогого мужики с села Вихорева, добрые они там бывают, но не срослось… То огород чей истопчет, то на крылечке нагадит… Через это и прозвище дали – Гадюшка.

А летось прикормил юродивого Сеганя Уксус. И какая ему в том выгода? Сам-то Сеганя из раскольников-беспоповцев воздыханского толку, до денег жадный настолько, что даже жениться не стал, а тут разжалобился! Или…

Беляков сделал паузу в рассказе, и оторопело уставился на меня, сражённый неожиданной догадкой:

– Государь… так ведь не по человеческому закону это… Юшка хоть и не мужеска полу уже, но и не баба ещё.

– Весёлые дела тут творятся, как погляжу.

– Отродясь такого не случалось. Чай русские же люди…

– Ладно, скажу губернатору, пусть он разбирается.

Мы сидели у раскрытого окошка, и веющий ветерок приятно остужал вспотевшее от обильного чаепития лицо. Приятственность продолжалась ровно до того момента, как над подоконником образовалась знакомая пыльная физиономия.

– Санька не дурак, Санька добрый! Санька грошиком пожаловал!

– Всё, теперь не отвяжется, – тяжело вздохнул Беляков.

А юродивый продолжал бормотать:

– А Уксус злой! Уксус подати не платит, золото возами возит, а Юшке грошик не даёт. Дяденька, дай копеечку, а то помоями оболью.

– Погоди! – Я остановил замахнувшегося палкой Фёдорыча, выгреб из кармана горсть медной мелочи, и показал дурачку. – Хочешь, подарю?

– Дяденька добрый, а Санька – жадина. И Сеганя – жадина.

– Так что ты там про золото говорил?

– Говорил, – с готовностью подтвердил Гадюшка. – Уксус – злой, он золотым песком осетров солит, а Юшке грошик пожалел.

– Каких ещё осетров?

– Агроменных… Давеча два воза пришли – полны рыбы, а в кишках – золото. А мне грошика не дали… Дяденька, пожалуй денежкой, а?

– Забирай.

Медяки звякнули в грязной ладони, и юродивый тут же пропал из виду, будто и не бывало никогда.

– Рот закрой, Фёдорыч, а то мухи налетят, – посоветовал я остолбеневшему Белякову. – Ты хоть понял, о чём он говорил?

– Да ведь это же…

– Ага, незаконная добыча и контрабанда драгоценных металлов в особо крупных размерах. Карается высшей мерой социальной защиты.

– Чего банда?

– Контрики, говорю… Всё, заканчиваем чаепитие, царская работа подоспела.

– Егерей собирать? – Купец справился с временной растерянностью и стал на удивление спокоен и деловит.

– И сам пистолеты заряди.

– Топором-то оно сподручнее, – откликнулся Беляков и подозвал полового для расчёта. – Сколько с нас, любимовская твоя харя?

Хуже нет – ждать и догонять. Время тянется неимоверно долго, каждая минута кажется густым киселём, а я в том киселе барахтаюсь упавшей мышью. Высокие напольные часы издевательски шипят, прежде чем отбить очередную четверть… Ну где же они все? Лучше бы сам пошёл.

Пошёл бы… только не пустили. Командир егерей прямо так и заявил: не царское, мол, дело, за воровской шайкой с топором бегать. А кто с топором? Я же со шпагой и пистолетами собирался. Не помогло. И угроза Сибирью не помогла – не убоялся недавно возвращённый из ссылки в собственное имение капитан Ермолов возможного гнева, и даже связать пообещал для моей же собственной безопасности. И это называется самодержавием? Как же… жизнь императора так жёстко регламентирована, что никакие Уставы в сравнение не идут. Вот не положено – и не пустили. Нет, самодурствую, конечно, потихоньку… но не в этом случае. Человеку поручено охранять высочайшую особу, и он в своём праве, пусть даже против желания охраняемого.

– Чаю ещё, Павел Петрович? – сидящий напротив за столом родственник Белякова Никита Сомов старательно изображает неведение относительно моей персоны.

Сообразительный малый, даже висевшую гравюру с портретом лицом к стене перевернул. Но золотой империал нет-нет, да и вытащит из кармана. Вытащит, многозначительно перебросит из руки в руку, да обратно спрячет. А пусть поиграется, там моего изображения всё равно нет.

– Али чего покрепче изволите?

Нет, вот этого не хочу. Нервы на пределе, и неизвестно, чем обернётся их дополнительное подбадривание. Или усну прямо тут, уткнувшись носом в столешницу, или побегу искать своих егерей. Где, кстати, их черти носят?

– Не нужно покрепче.

– Значит, чайку. – Сомов наливает кипяток в большую фарфоровую чашку и придвигает заварочный чайник, расписанный золотыми китайскими драконами. – Да вы не извольте беспокоиться, Павел Петрович, раз шум не поднялся, то скоро вернутся.

Никита молод, вряд ли больше тридцати лет, но с густой бородой и хитрым не по возрасту взглядом. Семью он ещё с вечера предусмотрительно отправил к родне в Лысково и сейчас изо всех сил изображает готовность помочь в деле, о подробностях которого знает весьма смутно. Или Беляков успел что-то рассказать? Ой, как нехорошо… придётся прибегнуть к репрессиям. Да, точно! Назначу купчину на должность спасителя Отечества.

Я-то поначалу хотел Кулибина сей тяжкой ношей загрузить, даже конспект речи написал, которую он произнесёт с паперти церкви Иоанна Предтечи в Нижнем Новгороде. Всё как почти двести лет назад: воодушевить народ, собрать деньги, организовать ополчение. Без последнего, кстати, лучше обойтись, доверив дело специалистам. Но Иван Петрович остался в Петербурге, весь погружённый в заботы по переоборудованию Сестрорецкого завода, и показалось жестоким отрывать механика от любимого дела. Так что Белякову придётся отдуваться за двоих. Вполне подходящая кандидатура, между прочим. И его всего лишь третья гильдия только плюсом – неужели толстосумы-миллионщики допустят, чтобы какой-то захудалый купчишка превзошёл их в достойном деле получения высочайших милостей? Платного получения, разумеется.

Условный стук в окошко. Кто-то, невидимый в темноте, отбивал по стеклу «Марш Будённого». Ага, это за мной.

– Разрешите сопроводить, Павел Петрович? – Никита уже на ногах, с заткнутым за пояс топором. – По важным купеческим делам?

И ухмыляется в бороду, паразит. Взять с собой, что ли?

– Да пошли, мне не жалко.

На улице ждут четверо. Старший, едва скрипнула дверь, бросается с рапортом:

– Ваше… – спохватывается и поправляется. – Ваше степенство, их благородие капитан Ермолов сообщает о выполнении задания.

Вот так… И никого не удивляет право какого-то свояка купца третьей гильдии отдавать приказы командиру роты егерей, пусть даже изображающего статского человека. Только Сомов с понимающей улыбкой перебрасывает из руки в руку монетку.

Егеря ведут уверенно, будто отбор в их полк производится исключительно по способности к кошачьему зрению. А может, так оно и есть, плюс орлиное – из гладкоствольного ружья за триста шагов умудряются попасть в любую часть набитого соломой чучела по выбору. А со своими нарезными штуцерами вообще творят чудеса. И это притом что в солдаты обычно отправляют в наказание не самых лучших… Какой мобилизационный резерв, а?

Долго кружим по торговым рядам притихшей на ночь ярмарки. Впрочем, относительно притихшей – иногда в темноте мелькают какие-то подозрительные личности, сторожа купеческих лавок с трещотками и дубинами, пару раз спотыкались о лежащих поперёк дороги пьяниц, единожды встретились с полицейской командой, страдающей излишним любопытством. Лекарством от сего похвального недостатка стала полтина серебром – стражам порядка вдруг стало абсолютно безразлично, куда это направляются шесть вооружённых до зубов человек. Хочется кому-то гулять с взведённым пистолетом в руке? Его право… Зачем мешать?

Короткий свист справа – свои. Вряд ли кто ещё сможет просвистеть неведомый доселе марш.

– Сюда. – По голосу узнаю Ермолова. Он проводит в узенькую калитку рядом с огромными воротами. – Осторожно, здесь…

Предупреждение слегка запоздало, я уже наступил на лохматую тушу цепного кобеля и упал на четвереньки, едва с размаху не поцеловав оскаленную морду с высунутым языком. Почему собачья голова отдельно от тела? Ах да, лес рубят – щепки летят. И бьют по безвинным грибам. Не повезло тебе, барбоска…

– Не ушиблись, государь? – Ермолов отбросил ненужное более инкогнито. – Позвольте помочь?

– Я сам. – Вытираю липкие ладони о траву. Под рукой что-то звякает. – Капитан?

Командир егерей смущённо кашлянул, и поднял с земли знакомую шапку с тускло блеснувшими в лунном свете бубенцами.

– Извините, государь, так получилось.

– Я просил без лишних жертв.

– Случайно. Он спал в конуре вместе с собакой, вот и…

– Ладно, забыли. Хотя так оно и милосерднее. И чем же порадуешь, истребитель юродивых?

– Извольте. – Капитан делает приглашающий жест. – Всё в доме. И все там же.

Окошки снаружи закрыты ставнями, а изнутри плотно занавешены какой-то мешковиной, чтобы ни единый лучик не пробился наружу. По-моему, излишняя предосторожность – высокий забор из заострённых брёвен превращал дом тайного торговца золотом (моим золотом!) в подобие крепости. Тут хоть костёр посреди комнаты разводи, всё равно никто не увидит.

Первое, что бросается в глаза, так это отсутствие икон в красном углу. Не понял…

– Фёдорыч. Ты же говорил, будто хозяин здешний из староверов?

Беляков отвлёкся от растопленной, несмотря на летнее время, печки, в которой грелась здоровенная кочерга:

– Так оне же прячут образа каждый раз.

– Зачем?

– А чтоб никакой поганый им не помолился.

– Поганый? Язычники, что ли?

– Не-а… Сам-то Сеганя воздыханского толку будет, а приказчики у него кто из обливанцев, кто из молокан, которые федосеева согласия. Говорят, даже хлысты есть.

– Содом с Гоморрой, блин…

– Надо поспрашивать, может, и такие найдутся.

Слышится невнятное мычание, в котором мало чего человеческого – привязанный к стулу тощий мужик с редкими усиками и скуластым лицом монгольского вида даже сквозь кляп умудряется изрыгать проклятия. Ну вылитый половецкий хан из оперы «Князь Игорь».

– Это и есть тот самый Сеганя?

Документ 14

«Проэкт русско-французской экспедиции в Индию. 1800 г.

Цель экспедиции – изгнать англичан безвозвратно из Индостана; освободить эти прекрасныя и богатыя страны от британскаго ига; открыть новые пути промышленности и торговли просвещенных европейских наций, в особенности Франции: такова цель экспедиции, достойной покрыть безсмертною славою первый год девятнадцатаго столетия и главы тех правительств, которыми задумано это полезное и славное предприятие.

Какия державы должны принять в ней участие:

Французская республика и император российский – для отправления на берега Инда соединенной армии из 70 т. человек.

Император германский – для пропуска французских войск чрез свои владения и для облегчения им способов к плаванию вниз по Дунаю до его устьев в Черном море.

Сбор в Астрахани 35 т. рус. армии и отправление ея до Астрабада. Как только проэкт экспедиции будет окончательно решен, Павел I даст повеление для сбора в Астрахани 35 т. армии, в том числе 25 т. регулярнаго войска всякаго рода оружия и 10 т. казаков. Этот корпус армии немедленно отправится на судах по Каспийскому морю в Астрабад, чтобы ожидать здесь прибытия французских войск. В Астрабаде будет главная квартира союзных армий; здесь будут устроены военные и провиантские магазины; он сделается средоточием сообщений между Индостаном, Франциею и Россиею.

Маршрут французской армии при ея следовании от берегов Дуная на берега Инда:

От рейнской армии будет отделен 35 т. корпус всякаго рода оружия. Эти войска на барках поплывут по Дунаю и спустятся на барках по этой реке до ея устьев в Черном море. Достигнув Чернаго моря, войска пересядут на транспортные суда, доставленныя Poссиею, переплывут Черное и Азовское моря высадятся в Таганроге. Затем этот корпус армии правым берегом Дона последует до казацкаго города Пятиизбянки. Достигнув этого пункта, армия переправится через Дон и сухим путем направится к городу Царицыну, построенному на правом берегу Волги. Отсюда армия вниз по реке отправится в Астрахань. Здесь войска, пересев на торговыя суда, переплывут во всю длину Каспийское море и высадятся в Астрабаде, приморском городе Персии. Тогда, по соединении французов с русскими, союзная армия двинется в поход; пройдет города: Герат, Ферах, Кандагар и вскоре достигнет праваго берега Инда.

Продолжительность похода французской армии:

На плавание вниз по Дунаю до его устьев в Черном море – 20 дней.

От устьев Дуная до Таганрога – 16.

От Таганрога до Пятиизбянки – 20.

От Пятиизбянки до Царицына – 4.

От Царицына до Астрахани – 5.

От Астрахани до Астрабада – 10.

От Астрабада до берегов Инда – 45.

Всего же – 120 дней.

Итак, на поход от берегов Дуная до берегов Инда французская армия употребит четыре месяца; но во избежание всякаго усиления маршей предполагается, что поход продлится полных пять месяцев: таким образом, если армия выступит в начале мая 1801 г. (по старому стилю), то должна прибыть к месту своего назначения в конце сентября. Следует обратить внимание на то, что половина пути будет совершена водою, а другая – сухим путем.

Средства исполнения:

При плавании по Дунаю французская армия повезет за собою полевыя орудия с зарядными ящиками. Ей не будет надобности ни в каких лагерных принадлежностях. Кавалерия тяжелая и легкая и артиллерия не должны брать с собою лошадей; на барки грузить только: седла, сбруи, вьюки, постромки, поводья, вожжи и проч., и проч. Этому корпусу запастись сухарями на месяц. Комиссары, опережая армию, будут приготовлять и распределять этапы, где в том будет надобность. Достигнув устья Дуная, армия пересядет на транспортныя суда, высланныя из России и снабженныя провиантом на время от пятнадцати до двадцати дней. Во время плавания комиссары и офицеры главнаго штаба отправятся сухим путем и на почтовых, одни – в Таганрог и в Царицын, другие – в Астрахань.

Комиссары, посланные в Таганрог, войдут в соглашения с русскими комиссарами касательно сухопутнаго маршрута армии от Таганрога до Пятиизбянки, приготовления этапов и отведения квартир, наконец, набора лошадей и подвод для перевозки артиллерии и багажа армии. Эти же комиссары уговорятся с отправленными в Царицын о пригонке судов, необходимых для переправы через Дон, который в этом месте немногим шире Сены в Париже.

Комиссары в Царицыне должны озаботиться заблаговременно:

1) О соединении на трех или четырех пунктах, между Волгою и Доном, всех лагерных принадлежностей и провианта, потребнаго армии во время ея похода.

2) О пригонке к Царицыну достаточнаго количества судов для переправы французской армии вниз по Волге до Астрахани.

Комиссары, отправленные в Астрахань, будут держать наготове корабли для перевозки армии, нагруженные провиантом на пятнадцать дней.

При отплытии французской армии в Астрабад она должна быть снабжена нижеследующими припасами, собранными и заготовленными комиссарами обоих правительств:

1) Всякаго рода амунициею, артиллерийскими снарядами и орудиями. Амуниция и орудия могут быть доставлены из арсеналов: Астраханскаго, Казанскаго и Саратовскаго, изобильно снабженных.

2) Упряжными лошадьми для перевозки артиллерии и амуниции соединенной армии.

3) Фурами, и телегами, и лошадьми для перевозки багажа, понтонов и т. п.

4) Верховыми лошадьми для французской кавалерии, тяжелой и легкой. Лошади могут быть закуплены между Доном и Волгою у казаков и калмыков; оне водятся здесь в несметном количестве; наиболее пригодны к службе в местностях, которыя будут театром военных действий, и цена этих лошадей умереннее, нежели где-либо в другом месте.

5) Всеми лагерными принадлежностями, необходимыми французской армии в походе на берега Инда и далее.

6) Складами сукон, полотен, мундиров, шляп, киверов, касок, перчаток, чулок, сапогов, башмаков и проч., и проч. Все эти предметы должны в изобилии находиться в России, где на них и цены дешевле, нежели в прочих европейских государствах. Французское правительство о их постановке может снестись с директорами колонии Сарепта в шести милях от Царицына, на правом берегу Волги. Главное управление этой колонии Евангелистов, слывущей богатейшею, промышленнейшею и самою исправною по всякие заказы, находится в Саксонии; оттуда следует получить приказание, чтобы колония Сарепта взялась за подряды.

7) Аптекою, снабженною всякаго рода медикаментами. Она может быть доставлена тою же колониею Сарепта, где с давних времен существует аптека, которая разнообразием и добротою лекарств соперничает с императорскою московскою аптекою.

8) Запасами: рису, гороху, муки, круп, солонины, масла, вин, водок и проч.

9) Стадами быков и овец. Горох, мука, крупа, солонина и масло будут доставлены, прочие предметы в изобилии находятся в Персии.

10) Складами фуража, ячменя и овса. Овес можно получить в Астрахани; фураж и ячмень – в губернии.

Маршрут союзной армии от Астрабада до берегов Инда, мероприятия для вернаго успеха экспедиции:

До отплытия русских в Астрабад, комиссары союзных правительств будут отправлены ко всем ханам и мелким властителям стран, чрез которыя армия будет следовать, для внушения им:

“Что армия двух народов, во всей вселенной могущественнейших, должна пройдти через их владения, шествуя в Индию; что единственная цель похода – изгнать из Индии англичан, поработивших эти прекрасныя страны, некогда столь знаменитая, могучия, богатыя произведениями – естественными и промышленными, чтобы оне привлекали к себе все народы земли для причастия к деяниям и всякаго рода щедротам, которыми небу угодно было оделить эти страны; что ужасное состояние угнетения, злосчастия и рабства, в котором ныне стенают народы этих стран, внушило Франции и России живейшее к ним участие; что вследствие этого оба правительства решили соединить свои силы, чтобы освободить Индию от тираническаго и варварскаго ига англичан; что князья и народы всех стран, чрез которыя пройдет союзная армия, не должны нисколько ея опасаться; напротив, им предлагают, чтобы они всеми своими средствами способствовали успеху этого полезнаго и славнаго предприятия; что этот поход на столько же справедлив по своей цели, на сколько был несправедлив поход Александра, желавшаго завоевать весь мир; что союзная армия не будет взимать контрибуций, будет все закупать по обоюдному соглашению и платить чистыми деньгами за все предметы, для существования ея необходимые; что в этом случае будет поддерживать ее строжайшая дисциплина, что вероисповедание, законы, обычаи, нравы, собственность, женщины будут повсюду уважены, пощажены и проч., и проч.”

При подобной прокламации, при честных, откровенных и прямодушных действиях, несомненно, что ханы и прочие мелкие князьки безпрепятственно пропустят армию чрез свои владения; впрочем, при их разладе между собою, они слишком слабы, чтобы оказать мало-мальски значительное сопротивление. Французских и русских комиссаров будут сопровождать искусные инженеры, которые сделают топографическую съемку стран, чрез которыя союзная армия будет следовать; они отметят на своих картах: места для привалов; реки, через которыя придется переправляться; города, мимо которых должны будут проходить войска; пункты, где обоз, артиллерия и амуниция могут встретить какия-либо препятствия, причем обозначать средства к преодолению этих препятствий. Комиссары поведут переговоры с ханами, князьками и частными владельцами о доставке припасов, телег, кибиток и проч., будут подписывать условия, спрашивать и получать залоги.

По прибытии первой французской дивизии в Астрабад, первая русская дивизия тронется в поход; прочия дивизии союзной армии последуют одна за другою, на дистанции друг от друга от пяти до шести лье; сообщение между ними будет поддерживаемо малыми отрядами казаков.

Авангард будет состоять из корпуса казаков от четырех до пяти тысяч человек, смешаннаго с легкою регулярною кавалериею; за ним непосредственно следуют понтоны; этот авангард, наводя мосты через реки, будет защищать их от нападений неприятеля и охранять армию на случай измены или иной неожиданности.

Французское правительство передаст главнокомандующему оружие Версальских фабрик, как то: ружья, карабины, пистолеты, сабли и проч.; вазы и прочия фарфоровыя изделия Севрской мануфактуры; карманные и стенные часы искусснейших парижских мастеров, прекрасныя зеркала; превосходныя французския сукна разных цветов: багрянаго, алаго, зеленаго и синяго цветов, особенно любимых азиатами, особенно персиянами; бархаты; золотыя и серебряныя парчи; галуны и шелковыя лионския материи; Гобеленевския обои проч., и проч. Все эти предметы, кстати и у места подаренные владетелям этих стран с ласкою и любезностью, столь свойственными французам, дадут этим народам высокое понятие о щедрости, промышленности и могуществе народа французскаго, а впоследствии и будут важной отраслью торговли.

Общество избранных ученых и художников должно принять участие в этой славной экспедиции. Правительство поручит им съемку карт и планов местностей, чрез которыя будет проходить союзная армия; оно же снабдит их записками и особенно уважаемыми сочинениями, сих стран касающимися. Весьма полезны будут аэронавты (воздухоплаватели) и пиротехники (делатели фейерверков).

Для внушения этим народам самаго высокаго понятия о Франции и России, условлено будет до выступления армии и главной квартиры из Астрабада, дать в этом городе несколько блестящих праздников с военными эволюциями, подобных праздникам, которыми в Париже чествуют великия события и достопамятныя эпохи. Приведя все в вышеупомянутый порядок, нельзя будет сомневаться в успехе предприятия; но главным образом он будет зависеть от смышленности, усердия, храбрости и верности начальников, которым оба правительства доверят исполнение проэкта.

Тотчас, по прибытии союзной армии на берега Инда, должны начаться и военныя действия. Следует обратить внимание, что из европейских мест – в Индии и Персии – особенно обращаются и ценятся: венецианские цехины, голландские червонцы, венгерские дукаты, русские империалы и рубли.

(Заметки на некоторыя статьи этого проекта, кажется, самим первым консулом Бонапартом заявлены были следующия):

Замечания Бонапарта.

1) Есть ли достаточно судов для перевозки 35 т. армии по Дунаю до его устья?

2) Султан не согласится пропустить вниз по Дунаю французскую армию и воспротивится отплытию ея из котораго-либо порта, находящагося в зависимости от империи оттоманской.

3) Довольно ли судов и кораблей на Черном море для переправы армии и достаточным ли их количеством может располагать русский император?

4) Корпус, по выходе из Дуная в море, не подвергнется ли опасности быть потревоженным или разсеянным английскою эскадрою адмирала Кейта, который, при первой вести об этой экспедиции, сквозь Дарданеллы выступит в Черное море, чтобы преградить путь французской армии и истребить ее?

5) Когда союзная армия в полном составе соберется в Астрабаде, каким образом она проникнет в Индию, сквозь страны почти дикия, безплодныя, свершая поход в триста лье от Астрабада до пределов Индостана?

Возражения императора Павла I:

1) Я думаю, что потребное число судов собрать будет легко; в противном случае армия высадится в Браилове – порте на Дунае, в княжестве Валахии и в Галаце – другом порте, на той же реке, в княжестве Молдавии; тогда французская армия переправится на кораблях, снаряженных и присланных Poccиею, и будет продолжать свой путь.

2) Павел I принудит Порту делать все то, что ему угодно; его громадныя силы заставят Диван уважать его волю.

3) Русский император легко может собрать в своих черноморских портах свыше 300 кораблей и судов всяких величин; известно всему свету возрастание русскаго торговаго флота на Черном море.

4) Если г. Кейту угодно будет пройдти сквозь Дарданеллы и турки тому не воспротивятся, этому воспротивится Павел I; для этого у него есть средства действительнее, нежели думают.

5) Эти страны ни дики, ни безплодны; дорога открыта и просторна давно; караваны проходят обыкновенно в тридцать пять сорок дней от берегов Инда до Астрабада. Почва, подобно Аравии и Ливии, не покрыта сыпучими песками; реки орошают ее почти на каждом шагу; в кормовых травах недостатка нет; рис произрастает в изобилии и составляет главную пищу жителей; быки, овцы, дичина водятся во множестве; плоды разнообразны и отменны. Единственное разумное замечание: долгота пути, но и это не должно служить поводом к отвержению проэкта.

Французская и русская армии жаждут славы; они храбры, терпеливы, неутомимы; их мужество, постоянство и благоразумие военачальников победят какия бы то ни было препятствия. В подтверждение можно привести историческое событие. В 1739 и 1740 годах Надир-шах, или Тахмас-кули-хан, выступил из Дегли с многочисленной армией в поход на Персию и на берега Каспийскаго моря. Путь его был чрез Кандагар, Ферах, Герат, Мешеход на Астрабад. Все эти города были значительные; хотя они ныне и утратили прежний свой блеск, но все же еще сохраняют большую его часть. То, что сделала армия истинно азиатская (этим все сказано) в 1739–1740 годах, можно ли сомневаться, чтобы армия французов и русских не могла ныне того совершить!

Названные города будут служить главными пунктами сообщения между Индостаном, Россиею и Франциею; для этого необходимо учредить военныя почты, назначив к тому казаков, как людей, наиболее способных к подобному роду службы»[2].

Глава 14

От рук пахнет рыбой, даже мыло со щёткой не помогают. Вчера не утерпел и сам потрошил этих чёртовых осетров. Но за тяжёлый труд и вознаграждён был воистину по-царски: двумя пудами золотого песка. Интересный способ контрабанды… В двухметровую рыбину помещается не меньше пяти фунтов (больше нельзя, чтоб изменение веса не вызвало подозрений), туши обкладываются льдом, пересыпаются опилками от слишком быстрого таяния и перевозятся куда угодно. На этот раз было угодно привезти сюда, к Сегане Уксусу. А уж потом золотишко расходится или в Керженские скиты в качестве неприкосновенного запаса, или в Москву на Рогожскую, где пускается в оборот. Ну, этих-то оставим на чёрный день, сделав соответствующие пометки в личном деле, чай не на гульбу с бабами тратятся – крепят промышленность, сами того не сознавая. Вот только питающий ручеёк финансовый перекрою… ага, вместе с доступом кислорода. И в любой момент сдую пыль с архивных папок.

А картина, открывшаяся после допроса покойного ныне Уксуса, оказалась до изумления простой и гнусной. Да, так оно и было… Грабят меня всякие проходимцы, причём стало это дело настолько привычным, что просто не понимают сути предъявленных претензий. Ну да Господь им судья!

Вместе с признаниями мне в наследство досталась карта, составленная совместными усилиями допрашивающих и допрашиваемого. Картограф, конечно, из него никудышный, только капитан уверил, что непременно сличит полученные сведения с показаниями других подозреваемых.

– А они есть? – усомнился я тогда.

– Всенепременно! – Ермолов предъявил список на двух листах. – Разрешите начать аресты?

– Справишься без лишнего шума?

– Не извольте беспокоиться, государь!

Вот что мне нравится в этом времени, так это отсутствие у офицеров некоторого предубеждения против тайного сыска и прочих секретных служб. Не знаю, как в просвещённых Европах, но наша молодёжь воспитывается на положительных примерах Григория Скуратова-Бельского, Фёдора Ромодановского, Андрея Ушакова и прочих достойных всяческой похвалы и подражания людей. Вот чуть позже, в виденном будущем… Нет, это будущее было прошлым, и я читал о нём в книгах… Тьфу, сам запутался… Ага, вот… Охамевшие от скуки и безделья благородные ублюдки ввели моду на фронду в отношении любых мер по поддержанию внутреннего порядка в государстве, и не подать руки жандарму стало делом столь естественным… ур-р-р-оды!

Это не как бывший капитан НКВД говорю, а как император. Хотя, как ни удивительно, и та и другая точки зрения совпадают. Единственное различие – в императорской шкуре я значительно добрее. Возможно, спросит кто-нибудь, мол, а как же умерший при допросе контрабандист, как он согласуется с царским достоинством и моральным обликом большевика? Легко всё согласуется. Особенно если учесть то обстоятельство, что допрашиваемый начал делиться знаниями задолго до приведения кочерги в нужную кондицию. И помер, бедолага, от задушившей его грудной жабы. Они ведь такие коварные, эти грудные жабы. Но порассказать успел, да…

Схема золотого промысла была проще телячьего мычания, но, подобно всему простому, почти гениальна. Драгоценный металл добывали на Южном Урале силами нескольких раскольничьих артелей, организованных из несостоятельных должников, пребывающих в натуральном рабстве. Какое там к чёрту крепостное право? Оно, в сравнении с жизнью старателей, казалось пребыванием в краю молочных рек с кисельными берегами. Какова дальнейшая судьба импровизированных каторжников, мы так и не узнали. Сначала расспрашивали о более важных вещах, а потом стало не у кого. Но подозреваю, их кости долго ещё будут попадаться в лотки золотоискателей.

В конце каждого сезона добычу сплавляли по Уралу на каспийские рыбные промыслы, а уже оттуда, снарядив осетров, мелкими партиями развозили по надёжным посредникам. Наш – как раз из таких.

Осторожный стук в дверь прервал размышления. Следом появился Беляков:

– Ваше Императорское Величество, лодка готова.

– Спасибо, Фёдорыч, сейчас иду.

Да, мы возвращаемся. Пока – в Подновье, а там видно будет. Возвращаемся… Зачем вообще приезжал на ярмарку? Может, вело какое-то предчувствие? Ладно, не будем забивать голову – получилось, что получилось.

По приезду пришлось пережить целую бурю. Никогда бы не подумал, что обычно сдержанная в эмоциях императрица способна ругаться. Больше всего досталось Аракчееву, разрабатывавшему операцию прикрытия и самолично её осуществлявшему, и Александру Фёдоровичу как главному злодею, похитившему государя и отправившемуся с ним в подозрительный загул. Если верить Марии Фёдоровне, то купцу грозило четвертование, повешение, расстрел, пострижение в монахи, ссылка в Сибирь и после всех процедур – отправка в штрафной батальон.

– Душа моя, – я взял разгневанную супругу за локоток нежно, но в готовности применить более жёсткий захват, – не уподобляйся флюсу.

– Это как? – Императрица сделала слабую попытку вырваться.

– Он слишком односторонен. И не нужно воспринимать всё буквально – слухи о наших с Федорычем похождениях по… хм… да… абсолютно беспочвенны, но, тем не менее, должны распространяться беспрепятственно. Это дело политическое.

– Ходить по бабам – политика?

– Да не было их, сколько раз повторять! Вот посмотри сама. – Я махнул в сторону лежащего на столе кожаного мешочка. – Какие нужны ещё доказательства?

Ну как ещё объяснить ревнивой женщине, что муж занимался важными государственными делами, а не тем, о чём она думает? Вообще странное что-то с ней происходит – раньше сквозь пальцы смотрела на кружащих вокруг меня вертихвосток, а теперь сцены… Или то, что позволительно венценосному безумцу, совершенно неприемлемо для нормального императора? Да, скорее всего так оно и есть. Забрезжившая впереди надежда остаться в истории не женой придурка на троне, а императрицей и верной помощницей великого государя настолько повлияла на характер, что сам диву даюсь.

– Что это, Павел? – Мария Фёдоровна осторожно освободилась из моих рук и попыталась приподнять мешок.

– Это золото, душа моя. То самое золото, которое купец третьей гильдии Александр Фёдорович Беляков в пример другим пожертвует на русскую армию. А немного погодя и на флот. Столько же.

Императрица присела на лавку и вздохнула:

– Умнее ничего не мог придумать?

– Чем же нехорошо?

– Да как сказать… Тебе Фёдорыча не жалко? Ты же ставишь крест на его репутации, большой-большой крест. Или считаешь, у каждого небогатого купчика под печкой хранится горшок с золотым песком? Где он его взял? Кого ограбил? Почему скрывал и не пускал в оборот, если нажито честным трудом?

– А если в наследство досталось?

– От бабушки? – Мария Фёдоровна постучала согнутым пальцем по лбу. – А бабушка была шемаханской царицей?

Хм… вот об этом я как-то не подумал. Вроде золото, оно и есть золото, зачем кому-то объяснять его происхождение?

– Вижу, ты меня так и не понял?

– А должен был? Ладно-ладно, не сердись, признаю свою ошибку. Есть другие предложения?

– Что? – Императрица переспросила с таким удивлением, будто это не я ей что-то сказал, а внезапно заговорил резной ореховый комод. – Повтори…

– Про предложения?

– Нет, про признание ошибок. Павел, это точно ты? Никогда раньше…

Делаю шаг и кладу руки на плечи. Сквозь тонкий шёлк чувствуется лёгкая дрожь. Напугалась? Заглядываю в глаза, потом тихонько касаюсь лба губами.

– Я умер несколько месяцев назад. Но живой… и как все живые люди, меняюсь. Кто со временем становится хуже, а мне… а мне в ту сторону уже некуда. Вот и приходится изменяться к лучшему.

– Уговорил. – Она прячет лицо на моей груди. – Тот Павел умер…

– И Бог с ним.

– Да. Но новый Павел не должен повторять ошибки и глупости старого. Позови-ка сюда Аракчеева. И Белякова тоже.

– Но…

Бац! Сильный шлепок по шаловливым рукам.

– Сначала дело, всё остальное успеется.

Разговор получился хороший. Вопреки опасениям, императрица начала его не с угроз и разносов, а с предложения своей помощи в легализации неожиданно привалившего богатства. Два пуда, честно сказать, не великие деньги в государственных масштабах, но мы надеялись по мере раскручивания преступной цепочки значительно его приумножить. И, конечно же, наладить промышленную золотодобычу на разведанных месторождениях. А то эти хищники неумелой разработкой половину благородного металла в отвалах оставят. Много ли намоешь в обычном деревянном лотке?

– У вас, любезнейший Александр Фёдорович, татар в роду нет? – Мария Фёдоровна вопросительно посмотрела на потеющего от осознания важности и секретности обсуждаемых вопросов Белякова.

– Не ведаю, матушка-государыня. Литвины полоцкие были, а вот татары…

– Надо вспомнить.

– Зачем?

– А затем! Одно дело, когда у захудалого купчика, извини, Фёдорыч, но это так… И совсем другое, когда потомок Чингисхана объявляет о передаче наследства, накопленного поколениями предков, на пользу Отечества.

Вот тут я бы с императрицей поспорил. Но не буду.

– Значит, дорогая моя, ты предлагаешь… хм… но каким образом?

Аракчеев, до этого момента молча копошившийся в папке с бумагами, поднял голову:

– Ваше Императорское Величество, существует указ о сохранении титулов, имевшихся до присоединения земель к Российской империи. Почему бы не объявить господина Белякова…

– Царём? – Я довольно невежливо перебил военного министра. – Или вообще «потрясателем вселенной»?

Сам Александр Фёдорович, пока решалась его судьба, скромно старался стать как можно незаметнее. Сразу было видно, что грядущее возвышение купца нисколько не радует. Напротив, по выступившим на бледном лице бисеринкам пота можно судить о внутренней борьбе между ужасом и паникой. Первый побеждал с большим преимуществом.

– Ну зачем сразу царём? – возразил Аракчеев. – Монголия, как известно, пока не входит в число российских губерний, поэтому можно записать с понижением в чине. Простите, в титуле. До княжеского, например.

А что, неплохо придумано. Причём на фоне прошлых моих указов новый явится образцом благоразумия и продуманности. Объявим Белякова наследником Темучина, завещавшего прямому потомку золотые месторождения Южного Урала и Сибири, без разделения оных на Западную и Восточную. А завещание… а завещание пусть Ростопчин придумывает, у него голова большая.

– Фёдорыч!

– Да, Ваше Императорское Величество?

– Поздравляю князем! Цимлянского сюда!

Купец не успел ничего сказать в ответ – только встал с лавки, как оконное стекло осыпалось со звоном, и влетевшая с улицы пуля ударила его в грудь. Грохот выстрела, почти полностью заглушённый визгом испуганной императрицы, не сразу воспринялся мозгом. Второй подарок сбил с подоконника цветочный горшок, разбросав по комнате землю и ошмётки безвинно загубленного помидорного куста. И с опозданием до меня дошла суть происходящего: нас убивают. Не конкретно императора Павла Петровича Романова, а вообще всех, потому что сквозь мутноватое стекло вряд ли разглядишь, кто попался на мушку.

– Слезай! – Я безуспешно пытаюсь спихнуть Аракчеева, прикрывшего мою августейшую особу собственным телом. Похвально, но граф чуть не вдвое выше ростом и значительно тяжелее, так что попытки выбраться тщетны, а он ещё и сопротивляется.

– Сейчас помогу, государь! – послышался странно знакомый голос, который уже не надеялся более услышать, и военного министра потащило в сторону. – Алексей Андреевич, отпусти Его Величество!

– Фёдорыч? Живой?

– Божьей милостью, государь. – Беляков одной рукой тянул за ногу Аракчеева, а другой, болезненно морщась, потирал грудь. – Не попустила Пресвятая Богородица.

Рванул ворот испорченной рубахи и показал литой медный крест – тяжёлый, толщиной в палец и величиной чуть не в ладонь, вмятый точно посредине сильным ударом. Громко стукнув, упала на пол сплющенная пуля.

Пуля? Бли-и-ин… Она же из кулибинской винтовки!

На улице началась заполошная стрельба, перемежаемая криками егерей. Их пятеро осталось, остальные отправились на Керженец под командованием капитана Ермолова. Пятеро, а шуму как от целого полка.

Осторожно приподнимаюсь и выглядываю поверх подоконника. Моя охрана лупит куда-то в сторону Волги не хуже пулемётов, выдавая из штуцеров рекордные четыре выстрела в минуту.

– Уходят, твари! Лови!

Не поймали. Злоумышленники сидели в соседском огороде, расположенном напротив дома Белякова, и после покушения сразу же отступили к реке, где ждала лодка. Небольшой заминки егерей оказалось достаточно, чтобы отойти на безопасное расстояние, а в лесах на другом берегу можно не бояться преследования, там тумены Батыя во времена оны бесследно исчезали. Ушли, сволочи.

Императрица успокоилась (или сделала вид) и теперь скрывалась в комнате, занимаемой Николаем. Стесняется проявленной трусости? Напрасно! Пуля, она ведь не мышь и не лягушка, её бояться не зазорно. В разумных пределах, конечно. Белякова унесли на руках – крест хоть и сохранил жизнь, но не смог сберечь здоровье. В запарке и азарте Александр Фёдорович чувствовал себя нормально, но едва миновала угроза, как силы оставили купца. И кровью начал харкать. Плохо, но будем надеяться на лучшее.

Я всё подбрасывал в руке сплющенный свинцовый комок, ломая голову в попытке разрешить загадку: откуда? Как у злоумышленников могла оказаться кулибинская винтовка, если их делают столь малыми количествами, что уйти на сторону просто не могут? Подозревать в предательстве самого Ивана Петровича глупо: мало того что не склонен к оному, так и сам прибьёт любого предложившего. Слишком увлечён работой и изобретениями, а я – единственный, кто может помочь претворить химерические прожекты в жизнь. Нет, Кулибин отпадает. Тогда кто?

Новое оружие есть у Красной гвардии, не так давно образованной из остатков первого штрафного батальона. Они? Бред, в живых там остались самые молодые из бывших заговорщиков, не обременённые деньгами и поместьями, и нынешнее изменение положения пошло им только на пользу. Вместо непостоянных, зависящих от урожая поступлений от деревенек с тремя десятками душ получать стабильное жалованье… И семьи, вдруг ставшие из захудалых дворян с сомнительным будущим, семьями прославленных героев. Дорогого стоит. Но даже если и остались среди красногвардейцев недовольные, то недрёманное око отца Николая никуда не делось. И Тучков не даст времени на обзаведение дурными мыслями.

Бенкендорф с его дивизией? Ещё смешнее. Уж кто-кто, но не Александр Христофорович, рассчитывающий к тридцати годам стать генерал-лейтенантом. Буду жив – станет. И он сие прекрасно понимает.

Аракчеев молчит. Лишь звенит графин о край стакана – военный министр не может сдержать лёгкую дрожь в руках, разливая коньяк. Это не трусость его, это уходит напряжение, тут же заменяемое ещё большим. Алексей Андреевич осознаёт, что в случае моей смерти ему не простят ничего. Ни арестов, ни резкого карьерного возвышения, ни близости к императорской особе и поддержки всех начинаний.

Чёрт побери, неужели всё держится на тонкой ниточке, оборви которую, и… Или не будет этого самого «и»? Что успел сделать хорошего за прошедшие со времени неудачного покушения месяцы? Ни-чего! Нечему пока рушиться. Бесформенная масса зависла на краю пропасти, и вроде далеко, и вроде и не край вовсе… я лишь упёрся плечом, не давая катиться. Хотят помешать сделать шаг вперёд, отодвигая страну от зияющей бездны? Хрен! Всем! Назло, наперекор… Жилы порву, а выдержу! Дурак? Пусть так, зато упрямый дурак, и упрямства занимать не буду, своего выше головы.

– Пиши указ, граф!

Бум-с! Направившегося за пером и чернильницей Аракчеева сбило с ног распахнувшейся дверью. Возникший в проёме гвардеец стянул похожую на богатырский шлем шапку и судорожным движением размазал по лицу смешанную с потом серую пыль:

– Беда, государь! Англичане со шведами в Петербурге!

Документ 15

Докладной регистр Курмышскаго городническия правления на июнь 1801 г.

О слушании дела «Курмышскаго чорта»

Материя бумаги: № 71. Маия. 20. Запрос дворовой девке, Настасьи Сергеевой, коим показала, что в доме вдовы Прасковьи Федоровой Раздьяконовой, в течение сего месяца дней с шесть со двора в стену и в самой избе неизвестно от кого стук и бросание камнями происходило, и 14-го числа маия вечером, вовремя бытности в доме Раздьяконовой, каким образом упал с потолка кирпич, не видала, но от стука онаго, лежавши на полатях, проснулась, и видала харю с пятаком да рогами.

Резолюция: Как из онаго допроса видно, что дворовая девка Сергеева учинила в кинутии с полатей кирпичом, а также и в разном стуке, запирательство и сообщников в намерении причинить зло вдове Раздьяконовой никого не открывает, то к уличению отобранных от показаний посланных от меня полицейских служителей для раскрытия, каким образом происходил стук на дворе и от находящихся, когда брошен был с полатей кирпич во время бытности моей для развеевания, а также и от понятых сторонних людей, которые при мне и уездном стряпчем находились в избе, отобрать показание.

Материя: № 72. Маия. 20. Показание полицейских служителей Свешникова, Лукьянова и Чамалина, коим удостоверяют, что сего месяца 11, 12 и 13-го чисел для присмотру около дому вдовы Раздьяконовой в секретных местах с 8-го до 1-го часу ночи находились и точно стук и бросание камнями слышали, а тако же видели след раздвоенного копыта на крыльце.

Резолюция: Означенное показание полицейских служителей приобщить к делу.

– № 73. Маия. 21. Показание города Курмыша жителей Михаила Полякова с товарищами, всего 12 человек, коим удостоверяют, что по бытности их в доме Прасковьи Раздьяконовой 15-го числа сего месяца с г. городничим и стряпчим, с 8-го до 1-го часу ночи никакого стука и бросания камнями не происходило.

Резол.: Оныя показания приобщить к делу.

– № 74. Маия. 22. Показание мещанина Максима Малюгина, коим показал, что в доме вдовы Прасковьи Раздьяконовой 12, 13 и 14-го чисел бросание камней происходило.

Резол.: Учинить тоже.

– № 75. Маия. 22. Показание вдовы Прасковьи Раздьяконовой, коим удостоверяет, что г. городничему о происходящем в доме ея неизвестно от чего стук, бросание камней, чулок и лаптей, а также и о девке Настасьи Сергеевой, что находится в болезни, сказывала.

Резол.: Оное показание приобщить к делу и, сделав особое постановление, сообразя все дело по порядку, отослать в разсмотрение и с подозревающейся девкой в уездный суд, приполнив, буде нужно, от священника Троицкой церкви показание, то бы уездный суд чрез кого следует у чорта истребовал. Самое дело отметить решенным.

Глава 15

Санкт-Петербург. Михайловский замок. 19 августа 1801 г.

Михаил Илларионович пил чай. Замечательно вот так в полдень выпить чаю – крепкого, горячего, с липовым или гречишным мёдом. И махонький походный, на два стакана всего, самовар на столе, принесённый заботливым денщиком. Хорошо! Блюдечко на растопыренных пальцах, кружит влетевшая в раскрытое окошко пчела… Лепота! Так бы сидел и сидел, не обращая внимания на близкую ружейную пальбу, битое стекло под ногами, прикорнувшего на диванчике адъютанта с перевязанной головой, свой собственный, простреленный в нескольких местах мундир. Чаепитие – это святое.

И отдохнуть хочется. Чай не мальчик по улицам-то бегать, подбадривая солдат, раздавая зуботычины оробевшим ополченцам, расстреливая двух английских офицеров, ошибочно полагавших себя попавшими в плен. Не мальчик, да… Годы прожитые тяжким грузом на плечах повисли. Хотя, надо сказать, с некоторых пор будто сил прибавилось: одышка проклятая исчезла, мигрени пропали, да и прочие, довольно многочисленные болячки то ли затаились, то ли вообще трусливо отступили. Жить стало лучше, жить стало веселей.

Только не торопился генерал от инфантерии Кутузов радоваться внезапно появившемуся здоровью, слишком подозрительны оказались его причины. Да какие, в пёсью задницу, подозрения?! Причина проста и двусмысленностей при толковании не подразумевает: в Михаила Илларионовича вселился бес. Своеобразный, надобно сказать. Пренебрегая прямыми обязанностями по погублению христианской души, враг рода человеческого не предлагал подписать договор кровью, не обещал исполнения любых желаний. Даже златых гор и тех не сулил. Но измывался нечистый так, будто подготавливал заранее к адским мучениям: поднимал каждое утро ни свет ни заря, заставлял обливаться холодной водой по суворовской методе, проводил странные экзерциции, называемые физической зарядкой. И так уже почти половину года.

Пришлось привыкать к постороннему голосу в голове, от которого не спасали ни молитва с постом, ни святая вода с причастием. Упорный бес попался, ничем не пробиваемый. Советы, правда, давал весьма дельные, пусть даже, на взгляд современной военной науки, кажущиеся безумными. Что только стоило предложение тренировать войска в рытье окопов! Это же нелепо и совершенно противоречит здравому смыслу! Ну зачем траншеи в чистом поле, это же не осада крепости?

Спорили долго, причём вселившийся бес грозил Соловками и неведомым особым совещанием, и неизвестно, чем бы закончилось противостояние, но поступившие из Петербурга циркуляры подтвердили правоту злого духа. На радостях нечистый потребовал цимлянского, после чего притих на три дня. Ровно до того момента, как пришла новость о нападении английской эскадры на Ревель.

Последующий месяц в воспоминаниях Михаила Илларионовича отсутствовал – он снова осознал себя только в Кенигсберге, куда, оказывается, пришёл с требованиями к прусскому королю немедленно выполнить союзнические обязательства и отправить флот на поимку фашистского прихвостня адмирала Горацио Нельсона. Образовавшийся скандал удалось замять. По слухам, пруссаки до сих пор нервно вздрагивают при упоминании письма с принесёнными извинениями, написанного лично императором Павлом Петровичем.

Тяжелее всего пришлось Кутузову чуть позднее, когда бес услышал о проведённом в столице параде и зажигательной речи государя. Это генерал пережил с трудом и совсем было собрался подать в отставку по причине помрачения ума – нечистый не позволил. И Михаил Илларионович смирился, даже поддался на уговоры, отправившись в столицу испрашивать высочайшую аудиенцию. Царя не застал. Но скучать не пришлось – в далеко не самое прекрасное утро загрохотали форты Кронштадта, возвещая о визите незваных гостей.

Объединённые морские силы шведов и англичан связали боем Балтийский флот, а по городу ударил высадившийся вне досягаемости русских пушек десант. Неприятельские корабли раз за разом предпринимали бомбардировки, по странному стечению обстоятельств совпадавшие с попытками кронштадтцев отправить помощь гарнизону столицы. Но Петербург держался, несмотря на то что наступавшие шведские полки, слегка разбавленные шотландцами, превосходили защитников численностью более чем в два раза.

Так получилось – пришлось самовольно принять командование и возглавить оборону. Вселившийся бес ликовал и с буквально нечеловеческой энергией выдавал всё новые и новые прожекты. Одним из таких предложений было вооружение добровольцев из статского населения и формирование из них ополчения. Оно умирало сейчас где-то на улицах, а генерал с повязкой на глазу пил чай. С трудом сдерживал злые слёзы, пил чай и разговаривал сам с собой.

– Знаешь, Миша… – По молчаливому соглашению Михаил Илларионович не стал изобретать собеседнику новое имя, обойдясь собственным. Тот не возражал. – Мне кажется, Миша, что император отправит меня на плаху…

– За что, товарищ Кутузов?

– Да за всё.

– Ты не прав! По совокупности четвертная железно очистится, но уж никак не вышка! – Слова беса по отдельности казались понятными, но все вместе вкладываться во внятные фразы не желали. – Да шучу я, шучу… Газету с речью императора читал?

– И что же?

– Ну как сказать… Если это тот Павел Петрович, на кого думаю, то не только претензий не предъявит, но даже медаль даст. Две медали.

Кутузов в раздражении отставил в сторону стакан с чаем. Шутник, видите ли, нашёлся.

– Миша, Христом Богом прошу…

– Бога нет! – торжественно заявил голос в голове. – И я, как коммунист и красноармеец…

– Армеец? – удивлённо переспросил Михаил Илларионович. – Военный?

– Бери выше – гвардия!

– Тогда смирна! – От генеральского рыка проснулся и подпрыгнул с дивана ничего не понимающий адъютант, а в ушах отозвался неслышимый щелчок невидимых каблуков. – Вот так-то оно получше. И попробуй у меня слово поперёк сказать!

Прапорщик Акимов, временно прикомандированный к командующему, вытянулся во фрунт:

– Я молчу, Ваше Высокопревосходительство.

– Кхе… – смущённо кашлянул генерал. – Это не тебе, это принятие капитуляции от Нельсона репетирую.

Где-то между Петербургом и Копорской губой

– Идут, господин полковник, идут! – Спрыгнувший с дерева гвардеец возбуждённо показывал зрительной трубой в сторону заклубившейся вдалеке пыли. – Всё как гонец и обсказывал, только вот…

– Что?

– Там почти одни бабы в колонне. Мужиков мало, зато все на конях.

– Шотландцы, наверное, – хмыкнул Бенкендорф. – Никогда их не видел?

– Дикари какие, что ли?

– Вроде того. – Полковник достал из кармана массивную золотую луковицу – скверную британскую подделку под Жака Дро, и открыл крышку. – Десятиминутная готовность!

– Есть десять минут! – донеслось из отрытых почти у самой дороги окопов.

– Готовы! – Стрелки, засевшие на краю поросшего густым камышом болотца, откликнулись вторыми.

– Денисов, начинаете без команды! Всем остальным ждать сигнала!

Александр Христофорович убрал часы и вытащил маленькое зеркальце, не далее как на прошлой неделе с боем выпрошенное у сестрицы Дарьи Христофоровны. Когда-то эта вещица принадлежала матушке Петра Великого царице Наталье Кирилловне, и расставаться с памятным предметом юная графина Ливен не желала. Ничего, послужило оно царской красе, теперь послужит защите государства.

Ещё полгода назад прапорщик Семёновского полка флигель-адъютант Его Императорского Величества упал бы в обморок, увидев подобное отражение, но сегодня командир гвардейской дивизии полковник Бенкендорф вполне удовлетворён внешним видом. Разве что чуть-чуть поправить на правой щеке разводы перемешанной с салом сажи? Нет, вроде нормально всё. Накидка, правда, смешно выглядит – блёкло-зелёный плащ с капюшоном испещрён бесформенными заплатками из коричневой, жёлтой и чёрной ткани. Михаил Илларионович называет такие балахоны «осназовскими» и всё сожалеет об оставленном в какой-то землянке трофейном «шмайсере». Впрочем, генерал Кутузов известен своей эксцентричностью и употребляет много непонятных слов.

А сейчас – прятаться самому. В задачу гвардейцев входило не допустить подхода к штурмующему Петербург противнику, и полковник выбил разрешение возглавить лично одну из засад. Карьера карьерой, но делать её исключительно на скользком паркете Александру Христофоровичу не хотелось. Стыдно носить ленту через плечо и не сойтись с врагом грудь в грудь, штыки в штыки. Бестолковые стычки на улицах не в счёт, там всё решалось случаем, силой и удалью, теперь же выпал шанс проверить способности к командованию. Момент истины, как любит говорить государь-император.

И вот он настал. Красные мундиры и меховые высокие шапки видны невооружённым глазом, а в зрительную трубу можно разглядеть унылые солдатские рожи. Недовольны? Ну извините, не на воды приехали…

– Быстрее, быстрее… – шептал Бенкендорф, подгоняя неприятельскую колонну. – Что же вы как неживые?

Англичане (шотландцы, точнее сказать, но всё равно англичане) не торопились, осторожничали. Сопровождающий пехоту эскадрон кирасир проверял подозрительные места, и только после этого командир полка отдавал приказ ускорить шаг. Чтобы вновь остановиться, отсылая вперёд разведку. Идиоты, они же провалятся в замаскированные окопы! Или остановятся в виду небольшой рощицы, что открылась сразу за небольшим пригорком?

Хлёсткие пистолетные выстрелы снесли с сёдел двоих направившихся к деревьям кирасир. И следом…

– Руби их, братцы!

Гусары, любимцы дам, поэтов и придворных сплетен… Ну что бы вам не звенеть шпорами на балах, не сочинять пылкие романсы, не стреляться на дуэлях… и не соваться сломя голову под палаши тяжёлой кавалерии.

– Денисов, давай! – Полковник привстал на колено, пытаясь докричаться до окопов.

Поздно… Гусарский полуэскадрон уже смешался в рубке с английскими кирасирами, и начинать сейчас – значит обречь безумцев на верную гибель. Зачем вы это сделали, братцы, откуда вы взялись? Вот они один за другим падают с коней, не в силах прорваться к перестраивающимся из походных колонн в каре горцам. Безумцы… Зачем вы здесь? Зачем вы это сделали?

– Простите, робяты… – Седоусый гвардеец, получив тычок в бок от своего командира, сильно дёрнул уходящий в землю шнур. – Простите…

В гуще неприятельской пехоты расцвели черно-серые цветы на огненных стеблях – взорвались закопанные на дороге фугасы, заполнив пространство визжащей каменной картечью. Время остановилось… и тут же побежало вновь с громадной скоростью. Ещё летели в стороны смятые фигурки в красных мундирах и клетчатых килтах сорок второго полка, ещё полковник Петерстоун с недоумением разглядывал расплывающееся на животе темное пятно, как грохот повторился. Сейчас сработали одноразовые деревянные пушки, какими когда-то пользовался Емелька Пугачёв – выдолбленные дубовые брёвна, стянутые железными обручами. Добровольцы при них не смогли одновременно поджечь запалы, и канонада растянулась на долгую минуту, напоминая сказочного Змея Горыныча, деловито и размеренно собирающего страшную жатву пламенными языками полусотни голов.

Отлетела сеть, укрывающая окопы, и звонкий голос скомандовал:

– Гренадеры пошли!

Ну, пошли – громко сказано. Они никуда не ходили, только привстали и бросили гранаты с дымящимися фитилями. Двухфунтовые чугунные ядра описывали в воздухе дугу и взрывались с небольшой задержкой, позволяя гвардейцам спрятаться в укрытие от разлетающихся осколков.

– Определённо Товий Егорович договор с дьяволом заключил, – пробормотал Бенкендорф, когда свистящий кусок металла выбил из рук зрительную трубу. – Адское зелье.

Сотворённое главным императорским аптекарем господином Ловицем вещество требовало весьма осторожного обращения, иначе существовала возможность подорваться самому, но сегодня такой день, когда осторожность забыта, а благоразумие затаилось где-то в глубине души, стиснутое железной волей. День, в который брошенный на кон последний рубль становится на ребро.

Полковник поднялся, отбросив маскировочную накидку, и взял протянутый ординарцем толстый цилиндр из плотной вощёной бумаги. Направить вверх… дёрнуть за торчащий из донышка верёвочный хвостик… С шипением ушла в небо красная ракета – оказывается, и от развлекательных игрушек бывает определённая польза.

– Выбирать цели самостоятельно!

Впрочем, мог и не кричать. Во-первых, всё равно не слышно, а во-вторых, все гвардейцы знали свой маневр. Вражеского курьера, направлявшегося от Копорской губы, места высадки десанта, перехватили позавчера, а вчера весь день готовили позиции, подробно обсудив порядок и очерёдность действий. Непонятливых, вроде бы, не оказалось.

Две сотни винтовок, почти всё наличествующее в дивизии количество, ударили в образовавшуюся свалку со всех сторон. Удивительно, но и под губительным огнём противник не думал сдаваться – избиваемый, но ещё грозный полк шотландских горцев огрызался редкими выстрелами, офицеры неоднократно бросали людей в безнадёжные атаки, захлёбывающиеся едва начавшись.

– Ибическа сила, мать их… – Александр Христофорович царапнул рукой по дну опустевшей патронной сумки. – Тимоха, не спи, сучий потрох! Заряды!

Не услышав ответа, оглянулся – денщик лежал, уткнувшись лицом в траву, всё ещё сжимая дымящуюся винтовку. И мухи, безразличные к войне каких-то там людишек, уже примеривались к раздробленному прошедшей навылет пулей затылку.

– В штыки их, братцы! – Вскочил на ноги совсем молоденький подпоручик. В глазах горело возбуждение азартом боя и читались мечты о героическом захвате в плен вражеского знамени. – В штыки!

– Стоять, бараны! – Полковник рывком преодолел разделявший их десяток шагов и ударом в челюсть сбил юного героя на землю. – Расстреляю уродов!

Поздно! Порыв был подхвачен, и залёгшие в укрытиях гвардейцы поднимались в полный рост, офицеры и солдаты обнажали шпаги… Пошли! Пошли и прекратили стрельбу, позволив шотландцам зарядить ружья. Отрывистые лающие команды… залп, выбивающий из защитного цвета мундиров яркие алые фонтанчики… Но дотянулись! Бей гадов!

– Болваны! – орал на бегу Бенкендорф.

Он нёсся одним из первых, укоряя себя за то, что не смог удержать людей, за ненужные потери, за отсутствующие на переделанных из штуцеров винтовках штыки… Выстрел в поднимающего ружьё горца. Осечка. Бесполезный пистолет летит в чужую, с распахнутым в беззвучном крике ртом морду. Успел упасть на колени – пуля больно дёрнула за волосы – и полоснул шпагой по голым волосатым ногам. Пробегающий мимо гренадёр ткнул шотландца в живот, повернув клинок в ране, кивнул молча и пропал из виду где-то впереди. Александр Христофорович бросился следом, по широкой дуге огибая бьющихся в артиллерийской упряжке лошадей. Перепрыгнул через лежащую на боку пушку с одним колесом… и замер, остановленный вспыхнувшей в голове болью.

Шум казался морским прибоем – так же нахлынет и отступит, слизывая с песка оставленные следы. А сейчас слизал память.

– Их Высокоблагородие очнулись! – загрохотало море и плеснуло в лицо холодной водой, почему-то с запахом болота.

– Вашу мать, – единственное, что смог произнести Бенкендорф, и схватился за голову, не давая ей взорваться от гулко заметавшегося в пустом черепе эха. – Ты кто?

– Старший унтер-офицер Кулькин, Ваше Высокопревосходительство!

– Понятно… А я?

– Вы? Так это… наш командир.

– Давно?

– Дык в аккурат с указа государя-императора о создании дивизии.

– Не про это… – Александр Христофорович болезненно поморщился, пытаясь привстать. – Давно валяюсь?

Унтер взглянул на низко висящее солнышко:

– Почти половину дня. Мы уж думали… Шутка ли, зарядный ящик чуть не под ногами рванул.

– Понятно… Офицеров позови.

– Сей момент!

Гвардеец ушёл, чуть приволакивая ногу, и полковник наконец-то смог оглядеться. Лежал он в роскошном шатре, наверняка принадлежавшем ранее неприятельскому командиру. Но сквозь огромную прожжённую дыру в полотняной стенке заглядывало солнышко, доносилось пение птиц, ржание лошадей. Мирная идиллия. И стоны раненых с той стороны, где шатёр остался неповреждённым.

– Разрешите, господин полковник? – Откинулся полог, и первым вошёл тот самый подпоручик, воодушевивший людей на штыковую.

Десять офицеров из четырнадцати, отправившихся из Петербурга. Ур-р-р-оды… Практически все ранены, кто-то чуть стоит на ногах, опираясь на шпагу как на трость.

– Доложите о потерях, господа.

– Они минимальны, господин полковник! – оживился подпоручик, хотя с трудом выговаривал слова из-за распухшей челюсти. – Враг наголову разбит, захвачено знамя и двенадцать пушек! Взято в плен шесть офицеров и более сотни солдат!

Александр Христофорович опять попытался встать самостоятельно, но пришлось попросить:

– Помогите подняться.

Капитан Денисов, переведённый недавно в гвардию из Нижегородского драгунского полка, протянул руку. Левую, потому что правая висела подвязанной к шее.

– Подпоручик! – Бенкендорф заглянул энтузиасту в лицо. – Мне совершенно насрать на вражеские знамёна и вражеских пленных, тем более у ворующих против Отечества нашего разбойников не может быть знамён! Брать же вторых – претит дворянской чести! Вор должен висеть в петле!

– Но как же так? – побледнел офицер.

Контузия контузией, но сил достало на то, чтобы ударом в ухо сбить спрашивающего с ног. Под молчаливое неодобрение остальных Александр Христофорович подошёл, присел на колено и сгрёб подпоручика за грудки:

– Ты думаешь чужими знамёнами солдатские жизни заменить? Сколько наших полегло?

Денисов попытался отвлечь командира от жертвы:

– Наши потери составляют двести семнадцать человек убитыми, сорок три человека ранены.

Бенкендорф поднял искажённое злой гримасой лицо:

– И это вы называете викторией?

– У противника убито свыше полутора тысяч…

– Плевать! Это поражение, господа! Это наше поражение. Капитан Денисов!

– Слушаю, господин полковник!

– Знамя утопить в болоте, разбойников повесить. Распорядителем экзекуции назначается рядовой… рядовой… Вот он.

– Закреневский. Но он же подпоручик?

– Я сказал – рядовой! Выполнять!

Документ 16

«Мемуар о работах по математике, который я имел честь передать его царскому величеству

Большой угломер с телескопом, с четырьмя стеклами, в футляре.

Большой уровень с отвесом к телескопу и к диоптрам, самый удобный и самый точный.

Другой большой уровень в стеклянной трубке, в которой находится пузырёк воздуха.

Другой уровень того же фасона, самый маленький из всех, для проведения воды.

Другой двойной уровень, для использования в разнообразных работах.

Большая готовальня, из самых хорошо отделанных и самых необыкновенных.

Два наугольника разных фасонов с полукруглым транспортиром в футляре.

Большая медная буссоль в футляре.

Пантограф, или инструмент для превращения большого в малое и малого в большое и для всех видов чертежей.

Пропорциональный циркуль с подвижной крышкой, деленной на прямые линии и круг.

Циркуль для проведения всякого рода эллипсов и овалов.

Подставка для установки всякого рода инструментов в поле.

Малый письменный прибор, украшенный серебром, самый удобный.

Три трактата об устройстве и принципах пользования математическими инструментами, в шести частях.

Трактат о пользовании глобусами и все то, что есть самого любопытного относительно движения звезд.

Трактат о физических экспериментах.

Трактат об устройстве и использовании астролябий.

Куплено царскому величеству математических инструментов на шесть сот на двадцать гулдинов. Афанасей Татищев покупал.

Помянутые денги выдал с роспискою и записал: “выдал и записал в день 3 июня”. Канцлер Ростопчин».

Глава 16

– Что ни говори, Матюха, а супротив нашей эта землица вовсе негодящая выходит! – Старший унтер-офицер Кулькин опёрся на лопату и перевёл дух. – Камни тута одни да песок. А у нас воткни оглоблю, через неделю яблоня вырастет.

– Оно так, – согласился работавший рядом гвардеец. – Да только ведь барская она, не своя…

– Ну ты дурачок, Матвей! – В голосе унтера прозвучала насмешка. – Царские указы не читал?

– Которы?

– Те, что надо, дурень. Не знаю как прочие, но я свои сто десятин выслужил.

– Нешто в отставку пойдёшь, Лексан Юрьич?

– Зачем? Куды же мне без гвардии? Мне без гвардии никак нельзя. Подпишу бумагу на полный пенсион – служить, пока в силе, а там до самой смерти по полсотни рублей в год получать буду. Серебром! А то на офицерски курсы пойду, как их превосходительство советовали. В дивизии таки открывают, говорят и струмент математический государем прислан.

– Не-е-е, а я, как срок выйдет, домой вернусь. Хутор Глинище, может, слыхал?

– На берегу Медведицы который? Бывал даже там по молодости. От Царицына-то всего ничего.

– Ага, он и есть. Приеду, значится, весь из себя герой в медалях и, в первую голову, женюсь.

– Дело хорошее. А потом?

– Да не знаю. Если жив останусь, то и придумаю чего. – Солдат кивнул на погибших, для которых они и копали могилы. – Наше дело такое…

– Не боись, – подбодрил унтер и ткнул пальцем за спину, где другая команда торопливо забрасывала землёй яму с застрелившимся час назад подпоручиком Закреневским. – Видишь? Нарушил господин офицер слово о сбережении солдат, данное государю-императору, совесть его со свету и сжила. Теперь вот без отпевания, как пса какого…

– Храбрый человек был, – пожалел самоубийцу Матвей.

– Храбрость-то с дуростью не путай! И вообще, хватит базлать, работу заканчивать надобно! А то, вишь, батюшка уже кадило раздувает.

Священника, рекомендованного в дивизию лично отцом Николаем, тем, что из Красной гвардии, уважали. Именно уважали, но не любили за тяжёлую руку и своеобразные епитимии, накладываемые на согрешивших. Положит, бывало, прочитать двести раз «Отче наш», да не просто так, а во время учебной сабельной рубки. Или полтыщи земных поклонов в полном снаряжении, да с набитым песком ранцем. А до места поклонов ещё бежать три версты, а после них по мишеням тридцать патронов выпустить. Изверг, как есть изверг. А сам стоит рядышком, в бородищу ухмыляется. И попробуй слово поперёк сказать – брови нахмурит, старые шрамы на лице кровью нальются… жуть! Лучше не грешить.

Страшная головная боль с постоянными приступами тошноты не выпускала полковника Бенкендорфа из шатра. Он лежал на раскладной походной койке под клетчатым трофейным пледом и прислушивался к доносившимся снаружи звукам. Вот затихло шорканье лопат о землю – гвардейцы закончили копать могилы. М-да, едва ли не четверть состава отряда останется здесь навечно, а если считать гусар, то почти треть. И всё из-за одного мерзавца… с помощью самоубийства сбежавшего от суда и виселицы. Разжалование было только первым шагом к петле. Сбежал. Ах, как благородно: тонкая ранимая душа дворянина не выдержала участия в казни захваченных шотландцев.

– Шапки долой! – послышался голос капитана Денисова.

И тут же глубокий бас отца Димитрия завёл заупокойную службу. Но что это? Молитва прервалась громким возгласом:

– Срочно позовите Его Превосходительство! Государственное дело!

Какого чёрта, прости Господи? Александр Христофорович растёр лицо руками в надежде, что его цвет хоть немного будет отличаться от зелени мундира, и попытался подняться на ноги. Но тут же коварный потолок поменялся местами с полом, и вбежавшие офицеры обнаружили своего командира лежащим ничком. По счастию, пребывающего в полном сознании.

– Г-г-господин п-п-полковник! – Капитан Денисов совершенно бледен и заикается, что раньше за ним не замечалось. – С-с-срочно т-т-требуется в-в-ваше п-п-присутствие!

– Неужто самого Нельсона поймали?

Офицер шутку не поддержал и отвёл взгляд:

– Х-х-хуже…

Опираясь на плечо неизвестно каким образом оказавшегося тут старшего унтер-офицера Кулькина, Александр Христофорович встал, чуть покачнулся, удерживая равновесие, и решительно последовал к выходу:

– Показывайте.

Его повели на небольшой пригорок, где у свежевырытой общей могилы лежали тела гусар. Денисов, справившийся с заиканием, мрачно указал на одно из них, выделяющееся грязным, но когда-то белым мундиром среди красных с золотом ментиков и доломанов.

– Вот.

У невысокого, склонного к полноте конногвардейца отсутствовало лицо – жуткая рана от сабельного удара, а поверх неё сплошной пороховой ожог, исказивший черты до неузнаваемости. Но сердце дрогнуло, опознав знакомое…

– Задело взрывом уже после смерти, – заметил капитан.

– Вижу, – глухо ответил Бенкендорф и, опустившись на колени перед телом, поправил у него на груди простреленную в нескольких местах ленту. – Здравствуй, Константин…

– Это точно он?

– Он. – Александр Христофорович перекрестился и закрыл глаза. – Вот это кольцо на руке… его когда-то подарила моя сестра.

– Но зачем?

– Зачем подарила?

– Нет. – Денисов присел рядом. – Зачем он это сделал?

– Видите ли, Сергей Николаевич… – Полковник замолчал, выбирая слова. – Впрочем…

– Понимаю, не моё дело… – Капитан попытался подняться, но был остановлен за руку.

– Не понимаете. Просто он… он тяжело переживал холодность, даже разрыв в отношениях с отцом, случившийся после неудачного покушения. И вот итог. Захотел доказать, что представляет собой не только носителя великокняжеского титула, но и человека, офицера, продолжателя славных отцовских дел.

– Я сочувствую, Александр Христофорович, – негромко произнёс Денисов. – Вы были дружны с детства?

– Почти. После смерти матушки мои сёстры воспитывались под опекой Марии Фёдоровны. Но сочувствие нужно не мне – ей. Какой-то злой рок преследует государя: потерять в течение полугода двух сыновей и старшую дочь… Боюсь, это слишком сильный удар.

Бенкендорф оборвал себя на полуслове, поймав на крамольной мысли: предыдущие потери и испытания лишь улучшили характер Павла Петровича, почти полностью уничтожив скверные черты и усугубив положительные. Что станется в этот раз? Только одному Господу ведомо.

– Прикажите продолжить похороны, Сергей Николаевич, а я здесь побуду. Идите же, капитан!

Целик совпал с мушкой, задержка дыхания, палец выбирает свободный ход спускового крючка… Выстрел! Отдача сильно толкает в плечо, и внизу, на набережной, падает в воду размахивающий шпагой шведский офицер.

– Ты бы поосторожнее, батюшка, – неодобрительно покачал головой Тучков, выпуская пулю точно в грудь вражескому барабанщику.

Отец Николай, пригибаясь, перебежал к другому окну, выстрелил и вжался спиной в простенок. На припорошенном пылью от отбитой штукатурки лице промелькнула улыбка:

– А ты за меня не беспокойся. – Священник заглянул в патронную сумку, висевшую на ремне поверх рясы. – Моя жизнь Господом отмерена, и только Ему ведома. Чем причитать, лучше бы зарядами поделился.

Капитан развёл руками: у самого, мол, кот наплакал.

– Это плохо, – вздохнул батюшка и опять заглянул в сумку. – Совсем плохо.

Бывшие штрафники, а ныне красногвардейцы, держали оборону в доме тайного советника Брюховицкого, не пуская неприятеля к Михайловскому замку, где кроме штаба генерала от инфантерии Кутузова находились малолетние дети императора Павла Петровича. Двадцать четыре винтовки, двадцать четыре шпаги, две тысячи четыреста патронов нового образца… Много или мало?

Наступающие по набережной Фонтанки шведы с тупым северным упрямством выстелили мостовую трупами в три слоя, не считая упавших в реку, но лезли и лезли вперёд под губительным огнём, не считаясь с потерями. Поначалу шли с барабанами и развёрнутым знаменем, даже умудрились притащить две пушки… Они сейчас так и стояли в полном одиночестве, потому что любые попытки артиллеристов подойти к орудиям пресекались безжалостно. А может, и не артиллеристов, по всем предположениям те давно должны были закончиться.

– Отче, ты не знаешь, в какой губернии у нас Сталинград?

– Нет, а что?

– Михайло Илларионович давеча поминал. Героически, говорил, обороняли.

– От кого?

– От немцев.

– Значит, во времена Мономаха или Александра Невского дело было, сейчас такого города вроде нету.

– Скорее всего, – согласился Тучков и резко обернулся, наставив винтовку в сторону скрипнувшей двери.

– Свои! – донеслось оттуда.

– Сергей Викторович? – Капитан опознал голос адъютанта генерала Кутузова.

– Да кто же ещё? – Появившийся с осторожностью прапорщик Акимов с опаской глянул на направленный ствол. – Как вы тут?

– Пока держимся, потерь нет. Патроны привезли?

– И их тоже.

– Ещё что?

– Сейчас затащат.

Поднявшиеся вслед за прапорщиком солдаты, одетые ещё в старое, теперь кажущееся страшно неудобным и смешным обмундирование, поставили на пол несколько покрытых обычной дерюгой корзин. В них что-то знакомо звякнуло, и Тучков заинтересованно протянул руку:

– Очень правильное решение. В глотке пересохло давным-давно.

Красногвардейцы прекратили стрельбу из окон, благо противник откатился назад, и по одному потянулись на возглас командира, оставив двух человек наблюдать за набережной.

– Вынужден вас огорчить, господа. – Акимов мимолётно улыбнулся. – Распитие шампанского откладывается до полной победы.

Переждав разочарованный гул, продолжил:

– Хотя, думаю, Иван Петрович немало посмеётся, узнав, что блистательные гвардейцы приняли его изобретение за пошлый дар виноградной лозы. Берите выше, талант графа Кулибина – дар Божий!

– Что-то вы запутали нас совсем. – Тучков, приподняв дерюгу, с недоумением разглядывал бутылки из тёмного стекла. – А это тогда что?

– Сейчас узнаете. – Прапорщик подождал, пока ещё двое солдат занесут и поставят перед ним большой, окрашенный темно-зелёной краской сундук. Позвенел ключами, снимая висячие замки, и откинул крышку. – Вот она где, смерть Кощеева.

Красногвардейцы, тесня друг друга, заглянули внутрь, почесали в затылках и с недоумением повернулись к Акимову.

– Мортирки… – презрительно скривился Тучков. – Это над ними Иван Петрович колдовал последние три недели?

– Понимали бы чего, – насупился адъютант командующего. – Наука, она, господа, не хрен собачий!

Солдаты, подчиняясь приказу, выраженному небрежным движением указательного пальца, достали из сундука два деревянных ящика с дырками в верхней части, приладили под углом тонкостенные медные трубы, воткнули сбоку кривые железки…

– Готово, ваше благородие!

– Спасибо, орлы! А теперь всем отойти в сторону.

Сергей Викторович с большими предосторожностями опустил в обе трубы извлечённые из корзин бутылки, покрутил железки, оказавшиеся ключами, наподобие таких же в музыкальных шкатулках, и выглянул на улицу поверх подоконника. Отец Николай, единственный, кто не прельстился на таинственный звон, вполголоса спросил:

– На сколько шагов сей курьёз бьёт?

– Не меньше восьмисот. – Небольшая пауза, после которой уже шёпотом. – Но за четыре сотни ручаюсь.

– Неплохо. – Священник показал на шведские пушки. – Видишь?

– Ну?

– Как раз перед ними строй останавливается, чтобы сделать первый залп.

– А потом?

– Потом ещё один, затем идут на приступ. Сейчас восьмой начнётся.

– Не понимаю…

– Чего тут понимать? Справа от шведа – Фонтанка, слева – непроходимые дворы с засевшими за баррикадами ополченцами, а в загривок ингерманландские драгуны да егеря Петра Иваныча Багратиона вцепились. Мы тут самые слабые, потому и бьют в одно место. Во всех остальных – смерть.

– А здесь?

– Тоже она. – Батюшка похлопал по винтовке. – Но они-то об этом не знают, верно?

– Сейчас узнают! – Прислушивающийся к разговору и одновременно наблюдающий за набережной красногвардеец обернулся к командиру. – Господин капитан, идут.

Вслед за возгласом караульного послышался душераздирающий вой – будто невидимый злой великан решил насмерть замучить не менее великанскую кошку.

– Шотландские волынки! – догадался Акимов. – Они здесь откуда?

– Это уже неважно, – отмахнулся Тучков. – Господа красногвардейцы, к нам в гости намереваются пожаловать дамы! Попрошу быть с ними повежливее!

– Мать их… – недовольно проворчал отец Николай. – А у меня, как назло, портянки несвежие.

– Да? – почти натурально удивился капитан. – Господа, вынужден огорчить: по вине нашего батюшки сегодняшний бал переносится на вчера. Извольте сообщить об этом любезным дамам.

– Разрешите мне, Александр Андреевич? – предложил прапорщик.

– Этими вот… хм… астролябиями? Ну что же, попробуйте, Сергей Викторович.

Акимов бросился к своим механизмам, чуть подправил их, что-то подкрутил и застыл в ожидании, пока неприятель не пересечёт проведённую мысленно черту. Рядом, держа наготове оружие, замерли красногвардейцы.

– Красиво идут, мерзавцы… – прошептал кто-то. – А мы как крысы подвальные прячемся.

– Дурак, – коротко бросил через плечо прапорщик.

Коротко, потому что боялся сбиться со счёта. Пятьсот шагов… четыреста пятьдесят… четыреста двадцать… четыреста…

– Пошла, родимая!

Первая бутылка, кувыркаясь, полетела в сторону противника. Вторая… Нижние чины бешено крутили заводные рукоятки… Стеклянный снаряд сшиб с ног идущего впереди офицера, ударив точно в грудь, и невредимым скатился вниз. Дружный разочарованный выдох… Следующий упал с небольшим недолётом, бросив в шотландцев веер осколков и огненных брызг.

– Греческий огонь? – Отец Николай проследил взглядом за очередной бутылкой, разбившейся о голову вражеского знаменосца.

– Угу. – Прапорщику отвечать некогда, он крутит винты на своих мортирках, поправляя прицел. – Сейчас я их…

– Не стрелять, господа! – Тучков ухватил за руку красногвардейца, поднявшего винтовку. – Они не заслужили милосердия.

– Господь велел прощать, – глубокомысленно заметил батюшка, передавая Акимову стеклянный снаряд. – И возлюбить врага своего, яко себя самого.

– Не похоже, отче, чтобы вы следовали этим заветам.

– Это почему же? По утрам, бывает, так себя ненавижу, что… Бей левее, дурень!

– Сейчас! – Прапорщик опять что-то подкрутил, и бутылкомёты выплюнули в гущу шотландцев ещё пару подарков. Зарядил снова и… – Ох…

В правой машинке громко щёлкнуло, захрустело, и под деревянным ящиком-основанием расплылась мгновенно вспыхнувшая лужа.

– Бежим! – Отбросивший заводную рукоятку солдат метнулся к двери.

– Стой! – Капитан Тучков встал на пути у беглеца, успокоил кулаком по уху и развернул к уцелевшей мортирке. – А это кто таскать будет? И оставшиеся снаряды не забыть! Оставляем позиции, господа!

…Вид стремительно выбегающих с оружием в руках красногвардейцев подействовал на шотландских стрелков отрезвляюще. Доселе паникующие и бестолково мечущиеся под обстрелом странной жидкостью, которая не гаснет даже в воде, липнет ко всему, а попав на человека, прожигает мясо почти до костей, они обнаружили привычного противника. Пусть метко и безжалостно стреляющего, но до него хоть можно дотянуться штыком. Стоит только поднажать, перешагнуть через кричащих от безумной боли товарищей… и впиться зубами в глотку этим подлым русским трусам, не желающим сойтись в честном бою!

– Ложись! – Тучков сбил с ног замешкавшегося солдата, устанавливающего мортирку.

Тот упал на колени, продолжая крутить заводную ручку, и крикнул Акимову:

– Готово, ваш бродь!

Прапорщик передвигался на четвереньках, волоча за собой корзину с последними снарядами, и молился, надеясь хоть так защитить бутылки от неприятельских пуль. Шотландцы, видимо, потерявшие всех офицеров, лупили вразнобой, благо расстояние уже позволяло. Позволяло стрелять, но, слава Богу, не попадать.

Бамс! Щёлкнула освободившаяся пружина, отправляя смертоносный подарок. Хрясь! Это тоже она, только сломавшаяся…

– Пи… – Сергей Викторович не договорил: случайная пула разбила посудину в полёте, и вспыхнувшие в воздухе капли густо окропили бросившихся в атаку горцев.

Льющийся с неба огненный дождь нанёс значительно меньший ущерб, чем бухающие то и дело винтовки красногвардейцев, но именно он оказался той чертой, за которую нельзя переступить будучи в здравом уме. Развернувшиеся шотландцы смяли остатки шведского полка, мешающие отступлению. Пусть пришлось пробивать дорогу штыками и прикладами… пусть… Лучше погибнуть под копытами драгунских коней, чем гореть заживо в адском пламени! А выжившие сумеют потребовать ответа у проклятых англичан! За всё! Вперёд, храбрые хайлендеры! Назад? Нет, вперёд! Не к победе, но к жизни!

Капитан Тучков сидел прямо на холодных камнях мостовой и менял в винтовке погнутую ударную иглу, когда опустившийся рядом отец Николай протянул большую кожаную флягу:

– Будешь, Александр Андреевич? Хоть не окончательная, но всё равно победа.

– Давай! – Командир протянул руку. – Это точно не греческий огонь?

– Почти. Да ты попробуй.

Долгий глоток. Наконец, под обеспокоенным взглядом батюшки, Тучков перевёл дыхание и вернул ёмкость.

– Хороша.

– Ну дык…

– Прометею нашему предложи.

– Не хочет. Пока, говорит, пружину не сменит… И ругается сильно – тебя и Кутузова всячески кроет.

– Меня-то за что?

– За астролябии.

– Ну погорячился я.

– Ага, а Михайло Илларионович сии мортирки говномётными самоварами обозвал. Катюша, говорит, мощнее бьёт.

– Какая Катюша?

– Представления не имею.

– Чудит генерал.

– Угу, он такой. Ещё будешь?

Документ 17

«Ордер господину генерал-маиору Ахтырскаго гусарскаго полку шефу и кавалеру Борчугову, № 199. Жительствующий в городе Калуге гвардии прапорщик Петр Демидов в письме ко мне от 8-го сего месяца прописывает оскорбительной для него поступок вашего превосходительства, причинивший страх всем в его доме, а двум его дочерям и опасную болезнь, от испугу произшедшую, когда ваше превосходительство 6-го числа нынешняго месяца, в третьем часу ночи, обще с господином гражданским губернатором и кавалером Лопухиным, со многими ввереннаго вами полку офицерами, песенниками и гусарами, всего более ста человек, пришед к окнам его дому, все вдруг с барабанным боем, лошками и трещотками произвели необыкновенной и нечаянной на то время шум, упоминая притом, что таковыя ночныя гулянья безпокоющия обывателей и прежде сего нередко чинились, и просит имянно: “о таковом вашего превосходительства поступке изследовать и дерзновенность сию удержать, а тем совершенно облагодетельствовать не только его, но и всю тамошнюю обиженную вами публику”. Я, не упоминая ныне о всей публике, в разсуждении что жалоба сия приносится одним, предписываю вам: во-первых, увеселениями своими ни в какое время не причинять безпокойствия другим, воздерживая от сего, по долгу вашему, всегда и подчиненных вам, за коих вы, как за себя, ответствуете; а за сим имеете мне точное и обстоятельное, противу вышеписаннаго, прислать объяснение.

Гр. Ростопчин.

Мая 11 дня, 1801 г., Санкт-Питербург».

Приписка рукой императора Павла Петровича: «Видеть желаю сих безобразников лично всем полком немедля».

Глава 17

Флагманский линейный корабль слегка покачивался на мелководье Финского залива, но даже более сильное волнение не смогло бы помешать двум расположившимся в роскошной каюте джентльменам выпить чаю. Один, правда, боролся с тошнотой от морской болезни и с трудом скрывал эту борьбу, но держался в высшей степени достойно. Английский моряк – это, знаете ли, не профессия, не призвание и даже не состояние души. Английский моряк – особая нация, венец творения Господа, всегда хранящего Англию. Так было, так есть, так будет. God, Savе England!

Чаепитию не мешала далёкая канонада, случись она ночью, не будет лучшей колыбельной просоленной ветрами всех морей душе. А если бы Всевышний дал талант композитора, то гул каждого сражения стоило переложить на ноты и потом длинными зимними вечерами слушать их в исполнении камерного квартета. А самому сесть перед камином, укрыть ноги пледом, велеть зажечь свечи, раскурить длинную трубку с янтарным мундштуком и предаться воспоминаниям под херес и тревожный рокот струн. Битвы… музыка… поэзия… Они похожи, недаром лучших в них венчают лавровым венком. Случайно ли?

– Кстати, о хересе! Как вы к нему относитесь, сэр Артур? Точнее сказать, к его вкусу?

– Более чем благосклонно, дорогой сэр Горацио! – откликнулся собеседник, пожилой мужчина с короткой, располагающей к апоплексии шеей и непомерно большим носом на красном лице. – Действия этого petite caporal в Испании не нанесли ущерба вашим подвалам?

– Его флот сам с энтузиазмом восполняет мои запасы.

– Весьма благоразумно с их стороны.

– Конечно. Степень благоразумия капитанов купеческих судов напрямую зависит от количества нацеленных на них пушек.

– Кроме…

– Да, вы правы, кроме этих чёртовых русских. Они упрямы, как ослы.

– И опасны, как медведи!

– Я бы не был так пессимистичен и категоричен, сэр Артур. Слава русской армии как противника сильно преувеличена. Да, одержанные в прошлом победы… но над кем? Их противниками были турки да дикие персы!

– Но шведы? Но Пруссия?

– Когда это было? Даже не смешно.

– А французы? Наполеоновы генералы…

– Ах, оставьте! Какие генералы? Возомнившие о себе вчерашние булочники, аптекари и сапожники, ещё недавно не знавшие, с какой стороны заряжается пистолет.

– Может быть, может быть… – с сомнением протянул краснолицый. – Но если русские разучились воевать, то что обозначают наши трёхнедельные эволюции вблизи фортов Кронштадта, обошедшиеся в три фрегата и один линейный корабль? Пусть шведские, но тем не менее… Чьим неумением это можно объяснить?

Первый из собеседников совершенно непочтительно забросил ногу за ногу и подпёр подбородок единственной рукой, поставив локоть на колено. Его лицо, бледное от природы, медленно налилось краской гнева. Впрочем, голос стал спокойнее и бесстрастнее.

– Это объясняется, сэр Артур, скверным командованием сухопутными силами, посланными взять русскую столицу. Именно взять, а не штурмовать, так как те несколько полков, оставшихся в Петербурге, нельзя считать серьёзной силой, способной к сопротивлению. Благоприятнейший момент! Но что же мы видим?

– Вы меня обвиняете?

– Боже правый, конечно же нет! Мы не в парламенте, поэтому я лишь отвечаю на ваш вопрос. Ответьте и вы: где сейчас двенадцать тысяч человек и примерно столько же шведов? Молчите?

– Они сражаются, сэр Горацио!

– Это всё, что знает командующий десантом? Теперь второй вопрос: с кем они сражаются? По нашим сведениям, в городе не более десяти тысяч русских солдат.

– Но…

– Именно, сэр Артур!

Контр-адмирал Артур Филлип достал платок и промокнул пот. Чёрт побери, угораздило же на старости лет получить командование над сухопутными крысами!

– Я немедленно отправляюсь…

– К чему такая спешка? – Нельсон снова излучал радушие и любезность. – Мы же собирались выпить хересу, не правда ли?

Минька Нечихаев считал, что им несказанно повезло сегодня, и из всех изб в Воронино аглицкий генерал выбрал именно его дом. Не совсем его, конечно, но отчим Касьян Нечихай так давно перестал быть чужим, что… Тут в Минькиных знаниях зиял изрядный пробел, потому что родного отца он не помнил, а посему сравнивать было не с кем.

А англичане… Да оне почти как люди, вот ей-богу! Всего лишь из дому переселили в хлев, но самих пальцем не тронули. Даже бабку Евстолию, которая лет пять с печи не слезала, просто на улицу вынесли и с крыльца бросили. Могли ведь и зарубить, как зарубили соседей – дядьку Ивана с тёткой Матрёной. А эти добрые! Корову только зарезали… жалко. И курей всех поели в один присест.

В хлеву тихо и пусто. Пусто от того, что поросей тоже забрали. А тихо… Перепуганная Дашутка, младшая сестрёнка, против всякого обыкновения не хнычет, только глазёнками забавно хлопает да озирается непонятливо. Третье лето ей ишшо, глупая совсем. Самому-то Мишке опосля Троицы в аккурат десять стукнуло, мужик совсем, хотя и худосочный.

– Как же без коровы-то? – Мать перебирала побелевшими пальцами край передника. Вот-вот взвоет дурным бабьим голосом, начнёт причитать так, что лучше бы умереть, но только не слышать.

– Цыц, дурища! – Обычно смирный и неразговорчивый Касьян отвесил жене хорошего леща. – Заткнись! Пойдем-ка, Михайло, потолкуем кое о чём.

Отчим с опаской выглянул из приоткрытой двери, остерегаясь чужих ушей. Хотя англичане человеческих языков не знали, но мало ли чего, бережёного Бог бережёт. Во дворе никого, лишь у избы мается бездельем свирепого вида часовой с ружьём. У-у-у, иродово отродье!

– А не сходить ли тебе, Миша, за грибами?

– Куда? – удивился парнишка. – Сушь третью седмицу стоит, какие же сейчас грибы?

– А ты на болотце вдоль Змеиного ручья посмотри.

Минька недоверчиво покачал головой и поскрёб в затылке. Вот это да, сколько себя помнил, всегда запрещали туда ходить, а тут сам посылает!

– Боишься?

– Я? – Возмущение захлестнуло парнишку. – Да я, между прочим, уже два раза… ой!

– Бывал, значит? – Не вопрос, скорее утверждение. – Дашку с собой заберёшь. Понял?

– Чего не понять-то? Заберу.

– И это, Миш… – Голос отчима дрогнул. – Удочки с собой ещё захвати, мало ли заночевать придётся, хоть уклеек в Вороньей речке наловишь. Всё не с пустым брюхом.

– Тута всего четыре версты.

– А я сказал: придётся заночевать!

Уходили из деревни огородами – очень уж отчим просил не попадаться солдатам на глаза. Дашка, несмотря на малый возраст, терпеливо перенесла ползанье по огуречным грядкам, перелезание через плетень, даже когда в заросли крапивы попали и то не заревела. Не зря Минька показал её сберегаемого с самого Рождества леденцового петушка на палочке и посулил отдать целиком за хорошее поведение.

Прихваченное лукошко, будь оно неладно, мешало ползать и лазать, но там кусок хлеба, две репки и моток лесы из конского волоса. И величайшая для каждого мальчишки драгоценность – настоящий железный крючок. Не приведи Господь иноземцам на глаза попасться – обыщут и отберут сразу же. И откуда нехристей привалило? Куда ни глянь, всюду они. И много-много! Сам Минька умел считать только до сотни, но этих сотен тут видимо-невидимо. Пять, а может, и все восемь. Кто-то прямо на костре ворованных поросей жарит, кто-то складывает на телеги связанных по ногам овец, иные просто сидят и гогочут, передавая друг дружке большие глиняные кружки. Не иначе у кого-то брагу отняли.

Сразу за огородами нырнули в высокую рожь. Мишка поначалу опасался, вроде как барское то поле, но потом решил, что от барина не убудет, если они немного потопчут, и потянул за собой сестрёнку. Жалко хлеб, а куда деваться, ежели везде красные мундиры?

Едва вышли на другой стороне, как Дашка потребовала обещанное:

– Питуска давай! – Топнула босой пяткой и набрала полную грудь воздуха, готовясь зареветь в случае отказа.

Делать нечего, пришлось доставать из-за пазухи завёрнутую в чистую тряпицу сладость. Развернул, облизал со всех сторон, будто бы проверяя сохранность вкуса, и протянул:

– Держи! Только всего сразу не ешь.

– Пасяму?

– Сладкая будешь слишком – непременно козюля ужалит. Мы же на Змеиный ручей идём, знаешь?

– Да? – Девочка ненадолго задумалась, а потом решительно запихнула лакомство в рот. – Ты бойсой! Ты сех козюй убьёсь!

Минька аж поперхнулся от таких слов и не нашёлся чего ответить. Петушка, конечно, очень жалко, но и выглядеть в глазах младшей сестры последним трусом тоже не хотелось. Подумаешь, гадюки! Да он этих гадюк одной левой! Вот только выломать прутик покрепче… и всех…

Мальчишка представил себя богатырём, срубающим Змею Горынычу сразу три головы. Нет, лучше четыре! И хвост заодно! Дашка с восторгом и восхищением смотрела, как прутик со свистом рассекал воздух – вот он сбивает наземь васильковые и ромашковые вражьи полчища, вносит опустошение в репейную орду, а по неприятельскому генералу-чертополоху бьёт с такой силой, что того отбрасывает на несколько шагов. И кажется, будто земля дрожит и пыль клубится вдали – верный конь стучит копытами, спеша на помощь. Ну будет ужо врагу потеха!

– Кусна! – Дашка облизала большую деревянную ложку и отложила её в сторону. – Паси бох!

Девчонка осоловела после непривычно сытной еды, но всё равно с сожалением проводила взглядом уносимый котелок с недоеденной кашей. Глаза закрывались сами собой… клюнула носом… встрепенулась… И тут же завалилась на бок, не в силах бороться с непреодолимым сном. Сидевший рядом пожилой дядька хмыкнул, улыбнулся чему-то своему и переложил ребёнка на сложенную в несколько раз попону.

– Сестра?

– Ага, – ответил Минька, торопливо работая ложкой. – Младшая.

Вопросы вопросами, но съесть нужно всё, что положили, иначе хозяева обидятся и не предложат добавки. Дядька-то вона какой сердитый! Хотя ни разу даже брови не нахмурил, но все остальные к нему и приближаться опасаются. А если подойдут, то непременно вытягиваются и называют Вашим Происходительством. Нерусский, наверное, с таким-то именем и прозвищем. Может татарин? Набравшись храбрости, Мишка решился спросить об этом напрямую.

Дядька смеялся долго, пока торчащие в стороны усы не опустились вниз, намокнув от текущих по щекам слёз. И чего такого смешного нашёл?

– Ты что, малец, никогда гусар не видел?

– Ладно врать-то! – Каша кончилась, поэтому можно говорить начистоту. – Какие же вы гусары? У гусар мундиры в золотых узорах да кивера высокие с бляхами… А у вас?

– А что у нас? – «происходительство» сдвинул на ухо смушковую шапку с алым верхом, перекрещенную голубым шнуром, и стукнул кулаком по колену, обтянутому сукном блёклого зелёного цвета. – А у нас полевая форма Ахтырского полка, высочайше утверждённая самим императором Павлом Петровичем.

– Так ты гусар?

– Бери выше – целый генерал-майор.

– И сабля есть? – Косой быстрый взгляд на ножны. – Пока не покажешь, ни в жисть не поверю!

– Ну и хитрец! – Генерал раскусил немудрёную уловку и, вытащив оружие, протянул рукоятью вперёд. – Держи.

– Навовсе? – ахнул Минька.

– Ну уж нет. Хотя… Иван Дмитриевич!

– Да, Ваше Превосходительство! – Гусар в точно таком же мундире возник буквально из ниоткуда.

– Иван Дмитриевич, – продолжил генерал, – вы не находите, что важные сведения о противнике, доставленные… э-э-э… Как там тебя?

– Нечихаи мы.

– Да! Сведения, доставленные Михаилом Нечихаевым, заслуживают определённой награды?

– Пожалуй, верно! Наградим прямо сейчас?

– Непременно!

У Мишки спёрло дыхание, а мысли лихорадочно заметались в голове. Кабы гривенником пожаловали! Али пятиалтынным. И мамка не так будет по корове убиваться… Может, полтину дадут? Урожай собрать, так и зиму получится протянуть… Рубля бы хватило…

Награда разочаровала: тот, кого генерал назвал Иваном Дмитриевичем, ушёл на минутку, потом вернулся и протянул мальчишке самый настоящий кинжал.

– Вот, владей! С турецкого янычара в бою взят. – Гусар рассмеялся и похлопал Миньку по плечу. Но, вглядевшись в наполнившиеся слезами глаза, забеспокоился: – Али недоволен?

– Всем доволен, барин, спаси тя Хосподи!

– На меня смотри! Почему ревёшь?

– Я не реву.

– Не ври командиру, гусар Нечихаев!

– Я… – Мальчишка хлюпнул носом, изо всех сил сдерживая рыдания. – Барин ножик всё равно отберёт, а у нас англичане корову зарезали…

– Вот оно что! – Генерал переглянулся с Иваном Дмитриевичем. – А не тот ли это случай, господин подполковник?

– Вы имеете в виду государев приказ?

– Именно.

– Почему бы и нет? Гусар Нечихаев!

– А? Чево?

– Не «чево», а «я, Ваше Высокоблагородие!» Понятно?

– Ага. То исть – я!

– В полк пойдёшь на службу?

– Когда, прям сейчас? А надолго?

– На всю жизнь, Миша, на всю жизнь. Корову матери купишь с первого жалованья. Вот завтра и купишь.

– Жалованье?

– И мундир.

– А Дашка?

Подполковник оглянулся на спящую девочку и покачал головой:

– Девиц в гусары не берут.

– Жалко.

– Ну, ты согласен?

– Ага.

– Не ага…

– Ага, Ваше Высокоблагородие!

– Тьфу, да чтоб тебя!

Джон Смит не такое уж редкое имя в старой доброй Англии. Честно сказать, так вообще очень частое – в их роте восемь Смитов, из них пять Джонов. Иногда удавалось исхитриться и жалованье за двоих получить. Тут главное что? Главное – успеть его потратить до того, как ошибку обнаружат и начнут бить. Гады они все ползучие! Ладно бы просто били, а то ещё пожалуются господину капитану… Ох и страшная штука – плётка из бегемотовой кожи.

Часовой поёжился от неприятных воспоминаний и покосился в сторону костра, где его товарищи распивали туземное пиво со смешным названием braga. Они тоже гады. Жрут жареную свинину, веселятся, а ему наверняка оставят только обглоданные кости. Ублюдки!

– Джонни, малышка, лови! – Здоровенная мотолыжка больно стукнулась в поясницу. – Как тебе угощение?

– Засунь это угощение себе в задницу, придурок! – огрызнулся часовой и на всякий случай решил отойти подальше от костра.

Подумаешь, темнота! Зато ветер сносит заманчивые запахи, и у пирующих мерзавцев не будет искушения бросить ещё чем-нибудь. Вот же ослы валлийские! Ну ничего, и без них есть чем утешиться.

В потайном кармане, пришитом предусмотрительным Джоном, приятно булькал настоящий ямайский ром. Собственно, булькал не сам по себе, а залитый в замечательную, украденную у лейтенанта Пемброука фляжку. А эти бараны пусть лакают отвратительное пойло.

– Хорошо-то как… – Часовой улыбнулся и, запрокинув голову, присосался к горлышку.

Он так и умер на пике блаженства, когда испачканные навозом деревянные вилы воткнулись под подбородок. И не успел ничего почувствовать, захлебнувшись смешанной с ромом кровью.

– Куды яво, Касьян? – Метнувшаяся из темноты серая тень подхватила падающего солдата. – Ружьё забирать?

– Ну дык… А этого в канаве притопи.

– Чижолый хряк.

– Митяй, помоги отцу. – Ещё одна тень возникла рядом. – Со страху икаешь? Ежели англичанку взбулгачишь – сам прибью.

– Мы ж тихохонько.

Касьян Нечихай прислушался. Нет, сопения и натужного пыхтения соседей кроме него никто не слышит – солдаты у костра затянули песню. Но сильно глотки не дерут, поют вполголоса, видимо, опасаются разбудить генерала. Это они правильно – большому начальству отдых требуется, так что пусть спит до петухов. До красных петухов!

Избу было жалко. Но для того, чтобы поджарить храпящую там красную носатую харю, можно не только избу, можно жизнь отдать. Да и какая теперь жизнь… Он судорожно сжал кулаки и попытался отогнать от себя память о сегодняшнем дне… страшном и проклятом дне. Ладно детей успел спровадить…

Всё началось с того, что заглянувший в хлев англичанин споткнулся о лежащую на расстеленной соломе бабку Евстолию. Не столько споткнулся, сколько перепугался, не разобрав в полутьме, и сорвал злость, ткнув старухе штыком в живот. А потом… потом, когда Настасья завизжала и рванулась к матери, пырнул и её. Касьян схватил подвернувшийся под руку кол, но добраться до гада не смог – скрутили вбежавшие на шум солдаты. Лучше бы тоже убили… Нет, держали вчетвером, пока остальные с восторженными воплями гоняли пинками по двору отрубленную голову. А появившийся на крылечке генерал хлопал себя по ляжкам и кричал что-то одобрительное.

Впрочем, забава быстро прискучила – что толку от мёртвой головы, когда есть живой туземец, похожий на злого дикого зверя? Тут повезло… кто-то слишком ретивый так треснул прикладом по затылку… Бросили возле хлева… Оклемался уже в темноте, отполз осторожно и, спотыкаясь на каждом шагу, смог добраться до соседей.

– Дальше-то как? – В голосе Полушкина-старшего страх и надежда. Касьянову Настасью просто и быстро убили, его же жену вместе с дочкой… эх…

– Пошли. Горшок захватил? А Митяй где?

– Тута я, – откликнулся младший. – Куды же мне теперя деваться?

– Ну так пошевеливайся.

Во дворе такая же темень, но если ходил здесь много лет, то ноги сами донесут до нужного места. Скрипнула дверь сарая, лёгкий шелест сена, осторожные шаги.

– Митька, давай мешок.

Где-то у крыльца должен стоять ещё один часовой. Ага, как бы не так, стоять… Он сидит на ступеньке, положил ружьё на колени и, свесив голову, похрапывает. Умаялся, бедолага. Ну ничего, есть хорошее средство от усталости, всё как рукой снимет. Шаг вперёд… Не пошевелится ли? Нет, вроде спит. Ещё шаг… Резные перильца мешают подобраться сзади. Последний…

Англичанин будто почувствовал что-то – встрепенулся, хотел подняться и полной грудью хватил табачного крошева из наброшенного на голову мешка.

– С-с-сука, – шипел Касьян, стягивая тонкие шнурки завязок. – Петюха, ноги ему прижми.

Полушкин-старший послушно ухватил бьющегося часового и держал, пока тот не дёрнулся в последний раз. Потом прошептал дрожащими губами:

– Ты где так душегубству навострился?

– Душегубству? Может, мы как раз свои души и спасаем… И бабы наши на том свете за нас словечко замолвят.

– И всё же?

– Много будешь знать, скоро состаришься, – хмыкнул Нечихай. – Всезнайки долго не живут, понял?

– Чего не понять-то? – Сосед отпустил ноги англичанина. – Митяй, сено тащи.

– Тута уже. – Парень сунул отцу охапку. – Запаливаем?

– Давай. – Касьян поудобнее перехватил вилы, дожидавшиеся хозяина воткнутыми в землю. – Высыпай угли и мотайте отседова.

– А как же…

– Один управлюсь. Мотайте, говорю.

Минька гордился собой. Как же, настоящий гусар на настоящем боевом коне! И кинжал, который из-за размеров больше похож на меч-кладенец из бабушкиных сказок. И даже седло! Это не охлюпкой в ночное гонять, это вещь дорогая и серьёзная. Единственно плохо – маленьких сапог в полку не нашлось, а что за гусар босиком? Но Его Высокоблагородие сказал, будто бы доломан с лаптями вовсе не смотрится, поэтому лучше посверкать голыми пятками, чем людей смешить. А каких людей-то? И нету никого, ночь на дворе, не увидит никто. Новолуние нонеча, хоть глаз выколи.

Но всё равно у мальчишки внутри оставалось ощущение какой-то неправильности происходящего, а вот какой именно, он не понимал. Поёрзал, приноравливаясь к шагу неторопливо идущей кобылы, и повертел головой, отыскивая Ивана Дмитриевича. Да разве углядишь? Так и пришлось спрашивать у ближайшего гусара:

– Дяденька, а мы почему не скачем?

– А что же, по-твоему, сейчас делаем? Или галопом нестись?

– Ну, не знаю… Вроде в атаку идём.

– Из-за этого коням ноги ломать? У тебя, Минька, этих атак ещё столько в жизни будет… – Гусар не договорил. – Горит что-то!

Документ 18

«Бьет челом Государю милостивцу своему свет Петру Денисычу крестьянишко его Васька Храмой: волею Божею женишка у меня на прошлый Петров день от родов померла, а после ее никаво ни осталось; и я сирота твой ныне не женат, а в чужих барщинах не дают, за вывод прошают рубли по три за девку; и ты пожалуй меня крестьянишку тваво, есть в твоем Болховском Государевом поместье в деревне Кривчее девка Дашка Картавая и ты пожалуй меня Государь мой Петра Денисыч сироту тваво Ваську Храмова, ослобони меня на той девке жениться. Дазволь. А Фролка Картавый, отец ейной девки Дашки землю сваю савсем пакинул, могуты его пахать не стало и он Фролка и с девкою своею хочет сказывают брести из тваво Государева поместья прочь куды глаза глядят. А коли не дазволишь, милостивец Петр Денисыч, то пайду в Государевы штрафны баталионы».

«России с прочими державами не должно иметь иных связей, кроме торговых. Переменяющаяся столь часто обстоятельства могут рождать и новыя сношения, и новыя связи (замечание императора Павла: “Святая истина!”), но все сие может быть случайно временно и без обязательства хранить ненарушимо до положеннаго срока заключенный союз министрами, кои часто поставляют подарки свыше благосостояния Отечества, славы государей своих и святости их слова. (замечание императора Павла: “Деньги – вещь великая!”) Истинныя выгоды России всегда почти предавались забвению, и вот неоспоримыя сему доказательства: в Тридцатилетнюю, Семилетнюю и нынешнюю восьмилетнюю войны все Европейския державы подвержены были опасности неоднократно лишиться – иныя части, а другия всех их владений, Россия же никогда ничего; но совсем тем во всех ея трактатах с иностранными державами она принимала на себя всегда обязанности помогать или войсками, или деньгами, а часто и ручательство их владений.

Во всегдашнее время политика и цель мудрых, простых, благотворительных, равно и злых государей была та, чтоб увеличивать силы свои на счет соседей: верный и единственный способ держать в страхе сильных и охранять малых».

Из «Записок графа Ф.В. Ростопчина». Издательство князя Куракина в Берлине, улица Михаила Нечихаева, д. 22. Год издания 1903.

Глава 18

– Помилуйте, зачем же вам пушки? Если я не ошибаюсь, вы командуете гусарами, а не артиллеристами. Не так ли?

Генерал-майор Борчугов насупился и грозно поглядел на сидящего в вольной позе полковника Бенкендорфа, задавшего щекотливый вопрос. Гвардеец молод, но уже наглец! Да каков наглец? Именно его люди самым хамским образом увели у ахтырцев из-под носа три вражеские батареи, втихомолку вырезав вражеских часовых. Можно сказать, из рук вырвали вещественное доказательство победы. Будто бы без них не справились… И что теперь государю предъявлять, пленных? Так ведь их нет почти, а знамя английского полка сгорело в пожаре вместе с контр-адмиралом Артуром Филлипом.

– Александр Христофорович, но хоть на половину орудий я могу рассчитывать?

– Четыре штуки отдам.

– Побойтесь Бога! Шесть…

– Куда вам столько? Впрочем, если произвести обмен на ружья в той же пропорции… Они всё равно не кавалерийского образца. Согласны?

– Хм… – Генерал задумался.

Казна платит за каждое добытое в бою ружьё по полтора рубля, а неповреждённые пушки идут по две сотни. Что-то здесь неладно – полковник предлагает сделку в ущерб себе? Темнит Александр Христофорович, ой темнит!

– Ну так что же, Иван Андреевич? – продолжал настаивать Бенкендорф.

И Борчугов сдался. Он не надеялся получить с хитрого гвардейца даже поломанной шпаги и спорил исключительно на всякий случай. А вот поди же…

– Согласен!

Скрипнула дверь, почему-то в крестьянских избах они всегда скрипучие, и явившийся гусар доложил:

– Ещё семнадцать рыл привели, Ваше Превосходительство.

– Неужели подполковник Бердяга сам не решит этот вопрос? – скривился Иван Андреевич. – Господи, ну как же надоели!

Есть отчего быть недовольну – толком не спавши, а тут ещё крестьяне то и дело приводят пойманных англичан. Откуда столько набралось? И каждый непременно хочет получить причитающуюся награду из генеральских рук. Офицер – полтина, унтер – гривенник, простой солдат – алтын. Оружие оплачивалось отдельно, но тоже недорого. Мизерность сумм местные жители компенсировали тем, что пленных волокли в одном исподнем, а самые жадные – без оного.

– Ладно, сейчас иду.

Во дворе генеральскому взору предстала удивительная картина: Иван Дмитриевич колотился лбом в стену сарая и что-то неразборчива причитал. Неужели пьян? Такого за подполковником давно не наблюдалось, как раз с государева указа о разжаловании из полковников.

– Что с вами?

– Лучше не спрашивайте, Иван Андреевич!

– И всё же я требую объяснений!

Бердяга на мгновение отвлёкся, истерически заржал, вытер текущие по лицу слёзы и вернулся к прежнему занятию. Правда, в промежутках между ударами постарался пояснить:

– Они! Жулики! Прохиндеи! Прохвосты! Ой, помру со смеху!

– Помереть мы все успеем, – философски заметил вышедший вслед за генералом Бенкендорф. – А вот повеселиться можем и опоздать.

Но Борчугову объяснения уже не требовались, он с интересом рассматривал стоящих посреди двора пленников. Высокий, заросший бородой до самых глаз мужик с помощью дубины попытался придать своим подопечным какое-то подобие строя, но, увидев тщетность усилий, махнул рукой.

– Извольте, значитца, принять, Ваше Превосходительство! Первостатейный товар, ахвицеры все до единого!

– Вот как? И давно ли поймал?

– Нонеча утром. Как огурчики с грядки – свеженькие!

– Да? – Иван Андреевич выдернул из жиденькой толпы худосочного мужичонку и обратился к Бенкендорфу. – Как вы думаете, господин полковник, такое в английской армии часто встречается?

– Веянья моды порой бывают столь причудливы…

– Помилуйте, Александр Христофорович, какая мода может заставить англичанина отрастить пейсы?

– А вдруг это маскирующийся шпион?

– Кто шпион? Я шпион? – неожиданно заговорил пленный. – Вы таки можете спросить любого, и этот любой за несколько копеек подтвердит: Исаак никогда не был шпионом! Если хотите знать, я с детства терпеть не могу англичан! Или Ваше Превосходительство желает, чтобы я их любил? Исаак всегда готов сделать приятное хорошему человеку. Пуркуа бы не па, как говорил дядя Соломон, и, надо признаться, что он таки прав.

– Молчать! – Борчугов решительно пресёк словесный… хм… поток. – Каким образом ты здесь оказался?

Но тут вмешался бородатый крестьянин, до этого молча бледнеющий лицом. Он упал на колени и попытался обнять генеральские сапоги:

– Не велите казнить, Ваше Сиятельная Светлость! Бес попутал! – Кривой волосатый палец указал на скромно стоящего Исаака. – Вот этот бес!

Обвиняемый возмутился:

– Ай, не смеши меня, Фёдор. Как тебе не стыдно обвинять человека, за малую толику согласившегося помочь твоим голодным детям? Будущим детям, но тем не менее…

– Половинную долю ты называешь малой?

– Жадность – грех!

– Уж не ты ли меня грехам учить будешь?

Бабах! Это Бенкендорф выстрелил из пистолета поверх голов.

– А ну обоим заткнуться и говорить по очереди!

Результатом вмешательства полковника стала некоторая ясность происходящего. Да что там ясность, целый заговор открылся! Оказалось, что присутствующий здесь некий Исаак вместе с крестьянином Фёдором Косым решили поставить ловлю разбежавшихся из деревни Воронино английских солдат на широкую ногу. Чуть ли не на промышленную основу, так сказать. Но супостаты быстро закончились – немногим удалось избегнуть гусарских сабель, и дело захирело едва начавшись. Но если остался спрос, то пытливый ум всегда изобретёт способ и найдёт достойное предложение!

Нашли… Из семидесяти двух приведённых предприимчивой парочкой пленников половина оказалась не понимающими русского языка чухонцами, остальные – немцы и французы. Среди последних шесть парикмахеров, четыре гувернёра из ближайших поместий, учитель танцев, управляющий имением князя Шаховского, а также булочник, собиравшийся посетить родственников в Митаве, но перехваченный на почтовой станции.

– Они ещё персидского купца предлагали, – подполковник Бердяга наконец-то справился с весёлой истерикой, – а у того бородища до пупа и в красный цвет покрашена!

– Повешу мерзавцев! – рассвирепел генерал-майор, живо представивший, какое впечатление в столице произведёт рассказ о подобной конфузии. Если за невинную шутку в Калуге государь разжаловал из шефов полка в командиры, то в этом случае вообще в шуты определит. – Верёвки несите!

– Подождите, Иван Андреевич! – Бенкендорф повысил голос, привлекая внимание разгневанного генерала. – Вдруг мы неправильно поняли намеренья этих милейших людей?

– Что здесь непонятного?

– Но как же? – Александр Христофорович показал на затаивших дыхание злоумышленников. – Посмотрите на их честные лица!

– Рожи…

– Пусть рожи. Но там легко читается искреннее желание послужить государю и Отечеству в штрафных батальонах. Более того, я уверен, что и деньги им были нужны исключительно для приобретения ружей и амуниции. Подумайте, Иван Андреевич, откуда штафиркам знать о казённом обмундировании и вооружении?

– Вы считаете…

– Несомненно.

– А они…

Бенкендорф заглянул будущим штрафникам в глаза и ответил:

– Они онемели от восторга и от быстрого исполнения заветной мечты. Разве что… разве что просят подарить им по небольшому куску верёвки. На память, так сказать… Не так ли, господа штрафбаталионцы?

Фёдор с Исааком одновременно кивнули – большей синхронности и перед зеркалом не добиться.

Генерал справедливо решил, что раз уж гвардейский полковник занялся судьбой прохиндеев, то его может заинтересовать и другой вопрос:

– Александр Христофорович, я тут краем уха слышал о… хм… как бы выразиться… о довольно своеобразном отношении императора к пленным.

– Есть такое, а что?

– Не могли бы вы оказать любезность и… э-э-э…

– Забрать англичан?

– Да!

– А сами? Государь ясно дал понять: любой иностранец, вступивший на русскую землю с оружием в руках, должен быть уничтожен. Исключение составляют только сдавшиеся добровольно!

– Позвольте, Александр Христофорович, но эти тоже сдались сами.

– После того, как весь полк был уничтожен?

– Ну и что? Не вижу разницы.

Бенкендорф прищурился и медленно процедил сквозь зубы:

– А вы спросите у государя Павла Петровича, потерявшего двух сыновей в этой, заметьте, необъявленной войне… Да, спросите: есть ли разница? Или, если желаете, ответ можно найти ближе.

– Где?

– Хотя бы у него! – полковник указал на пробегавшего по двору Миньку Нечихаева. – Его отца так и не нашли?

– Нашли… – буркнул Борчугов и отвернулся. – Только ему не сказали… изрублен страшно.

– А вы говорите.

– Да, говорю! – произнёс генерал с вызовом в голосе. – То, что у мальчика погибли родители, ровным счётом ничего не меняет. Императорским распоряжением мой полк обязан принять на воспитание пятьдесят сирот, но это не значит, что я должен вырастить из них палачей!

– Под последними, надо полагать, вы подразумеваете мою дивизию. Господин генерал-майор? Хотите остаться с чистыми руками и незапятнанной репутацией? Не получится!

– Я бы попросил, господин полковник…

Бенкендорф уже не слушал. Отвернулся, бросив через плечо:

– Павел Петрович прав: высокоморальные чистоплюи погубят страну с не меньшим успехом, чем политические проститутки.

Вечер следующего дня

Минька первый раз в жизни видел, чтобы совершенно пьяный человек не лез драться, не ругался и не пытался пуститься в пляс. Даже песен и тех нет. Генерал-майор Борчугов, который, конечно же, Его Превосходительство, а не Происходительство, даже после второго штофа остался добрым и мягким. Лишь иногда, когда крики ворон, собравшихся попировать у виселиц, становились излишне громкими, по его лицу пробегала едва заметная судорога. И улыбка превращалась в горькую усмешку.

– Привыкай, Миша…

– К чему привыкать-то, Иван Андреевич? – Воспитанник получил разрешение в неофициальной обстановке обходиться без чинов, чем с охотой пользовался.

– Мир меняется, и по обыкновенной своей привычке, в худшую сторону… – Борчугов потянулся к штофу. – А привыкать нужно к тому, что завтра он станет ещё хуже.

Мишка пожал плечами, ничего не понимая. О каком ухудшении говорит командир полка, если жизнь стремительно улучшается прямо на глазах? Вот кто он был ещё два дня назад? Никто, конопатый недомерок, которому рупь цена в базарный день. А нонеча? Обут в настоящие сапоги, одет в ушитый по фигуре мундир! Парадный, правда, но подполковник Бердяга объяснил: до присяги государю о ином мечтать бесполезно. Но даже этого хватило, чтобы увидевшие Миньку соседи снимали шапки и величали Михаилом Касьяновичем. Тем более приятно слышать сие не от крепостных, а от крестьян вольных – полковник Бенкендорф своими полномочиями объявил деревню Воронино государственной собственностью. А Фёдора и Митьку Полушкиных наградил полусотней десятин из земель князя Шаховского. И дабы поименованный князь не явил претензию, выдал крепчайшую бумагу, позволяющую свободным землепашцам жаловаться прямиком канцлеру графу Ростопчину.

Не-е-е, что-то чудит Его Превосходительство! Жить стало лучше, жить стало веселей. А что англичашек повесили, так туда им, ворам, и дорога! Мамку убили, отчима убили, бабку Евстолию убили… Спаси, Господи, государя Павла Петровича!

– Не понимаешь ты меня, Миша, – продолжал Иван Андреевич. – Тебе война кажется игрой… Да, так оно и было… выигранные битвы, выигранные кампании… Мы шли в бой как на парад! Развёрнутые знамёна, барабанная дробь, флейты, ровные ряды, яркие мундиры! А что видим сейчас?

– Что? – Минька опять ничего не понял, но на всякий случай решил поддержать беседу.

– А сейчас приходим к тому, что любая война превращается в бойню. Всё в ней подчинено единственной цели – убить противника. Нет, не противника – врага. Уже нет никаких правил, никаких приличий… Да чего объяснять, сам когда-нибудь поймёшь. Ладно, хватит о грустном. Давай, Миша, выпьем!

– Я же не пью, Иван Андреевич.

– Это правильно, – одобрил Борчугов и попытался встать. – Эх, ноги не держат.

– Ложились бы почивать, Ваше Превосходительство.

– Вечным сном? – Генерал захихикал и погрозил пальцем. – Уж не читаешь ли мои мысли? Ты колдун?

– Я?

– Ты! Докажи, что не так!

– Вот истинный крест!

– Не-е-е, такие доказательства не считаются. Водки мне ещё принеси.

– Это я мигом, Иван Андреевич.

– Мигом не нужно. И это… Миша… ты не торопись…

Выскочившего из избы Миньку перехватил карауливший у крыльца подполковник Бердяга:

– Гусар Нечихаев!

– Я, Ваше Высокоблагородие!

– Поди сюда. – Иван Дмитриевич указал мальчишке на лежавшее у хлева бревно. – Присаживайся, разговор есть.

Внутри у Миньки всё похолодело: точно так отчим отзывал в сторону для разговора, а потом отослал подальше от опасности. Неужели и сейчас?

– Я никуда из полка не уйду!

– Тебя разве кто гонит? – удивился Бердяга. – Иван Андреевич за водкой послал?

– Ага! Только не сказал, в котором месте её взять.

– Сейчас найдём, не переживай. Только вот что, гусар Нечихаев… ты бы пистолеты у него забрал, а?

– У кого?

– Ну не у меня же!

– А-а-а, понятно. А зачем?

– Ну мало ли что. У нас вон почти все офицеры рапорта об отставке написали, а если ещё без командира останемся…

– Как это об отставке?

– Да вот так! Приказ, мол, выполнили, а далее дворянская честь не дозволяет!

– А вы, Иван Дмитриевич?

Бердяга улыбнулся:

– А я, Миша, из казаков родом, у нас честь в службе царю и Отечеству, а не в лыцарских доблестях. От лукавого они. Так пистолеты заберёшь?

– Заберу!

Часом позже

– Пфе, господа! – Корнет Сысоев демонстративно швырнул саблю на стол. – Я не знаю, чем руководствовался Иван Андреевич, отдавая столь бесчеловечный приказ, но отныне не желаю более служить в опозорившем себя полку! Вот так!

– Браво, Митенька! – Рядом с первой саблей грохнулась ещё одна. – Мы офицеры, а не палачи!

– Потише, господа, – подполковник Бердяга кивнул в сторону печки. – Своими воплями вы разбудите ребёнка.

Предупреждение запоздало: сдвинулась занавеска и показалось заспанное детское лицо. Дашка оглядела собравшихся офицеров и строго спросила:

– А де мамка?

– Она скоро вернётся, – натянуто улыбнулся Иван Дмитриевич. – Ты поспи ещё немного, и мама придёт.

Девочка сморщила нос:

– Не пидёт – глисяне мамку вбили. И тятьку вбили. И бабуску вбили. А де Мися? Тозе вбили?

– Здесь он! – Бердяга обрадовался поводу сменить тему разговора. – Миша сейчас придёт.

– Мися пидёт! – согласилась Дашка. – Он глисян плогонит?

– Обязательно прогонит. Их непременно нужно прогнать.

– Глисяне плохие… Мися глисян вбьёт?

– Ну конечно же.

– А вы?

Тишина… Чей-то вздох, напоминающий стон… Почему-то очень больно смотреть в требовательные глаза ребёнка.

Шёпот:

– Господин подполковник.

– Слушаю вас, корнет.

– Порвите, пожалуйста, моё прошение об отставке… – И уже во весь голос. – Мы их прогоним! Веришь? Обязательно прогоним! И ещё будем вальсировать на твоей свадьбе!

Разве можно верить гусарам, когда они что-то обещают девушкам? Обманул и этот – штаб-ротмистр Ахтырского гусарского полка Дмитрий Сысоев погиб в безумной рубке под Прагой ровно через пять лет. Иван Дмитриевич тоже не выполнил данного Дашке слова – генерал-лейтенант Бердяга был убит австрийской пулей при штурме Вены в тот же год.

А свадьба… свадьба была! И старый фельдмаршал Борчугов танцевал обещанный вальс, поскрипывая протезом, а потом пил цимлянское, роняя слёзы в бокал. Героям можно плакать! Тем более от счастья, тем более в день, когда идёт под венец приёмная дочь!

Документ 19

Государь императоръ Всемилостівейше соизволилъ пожаловать:

Георгиевское оружіе: Полковникамъ: пехотныхъ полковъ: Виленскаго, Казиміру Кампраду за то, что въ бою 31-го августа и 1-го сентября 1801 года у д. Великiя Козюльки временно командуя въ чине подполковника названнымъ полкомъ и находясь въ передовыхъ окопахъ, подъ огнемъ противника, безъ ближайшихъ помощниковъ, лично руководилъ действіями полка и, исполняя постановленную задачу, атаковалъ и занялъ дер. Великiя Козюльки, взялъ въ пленъ 526 англiчан и захватілъ 4-хъ орудійную непріятельскую батарею. Арзамасскаго Его Императорскаго Высочества Великаго Князя Михаила Павловiча, Даніилу Бекъ-Пирумову за то, что въ ночь съ 31-го августа на 1 сентября 1801 года, будучи начальникомъ боевой части, въ составе баталіона пехотнаго Арзамасскаго полка и дружины, получивъ задачу атаковать сильно укрепленныя позіціи южнее и севернее дороги Копорье-Воронино, своимъ мужествомъ, беззаветной храбростью и разумнымъ командованіемъ, подъ губительнымъ ружейнымъ и въ упоръ артилерійскимъ огнемъ, довелъ атаку баталіона и дружины до удара холоднымъ оружіемъ, выбилъ врага изъ укрепленія надъ с. Боботово, закрепилъ захваченный важный участокъ позиціи за собой, чемъ обезпечілъ успехъ соседнимъ частямъ, при чемъ ротами были захвачены два тяжелыхъ орудія, стрелявшихъ въ упоръ и защищаемыхъ шведской пехотой.

Глава 19

Санкт-Петербург. 2 сентября 1801 года

Никогда не любил англичан, ни в прошлом, ни сейчас, ни в будущем. Что за люди, а? Нельзя отвлечься на минутку, как тут же напакостят, ур-р-роды! Во что мою столицу превратили? Куда ни взгляни, везде дымы пожаров, перегороженные баррикадами улицы, неубранные трупы в красных мундирах. Ну да, жители своих погибших стараются хоронить сразу же, а до этих руки не доходят. Как бы эпидемия не случилась.

Представляю, что творится возле Михайловского замка – говорят, его всё же пришлось отдать после двух недель обороны. Говорят, но доподлинно ничего не известно. Через половину России промчался как угорелый, но тут застрял на окраине и сижу пенёк пеньком, пользуясь в качестве источников информации обрывками слухов. А они до того причудливые…

О собственной смерти, кстати, слышал за сегодняшний день несколько раз. По одной из версий я погиб в абордажной схватке, лично возглавив атаку флота на английскую эскадру. По другой – взорвал себя в пороховом погребе вместе с семьёй, отказавшись сдаваться в плен. Третий слух самый интересный – моё Императорское Величество отправилось в Лондон, убило на дуэли английского короля, премьер-министра, половину верхней палаты парламента и истекло кровью от ран. Забавно, не правда ли? И надо отдать должное распространителям этих слухов: ни в одном из них я не сбежал, не спрятался, а смерть принимал исключительно героическую, подающую пример и зовущую к подвигам. Хоть не воскресай теперь…

Как удалось понять в общей неразберихе, у нас с англичанами сложилась патовая ситуация. Шахматисты хреновы… Нельсон не получает никаких известий от десанта и продолжает упорно колотиться лбом в Кронштадт, мы же не можем его прогнать, потому что в городе творится чёрт знает что. Подозреваю, кроме чёрта ещё и Кутузов знает, но добраться до Михаила Илларионовича не получается. Не столица, а кастрюля с окрошкой, в которой перемешаны русские войска, шведские, английские, неизвестно кому подчиняющееся ополчение… И все стреляют, стреляют, стреляют…

– Павел, мы должны что-то предпринять!

Это императрица. Вид у Марии Фёдоровны усталый, но решительный.

– Конечно, дорогая. У тебя есть какие-то предложения?

– Нет! Но ты обязан сделать хоть что-нибудь!

Женская логика… Знаю их на сто сорок лет вперёд и не нахожу разницы. Сделай, и всё тут! Хоть тресни, хоть взорвись наподобие реактивного снаряда. Стоп… Снаряда? Вдали над крышами взлетела сигнальная ракета и, оставляя дымный след, по широкой дуге упала вниз. Наши?

– Наши, Ваше Императорское Величество! – оживились егеря конвоя. – Кулибинские винтовки тявкают!

– Хосю к насым! – малолетний Великий Князь выхватил деревянную шпагу.

– Куда собрался? – еле успел ухватить отпрыска за ухо. – Рано тебе ещё воевать.

– А я хосю! – заупрямился Николай.

– Прапорщик!

– Слушаю, Ваше Императорское Величество!

– Выдели половину людей в конвой Её Императорскому Величеству и этому вот герою.

– Павел, – возмутилась Мария Фёдоровна, – ты не должен…

– Молчать!

– А-а-а…

– Не пререкаться! Значит так, прапорщик, отвезёшь их в Шлиссельбург… Головой отвечаешь, понял? И сидеть там как мышь под веником! Справишься – быть тебе поручиком!

Офицер, произведённый из фельдфебелей на пятый день умопомрачительной гонки из Нижнего Новгорода в Петербург, задохнулся от восторга. В свете открывшейся перспективы он не только увезёт императрицу в крепость, но и сам единолично отобьет все приступы, буде таковые случатся. Орёл! Самый натуральный орёл! И чего меня Аракчеев дворянскими бунтами пугает? Вот живой пример: человек из захудалых помещиков, а дали ему надежду и… горы свернёт! И абсолютно плевать на то, что крестьяне из имения в армию уйдут или вольную получат. Все четверо.

– Давай, голубчик, пошевеливайся!

Чёрт побери, как же больно! И ещё этот старый хрыч нудит над ухом…

– Дурак ты, твоё величество, как есть дурак! Ну разве так можно?

– Ефимыч, заткнись, а? Шёй быстрее.

– А я чего делаю? – Егерь бормочет невнятно, потому что держит во рту надёрганные из моей рубашки шёлковые нитки. – Сейчас больно будет.

– Знаю.

– Знает он… Станет невтерпёж – можешь орать. Но молча!

– Это как?

– Кверху каком!

Никакого почтения у паразита к государевой персоне. Или нарочитой грубостью подбадривает, чтобы злость придавала силы? А чего злиться-то? И не злюсь вовсе, если сам дурак. Кто просил соваться туда, куда ни один барбос хрен не совал? И людей за собой потащил. Теперь вот пожинаю плоды. У-у-у… больно! Сейчас бы граммов четыреста для наркоза принять. Но нету.

– Терпи-терпи, – приговаривает Ефимыч, ковыряясь в моём боку кривой иголкой. – На хорошем кобеле быстро заживёт.

– А ты не завидуй.

– Такому делу не грех и позавидовать.

– Я про рану.

– Так и я про неё!

Старый солдат смеётся. Хотя, какой же он старый? Скачет так, что молодые обзавидуются. Или не обзавидуются… Некому больше – из четверых сопровождающих меня егерей только Ефимыч и остался жив.

Не повезло, да. Попали даже не между молотом и наковальней, а между двумя наковальнями, по которым с обратной стороны непрерывно бьют, бьют и бьют. Два шведских полка, вернее то, что от них осталось, в беспорядке отступали навстречу друг другу. И надо же такому случиться: мы выскочили на перекрёсток ровно в тот момент, когда там показался первый неприятельский солдат. И если бы один.

Хвалёные пистолеты знаменитого американского мастера (с сегодняшнего дня американцев тоже не люблю) дали осечку, причём одновременно. А швед, не долго думавши, засадил штыком прямо мне в брюхо. Точнее, хотел засадить, но то ли споткнулся, то ли поскользнулся, и в результате этого пробороздил бок почти до левой лопатки. Супостата застрелили егеря, а Ефимыч схватил за шиворот истекающее кровью величество и прыгнул в канал, и без того забитый раздувшимися покойниками. Жуть!

– Ну ты долго ещё?

Мучитель не отвечает, занятый хирургической операцией.

– Слушай, Ефимыч, а тухлятина из воды в рану не попала?

– Не боись, – обнадёжил солдат. – Вернейшее средство есть, даже антонов огонь останавливает. Хм… иногда.

– Так это оно французским сыром воняет?

– Зачем сыром? Обычная просушенная и перетёртая плесень из-под банного пола. Земляк из Галицкого полка посоветовал. Не, таперича из Лукояновского… или Волынского? Тьфу! Полк один, а названия каждый месяц разные.

Ефимыч не зря плюётся – я и сам запутался в постоянных переименованиях. Зато в Лондоне и Париже наверняка сломали голову, пытаясь объяснить четырёхкратное увеличение численности русской армии.

– Ну вот и всё! – Солдат вытер руки остатками моей рубашки. – Сейчас ещё перевяжем.

– Подштанники снимать?

– Полотно есть чистое. И вот это! – вытащил из-за голенища плоскую фляжку, подбросил её и засунул обратно. – Обезболивающее попозже.

– Что же ты, ирод, раньше молчал?

– А оно мне надо, пьяного тебя ворочать?

– В Сибирь сошлю.

– Ну и сошлёшь, – согласился Ефимыч. – Чай там тоже люди живут.

Вот так вот! Пугаешь-пугаешь человека, а он всё никак не пугается. И дело даже не в том, что такой бесстрашный – просто не чувствует за собой каких-либо прегрешений. Чисто серафим шестикрылый! А кажущаяся грубость и не грубость вовсе, а напротив, высшая степень доверия. К царю, как и к Богу, на Руси на вы не обращаются. То есть обращаются, конечно, но ощущается в этом какая-то искусственность, привнесённая чуждой культурой. Не от души идут все официальные величания.

– А одёжку придётся выкинуть. – Старый солдат закончил мотать бинты и отпихнул ногой мешающий кафтан. – И красный цвет нонеча не в моде – живо пулю схлопочешь. Погоди-ка…

Достал из ранца гимнастёрку, ещё не получившую таковое название, а именовавшуюся попросту «павловской рубахой».

– Спасибо, Ефимыч.

Тот неожиданно смутился и вместо ответа сунул флягу. Ладно, не хочет принимать устную благодарность, получит её письменным указом. Что там у нас полагается за спасение жизни государя-императора?

Зараза… Левая рука совсем не поднимается…

– Помоги.

Общими усилиями кое-как натягивает через голову тесную гимнастёрку, которая тут же намокает от проступившей сквозь бинты крови. А фляжку так и не выпустил? Ну-ка… Хорошо пошла! Ещё глоточек…

– Будешь?

– Никак нет, Ваше Императорское Величество! Субординация не дозволяет!

Вот оно что! Я же опять в мундире, значит, уже не раненый боевой товарищ, а строгий командир, каковому невместно распивать водку с подчинёнными. Тьфу! Наизобретал тут философских теорий… отец народа, понимаешь. Дурак ты, Павел Петрович. В смысле, я дурак.

Два часа спустя

– И охота тебе, мсье Теодор, так себя мучить? – Красногвардеец Иван Лопухин отвлёкся от чистки винтовки и насмешливо посмотрел на Фёдора Толстого, с самой страдальческой миной пытающегося соскоблить недельную щетину тупой бритвой. – Горло только не перережь, а то горничные шибко ругаться будут.

– А это он, Ваня, твоей сестрице пытается понравиться, – вмешался карауливший у окна капитан Тучков. – Ты бы видел его глаза во время перевязки!

– Всё было не так, Александр Андреевич! – покраснел Толстой.

– Не так? – Лопухин в задумчивости почесал кончик носа. – Сегодня руку перевязывала, завтра… Знаешь что, друг Фёдор, об одном прошу: постарайся, чтобы в моём доме тебя не ранили в задницу.

– Как тебя – в моём?

– Да, но я же не пытался привлечь к осмотру юных девиц.

– Зато пожар устроил.

– Фи, Теодор, какой ты грубый! Кто виноват, что там две роты шотландцев на ночлег расположились? Тем более кое-кто вовсе не возражал против поджога.

– Матушке этот дом всегда казался слишком вульгарным. – Толстой отложил бритву и скептически осмотрел отражение в зеркале. – Ваня, ваше сиятельное семейство намерено уморить голодом защитников Отечества?

– Берегите фигуру, mon cher ami Теодор! – хмыкнул Лопухин. – Да не переживай, сейчас узнаю.

Он повесил винтовку на плечо, охнул от неловкого движения и вышел из залы, чуть припадая на правую ногу, раненую в самой что ни на есть верхней её части. Война войной, но и про плотный ужин забывать не стоит – одной ратной славой сыт не будешь.

– Насчёт вина распорядись! – крикнул вслед отец Николай.

– Мне казалось, вы коньяк предпочитаете, батюшка, – заметил Тучков.

– Вообще-то водку, но в ваших дворцах к какой только гадости не приучишься. Блудницы вавилонские, прости Господи!

Бывший штрафной батальон, а ныне Красная гвардия, вот уже две недели как уподобился цыганскому табору и кочевал по Санкт-Петербургу. В правильные бои не вступали, предпочитая действовать из засад, стрелять в спину, уничтожать с дальнего расстояния неприятельских офицеров и артиллеристов. Нельзя сказать, что эта тактика сразу пришлась всем по душе – пагубное заблуждение о правилах благородной войны слишком глубоко пустило корни. Пришлось выкорчёвывать подручными средствами.

Не понадобилось ничего придумывать и произносить пламенные речи – отец Николай просто привёл красногвардейцев в церковь, в которой пытались укрыться от англичан смольнянские воспитанницы. И более никаких вопросов ни у кого не появлялось.

– Господа, прошу к столу! – Лопухин появился в сопровождении лакея, вооружённого сразу двумя старинными фузеями. – За обстановкой на улице присмотрят и без нас.

– Не извольте беспокоиться, в лучшем виде сделаю! – От энергичных кивков напудренный парик съехал добровольцу на нос. – А где тут нужно нажимать, чтобы стрельнуло?

Поужинать так и не успели. Едва только начали рассаживаться за столом, как из покинутой залы послышался оглушительный грохот выстрела. За ним, почти сразу же, второй. Капитан Тучков подхватил винтовку, небрежно брошенную было на диван у камина, и первым выскочил из столовой.

– Что происходит?

– Там! – Лакей дрожащей рукой показал за окно.

– Вот гады! – Отец Николай, отпихнувший незадачливого часового, выглянул и тут же убрал голову. – В соседнем доме кого-то из наших прижали. Как вчера…

Вчера не успели прийти на помощь вовремя – шведы успели перебить оборонявшихся в аптеке ополченцев, большинство из которых были ранены и практически безоружны. Но на этот раз защитники отстреливались, правда, редко и как-то неуверенно. Сейчас англичане заберутся в окна с противоположной стороны и…

– Выручим, братцы? Вперёд!

– Вниз, – поправил отец Николай.

– Вниз, – согласился Тучков. – Но всё равно – вперёд!

Уже на улице красногвардеец Фёдор Толстой оглянулся – прелестнейшая Лизавета Михайловна, младшая сестра Ивана Лопухина, стояла у раскрытого окошка и махала вослед платочком. Именно ему и никому другому! Благословляет на подвиг во имя… Во имя чего? Какая разница, главное, что благословляет. И этот подвиг можно совершить прямо под взглядом милых глаз.

– Уё… Ура! – Фёдор заставил себя проглотить привычный, но донельзя неприличный воинственный клич и поднял к плечу винтовку. Бабах! С пятидесяти шагов мудрено промахнуться даже при стрельбе стоя – один из англичан, ломавших двери вывороченным из мостовой фонарным столбом, получил пулю чуть пониже поясницы. Следующий патрон… Осечка! Ах так?

А в оставленном красногвардейцами доме пожилая, лет тридцати пяти дама пыталась оттащить дочь от окна:

– Лиза, немедленно отойди, это опасно! Там же стреляют!

– Мама, нынче в Петербурге везде стреляют! – сопротивлялась Лизавета Михайловна. – Ты только посмотри, какой он мужественный!

Дарья Алексеевна Лопухина не удержалась и бросила взгляд на кипевшую внизу рукопашную схватку. Бросила и не смогла уже оторвать, так и застыла, сжав подоконник побелевшими пальцами.

– Да, Лизонька, он такой… И не старый совсем, это борода прибавляет возраст.

– Мама? – Дочь отвлеклась от захватывающего зрелища и нахмурила брови. – Фёдору Ивановичу только двадцать лет минуло, и он вообще не носит бороду.

– Кто? Я не про… Ох! – Дарья Алексеевна вскрикнула, когда на отца Николая насели сразу трое, и выдохнула с облегчением, увидев, как сабля в умелых руках священника перечеркнула шею ближайшего из нападавших. – Какой мужчина!

– Феденька! – Лизавета Михайловна чуть не выпрыгнула со второго этажа при виде упавшего Толстого. Нет, поднялся и, орудуя винтовкой как дубиной, бросился вперёд. – Феденька…

Лопухина-старшая первой взяла себя в руки и строго кашлянула:

– Лизонька, нельзя так открыто выражать чувства. Это просто неприлично, и твой покойный отец подобное бы не одобрил.

– Но мама! Его ведь могут убить!

– И Николая Михайловича… э-э-э… в смысле отца Николая… Доченька, на войне любого могут убить!

– Его не могут! – крикнула Лиза со слезами в голосе.

И в глубине души Дарья Алексеевна была согласна с ней. Господь не допустит гибели Фёдора Толстого и… и остальных, потому что это будет просто несправедливо и нечестно! Такая любовь должна быть вознаграждена! И вознаграждения достойна не только Лизонька, но и… Нет, грешные мысли стоит оставить на потом, сначала устроить бы судьбу дочери.

А Фёдор Иванович является в высшей степени достойной партией. Дело даже не в знатности и древности рода – в нынешние времена, как при Петре Алексеевиче, они не играют никакой роли. Тут другое! Толстой в Красной гвардии. И этим всё сказано!

– Что сказано, матушка? – переспросила Лизавета Михайловна. – О чём ты говоришь?

– Я молчу.

– Очень громко молчишь.

Дарья Алексеевна, раздосадованная на то, что ненароком произнесла вслух потаённые мысли, не ответила. К чему слова, если и так всё понятно? Дочку замуж, а самой… Так, а приданое? Деньгами как-то неблагородно, деревни с крепостными взяты в казну ещё весной… Надо бы с графом Кулибиным посоветоваться – приближённый к императорской особе механик дурного не подскажет. А если… Ну да, если войти в долю с Иваном Петровичем на каком-нибудь оружейном заводе? Вполне пристойный подарок молодожёнам. Это вам не плебейские суконные мануфактуры наподобие тех, в которые вложены средства у Вяземских. То-то Зинаида Петровна сразу перестанет нос задирать.

В размышлениях Лопухина-старшая не сразу расслышала возглас дочери:

– Матушка, да там же сам государь Павел Петрович! Ты только посмотри!

– Где? – Дарья Алексеевна встрепенулась и вгляделась внимательнее. – Господи помилуй!

Из дверей соседнего дома действительно появился император. Нетвёрдо стоящий на ногах, поддерживаемый с двух сторон Александром Андреевичем Тучковым и неизвестным егерем, он сжимал в руке обломок шпаги и улыбался. Вот повернул голову к Фёдору Толстому и что-то сказал. Тот вытянулся во фрунт и показал на Ивана Лопухина. Все трое одновременно рассмеялись.

– Матушка! – взвизгнула Лизавета Михайловна. – Мне государь рукой помахал! Два раза!

– Значит, нужно поставить на стол два новых прибора. Ужин, надеюсь, не остыл?

– Но там же ещё простой солдат?

Дарья Алексеевна укоризненно посмотрела на дочь:

– У Павла Петровича, дорогая моя, нет простых солдат. И распорядись же, наконец, насчёт приборов!

Документ 20

«Собственноручное письмо графа П. Завадовскаго графу А.А. Аракчееву.

20 сентября 1801 г. С.-Петербург.

Милостивый государь мой, граф Алексей Андреевич. Просил и еще прошу вашего сиятельства возстановить порядок учения и очистить от негодяев Ярославскую гимназию, в которой оные, пианствуя во славу русского оружия и его победу, изблевали хулу английскому монарху и всем его родственникам женскаго полу. Каково же основателю оной, Демидову, видеть таковые плоды от своих благотворений! Я надеюсь, что ваши распоряжения и посланный экзекутором, о чем меня уведомляете, подымут в Ярославле падшее учение.

Дай Бог вам также перевести партию Бахуса и своею попечительностию превратить в светило хаос Московскаго университета, студенты коего выдвинули петицию с требованиями позволить им сожительствовать с адмиралом Г. Нельсоном как с непотребными девками.

Присовокуплю к сим желаниям истинное мое почтение и нелицемерную преданность, с коими пребываю вашего сиятельства покорнейшим слугою.

Г. Петр Завадовский».

«Рапорт московскаго обер-полициймейстера Каверина московскому генерал-губернатору Х.И. Бенкендорфу.

Вчерашняго числа было благородное собрание, где я по болезни моей быть не мог, а г-н полициймейстер полковник и кавалер Ивашкин уведомил меня, что в оном было 225 персон и что некоторые приезжали и были в собрании во фраках, что привело их к побоям со стороны возмущённых сим беспардонным пренебрежением дворян.

Директор Благороднаго в Москве собрания господин действительный тайный советник и кавалер Аполлон Андреевич Волков вчерашняго числа, встретясь со мной в манеже берейтора Хиарини и объяснив мне, что Благородное собрание ныне почти совсем прекращается, дал мне знать, что при наступлении теперь времени к новой подписке на оное для будущаго года, дабы совершенно не разрушить онаго, предполагает он не воспрещать приезжать в оное и во фраках, приводя в доказательство, что не все, кто носит фрак, является англинским пособником. Я сего числа, нарочно был у господина действительнаго тайнаго советника и кавалера Николая Ивановича Маслова, который также с своей стороны находит дозволение сие с выгодами, Благороднаго собрания сообразным. Не могши дать сам собою согласия моего, также и не имея права без согласия директоров допускать в одеянии, называемом фрак, буде бы кто в сие собрание в оном приехал, представя о том Вашему Высокопревосходительству, испрашиваю начальническаго в резолюции предписания.

Резолюция Христофора Ивановича Бенкендорфа: Хоть голые приедут. Плевать».

Глава 20

Нездоровый какой-то блеск в глазах у нашей любезной хозяйки. И, что самое странное, его вижу исключительно я один. Остальные преспокойно стучат вилками и ножами и совсем не замечают бросаемые Дарьей Алексеевной взгляды. Ефимыч вон вообще смущён столь блистательным обществом и молчит, уткнувшись в тарелку. Кого тут стесняться, меня? Разве что юной девицы, непрерывно подкладывающей особо лакомые кусочки красногвардейцу Фёдору Толстому. Пробивается к сердцу через желудок? Напрасно, есть более короткий путь. Нет, не поймите превратно, ничего такого неприличного не подразумеваю…

Наклоняюсь, и шепчу через стол достаточно громко, чтобы смогли услышать все:

– Говорят, у некоего гвардейца нынче винтовка осечку дала?

Тучков, защищая подчинённого, пытается оправдаться:

– Сколько времени из боёв не выходили, Ваше Императорское Величество! Такое только люди могут выдержать, а железо… оно бездушное, вот и подводит иногда.

– Всё равно непорядок! И виновника непременно надо наказать самым строгим образом.

Толстой молчит. Вряд ли его можно чем напугать после марша из Петербурга в Ревель, тамошнего побоища и последних событий в городе. А вот Лизавета Михайловна сидит ни жива ни мертва, не смея сделать лишний вздох. Что нельзя сказать о её матушке – та откровенно наслаждается действом, видимо, вспомнила семейную историю об устроенной Петром Великим свадьбе прадеда и прабабушки. Понятливая женщина, однако! И нет-нет, да стрельнёт глазками в сторону отца Николая. Уж не собирается ли она… Вот чертовка. Хотя простительно – пять лет как вдова. Но не дело делает, ох не дело! На батюшку у меня совсем иные планы.

– А ну-ка, встань, вьюнош! – Красногвардеец поднялся и насупился. – Как же тебя казнить?

– Десять лет расстрела! – крикнул изрядно набравшийся Иван Лопухин. – Пусть Лизавета и расстреливает. Или он её, если догадается чем!

– Дурак! – В старшего брата полетел соусник. – Феденька тебя самого… ой…

– А вот этого не нужно, чай не французы! – Стучу ножом по графину. – Феденька, говоришь?

Как же забавно краснеют девицы! И отвечает шёпотом:

– Фёдор Иванович.

– Нет уж, поздно оправдываться. Толстой!

– Я, Ваше Императорское Величество!

– Вот и наказание: берёшь сию юную красавицу в жены! Заслужил пожизненное заключение! И чтоб завтра же обвенчались.

Неблагодарное это дело, загадывать наперёд. Вот так строишь-строишь планы, а потом появляется что-то непредвиденное, и всё летит в тартарары. Не получилось со свадьбой с утра – ещё затемно в дом Лопухиных прибыл прапорщик Акимов с взводом егерей. Они доставили боеприпасы и две новости, обе плохие. Первая новость: у Кулибина и Ловица кончились химикаты для производства гремучего пороха, так что патронов к винтовкам не видать как своих ушей. Наскребли из остатков на последние полтыщи штук, а на требования новых отвечали исключительно грубо.

Второе известие поначалу показалось хорошим: Кутузов наконец-то овладел ситуацией в столице и выдавливает паникующего и лишённого общего командования противника из города. Есть, правда, кое-какая загвоздка… Именно отсутствие командиров не позволяет провести с англичанами и шведами переговоры о капитуляции. Михаил Илларионович даже взял на себя смелость и пообещал сдавшимся справедливый суд, но успеха не имел. Пришлось ему действовать грубой силой. И вот сейчас неприятель, числом не менее трёх тысяч, намерен пробиваться по единственно свободному пути – мимо дома Лопухиных. А сколько нас? Из красногвардейцев в строю только четырнадцать человек, остальные ранены. Взвод Акимова – ещё тридцать, да я с Ефимычем. Вот такая ситуация…

– Ваше Императорское Величество! – Тучков взволнован. – Государь, вам необходимо срочно отойти в более безопасное место.

– Да? – Изображаю удивление. – Никуда я не пойду, Александр Андреевич, тем более в одиночестве.

– В сопровождение будет выделено…

– Какое сопровождение, капитан? А ты с кем останешься?

Командир красногвардейцев помрачнел, но упорно стоял на своём:

– И тем не менее, Ваше Императорское Величество… Народ не простит, если…

– А не помолчать бы тебе, Александр Андреевич? Молод ещё царям-то перечить. Vox populi нашёлся! Я, между прочим, тоже народ!

– Воля ваша, государь, – отступился капитан. Только в выражении лица явственно читалась невысказанное: «Сволочь ты, а не народ!»

Да пусть думает что хочет, хоть матом ругается, всё равно отсюда не уйду. Нельзя уходить по одной простой причине: сразу за заставой, в которую упирается улица, поставлены палатки полевого госпиталя. Восемь сотен человек. И тридцать штыков охраны. И пятьдесят патронов на всех.

В строительстве баррикады участия не принимаю, просто и скромно сижу на принесённом из дома креслице и перезаряжаю злополучные пистолеты. Справятся без меня, должны же быть хоть какие-то привилегии у августейшей особы? Тем более ранен, да и по возрасту старше всех. Даже Ефимыч и тот оказался помладше на два года. Да, возраст… Плевать, всё равно когда-то придётся помирать, так почему не сегодня? И денёк намечается солнечным и тёплым. Лепота.

За спиной разговор на повышенных тонах. Оборачиваюсь. Это Фёдор Толстой пытается прогнать невесту. Лизавета Михайловна переоделась в мужское, в руках сжимает фузею, древнюю даже по нынешним временам, и не собирается никуда уходить. Ну вот, пожениться ещё не поженились, а ссорятся так, будто за плечами не одно десятилетие супружеской жизни. Может быть, им тарелки принести? Ладно, обойдутся, сейчас придут гости и перебьют не только посуду. А платить кто за всё будет? Я?

Рядом объявился прапорщик Акимов. Если опять примется уговаривать отсидеться в тылу, начну ругаться. Не пойду!

– Ваше Императорское Величество, они идут!

Кто такие «они», можно не спрашивать. И откуда знает о приближении противника, тоже.

– Что там за ловушки установил? – показываю на поднявшиеся вдалеке чёрные дымные столбы.

– Так это, – гвардеец смущённо ковыряет носком сапога мостовую, – у Ивана Петровича немного греческого огня оставалось, вот я и подумал…

Оказалось, что прапорщик попросту заминировал предполагаемый маршрут продвижения противника – протянул через улицу тонкие шёлковые нити, привязанные к бутылкам с зажигательной смесью. Уж не знаю, как удалось добиться, но стеклянные снаряды падали с крыш не только при натягивании, но и при обрыве. И даже если кому-то пришла в голову мысль обрезать растяжку, то… Судя по всему, так оно и получилось. Впрочем, нам это не слишком помогло.

– Приготовиться! – крикнул Тучков и оглянулся, как бы извиняясь.

– Ты здесь командир, Александр Андреевич! – Состояние капитана понятно – не каждый день под началом целый император.

Сначала показались шотландцы – даже в безнадёжной ситуации хитрые англичане предпочли уступить славу первопроходцев, оставаясь во втором эшелоне. Шведы, скорее всего, замыкали колонну, принимая на себя удары кутузовского авангарда. Немногочисленные уцелевшие волынки еле слышны в слитном рёве бросившихся на баррикаду горцев. Бегут не стреляя, только выставили штыки. Кончились патроны?

– Пли!

Тучков ещё что-то кричал, но бабахнувшая справа фузея оглушила так, что в ушах звон, сквозь который еле-еле пробивается девичий визг.

– Я попала! Попала! Попала! – Лизавета Михайловна с самым восторженным и одухотворённым лицом забивает в своё орудие новый заряд. Шомпол в тонкой изящной руке выглядит почти как лом. – Феденька, смотри!

Фёдор Толстой вздрагивает, когда рядом с ним на набитый землёй мешок ложится толстенный гранёный ствол. Пламя вырывается метра на полтора, и сразу несколько шотландцев падают. Она что, картечью лупит? Или случилось чудо, и у нас появился пулемёт?

– Какого хрена разлёгся? – Сзади кто-то бьет по ногам. – Держи!

Едва успеваю обернуться, как незнакомый солдат в форме старого образца суёт мне в руки чугунное яблоко с торчащим дымящимся фитилём. Придурок, ведь не доброшу! Тем временем гренадер поджигает вторую гранату и швыряет в наступающих. А я что, хуже? Эх, хорошо пошла! И рванула в воздухе!

– Подвинься! – Слева появляется ещё один солдат. И второй… и третий… Обман зрения, или количество защитников баррикады на самом деле увеличилось в несколько раз? Героическая гибель откладывается на неопределённый срок?

– Государь, вы живы? – Налетевшая и облапившая меня огромная обезьяна в казачьем кафтане настолько похожа на Аракчеева, что подозреваю, это он и есть. – А мы так торопились!

– Пусти, а не то в бароны разжалую!

Вырваться не получилось – набежавшие гренадеры схватили в охапку обоих и потащили в дом Лопухиных, подальше от опасности. И на скорости, со всей дури приложили о гостеприимно распахнувшуюся навстречу дверь…

«Тяжела ты, народная любовь!» – это было последнее, что успел подумать. Появившаяся мысль погасла одновременно с сознанием и искрами из глаз.

Ничего не вижу… абсолютно ничего не вижу… полная темнота. И лёгкость во всём теле. Это что же получается, опять умер? Первый раз в землянке после попадания немецкого снаряда, и вот сейчас… Да, наверное, умер, а те голоса, что ловлю краем сознания, голоса ангелов. Но разве они говорят так хрипло, через слово поминая нечистого? Ад? Господи, но за что? Я же крещёный, тем более коммунист! Не шути так, Господи! Да святится имя Твое. Да приидет царствие Твое. Да будет воля Твоя, яко на небеси и на земли.

Знаю… там, наверху, уже построен коммунизм. Дай глянуть хоть одним глазком! Потом делай что хочешь! А лучше возьми в небесное воинство… даже рядовым! Молчишь, Господи? Хорошо, пусть будет ад, где одни фашисты, как рассудишь. Но учти – я их зубами грызть буду! У бесплотных душ есть зубы? У меня будут, обещаю!

Голоса всё громче. Знакомые голоса. Тучков? Разве он тоже погиб? И вроде бы ещё Бенкендорф. А с хрипотцой – прапорщик Акимов. Что же, вполне достойная компания. Хорошие люди, с такими хоть англичан бить, хоть Вельзевула с Люцифером раком ставить. И поставим, чего скромничать…

– Не извольте беспокоиться, Александр Христофорович. – Вот этот мягкий грассирующий баритон слышу в первый раз. – Современная медицина творит чудеса, не пройдёт и недели, как наступит улучшение.

Какая, к чертям, медицина? Я же умер.

– Вы уверены, доктор?

– Несомненно!

Ага, значит, всё-таки живой. А Бенкендорф разговаривает с врачом. Кстати, неизвестно что лучше – помереть или попасть в руки нынешних коновалов. И то и другое даёт практически одинаковый результат, но первое происходит менее болезненно.

– Я на вас надеюсь, Генрих Станиславович.

– Господа, доверьтесь опытному эскулапу. Перелом ключицы не настолько опасен, чтобы так беспокоиться! В столь юном возрасте кости срастаются очень быстро.

Кого он юношей назвал, скотина? На Соловки закатаю мерзавца! В Сибирь отправлю медведей лечить!

– Вполне доверяю, Генрих Станиславович, но и вы поймите… Ей ещё жить и жить. Каково девице с одной рукой?

Чего? Идиоты, кого девицей называете? Глаза разуйте, придурки – аз есмь царь!

– Александр Христофорович, понимаю ваше беспокойство и участие в её судьбе. Но оставьте сомнения, я не допущу, чтоб столь молодая и красивая особа превратилась в калеку. Господь такого не простит.

И это всё про меня? Это я молодой и красивый? Я – девица? Убью! На плаху! Всех расстреляю!

– Не только Господь, но и государь будет недоволен.

Уже нового императора назначили? Ну сейчас устрою… хм… женскую истерику со слезами и соплями? Где шпага? Где, чёрт побери, моя шпага?

Надо попробовать встать… Я ведь лежу? Наверное, лежу. От резкого движения в боку вспыхивает боль – туда прилетело штыком от… Погодите, но прилетело мне, а не какой-то девице. Разве… Сесть смогу? Получилось. И ушла темнота, уступив место ослепительному свету – упала мокрая тряпка, закрывавшая лицо. Зачем так с живым человеком? Ах да, помню стремительно приближающийся торец двери… Тряпка – примочка от синяков? Надеюсь, во всяком случае.

– Государь очнулся! – Радостный вопль прапорщика Акимова больно бьёт по ушам. Самого гвардейца почти не вижу, глаза ещё не привыкли к свету, и приходится их зажмуривать.

– Ваше Императорское Величество! Павел Петрович! – восторженно орёт Бенкендорф. – Вы живы!

Ага, называет по имени-отчеству. Значит, я не девица? А кто у нас тогда девица?

– Совсем оглушил, полковник. Зачем так громко кричать? – Недовольное ворчание помогает замаскировать растерянность и недавний испуг. – Чего переполошился?

– Так вы же целые сутки без сознания пребывали, государь.

– Врёшь.

– Истинный крест! Вот у доктора спросите.

Выкатившийся из-за спины Бенкендорфа лекарь похож на колобка с ножками, а физиономия излучает такую преданность и доброжелательность, что поневоле хочется быстрее выздороветь и больше не видеть эту слащавую морду. Не он ли меня девицей обзывал? Будущий доктор лесоповальных наук…

– Ваше Императорское Величество, позвольте выразить…

– Вон отсюда!

– Что, простите?

– К чертям всех врачей!

– Государь гневаться изволит, – перевёл Акимов и подтолкнул непонятливого к двери. – Вы, Генрих Станиславович, девицу ещё раз осмотрите.

Меня вновь сковало ужасом, бросило в холод и отпустило не сразу, оставив лёгкую слабость в коленях.

– Какую девицу, прапорщик?

– Лизавету Михайловну, кого же ещё? – удивился гвардеец. – Она в свою фузею тройной заряд забила, вот отдачей ключицу-то и сломало. Да вы не переживайте, государь, до свадьбы заживёт!

Вот оно как… А я, старый дурень, ни за что ни про что обидел хорошего человека, нашего милейшего эскулапа. Стыдно, Павел Петрович! Ей-богу, стыдно давать волю эмоциям и срывать зло на ни в чём не повинных людях. А излишне богатое воображение хорошо лечится бромом. И кое-кому требуется лошадиная порция.

Судьба-злодейка, видимо, решила покуражиться над несчастным лекарем от всей души – распахнувшаяся дверь сшибла беднягу Генриха Станиславовича с ног, отшвырнула к стене и вернула обратно, прямо под ноги ворвавшемуся в спальню генералу.

– Ваше Величество! – заорал тот с порога и, не обращая внимания на распластавшегося по полу доктора, бросился обниматься.

– Михаил Илларионович? – Я попытался отстраниться.

– Я! – Один глаз у Кутузова прикрыт чёрной повязкой, но второй сверкает опасным восторгом пополам с безумием. – Государь, нам нужно срочно поговорить наедине.

Совершенно не похож на Мишку Варзина. Или это не он? Попробовать какой-нибудь пароль?

– Наедине? Если только вы имеете сообщение о том, что утро красит нежным светом…

– Стены древнего Кремля! Блин! И от тайги до британских морей!

Крики сопровождались объятиями и похлопыванием по плечам. Нет, товарищ Варзин, так не пойдёт.

– Михаил Илларионович, посмотрел бы на тебя капитан Алымов.

– Ой, простите, Ваше Императорское Величество.

Прощения он просит… Мне после суток беспамятства сортир в первую очередь нужен, а не его извинения. Не то сейчас конфузия произойдёт…

– Оставьте нас, господа. Срочно оставьте, я сказал!

Варзин (или всё-таки Кутузов?) проводил взглядом покидающих спальню офицеров, и едва только закрылась дверь, произнёс:

– Уважают они тебя, Паша. Именно уважают, а не боятся. Смотри, чуть не строевым пошли!

Я ответил минут через десять, когда общее состояние организма пришло в норму, и уже не нужно было никуда торопиться. Разве что помыть руки в глубоком серебряном тазике.

– А ты, Миша, учись у них.

– Зачем?

– Затем, что с царём разговариваешь, пенёк вологодский! Смирно! Равнение на… Отставить!

– Так ведь я…

– Наедине, хочешь сказать, можно?

Кутузов (всё же Кутузов) засопел:

– Прошу простить, Ваше Императорское Величество.

– Не обижайся, Мишка, а? Хорошо? Представь, что мы – разведчики в тылу у фрицев. Или по минному полю идём… Неосторожный шаг, и… И если бы только сами подорвались.

– Есть кто-то ещё из наших?

– Они все наши, Мишка. Вся страна. И не знаю, кто нас сюда забросил – Бог, партия, марсиане… Не брошу, понял?

– Но причём же…

– При всём! Нет больше красноармейца Романова, совсем нет. Он остался там, под Ленинградом, в землянке. И Мишки Варзина нет. И не будет никогда!

– Почему?

– Да потому! Такого уже наворотили… и ещё наворотим!

– Но уже вместе, Ваше Императорское Величество?

– Очень на это надеюсь. И вообще – спасибо, Мишка. Спасибо, генерал!

Кутузов прошёлся по комнате, остановился. И спросил дрогнувшим голосом:

– Пусть нас нет… пусть мы погибли… Но это же мы? Другое время, другие враги, другая война. Но мы есть?

Что ответить?

– Мы есть, Миша. Другие, но есть. А война… Война та же самая – за Родину.

Документ 21

«От Санктпетербургскаго обер-полициймейстера.

Дан сей билет воздухоплавателю для производства полётов в Петербурге, Финляндской, Стокгольмской губерниях отставному боцману Матвею Котофееву.

1) С сим билетом ездить тебе самому в корзине, гондолой именуемой, с номером, на оной написанным.

2) Никому как билетом, так и номером не ссужаться под штрафом.

3) Иметь сменныя корзины настоящею желтою одною краскою выкрашенныя; одним словом, отнюдь чтоб кроме желтой никакой другой краски не было.

4) Зимою и осенью кафтаны и шубы иметь от обморожений на высоте.

5) Летом же маия с 15 сентября по 15 число рубахи иметь с белою и голубою полосой. Шляпу ж голубую.

6) Больше двух седоков отнюдь не возить под указным штрафом.

7) С высоты не плевать и седоков от того удерживать.

8) Над городами восторг матерно не выражать под штрафом.

9) Дворцовых и протчих знатных господ и иностранных министров экипажей и марширующей церемонии сверху ничем не забрасывать.

10) Плату за полёт брать с седоков наперёд, а тако же плату за мытьё корзины при их нежданной болезни.

11) Если седоки, которые тебя наймут везти, будут кричать или какия делать непристойности, то таковых от шуму унимать, ежели ж не будут слушать, то кидать их вниз на парашутном зонте изобретения господина Гарнерена.

Со онаго воздухоплавателя указныя пошлины за один шар сто два рубля взяты и в книгу по № 457 записаны.

Февраля 10-го дня 1805 года».

Глава 21

– Ты мне, Васька, баки-то не забивай! – Боцман Матвей Котофеев погрозил пальцем сидевшему напротив гренадеру и приложился к кружке. Крякнул от удовольствия, отёр пену с усов, и продолжил: – Ну где это видано, чтобы человек пули руками ловил? Ври, братец, да не завирайся.

– Правду говорю! – Собеседник моряка, приходящийся тому единоутробным младшим братом, понизил голос. – Знающие люди говорили: государь Павел Петрович английские пули прямо перед собой перехватывал и обратно кидал. Представляешь, Матюша, два батальона как не бывало, будто траву скосил!

Как Василий ни старался, но за соседним столом расслышали его рассказ. Что поделать, если во время осады кабак является одним из немногих мест, где можно скрасить скуку между неприятельскими приступами.

– Пули – это мелочь, – со знанием дела заметил кто-то из сидевших неподалёку моряков. – Я вот собственными глазами видел, как во вчерашней вылазке Его Императорское Величество самолично три фрегата сжёг.

– Восемь, – поправил Котофеев.

– Так шведские не считаются. Какие же они фрегаты? Так, корыта с мачтами.

– Всё равно посчитать нужно.

– Нельзя, – не соглашался моряк. – Противник совсем негодящий. Мы им, значится, мину под самую крюйт-камеру крепим, а там даже часовых на палубе не выставили. Так и дрыхли до самого взрыва! Не, не вояки.

Матвей, не принимавший участия в ночной вылазке, поинтересовался:

– Вы мины-то гвоздями приколачивали?

– Зачем? Архимедовым винтом прикрутили, шурупом называемым. Небось тому Архимеду теперь орден выйдет – голова!

Вздохнули дружно, завидуя неизвестному остроуму. И было отчего вздыхать: по слухам, любое изобретение, идущее на пользу или прибыль государству, приносило придумщику личное дворянство. Мало того, это самое дворянство при желании можно было в любой момент обменять на звание вольного государева хлебопашца с причитающимся к оному земельным наделом в губерниях за Уралом.

– Голова, – согласился Матвей. – Почти как у меня.

– Ты-то здесь с какого боку?

– Вот скоро увидите! – Боцман улыбнулся своим мыслям. – Ежели завтра нужный ветер будет… Подождём малость?

Финский залив. Форт «Рисбанк». Полдень следующего дня.

А я тоже ждал, хотя бурлящая энергия требовала выхода. Терпение, Павел Петрович, и только терпение. И не стоит завидовать занятым людям – сам определил каждому фронт работы. И себе тоже сам. Вот и сиди теперь, жди у моря погоды в самом прямом смысле. Скучно, но куда деваться?

А так, конечно, вроде все при деле. Иван Петрович Кулибин здесь же, в Кронштадте. Не в самом городе, конечно, а увязался за мной. Именно ему и претворять в жизнь бредовую идею, предложенную боцманом Матвеем Котофеевым. Зная изобретательность и пытливый ум нашего графа, надеюсь на успех с большой долей вероятности.

Военного министра Аракчеева нет, и не увидим ещё долго – в тот злополучный день излишне ретивые гренадеры сломали ему руку. Правда, это не помешало Алексею Андреевичу принять участие в последующей схватке, где он и получил штыком в бедро. Очевидцы рассказывали, будто разъярённый граф забил обидчика насмерть одной только здоровой ногой, но верится с трудом. Как же он тогда стоял? Врут, наверное.

Бенкендорф в Петербурге. Нет, не отдыхает, совсем наоборот – занимается прочёсыванием города, вылавливанием прячущихся по подвалам и чердакам недобитков и отделением плевел от козлищ. Совершенно верно, были и такие, что встречали англичан хлебом-солью и распростёртыми объятиями. Теперь пусть попробуют Александра Христофоровича обнять. Кстати, в задачу гвардейцев входит не только поиск врага внутреннего и внешнего, но и активное использование найденных на расчистке столицы от баррикад и завалов. Не умирать же беднягам с голоду в ожидании суда, а так хоть на похлёбку заработают.

Кутузов тоже занят. Я, оказывается, присвоил ему звание фельдмаршала ещё весной, но забыл подтвердить это соответствующей бумагой. Но в ту ночь, проведённую за коньяком и разговорами о прошлом, которое, скорее всего, не станет будущим, Михаил Илларионович напомнил. Вообще забавно было наблюдать, как сквозь хитрую и циничную натуру опытного военачальника и царедворца то и дело проглядывала святая простота Мишки Варзина. И умудряются как-то уживаться вдвоём в одной голове! Зато и должность им определил тоже на двоих – пусть командуют всеми сухопутными войсками, подчиняясь напрямую только императору. И всё, пропал старый друг, целиком окунувшись в новые заботы, даже предстоящее сражение с английским флотом его не интересует.

Зато неприятельскими кораблями живо интересуется другой человек. Причём не с точки зрения их боевого применения, а исключительно с коммерческой. Гавриилу Романовичу Державину поручено произвести точный подсчёт понесённых нами потерь, оценить их в материальном выражении, не принимая во внимание какую-либо амортизацию, и озвучить сумму компенсации, которую необходимо истребовать с Англии и Швеции. Сомневаюсь, конечно, что Туманный Альбион требование хотя бы заметит, не то что удовлетворит, но уж Стокгольм расплатится за всё сполна! Заранее сочувствую, но, увы, не смогу ограничить полёт творческой мысли поэта.

– Тридцать пять сажен по два с полтиной… да помножить на… и отнять восемь… – бормотал Гавриил Романович, разглядывая эскадру в подзорную трубу. – Да и то если не сгорят… Ваше Императорское Величество, кругом одни убытки!

– И что же?

– А нельзя ли хоть что-нибудь захватить неповреждённым? Иначе стоимость дров никак не компенсирует затраты на…

– Экий вы меркантильный, господин Державин. – Кулибин, копавшийся неподалёку в механизме самого странного вида, укоризненно покачал головой. – Вдруг ничего не получится?

– У вас?

– Вот только давайте обойдёмся без лести, Гавриил Романович. – Механик вздохнул и оглянулся на обвисший конус ветроуказателя. – Посвежело бы скорей, что ли.

Нужный ветер задул только к обеду следующего дня. Но перед этим корабли неприятельской эскадры предприняли попытку обстрела укреплений. Скорее даже обозначили её, чем действительно бомбардировали. Так, бросили около полусотни ядер, получили в ответ сбитую мачту у «Дифайянса» и небольшой пожар на «Элефанте», а затем ушли – легли в дрейф вне досягаемости наших пушек. Что-то господин Нельсон совсем решительность потерял. Или собирается бросить безнадёжное предприятие, опасаясь удара с тыла от переброшенного на Балтику Черноморского флота? Если так, то сэр Горацио глубоко неправ – я хоть и слыву немного сумасшедшим, но не настолько, чтобы посылать Ушакова в сомнительную экспедицию вокруг Европы с непредсказуемыми итогами. Сами отобьёмся как-нибудь… с Божьей помощью. Да, вот она сейчас совсем не помешает.

– Шибче, шибче качай! – Кулибин покрикивает на помощников, мехами нагоняющих горячий воздух в огромный полотняный шар. – Пошевеливайтесь!

Боцман Котофеев, предложивший всю эту авантюру, в ответ весело скалит зубы и сильнее нажимает рычаг. Пускай посмеётся, скоро плакать будет. Шёлк на одноразовый аппарат пожалели, а промазанная рыбьим клеем тонкая льняная ткань гораздо тяжелее и расправляется неохотно, так что качать и качать, пока руки не отвалятся. Наполнилось хоть немного? Вроде поднимается потихоньку…

Я не вмешиваюсь в процесс. В моём представлении воздухоплавание – это самолёты, а тут… рахитичный аэростат заграждения. Но что-то же должно получиться?

– Пошла родимая! Какого… и кто… мать? – Кулибин в своей стихии и некоторыми выражениями смог бы вогнать в краску даже лошадь.

Удивительно, но так его понимают лучше – помощники бросили качать меха и надели горловину приподнявшегося над землёй шара на трубу, идущую от большой железной печки. Граф, не доверяя никому, лично шурует в топке длинной кочергой.

– Крепи верёвки! Осторожней, идолы!

Через полтора часа надувшийся пузырь рвётся вверх так, что швартовые концы, удерживающие аппарат от преждевременного старта, натянуты и гудят не хуже струны. Иван Петрович обращается ко мне, от избытка чувств перейдя на крик:

– Командуйте, Ваше Императорское Величество!

Не сказать ли подходящую случаю речь? Наверное, не стоит, а то, не приведи Господь, ветер за это время переменится. Обойдёмся, пусть потомки сами для своих учебников исторические афоризмы придумывают.

– Отпускай!

По канату ударил топор, и шар взмыл в небо, потянув за собой несколько привязанных бочек. Кроме них поднималось ещё кое-что.

– Дёргай! – заорал Кулибин. – Лебёдки держите! Отцепились?

– Седьмой застрял!

– Давай ещё раз, ну?

– Есть, Ваше Сиятельство!

Кто-нибудь в детстве запускал воздушных змеев? Красивое зрелище, я вам скажу. Особенно когда их два десятка, все здоровенные, покрашенные яркими красками… Грязные английские паруса на этом фоне никак не смотрятся.

Боцман выглядел довольным:

– А я говорил, что получится! Второй и восьмой ещё стравите, черти! Что, не видите, отстают от всех?

– И последний, – с беспокойством сказал Кулибин, наблюдая, как поднятые шаром змеи утягивает в сторону вражеской эскадры. – Ну что, государь, скоро начнём?

– Тебе виднее.

Эх, нет во мне таланта товарища Шпанова, чтобы достойно описать дальнейшее. Сначала механическая гильотинка с часовым заводом перерезала что-то, держащее чего-то ещё (даже не знаю, что именно, так как заумные объяснения Ивана Петровича толком не понял), и бочки взорвались в воздухе, пролившись огненным дождём в опасной близости от английских кораблей. Промахнулись… Не больно-то и хотелось! Следом посыпались снаряды со змеев. На каждом было по десятку, и почти все раскалывались от удара об воду, оставляя большие горящие кляксы, сносимые ветром к эскадре Нельсона.

Державин, явившийся продолжать подсчёты, возмутился:

– Вы же всё сожжёте!

– Может быть, чего останется, – пожал плечами Кулибин.

– Нет, они уходят! – Гавриил Романович отнял от глаза подзорную трубу и посмотрел на меня с обидой ребёнка, которому посулили новую дорогую игрушку, но обманули. – Они же уходят, Ваше Императорское Величество!

– Вот и замечательно. Неужели вы ждали чего-то другого?

– Но как же? Но зачем тогда всё это? – Главный фискал Российской империи показал рукой на лебёдки, на дымящую печку, на небо, в котором исчезал наш воздушный шар. – Разве не для того, чтобы вынудить к капитуляции? Просто прогнать?

– Сражения, дорогой мой Гавриил Романович, выигрываются не фокусами, а… – Тут я запнулся, не в силах подобрать слово.

– Но всё же – зачем?

– А как Александр Васильевич Суворов говорил? Удивил – значит победил!

– Мы удивили?

– Разве не заметно?

Корабли, окутавшиеся парусами, спешили поскорее уйти от расплывшегося по воде огненного пятна. Некоторые так торопились, что сталкивались, а особо невезучие сцеплялись снастями, вызвав одобрительные крики со стороны наблюдающих за бегством русских моряков и артиллеристов.

Это хорошо, но где же оно? Нет, не так – ОНО! И почему эти деревянные корыта такие медлительные? Впору самому бежать по волнам, подобно героине Александра Грина, и подталкивать англичан со шведами в корму. Или пинками подгонять. Ну… ну где же?

И тут же, будто отвечая на неслышный вопль, у борта одного из шлюпов поднялся столб воды и облако густого белого дыма. Жалко на такую мелочь тратить… Ага, второй, на этот раз линейный корабль. «Сент-Джордж», кажется. И ещё… Нет, не зря поставили на кон последний рубль, потратив почти все запасы пороха. Зато теперь фарватер Южного канала на пути отступления неприятеля напоминает тарелку с пельменями. Ну да, обыкновенные морские мины, изобретённые черт знает когда и черт знает кем. Взрываются, правда, через раз, но в данном случае качество компенсировали количеством – были старые запасы, так и не установленные в мирное время по обыкновенному разгильдяйству, новых добавили. Кулибин с Ловицем над начинкой тех и других немного поколдовали, вот и набралось. Это не Финский, это мой залив, и что хочу с ним, то и делаю! И незачем всякой сволочи по нему плавать! Плавать, господа ревнители морских традиций, именно плавать.

– От флагмана отвалил баркас, Ваше Императорское Величество, – доложил боцман Котофеев. – Сей же час пристанут. Прикажете расстрелять?

– Это всегда успеется. А что за баркас?

– Шестивёсельный. А ещё там офицер с белым флагом.

– Никак капитулировать собрались? Экие проказники! – Я посмотрел на Кулибина. – Сходил бы, Иван Петрович, узнал, что им надобно.

– А если они не захотят со мной разговаривать?

– С целым графом?

– Ну и что? К царю же едут, а не к графу.

– Да откуда же узнали, что я тут?

Механик ткнул пальцем вверх:

– А штандарт чей висит?

По уму самому бы поговорить, но, боюсь, не удержусь и прикажу повесить парламентёров на ближайшем столбе. Это только внешне выгляжу спокойно, пристойно, иногда даже весело, но внутри кипит скопившаяся злость и требует выхода. Срывать её на своих? Хватит, было уже такое и едва не закончилось апоплексическим ударом табакеркой в висок. Хотя там и других причин куча, но именно эта послужила поводом и моральным оправданием для многих заговорщиков. Нет, свои, они и есть свои, их нужно любить, холить и лелеять. В определённых пределах, разумеется.

– Ну? – Под требовательным взглядом Кулибин поёжился, тяжело вздохнул и ушёл. – Давно бы так.

Отсутствовал граф долго, видно, дожидался, пока англичане причалят, но через час вернулся с самым виноватым видом:

– Англичане отказываются разговаривать со мной, государь, и просят вашей аудиенции.

– Так сюда приведи.

– Я звал.

– И что?

– Не идут, боятся. Даже на берег не вылезают.

Угу, мне бы тоже на их месте было страшно вылезать – парламентёры, конечно, лица неприкосновенные, но по недавнему указу любой англичанин, ступивший на землю Российской империи, объявлялся вне закона. Вооружённый считался разбойником и подлежал немедленному уничтожению, а безоружных нужно было отправлять в суд, где они получали по десять лет исправительных работ. В зачёт срока шло только рабочее время… Сурово, но… но справедливо.

Ладно, этих придётся отпустить. В смысле, пропустить беспрепятственно ко мне и дать потом уйти, так как пойти самому – урон государственному престижу.

– Гавриил Романович, у тебя бумага и чернила с собой? Ага, вижу, что есть. Выпиши англичанам пропуск.

– А как его писать?

– Кто у нас здесь писатель? Как хочешь, так и пиши.

Державин кивнул и зачеркал пером по листу, иногда в поисках вдохновения почёсывая затылок. Через несколько минут закончил, улыбнулся и прочитал вслух:

Преотвратнейшим канальям

Обещает государь,

Что сегодня не повесит,

Не сошлёт в Сибирску даль.

Даже на кол не посадит,

Не велит четвертовать,

Чтобы впредь премерзки твари

Зареклись бы воровать.

Пусть идут, не тронем вовсе,

Нам сие невместно есть.

И живыми взад отпустим,

В том порукой – царска честь!

– Изрядно, Гаврила Романович! – Восхищённый Кулибин изобразил рукоплескание. – Только вот поймут ли?

– Как хотят, так пусть и понимают, – отмахнулся Державин. – Изволите поставить подпись, Ваше Императорское Величество?

Признаюсь, ожидал более представительных парламентёров. Там что, адмиралы закончились? Или эти помоложе и, соответственно, понаглее будут? Англичанин смотрит с вызовом, будто делает одолжение присутствием, козёл душной… Швед, наоборот, глаза прячет. Ну да, он же представитель недавнего союзника, предательски ударившего в спину. Такое трудно простить, и на его месте любой будет чувствовать себя неловко.

Оба хорошо говорят по-русски. Только слова плохие…

– Ваше Императорское Величество, мы не уполномочены вести разговоры о капитуляции. Напротив, нам приказано потребовать обеспечить беспрепятственный выход кораблей эскадры из Финского залива.

– Так идите, я не держу.

– Но фарватер заминирован вопреки всем правилам ведения цивилизованной войны!

– У нас разве война? Не знал…

– И тем не менее мины нужно убрать, иначе…

Так… становится любопытно!

– И что же иначе?

– В случае отказа адмирал Нельсон намерен атаковать форты и сам Кронштадт.

– Здрасьте! А не этим ли самым вы занимались последние три недели? Или за это время атаковалка выросла? Так укоротим под корень!

Нет, не понимают иноземцы русского юмора. Спорить пытаются:

– Адмирал всегда держит слово!

– Я тоже держу, господа. А мои условия таковы: в случае безоговорочной капитуляции сэра Горацио ожидает всего лишь расстрел, вешать не буду, обещаю. Остальным предстоит суд, скорый и справедливый.

– Считаете наше положение безвыходным, Ваше Императорское Величество? – Англичанин выговаривал слова медленно, видимо, сомневался в моих умственных способностях.

– Отчего же безвыходным? Выходы есть… и не через все из них выносят вперёд ногами. Первый я вам подсказал, остальные можете попытаться поискать сами. Впрочем, самый простой – повеситься самостоятельно.

– И это пожелание будет передано сэру Горацио.

Господи, как же они мне надоели!

– Иван Петрович, проводи гостей до баркаса. Иван Петрович? – Не понял, а куда подевался Кулибин?

– Тут я, государь! – Механик явился будто из-под земли и всем видом напоминал обожравшегося сметаной кота. Только не той сметаной, что угостила внезапно расщедрившаяся хозяйка, а ворованной из соседского погреба с риском для жизни. – Звали, Ваше Императорское Величество?

Явно что-то задумал, если перешёл на официальное титулование. И ни в одном глазу совести. Выпытывать, где был, не буду – мало ли в чём признается, а так ни о чём не знаю, и совесть спокойна. Слово, опять же, держать надо. А сам Иван Петрович не проговорится – кремень, не человек.

Сопровождающий механика юнга не таков – дай волю, всё разболтает. Причём не по злому умыслу, а от общего восторженного состояния. Это замечательно читается по лицу, даже не нужно быть опытным физиономистом. Не знавшие бритвы щёки важно надуты, крохотный нос задран вверх, чувство владения великой тайной распирает грудь и прибавляет росту… И терзают смутные сомнения: будто бы видел этого юнца ранее, но тогда он выглядел много старше и вроде был гусаром. Почему сейчас в морской форме?

– Граф, отведи парламентёров восвояси. И чтоб живыми, слышишь?

– Разве можно иначе? – В голосе Кулибина ненатуральное удивление и неискренняя обида. – И в мыслях ничего такого не держал, государь.

– Не рассуждать!

– Так точно!

– Молчать!

– …

– Что?

– …

– Ах да, молчать не обязательно. Выполнять!

Юнга съёжился от строгого окрика, предназначенного вовсе не ему. Трусоват? Или тут естественная робость храбреца и удальца пред начальственным взором? Сам, помнится, не любил…

– Кто такой будешь?

– Юнга дивизии Синего флага Денис Давыдов, Ваше Императорское Величество!

Документ 22

«23 сентября 1817 года, г. С.-Петербург.

Милостивый государь! По совету некоторых моих знакомых и разсчитывая на ваше снисхождение, я решился доставить к вам двадцать экземпляров “РПК”, что есть “Ручной пулемёт Кушапова”, изготовленного мною для нужд морской пехоты и пластунских подразделений. Следовало бы мне сперва спросить о том вашего позволения, но как дело идет к зиме и пароходы совершают уже свои последние рейсы, то я и прошу вас извинить мою поспешность ради этой причины.

Желание мое, не согласитесь ли вы взять прилагаемые экземпляры на рассмотрение Высочайшей Комиссии, а несколько из их числа переслать в действующие дивизии на Багдадском и Мосульском направлениях с намерениями провести испытания в полной мере? Я соглашусь на все условия, какия только вам угодно будет предложить мне; и весьма одолжите, если соблаговолите поддержать ходатайство о моём вступлении в действующую армию.

Если вы не прочь от моего предложения, то я вас попрошу уведомить меня, могу ли я впредь посылать к вам оружие моего изобретения, изготовленное на Пожвинском заводе, и взамен получать от вас патроны к нему из фабрики княгини Лопухиной.

Покорнейше вас прошу почтить меня вашим уведомлением, и примите уверение в совершенном уважении преданнаго вам.

Г.К. Кушапов

P.S. Мой адрес: г-ну Габдулле Кушановичу Кушапову, управляющему завода Бр. Воронцовых в Пожве, в Перми, дом Кушапова, № 42».

Глава 22

Петербург. Михайловский замок. Две недели спустя

Нельсон так и не решился атаковать форты и отдал приказ к отступлению. Красиво они уходили – сквозь взрывы и грохот мин, сквозь поднимающиеся к небу водяные столбы. При всей подлости, лицемерии и заносчивости англичан, в храбрости им не откажешь. Хотя и пустили впереди себя шведов, но тут уж традиции – въезжать в рай на чужом… хм… На сей раз тоже получилось, причём в буквальном смысле. А уж в рай или в ад, не мне решать. Да и чёрт с ними.

Прорвавшихся встречали канонерские лодки, ещё перед постановкой минного поля пробравшиеся вокруг Котлина мелководным Северным каналом. И набросились, подобно собачьей своре на подраненного охотниками волка с предсказуемым результатом. Из двух-трёх десятков ракет с греческим (он же кулибинский) огнём хоть одна да достигала своей цели. В худшем случае… потому что чаще попадало не менее четырёх.

Чёртов граф! Ведь клепал реактивные снаряды, невзирая на прямой запрет и отсутствие финансирования. Где взял денег? Накажу старого хрыча и не посмотрю, что победителей не судят, по особому совещанию пойдёт. И стоимость канонерок, большинство из которых загоралось после первого же залпа, тоже оплатит из собственного кармана.

Из-за пожаров, кстати, нескольким супостатам удалось удрать. В том числе флагманскому кораблю с Нельсоном на борту. Жалко… Но, видимо, судьба припасла сэру Горацио крепкую намыленную верёвку, поэтому упорно хранит своего баловня от остальных неприятностей. Ладно, что же теперь, подождём… пеньки и мыла в России много.

Я так и не узнал, почему Кулибин провожал парламентёров с таким довольным, пополам со злорадством, лицом. Сам граф молчал, а англичанин со шведом наверняка сейчас кормят рыб на дне Финского залива и не смогут открыть тайну Ивана Петровича. Не хочет, его дело.

Всё это произошло две недели назад. Господи, как быстро летит время! Вот так не успеешь оглянуться, а уже умирать пора. А нельзя, столько ещё не сделано, сколько ещё не отомщено! Ты только не мешай, Господи, если помочь не в силах, уж дальше я сам как-нибудь справлюсь.

Жизнь потихоньку входила в мирную колею. Петербург зализывал раны, оплакивал погибших, чествовал героев и ожидал известий от нашего Балтийского флота, отправившегося в Стокгольм с ответным недружественным визитом. Он вышел в море на следующий день после бегства англичан и представлял довольно грозную силу, а если учесть, что к нам присоединились жаждущие крови предателей датчане…

Одновременно с морской операцией в Финляндию вошла армия Кутузова, поддержанная вновь образованной добровольческой дивизией, состоявшей преимущественно из поляков. Поставленный над ними генерал Багратион поначалу всеми силами отказывался от назначения, ссылаясь на полную невозможность обеспечить боеспособность волонтёров на должном уровне. Но Петру Ивановичу пришлось смириться… тем более что его солдат подразумевалось использовать в первую очередь как трофейные команды. Ну и заодно как громоотвод для недовольства местного населения.

Михаилу Илларионовичу, ввиду приближающейся зимы, не требовалось совершать чудеса героизма – всего лишь нависнуть над Швецией дамокловым мечом. В первоисточнике, правда, он над головой нависал… тут же, если посмотреть на карту, больше похоже на откляченную задницу. И коли риксдаг не склонен к французской любви, то поневоле пошлёт войска для парирования возможной угрозы с тыла. А мы… мы пока с фасадной части поработаем.

В самой России тихо – народ затаил дыхание в ожидании плюшек и плюх. Тут уж кому что достанется. Произошло несколько крестьянских бунтов, причём с одним из них случился полный конфуз: из-за проклятых англичан как-то упустили из виду братьев Воронцовых, и оба успели записаться на службу в штрафной батальон, поэтому наспех подготовленное народное возмущение превратилось в сущий балаган, которым, впрочем, все участники остались довольны. Мужики получили вольную с землёй в аренду, а новоявленные штрафники – гарантию личной неприкосновенности на всё время службы. Думается, их теперь и на пенсию никогда не выгнать.

Крепостное право я так и не отменил. Честно говоря, просто испугался последствий. Объявлю всех вольными, а дальше что? Все станут счастливы? Единственное, что сделал, это издал указ, по которому владеть крестьянскими душами разрешается только отслужившим в армии или во флоте не менее пятнадцати лет и вышедшим в отставку в чине не ниже майорского. Но даже этого оказалось достаточно уже для дворянских волнений – некий тамбовский дворянин Антонов произнёс в тамошнем Благородном собрании зажигательную речь, уличавшую Александра Христофоровича Бенкендорфа в подмене настоящего императора на фальшивого, сколотил отряд из восторженных недорослей и ушёл в леса, намереваясь скопить силы и двинуться на Петербург во главе Третьего народного ополчения. Курьёз послужил немалой забавой и поводом к частым тренировкам тамбовского гарнизона: солдаты, отправлявшиеся против бунтовщиков, имевших одно только холодное оружие, стреляли из ружей горохом и крупной солью. Оперетка, одним словом. Чистая оперетка!

Дела в Европе обстояли немного хуже: неприятно оживилась Австрия, из Парижа доносили о полном уничтожении египетской армии Наполеона, так и не дождавшейся нашей помощи. Буонапарте, говорят, негодовал по поводу отказа русского царя, то есть моего отказа, поставить пушечное мясо для la bеllе Francе. Врёт, скотина, как сивый мерин. Я разве отказывал? Наоборот, целиком и полностью согласен был – на определённых условиях. Моя ли в том вина, что на выполнение этих условий у французов банально не хватило денег? Жмоты!

А в остальном всё тихо и спокойно – ждём известий из Стокгольма. Да, чуть не забыл… На свадьбе Фёдора Толстого и Лизаветы Лопухиной, будучи изрядно подшофе, вместо «горько» кричал «Гитлер капут!» На следующий день в Петербурге и окрестностях арестовали одного Гидлера, двух Хитлеров, нескольких Гитлевичей, неизвестно отчего – Булгакова, и, наконец, сенатора Хитрово. Потом, правда, разобрались и отпустили с рекомендацией сменить фамилию, особенно последнему.

– Павел! – Голос императрицы за спиной заставил вздрогнуть от неожиданности и спрятать за голенище сапога неосмотрительно оставленную на столе фляжку. – Ты опять грустишь в одиночестве?

– Дорогая! – Стараюсь не дышать в сторону Марии Фёдоровны. – Душа моя, я вовсе не грущу, а работаю с бумагами.

– Вот именно, Павел. Всё время работаешь, работаешь, работаешь, и никакой личной жизни.

– Личная жизнь? Солнце моё, если что-то и было раньше… Сама знаешь прекрасно – ты умнее и красивее всех этих прости… хм… фрейлин.

– Возможно. – Императрица улыбается нехитрой лести. – Но разве разговор об этом?

– А разве нет?

– Вот видишь, ты так заработался, что… Всё, бросай бумаги, нам необходимо развеяться.

– Каким образом?

– Мы пойдём в народ.

– Э-э-э…

– Нынче вечером в салоне у Вяземских Гавриил Романович Державин представит новую поэму, посвящённую героическим защитникам Петербурга. Ты обязательно должен присутствовать.

– Но удобно ли будет?

– Поедем инкогнито, всего лишь со взводом конвоя.

Ну что же, если женщина просит поэтический вечер, она его получит. А спорить… увольте.

Пять часов спустя

– Лизонька, ты теперь замужняя дама, не забывай об этом!

– Матушка, вы напрасно беспокоитесь! – При выходе в свет Лизавете Михайловне Толстой, в девичестве Лопухиной, пришлось оставить домашнее «ты» и обращаться к матери исключительно на «вы». – Разговоры о нарядах давно вышли из моды, и обсуждение преимуществ казнозарядного оружия пред заряжаемым с дульной части не может считаться дурным тоном.

– Но твои неприличные жесты…

– Матушка! – возмутилась Лиза. – Как вы могли такое подумать? Я объясняла княжне Куракиной порядок подготовки к стрельбе штуцера старого образца!

– Значит, это…

– Ну конечно же, подразумевался шомпол, а не то, о чём вы подумали.

Дарья Алексеевна мило покраснела:

– Ни о чём и не думала.

Лизавета Михайловна поправила повязку, поддерживающую повреждённую в бою руку, проследила, чтобы та не закрывала Георгиевский крест на груди, и улыбнулась в ответ:

– А отец Николай такой мужественный!

– Ты это к чему?

– Да просто к слову пришлось. Он здесь, кстати.

– Где? – Лопухина-старшая вскинула голову, оглядывая залу, но тут же опомнилась. – Ах ты проказница!

Лиза, смеясь, убежала, а вниманием Дарьи Алексеевны завладела подошедшая хозяйка салона. Вид Зинаиды Петровны говорил о крайней её взволнованности и озабоченности.

– Мне только что сообщили, будто сам государь намеревается приехать суда! Боже мой, Дарья Алексеевна, я боюсь!

Лопухина удивлённо подняла брови:

– Кого?

– И кого, и чего… Всего боюсь.

– Павел Петрович в высшей степени добрейший человек, Зинаида Петровна, но если вы чувствуете за собой какую-нибудь вину…

– Вам хорошо говорить. – Вяземская готова была расплакаться. – Ведь фабрика по выделке патронов и ракет, куда вложены ваши средства, куда как ближе государю, чем мои суконные мануфактуры.

– Ну полно… Вот возьмите Нарышкиных, те вообще намерены заняться перевозкой грузов по рекам.

– Как так? – От удивления у Зинаиды Петровны пропало всякое волнение. – Но это же неблагородно!

– А механика?

– О, механика – шарман!

– Вот! – Лопухина со значением улыбнулась. – Кирилл Ильич после ареста и суда три месяца ходил в бурлаках, и мысль там ему явилась – устроить судно с паровой машиной, чтобы сама гребло и другие за собой тянула. Представляете, десять тысяч пудов одновременно?

– Да ну? – восхитилась хозяйка салона. – Это совсем другое дело! Паровая машина – тоже очень благородно! Вы не знаете, Дарья Алексеевна, в Швеции их применяют? Если привезут трофейные, я бы купила сразу две.

– Тоже для судов? В Англии, говорят, уже начали ставить.

– Ах, не упоминайте этих мерзавцев! – Зинаида Петровна, муж и старший сын которой оказались вовлечены в мартовский заговор и погибли в Ревельском сражении, резко переменила настроение.

– Простите…

– Пустое, я почти привыкла… Пойдёмте лучше к роялю. Вы слышали, какой у красногвардейского священника чудный баритон?

– Нет, – ответила Лопухина и почему-то опять покраснела.

– Как, вы пропустили такое несказанное удовольствие? Возмутительно и непростительно! Ничего, ещё не поздно исправить досадное упущение. – Вяземская взяла Дарью Алексеевну за руку и чуть ли не силой повела к роялю. – Отец Николай, где же вы? Кто обещал нам исполнить новый романс? Обманывать дам нехорошо!

Капитан Тучков лично вывел к инструменту упирающегося священника и поклонился:

– Гвардия никогда не отказывается от своих обещаний, мадам! Он конечно же споёт, давайте попросим! Есть желающие аккомпанировать?

Таковых оказалось слишком много, и Александр Андреевич, дабы никого не обидеть, сел за рояль сам. Пальцы, с одинаковой нежностью умевшие ласкать шпагу и женщин, пробежались по клавишам. Отец Николай нервно сглотнул и выдохнул, глядя Дарье Алексеевне прямо в глаза:

– Я исполню… прошу простить, это не моя песня. Его Императорское Величество напевал как-то раз, вот я и…

– Пойте! – попросила Лопухина, не отводя взгляда.

– Хорошо… тогда…

Дрогнули струны. Капитан явно знал мелодию заранее – заиграл сильно и уверенно.

Не жалею, не зову, не плачу,

Все пройдет, как с белых яблонь дым.

Увяданья золотом охваченный,

Я не буду больше молодым.

Затихли голоса в зале. Лицо Дарьи Алексеевны застыло в недоумённом напряжении, и только одни глаза требовали: дальше!

Ты теперь не так уж будешь биться,

Сердце, тронутое холодком.

И страна березового ситца

Не заманит шляться босиком.

Дух бродяжий, ты все реже, реже

Расшевеливаешь пламень уст,

О моя утраченная свежесть,

Буйство глаз и половодье чувств!

Тихо вскрикнула Зинаида Петровна, когда сжавшиеся непроизвольно пальцы Лопухиной стиснули ей руку. Державин, пробиравшийся от дверей к роялю, уронил на пол толстый альбом, откуда разлетелись листы с неровными стихотворными строчками.

Я теперь скупее стал в желаньях.

Жизнь моя? Иль ты приснилась мне?

Словно я весенней гулкой ранью

Проскакал на розовом коне.

А женские глаза напротив, кричали: «Нам ничего не приснилось!»

Все мы, все мы в этом мире тленны,

Тихо льется с кленов листьев медь…

Будь же ты вовек благословенно,

Что пришло процвесть и умереть.

Рояль смолк с последним звуком песни. Дарья Алексеевна подошла к священнику и мягко положила руки на плечи:

– Не нужно умирать… Нам ещё жить и жить… нам…

– Нам?

– Да.

– Это ответ на все вопросы?

– На все.

Зинаида Петровна Вяземская, до глубины души поражённая вопиющим нарушением пристойности, оглядела залу в поисках поддержки:

– Это возмутительно! – И тут же поправилась, увидев стоящего в стороне императора Павла Петровича. Улыбающегося императора! – На самом деле возмутительно: никакие условности не должны препятствовать соединению любящих сердец!

Ещё час спустя

Вот так неожиданно ко мне пришла слава великого поэта. Сколько ни отнекивался, объясняя, что стихи написаны ротмистром Сергеем Есениным, к сожалению, рано ушедшим из жизни, но никто так и не поверил. Все сдержанно, боясь попасть в опалу из-за грубой лести, хвалили, говорили о большом вкладе в развитие русской изящной словесности, о неоценимом… К чертям! Какой вклад, если Державин бросил альбом со стихами в камин? А если совсем литературу оставит? Самому вдохновлять будущих поэтов?

Единственно хорошо: отношения отца Николая и Дарьи Алексеевны наконец-то прояснились. А то доверить пост обер-прокурора Священного Синода неженатому человеку совершенно невозможно, а руководство церковью и руководство церкви необходимо укреплять, причём срочно.

Вообще была поначалу мысль избрать Патриарха, но немного подумав, от неё отказался. Не может быть в партии двух лидеров, правильно? Спросите, причём тут партия? А вы приглядитесь, прежде чем спрашивать. Иерархия, дисциплина, ячейки в виде приходов, взносы… Готовая партия и есть – хоть Царство Небесное на земле строй, хоть коммунизм. Существует, правда, опасность зарождения комчванства… не сейчас, в будущем. Но мы же большевики-интернационалисты, не так ли? Это к тому говорю, что есть у моей партии серьёзный конкурент, который и не даст расслабиться. Понимаете, о ком?

Ладно, что мы всё о делах и о делах? Кто обещал поэтический вечер? Где Державин с его поэмой? Ах да, поэма в камине… но это же не повод молчать?

– Гавриил Романович, теперь твоя очередь.

– Государь, мне, право слово, неудобно.

– Это почему?

– Осознавая всю ничтожность потуг… И вообще, я принял решение навсегда оставить поэтическую стезю.

– А если Родина прикажет?

– Родина?

– Император.

– Тогда придётся подчиниться.

– Считай, что приказ уже получен.

Беда с этими талантами! Ей-богу, легче сражение выиграть, чем успокоить обидчивого и ранимого писателя. Ну чисто дети!

Державин вышел к роялю и прокашлялся:

– Дамы и господа! Друзья мои! Извините, читать буду по памяти, так что, может быть, чего-нибудь и позабуду. Не судите строго скромного пиита.

Горит Восток зарёю новой.

На перекрёстках, площадях

Грохочут пушки. Дым багровый

Родит смятение в умах,

И на врага наводит страх.

Полки ряды свои сомкнули.

На крышах залегли стрелки.

Летят кулибинские пули,

Нависли хладные штыки.

Гонимы англами к победам,

На баррикады рвутся шведы,

Шотландцы строем в бой летят.

Все чужеземные язЫки

Под пушек рёв, под звук музЫки

Своё стремление крепят

Служить владычице морей.

Но стойкость русских егерей

Для англов – слово роковое.

Гремит, пылает тут и там.

Но явно счастье боевое

Служить уж начинает нам.

Огнём небесным супостаты

Поражены. И сожжены.

Вгоняет вражеских солдатов

Во прах могучий бог войны.

Тесним мы англов рать за ратью;

Темнеет слава их знамён.

И бога браней благодатью

Наш каждый шаг запечатлён…[3]

Вместо эпилога

– Поберегли бы себя, Александр Фёдорович. – Капитан Ермолов осуждающе покачал головой, когда Беляков сбросил с плеча тяжёлый кожаный мешок. – Рёбра-то ещё толком не срослись, да и вообще…

– И что же в этом вообще?

– Не к лицу государеву министру чёрной работой заниматься.

– А кто будет, они? – Фёдорыч пренебрежительно плюнул в сторону кривой берёзы, под которой уложили связанных по рукам и ногам пленников. – Нет уж, лучше я сам.

Так получилось, что срочно отбывающий в Петербург император подчинил егерей подновскому купцу, оставив грозную бумагу, в которой назначал того министром несуществующей золотодобывающей промышленности. Наверное, более в утешение, чем надеясь на что-то, потому как после сильной контузии в грудь Беляков и сам не чаял остаться в живых. Но выжил. Мало того, кипучая энергия и предприимчивость не позволили долго разлёживаться в постели. И закрутилось-завертелось…

Золото… проклятый металл… жёлтый дьявол… Безжалостная и бездушная машина смерти, всегда сопровождающая его появление, в очередной раз провернула своё колесо, перемалывая обильные жертвы, не разделённые на правых и виноватых. А первыми стали многочисленные скиты, прятавшиеся в заволжских лесах от пристального государева внимания. Ниточки золотой паутины, тянувшиеся к Керженцу и Ветлуге с Урала и Сибири, обрезались решительно – ночными пожарами, стрельбой по бегущим от огня старцам и старицам, допросами проклинающих собственное спасение пленников.

И наносились на карту новые отметки, плескала угрюмо вода лесных озёр и рек, принимая ставших ненужными свидетелей. Страшно… жестоко… и необходимо. Страна требует золото. Это новые ружья и пушки, это корабли, это жалованье, это свобода… Всё то, что поможет выжить новой стране, только что родившейся в муках Ревельского разгрома и крови Петербургской осады.

Новое солнце встаёт над Россией.

– Готовы, Алексей Петрович? – Беляков показал на поднимающееся над кромкой леса светило.

– К новым подвигам? – вымученно улыбнулся Ермолов. – А они у нас будут?

– С нашим государем? Кто бы сомневался!

– Тогда вперёд?

– Вперёд!

Спецназ Его Величества

Пролог

Документ

«Первые опыты Фултона с самодвижущимися судами относились еще к 1793 году, когда он, исследуя различные типы гребного колеса, пришел к заключению, что наилучшим будет колесо с тремя или шестью лопастями. В 1794 году, побывав в Манчестере, он убедился, что наилучшим двигателем для самодвижущегося корабля может быть только паровая машина Уатта двойного действия. В последующие годы Фултон много думал над формой, проекциями и очертаниями судна. Прежде чем приступить к строительству, он уехал на воды в Пломбьер и здесь проводил опыты с метровой моделью, приводимой в движение пружиной.

Весной 1803 года Фултон приступил в Париже к строительству своего первого парохода. Он был плоскодонным, без выступающего киля, с обшивкой вгладь. Паровая машина Уатта была взята напрокат у одного знакомого, но схему передаточного механизма придумал сам Фултон. Построенный корабль оказался недостаточно прочным – корпус не выдержал тяжести машины. Однажды во время сильного волнения на Сене днище проломилось, и взятая в долг машина вместе со всем оборудованием пошла ко дну. С большим трудом все это удалось достать на поверхность, причем Фултон жестоко простудился во время спасательных работ. Вскоре был построен новый, гораздо более прочный корпус судна, имевший 23 м в длину и 2,5 м в ширину. В августе 1803 года было проведено пробное испытание. В течение полутора часов пароход двигался со скоростью 5 км/ч, что являлось хорошим результатом даже против 40 км/ч у русской канонерки “Гусар”, и показал сносную маневренность.

Первым делом Фултон предложил свой пароход Наполеону, но тот не заинтересовался этим изобретением. Весной 1804 года Фултон уехал в Англию. Здесь он безуспешно старался увлечь английское правительство проектом своей подводной лодки и одновременно следил за изготовлением паровой машины фирмой Боултона и Уатта. В том же году он отправился в Шотландию, чтобы ознакомиться с построенным там Саймингтоном пароходом “Шарлотта Дундас”. (Саймингтон был едва ли не первый европейский механик, успешно справившийся с постройкой самодвижущегося парового судна. Еще в 1788 году по заказу крупного шотландского землевладельца Патрика Миллера он построил небольшой корабль с паровым двигателем. Пароход этот был испытан на Дэлсуинтонском озере в Шотландии и развил скорость до 8 км/ч. Спустя полтора десятилетия Саймингтон построил второй пароход – упомянутую выше “Шарлотту Дундас” для владельцев Форс-Клайдонского канала. Он предназначался для транспортировки грузовых барж.) Пароход Саймингтона был, несомненно, удачной моделью. Средняя скорость его без груженых барж составляла около 10 км/ч. Однако и этот опыт не заинтересовал англичан. Пароход вытащили на берег и обрекли на слом. Фултон присутствовал при испытаниях “Шарлотты” и имел возможность ознакомиться с ее устройством.

Дальнейшая судьба Фултона печальна: летом 1805 года он приезжает в Россию с целью покупки лицензии у “Сормовского пароходного завода”, но погибает при неизвестных обстоятельствах».

Из книги профессора Яна Флеминга «Звезда и смерть Наполеона Бонапарта». Монтевидео, 1957 год.

Глава 1

Тишина над Волгой, только слышно, как перекликаются часовые на заякоренной поодаль от берега барже. На песке сохнет бредень, и дымок от разведенного бурлаками костра щекочет ноздри, обещая уху из мелких судачков да пары здоровенных язей. А что глаза щиплет, так и перетерпеть можно, чай, в походе, не дома у печки. Славный и спокойный вечер после трудного дня. Где-то на перекате бьет жерех, обнаглевшая чехонь устраивает драку из-за брошенной в воду хлебной корочки, солнце садится за горы… Ничего, все равно его утром рано заволжские мужики обратно на небо баграми вытолкают.

– Красное-то какое. – Александр Федорович Беляков поправил над углями прутик с насаженным куском колбасы. У начальства свой костер, это только уха общая. – Все от грехов наших.

Капитан Ермолов, заросший бородой и давно не стриженный, более похож на разбойника из песен, чем на офицера. Качает головой:

– А я вот слышал, будто вечерами ангелы жгут надоедливые молитвы, скопившиеся за день. А на утренней зорьке – ночные.

Беляков поежился и покосился на бурлаков, расположившихся шагах в тридцати – не слышат ли?

– От таких слов Соловками да Тобольском веет.

– Может быть. – В огонь полетел найденный на берегу обломок доски. – Только я думаю, что лучшая молитва – делом.

– Это точно, – согласился Александр Федорович. – Дел-то мы немало наворотили.

Обоим было чем гордиться – на барже, аккуратно упакованное и опечатанное, лежало золото. Не те крохи, что с боем вытрясли из втихомолку добывающих его диких старателей, а много и сразу. Россыпи на Южном Урале дали баснословный выход – более фунта песка с таракашками самородков при промывке ста пудов породы. Так не бывает, но так оно и было. Если очень нужно, то почему бы не случиться чуду?

Позади остались и мерзкая осень с бешеной спешкой управиться до морозов, и лютая голодная зима в землянках… Дрова, привезенные черт знает откуда… промывки растаявшей снеговой водой при свете масляных плошек… Ломались железные пешни и ломы, высекавшие искры из застывшего грунта, – люди выдержали. У людей – цель, которой нет у бездушного металла.

Весной стало легче. Да что говорить – будто заново родились. Особенно когда из Челябы пришел обоз с провиантом и подмогой, целым батальоном 52-го стрелкового полка, бывшего до переименования то ли Сибирским, то ли Симбирским. Вот тогда позволили себе вздохнуть и распрямить гудящие от натуги спины. Ермолов наконец-то вспомнил, что он капитан, а не землекоп, и еле смог оторвать от лотка и лопаты вошедшего в раж министра. Таковым, правда, Александр Федорович почувствовал себя не сразу. Виданное ли дело: из купцов третьей гильдии – и сразу на самые верха? Но пришлось привыкать. По-иному нельзя – сожрут.

Как сожрал бы астраханский вице-губернатор Каховский, замещающий недомогающего генерала Повалишина. Поначалу сей господин отказывался принять неизвестного оборванца с подозрительной и явно фальшивой бумагой, шестью десятками пудов золота да толпой вооруженных бородачей, но на следующий день отдал приказ об аресте. Так и осталось в тайне, что руководило поступками на первый взгляд почтенного и достойного господина. Может, это желтый дьявол решил в очередной раз пошутить? Скорее всего так…

Донельзя раздосадованные возможной задержкой, егеря одними прикладами разогнали посланных по их души солдат местного гарнизона, а Александр Федорович впервые применил власть, велев взять вице-губернаторский дом штурмом. Короткая баталия прошла почти бескровно, единственной жертвой стал хозяин сего дома, найденный застрелившимся в собственном кабинете. Ну да Бог ему судья. Вот только как можно пустить пулю в затылок из охотничьего ружья? Но свидетелей не осталось, более того, куда-то запропастился секретарь покойного.

В Астрахани наняли баржу с артелью бурлаков – водный путь хоть и длиннее, но безопаснее для ценного груза. Знаменитые волжские разбойники если и остались где-то кроме песен, на глаза не попадались. Вообще все путешествие до Нижнего Новгорода напоминало увеселительную прогулку, разве что без цыган и шампанского. В Казани были приглашены на бал в Дворянском собрании, но вынужденно отказались по недостатку времени. Время, как говорит государь-император, не ждет! И усмехается при этом странно, поминая нехорошим словом британскую столицу. Интересно, какое имеет отношение Лондон к добыче золота? Или Павел Петрович подразумевал что-то другое?

Сегодня последняя ночевка. Встали, едва миновав Кстово, чтобы завтра, даст Бог, со свежими силами дойти до Нижнего. Домой потом, это всегда успеется, сначала – исполнить долг. Вот ведь странное чувство: вроде и не брал ничего ни у кого, никому не обязан, все обещания выполнил и даже сверх того… но не оставляет ощущение, будто некто невидимый смотрит в спину и тихо-тихо шепчет:

– Ну еще чуток… Остались же силы! Ты сможешь…

И голос не укоряющий или просительный – ласковый, с интонациями ожидания и надежды. Глас Божий? Зов Отечества? Но разве это не одно и то же?

* * *

– Да чтоб тебя, собаку, приподняло да прихлопнуло! – выругался Беляков, когда из-за страшного рева со стороны реки сама собой дернулась рука и кусок колбасы с прутика упал на угли.

Вскочившие в испуге бурлаки впопыхах перевернули котел с ухой и попрятались по кустам. Оставшийся у шипящего и плюющегося паром костра старшина артели одной рукой крестился, а другой крепко сжимал узловатую дубину.

– Зверь неведомый по воде бежит, ваше сиятельство! – Невзирая на строгий запрет, он упорно именовал Александра Федоровича именно этим титулом. – Лапами прямо так и шлепает!

Опять что-то громко заревело. Подскочивший Ермолов вскинул винтовку к плечу, но не успел прицелиться в надвигающуюся черную громадину с горящими глазами, как с баржи зачастили выстрелы по меньшей мере троих часовых.

– Мать вашу! Ну сколько же можно? – Исполненный тоски и отчаянья крик, а сразу за ним в темнеющее небо взлетела осветительная ракета. – Имейте совесть!

Повисший на крохотном шелковом колпачке, называемом на французский манер «parachute», плюющийся белыми искрами светлячок тем не менее позволил разглядеть необычного вида корабль. Назвать его судном язык не поворачивался, да и торчащие над фальшбортами орудийные стволы не оставляли сомнений в военном происхождении плавающего… плавающей… батареи? Пусть называется механизмом. А как еще? Чего только в жизни не видывали, но такого не приходилось.

М-да… Весь какой-то приплюснутый, по бокам – мельничные колеса, и венчает все это высокая коптящая труба. Срамота, а не корабль.

– Алексей Петрович, погоди стрелять.

– Да я гожу, – откликнулся Ермолов.

Тем временем ракета погасла, шлепанье по воде прекратилось, и голос из темноты спросил:

– Тут мелей нет? Пристать можно?

Видимо, ответа не требовалось, так как почти сразу же послышался скрип мокрого песка – неизвестный агрегат ткнулся носом в берег. Правый глаз чудовища моргнул, оказавшись обыкновенным фонарем, а снявший его с крюка человек ловко спрыгнул прямо с борта:

– Разрешите представиться! Лейтенант Императорского пароходного флота Денис Давыдов! С кем имею честь?

– Капитан Ермолов. – Алексей Петрович протянул руку в приветствии и переспросил: – Какого флота, простите?

Моряк (или речник?) смутился, что было заметно даже в неверном свете фонаря:

– Пароходного… Но вы не думайте, господин капитан, скоро таких кораблей станет много! Два или три. – Тут лейтенант что-то вспомнил и удивленно воскликнул: – Постойте, а не вы ли сопровождаете Его Высокопревосходительство?

– Нет, он меня сопровождает. – Беляков сделал шаг вперед. – И никого более тут нет. Разве что… Ефим, признавайся, ты путешествующий инкогнито генерал?

– Кто инкогнито? – обиделся бурлацкий старшина. – Мы Мироновы будем. А по-уличному – Талалушкины.

– Вот видите, господин лейтенант, ошибка вышла. Так что извиняйте.

Не прошло и получаса, как недоразумение разрешилось к всеобщему удовлетворению. Денис Давыдов действительно был послан встречать баржу с золотом и министром – сведения об инциденте в Астрахани долетели до Петербурга на удивление быстро, и обеспокоенный случившимся император Павел Петрович отдал приказ о сопровождении груза. Как раз в селе Соромово, что чуть выше Нижнего Новгорода по течению Волги, заканчивали установку трофейной паровой машины на канонерскую лодку «Гусар». Лейтенант, получивший офицерский чин за храбрость при взятии Стокгольма, и стал ее командиром.

– Да, отстали мы от жизни в дикой глуши, – посетовал Ермолов. – У вас там события происходят, войны, штурмы вражеских столиц, а мы тут чуть мхом не поросли.

– Действительно, – поддержал капитана Александр Федорович. – Вы уж нам, Денис Васильевич, расскажите, будьте любезны.

– Обо всем и расскажите. Время есть, пока уха по второму разу варится.

Лейтенант ненатурально поупирался, мол, какой из меня рассказчик, но было видно, что его распирает от желания поделиться новостями со свежими и благодарными слушателями. Долго уговаривать не пришлось – прокашлялся и… и посмотрел с ожиданием.

Алексей Петрович первым понял причину заминки:

– А не употребить ли нам малую толику во славу русского оружия?

Беляков не стал возражать:

– И монаси приемлют.

Денис Васильевич инициативу старших поддержал с энтузиазмом. Ну как же, ведь именно в таком возрасте жизнь кажется бесконечной чередой праздников и дружеских застолий, лишь изредка прерываемых войной. Да и сколько той войны? А возможная смерть огорчает лишь тем, что не сможешь никому похвастать совершенными подвигами. Досадная мелочь, право слово!

– Вот когда англичане от Кронштадта удрали, – начал лейтенант и сразу же отвлекся, передавая флягу по кругу. – Да, знатно драпали!

– Позвольте, но что же их так напугало? – удивился Ермолов.

– Как, вы не знаете?

– Кое-что донеслось до нашей глуши, но хотелось бы услышать из уст очевидца.

– Тогда…

И Давыдов поведал, с успехом заменяя живостью воображения недостаток фактов, о боях в городе, о кулибинских огнеметных машинах, героизме ополчения, уцелевшего едва ли на треть. Потом перешел на подвиги военно-морские, отсчет которым положила воздушная атака с помощью шара и змеев.

Да, англичане бежали, проявив в позорной трусости своей пример отчаянной храбрости. Британские моряки жертвовали собой, пробивая путь сквозь мины для спасения адмирала Нельсона. И хитрый лис улизнул из капкана, бросив на растерзание остатки эскадры. У короля много! Шведам повезло меньше. Или совсем не повезло, если сказать прямо: единственный их фрегат, прорвавшийся по фарватеру, попал в «братские» объятия датских линейных кораблей, спешивших на помощь к русскому союзнику. Боя как такового не случилось – избиение вряд ли можно назвать боем. А стрельба картечью по плавающим среди обломков… Ну мало ли какие традиции в просвещенных Европах?

Силы Балтийского флота, вышедшие через ставший безопасным проход, Нельсона не догнали, да и, собственно, не очень старались. Англичане подождут, есть хотя и менее важная, но более достойная цель – наказать предателей. Альбион – враг давний и явный, а вот удары в спину прощать нельзя. Совсем нельзя. Никогда и никому.

Стокгольм захватили с минимальными потерями. Тут скорее сыграл свою роль не фактор неожиданности, а общее положение дел. Из когда-то грозного противника Швеция превратилась в третьеразрядную страну, мнение и политика которой напрямую зависели от настроения и грозных окриков более сильных соседей. И на этот раз с выбором хозяина немножко ошиблись…

Экспедиция продолжалась ровно три недели, считая двое суток, потраченных на подавление любого сопротивления. Канонерки, пользуясь малой осадкой, чувствовали себя как дома в разделяющих вражескую столицу протоках и проливах Меларенского озера и отвечали пушками на любой, даже пистолетный выстрел. Не успевший бежать король Густав Четвертый Адольф стал жертвой одной из таких бомбардировок, но перед смертью подписал полную и безоговорочную капитуляцию, заодно отрекшись от престола.

– Целый час уговаривал! – коротко рассмеялся лейтенант, получивший свой чин после того случая. – У нас не забалуешь!

Остальное время потратили на справедливый раздел трофеев. Датчане удовлетворились остатками шведского флота, пошедшего в возмещение убытков, нанесенных англичанами Копенгагену, а русские забрали оставшуюся мелочь. В нее, то есть в мелочь, входила небольшая контрибуция и обязательство нового правительства о поставках добытых в течение последующих двенадцати лет железа и меди с наценкой не более десятой части.

– Однако! – покачал головой Ермолов. – Изрядная прибыль государству.

– Увы, Алексей Петрович, – ответил Давыдов. – Все не так благостно, как представляется на первый взгляд. Мы вывезли с шахт не только паровые машины, но даже инструмент, включая металлические части оборудования. И плавильные печи… как они там называются… неважно, их теперь нет. Совсем нет.

– Так и до бунтов недолго, оголодает народишко…

– Ходят слухи, что государь что-то предпринимает в этом отношении. Но, сами понимаете, не в моих чинах о том ведать.

И тут же оба перевели взгляд на Белякова. Тот возмутился:

– Мне что, сороки на хвосте новости приносят? Не более вашего знаю. Да и министр-то я… игрушечный, что ли… Придем в Нижний, узнаем больше. Нашу баржу твой самовар потянет, Денис Васильевич?

– Пароход!

– Я и говорю, самовар.

Если Давыдов и обиделся на пренебрежительное отношение к своему кораблю, то виду не показал. Ну что могут понимать сухопутные? Сам император Павел Петрович, напутствуя лейтенанта, говорил о грандиозных перспективах, открывающихся при использовании силы пара. Когда-нибудь дымящие и пыхтящие, шлепающие по воде плицами суденышки с двадцатью человеками экипажа превратятся в бронированных мастодонтов, перевозящих по нескольку дивизий и способных одним залпом сметать с лица земли целые города.

– Наш «Гусар» три таких баржи потянет. – Подумал и поправился: – Против течения – только две.

– Слабовато, – отметил Беляков.

– Да у нас совсем другие задачи! Вот посмотрите на «Гусара» в баталии!

– Нет уж, спасибо за предложение, – отказался Александр Федорович.

Но Ермолов заинтересовался:

– А можете ли принять на борт десант, Денис Васильевич?

– Это смотря какой численности и на какую дальность похода. Места маловато. Считайте сами: восемь кочегаров, десять канониров при трех орудиях, два механикуса, именуемые инженерами, лоцман, в море заменяемый штурманом, да два палубных матроса.

– А что они на берег-то не сходят?

Лейтенант смутился:

– Я их в трюме запер.

– Зачем?

– Да как вам сказать… По нам уже в третий раз стреляют, как бы до мордобоя, простите, не дошло.

– Серьезные люди.

– Добровольцы не менее пятого года службы. Да утром сами посмотрите, авось за ночь добрее станут.

* * *

Увы, за ночь никто так и не подобрел. Экипаж «Гусара» встретил бурлаков, тянущих буксирный канат, неприветливо. Напрасно те пытались объяснить свою полную безоружность и кивали на охраняющих баржу егерей – нет у военного моряка веры штатскому человеку. Да и не человек это вовсе, ежели не служит. Так, половинка…

Лейтенант предложил Белякову с Ермоловым продолжить дальнейший путь на пароходе:

– И вам удобнее, и мне спокойней.

– В этакой тесноте?

– Ветер встречный будет, – пояснил Давыдов.

– И что?

– Дым из трубы прямо на баржу пойдет.

Он оказался прав. Мало того, злопамятные кочегары наверняка подбросили в топку… хм, лучше не знать, чего они там подбросили.

Пароход бежал на удивление резво, и менее чем через час Александр Федорович смог увидеть собственный дом. Вон стоит, блестит окошками второго этажа и весело подмигивает: загулял, мол, хозяин? Сжало сердце, и в груди неизвестно почему отдалось болью, памятью о прошлогоднем покушении. А ведь так и не нашли стрелявшего. Следы злоумышленников, поначалу уводившие к Керженцу, поворачивали и в конце концов пропадали вблизи Нижнего. Не в буквальном смысле следы, но нашлись люди, видевшие и слышавшие кое-что, да вот толку…

А канонерке на переживания и воспоминания плевать – идет себе да пугает гудками противно орущих чаек. Беляков проследил без всякой цели за удирающими к заволжскому берегу птицами и зацепился взглядом за грандиозную стройку:

– Здесь что такое?

Давыдов пожал плечами:

– Вроде как братья Нобели стекольный завод ставят.

– Немцы, что ли?

– Шведы.

– Они откуда?

– Не знаю, скорее всего, оплатили кандидатскую пошлину.

– Это как?

Оказалось очень просто: теперь любой иностранец мог претендовать на российское подданство только после определенного срока пребывания в кандидатах. Затем следовало принятие православия и экзамен по русскому языку, разумеется, платные. Кандидатский стаж напрямую зависел от полезности будущей деятельности: для промышленников не более года, купцам же от пяти до десяти лет.

– Но зачем им? Неужели в родной стране так плохо?

– Не в этом дело, Александр Федорович, – вместо Давыдова ответил капитан Ермолов.

– В чем же?

– В том, чего мы везем на барже.

– Но откуда они могли знать?

– Именно про это? Никто и не знал. Нюхом чуют… собаки.

Беляков промолчал. А о чем говорить-то? Государь строг, но справедлив, вот он и определит, кому откусить от золотого пирога, а кто простым хреном перебьется.

* * *

Вот и Нижний показался – блестят маковки церквей, зеленый шатер Михаила Архангела в небо стремится, сбегают с откоса к воде ступенчатые стены. В одном месте, правда, вместо стены – огромная дыра, которую каждый назначаемый губернатор клятвенно обещает заделать. Но то ли все недосуг, то ли денег не хватает, а то вовсе боятся новых оползней, только давно уже нижегородский кремль смотрит на Волгу щербатой ухмылкой завзятого буяна и выпивохи.

В аккурат напротив пролома и причалили. Набежавшую подивиться на пароход толпу тут же оттеснили высыпавшие на пристань егеря капитана Ермолова, а немного погодя появилась подмога – неизвестного рода войск солдаты в синих мундирах с малиновыми прямоугольниками на воротниках.

– А это кто такие, Денис Васильевич? – поинтересовался Беляков.

– Эти? – Давыдов оторвался от заполнения вахтенного журнала и бросил взгляд на берег. – Из Министерства государственной безопасности.

– Давно ли появилось?

– Еще в ноябре указ вышел. Его сиятельство граф Бенкендорф и возглавил. А вы разве не знали?

– Да откуда?

– Ах да, простите, совсем позабыл. Вас встречают, кстати.

Действительно, сквозь раздавшуюся в стороны толпу к «Гусару» быстро шел офицер. Или не офицер? С этими новыми мундирами сам черт ногу сломит! Вот он (не черт, разумеется) вступил на сходни.

– Прапорщик, вы ли это? Какими судьбами, Сергей Викторович?

– Старший лейтенант! – Акимов рассмеялся и крепко пожал протянутую руку. – Вот и опять увиделись, Александр Федорович.

Обернулся к Ермолову, щелкнул каблуками:

– Здравия желаю, господин подполковник.

– Капитан, – поправил Алексей Петрович.

– Как? – Грозный взгляд на Давыдова. – Разве Денис Васильевич не сообщил о прошедшей переаттестации?

– Да я же… – попытался оправдаться лейтенант.

– Понятно. Впрочем, и сам могу рассказать за обедом. Не возражаете, господа?

– А это? – Ермолов сделал неопределенный жест, изображающий беспокойство за груз на барже.

– Куда оно денется? – пожал плечами Акимов. – Это же не новый чин, который при отсутствии должного обмытия может обидеться и перестать расти. Или вообще усохнет. Так что не переживайте, сейчас прибудет губернатор с докладом, вот ему и сдадите под расписку. А мои люди перевезут и обеспечат безопасность.

– Чью?

– И вашу в том числе.

Спустя три часа

Коляску ощутимо потряхивало на выбоинах, и Александр Федорович недовольно морщился: после удобств и спокойствия водного путешествия ехать по разбитой дороге не самое приятное занятие. И это почти в центре города, черт бы его побрал! Надо будет попросить Кулибина изобрести чего-нибудь для гладкого покрытия улиц, а то при езде по брусчатке мягкое на первый взгляд сиденье ощутимо бьет по заднице, и походка потом немного напоминает краковяк. Со стороны незаметно, но самому довольно неприятно.

Город неуловимо изменился. Беляков долго не мог понять, что же стало не так, и не сразу догадался: исчезли вывески на лавках с немецкими и французскими названиями. Сергей Викторович подтвердил озвученное вслух предположение:

– Совершенно правильно! Только иноземные языки не под запретом, тут вы, Александр Федорович, ошибаетесь, а приравнены к излишествам. За них, как известно, всегда приходится платить. За пятьдесят рублей с буквы можно хоть Вольтера во всю стену цитировать… Но деньги вперед.

– Копейки.

– Не скажите… Первые платежи из Польши и балтийских губерний позволяют говорить о будущих миллионах.

На углу улицы Варварской и Острожной площади экипаж остановился, пропуская колонну мальчишек лет десяти-двенадцати, с песней марширующих в сторону Ковалихинского оврага. Военная форма на детишках смотрелась несколько странно.

– Суворовцев в баню повели, – пояснил Акимов, перехватив вопросительный взгляд.

– Мелковаты для суворовских чудо-богатырей, – хмыкнул Ермолов. – Плохо кормите?

Сергей Викторович шутку не поддержал:

– Училище имени генералиссимуса Суворова создано по предложению нижегородского купечества и состоит на его иждивении.

Беляков удивился:

– Лет двести не замечалось за земляками патриотических порывов. Воистину времена меняются.

– Это точно, с государем Павлом Петровичем не заскучаешь, – согласился Алексей Петрович. – А что говорят в Европах?

– Да кого сейчас интересует их мнение?

Документ

«Калифорнийский коммерческий вестник. 27 мая 1914 года.

Спешите увидеть!

Сегодня в электро-светографическом театре “Адмирал Крузенштерн” состоится премьерный показ новой звуковой фильмы господина Ханжонкова “Штурм Вестминстерского аббатства”.

В роли генералиссимуса Кутузова – Федор Шаляпин.

Входной билет – 50 коп.».

Глава 2

Лондон. 2 июня 1802 года

– Короля не интересует ваше мнение, господин Нельсон! Его вообще ничье мнение не интересует!

Адмирал задохнулся от гнева и не нашел слов для достойного ответа. Правда, сыплющего проклятиями сэра Питта-младшего они совсем не интересовали, эти слова оправдания. Но назвать победителя при Абукире просто господином… Тут премьер-министр несколько перегнул палку! Хочет отправить в рискованную экспедицию? Так пусть отправляет, а не кричит, как ректор Итона, обнаруживший переодетого в женщину негритенка под кроватью воспитанника.

– Я сегодня же готов уйти в отставку, сэр!

Вот тебе вместо милорда, скотина!

И шпилька достигла цели:

– Не горячитесь, сэр Горацио. Хересу, бренди?

– Рому.

Премьер-министр посмотрел с недоумением, но отдал явившемуся на звон колокольчика камердинеру распоряжение принести требуемое. Угодно адмиралу показывать характер и пить невообразимую дрянь? Это всегда пожалуйста. Если хочет, может даже последовать примеру Сократа, из всех напитков предпочитавшего цикуту. Может… но не сейчас, когда Бонапарт собрал в Булони новую «Непобедимую армаду». Корсиканский людоед давно бряцает оружием и алчно облизывается, поглядывая через Канал. Каналья… И в прошлом году французское нашествие не случилось разве что божьей милостью. Что сулит этот?

Судя по всему, ничего хорошего. Наполеон еще зимой объявил себя императором, а когда Англия наконец-то ответила положительно на его предложение о подписании мирного договора, только рассмеялся в лицо посланнику. И показал неприличный жест, явно подсмотренный у русского фельдмаршала Кутузова, с недавних пор бывающего в Париже чаще, чем в Петербурге.

Русские… Вот постоянная головная боль. С их безумным царем никогда не знаешь, какой финт они выкинут в следующий раз. Швецию вот недавно захватили, оставив английскую промышленность без превосходного железа. Да ладно бы просто присоединили в качестве провинции, так нет же – император Павел заявил о создании временной Стокгольмской губернии и клятвенно пообещал предоставить независимость сразу, как только шведы оплатят все убытки, причиненные их войсками русской столице. Теперь вольнолюбивые шведы собирают деньги на выкуп собственной свободы, не помышляя о бунтах и неповиновении. Некогда бунтовать, слишком велик процент за просрочку платежей. И что удивительно, виновником всех бед они считают исключительно одну Англию.

Ситуация, однако. А самое в ней неприятное – это не французский флот, второй год собирающийся высадить десант на спасаемые богом острова, а русские корабли, курсирующие между новороссийским берегом и Тулоном. Везут то, что Британия привыкла считать своей законной долей: мачтовый лес, пеньку, хлеб. Обратно возвращаются груженные порохом и золотом. Против кого вооружаются, против Турции? Но жадный султан и без всякой военной угрозы пропускает конвои через проливы. И каждый раз жалуется английскому послу на оскудевшую казну, прозрачно намекая, что будь она полна… А куда делись двенадцать миллионов фунтов, безвозмездно выделенных взамен на обещание усилить батареи Босфора и Дарданелл?

Средиземноморский флот Его Величества Георга Третьего, конечно же, по мере сил мешает русским перевозкам, но размен одного линейного корабля на три купеческие посудины более чем неравноценный. Вот для исправления сложившегося положения и понадобился адмирал Нельсон, до сего дня более полугода не появлявшийся в Лондоне.

– Подозреваю, что лишь самой малости не хватило вам для победы, сэр Горацио. – После первоначальной грубости настроение премьер-министра улучшилось, и теперь он изо всех сил старался подсластить вручаемую Нельсону пилюлю. – Надеюсь, в южных водах фортуна будет более благосклонна.

Адмирал сделал глоток и едва удержался, чтобы не выплюнуть. Напиток черни, солдат и пиратов никогда ему не нравился, но предлагаемая авантюра отдает таким гнусным запахом, что перебить его можно только этим… И шансов не ввязываться нет совсем, иначе не миновать почетной должности козла отпущения. Король требует крови, парламент требует крови, народ… тот ничего не требует. Только Питт предлагает шанс.

Почти в то же самое время в харчевне «Колокольчик и полпинты», что на Нерлингей-стрит, обедали два молодых негоцианта, прибывшие в Лондон утренним дилижансом из Дувра. Оба довольно скверно изъяснялись по-английски, так как являлись уроженцами Ганновера, и явно переживали не лучшие времена. А то зачем бы им выбирать заведение не самого высокого пошиба, где из разумной предосторожности и бережливости вилки с ножами прикованы к столам тонкой цепочкой? Впрочем, предполагаемые финансовые затруднения не отразились ни на внешности, ни на аппетите.

– Щей бы сейчас с расстегайчиками, – тяжело вздохнул один из немцев и впился зубами в печенную под чесночным соусом баранью ногу.

– Угу, – согласился другой, с подозрением принюхивавшийся к своей порции. – И по штофу анисовой…

Немного помолчали, ностальгируя по милой сердцу ганноверской кухне, и опять вздохнули – Фридрих Толстенберг и Иоганн Лупехвальд путешествовали почти полгода и успели соскучиться по родной стороне.

– Анисовой тебе? – рассмеялся Иоганн. – Друг мой Теодор, откуда в столь диких местах взяться водке? Обойдемся ромом.

– Ваня, – с укоризной произнес Толстенберг. – Ты не забыл, что Александр Христофорович особо указывал на соблюдение строжайшей конспирации? Так что никаких Теодоров, я Фридрих, и точка.

– Да помню, не ругайся… Лучше о том подумай, как приказ выполнять будем.

– Есть предложения?

А вот этого не было ни у того, ни у другого. Удивительно, но англичане окутали свою возню вокруг вновь создаваемой эскадры такой тайной, что до сих пор оставалось неизвестным даже место ее сбора. Военные корабли просто исчезали без следа вместе с командами, а те, что еще не успели отбыть, охранялись лучше испанских золотых галеонов времен конкисты. Экипажам запрещалось сходить на берег, а шлюпки, привозившие на борт провизию и воду, досматривались морской пехотой на наличие посторонних. И небезуспешно, надо сказать: три матроса с фрегата «Геркулес» и две портовые шлюхи, которых они намеревались прихватить в плавание, болтались на реях с вывалившимися синими языками, напоминая остальным о том, что приказы не обсуждаются.

Явно напрашивался вывод: британцы затеяли очередную пакость. Осталось только узнать, против кого она будет направлена. Если против Наполеона, то черт бы с ним, император Павел Петрович недвусмысленно дал понять, что целиком и полностью одобряет независимую политику Франции и не намерен вмешиваться в любые ее дела, как внутренние, так и внешние. Если, конечно, на то не существует изложенной на бумаге договоренности.

– Слушай, Фридрих. – Лупехвальд положил на стол обглоданную кость и с торжествующим видом посмотрел на собеседника. – А если нам сегодня ночью наведаться к какому-нибудь сиятельному лорду и расспросить хорошенько? Задать вопросы прямо в лоб, так сказать.

– Толку-то? – Толстенберг отрицательно помотал головой. – Неужели ты думаешь, будто болтунам из парламента могут доверить что-то серьезное? Иоганн, это даже не смешно.

– А вдруг? Может, попробуем?

Фридрих назидательно поднял указательный палец и скучным голосом заявил:

– Запустив руку в дырявый карман, не надейся вытащить оттуда серебряный рубль. Э-э-э… в смысле, талер.

Последнее слово Толстенберг произнес громко, и стоявший за стойкой хозяин «Колокольчика и полпинты» мысленно поблагодарил провидение, пославшее столь выгодных посетителей. Люди мало того что денежные, так еще и крепкие, здоровые! Это не те забулдыги, за которых сержант Симмонс дает по три шиллинга с головы. Тут не меньше фунта за каждого можно выручить! Правда, содержимым кошельков придется поделиться с вербовщиками… Или начать действовать самому, пока посланный с запиской мальчишка не успел добраться до порта?

Все же природная бережливость не позволила предпринять что-то в одиночку. А ну как сержант обидится, не обнаружив кошельков у будущих моряков флота Его Величества, и уменьшит долю? С него станется. А то и вовсе откажется оплачивать выпитое и съеденное немцами во время, так сказать, уговаривания поступить на службу.

Хлопнула дверь, запуская в харчевню новых посетителей, и кабатчик, встретившись взглядом с вербовщиком, привычным движением глаз указал на предполагаемый товар. Симмонс едва заметно, но одобрительно кивнул и громко потребовал вина для себя и троих своих спутников:

– Только лучшего, Сэмми, а не ту мочу, что ты в прошлый раз выдавал за рейнское!

– С каких это пор мое вино стало тебе по карману, Питер? – решил подыграть хозяин. – Или получил долю от сокровищ Голконды?

– Гораздо лучше!

– Наследство?

– Опять не угадал, Сэмми. Я завтра женюсь на вдовушке с изрядным капиталом, а сегодня намерен славно покутить, провожая последний денек вольной жизни! – Сержант Симмонс поклонился сидящим за соседним столом немцам: – Вы не откажетесь разделить мою радость, господа?

Когда в харчевню ввалился громогласный субъект с лицом, кричащим о вреде пьянства и печальных его последствиях, Федор Толстой немного насторожился. А уж когда тот стал перемигиваться с хозяином и пригласил незнакомых немецких негоциантов за свой стол, и вовсе обеспокоился.

– Ваня, готовься, нас сейчас грабить будут.

– Грабить? – Лопухин спрятал улыбку за кружкой. – Не будь банальным, мин херц Фридрих, это не разбойники, а вербовщики.

– Не вижу разницы.

– А она есть, уж поверь мне. Нас сначала напоят до усрачки и лишь потом облегчат карманы. Ну а в нагрузку уговорят поставить оттиск пальца под контрактом с Королевским Флотом.

– Не понял…

– Во флот вербовать будут, что же непонятного? Посмотри на мундиры – морская пехота.

– Да я про другое. Как они споить собираются, если их всего четверо?

Пока друзья шепотом переговаривались по-немецки, краснолицый успел обидеться на воображаемое невнимание и переспросил:

– Господа окажут мне честь?

Господа оказали, перебравшись за стол виновника торжества. Тут же по знаку Симмонса, так представился незнакомец, кабатчик принес большой бочонок, а оставшиеся неназванными собутыльники с готовностью подставили кружки.

– Погоди, Сэмми, разве я не вина просил?

– Все это так, Питер, но настоящую радость необходимо отпраздновать чем покрепче, а ту кислятину прилично пить лишь на похоронах архиепископа Кентерберийского.

– Он что, умер?

– Пока нет, но, глядя на ваши трезвые физиономии, можно подумать, будто это уже случилось. Так выпейте за его здоровье!

Федор Толстой возразил:

– В первую очередь пьем за короля, храни его Господь! – И, дождавшись, когда кружки наполнятся, спросил у кабатчика: – А вы разве не желаете присоединиться? Или здоровье Его Величества вас совсем не интересует?

Выпили.

– Нет-нет-нет! – закричал Лопухин, когда англичане потянулись к закуске. – Теперь за величие доброй старой Англии! По полной и до дна! Сэмюель, друг мой, не отлынивайте!

Тосты следовали один за другим, когда в бочонке показалось дно и кабатчика отправили за полным, Симмонс заплетающимся языком пытался объяснить, что он, сержант морской пехоты, вовсе не намеревался вербовать насильно таких симпатичных людей, как Джон и Фред, то есть Иоганн и Фридрих, а надеялся уговорить их сделать это добровольно:

– Пойми, Джонни, ты увидишь совершенно другой мир!

– Питер, ты меня уважаешь? – Лопухин долил в кружку с ромом темного пива и протянул ее сержанту. – Какой флот, если мы с Фридрихом не можем отличить грот от стакселя, а бушприт от марса?

– Настоящего морского волка подобные мелочи не интересуют! – Симмонс стукнул кулаком по столу. – Джентльмены, вы же волки?

– Еще какие! – поддакнул Толстой и завыл, запрокинув голову.

Кабатчик, притащивший новый бочонок взамен опустевшего, пьяно погрозил пальцем и сообщил:

– Хорошо, что я запер дверь, Фредди, а то бы ты перепугал всех посетителей.

– Они такие трусы?

– А ты?

– А я храбрец! Не веришь?

– Верю. Но тогда почему не хочешь идти во флот?

– Кто сказал такую глупость? Питер, ты слышал? Сэмми утверждает, что мы с Иоганном испугались и завтра никуда не идем.

– Он дурак!

– Согласен. И, кстати, куда мы все-таки идем?

– На «Геркулес», куда же еще? Только не мы, а вы.

– Ты разве тоже боишься?

– Что значит тоже? – обиделся сержант.

– Сэмми боится.

– Он дурак.

– А ты?

– Я умный, поэтому предпочитаю ловить наивных простаков на суше, а не нюхать матросскую вонь на грязных палубах. Представляешь, Фредди. – Вербовщик икнул и покачнулся на лавке. – Нет, ты представляешь, Фредди, капитан Винсли до сих пор думает, будто сержант Симмонс – это что-то вроде брауни или сидов.

– Это как так?

– Тех тоже никто и никогда не видел, но все знают об их существовании. Выпьем за добрых соседей?

– Непременно! – Толстой отодвинул тарелку с закуской как можно дальше, заменив ее полной кружкой. – Но если тебя не знают в лицо, то как мы попадем на корабль?

– Вас проводят.

– Они? – Федор показал на молчаливых спутников сержанта, спящих в живописных позах.

– Слабаки! – встрепенулся кабатчик, медленно цедивший свой ром. К несчастью, именно это движение нарушило шаткое равновесие, и он упал лицом в столешницу.

– И этот готов, – прокомментировал Иван Лопухин. – Ну так что, Питер, как нам попасть на «Геркулес»?

– Найдете в порту шлюпку с фрегата, скажете – Симмонс прислал. Вот и все.

– Так просто?

– Угу, – пробормотал сержант и лег щекой на сложенные руки. – Не буду же я брать деньги за столь достойных джентльменов?

Убедившись в том, что собутыльники крепко спят и просыпаться не собираются, Иоганн Лупехвальд, он же боец батальона особого назначения «Красная гвардия» Иван Лопухин, вопросительно посмотрел на командира:

– Ну?

– Не нукай, не запряг! – Федор вытряхнул из рукава длинный трехгранный стилет. – Я пока с этих мундиры поснимаю, а ты оставь следы ограбления.

– А стоит ли?

– По закону «двенадцать дробь двенадцать» лица, покушавшиеся на жизнь и свободу подданных российской короны, подлежат смертной казни через повешение. Замена другим видом допускается в исключительных случаях. У нас как раз такой, не так ли?

– Бюрократ, – проворчал Лопухин. – Я вообще-то про ограбление спрашивал.

– Работай, Ваня! – нахмурился Толстой. – В нашем деле мелочей не бывает.

На друга прикрикнул, а у самого в груди холодок и побелевшие пальцы мелко-мелко подрагивают. Одно дело – сойтись с неприятелем грудью в грудь или даже вышибить мозги метким выстрелом из засады, совсем другое – резать спящих. Причем делать это аккуратно, чтобы кровь не запачкала одежду. Но подписанный государем Павлом Петровичем закон от двенадцатого декабря прошлого года четко и ясно гласит: собаке собачья смерть!

* * *

Примерно через два часа через черный ход, открывающийся в залитый помоями крохотный дворик, харчевню «Колокольчик и полпинты» покинули два солдата морской пехоты. Собственно, один был сержантом, но никто в спешащей поглазеть на пожар толпе не обратил на это никакого внимания. Эка невидаль, обыкновенный сержант! На прошлой неделе в соседнем переулке нашли ограбленного и повешенного гвардейского лейтенанта, вот действительно зрелище!

– Да, друг мой Теодор. – Младший по званию скептически поглядел на командира. – Неважный из тебя Питер Симмонс получился.

– Это почему же?

– Тот родом из Глостершира был, ты же разговариваешь как уроженец Шеффилда.

– Ну да, бонна, учившая меня английскому, оттуда и приехала. Но учти, Ваня, это всяко лучше московского аканья некоторых… не буду показывать пальцем. С сегодняшнего дня будешь валлийцем. Согласен?

Лопухин коротко кивнул и дальше шел молча, с любопытством разглядывая лондонские улицы. Из окна дилижанса толком ничего не увидишь, а тут все рядом, хоть руками щупай. Особого желания, правда, не возникало, даже когда навстречу попадались женщины. Или, честно сказать, именно из-за них. Конечно, кому-то и кобыла невеста, но Иван в свои двадцать лет был достаточно искушен, чтобы определить по бледным вытянутым личикам: воздержание в Англии чрезвычайно полезно для молодого организма. И более того, готов удерживать мужа младшей сестры от опрометчивых поступков силой.

– Слушай, друг Теодор…

– Питер, – поправил Толстой.

– Ну да, Питер… Слушай, почему они такие страшные, будто их отцы согрешили с овцой? И не единожды.

– Интересный вопрос. – Разговаривая, Федор старательно репетировал походку моряка, что, учитывая выпитое в харчевне, довольно неплохо получалось. – Вот так сразу на него не ответишь, но что-то мне подсказывает, будто именно в нем кроется секрет успехов британцев в мореплавании вообще и завоевании колоний в частности.

– Не понял.

– Ну как же… Ты усидишь дома, если каждый вечер в твою постель такое страшилище лезет? То-то и оно! А острова маленькие.

– Да? А что же сам через месяц после венца смылся? Или хочешь сказать…

– Иван, не сравнивай долг перед Отечеством с супружеским долгом. Мы – дворяне, и этим все сказано!

– Извини. – Лопухин, сестра которого слыла одной из первых красавиц Петербурга, смущенно кашлянул. – Извини, слишком вжился в роль англичанина.

– Валлийца.

– Ага, и его тоже.

* * *

Шлюпку с «Геркулеса» нашли довольно быстро, но самого фрегата в пределах видимости не оказалось, так как обеспокоенный участившимися случаями дезертирства капитан Винсли решил дожидаться пополнения экипажа и припасов ниже по течению, напротив Грэйвсенда. Там, в отличие от Лондона, прыжок за борт еще не гарантировал беглецу полной свободы. Вот плети от патрулей, а при повторном побеге и близкое знакомство с пеньковым галстуком, – это всегда пожалуйста. С каждым днем желающих рискнуть находилось все меньше и меньше – в игре на жизнь не многие решаются поставить ее на кон.

Федор Толстой задержке не огорчился. Даже наоборот, она позволила внимательно присмотреться к гребцам, морским пехотинцам с «Геркулеса» – своим будущим подчиненным. Те если и удивились появлению нежданного командира, то виду не подали. Дисциплина, что ни говорите, на высоте, причем сознательная. Как-никак, хоть и плохонькая, но элита флота!

– Пошевеливайте веслами! – приказал Питер Симмонс (да, теперь уже он) и развалился на мешках с какой-то крупой. – Джонни, а ты пока займись чисткой оружия.

Лопухин, изображающий молчаливого, глуповатого и вместе с тем исполнительного валлийца, кивнул и приступил к осмотру захваченных из харчевни ружей и пистолетов. Да, жалость великая, что кулибинские винтовки пришлось оставить в Петербурге… Но и эти вроде бы ничего, особенно штуцер сержанта – вещь серьезная, штучной работы хорошего мастера. Сразу видно, что прежний хозяин не бедствовал, откладывая на покупку ружья последний пенни. Вот самому Ивану досталось поплоше, обычное, по виду помнившее войну с американскими мятежниками.

А гребцы с завистью принюхивались к запахам, приносимым ветерком от нового командира и его любимчика. Ну да, никем иным, по их мнению, пьяный валлиец быть не мог. Вон как лениво двигает шомполом, другой на его месте давно словил бы кулаком в зубы. Значит, опасный тип, такой же, как сержант, о жестокости которого ходили очень нехорошие слухи. И вот пришлось увидеть легендарную личность воочию… По виду, так еще молодой и зеленый, не скажешь, что зверь зверем. Зачем в море решил пойти? Не иначе убил кого. Человек тридцать, не меньше.

Федор Толстой сладко дремал и не знал, что является пугалом чуть ли не для половины британского флота. Да пусть спит, новоявленному сержанту это полезнее ненужных знаний. Пусть теперь голова болит у капитана Винсли, ведь именно он, отдавая приказы о порке плетьми, всегда сокрушался:

– Вам повезло! Вот если бы попались не мне, а сержанту Симмонсу… – И дальше следовало многозначительное молчание.

Но вот зачем сэру Чарльзу так говорить о человеке, которого в глаза никогда не видел? Это так и осталось неизвестным. Или, может, просто в благодарность за присылаемые ежегодно пятьдесят гиней?

Как бы то ни было, через несколько часов он встретил известие о появлении сержанта на борту фрегата довольно неприветливо:

– Симмонс? Какого черта старому козлу понадобилось на моем корабле? – буркнул Винсли на доклад вахтенного офицера.

– Старому? – удивился лейтенант Броудброк. – На вид он моложе меня.

– Не может быть! – Капитан помолчал, переваривая новость. – Еще мой покойный отец имел дело с этим пройдохой не меньше пятнадцати лет назад.

– Родственник?

– Мой?

– Что вы, сэр! В том смысле, что этот Симмонс может быть родственником того Симмонса.

– Возможно… Впрочем, позовите-ка его сюда.

– Под конвоем?

– Зачем?

– Не знаю, но мало ли что.

– Лейтенант, – рассмеялся Винсли. – У нас одна половина экипажа заслуживает хорошей веревки и реи, а другая давно все это заслужила. Вы же собираетесь арестовать человека только потому, что он слишком молод.

– Я не собирался, сэр! Это вам сержант Симмонс показался подозрительным.

– Вы совсем меня запутали, лейтенант. Впрочем, разберемся. Проводите его ко мне.

Броудброк вышел из каюты и почти сразу же вернулся:

– Он уже здесь.

– Хорошо, пропустите. И это, Эшли… оставьте нас наедине.

* * *

Толстой молча выслушивал сварливые нотации капитана и с трудом сдерживал искушение треснуть сэру Чарльзу в зубы. Останавливало только то, что англичанин внешне напоминал любимого Орлика – донского жеребца соловой масти, оставшегося дома. Такая же вытянутая физиономия с неподвижной верхней губой, разве что выражение разное. Кажется, или у коня действительно умнее? Так то конь, а этот козел… И ведь приходится терпеть!

– Терпение – суть самое важное качество разведчика! – так говорил император Павел Петрович при личной встрече пред отправкой в Лондон. – Хоть неделю на нейтралке живи, но языка притащить обязан!

К большому сожалению, Федор тогда не решился переспросить и до сих пор не знал, что такое нейтралка. А вот… Ну да, точно, если надеть на капитана мешок с дырками для глаз, то получится вылитый язык, которых водили когда-то по улицам для опознания сообщников. Теперь что, его в Петербург тащить?

– Скажите, сержант, ваш отец не поручил мне передать? – Винсли многозначительно подбросил к потолку шестипенсовик, поймал на лету и легким щелчком закрутил по столешнице.

– Конечно же, сэр! – обрадовался Толстой и достал из кармана замшевый мешочек, приятно ласкающий взгляд своим объемом.

– Замечательно! Симмонс, вы очень почтительный сын. Но где теперь брать новобранцев?

– Сколько?

– Денег?

– Ну что вы, милорд! – подольстился Федор. – Какова потребность в людях?

– В людях? – захохотал капитан. – Мне нравится ваше чувство юмора, сержант Симмонс. Голов тридцать нужно, причем срочно.

– Так мало?

– Не стоит жадничать. И не беспокойтесь, бумагу для казначейства на две сотни матросов получите сегодня же.

– Хорошо, милорд.

– Так что насчет пополнения?

– Сколько у меня времени?

– Две недели, сержант. Да, черт возьми, сам знаю, что немного, но выход эскадры в Средиземное море зависит не от меня.

Толстой улыбнулся:

– Найду.

– Точно?

– Через десять дней на «Геркулесе» соберутся самые отчаянные головорезы, каких только видел свет.

– Вы мне нравитесь, Симмонс.

– Спасибо, сэр! Служу Его Величеству!

Документ

«Приемы и правила стрельбы из винтовки с ночезрительным прицелом.

В зависимости от условий стрельбы и от огня противника стрельба может вестись из положения лежа, сидя, с колена и стоя. В ночное время исключительно лежа.

В боевых условиях стрелок занимает и оборудует место самостоятельно. В населенном пункте место может быть выбрано на чердаке, в окне здания, в фундаменте строения.

Позиция стрелка должна быть тщательно замаскирована…

Министерство обороны Российской империи. 1835 год. Для служебного пользования».

Глава 3

Санкт-Петербург. Михайловский замок

Приятно устраивать людям праздники. Не те пышные торжества, на которые собирается половина столицы и четверть Европы, а уютный вечер для своих. Тем более в негласной «Табели о рангах» такие камерные приемы стоят гораздо выше парадов в честь прибытия иностранных августейших особ. Ну их к чертям, я сам себе августейший!

– Ваше Императорское Величество! – Кулибин салютует бокалом. – Ваше здоровье!

Иван Петрович не пьет. Вообще не пьет. Разве что иногда, да и то по великим праздникам, сделает глоток-другой цимлянского. Сегодня же он изрядно навеселе – не каждый день в императорском дворце чествуют земляков и родственников. Александр Федорович Беляков, из-за приезда которого и собралось блистательное общество, как раз и есть земляк и родственник одновременно. Да к тому же министр золотодобывающей промышленности. Это вам не баран чихнул!

– Будь здоров, граф!

Совершенно верно, граф – это Кулибин. Получил титул за изобретение всего, что только возможно вообще, и казнозарядной винтовки своего имени в частности. Там много еще чего набралось, и в моем времени вполне бы заслуживало Сталинской премии и ордена Ленина. Да, я не оговорился… В моем времени и именно Сталинской премии. Это время, в общем-то, тоже мое, но стало таковым не так уж давно. Чувствуете? Нет, не запах коньяка, а мысли? Мое, мое, мое… Тяжкий груз императорской власти накладывает определенный отпечаток на манеру изъясняться и общее поведение. А может, и душу уродует, я не разобрался еще.

Я – император. Если кто-то хочет подробностей, то вот они: император Всероссийский и прочая, и прочая, и прочая Павел Петрович Романов, более известный как Павел Первый. Совсем недавно, меньше полутора лет назад и почти полтора века вперед, мне и в голову не приходило, что такое возможно. Но вот… Да, черт побери, вот оно! Радует? Как-то не очень…

Итак, все началось 13 сентября 1943 года, когда в землянку, где кроме меня находился Мишка Варзин, попал снаряд немецкой гаубицы. Или не попал… Или еще что-то случилось. Но вот оказался я здесь. Каким образом? Не знаю и знать не хочу! И что оставалось делать? Только работать… Вот и работал по мере сил, которых оказалось неожиданно много. Сначала хватался за все подряд, но постепенно жизнь наладилась, и теперь за мной лишь общее руководство. А то в прошлом году дело дошло до того, что чуть ли не лично командовал егерями, выбивающими незаконно добытое золото из бандитствующих сектантов на Макарьевской ярмарке. Ладно еще англичане нападением на Петербург подсказали – не царское это дело разбойников потрошить.

Незаметно и тихо подошедшая императрица отвлекает от мыслей о государственных проблемах, чтобы тут же озаботить новыми:

– Павел, тебе нельзя быть таким серьезным. Хотя бы сегодня.

– Это почему же?

– Улыбка монарха является таким же орудием политики, как армия или флот.

– Ты преувеличиваешь, душа моя.

– Нисколько! – Мария Федоровна смеется, но в глазах веселья нет. – Посмотри вокруг, ну?

– И что я здесь не видел?

Но на всякий случай следую совету. Нет, вроде ничего необычного. Вот в уголке о чем-то спорят два генерала с одной и той же фамилией, министр государственной безопасности Александр Христофорович Бенкендорф даже руками размахивает, объясняя что-то генерал-лейтенанту Христофору Ивановичу Бенкендорфу. Наверняка отбивается от попыток отца оженить сделавшего блистательную карьеру сына. Молодец, не сдается и не поддается на провокации. Бывший командир Особой Павловской гвардейской дивизии у нас вообще большой оригинал – жениться желает непременно по любви, и любые разумные доводы, противоречащие оному желанию, отвергает категорически.

А вот еще один министр. Его должность именуется как «министр по делам инородных национальностей, реформирования и расширения казачества, внутренних и частично внешних дел». Зато теперь ни одна сволочь не упрекнет генерал-майора Платова в самоуправстве, когда тот в очередной раз подвинет кавказскую границу верст на сто. Подобное случилось в начале зимы – раздосадованный прерванным Индийским походом Матвей Иванович, ни у кого не спросясь, по дороге на родной Дон немного пошалил, результатом чего стала небольшая победоносная война с некоторыми территориальными приобретениями. Проказник, про что и говорю.

Мария Федоровна внимательно наблюдает за мной.

– Ну и как, дорогой?

– Душа моя, люди прекрасно обходятся без моих улыбок, им и так есть чем заняться.

– Даже ему? – Короткий жест в сторону виновника сегодняшнего торжества, стоящего в полном одиночестве и некоторой растерянности.

Вот проклятье, совсем упустил из виду, что у Александра Федоровича здесь нет знакомых, исключая меня, Машу и Кулибина. Но Иван Петрович скачет по зале молодым козликом. А к нам Беляков подойти стесняется и опасается. Все-таки одно дело – пить водку с императором в скромном жилище купца третьей гильдии, и совсем другое – увидеть его в почти музейных интерьерах Михайловского замка, на скользком паркете, в окружении блистающих орденами генералов и блистательно прекрасных дам. Я бы тоже на его месте чувствовал себя не в своей тарелке.

– Федорыч! – Оклик звучит негромко, но для тренированного уха опытных царедворцев кажется громом небесным.

Вот чему удивляюсь до сих пор, так это тому, что внешним проявлениям монаршего расположения придается слишком большое значение. Среди собравшихся это заметно в гораздо меньшей степени, но обычные лизоблюды гордятся даже званием мудака, если оно дано высочайшим мнением.

– Да, государь? – откликается Беляков и делает несколько шагов навстречу.

– Александр Федорович, а не выпить ли нам водочки, как в старые добрые времена?

– Под подновские огурчики?

Далее министр вынужден протискиваться ко мне сквозь толпу, мгновенно образовавшуюся вокруг нового императорского любимца. Все знают, что я не пью водку, и столь решительное предложение показывает высочайшую степень предрасположенности.

– Совершенно случайно захватил с собой пару бочек, государь! Как вы и любите, соленые в тебеках.

Тебеки – это тыквы в подновском произношении. По странному совпадению или прихоти высших сил я сам когда-то родился в Подновской слободе Нижегородской губернии больше ста лет тому вперед. Тебека – родное слово.

Отгоняю от Белякова внезапно образовавшихся друзей, делаю несколько шагов вперед и беру министра под локоть:

– Присоединимся к Бенкендорфам?

Александр Федорович с опаской бросил взгляд на генералов:

– Разве с немцами можно пить водку?

Еще одна больная тема… После того как перестал воспринимать вселение в тело и сознание императора Павла Петровича как необычный сон, желание удавить всех подданных немецкого происхождения было просто невыносимым. Какой тут в задницу интернационализм? Первым исключением, потянувшим за собой все остальные, и стали Бенкендорфы. Сначала сын, а потом и отец.

– Они – русские, Александр Федорович. А происхождение… Какое нам до него дело?

* * *

Христофор Иванович встретил нас приветливой улыбкой и вопросом:

– Ваше Императорское Величество, почему человек столь высоких заслуг перед государством до сих пор не имеет титула?

– Зачем?

Ответный вопрос прозвучал у меня и у Белякова одновременно. У него, правда, был несколько конкретнее:

– За что же такая напасть?

Московский генерал-губернатор изобразил недоумение и пояснил:

– Но как же! Титул – это… Ну вы понимаете?

– Я понимаю. – Бенкендорф-младший спрятал промелькнувшую улыбку. – Пока уважаемый Александр Федорович является представителем простого народа, весьма достойным, надо заметить… так вот… он может отвечать на любой косой взгляд, да и на любое оскорбительное слово ударом в зубы.

– Моветон, – заметил Христофор Иванович.

– Ну и что? Зато такое действие является не поводом к дуэли, а причиной возбуждения уголовного дела со стороны моего министерства. И, заметьте, отнюдь не против господина министра.

– Саша, – мягко укорил Александра Христофоровича отец. – Ты преувеличиваешь. Посмотри вокруг: хоть кто-то из собравшихся бросит вызов Александру Федоровичу?

– Oui, papa, но вы забываете, что сегодня здесь присутствуют только те, кто Отчизне посвятил души прекрасные порывы.

– Изрядно сказано! Сын, ты – поэт!

– Это из сочинений Его Величества.

Да уж… не помогает прямое упоминание авторства, объясняемое молвой обычной скромностью, и я поневоле прослыл изрядным виршеплетом. Осторожнее надо в следующий раз, а то рискую оставить русскую литературу в глубокой заднице, где она, собственно, сейчас и пребывает. Редкие исключения вроде Державина можно не принимать во внимание, они лишь подчеркивают общее плачевное состояние. В книжных лавках сплошь французские да немецкие фамилии на обложках… Срамота! А названия? Куда смотрит цензура? Взять хотя бы сочинения некоего Андреаса фон Кумарера: «Красный афедрон», «Белый афедрон», «Синий афедрон»… Это я к чему говорю? А к тому, что Гавриил Романович из-за услышанных стихов Сергея Есенина чуть было не бросил писать свои. А нельзя, ему еще Пушкина благословлять перед схождением в гроб. Нет, гроб не для Пушкина… маленькому Саше пока только три года, но Сергею Львовичу, его отцу, недвусмысленно дали понять, что Нижегородское Суворовское училище через несколько лет примет нового воспитанника с распростертыми объятиями.

– Не нужно так грубо льстить, Александр Христофорович, а то сделаю вывод, что лестью ты пытаешься увести разговор от печального положения дел в собственном ведомстве.

Бенкендорф-младший виновато промолчал. Ладно, не будем сегодня о грустном и наболевшем, тем более что дежурный порученец в пятнистом лейб-егерском мундире уже разлил водку по рюмкам.

Последний писк моды, кстати. Это про егерей, а не про рюмки. С недавнего времени в высшем свете стало модным заменять лакеев отставными солдатами гвардейских полков, отказавшимися от получения земельного надела, которые одновременно являлись телохранителями и преподавателями военной подготовки для наследников, если таковые имелись. Надо будет как-нибудь спросить у Александра Христофоровича, не упустил ли он возможность иметь почти в каждом приличном доме своего человека. А то мало ли чего. Но это маловероятно, чтоб упустил – у министра госбезопасности не голова, а Дом Советов.

– Ну что, первый тост за Родину, господа генералы?

– А мне, как лицу сугубо статскому, позволено будет выпить? – Беляков освоился и теперь пытается шутить.

– И не надейся избежать мундира, Александр Федорович, – обнадеживаю министра. – Золото – оно кровь войны, и ответственному за его добычу никак не миновать генеральского чина.

Не поверил, приняв за удачный каламбур. А зря, между прочим! В моих ближайших планах есть освоение Колымы с Аляской, а на такие масштабы нужно назначать по меньшей мере генерал-лейтенанта. Иначе не поймут, дикари-с… И пару-тройку казачьих полков в придачу. Не помрут там с голоду? Если с умом подойти, то и нас переживут.

А огурчики в самом деле хороши! Под такие можно повторить, и не единожды. И уж потом, откинувшись с трубкой в руке на спинку дивана, спокойно и обстоятельно обсудить дела, для маскировки серьезного разговора посматривая в сторону дам. И они хороши, даже более чем! Некоторые настолько обворожительны, что начинаю немного сожалеть об оставленном в будущем возрасте – ведь сорока еще не стукнуло, тогда как тут почти вплотную подобрался к половине века. Каких-то пара лет – и…

– Да, государь! – кивает Бенкендорф-старший, перехватив мой взгляд. – Были и мы рысаками, не то что этот вот…

Александр Христофорович слегка пригибается от любящего отцовского подзатыльника и, оправдываясь, обещает:

– Сразу после завершения операции непременно займусь кобелированием, предамся разнузданным оргиям с гетерами и одалисками. Но не раньше, хорошо?

– Твои бы слова да Богу в уши, – ворчит Христофор Иванович и тут же становится предельно серьезен: – Когда начинаем?

– Тут уж все от Александра Федоровича зависит.

– Что именно? – удивляется Беляков.

Правду говорят, что меньше знаешь – крепче спишь. Вот пускай теперь и господин министр по ночам ворочается с бессонницей, не все же нам одним. Нам – это обоим Бенкендорфам, Аракчееву и Ростопчину. Последнему предстоит самое сложное – организация нужных слухов и написание пространных статей в газеты, объясняющих народу полезность и необходимость проводимых чисток. Ну да куда же без чисток?

В первую очередь планируем нанести удар по уголовному элементу, которого расплодилось, как головастиков в деревенском пруду. Не пробовали зайти в какой-нибудь кабак хоть в Москве, хоть в Ярославле, хоть в Саратове? Ах, пробовали… А выйти из него, особенно если задержались до позднего часа за штофом анисовой? На улицу, допустим, выйдете, но вероятность добраться до дома невредимым – примерно половина на половину. И ладно если просто обчистят до исподнего, предварительно треснув дубиной по темечку, так могут и жизни лишить запросто. Думаете, приятно будет вашим домочадцам, если заявитесь домой с головою в руках?

Вот неизвестные живорезы и нападут на Александра Федоровича не далее как через два месяца, когда тот будет сопровождать из Нижнего Новгорода в Петербург очередной обоз с уральским золотом. И ограбят его, само собой… Непременно ограбят! Зря, что ли, потратили столько времени на тренировки и сожгли холостыми выстрелами чуть не полпуда пороха? Денег стоит, а куда деваться? Всяко лучше, чем если охрана с нападавшими друг друга случайно ранят: люди дороже.

Ну а потом займемся поисками похищенного, так как спускать разбойному люду во все времена не принято. Заодно подгребем народ свободных занятий, вроде карточных шулеров, бильярдных игроков, конокрадов, профессиональных нищих, фальшивомонетчиков и прочей шушеры. Оно, конечно, быстро не управимся, работы непочатый край, но надо же когда-то начинать, верно?

Правда, разделились мнения о дальнейшей судьбе арестантов. Аракчеев категорически возражал против идеи министра государственной безопасности использовать оных для пополнения штрафных батальонов, справедливо полагая, что штрафбаты в их нынешнем виде никак не могут быть местом отбывания наказания. Продвинуться по службе, пусть с величайшим риском для жизни, это пожалуйста. Или получить сто десятин земли вместо обычных шести в аренду… Но ни в коем случае не филиал тюрьмы. Алексей Андреевич настаивал на отправке воров и разбойников в Сибирь, что шло вразрез с мнением графа Ростопчина.

Федор Васильевич полагал слишком опасным заселение новых земель на востоке преступниками, и отчасти он был прав. Не дело равнять отбросы с отставными солдатами, получавшими земельные наделы по выслуге лет или увольнению по ранению. Жизнь в Сибири должна стать привилегией, а не наказанием.

Сошлись на том, что строящейся линии оптического телеграфа Петербург – Москва – Нижний Новгород – Казань тоже нужна рабочая сила, а то пленные англичане со шведами слишком быстро заканчиваются. Нет, не то, что вы подумали, все проще… Многих выкупают родственники, заплатив точно подсчитанную долю от нанесенного стране ущерба и неотработанные затраты на содержание. Кто-то действительно умер в первый же месяц, но впоследствии такого не случалось – пленные довольно быстро привыкли к трехразовому горячему питанию с неограниченной добавкой и больше не объедались до заворота кишок.

– Ну так как, согласен пострадать за Отечество? – спрашиваю у немного опешившего от предложения Белякова.

Александр Федорович кивает:

– Как прикажете, Ваше Императорское Величество.

– Не приказываю, бери выше – добровольцев ищу.

Подскакивает с места и вытягивается:

– Если приказано стать добровольцами – будем ими!

Это прозвучало несколько пафосно, но впечатление оказалось смазано появлением подвыпившего Кулибина. Иван Петрович счастливо улыбнулся, покопался в бездонных карманах кафтана старинного покроя, снова вошедшего в моду, и положил перед нами что-то круглое, размером с некрупное яблоко, но с непропорционально толстым хвостиком.

– Твою ж дивизию, граф!

Первое желание – упасть под стол и уползти за ближайший угол. Удерживает только любопытство.

– Это что такое?

– Мы вот тут с Товием Егорычем подумали, государь… Три десятка еще есть… Принести?

* * *

В это же время. Крыша Михайловского замка

– Миша, слева один у моста. – Тихий голос командира полка, бывшего Ахтырского, а ныне Третьего Гусарского Особого, прозвучал для Мишки Нечихаева громом небесным. – Спишь, аспид?

– Никак нет, господин полковник, – встрепенулся воспитанник и взял на мушку дальнобойной кулибинской винтовки неясную тень на берегу канала.

– Смотри у меня.

Сегодня очередь Ивана Дмитриевича Бердяги лично давать урок воинского ремесла сироте, взятому на воспитание полком почти год назад. И такой не один, по спискам числятся пятьдесят два кадета, но Мишка, как первенец, самый любимый. И с него же больше всех спрашивается. Березовую кашу в армии запретили, а то бы и ее хлебнул…

Недавно вот что учудил: неизвестным образом проник в пороховой погреб и разобрал там полностью четыре новейшие ручные ракеты системы старшего лейтенанта Засядько, только-только начинающие поступать на вооружение. А когда был пойман и награжден неделей отсидки на гауптвахте, то сильно обиделся – важному научному открытию вроде как помешали. Какому именно, так и не признался, но обещал в полет на Луну отправиться в одиночестве и никого с собой не взять.

Но это так, старческое ворчание на молодежь. Случись Мишке уродиться тихим и послушным, разочарованию полковника Бердяги не было бы предела. Тем более и проказы, бывает, идут на пользу делу: сидя под арестом на гауптвахте, воспитанник Нечихаев изрядно подправил произношение в английском, французском и немецком языках, доселе хромавшее на обе ноги. А куда деваться, если караул несут строгие учителя, донельзя раздосадованные внеурочной службой?

– Иван Дмитриевич. – Тень у канала оказалась прикормленной в замковой кухне обыкновенной дворнягой, и Мишка позволил себе немного отвлечься. – А для чего гусару требуется умение лазать по крышам? Мы вроде как с острой саблей на горячем коне должны?

– А думать, значит, уже не должны? Нет, ежели хочешь, то в следующий раз с конем сюда забирайся.

– И все же?

Полковник, которому и самому неоднократно приходили в голову вопросы о странных способах обучения гусар, только неопределенно пожал плечами, что, впрочем, так и осталось незамеченным в темноте. И тем не менее приказом Его Императорского Величества кавалерия нынче превращалась во что-то невообразимое. Сегодня, например, отрабатывалась тайная охрана «важных объектов народно-хозяйственного значения». Ну при чем здесь народ и его хозяйство? И тем не менее в присланной бумаге именно так и обозначено.

– Скажи мне, гусар Нечихаев, в чем состоит первейшая задача военного человека?

– Служить государю и Отечеству.

– Вот! Теперь понял?

– А чего я должен понять?

– А то, что никогда не можешь знать наперед, куда тебя служба забросит и что делать заставит. Так вот и учись всему заранее. А ну как завтра прикажут Париж штурмом брать?

– Зачем?

– Зачем прикажут или зачем брать?

– И то, и другое. Кавалерия вроде как для штурма городов не предназначена.

– Прикажут – будешь.

– Я тогда… – Мишка на минутку задумался. – Я тогда с воздушных шаров десант высажу.

– Вместе с конями?

– Не-е-е, пешком. В смысле, на парашютах.

Иван Дмитриевич поежился и недобрым словом вспомнил фельдмаршала Кутузова, первым предложившего использовать сию дьявольскую выдумку в военных целях. Малоприятное занятие на старости лет – выпрыгивать из-под облаков с жестяным коробом за спиной и гадать, раскроется ли уложенное в него шелковое полотнище, вытягиваемое за привязанную к корзине шара веревку. Пока, слава богу, несчастных случаев не было, зря, что ли, два месяца подряд коз да свиней сверху сбрасывали, но все равно страшно.

Это молодежи нипочем. Им лишь бы дух захватывало, а в зрелом возрасте тяжело привыкать ко всяческим новинкам, для испытания которых, как назло, всегда выбирают именно Третий Особый гусарский полк. Взять вот те же ручные ракеты системы Засядько – лошади гадят с перепугу, когда атакующий эскадрон одновременно выпускает по мишеням полсотни таких хреновин. По-другому и не назовешь, уж больно похожа в снаряженном состоянии на… хм… Уж не был ли покойный Иван Семенович Барков провидцем, описывая незабвенного Луку Мудищева?

– Господин полковник, сигнал с шестого поста, – напомнил о себе Мишка Нечихаев.

– Читай.

Еще одно нововведение. Какой-то выживший из ума немец по фамилии Осоавиахим (так было написано: «распространить и взять на вооружение опыт Осоавиахима») придумал хитрую азбуку для переговоров на расстоянии. Сволочь… Учи теперь, ломай голову.

– Полковнику Бердяге срочно прибыть к Его Императорскому Величеству, – перевел Мишка сигналы моргающего вдалеке фонарика.

– Этого еще не хватало, – недовольно пробормотал Иван Дмитриевич. – Не к добру.

– Вы увидите самого государя! – Восхищенный юный гусар совсем забыл о необходимости соблюдать тишину, за что и получил подзатыльник.

– Я-то увижу. А ты бди, до смены еще целый час.

* * *

В казармах полка командир появился только поздним утром. От него пахло душистым турецким табаком, дорогим французским коньяком и крупными неприятностями.

– Ну что, орлы, полетели?

Застывшие в пешем строю гусары не ответили.

– Молчите? Ну и правильно делаете. Слушайте боевой приказ!

Документ

«Ром – это чрезвычайно романтичный напиток. Рожденный в XVII веке, во времена флибустьеров, работорговцев, кладоискателей и колонизаторов, он до сих пор сохранил за собой репутацию настоящей выпивки для искателей приключений.

Ром был крайне популярен у пиратов Карибского моря, охотившихся за торговыми судами. Что весьма понятно – этот напиток не только веселил, поднимал боевой дух и притуплял чувство голода, но и согревал.

По тем же причинам ром был введен в ежедневный рацион британских моряков, и эта традиция сохранялась в английском флоте вплоть до 1812 года, когда опьянение одного из экипажей линейных кораблей послужило причиной бомбардировки Лондона.

Сегодня ассортимент рома достаточно разнообразен. Ром с разных островов различается по вкусу и аромату, но существует два основных типа рома. К сожалению, названия этих групп не очень ласкают слух – промышленный и сельскохозяйственный».

Из книги Е. Молоховец «О вкусной и здоровой пище». Издание восьмое, исправленное, Москва, 1952 год.

Глава 4

– Что они делают, сержант? – капитан Винсли с недоумением обратился к Питеру Симмонсу, стоящему рядом с самым почтительным видом.

– Купаются, сэр.

– Зачем?

– Я же обещал, что приведу на наш корабль самых отчаянных головорезов? Вот это они и есть.

– Да, но при чем здесь купание голышом?

– Самое непосредственное. – Федор Толстой уже битый час объяснял капитану некоторые странности в поведении новобранцев. – Это развивает мышцы, требуемые для надежной работы абордажной саблей.

– Возможно, – нехотя согласился сэр Чарльз.

Собственно, ему были глубоко безразличны привычки появившегося на «Геркулесе» пополнения, но скука бесцельного стояния на рейде Ярмута заставляла искать развлечений. Не таких, конечно, как придумали эти дикие немцы. Это надо же додуматься – с громкими воплями прыгать в холодную воду прямо с палубы, да еще видеть в этом удовольствие! У настоящего джентльмена есть сотня других способов прогнать сплин. Вот только, черт побери, пока не удалось использовать ни единого! Играть в карты или пить ром? Но с кем? После того как неделю назад все офицеры фрегата были отправлены на берег с одновременным расстройством желудка, составить приличную партию или общество за столом совершенно не с кем. И замены не присылают, несмотря на ежедневные жалобы лично адмиралу. Хорошо еще выход в море постоянно откладывается, оставляя надежду на выздоровление дристунов до соответствующего приказа.

– Симмонс, а что означают слова «past porvu, vibliadok»?

– Верхне-саксонский диалект, сэр! Я сам его понимаю с большим трудом, но скорее всего, это просьба к матросу не подходить близко к сложенной одежде и не трогать ее. Знаете, сэр, эти обедневшие немецкие дворяне настолько щепетильны в вопросах чести…

– Так среди них есть и дворяне? – удивился Винсли.

– Конечно. Вот этот, что бьет беднягу Салливана, целый барон из древнего рода, известного со времен Второго крестового похода.

– Барон? – переспросил капитан. – Тогда пусть бьет.

– Более того, сэр, Алекс фон Тучкофр – неплохой артиллерист и командовал батареей в сражении при… Впрочем, он не любит распространяться о своем прошлом.

Винсли задумался. Ему всегда нравились люди, не любящие вспоминать о прошлом. Значит, есть в нем что-то такое, отчего человека не тянет домой, а если и тянет, то благоразумие удерживает от столь опрометчивого поступка. Наверняка этого барона в родной Саксонии ждет топор палача за кое-какие неблаговидные дела. Тем лучше, флоту Его Величества всегда нужны отчаянные головы, не оглядывающиеся назад.

Питер Симмонс понял глубокомысленное молчание капитана немного неправильно:

– Вы поставьте его к орудию, сэр! Барон фон Тучкофр способен положить шестифунтовое ядро за половину мили точно в лоб любому раззяве на берегу.

– Любому?

– На ваш выбор. И если бы вы видели, как он командует артиллерией!

Федор Толстой изо всех сил подталкивал капитана Винсли к принятию правильного решения и внутри весь кипел от негодования из-за тугодумия англичанина. Сколько трудов затрачено на то, чтобы успеть вовремя доставить из Киля в Дувр бойцов батальона «Красная гвардия»… Неужели придется прибегнуть ко второму варианту ввиду такого развития событий? Александр Андреевич Тучков изначально предлагал действовать именно так, но Толстого не оставляла надежда решить вопрос полюбовно, к обоюдному согласию и по непротивлению сторон. Нет, если нужно, он первым перережет горло сэру Чарльзу и не поморщится… Главное, как говорит отец Николай, не испытывать от смерти врага удовольствия.

– Значит, артиллерией, – пробормотал капитан и опять замолчал.

– Осмелюсь заметить, сэр, не только ей.

– Чем же еще?

– Видите вон того высокого юношу со шрамом на лице? Не смотрите, что молод… Андреас зу Пкофф – лучший штурман из тех, кого мне приходилось когда-либо встречать. Потомок самого де Риттера!

– И тоже барон? Какие еще сюрпризы ты мне припас, сержант?

– Никаких сюрпризов, сэр! Просто я подумал, что при недостатке офицеров на нашем «Геркулесе» их обязанности могли бы исполнять… Вы понимаете?

– Вздор, Симмонс, совершеннейший вздор! Кто выдаст патент на офицерское звание во флоте Его Величества каким-то подозрительным иностранцам? Да адмирал мне в лицо рассмеется, стоит только заикнуться о подобном. И будет прав! Думай, что говоришь, сержант.

– Милорду Нельсону вовсе незачем об этом знать, сэр! Ведь есть же кое-какая разница между исполнением обязанностей и получением жалованья?

И только сейчас до капитана дошел второй смысл предложения сержанта Симмонса. А этот плут далеко пойдет! Ведь правильно говорит – можно одновременно решить несколько проблем. Во-первых, заполнить образовавшиеся вакансии, во-вторых, перестать надоедать адмиралу ежедневными жалобами, а вот третье, оно самое приятное… Немцам не нужно платить как полноправным офицерам, с них достаточно того, что дворянское происхождение будет оценено по достоинству. А разница между достоинством и жалованьем изрядно округлит отнюдь не тугой капитанский кошелек.

– Хорошо, Питер. – Принятое решение располагало сэра Чарльза к некоторой фамильярности. – Пригласи этих господ ко мне в каюту на вечерний чай.

– Всех, сэр?

– Всех не нужно, только будущих офицеров.

* * *

Джим Салливан считал себя неудачником с тех самых пор, как завербовался во флот. Старший сын преуспевающего дублинского лавочника, в карманах всегда звенело несколько шестипенсовиков на мелкие расходы… Нет же, дернула нелегкая наслушаться рассказов родного дяди о прелестях морской службы. Даже из дома ради этого сбежал, болван! И где теперь тот дядя? Наверняка балтийские селедки в Финском заливе знают об этом, но никому и никогда не расскажут. И романтика дальних странствий куда-то сбежала, окатив на прощание вместо обещанного легкого ветерка соленой, холодной и до ужаса мокрой водяной пылью весенних штормов.

Из похода в Россию вернулся живым, тут грех жаловаться на судьбу. Но вид постоянно блюющего матроса настолько возмутил подверженного той же самой морской болезни адмирала Нельсона, что по возвращении в Англию Джима пинками вышибли с флагманского линейного корабля на третьесортный фрегат. А тут и плата пониже, и харчи пожиже, и вообще… кулаки у морских пехотинцев потверже.

Да не хотел он вовсе воровать те башмаки! Хорошие такие башмаки, из толстой кожи, на тройной подошве, пряжки серебряные… Нет, сразу же бить бросился, изверг! А теперь и слова поперек не скажешь – проклятый забияка оказался целым бароном и тут же получил должность артиллерийского офицера. Ну как же, приятель сержанта Симмонса, того еще зверя. И остальных своих дружков пропихнул – куда ни плюнь, везде немцы командуют.

И не только командуют – крепко ухватили экипаж за глотку, полностью перекрыв не только воздух, но и маленькие радости, позволяющие несколько скрасить тяготы флотской службы. Не все, впрочем, перекрыли, и сейчас Джим пытался разведать безопасную дорогу к одной из них, охраняющейся морскими пехотинцами строже крюйт-камеры.

Про маленькие радости, конечно, образно говорится… На самом деле это несколько огромных дубовых бочек, тщательно запрятанных в трюме. И ни в коем случае не с яблоками, как забавно пошутил в своем произведении господин Роберт Льюис Стивенсон, – подобных глупостей на военном корабле не предусмотрено. Нет, монументальные изделия бристольских бондарей хранили драгоценный дар барбадосских сахарных плантаций – великолепный ром, молоко настоящего моряка. И при определенной ловкости можно было пробраться к заранее просверленной дырочке в пузатом деревянном боку и через соломинку сцедить в прихваченную кожаную флягу пинту-другую. Не забыв, разумеется, вдумчиво и тщательно продегустировать напиток.

Процесс под названием «сосать обезьяну» требовал особой осторожности, ведь в случае поимки шкуру спустят плетями, и обычно поход за выпивкой поручался именно таким неудачникам, как Салливан. Даже если и расскажет во время наказания, что действовал по чужому принуждению, то кто же поверит известному врунишкеи вору?

Самым трудным оказалось выбраться из орудийной палубы, где подвешен гамак Джима, и проползти под настоящими койками (с настоящими соломенными тюфяками!) в кубрике морских пехотинцев. Так уж заведено, что они (не тюфяки – пехотинцы) служат щитом и стеной между офицерами и командой. Как выяснилось, не такими уж непреодолимыми. «Геркулес» мягко переваливался с борта на борт на атлантической волне, и некоторый шум при передвижении всегда можно было принять за стук перекатывающихся при качке башмаков. Эти сволочи могут себе позволить спать разутыми! И жалко, что у них нет так понравившихся серебряных пряжек.

Вот и долгожданный трап, ведущий вниз, в надежную темноту. Его, правда, охраняет здоровенный немец с рыжими усами, но разве кто сможет тягаться в пронырливости с настоящей «пороховой обезьяной»? Ползком, старательно уходя от пятна света, отбрасываемого качающимся фонарем… теперь застыть и затаить дыхание… не двигаться…

Часовой лениво скользнул взглядом по куче рваных джутовых мешков (какая сволочь их тут бросила?), зевнул и отвернулся. Салливан крепко стиснул зубы, придерживая завязки придуманной им самим накидки, и пополз дальше, пользуясь благоприятным моментом. Трап предательски скрипнул, но звук тут же потерялся в сотне других скрипов, всегда сопровождающих движение корабля.

И вот, наконец, ОНО – заветное и долгожданное отверстие в бочке, искусно заделанное предыдущими визитерами, но легко обнаруживаемое даже на ощупь. Особенно если знать, где искать. Нажать пальцем… Затыкающий дырку чопик проваливается внутрь… Не беда, в кармане есть еще один, вырезанный точно по образцу. Другая рука нашаривает спрятанную в щели переборки длинную соломинку. Есть!

Сначала долгий-долгий глоток, насколько хватает дыхания и места в желудке, потом чуть отдышаться и припасть еще. Теплая волна зажигает в брюхе жаркий и уютный огонь, распрямляются уставшие за день ноги, перестают болеть разбитые кулаками барона фон Тучкофра губы и нос…

Барона? Кто сказал барона? Везде мерещится голос этого злого артиллерийского офицера. Нет, не мерещится… Отчетливо слышно, как часовой у трапа отдал рапорт на незнакомом языке, вот темноту трюма чуть раздвинуло тусклым светом масляного фонаря, застучали башмаки. Те самые башмаки из толстой кожи, на тройной подошве, с серебряными пряжками. Джим перестал двигаться и забился в узкий промежуток между бочками, куда не пролезли бы и отощавшие корабельные крысы. Сердце колотится громко, остается только молиться, чтобы проклятый барон не услышал этот грохот… И зубы начинают сами собой выстукивать джигу. Но что оказалось самым страшным, фон Тучкофра сопровождал донельзя довольный сержант Симмонс.

Чертов вербовщик бросил короткую непонятную фразу, барон ответил, и оба рассмеялись со столь гнусным видом, будто вознамерились довершить дело, не законченное Гаем Фоксом. Потом сержант извлек откуда-то из рукава длинный стилет и принялся ковырять пробку у одной из бочек. Вот гадина! Тут собственной шкурой рискуешь, дрожишь, ползком пробираешься в темноте ради нескольких глотков рома, а эта скотина может в любой момент спуститься в трюм и налакаться в полное удовольствие.

Но вот почему он не хочет налить из бочки с краном, как все нормальные люди? Сам Джим так бы и сделал, только расположена она на самом проходе, и в случае чего оттуда быстро не улизнешь. Ее что, уже всю выпили? Негодяи…

Еле слышный скрип, и сразу за ним – стук упавшей на палубу затычки. Слава создателю, она улетела в проход – барон и сержант одновременно повернули туда головы, и это позволило Салливану отползти в темноту. Но что же они делают? Ведь для людей… убийцы… Джим с ужасом наблюдал, как фон Тучкофр вылил в ром содержимое большой фляги, и не мог даже крикнуть. И не столько от чувства самосохранения, сколько от перехватившего горло спазма. А немец и предатель Симмонс тем временем принялись за следующую бочку: один сноровисто выковыривал пробку, а второй добавлял отраву. Работа спорилась… Торопятся, гады! Ну ничего, зато из-за этой спешки они так и не заметили Салливана, с каждым удобным моментом отползающего все дальше и дальше в спасительную темноту. Но вот, наконец, закончили страшное дело, и сержант произнес по-немецки:

– Pizdеts kotionku, bolshе srat nе budеt!

– Budеt-budеt! – откликнулся барон и опять оглушительно рассмеялся.

Салливан не знал немецкого языка, но действия злоумышленников сопровождались настолько гнусными ужимками и репликами самых зловещих интонаций, что сомнений не оставалось: на корабле заговор! И как теперь поступить, чтобы остаться живым? Сообщить капитану? Бесполезно – он намертво завяз в паутине, сплетенной сержантом, и даже если захочет что-либо предпринять, то ему не позволят новоявленные офицеры. Или все же попытаться? Да, наверное, так и нужно сделать. А вот если не получится, тогда стоит предупредить команду.

Команда… Джима передернуло, и от неприятных воспоминаний холодок пробежал по спине. Да пусть сдохнут уроды, не жалко! Значит, решено, в первую очередь – к капитану Винсли!

И снова пробираться по всему кораблю, где ползком и на четвереньках, а где и рискуя подняться в полный рост. Выпитый ром придавал силу, решимость, желание поквитаться с отравителями добавляло осторожности, и очень скоро Джим Салливан оказался у дверей капитанской каюты. Вот только как попасть внутрь, если часовой, охраняющий покой сэра Чарльза, сторожит бдительно и не выпускает из рук ружье? Морской пехотинец из недавно набранных немцев, черт бы его побрал! Исполнительный и глупый, как вся его нация.

Эх, была не была! Главное – погромче топать ногами, чтобы болван услышал заранее и не выстрелил от неожиданности.

– Кто идет? – Часовой говорил по-английски с большим трудом, потому добавил на своем наречии: – I kakogo khrеna nado?

– Извините, господин. – Салливан старался не повышать голос. – Сегодня моя очередь выносить капитанский ночной горшок.

– И что? – Немец пожал плечами и произнес вовсе непонятное: – Dristuny, bliad!

– Вы меня пропустите? – Джим изобразил на лице страдание, почтение и страх перед наказанием, но не был уверен, что это произвело должное впечатление. – Если я не вынесу горшок, меня забьют плетьми.

– Проходи, здесь не заперто.

Действительно, сэр Чарльз настолько проникся доверием к морской пехоте, что перестал задвигать засовы на двери. Все три. И один крючок.

– Спасибо! – Салливан растянул губы в благодарной улыбке, поклонился и проскользнул в каюту. А вот он уже не забыл запереться крепко-накрепко. И огляделся…

Капитан Винсли крепко спал прямо за столом и не упал вниз при качке только из-за широко расставленных локтей. А уснул он, скорее всего, совсем недавно – сладковатый запах табака еще не успел выветриться. Странное что-то курит сэр Чарльз… И совсем не реагирует на прикосновение к плечу.

– Проснитесь, сэр! Беда!

В ответ лишь невнятное мычание, да губы во сне скривились в презрительной усмешке.

– Нас предали!

– Ты долго там будешь возиться, pridurok? – нетерпеливо крикнул часовой и для убедительности ударил в дверь. – Забирай какашки и проваливай!

Капитану шум не помешал, только заставил вздрогнуть и похлопать рукой по столу в поисках стакана.

– Одну минуточку, мастер! – откликнулся Салливан. – Уже ухожу!

А сам схватил ближайшую бутылку из намертво закрепленного к переборке погребца. Здесь уж точно не отравлено, а когда еще придется попробовать настоящий бренди… Или что здесь, виски? Тем лучше.

* * *

Джим сладко посапывал, обняв ноги капитана Винсли, и в красочных снах видел себя великим героем, которого Его Величество посвящает в рыцари, производит в адмиралы, награждает орденом Бани и назначает архиепископом Кентерберийским. Все женщины старой доброй Англии, Шотландии и Ирландии визжат от восторга, бросают в воздух чепчики и стараются забраться в постель к спасителю Британии, сравнявшемуся славой со святым Георгием. И даже Элли старается бесплатно, та самая шлюха Элли из Ярмута, что не брала дороже полпенни за свои сомнительные услуги. А негодяи немцы во главе с сержантом Симмонсом только завистливо роняют слюни (вот бы захлебнулись!) и колотят ногами в дверь роскошного будуара с требованиями поделиться добычей. Обойдетесь, сволочи!

– Может быть, сломать тут все к чертовой матери, Александр Андреевич? – предложил Федор Толстой, прибежавший вместе с Тучковым на крик часового. – Никита, они давно заперлись?

Красногвардеец Бутурлин достал из кармана луковицу часов и щелкнул крышкой:

– Поболее сорока минут, Федор Иванович.

– Точно говорю, надо дверь вышибать.

– Погодите. – Командир батальона придержал Толстого за руку. – Погодите, господин гвардии старший лейтенант.

– Куда уж годить-то? Чем могут заниматься капитан и матрос в запертой изнутри каюте почти целый час?

– Федор, – хмыкнул Тучков, – давайте не будем обсуждать традиции британского флота, тем более они нас не касаются никоим образом.

– Традиции?

– Вы не знали? Впрочем, оставим эту тему[4].

– Почему же оставим, Александр Андреевич?

– Все, я сказал! Меня другое интересует…

– Что, господин полковник?

– Федор! – произнес Тучков с укоризной.

– Виноват, Александр Андреевич, исправлюсь. Зарапортовался совсем.

– Вот видишь… Излишнее чинопочитание, особенно в боевой обстановке и приближенной к ней, не только вредит быстрому взаимопониманию солдат и командиров, но и явно указывает на скрываемую вину чрезмерно усердного подчиненного.

– Изрядно сказано.

– Это не я сказал, неуч! Когда в последний раз изволили читать «Общевойсковой устав», Федор Иванович? Молчите, господин гвардии старший лейтенант? – Тучков пригладил пышную, чуть волнистую шевелюру. – А мне потом граф Аракчеев всю плешь проедает.

– Какая же вина, тем более скрытая? – запоздало удивился Толстой.

– Да? А почему же тогда капитан Винсли не спит, а занимается черт знает чем? Кто ему табак готовил?

– Я сам и готовил, Александр Андреевич, – протянул Федор обиженно. – Чистейший кашмирский опий, между прочим. По половине шиллинга за унцию.

– А бутылки?

– Вместе с Ванькой Лопухиным весь погребец зарядили.

– Тогда почему не подействовало? Вы хоть понимаете, Федор Иванович, насколько важна завтрашняя встреча с «Забиякой»?

– Так и сохраним в тайне, чего переживать-то? Команде с утра тройную порцию рома выдадим и…

– Вроде двойную хотели?

– Для надежности. Вдруг опий в самом деле негодящий попался? А с тройной порции до следующего дня проспят, уж как пить дать. Кстати, насчет пить… Винсли как проснется, обязательно похмеляться станет, а на старые дрожжи…

– Ладно, будем считать, что так оно и произойдет. Но на всякий случай второй часовой у дверей не помешает.

– Ивана Лопухина и поставлю.

* * *

В предрассветном тумане «Геркулес» вывалился из походного ордера английской эскадры и ушел в сторону португальского берега, где и лег в дрейф, поджидая крадущегося по пятам «Забияку». И когда солнце наконец-то разогнало унылую мглу, оставив лишь легкую дымку, засвистели унтер-офицерские дудки, приказывая команде построиться на баке.

– Ну и рожи, – пробормотал себе под нос полковник Тучков, прохаживаясь перед английскими моряками. Те напряженно затаили дыхание, так как насупленные брови немца внушали опасение и не сулили ничего хорошего. Да и что может ждать простой матрос от офицера? – Смирно, ленивые свиньи!

Многие вздохнули с видимым облегчением: если командир заговорил на понятном языке, то есть надежда на то, что гроза пройдет стороной. Но следующие слова барона оказались настолько невероятными, что прозвучали подобно песне эльфов из волшебной сказки:

– Кто хочет рому?

Тишина… Кто-то не поверил своим ушам, кто-то решил, будто немец ошибся из-за плохого знания языка, а самые опытные приняли вопрос за изощренную издевку.

– Повторяю: кто хочет рому? – Тучков сплюнул на свеженадраенную палубу и продолжил: – Свиньи! Наш капитан немного приболел, поэтому именно мне выпала честь от имени Его Величества сделать вам предложение. Нужны добровольцы для тяжелой и опасной работы, работы за звонкую монету, между прочим. Согласившиеся прямо сейчас получают гинею задатка и полную кружку доброй выпивки! Кто не обманет надежд и ожиданий Его Величества, уроды?

Согласились все, уж больно заманчиво смотрелся золотой кружок в руке лейтенанта фон Тучкофра. А что до тяжести и опасности… Так наверняка вербуют в десантную партию для высадки у французской Булони. Пусть… Коротышка-узурпатор с его гвардией нисколько не страшнее службы во флоте Его Величества. Чужой солдат, в отличие от своего офицера, может и промахнуться, а если и попадет, то всего лишь убьет. К тому же идущим в первых рядах достаются лучшие женщины и самая богатая добыча.

На палубу вынесли стол, за которым с пером и бумагой расположился старший штурман зу Пкофф, рядом с ним поставили окованный железом сундучок под охраной двух морских пехотинцев, и дело пошло. Первый же матрос, смело оттиснувший испачканный чернилами палец на чистом листе, сразу получил гинею и полную кружку рома.

– Проходи, не задерживай! – прикрикнул надзирающий за порядком сержант Симмонс. – Следующий!

Через четыре часа полковник Тучков мрачно наблюдал за погрузкой спящих англичан на русский корвет «Забияка», для маскировки пришедший под флагом Северо-Американских Соединенных Штатов.

– Нехорошо как-то получилось.

– Зря вы так, Александр Андреевич. – Прибывший с пополнением гусарский полковник Бердяга сомнений Тучкова не разделял. – Обыкновенная военная хитрость, не более того. Или вы предпочли бы отправить их всех в царство Нептуна с перерезанным горлом? Государь не одобряет ненужного кровопролития.

– Может быть, может быть…

– Не может, а так оно и есть! В чем мы обманули этих людей? Работа на уральских золотых приисках действительно трудна и опасна, а подписав контракт вольнонаемного рабочего, они будут пользоваться всеми привилегиями свободного человека. Пусть через десять лет, но будут! Кстати, я бы и капитана туда же отправил.

– Нет, Иван Дмитриевич, сэр Чарльз нам еще понадобится в качестве визитной карточки. Или вы сами собираетесь присутствовать на совещаниях у адмирала Нельсона?

– Думаете, будто сэр Горацио не заметит состояние капитана? Злоупотребление опием довольно трудно скрыть.

– Зато им легко объяснить некоторые странности в поведении. Нам ведь всего-то и нужно, чтобы Винсли продержался четверть часа. А там…

Бердяга на слова Александра Андреевича недобро усмехнулся и помянул нехорошо Товия Егоровича Ловица, автора очередного дьявольского изобретения. И если бы только этого изобретения. То, что сейчас перегружали с «Забияки» на «Геркулес», вряд ли можно назвать произведением гуманной человеческой мысли. Интересно, когда помощник графа Кулибина в последний раз ходил в церковь? И ходил ли вообще?

– Мишка, уйди оттуда к черту! – Иван Дмитриевич отвлекся от размышлений и погрозил кулаком гусару Нечихаеву, помогавшему тащить длинный деревянный ящик, выкрашенный в темно-зеленый цвет. – Если еще и эти разберешь!

– Да я только хотел… – Полковой воспитанник, на ходу примерявшийся к замку на крышке, отскочил в сторону. – Я вообще ничего не хотел, господин полковник!

Документ

Порядок выдачи виз.

Действующая процедура получения визы на Мальту.

Для граждан, имеющих действующую российскую визу или вид на жительство, выданный любым миграционным центром Российской империи, виза на Мальту не требуется.

В противном случае оформление визы на Мальту осуществляется исключительно через визовый центр. Визовые центры имеются в Тулузе, Марселе и Ницце.

Подробная информация по оформлению визы на сайте визового центра.

Посольство Мальты:

Адрес: Марсель, наб. Каннебьер, д. 7.

Телефоны: …

Из памятки французскому туристу при посещении стран Русского Содружества. 2007 год

Глава 5

Император всех французов пребывал в самом скверном расположении духа, и развеять дурное настроение не мог даже шумевший и искрящийся неподдельным весельем бал. Или хандра наступила именно из-за этого бала, даваемого в честь очередного прибытия в Париж посланника русского царя? После каждого разговора с хитрым одноглазым фельдмаршалом Наполеон чувствовал себя обманутым и обокраденным. Кутузов с видимым удовольствием принимал участие в устраиваемых празднествах, в неимоверных количествах употреблял коньяк с шампанским, волочился за женщинами с неизменным успехом, убивал на дуэлях ревнивых рогоносцев и все обещал, обещал, обещал…

Совершенно правильно, обещал все что угодно – признание русским престолом законности французского императорского титула, совместный поход в Индию, помощь в войне с Австрией и всеми государствами Священной Римской империи, поддержку десанта в Англию… Слова, ничем и ни к чему не обязывающие слова! Хотя, по чести сказать, очень даже обязывающие! Но… И в этом «но» кроется самое неприятное: русские требуют денег. И не просто требуют, а делают это со столь наглой бесцеремонностью, что поневоле начинаешь сомневаться в их благородном происхождении. Ибо не пристало человеку столь высокого положения торговаться за каждый сантим, подобно венецианскому или тосканскому банкиру.

Подумать только, признание титула стоит двадцать два миллиона рублей. Именно русских серебряных рублей, потому что иные деньги они принимать отказываются. Вернее, берут, но по весу, что получается чуть ли не на четверть дешевле. Причем эти миллионы – лишь малая часть в предоставленных фельдмаршалом расценках.

Наполеон чертыхнулся и ударил кулаком по листу бумаги, переданному несколько часов назад министром Талейраном. Тем самым Шарлем Морисом Талейран-Перигором, чьи знания и умения по сравнению с деловой хваткой Кутузова выглядят ужимками не слишком умного воспитанника какого-нибудь провинциального монастыря. Глупейший список… Вот как понимать слова «Каждый направленный в помощь Франции солдат и офицер подлежит обязательному страхованию со стороны французского государства»? Ага, дальше пояснение: «Гибель – сто тысяч рублей в русскую казну и столько же на пенсию семье погибшего. Ранение с увечьем – пятьдесят тысяч и сто для пенсии соответственно. Тяжелое ранение или контузия – пятьдесят тысяч единовременно. Легкое ранение или пищевое отравление – десять». Да таких солдат не в бой посылать надо, а в музей поставить за стеклянную витрину как величайшую драгоценность и пылинки сдувать с исключительной осторожностью! Стрелять во врага отлитыми из золота пулями выйдет гораздо дешевле. Нет, царь Павел точно ведет происхождение от чухонских пожирателей салаки, ничего крупнее копейки в руках не державших.

– Ваше Императорское Величество, давайте же веселиться! – Несмотря на то что Россия еще не признала титул Наполеона, русский фельдмаршал именовал повелителя французов именно так. – Улыбнитесь, Ваше Величество, иначе вино скиснет прямо в бокалах!

Многие в зале смотрели на Кутузова с завистью: в эти-то годы умудриться сохранить столько здоровья, сил и энергии! И большинство, узнав истинный возраст фельдмаршала, категорически отказывалось в это верить. Особенно прекрасные дамы, испытавшие на себе юношеский пыл и… хм… Но не будем же смущать прелестниц, скрывающих за веерами стыдливый румянец, проступающий сквозь толстый слой белил и пудры. Да, не будем… Но какой, право слово, он затейник! И слава завзятого дуэлянта дополнительно щекочет нервы! Шарман, тре бьен шарман!

«Хренушки тебе, собака, а не второй фронт!» – Мишка Варзин, натура которого настолько органично вписалась в характер и сознание Михаила Илларионовича Кутузова, смотрел на сидящего за столом Бонапарта сверху вниз и с трудом сдерживал желание разбить тому морду.

Фельдмаршала возмущало послезнание об Отечественной войне двенадцатого года (более поздние времена его не интересовали), а красноармеец не мог простить французам осаду Севастополя, Бизерту и участие в интервенции. Сам Варзин историей раньше не интересовался, но из рассказов Павла Петровича уяснил точно: если англичане являются предшественниками фашистов, то наполеоновская Франция представляет собой что-то среднее между белофиннами и Италией Бенито Муссолини.

– Да вы веселитесь, князь! Позволите называть вас так попросту? – через силу улыбнулся император.

– Сколько угодно, Ваше Величество!

Мишка недавно присвоенному титулу никакого значения не придавал, но с некоторым удивлением отметил произведенное на парижский высший свет впечатление. Принц, говорите? Пусть будет принц[5].

Проводив взглядом фельдмаршала, утащившего танцевать Жозефину Богарнэ, Наполеон вернулся к листку с расценками. Нет, они действительно сумасшедшие, но в данный момент предложения русского царя лучше рассматривать как приглашение к торгу, а не злую насмешку. Несмотря на некоторые успехи в европейских войнах, Франция еще не в том положении, чтобы обойтись без союзников. Кто кроме России не проявляет откровенной враждебности? Разве что Пруссия, заявившая о своем нейтралитете. Но и она, потеряв Кенигсберг с восточными землями, вздрагивает от любого окрика из Петербурга и вряд ли может рассматриваться как самостоятельный игрок большой политики.

Бавария? Это скорее проститутка, чем королевство – только и думает, как бы подороже продаться сильнейшему. Батавия? Все их победы и доблесть в прошлом, а сегодня умеют лишь солить селедку, пойманную тайком от англичан, да выращивать тюльпаны. Тем более это скорее французская провинция, чем государство.

Датчане? Те с упоением присоединились к разделу шведских владений, и если точат зубы на Англию, то предпочитают делать сие русским напильником. Совместными усилиями превратили Балтийское море во внутреннее озеро, находящееся в совместном же пользовании, и попытки иных стран завести собственный флот пресекают беспощадно. Под иными подразумевается все та же Пруссия.

Нет, нужно что-то делать. Попробовать уговорить императора Павла Петровича дать пинка под зад цесарцам, в данный момент алчно поглядывающим на «итальянский сапог»? Сколько он запросит за переход своих армий через Днестр? Турки, скорее всего, не будут возражать против прохода русских войск по своей территории. Или будут? Опять траты… Что дешевле: заплатить султану за согласие или царю за то, чтобы не обращал внимания на обиженные вопли из Константинополя? Наверное, второй вариант надежнее: Блистательная Порта настолько привыкла к получаемым от России побоям, что предпочтет не заметить марширующие в сторону Вены дивизии.

– Шарль, – негромко позвал Наполеон.

– Я здесь, мой император! – Талейран, как всегда находившийся поблизости, отвесил изящный, отточенный опытом многих благородных поколений поклон.

– Вам нужно немедленно обсудить с князем Кутузовым вопрос значительного уменьшения страховых выплат.

– Конечно, мой император! Сразу после бала я приглашу его на приватный ужин.

– Я сказал – немедленно!

Министр посмотрел в ту же сторону, что император, и понял причину его поспешности: на лице танцующей с фельдмаршалом Жозефины явственно читались все ее желания и мысли. А также планы на ближайшие несколько часов. Нужно срочно вмешаться: императорская корона плохо держится на развесистых рогах!

* * *

– Ах, Мишель! – Прекрасная креолка ловко убрала изящную ножку в атласной туфельке из-под опускающегося фельдмаршальского сапога. – Вы так забавно неуклюжи, Мишель! Кто вас учил танцевать?

– О, мадам! – нисколько не смутился Мишка Варзин. – У нас в России есть замечательная пословица, объясняющая причину неловкости плохих танцоров. И если на то будет ваше желание, нынче же ночью готов обсудить ее со всеми подробностями.

– Так уж и со всеми?

– Я постараюсь, мадам! В этой пословице столько разнообразных нюансов и оттенков, столько смыслов!

Звуки вальса, лишь недавно признанного приличным, звали и манили. Близость красивой, хотя не слишком молодой, женщины горячила кровь, а осознание того, что она – жена французского императора, приятно возбуждало и добавляло пикантности. Если бы еще не мешал диалог в голове, происходивший на повышенных тонах…

«Миша, я еще раз повторю: ты болван!»

«Илларионыч, не зуди, а? Тут такая краля на шею вешается, а ты под руку…»

«Во-первых, Миша, тут вовсе не рука понадобится, а во-вторых… Поверь, гвардеец, триппер – это немного не то, что стоит привозить домой на память о Франции».

«Ваша светлость, ты ханжа. Кто в двенадцатом году возил с собой переодетую в мужское платье молдаванку?»

«То, что случится через десять лет, не может служить оправданием провалившемуся сегодня носу. Этого хочешь?»

Варзин поежился и мысленно принялся подсчитывать количество неких штучек, сделанных из рыбьего пузыря. Вроде бы оставались, но не забыл ли положить в карман? Проверять прямо среди бальной залы как-то неудобно…

– Вам холодно, Мишель? – удивилась Жозефина и томно повела обнаженным плечиком.

– Меня бросает в дрожь от вашего присутствия, мадам! – галантно ответил фельдмаршал. И тут же удивленно вскинул брови, заметив кривую улыбку императрицы.

– Что вам угодно, господин министр?

Кутузов остановил скольжение вальса и обернулся – сияющий, как новенький наполеондор, Талейран сделал приглашающий жест:

– Князь, я хотел бы поговорить с вами по неотложному делу.

– Разве у нас есть неотложные дела?

– Тем не менее прошу пройти в кабинет.

«Что, Миша, сорвалась рыбка с крючка?» – с некоторым злорадным выражением прокомментировал голос в голове.

«С моего не сорвется!»

«Напомню, товарищ гвардии рядовой, что крючок у нас общий, один на двоих, и потому беречь его нужно вдвое».

«Ой, не учи ученого, светлость золотопогонная», – отмахнулся Варзин и церемонно поклонился Жозефине:

– Могу ли я надеяться на продолжение танца, мадам?

Ответить императрица не успела – покатился по паркету лакей, сбитый с ног распахнувшейся дверью, и гвардейский капитан Акимов, адъютант Кутузова, громко произнес во внезапной тишине:

– Последние новости из Тулона, Ваша Светлость! Французская эскадра атаковала русский торговый конвой!

Средиземное море. Фрегат Его Величества «Геркулес»

– С Богом, Федор Иванович! – перекрестился полковник Тучков.

– Оно, конечно, так, – согласился Толстой. – Но тут как бы совсем наоборот нужно.

У старшего лейтенанта были все поводы сомневаться в богоугодности своих действий – как раз в этот момент он руководил погрузкой сэра Чарльза в шлюпку. Одурманенный опием англичанин с большим трудом понимал, для чего его подняли в такую несусветную рань, и вяло сопротивлялся. Попытки бунта пресекались хоть и с чрезвычайной осторожностью, но предельно твердо.

– Вы же видите, сэр… – Иван Лопухин едва сдерживал желание двинуть упрямца прикладом под ребра. – Всех капитанов срочно вызывают на флагман.

– Да? – Винсли безуспешно пытался сосредоточиться. – Что от меня нужно этому выскочке?

– Какому выскочке, сэр?

– Горацио! – Сэр Чарльз захихикал и похлопал по карманам. – Симмонс, черт тебя побери, где моя трубка?

Подскочивший Толстой ухватил капитана за руки:

– Не стоит сейчас курить, сэр.

– Почему?

– Адмирал не любит табачного дыма.

– Он негодяй.

– Да, сэр.

– И выскочка.

– Вы это уже говорили, сэр.

– Когда?

– Только что.

– Да? А где моя трубка?

– Возьмите сигару.

– Зачем?

– Закурите на «Виктории».

– А она кто?

– Флагманский корабль, сэр.

– Ты тоже негодяй, сержант.

– Почему, сэр?

– Потому что не увидишь, каково будет лицо адмирала, когда я закурю самую вонючую сигару. И ты мне ее дашь.

– Конечно же, сэр. – Толстой согласился бы и звезду с неба достать, лишь бы капитан поскорее покинул палубу.

Звезда не понадобилась – Винсли тут же забыл о своей просьбе и решительно ступил на брошенный с борта трап. На полпути остановился и поднял голову:

– Я расскажу адмиралу, что ты негодяй, Симмонс.

– Конечно, сэр! – согласился Толстой и тихонько пробормотал: – Вахтенному черту у сковородки будешь рассказывать.

– Что? – остановился Винсли.

– Я говорю, сэр, что нужно поторопиться, адмирал и так будет недоволен опозданием на сутки.

– Да пусть его морской дьявол сожрет со всеми потрохами! Кстати, а почему мы опоздали, сержант?

– Но, сэр, вы же сами приказали править к берегу.

– Зачем?

– Мы высаживали Джима Салливана, отправленного вами в Англию с письмом к сэру Питту-младшему.

– Не помню, – вздохнул капитан и наконец-то спустился в шлюпку, где его бережно приняли и осторожно усадили.

Федор Иванович не обманывал – письмо действительно было написано сэром Генри под диктовку полковника Бердяги, матрос Салливан, найденный спящим в капитанской каюте, оказался счастливчиком, миновавшим трюмы «Забияки». Не убивать же его теперь? Тем более это живой свидетель того, что безумное по содержанию письмо принадлежит перу капитана Винсли. Доставит по адресу, куда денется…

Из-за этой задержки «Геркулес» присоединился к эскадре только вчера, пропустив, к сожалению, бой с русским конвоем. Надо сказать, что боя как такового не получилось – вырвавшийся вперед «Роял Соверен» хотя и нес французский флаг, но противной стороной был воспринят недоверчиво и подвергся обстрелу с дальних дистанций. Едва успев сделать один залп, линейный корабль неизвестным образом получил пробоину в подводной части и затонул в течение пяти минут. Спасенные моряки впоследствии утверждали, будто видели быстро приближающийся со стороны крохотного корвета плавник не то акулы, не то касатки… Но кто же в наш просвещенный век верит в сказки про неведомых чудовищ, пожирающих мореплавателей? А русские ускользнули в Тулон, издевательски отсалютовав холостыми залпами.

А что сейчас задумал хитрый адмирал? Он явно не оставит попыток поссорить Петербург с Парижем. Впрочем, через час все точки над «i» будут окончательно расставлены…

– Иван Дмитриевич, вы твердо уверены, что это адское устройство сработает вовремя?

Полковник Бердяга, присматривавший за вскрытием извлеченных из трюма ящиков, с сомнением пожал плечами:

– Вы знаете, Александр Андреевич, имея дело с учеными, никогда нельзя быть уверенным наверняка. Но господин Ловиц клятвенно заверял в надежности взрывателя.

Тучков хотел привычно плюнуть на палубу, но воздержался в последний момент: теперь, когда на корабле не осталось ни одного англичанина, это выглядело бы несколько неприлично. Но его мнение о цене обещаний Товия Егоровича полностью совпадало с мнением гусарского полковника. Одно дело – изобретения графа Кулибина, механика как-то ближе пониманию военного человека, и совсем другое – химия, наука, объяснению и разумению не поддающаяся. Вот какая может быть связь между раздавленным стеклянным пузырьком на поясе капитана Винсли и ожидаемым через час взрывом? На первый взгляд – никакой. А она есть!

Еще пояс этот… Чем его начинили? Неизвестно… Но писанная от руки четким каллиграфическим почерком пояснительная записка требовала чрезвычайной осторожности при обращении и исключительной внимательности после приведения в боевое состояние. Потому-то отчаливший в шлюпке капитан оказался зажатым между двумя морскими пехотинцами, не дающими совершать лишних движений. Вот поднимется на борт «Виктории», а там хоть в пляс пусть пускается, козел.

Впрочем, от этого козла немного молока да получится. И Александра Андреевича нисколько не смущали нерыцарственные способы ведения войны. Вот как ни искал в душе угрызений совести, так и не нашел. Совсем не нашел, лишь некоторое злорадство от того, что бомбу на английский флагман принесет англичанин, и малую толику разочарования: очень уж хотелось самому свернуть шею сэру Горацио Нельсону. Взять нежно двумя руками за глотку и…

– Гусар Нечихаев! Мишка, ирод, куда лезешь? – Голос полковника Бердяги отвлек Тучкова от мечтаний о праведной мести. – Положи ракету на место!

– Что случилось, Иван Дмитриевич?

Вместо ответа гусарский полковник схватился за сердце, а юный воспитанник полка, с преувеличенным усердием возившийся около установленной на треногу длинной трубы, вскинулся с нешуточной обидой:

– Первый выстрел мой! Вы же обещали! За маму…

* * *

Время течет медленно. Вообще показалось, что за четверть часа ожидания прожито еще пятнадцать жизней – по одной за минуту. За невообразимую вечность. Успела вернуться отвозившая капитана шлюпка. Успели изготовиться превратившиеся в артиллеристов гусары. Ну… ну где же он?

– Господи, помоги, – шепчет Тучков, не отводя глаз от часов. – Уже лишнего…

Греховная молитва о помощи в убийстве дошла до адресата – на трехдечной красавице «Виктории» из орудийных портов выплеснулись бездымные языки пламени, взлетели кверху выбитые ударом изнутри доски палубы, а следом полыхнул черно-красным поднявшийся до неба чудовищно великолепный цветок.

– Эх, е-е-е… – протянул восхищенный зрелищем Александр Андреевич, но тут же опомнился. – Огонь!

Первыми солидно рявкнули двадцатичетырехфунтовки опер-дека, мгновением позже к ним присоединились пушки калибром поменьше – будто бы свора дворняжек поддержала грозный рык цепных кобелей. Еще залп одновременно с двух бортов… Результатов не разглядеть из-за густого дыма, укрывшего фрегат не хуже знаменитого лондонского тумана. Да, ничего не видно, но когда до цели можно добросить старым башмаком, не стоит беспокоиться о выпущенных вхолостую ядрах.

– Ракетницы приготовить! – Крик полковника Бердяги никто не слышит, но многочисленные тренировки в Кронштадте не прошли даром – гусары считают залпы. Третий… четвертый… пятый… По местам!

Совсем рядом с бортом рушится в воду чья-то мачта. Кто там был справа? Уже неважно, он горит, что хорошо видно даже сквозь дымовую завесу. Ответных выстрелов пока нет, не так быстро это можно сделать. Обычно всегда есть время подготовиться. Но не сегодня!

– Поднять марсели и брамсели! – Пушки смолкли, и голос лейтенанта Зубкова, усиленный жестяным рупором, пробивается сквозь звон в ушах. – Не трогай грот, придурок, пожгут нахер!

Забегали по вантам прибывшие на «Забияке» балтийские матросы, и «Геркулес», поймав ветер верхними парусами, выскочил из дымного облака. Нет, не зря все утро совершали странные на взгляд непосвященного человека эволюции, выбирая самую выгодную позицию. И ее преимущества не замедлили сказаться – вот они все, как на ладони. Теперь осталось размахнуться и… и прихлопнуть!

– Иван Дмитриевич, вы обещали! – Мишка смотрел на командира полка с надеждой и затаенной болью. – Иван Дмитриевич, ну…

Бердяга кивнул:

– Миша, давай!

Нечихаев встал, широко расставив ноги, и вскинул на плечо трубу с пистолетной рукоятью и небольшим щитком.

– Сзади!

Хвост пламени ударил куда-то за спину, а воющая в полете ракета клюнула ближайшего англичанина в борт. Дубовая обшивка, которую не каждое ядро возьмет, выдержала попадание, но разлетевшиеся капли «кулибинского огня» оставили здоровенное горящее пятно, а вот уж ему просмоленная древесина пришлась по вкусу.

Мишка бросил использованную трубу и схватил следующую.

– Выше бери!

Вторая упала на неприятельскую палубу точно у грот-мачты. Наверное, у грот-мачты, потому что, как человек сугубо сухопутный, гусар Нечихаев не разбирался в морских терминах.

– Сзади!

Теперь Мишкина очередь прижиматься к фальшборту, чтобы не попасть под струю дальнобойной ракетницы. Залп одновременно с восьми треног… еще один… Эти, в отличие от ручных, не одноразовые. За спиной вопли слаженно работающего пожарного расчета:

– Эй, на помпе, заснули? Быстрее качайте, господа гамадрилы!

– Гусары!

– Да какая разница? Качайте!

Это не ответная вражеская стрельба – то здесь, то там на палубе «Геркулеса» вспыхивали небольшие пожары от ракетных пусков. Плевать, зато англичане попадут в свой английский ад уже готовыми к употреблению. Соль с перцем пусть черти сами добавляют по вкусу!

Фрегат набрал ход и шел сквозь неприятельскую эскадру. Так шпага, скользнувшая между ребер, бьет точно в сердце. Нет, немного не так… Какая, к дьяволу, шпага? «Геркулес» похож на осиновый кол, с силой вбитый в… неважно, куда вбитый, но рвущий чужие кишки небрежными зазубринами острия. Еще чуть-чуть, и пронзит насквозь, выйдя над ключицей злодея весь в крови. Чужой крови…

Вышел? Нет, не вышел – ядра опомнившихся англичан поднимают водяные столбы по обе стороны от корабля, а самое удачливое заставляет смолкнуть ретирадную пушку. Поздно! Ушли, огрызаясь дальнобойными зажигательными ракетами. Кто хочет потягаться в скорости?

– Нас без хрена не съешь! – Тучков в азарте растерял напускную командирскую рассудительность. – А хреном тем подавитесь!

Полковник Бердяга старше возрастом, потому более сдержан:

– Одно дело сделано, что дальше?

– Дальше? Идем к Мальте, мать ее за ногу! Зубков…

– Да, Александр Андреевич?

– Поднимайте английский флаг – веселье продолжается!

И оно продолжилось. Продолжилось буквально через пару дней, когда «Геркулес» встретил близ острова Гоцо «Забияку». Корвет, ныне тоже путешествующий под английским флагом, как раз заканчивал бомбардировку небольшой крепостцы на берегу, оправдывая свое название. Установленные на нем пушки позволяли оставаться вне досягаемости старинных орудий крепости, самому младшему из которых было никак не менее ста лет.

– Толку-то от этой бомбардировки, – проворчал полковник Бердяга, рассматривая укрепления в подзорную трубу. – Разве что зубцы посшибают…

– Не скажите, Иван Дмитриевич. – Тучков расположился с чашкой кофею в глубоком кресле, принесенном на палубу из капитанской каюты. – Тут же главными являются не точность попаданий и нанесенный противнику ущерб, а сам факт обстрела английским кораблем английского же гарнизона. В нем вся суть.

– Возможно, – не стал спорить Бердяга. – Наше дело телячье: покажут, кого забодать, мы и забодаем.

– Напрасно самоуничижаетесь, Иван Дмитриевич.

– Да это я так, по-стариковски, Александр Андреевич, – рассмеялся гусар. – Вы же не пускаете нас десантом на Мальту?

– В данный момент? Категорически против. – Тучков с самым серьезным видом показал рукой в сторону моря: – Вы же не пойдете до нее пешком?

Документ

«Из Лондона от 21 января 1803 г.

Выставлен на аукцион гроб, сделанный из главной мачты французского линейного корабля “л’Ориан”, взлетевшего на воздух во время сражения при Абукире. Сей гроб изготовлен по приказу повешенного недавно лорда Нельсона, каковому в приличных похоронах отказано».

Глава 6

Санкт-Петербург. Михайловский замок

Вот чего мне недостает в данный момент, так это надежной и быстрой связи. Привык, понимаете, к телефонам, радиостанциям и телеграфу. Последний, правда, уже строится, но ведь он не передаст свежие новости из Парижа или Истамбула, не так ли? Приходится обходиться соответствующими эпохе средствами: курьеры, фельдъегеря, посыльные корабли…

Так, например, о событиях в Средиземном море я узнал лично от участников той величественной трагикомедии, когда «Геркулес» с «Забиякой» благополучно миновали проливы и встали в Севастополе. Следом пришла возмущенная нота от турок, требующая запретить русским военным кораблям брать английских купцов на абордаж прямо под окнами султанского дворца. Но что-то думается, что сей шедевр эпистолярного жанра написан исключительно с целью замаскировать удовольствие, полученное от десятой доли имущества потерпевших: полковник Тучков, будучи ревностным христианином, охотно делился с нужными людьми. А турки пока нужны в качестве пугала для южных границ Австрии. Впрочем, давайте обо всем по порядку…

В сражении, впоследствии названном насмешниками «Геркулесовой клизмой», наш фрегат умудрился потопить четыре английских линейных корабля, считая взорвавшуюся от неизвестных причин «Викторию», и не менее десятка различной мелочи, вроде все тех же фрегатов и шлюпов. Пострадавшие от пожаров во внимание не принимались. На первый взгляд эскадра адмирала Нельсона понесла не слишком большие потери, чтобы перестать являться угрозой для нашего судоходства и торговли с Францией, но это лишь на первый взгляд.

Из собравшихся на флагмане капитанов не уцелел никто, а сам сэр Горацио, выживший по странной прихоти судьбы, был подобран спасательной командой с «Беллерофонта». Привычка получать увечья при каждом удобном случае не изменила Нельсону и на этот раз: ампутация обеих ног компенсировала относительно удачный Кронштадтский поход. Впоследствии отсутствие нижних конечностей не помешало адмиралу взойти на эшафот – добрая старая Англия не простила неудачнику Мальтийский конфуз и позор Критской капитуляции.

Но опять забегаю вперед. А случилось все в одно прекрасное утро, прелесть которого понимают только моряки, встречающие восход солнца в море. Светило еще не показалось над горизонтом, а первые лучи уже окрашивают розовым угрюмые бастионы Валетты… Да, так все и было: раннее утро, крепость, два корабля.

* * *

Обрушившийся на город огненный дождь продолжался не меньше двух часов – вставшие на якорь «Геркулес» и «Забияка» не жалели ракет. Жизней горожан тоже не жалели: лес рубят – щепки летят. И бьют по безвинным грибам. Что теперь… земля им пухом… А свои грехи отмолим. Может быть, отмолим…

Что удивительно, воющие огненные стрелы отличались безобразной меткостью и падали куда угодно, но не на батареи крепости. Нет, одна все же легла в опасной близости, за что потом гусар Нечихаев получил взыскание в виде крепкого подзатыльника.

А потом нападавшие ушли, оставив обороняющуюся сторону тушить пожары и подсчитывать убытки. Всюду слышались проклятия французам: кому, кроме пожирателей лягушек, придет в голову мысль поднять английские флаги и атаковать Мальту? Только им!

И ближе к полудню донесения о многочисленных парусах на горизонте заставили вновь взяться за оружие.

* * *

Хотя нынче полковник Иван Дмитриевич Бердяга все еще обижается на Александра Андреевича Тучкова, запретившего десантироваться на остров с воздушных шаров, нужно признать, что он делает это зря. Героические защитники прекрасно справились без посторонней помощи: подошедшая эскадра никого не смогла обмануть фальшивыми флагами и подверглась жесточайшему обстрелу. Тем не менее лишенные общего руководства моряки нашли в себе силы ответить… И уж они-то не пожалели ядер для подавления неприятельских батарей.

Результат баталии, продолжавшейся без малого трое суток, оказался плачевным для обеих сторон, но чуть более дальнобойная артиллерия нападавших склонила чашу весов на их сторону. Утром четвертого дня обороняющиеся приняли решение о капитуляции и вывесили белые флаги на форте Святого Эльма.

– Очень жалею, Ваше Императорское Величество, что не смог увидеть выражение их лиц при встрече друг с другом! – Тучков серьезен, но в глазах пляшут веселые чертики.

– Давай без титулов, Александр Андреевич.

– Как скажете, государь. – Полковник осторожно поклонился.

Было отчего осторожничать: внушительный иконостас орденов на груди командира «Красной гвардии» весит не менее пятнадцати фунтов, и при неловком движении есть риск того, что награды перевесят. Шучу, конечно… Паркет просто скользкий. Это покойная матушка, дай ей Бог на том свете сковородку погорячее, любила забавляться видом падающих вельмож. За расквашенные носы да зашибленные затылки деревеньками одаривала.

Ныне же хрен всем, а не деревеньки. Скоро и те, что еще остались в частных владениях, будут возвращены в казну. В большинстве случаев возвращение станет чисто символическим – служба в армии подразумевает использование двух третей арендной платы за землю в качестве дополнения к основному жалованью, а треть уходит в государственный бюджет. Вроде бы небольшие суммы, но курочка по зернышку клюет, зато весть двор в… хм… Гражданская служба бывших помещиков поощрялась только пятой частью арендных платежей, ибо нелепо уравнивать высиживающих геморрой с рискующими жизнью.

Да, совсем забыл сказать, что число крестьян, определенных на содержание офицера, не зависело от звания и взлетов карьеры и составляло тридцать человек мужеска полу. Чиновники обходились восемью. Желающим увеличить получаемые в качестве премий суммы рекомендовалось всячески способствовать процветанию подопечных и повышению урожайности.

Все эти пересчеты и перераспределения начались прошлой осенью и продолжались по сей день, добавив мне седых волос, коих вообще осталось совсем мало. Еще одного Пугачева, слава богу, не случилось, но вспыхивающие малые бунты попортили немало крови. Особенно недовольными оказались мелкопоместные шляхтичи недавно присоединенных губерний… идиоты. И ведь не самые плохие и глупые люди – среди расстрелянных и повешенных наверняка имелись те, что стали бы гордостью любого полка. Но поздно! Если заговор против императора и покушение на него, то есть на меня, еще можно как-то понять (хотя и не простить), то здесь жалость попросту неуместна.

Опять что-то отвлекся… О чем мы говорили? Ах да, об орденах полковника Тучкова. Сегодня утром как раз состоялось торжественное награждение участников морского похода «Геркулеса» и «Забияки». Причины высоких наград не оглашались из соображений секретности, но церемония прошла при большом скоплении публики и вызвала живейший интерес.

Раньше как-то не придавали значения процедуре вручения – награжденному в лучшем случае присылали курьером указ, а то и небрежно нацарапанную записку, и на этом все заканчивалось. Я же решил покончить с порочной практикой, обесценивающей боевые ордена. Ну что за награда, которую потом самому приходится заказывать у ювелира?

Другое дело – с развернутыми знаменами, с барабанным боем, перед строем, под прицелом восхищенных взглядов юных прелестниц! Пусть жизнь военного человека коротка, но она стоит таких моментов!

Сейчас вторая часть мероприятия – прием виновников торжества на Высочайшем уровне. В моем кабинете, если сказать попросту. Он, в смысле кабинет, небольшой, поэтому приглашены только командиры: полковники Тучков и Бердяга, старший лейтенант Толстой, лейтенант Зубков, командир «Забияки» капитан второго ранга Иванов-третий и неизвестно каким образом – воспитанник Третьего гусарского полка особого назначения младший сержант Нечихаев. Также присутствуют изобретатели славного и победоносного оружия граф Кулибин, Товий Егорович Ловиц, с утра ставший бароном, и капитан Засядько, тоже только что получивший повышение в чине.

Звон бокалов, неслышные шаги разливающих коньяк дежурных гвардейцев, их каменно-невозмутимые лица. Александр Христофорович старается пропустить через дворцовую службу как можно больше бойцов своей бывшей дивизии. Скорее даже не бывшей, а родной, так будет правильнее. Все равно гвардия осталась в ведении Бенкендорфа, став основной силой Министерства государственной безопасности. Мне не жалко, пусть тренирует людей, если того требуют интересы страны. Разведчиков для работы за границей натаскивает, что ли?

Прислушиваюсь к разговору полковника Бердяги и капитана Засядько, причем последний, зажатый между моим столом и камином, явно оправдывается:

– Помилуйте, Иван Дмитриевич, я понимаю, что при вращении ракеты достигается большая дальность и точность, но пусковая установка – не винтовка! Современные технические средства не позволяют передать вращательное движение в должной степени. Вы думаете, будто мы с Иваном Петровичем не пытались? Даже по примеру упоминаемой винтовки, но там вообще смешно получается. Представляете, каково это, сделать нарезы на каждой ракете, точно совпадающие с таковыми в пусковой трубе? Значительное увеличение стоимости во внимание не принимаем, тут дело в другом.

– В чем же, Александр Дмитриевич?

– В отсутствии специалистов.

– Кого, простите?

– Обученных мастеровых, господин полковник. Всех, кто только в состоянии отличить напильник от кувалды, граф Кулибин забрал на завод, а оставшиеся… поначалу на паровой молот с топором бросались. Бесовщина, говорят! И наша извечная нехватка станков…

Опять жалуется. А где я ему промышленность возьму? Рожу высочайшим указом? Пусть сам себе строит. Вот хотя бы у Долгоруковых, которые собирались вкладывать деньги в что-то подобное.

– А если сделать оперение? – предложил Бердяга. – Тысячи лет стрелы летают…

– И это пробовали.

– Ну и?

– Хвостовой стабилизатор отваливается.

– Что, скорость большая?

– Нет, просто эти деревяшки невозможно сделать идеально прямыми, вот и…

– А зачем он вообще нужен? – бесцеремонно вмешался Мишка Нечихаев, благо эмалевый крестик на мундире мальчишки гарантировал отсутствие подзатыльников, привычного воспитательного средства. – Фейерверки у Ивана Петровича без всяких палок в заднице летают.

– Только недалеко, – заметил Засядько.

– Зато крутятся! – настаивал юный кавалер. – Косых дырок в ней наделайте, вот и всех делов.

– Чего наделать?

– Да вот же… – Нечихаев оглянулся, взял со стола бумагу и перо. Дальше его бормотание стало неразборчивым, до меня долетали только обрывки фраз: – Эту загогулину сюда… тут фитюльку забить потуже… дырки здесь, здесь и здесь… а когда дойдет, да как долбанет!

Ладно, не буду мешать изобретателям, придумают и без меня. Я уже успел заметить, что знания из будущего не являются сейчас чем-то из ряда вон выходящим и не производят эффекта божьего откровения. Необычные, иногда даже устаревшие сведения… Более того, покопавшись хорошенько в архивах, нашел столько прожектов, опередивших время лет на сто пятьдесят, что просто диву даюсь. Есть чертежи цельнометаллической подводной лодки, приличного планера, автомобиля на паровом ходу, магазинной винтовки, дирижабля, самоходной морской мины…

Последнюю, правда, после некоторой доработки запустили в производство в Кронштадте и успели вооружить несколько корветов Черноморского флота, сопровождающих купеческие суда во Францию, а вот все остальное… И ведь дело даже не в том, что не хватает денег в казне (энтузиасты-прожектеры готовы продолжать работы за свой счет), а попросту никому это не нужно. Вот так вот – не нужно.

Ну ничего, научу еще надевать сапоги на свежую голову! И денег найду, пусть даже для этого придется вывернуться наизнанку. Хм… погорячился… лучше других наизнанку вывернуть, а своя шкура нравится такой, как есть. Ур-р-р-оды! Носом землю рыть будут, разыскивая пророков в своем отечестве. Ваньку лапотного в задницу поцелуют, а не немецкого механикуса с моноклем в глазу. Кстати, почему все фашисты так любят монокли? Не пенсне, не очки, не лорнеты, а именно монокли? Никогда раньше не задумывался… Наверное, оттого, что пока один глаз презрительно глядит сквозь стекло на унтерменшей, другой жадно высматривает… что бы там хапнуть? Все немцы от этого косоглазые!

Перед Бенкендорфом и Ловицем потом извинюсь. Или не буду извиняться, потому что они давно более русские, чем те же покойные Воронцовы. Товий Егорович способ очистки водки углем открыл. Иностранец на такое способен? Нет, так как думает не о пользе государства, а торопится поскорее набить мошну. А эти работают из чести.

– Павел, что с тобой? – Сзади на плечи ложатся мягкие и теплые ладони. Их настороженная нежность чувствуется сквозь ткань мундира. – У тебя изменилось лицо.

– Маша?

– Ждал кого-то другого? – Императрица смеется, нисколько не смущаясь присутствия в кабинете посторонних. Она права: людей, чье призвание состоит в готовности умереть за веру, царя и Отечество, нельзя назвать посторонними.

– Душа моя, я ждал явления ангела небесного и не ошибся в надеждах.

Улыбается опять. Отрадно видеть, как лицо Марии Федоровны вспыхивает милым румянцем, почти девичьим. Шучу! И все оттого, что на старости лет опять влюбился. Где-то в глубине души уцелевшие остатки натуры настоящего Павла Петровича возмущаются и предъявляют претензии к нам обоим. А не пошел бы ты к черту, сумасбродное величество? Чего же тебе, собаке, в свое время не хватало? А сегодня аз есмь царь! Настоящее не бывает! Примерный семьянин, любящий муж, заботливый отец. Если и было что когда-то, то давно быльем поросло.

– Льстишь, Павел?

Очень надо… Абсолютная и чистейшая правда. Да, прошлогодние потери двух сыновей и дочери оставили след на внешности императрицы, но особым образом. Морщины, появившиеся после долгих ночных слез в подушку, постепенно разгладились и превратились в жесткие складки – признаки волевого характера, до поры дремавшего и сейчас маскируемого обычной мягкостью. А седина… Что седина? Ее, в конце концов, можно подкрасить.

Мне всегда везло с женщинами. И сейчас, в настоящем, и тогда – в будущем.

– Нет, не льщу. Но ты задержалась.

– Читала письма своих милых родственников.

Судя по выражению лица, слово «милых» заключено в кавычки. Впрочем, я те пространные эпистолы тоже читал, так что чувства супруги разделяю. Да, не подумайте, будто ищу что-то компрометирующее, просто Бенкендорф отказывается перлюстрировать почту Марии Федоровны, ссылаясь на… Много на что ссылается, а дело-то делать нужно. Вот и просматриваю корреспонденцию. Но вежливый вопрос все равно необходим:

– И что пишут, дорогая?

Морщится, будто вместо букета цветов получила в подарок огромную бородавчатую жабу. В кабинете мгновенно смолкает гул голосов. Решили, что между нами произошла размолвка? Скорее всего так – вон граф Кулибин смотрит с осуждением. Вслух не скажет, но в глазах такой укор…

Мария Федоровна спешит успокоить народ:

– Представляете, господа, цесаревича Николая кто-то научил ругаться плохими словами.

Наивная, разве хорошими словами можно ругаться? Но сделаю заметку на будущее – никогда не говорить о политике в присутствии детей. Или следить за речью, что более разумно, но менее выполнимо.

Тема нашла живейший отклик, люди заинтересовались, пустились в воспоминания, и опять появилась возможность спокойно говорить:

– Просят денег?

– И это тоже. Или ты думаешь, будто могут быть другие просьбы?

– Надежда умирает последней, душа моя.

Я тоже наивный. Прошли те времена, когда немецкие родственники пытались строить интриги, шпионили в пользу прусского или австрийского двора, жаловались на территориальные поползновения более сильных соседей и прочая, и прочая, и прочая. Ныне только одно – едва удерживающиеся на грани приличия просьбы о помощи. Финансовой, разумеется.

Оказалось, что в жизни всегда есть место чуду, и Мария Федоровна смогла меня удивить. Она достала из извечного женского тайника, что за лифом, вчетверо сложенный листок бумаги и протянула со словами:

– Вот здесь не просьбы, а предложения.

Не понял… Какая-то сволочь смеет посылать письма моей жене, минуя официальные пути? Впрочем, после первых строчек выяснилось, что сволочь была не одна. Любопытно, любопытно…

– Сама как смотришь на это?

– Знаешь, – в голосе супруги чудится насмешка, – это выглядит попыткой мышей побить кота, предварительно заручившись помощью медведя.

– А медведем являюсь я?

– Кто же еще? Бонапарт больше напоминает помойного кабыздоха, в отсутствие хозяев пробравшегося в дом. Разгромил кухню, нагадил в будуаре, охально обидел оставшихся без присмотра болонок… Теперь кусает лакеев, пытающихся выгнать его взашей.

Надо же, до чего сочно и образно сказано! Воистину национальность женщин нужно считать не по стране происхождения, а по месту рождения ее детей. Разве немка так скажет?

– Но, дорогая, Совет немецких князей…

– Представляет собой кучку голодранцев, под предлогом войны с Австрией пытающихся выпросить у тебя как можно больше денег! – продолжила за меня Мария Федоровна. – Павел, я совершенно не разбираюсь в армейских делах, но твердо уверена, что при таких союзниках количество твоих дивизий придется увеличивать вдвое, чтобы не только воевать с австрийцами, но и спасать от разгрома этих… этих…

Хорошее воспитание не позволило императрице найти точное определение. И не нужно, я сам навскидку смогу предложить десяток вариантов, один другого неприличнее. Но, согласитесь, жулики первостатейные. Европа вот-вот полыхнет войной, в которой не будет нейтралов, а они керосинчику плескают, собираясь предъявить Австрии ультиматум. Да, а что написано про требования? Опять не понял: вроде ультиматумов без требований не бывает? Обалдели, идиоты?

Но здравая мысль в послании все же есть, правда, если смотреть с немецкой точки зрения. Ну как же, войти в союз с Россией, что почти на сто процентов гарантирует защиту от притязаний Наполеона, тоже автоматически становящегося союзником. А оно мне надо? Сегодня с Бонапартием мир, дружба, взаимовыгодная торговля, а завтра? Завтра «маленького капрала» клюнет в задницу жареный галльский петух, и двинут к нашим границам орды европейской сволочи под французскими знаменами. Нет уж … Не будем вмешиваться в приватные беседы Парижа и Вены – чем больше они друг друга поколошматят, тем легче потом их бить. А бить придется, рупь за сто даю. Это карма, как однажды выразился на допросе подозреваемый в шпионаже на Японию буддийский монах.

Я, как коммунист, в эти восточные сказки не верю, тем более тот монах оказался обыкновенным калмыком, приехавшим в Нижний Новгород торговать арбузами на колхозном рынке и попавшим к нам из-за доноса фининспектора, долго и безуспешно намекавшего на взятку. Вот он-то свой червонец с намордником получил, а арбузного шпиона отпустили. Иногда вспоминаю этот случай как анекдот, и слово в память врезалось.

Карма… Может быть, и она. Но воевать с Наполеоном все равно придется. Любая вновь образующаяся империя похожа на подростка, подсмотревшего в цирке пару хитрых приемов какой-нибудь борьбы, – сразу ощущает себя сильным, могучим, опасным и… и сразу же пытается доказать это сверстникам. Потом, после нескольких удачных драк, начинает лезть к взрослым. И если не получит вовремя в рыло, так, чтобы вылетевшие зубы перемешались с кровавыми соплями, то жди беды. Вырастет чудовище, которое такого натворит!

Нет, укоротить Бонапартия придется, это понятно, только не время сейчас. Пусть воюет. Даже если кого-нибудь победит и что-нибудь захватит, то не велика беда: Австрия и немецкие княжества – вовсе не тот противник, с которым армия приобретает боевой опыт.

Кстати, испанские гверильясы наверняка захотят научить немцев и австрийцев славным обычаям партизанской войны. Заодно на продаже древних фузей кое-какие деньги заработаем… хм… я хотел сказать: окажем посильную помощь освободительному движению угнетенных народов. Что, пока еще не угнетенные? Так мы и не торопимся.

– Отвечать на письмо будем? – Мария Федоровна улыбается. – Только не так, как на предыдущее.

Стыдно. Но зачем напоминать? Да, было дело, поддался настроению, но не отправил же? Теперь что, всю жизнь попрекать?

А стоит ли им вообще отвечать? Разве идущий по лесу медведь должен обращать внимание на снующих под ногами (в смысле – лапами) муравьев? От тех хоть какая-то польза есть – санитары леса. Или так про волков говорят? Пусть будут муравьи. Хоть гусеницы, лишь бы в стаи не сбивались.

Кстати, о стаях… Не слишком ли много позволяет себе Пруссия? Ведь именно по ее инициативе германские князья, курфюрсты, пфальцграфы и прочая сволочь собралась в Берлине на этакую конференцию. Четвертый Интернационал, мать его за ногу! Такими темпами и до объединения додумаются. Или нет, решат дожидаться Бисмарка?

К чертям все союзы с немцами. У русского человека против них врожденное предубеждение. Пусть даже они австрийцам проиграют (тут и Кассандрой не нужно быть), но и в поражении почувствуют преимущества объединения: разгром, поделенный на нескольких участников, выглядит не таким уж страшным. А если, не дай Бог, победа? Тут действует совсем другая арифметика – не делить, а умножать приходится.

Хотя, если взглянуть на проблему иначе… Да пусть воюют, в конце-то концов. Кто там вокруг себя собирать будет, если они друг друга ненавидят и готовы сцепиться при любом удобном случае? Бавария перед Наполеоном задницей крутит, Ганновер под англичанами лежит, Саксония и Вюртемберг… Что там еще есть? Забыл. Германские государства сейчас старые башмаки напоминают: никому не нужны, все знают, что они где-то есть, но никто не знает, где именно.

– Павел, так что будем делать? – Мария Федоровна повторяет вопрос.

Женщине хочется поиграть в политику? Так за-ради Бога, в добрый путь!

– Душа моя, ответь им сама.

– Что обещать?

– Все что угодно, только ничего конкретного.

– А деньги?

– Вот их не нужно ни в коем случае.

– Но мы же все равно не собираемся давать, только посулим.

Не понимает. Тут ведь дело вот в чем: предложи человеку тиару папы римского, а потом обмани… Любой отнесется с пониманием: ну не получилось, что уж теперь? Но о деньгах будет помнить вечно и еще детям завещает – как же, на святое покусились! Свинская человечья натура…

– Нет, дорогая, будем выше меркантильных мелочей!

Мария Федоровна ушла, не желая мешать важным мужским разговорам и стеснять своим присутствием блистательных кавалеров. Золото, а не женщина!

В душе опять ворохнулось старое недовольство. Что-то в последнее время оно часто стало проявляться. Уж не собирается ли прежний владелец тела предъявить на него права? Да и на жену тоже?

Ответом стал ясно прозвучавший в голове эмоциональный возглас:

«При чем здесь бабы, дурень? Беляков с грузом золота две недели как прибыть должен, а ни слуху ни духу!»

«Обоз фальшивый!» – мысленно оправдываюсь… перед кем?

«А министр настоящий!»

«Что я могу сделать?»

«Хоть что-нибудь, император хренов».

«Послать батальон Тучкова навстречу?»

«Сам решай, не маленький. Я ухожу. Совсем ухожу».

«Куда?»

«Не твое собачье дело! Ладно, не переживай, у тебя неплохо получается править. Все!»

Собеседник замолчал, и для полноты картины не хватает только коротких гудков в трубке. Трубки тоже нет. А что это было?

Документ

«Саксония (лат. Saxonia) – женский аллегорический образ и покровительница Саксонии, выступает как персонифицированный образ государственного образования Саксония аналогично Беролине и Баварии.

Одно из наиболее известных изображений Саксонии находится в здании железнодорожного вокзала в Астрахани. Ранее оно располагалось на фронтоне министерства финансов Саксонии в Дрездене и перенесено после войны 1920 года. Саксония принимает деньги от ремесленников и передает их на строительство, искусство и образование. Правда, местные жители утверждают, что изображение рассказывает об императрице Марии Федоровне, проводящей инспекторскую проверку Астраханского полка».

Путеводитель по Южной России. Москва, издательство «Турист», 1995 г.

Глава 7

– Красотища-то какая, Денис Васильевич!

Лейтенант Давыдов, командир флагмана Императорского Пароходного флота, только улыбнулся в ответ. Он не разделял восторгов министра золотодобывающей промышленности Александра Федоровича Белякова. Ну какая может быть красота в дельте Волги? Да хоть Каспийское море взять – соленая лужа со штормами, и больше никакого приятного сердцу романтизма. Вот Балтика, где даже от самой воды волнующе пахнет дальними странствиями, приключениями, смолой и порохом… А что здесь? В какую сторону ни пойди, везде берег. На персиян с накрашенными хной бородами смотреть? Так их и на Макарьевской ярмарке толпы ходят.

– Откуда здесь красоты, Александр Федорович? – Юный лейтенант постарался придать лицу скучающее выражение старого морского волка. – Вот к Жигулям поднимемся, тогда и пейзажи начнутся.

Тут он кругом прав: за бортом уныло и однообразно тянулись камышовые заросли, и казалось, будто шлепающая плицами канонерка стоит на месте. Тут и заблудиться немудрено, несмотря на обозначенный радением астраханского губернатора фарватер. Протоки, воложки, старицы, островки, острова, островищи… Так что прихваченный еще в Кадницах лоцман сполна отработает обещанную полтину.

– Митрий, ты того, присматривай! – Беляков не удержался от начальственного окрика. – На мель сядем – враз шкуруспущу!

– Не извольте беспокоиться, ваше сиятельство Лексан Федорыч! – поспешил подольститься тощий мужичок со сморщенным лицом. – В наилучшем виде домчим!

А рожа довольная, будто он и есть главный механизм боевого корабля. Подлая натура, что и говорить. О том Беляков знал достоверно – нет на всей Волге существа подлее Митрича. По реке хоть с завязанными глазами, этого не отнять, но в свое время попил немало кровушки, будучи старшиной бурлацкой артели. Эх, и драл деньгу безбожно, особенно перед ледоставом, когда хоть разорвись от жадности, а мошну развязывай.

Погрозив еще раз кулаком, министр окончательно удовлетворил инстинкт большого государственного человека и вернулся к разговору с лейтенантом:

– Не испить ли нам чайку, Денис Васильевич?

Давыдов в задумчивости погладил едва пробивающиеся усики, посмотрел на стоящее в зените солнце и со всей возможной солидностью ответил:

– И пообедать бы не помешало.

Тут же из люка, что вел в трюм к паровой машине, высунулась перемазанная углем и сажей физиономия. Ну точно чертик из табакерки.

– Дозвольте свежей рыбки половить, ваше благородие?

– Дмитрий Яковлевич, – укоризненно протянул лейтенант, – я же просил обращаться без чинов.

– Так-то оно так. – Инженер-механикус вылез уже по пояс и вытер потное лицо рукавом полосатой рубахи, отчего стал еще грязнее. – Как бы в привычку не вошло, Денис Васильевич. Панибратство с нижними чинами может в конфузию ввести.

– Чай, мы не полицейское начальство, – засмеялся Беляков. – Нам можно.

Механик только руками развел. Не далее как этой зимой изгнанный из университета за излишнюю любовь к кабакам, Дмитрий Яковлевич Горбатов вызвал своим внешним видом гнев московского полицмейстера и был отдан в матросы. Не будем обвинять почтенного служителя правопорядка в предвзятости – все происходило в суде, куда бывший студент попал за избиение станового пристава. По счастью, дело решили признать политическим, а не уголовным, иначе бы совсем беда. А политика… она есть пребывание в заблуждении и прекрасно выбивается из дурной головы правильной военной службой. Повезло, можно сказать. А то, что вместо привычных богословия, риторики и философии пришлось срочно изучать устройство паровых машин, так это лишь на пользу.

– И все же, как насчет рыбки, Денис Васильевич? – повторил механик.

– Не против, Александр Федорович? – Лейтенант вопросительно посмотрел на министра как самого старшего по положению. По старой Табели, почитай, второй класс. – Мы быстро.

– Собственно, куда торопиться? – Беляков достал часы, откинул крышку и с удовольствием прислушался к звону. – По этим закоулкам все равно засветло к Астрахани не попадем, так не лучше ли прямо здесь привал устроить? Утром проснемся пораньше – как раз к вечеру прибудем.

Давыдов что-то в уме прикинул и с согласием кивнул:

– Лоцман, якорь тебе в печенку, выбирай место для стоянки!

– Да вот же оно, тама! – с готовностью отозвался Митрий и ткнул пальцем куда-то в сторону берега. – Совсем рядышком. Завсегда тута ночуем.

* * *

Странные у этих лоцманов представления о времени и пространстве. Вроде обещал рядышком, а два часа потратили, добираясь до нужного места кружным путем. Мели, говорит. Везде, и иначе никак не пройти.

Но вот наконец-то «Гусар» ткнулся носом в берег, и Денис Васильевич первым выскочил на твердую землю, не став дожидаться сходней.

– Выгружайтесь, Александр Федорович!

Беляков не спешил. Это восемнадцатилетнему лейтенанту позволительно скакать стрекозой, а солидному человеку на четвертом десятке приличествует неторопливость и степенность. И чувство ответственности, куда же без него? Сначала выставить часового у ценного груза и лишь тогда подумать об отдыхе. Береженого, знаете ли, Бог бережет. А с полусотней пудов золотого песку и самородков даже на безлюдном острове посреди Волги будешь чувствовать себя неуютно.

Золото… Так уж вышло, что на прииске не знали о планируемой совместно с Бенкендорфом операции, да и знать не могли, потому сплавили на ладьях по Урал-реке до Гурьева городка все добытое за время отсутствия министра. Эх, не нужно было сообщать нарочным о пути следования! Но хотелось как лучше…

– Александр Федорович, вы скоро? – Лейтенант уже закончил рекогносцировку и махал рукой. – Смотрите, и кострище старое.

Правильно, кто пропустит сухой и поросший лесом островок? Тут тебе и дрова, и защита от палящего южного солнца.

– Я ить плохого не насоветую, – важно заявил лоцман. – Прикажете сеточку растянуть?

– Давай, – согласился Беляков. – А мы пока костром займемся.

Но, немного подумав, Александр Федорович решил, что разведение огня вполне можно отнести к технической части, да и заготовка дров более подходит кочегарам, чем министрам. Нет, работы он не гнушался, но ведь когда-то нужно учиться руководить?

Через некоторое время все оказались при деле, даже командир канонерки. Правда, лейтенанту быстро прискучило кричать с берега на устанавливающих сеть артиллеристов, и он нашел себе более возвышенное занятие. Раскрыв толстую тетрадь, Давыдов что-то в ней писал толстым карандашом, часто останавливаясь и перечеркивая строчки.

– Александр Федорович, вы не подскажете рифму к слову «машина»?

– Я что, похож на поэта?

Лейтенант смутился и признался:

– Есть в вашем лице что-то одухотворенное.

– Да? – удивился Беляков, из всего чтения предпочитавший книгу приходов и расходов.

– Точно-точно.

– Тогда к слову «машина»… будет… будет… вторая машина!

– Однако!

– Не так?

– Все так! – заверил Денис Васильевич. – Но эта рифма замечательно подойдет к другому стихотворению, а тут другую нужно.

– Тогда зачем наугад подбирать? Прочтите уже написанное вслух, и мы вдвоем обязательно что-нибудь придумаем.

– Конечно.

Лейтенант прокашлялся и с чувством продекламировал:

Ради бога трубку дай,

Ставь бутылки перед нами.

Моряков скорей сзывай

С закрученными усами.

Тех, кому привычен дым,

Бури вой и мощь машины,

Кто красоткам молодым…

– Предпочел кусок свинины! – предложил Беляков.

– Э-э-э… нет… хотя… да!

Кто красоткам молодым

Предпочел наук вершины.

Чтобы хором здесь гремел

Экипаж морской летучий,

И до неба возлетел

Я на их руках могучих.

– Неплохо, Денис Васильевич, очень даже неплохо! Вы не думаете показать сии вирши Гавриилу Романовичу Державину?

Что думал лейтенант Давыдов, так и осталось неизвестным – грохот взрыва заставил его выронить тетрадь со стихами и вскочить на ноги.

– Что за чертовщина?

– Рыбу глушат, ироды. Или осетров из камышей в сеть загоняют.

– Так они же по счету выдаются!

– Осетры?

– Зачем осетры? Кто их в здравом уме перечитывать будет? Я про гранаты новой системы. Паскуды! Восемь штук еле-еле выпросил!

Бабахнул еще один взрыв, и командир схватился за голову. Было из-за чего беспокоиться: гранаты нового образца делались настолько малым количеством, что о применении каждой требовалось отчитаться. Кто, когда, где, против кого, с каким результатом… А эти… эти… козлы…

– Да спишем как-нибудь, Денис Васильевич.

– Каким образом?

– Придумаем. Скажем, что украли.

Давыдов побледнел:

– Вот этого не нужно говорить, Александр Федорович. Обвинений в преступной халатности мне еще не хватало…

Вернувшиеся с богатым уловом артиллеристы так и не успели похвастаться добычей – командир и не взглянул на тушу огромной белуги, из-за которой лодка едва не черпала бортами, он сразу приступил к искоренению пороков. По его мнению, лучшим воспитательным средством являлось рытье ям для отхожих мест, по две на каждого члена экипажа. То, что на «Гусаре» имелась в наличии одна лопата, во внимание не принималось.

– Учитесь обходиться подручными средствами, – приговаривал лейтенант, прохаживаясь перед провинившимися. – Тяжело в ученье – легко в бою! А по требованиям нового Устава каждый солдат и матрос обязал владеть по меньшей мере пятью воинскими умениями, сиречь специальностями. Землекоп – одна из них.

– А зачем? – робко спросил седоусый сержант, как старший по званию среди артиллеристов вызвавший огонь на себя.

Давыдов нахмурился, сердито засопел, но пояснил подчиненному, по возрасту годящемуся в отцы:

– Отрабатываем высадку морского десанта и удержание плацдарма!

Пояснил и тут же сорвал злость на прислушивавшемся к разговору лоцмане:

– А ты чего уши греешь, заняться больше нечем?

– Я это…

– Рыбу приготовь, аспид!

– Слушаюсь, ваше благородие!

Спустя несколько часов. Там же

Лопата уткнулась во что-то твердое, заставив сержанта Антипенкова вполголоса выругаться. И без того уже спина трещит, а если попался камень, то еще и его вытаскивать. Вон их шесть штук лежит на бруствере, один другого здоровее. Кстати, зачем отхожей яме брустверы? У лейтенанта лучше не спрашивать, а то может признать ошибку и заставить копать заново по исправленному образцу.

Эх, всегда ты была тяжела, долюшка солдатская, а после реформ государя Павла Петровича, дай Бог ему здоровья, стала еще тяжелее. Кормить, правда, стали лучше, тут ничего не скажешь, и денежное довольствие, повышенное с полутора до двух с половиной рублей в год, уже не приходится тратить на покупку чая с сахаром. Все казенное, да по четыре раза на дню. Хлеба белого по фунту, ржаного – три… Сапоги, опять же, не на гнилой бумажной подошве – вороватые интенданты накрепко заучили, что в штрафном батальоне им без всякой войны жизни отмерено ровно до первой ночи. Один, по слухам, до утра протянул, но ему просто не повезло с командиром – остальные помилосерднее будут.

Да много чего случилось за последние полтора года, когда спокойная и размеренная служба велением императора сменилась бешеной круговертью постоянных учений, стрельб, обязательных для нижних чинов занятий по чтению, письму и началам арифметики. Сейчас попривыкли, но тогда создалось впечатление обрушившегося на землю неба. Чего только стоит отмена прежних чинов и введение новых… Даже немного обидно превратиться из обер-фейерверкера в обычного армейского сержанта. Пусть приписанного к Пароходному флоту, что почти гвардия, но все равно армейскому.

Стемнело давно, так что заканчивать яму приходится в темноте, а от стоянки заманчиво тянет жаренной на углях белужиной. Оставят или сами все сожрут? Да чтоб они лопнули – там на каждого чуть не по трети выйдет. И дернул же черт взять те гранаты, все равно рыбина в сетку попала не с той стороны, с которой загоняли, и от взрывов только мелочь кверху брюхом всплыла. Но штука мощная, что ни говори, хотя на вид яблоко яблоком и размерами куда как поменьше старых фитильных. Живи тут русалки – и они бы всплыли.

В русалок сержант Антипенков не верил, как и в домовых с лешими, потому прыгнувшего на него из темноты человека встретил не крестным знамением, а ударом железной лопаты:

– Тревога, братцы!

Нападавший (а как понимать иначе?) упал без звука, но шагах в десяти впереди послышался щелчок и вспыхнул порох на полке пистолета. Или ружья, один хрен не видно. Артиллерист упал на колени… промах… и тут же загрохотали выстрелы со всех сторон.

– Тревога! – повторил сержант, хотя вряд ли кто-то не сообразил.

На крик прилетели сразу две пули – первая выбила лопату, а вторая обожгла плечо. Вообще-то стреляло не меньше полудюжины и почти в упор… Кривые руки из задницы растут? Ладно еще, в этот момент сержант потянулся за отлетевшим в сторону оружием, то есть лопатой. А что, при умелом-то обращении… Палили на голос, и если бы не раскоряченная поза, то вырытую яму вполне можно было использовать как могилу. Когда, кстати, из нее выскочить успел?

На приткнувшемся к берегу «Гусаре» частые вспышки – у часового на винтовке ночезрительная труба академика Ломоносова, немного усовершенствованная сестрорецкими умельцами, и выбор целей затруднений не вызывает. К превеликому сожалению, она в единственном числе, как труба, так и винтовка… Подразумевалось, что канонерка является прежде всего артиллерийским кораблем, потому экипаж вооружили устаревшими ружьями, носимыми скорее из привычки и как предмет экипировки. Но тем не менее и они затявкали в ответ. В ответ кому? Непонятно…

– Всех убью, один останусь! – Мощный голос министра Белякова смог бы перекрыть и орудийную пальбу. – Круши в хузары!

Артиллерист всегда одобрял Александра Федоровича как человека солидного, обстоятельного и справедливого, поэтому долго не раздумывал, а подхватил лопату и широкими скачками кинулся на шум разгорающейся рукопашной схватки.

– Руби их в песи, братцы!

* * *

– Мать твою об якорь и ей же им же! – выдохнул Денис Давыдов, пропуская над головой приклад допотопной фузеи, и в ответ достал обидчика по ногам кончиком короткой абордажной сабли. Хотя та носилась исключительно для форсу, но в бою оказалась куда как сподручнее длинной шпаги.

Впрочем, полуторааршинный вертел, которым орудовал громко матерящийся Александр Федорович Беляков, тоже имел определенные достоинства. Интересно, как он в темноте отличает своих от чужих? В то, что министр бьет всех подряд, верить не хотелось. Сам лейтенант действовал от обороны, да и то пару раз в последний момент чудом получалось сдержать удар, поворачивая клинок плашмя. Ничего, дубовая голова от тренировок только крепче становится.

Но все же что за сволочь осмелилась атаковать со столь бесцеремонной и удивляющей наглостью? Стрелки из них аховые, из тех, что в привязанную корову с трех шагов промахнутся, но свистящие пули весьма неприятно действуют на нервы. А вот в ближнем бою опасны. И в первую очередь многочисленностью.

По спине холодок – верное предупреждение об угрозе сзади. Поздно! Что-то тяжелое прилетает по затылку, и лейтенант молча падает лицом в истоптанную траву.

– Ах ты тварь! – Хлесткий шлепок лопатой по лицу снес лоцмана, примеривавшегося добить Давыдова гирькой на цепочке. – Мне твоя рожа никогда не нравилась!

Антипенков вложил в удар всю силу, помноженную на обиду, – именно Митрий уговорил взять те злополучные гранаты. Теперь стало понятно, что таким образом хотел дать знак своим… этим… как их там… сподвижникам.

Вспыхнул яркий свет. Это часовой на «Гусаре» прекратил стрельбу и наконец-то догадался зажечь прожектора. И чего столько времени телился, черт безрукий? Там и делов-то всего – дернуть за веревочки. Дальше кремневый замок уже сам запалит уходящую к фитилю огромной свечи пропитанную пороховой мякотью нитку.

Вот сейчас, когда враг освещен, стало малость веселее. Шаг вперед, вогнать под подбородок супостату железное острие лопаты, следующего наотмашь по колену… еще одного возвратным движением черена под дых… добавить чуть ниже затылка. Однако не хуже ружья со вбитым в ствол багинетом.

– Пригнись! – Крик Белякова заставляет упасть на четвереньки.

Ничего себе! Если в России все министры так ловко бросают топоры, то Отечество может спать спокойно.

– Спаси тя Господи!

– Сочтемся! – При освещении в профиль улыбка Александра Федоровича кажется кровожадным оскалом. – На том свете угольками расплатишься!

Но министр на тот свет не торопится – вертелом отбивает чужую саблю и в ответ бьет сам, втыкая свою импровизированную шпагу нападавшему в живот.

– Сзади! – Антипенков возвращает долг.

– Ага! – Беляков бросил попытки вытащить застрявшее оружие и встретил противника кулаком. – Ох…

И тут все разом закончилось, так же неожиданно, как и началось. Сержант огляделся с немым вопросом в глазах: ну, где?

* * *

Противный скрежет, доносившийся откуда-то слева, заставил лейтенанта очнуться. Страшно болел затылок, руки и ноги отказывались повиноваться, глаза застилала кровавая пелена, и подозрительно пахло свежевырытой землей.

«Похоронили? – заметались панические мысли. – Но я живой. Живой? Мертвый… Меня убили, я лежу в могиле, а звуки – это скрежет зубовный, издаваемый грешниками в предчувствии адских мук».

– Как он там?

«Голос Александра Федоровича Белякова. Он тоже погиб?»

– Оклемается, вась сиясь, не извольте беспокоиться.

«А это сержант-артиллерист. Как его там… Филин? Нет, вроде Филимон. А, точно… Филипп Антипенков. И этого сгубили лихие людишки».

– Как очнется, сразу меня позови. – Беляков левой рукой подоткнул укрывающее Дениса Давыдова тяжелое меховое одеяло, заботливо поправил на его голове мокрую тряпку, на которую не пожалел собственную рубаху алого шелка, и ушел.

Ночью не до того было, а сейчас, когда солнце вот-вот поднимется над камышами, есть время внимательно осмотреть захваченные с боем разбойничьи лодки, похоронить павших своих, выбросить в воду дохлых чужих, допросить взятых живьем татей. Особенно интересно будет лоцмана Митрия порасспрашивать, со всевозможным тщанием, вдумчиво и обстоятельно. Ведь не просто же так шарахнул лейтенанта кистенем по башке? И не просто так привел «Гусара» именно на этот островок? За все и за всех с мерзавца спросится.

А сержант Антипенков проводил министра взглядом и вновь принялся затачивать попорченную в ночной схватке лопату. Негоже оставлять справный струмент в зазубринах и вмятинах, ему еще сегодня работать. Вспомнив о работе, Филипп помрачнел: экипаж канонерки потерял девять человек, в том числе троих артиллеристов, а тяжелораненый механик Горбатов может и не дотянуть до Астрахани. Да и тамошние лекаря вряд ли смогут заправить на место порезанные и выпавшие из живота кишки. То, что Дмитрий Яковлевич жив до сих пор, вообще можно считать чудом.

Александр Федорович тоже пострадал: кроме мелких царапин, которые и во внимание не принимаются, правая рука с наложенным лубком висит на перевязи. Сломал министр руку о чью-то поганую морду, не соразмерив силу. Или не пожалев ее.

Вжик… вжик… вжик… точильный камень убирал последние заусенцы, и увлекшийся сержант не сразу обнаружил, что Денис Давыдов приподнял голову и наконец-то сбросил с глаз мешающую тряпку.

– Ты не меня закапывать собрался?

Филипп вздрогнул от неожиданности и бросил инструмент:

– Ваше благородие очнулись!

– Не кричи. – Лейтенант охнул и осторожно потрогал затылок. – Чем меня так?

– Полуфунтовой гирькой.

– Да? А башка трещит так, будто по ней наковальней…

– Представляю, – выразил сочувствие артиллерист и, позабыв о просьбе Давыдова не шуметь, заорал во всю глотку: – Лександр Федорыч, их благородие в себя пришли!

Беляков появился только через четверть часа, хотя невеликий островок за это время можно три раза пройти вдоль и поперек. Что так задержало министра, если вид он имел самый хмурый и злой?

– Как вы, Денис Васильевич? – Вид видом, но голос обеспокоенный.

– Спасибо на добром слове, пока живой. Кто это был, Александр Федорович?

– Обыкновенные разбойники на содержании.

– Это как?

– Обыкновенно. Или вы думаете, будто лихие людишки живут в густом лесу, а после удачного выхода на большую дорогу дуван дуванят да зелено вино пьют? Были и такие когда-то, но их повывели еще во времена блаженной памяти царя Алексея Михайловича. Сегодняшний разбойник – вполне степенное занятие, такое, как бурлак, кузнец или пекарь. Долго проживет самостоятельная шайка? Месяц, ну два от силы, а потом все равно поймают и повесят.

– А эти? – Давыдов осторожно кивнул в сторону вырытой вчера ямы, из которой торчала нога в грязном растоптанном сапоге.

– Эти? – Александр Федорович усмехнулся в бороду, но не ответил. Вместо того спросил у прислушивавшегося к разговору сержанта: – Филипп, ты бы орудия свои проверил, что ли. Лопату вон наточил, а в пушках поди птицы гнезда свили. И нагадили, кстати.

– Да уйду я, уйду, – обиделся Антипенков на подначку и намек. – Так бы сразу и сказали, чтоб проваливал, а то… нагадили, вишь…

Министр дождался, пока артиллерист не удалится на приличное расстояние, и повторил:

– Эти? Людишки на службе астраханского рыботорговца Иегудиила Чижика.

– Иудей?

– Не, из скопцов будет.

– И обычный торговец рыбой смеет содержать шайку, отваживающуюся напасть на корабль государева флота? – Денис Васильевич не скрывал изумления. – За гораздо меньшее виселица полагается.

– Так-то оно так, – согласился Беляков. – И в столице сей Чижик давно бы прощальную песенку пропел в намыленной петле, но здесь не все так просто.

– Что же мешает?

– Это глухая провинция – до Бога высоко, до царя далеко, а задирать лапу на человека, имеющего миллионные обороты… Тут не каждый волкодав отважится, не говоря уже о мелких дворнягах вроде губернатора.

– Настолько богат?

– Чудовищно богат, я бы сказал. К тому же он еще и откупщик.

– Позвольте, Александр Федорович, – лейтенант удивился в очередной раз. – Разве им не отрубили головы во Франции несколько лет назад?

– Про Францию не знаю, – хмыкнул министр. – В России винный откуп вполне здравствует и процветает.

– Это только пока! – воскликнул Денис Давыдов с юношеским пылом и с надеждой посмотрел на старшего по чину. – Ведь мы вполне сможем заменить гильотину?

– Почему бы и нет? – Беляков пожал плечами и поднялся с земли. – Пойду, отдам распоряжение насчет похорон.

Лейтенант решил воспользоваться моментом и задал мучивший его с ночи вопрос:

– Александр Федорович, вы где так драться научились?

Прицельный взгляд ставших холодными и колючими глаз. И негромкое:

– Денис Васильевич, зачем вам знать, как я зарабатывал свои первые десять тысяч рублей? Не торговлей огурцами, уж поверьте…

Документ

«Завод марочных вин “Инкерман” был основан в эпоху правления императора Павла Петровича Освободителя, в так называемый золотой век русского виноделия.

Инкерманский завод марочных вин (INKERMAN) – предприятие вторичного виноделия, специализирующееся на выдержке натуральных и крепленых марочных вин классическим способом в дубовых бочках от 6 месяцев до 5 лет и выше и розливе.

Около 20 виноградовинодельческих хозяйств Крыма поставляют предприятию виноматериалы на выдержку. Большинство виноградников находится в Юго-Западном Крыму – эта часть полуострова исключительно благоприятна для выращивания винограда, из которого готовятся качественные столовые вина и на производстве которых специализируется предприятие.

Подвалы находятся на глубине 5-30 метров от поверхности земли, имеют относительно низкую температуру (+14…+16…+18 °C) и постоянную влажность. Эти параметры оптимальны для созревания марочных вин. Общая площадь подвалов – 55 тыс. кв. м».

Из рекламного щита на ВДНХ Российской империи. 2012 г.

Глава 8

Где-то на берегу неназванной речки под Санкт-Петербургом

Нервное ожидание известий заставляет дергаться не только меня самого, но так же неблагоприятно влияет на состояние моей дражайшей половины. Мария Федоровна с головой ушла в переписку с немецкими «князцами», имея целью стравить их между собой, а потом заставить выплеснуть накопившееся раздражение на Австрию с Францией. Разумеется, пишет от своего имени, так как в Париже и Вене узнают содержание депеш буквально на следующий день после получения адресатом. И делают благоприятные выводы: русская медведица чудит, поэтому нужно срочно добиваться благосклонности медведя, то есть моей благосклонности.

Не жалко, пусть добиваются. Доброхоты даже подсказали наилучший способ воздействия на императора Павла Петровича – деньги, желательно много и сразу. Замечу справедливости ради, что соответствующие комиссионные советникам Наполеона уплачены полностью и в срок. Австрийские радетели обождут.

Кстати, с инцидентом близ острова Мальта, когда английский флот под французскими флагами произвел нападение на русский конвой, разобрались уже после того, как Бонапарт откупился от обвинений в вероломстве шестью миллионами рублей. Да, иностранную валюту мы пересчитывали в российскую, причем курс держался в тайне до последнего момента. Потому лягушатники и не требуют возврата в связи с благополучным разрешением недоразумения – решили создать некий стабилизационный фонд на случай резких скачков и внезапных повышений курса рубля. Понимаю… Грабеж и хамство на международном уровне… Но иначе нельзя – перестанут уважать. Любить все равно не любят, а так хоть шерсти клок с паршивой овцы.

Ладно, черт с ними, с французами. Надоели, собаки, хуже горькой редьки в Великий пост. Плюнул на все и уехал на рыбалку. Фраза, без зазрения совести украденная у которого-то из Александров (сам не помню, Второго или Третьего), о том, что судьбы Европы могут подождать, пока русский царь ловит рыбу, мгновенно облетела весь Петербург и по цитируемости значительно превзошла стихи Сергея Есенина, мной же неосторожно явленные миру на сто с лишним лет раньше. Их тоже мне приписывают, а когда не выдержал и приказал напечатать целый сборник под именем настоящего автора, еще больше уверились в заблуждении. Странный народ, однако.

Да, о рыбалке… Не Волга, конечно, и не озера в Артемовских лугах под Нижним Новгородом, но уклейки с сорожками клюют неплохо. При желании семью смогу прокормить, а если добавить улов компаньонов… Угу, зараженный моей тревогой Александр Христофорович Бенкендорф постарался обеспечить августейшему рыбаку достойное общество. Представьте картинку… Сижу я, значит, на берегу… Представили? И две роты гвардейцев, тоже с удочками, у каждого под рукой винтовка, за поясом по два пистолета, и некоторые даже червяка забывают насаживать. И это не считая патрулей и секретов на дальних подступах, полудюжины снующих туда-сюда лодок с вооруженными пассажирами и прочих мер безопасности. Позволь милейшему генералу, так он и новейшую установку на тридцать шесть ракет притащит. И дивизию для обеспечения секретности, на которой слегка помешан.

Кроме гвардейцев в наличии один министр и один канцлер. Вот кто действительно увлечен рыбной ловлей, так это Ростопчин. Федор Васильевич искренне переживал каждый сход более-менее крупной плотвички, а пойманного на голый крючок щуренка приветствовал настолько радостно, что я заподозрил графа в игре на публику. Но нет, двух окуней и подъязка весом в полфунта он встретил столь же бурно, что и предыдущую рыбину. В первый раз в жизни выбрался на рыбалку? Надо порадовать верного соратника, и не только его одного – сварю царскую уху. Царскую не в смысле указания на главного повара, а по вкусу и качеству. Тем более пара десятков мерных сурских стерлядей заботливо сберегается в прихваченном с собой бочонке. Поставлю часовых у костра, дабы не пускать любопытствующих, и сварю. Умный человек если и опознает подмену, то не скажет, а глупых в моем окружении давно не водится.

Уху… и под водочку! Я в будущей жизни водку не слишком жаловал, нынче же вообще предпочитаю коньяк и цимлянское, но скажите на милость, разве уху можно потреблять иначе? Профанация! Да, иные гурманы к рыбным блюдам требуют подавать белые вина… но мы-то помним, что с такими стало после семнадцатого года! Поэтому исключительно хлебная, тройной очистки, и никаких там тминных, анисовых или смородиновых, вместе с ожидаемым эффектом приносящих изжогу и отрыжку.

– Ваше Императорское Величество, клюет! – подсказывает военный министр Аракчеев. – Подсекайте!

Учить он меня будет… Тем более за время титулования рыбина ушла, обожрав червяка дочиста. Самому Алексею Андреевичу рыбалка надоела, и, бросив удочку на берег, граф развлекается подсказками, из-за чего возле него образовалось пустое место.

– Улов бы почистил, – попрекаю бездельника.

Тот неожиданно соглашается:

– Это можно, государь. Знаете, в последнее время начал задумываться о смысле жизни, и хотелось бы видеть его в гармонии с природой. Есть свои прелести в таких вот рыбалках и прочих крестьянских радостях.

Ага, Жан-Жак Руссо выискался или еще не родившийся Лев Николаевич Толстой. Отрастить бородищу до пупа, надеть вышитую рубаху до колен и в народ… И сдохнуть с непривычки на пахоте или сенокосе.

– Ты серьезно, Алексей Андреевич?

– А что?

– Да так, подыскиваю достойную кандидатуру в министры сельского хозяйства.

– Я не могу, – сразу отнекивается Аракчеев. – Мне и в армейском хозяйстве козлов с баранами достаточно, и ту необъятную ниву еще пахать и пахать!

Напугался, забрал ведро с рыбой, вытащил из-за голенища нож и ушел в тенек, недовольно ворча. Неужели действительно будет чистить? Чудны дела твои, Господи!

Ну да, точно, закатал рукава гимнастерки защитного цвета… Хотелось бы посмотреть, как бы он производил это действие в мундире старого образца! Ведь был чуть ли не первым противником введения новой формы. Был, пока однажды не сел за расчеты с пером и листом бумаги. Одно только единообразие сокращало расходы военного ведомства на обмундирование чуть ли не втрое, а отказ от излишнего украшательства увеличил экономию еще на довольно круглую сумму. Так что теперь если бы не погоны с зелеными, ввиду полевого выхода, звездами генерал-лейтенанта, Алексея Андреевича нипочем не отличить от нашего старшины из сорок третьего года.

Недовольство в офицерской среде продержалось дольше, но тут скорее обычное фрондирование, чем что-то серьезное. Не думаю, будто их благородия скучают по присыпанным пудрой и мукой парикам с буклями и косами, натирающим причинные места лосинам в обтяжку, перчаткам с раструбами, похожими на водосточные трубы. Срамота, одним словом.

Ладно, не будем на отдыхе забивать голову мыслями о проблемах, тем более поплавок из гусиного пера стремительно ушел под воду. Подсечка… Прямо целый кит! Уж никак не меньше ладони!

А какая свинья верхом по берегу скачет? Неужели обязательно нужно топать копытами, распугивая всю рыбу?

– Срочно! – Гвардеец на взмыленной лошади издали машет пакетом. – Аллюр три креста!

И как его такого торопливого не подстрелили патрули? Если только опознали своего… Но Александру Христофоровичу будет обязательно поставлено на вид.

– Срочное донесение от графа Кулибина, Ваше Императорское Величество! – Курьер спрыгивает с седла, нимало не смущаясь полусотни нацеленных на него винтовочных стволов, и протягивает запечатанный конверт. – Беда, государь!

Ну все, пропал отдых. Так и знал, что заботы нагонят даже здесь, но не ждал их столь быстро. И какая, черт побери, может быть беда без моего на то разрешения? Кто допустил?

– Давай сюда! – Сургуч печатей хрустит под пальцами. Пробегаю глазами по неровным строчкам. – Александр Христофорович!

– Да, государь? – Дотоле неизвестно где пропадавший Бенкендорф является по первому зову.

– Объявляйте синюю тревогу и начинайте работать по второму варианту.

– Но… – Генерал пытается возразить.

– В задницу твоих воров и шулеров! Работаем, я сказал. Коня мне!

Сестрорецк. Полдень следующего дня

Граф Кулибин нервно мерил шагами комнату, и сидевшему на лавке мастеровому приходилось то и дело поворачивать голову, стараясь удержать высокое начальство в поле зрения. Деревянная колодка на шее, соединенная цепью с кандалами на руках и ногах, не способствовала подвижности.

– Ты хоть понимаешь, что теперь тебе будет, аспид? – В голосе Ивана Петровича уже давно нет ни злости, ни жалости. Там только равнодушие смертельно уставшего человека, от чего собеседнику становится еще страшнее. – Ты понимаешь?

Понимания нет, есть страх и недоумение.

– Дык это… – пытается развести руками. – Я же шибко пьян был.

Замолкает в полной уверенности, будто все объяснил и дальнейшие разговоры излишни. Мол, с пьяного какой спрос?

– А ты знаешь, Федька, что пьянство лишь увеличивает тяжесть вины?

– Как это так? – Похоже, что это открытие для мастерового стало почище открытия Америки Христофором Колумбом. – Как же так, Иван Петрович? Ведь кабаки-то царевы… Нешто государь Павел Петрович народу худого желает?

Кулибин плюнул на пол и отвернулся. Почти этими же самыми словами содержатель кабака Пафнушка Кучерявый оправдывал постройку своего заведения прямо напротив входа на Сестрорецкий оружейный завод. Важное казенное предприятие недавно обнесли высоким каменным забором, и вот точно у ворот, стоит только улицу перейти… Многие так и делали в Высочайше утвержденный обеденный перерыв, а кое-кто и с утра заходил поправить здоровье после вчерашнего. И вечером туда же.

Иван Петрович боролся с напастью по мере сил, сначала увещеваниями и штрафами, а потом, пересилив добродушный и мягкий от рождения характер, перешел к рукоприкладству. Так продолжалось до вчерашнего дня, когда на свою беду приехал из Петербурга академик и барон Товий Егорович Ловиц.

Педантичный и требовательный немец при посещении мастерской по нарезке винтовочных стволов сделал замечание едва стоявшему на ногах работнику, а в ответ получил удар ножом в сердце. Вызванный лекарь только развел руками и покачал головой – от смерти лекарства еще не придуманы.

Теперь этот самый Федор, закованный в железа, хлопал глазами в ожидании грядущего наказания. Каторга в Сибири или на постройке телеграфа его не пугали – всяко не тяжелее работы на заводе, а вот неизвестность и обещанный лейтенантом государственной безопасности сюрприз вызывали слабость в коленях и стук зубов. О новой «Тайной канцелярии» ходили жуткие слухи…

Стук в дверь. Кто это может быть? Свои вроде как приучены заходить без предупреждения, а чужих просто не пропустит бдительная охрана, оберегающая механика пуще глазу. Впрочем, многим ли она помогла покойному Товию Егоровичу?

– Войдите.

– Разрешите, ваше сиятельство? – На пороге лейтенант Зубрилин, переведенный в МГБ из гвардейских сержантов с повышением в чине. – Иван Петрович, получен приказ из Петербурга об объявлении синей тревоги.

– Так объявляйте, я здесь при чем? – удивился Кулибин, не слишком интересующийся армейскими сигналами и прочей терминологией.

– Вы, как высшее должностное лицо, обязаны присутствовать.

– И никак нельзя обойтись?

– Приказ государя, ваше сиятельство. Дабы избежать могущих произойти злоупотреблений властью. – Кажется, лейтенант по памяти процитировал присланную инструкцию. – Извольте пройти, Иван Петрович.

– А этого? – Небрежный кивок в сторону скованного мастерового.

– Его с собой для очной ставки.

Идти недалеко, всего лишь перейти дорогу до оцепленного солдатами кабака, у крылечка которого в луже крови валяются несколько человек.

– Пытались сопротивляться и вырваться с боем, – пояснил Зубрилин на вопросительный взгляд Кулибина. – Взяли живьем, хотя такого приказа не поступало. Не переживайте, Иван Петрович, эту ошибку никогда не поздно исправить.

Да, вроде бы шевелятся. Вот один чуть приподнял голову, что-то процедил разбитым ртом и вновь упал вниз лицом, получив прикладом по затылку.

– Сурово, – заметил механик.

– Служба такая, – пожал плечами лейтенант и сделал приглашающий жест: – Пройдемте внутрь?

В кабаке чадно и сумрачно. Единственным светлым пятном выделяется белое как мел лицо кабатчика, распростертого на полу и удерживаемого приставленным к груди штыком.

– Поднимите.

Бедолагу взяли под руки и бросили на грязную лавку, но он тут же сделал попытку сползти с нее и встать на колени:

– Не погуби, ваше благородие!

– Я похож на губителя? – Лейтенант скривил губы. – Не заговаривайтесь, любезный!

– Заблудшая овца! – вмешался неизвестно откуда появившийся худощавый, полностью седой священник. – Он думает, господин лейтенант, что дело погубления его души находится в чужих руках, забывая, что Господь дал нам свободу воли и поступков.

– Отче?

– Называйте меня отцом Серафимом. – Батюшка щелкнул каблуками невидимых под рясой сапог. – Чрезвычайная комиссия при Священном Синоде. Приступим к допросу, господа?

– Пожалуй, – согласился Зубрилин, обрадовавшийся столь солидному подкреплению. – Но сначала бы хотелось провести кое-какие следственные действия.

– Хорошее дело, – кивнул святой отец и поставил на стол небольшой кожаный сундучок. – Сержант… да, ты… соблаговоли подать водки.

– Нашли время, – возмутился не одобряющий пьянство Кулибин.

– Мы разве для внутреннего потребления? – усмехнулся батюшка, разглядывая на свет принесенный полуштоф. – Господин лейтенант, вы будете записывать?

– Непременно.

– Тогда пишите… Внешний осмотр показал мутную жидкость с осадком неизвестного происхождения, с характерным запахом сивухи, крепостью… – Извлеченная из сундучка стеклянная трубочка, по виду похожая на поплавок для рыбной ловли, упала в бутылку. – Крепостью, недостающей до требуемой на треть. Чем разбавлял, сука?

Пафнутий побледнел еще больше, хотя это казалось невозможным, и захныкал:

– Не погуби…

– Отвечать прямо и точно!

– Я не знаю…

– Сержант? – Приклад винтовки прилетел кабатчику в живот, а батюшка поморщился. – Да не это имелось в виду. Ну уж ладно, что теперь… Повтори и продолжим.

Кулибин с беспокойством наблюдал за допросом. Умом-то он понимал, что виновные в гибели Товия Егоровича должны быть наказаны, но не одобрял методов. Ну расстреляйте вы человека, если дело того требует, а мучить зачем?

Отец Серафим почувствовал недовольство Ивана Петровича и покачал головой:

– Да, ваше сиятельство, наша задача не токмо ампутировать пораженную ядом конечность, но и отыскать змею, ее уязвившую. Вы же видите – подозреваемый скрывает сообщников. А вот из каких побуждений, я хотел бы знать!

Лейтенант Зубрилин позволил себе усмехнуться:

– Что-то мне не верится в стойкость духа сего субъекта.

– Правильно, – кивнул батюшка. – Низменная натура, к коим порода торговцев вином принадлежит по умолчанию, не способна на сильные чувства. Значит, честь и заботу о сохранении жизни товарищей во внимание не принимаем. Что остается?

– Жадность?

– Нет, господин лейтенант, о ней и речи не ведем. Да, порой и жадность играет кое-какую роль, но не в данном случае. Согласитесь, говорить о ней перед обязательной конфискацией имущества как-то… хм… Из сильных чувств остается только страх. Ведь правда, любезный господин Кучерявый?

– Меня убьют, – еле слышно прошептал кабатчик.

– Ага, заговорил! Ну-с, продолжайте, мы внимательно слушаем.

– И записываем, – дополнил Зубрилин.

Пафнутий долго собирался с мыслями, бросая опасливые взгляды на приклад сержантской винтовки, и наконец заговорил. И по его словам выходило, что он вообще ни в чем не виноват и водку вовсе не разбавлял, а даже наоборот, старался придать ей соответствующую крепость настаиванием на табаке и курином помете. А что оставалось делать, если с винокуренного завода поставлялась такая, на которую и не взглянешь без слез? Одни названия, данные народом сему продукту, говорят сами за себя: «сильвупле», «французская четырнадцатого класса», «подвздошная», «крякун», «чем я тебя огорчила», «говнище», «чистоты не спрашивай», «сиволдай»… Но хуже всех – «полугар», поставляемый с примесями мыла и медной окиси.

– Слезы, говоришь? – с угрозой в голосе переспросил отец Серафим, постукивая по столешнице кончиками пальцев. – А полторы тыщи ежедневного обороту им в утешение?

– Так это… – растерялся кабатчик. – Откупщики по пяти рублей за ведро отпускают, да полицмейстеру надобно дать, градоначальник свою долю требует, в Петербург малую толику отослать…

Батюшка не ответил. Вместо того он многозначительно глянул на лейтенанта:

– Насколько я знаю, объявление синей тревоги предоставляет Министерству государственной безопасности широчайшие полномочия.

Зубрилин отложил перо и поднялся на ноги:

– Вы правы, отец Серафим. И самое время ими воспользоваться. Так я пошел?

– Благослови тебя Господь, сын мой! – Священник перекрестил лейтенанта и недобро прищурился: – Самая пора собирать разбросанные камни.

Гатчина. Две недели спустя.

Вернувшийся из Парижа Кутузов пребывал в злом расположении духа. Мало того что извелся от напряжения, сопровождая по беспокойным морям кругленькую сумму во французском золоте, так еще прямо в Кронштадте узнал о весьма пренеприятном сюрпризе: знакомый портовый кабачок оказался наглухо заколоченным, а отправившийся на поиски водки денщик явился с пустыми руками. Запрещены, говорит, крепкие напитки государевым указом.

Решивший прояснить ситуацию адъютант фельдмаршала (при переаттестации чин сохранил свое наименование, следуя сразу за генералом армии) Сергей Викторович Акимов принес ведро слабенького донского вина и подтверждение словам солдата: водки нет не только в городе, но и во всей губернии. Кое-кто, воровато озираясь, обещал доставить менее чем через десять дней, но требовал полной предоплаты. Не наглецы, а?

– И как это пить? – ворчал Михаил Илларионович за обедом. – Да тут описаешься куда как быстрее, чем напьешься!

«А цимлянским отнюдь не брезгуешь!» – прозвучал в голове насмешливый голос Мишки Варзина.

Фельдмаршалу не впервой вести внутренние диалоги, потому ответил сразу же, выразив горечь, раздражение и укор одновременно:

«Ты бы заткнулся, что ли, трезвенник. Цимлянское вино пьют для радости и прочувствования вкуса, а не для помутнения мозгов. Разницу не разбираешь, гвардеец недоделанный?»

«Сейчас что тебе мешает радоваться? – не остался в долгу собеседник. – Зенки залить хочешь?»

«Да пошел ты…» – отмахнулся Кутузов.

А напиться хотелось. Банально и пошло нажраться до поросячьего визгу, до положения риз, в дым, в стельку и тому подобное, чтобы хоть на время позабыть о проблемах и заботах. Наполеон чудит… На словах готов чуть ли не завтра высадить десант в Англии, а на самом деле лишь бряцает оружием, опасаясь той войны до слабости в коленках. Флот аглицкий, видите ли, его пугает. А много ли того флота осталось?

Эскадру адмирала Нельсона, изрядно ошеломленную обстрелом «Геркулеса» и понесшую значительные потери при захвате Мальты у самих себя, удалось застать врасплох у острова Крит, куда смущенные случившимся конфузом британцы отошли для ремонта. Совместными усилиями французов из Тулона и нескольких линейных кораблей из русских торговых конвоев противник был нещадно бит, а потом принужден к капитуляции. Безногого сэра Горацио, кстати, пленить так и не смогли – улизнул, подлец, на быстроходном фрегате в последний момент перед атакой.

И этих засранцев Бонапартий боится? Ох, темнит что-то пакостный корсиканский недомерок, не иначе за спиной дулю держит! И как вот теперь не напиться?

Все это Кутузов высказал мне на следующий день, причем говорил столь зло, что присутствовавший при встрече генерал-майор Бенкендорф опешил и затаил дыхание, заранее оплакивая незавидную судьбу зарвавшегося фельдмаршала. Я в долгу не остался, и орали мы друг на друга самозабвенно и яростно минут пятнадцать, не выходя, впрочем, за рамки приличия и не допуская крепких выражений. Михаил Илларионович выдохся первым (или Мишке Варзину надоело лаяться с фронтовым товарищем?), и он устало махнул рукой, признавая поражение в словесной баталии.

– Извините, Ваше Императорское Величество, погорячился. И хрен с ним, с Наполеоном… Но не соблаговолите ли объяснить, чем же водка-то не угодила?

– Тебе точно это нужно знать?

– Нужно, – сварливо заявил Кутузов.

– Я думаю, что Александр Христофорович полнее обрисует сложившуюся ситуацию. По моей просьбе он составил докладную записку, проясняющую некоторые моменты. Готов? Прошу, генерал…

Бенкендорф открыл толстую папку и, не заглядывая туда, зачитал по памяти:

– Народом издержано с начала одна тысяча восемьсот второго года более чем на восемьдесят миллионов против одна тысяча восемьсот первого года. В Тамбовской губернии, сравнительно с прошлым годом, выпито водки на двести пятнадцать процентов более; в Пензенской – на двести восемьдесят один, в Пермской – на сто семьдесят один, Саратовской – сто восемь, Иркутской – сто пятьдесят один, Орловской – сто пятьдесят, Якутской – сто пятьдесят один, Ярославской – сто пятьдесят, Воронежской – сто двадцать семь, Рязанской и Тобольской – на сто девятнадцать, Казанской – сто пятнадцать, Московской и Вятской – сто одиннадцать, Симбирской – сто пять, Архангельской – девяносто, Нижегородской – девяносто восемь, Петербургской – девяносто три процента.

В пяти губерниях на семьдесят два – семьдесят девять процентов, в четырех на шестьдесят один – семьдесят два, в Новгородской на пятьдесят пять, Псковской на сорок девять, Олонецкой на пятнадцать и Таврической на пять процентов. В губерниях великороссийских в одна тысяча восемьсот первом году выпито 7 218 191 ведро безводного алкоголя (или 19 154 450 ведер полугара), а с начала одна тысяча восемьсот второго года – 14 681 714 ведер алкоголя (или 39 636 089 ведер полугара), то есть на сто один процент более.

Число умерших от употребления вина и опившихся до смерти составляет, по разным оценкам, от семи тысяч трехсот до двенадцати тысяч ежегодно. Получение данных слишком затруднено по множеству причин, но по некоторым городам и губерниям существуют точные цифры. Так, например, в Костроме – сто семьдесят человек, в Самаре – сто девяносто два человека, в Тверской губернии опившихся и захлебнувшихся вином – двести четыре, в Рязанской губернии – сто семнадцать, в Вятке – двести шесть, из них двадцать четыре женщины[6].

Бенкендорф замолчал. Не проронил и слова задумавшийся о чем-то Кутузов.

– Ну что, Михаил Илларионович, устраивают объяснения?

Тот все так же безмолвно встал, взял со стола хрустальный графин с коньяком (маленькая императорская слабость) и с размаху шарахнул его в стену:

– Чуть не дивизию в год теряем? Собственными руками передушу…

Глава 9

– Не люблю змей. – Иван Лопухин достал из стоявшей перед ним расписной деревянной плошки спелую вишню, забросил в рот, а потом выплюнул косточку, стараясь попасть в переплывающего Волгу ужа.

– Чем же они тебе не угодили, Ваня? – Федор Толстой пробовал поймать что-нибудь на блесну прямо с борта неторопливо идущей вниз по течению баржи и головы не поворачивал. – Это новая фобия?

– Да так. – Следующая косточка полетела товарищу в спину. – Ядовитые они и страшные… на тещу похожи.

– Ты же неженатый еще!

– Когда-нибудь придется, – вздохнул Лопухин, приходящийся Федору шурином. – Но ежели про свою тещу плохо скажешь – дам в морду. Кстати, а что такое фобия?

– Боязнь.

– А-а-а… Я-то думал, опять латинскими словами лаешься. Нет, змей не боюсь, но все равно неприятно.

– С ними что, целоваться?

– С тещами?

– Со змеями, дурень.

– Совсем ты меня запутал, друг Теодор. – Лопухин оставил попытки помешать другу и блаженно растянулся во весь рост, откинувшись на свернутый в бухту толстый канат. – И скучно что-то нынче. Как думаешь, если министра Белякова у разбойников отобьем, нам ордена пожалуют?

– А с чего взял, что он в плену?

– Ну так где же ему быть-то?

– Ага, и канонерскую лодку при орудиях тоже захватили?

– Не велика задача. Мы аглицкий фрегат почти что вдвоем брали.

– Нашел с чем сравнивать. У нас каждый если не роты, то двух взводов точно стоит.

– Это да, – согласился Иван с самодовольной ухмылкой и скосил глаз на погон, где недавно появилась третья маленькая звездочка.

Вообще бойцов батальона Его Императорского Величества Красной гвардии званиями не баловали, хоть и состоял он исключительно из офицеров. Награды, вот те сыпались как из рога изобилия, а с повышением в чине дело обстояло туго. Командир, Александр Алексеевич Тучков, всего лишь полковник, его заместитель Федор Толстой – с недавних пор капитан. Остальные – лейтенанты и старшие лейтенанты. Ушли в прошлое прапорщики, подпоручики, поручики и прочие штабс-капитаны. А жаль…

Хотя спорить с государем себе дороже. Скажет Павел Петрович, что шар земной на самом деле вовсе не шар, а куб или иная фигура, то так оно и будет. Все остальное – головная боль астрономов. Им потом работать над тем, чтобы Высочайшее слово не расходилось с делом. Вот так и с военной реформой: хочешь быть лейтенантом, будешь им, не хочешь – тоже будешь, но разжалованным. Оно и правильно…

Еще Лопухин немного скучал по прежней службе в гвардии. Нет, в Гвардии, что пишется с большой буквы. Но скучал совсем чуть-чуть, самую малость. Будучи человеком вполне здравомыслящим, Иван хорошо видел разницу между собой теперешним и собой тогдашним. Эх… сегодняшний батальон, пусть он и насчитывает двадцать четыре бойца, да вернуть бы на полтора года назад, в Ревель. Вместо нестройной толпы пушечного мяса, половина которых – вчерашние штафирки, да две дюжины запредельных воинов… Мечты. Но, по чести сказать, смогли бы штрафники перейти предел возможного без той страшной бойни? Не знаете? Вот и гвардии старший лейтенант Лопухин не знает…

А нынче батальон послан на поиски канонерской лодки «Гусар», задерживающейся с прибытием на три недели против намеченного времени. Куда мог запропаститься единственный на всю Россию пароход, не знал никто, но на всякий случай император Павел Петрович предположил наихудший из возможных вариантов и выдвинул навстречу наиболее боеспособную часть.

– Бездельничаете? – Голос полковника Тучкова заставил Ивана Лопухина подскочить с палубы. – Больше заняться нечем?

– Никак нет, Александр Андреевич!

– Нечем, значит.

– Не в том смысле, господин полковник! Отрабатываю неподвижность на случай долгого нахождения в засаде!

– А глаза почему закрыты?

– Слух тренирую.

– С вами все понятно, – улыбнулся Тучков. – А господин капитан решил закалять силу воли?

– Нет, просто рыбу ловлю, – откликнулся Федор Толстой.

– Вот и я про это. Как успехи?

– Пока ни одной поклевки.

– Зато лапоть растоптанный подцепил, – не удержался от насмешки Лопухин.

– Молчал бы уж, – смутился капитан и поспешил сменить тему разговора: – Как думаете, Александр Андреевич, что могло случиться с пароходом?

– Да все что угодно. Техника, сами знаете, новая, доселе на флоте не используемая… сломалось что-нибудь.

– А не хивинцы в Каспийском море перехватили?

– Это вряд ли, скорее в персиян поверю. Но и те что смогут против пушек сделать? С дедовской саблей на картечь переть?

– Англичане оружия подбросили.

– Им не до того сейчас. И вообще, зачем гадать, если по приходу в Астрахань все сами узнаем? Если даже не раньше… А пока считайте себя на отдыхе.

– Весь день, господин полковник? – обрадовался послаблению Лопухин.

– Да, все два часа, свободные от занятий.

В это же самое время. Где-то близ Астрахани

– Я вот думаю, Александр Федорович, зря вы приказали нашего лоцмана в мешке утопить.

– А что, нужно было повесить или на кол посадить? – Беляков выстрелил в подозрительное шевеление около осаждаемого дома и повернулся к Давыдову. – Не ожидал от вас этакой кровожадности, господин лейтенант.

– Скажете тоже, – смутился командир канонерки, в данный момент исполняющий обязанности пластуна. – Просто он бы привел нас к своему хозяину, и взяли бы мы того Чижика прямо из теплой постельки.

– И устроить бойню в городе? Вы обратили внимание, что этот домик защищает по меньшей мере человек сто?

– Целое удельное княжество с дружиной.

– Скорее ханство или сатрапия.

– Это точно, – согласился Денис Давыдов.

Он и в остальном был согласен с Александром Федоровичем, но уж больно хотелось сделать дело побыстрее, а не жариться, как гречневый блин, с двух сторон – погоды стоят такие, что и земля, и воздух подобны сковородке. Лежишь тут на самом припеке, а те уроды устроились со всеми удобствами, сидят себе в тенечке, и мухи им, наверное, не досаждают. Эх, бабахнуть бы из пусковой установки на двадцать четыре ракеты! Но нельзя, ибо министр покушавшегося на пароход откупщика непременно живым желает взять. А зачем, спрашивается, если все равно потом повесит?

Добрый Беляков слишком. Потому дал возможность бежать одному из захваченных разбойников, чтобы тот, значит, успел хозяина предупредить. А на следующий день, уже в Астрахани, чин по чину пришли арестовывать господина Иегудиила Чижика. Все как полагается: постучались в двери, дали в морду явившемуся на стук ливрейному лакею, обыскали дом и вернулись на «Гусара» несолоно хлебавши.

Хотели как лучше, а вышло как всегда… Засада, заранее отправленная на дорогу, ведущую к загородному поместью откупщика, сама подверглась нападению и, потеряв троих, была вынуждена отступить. Знать бы, что так получится, да накрыть ракетным залпом.

– Вроде ползет кто-то. – Александр Федорович привстал на колено и всмотрелся вдаль. – Или показалось?

– Разрешите мне, ваше благородие? – Сержант Антипенков, завладевший единственной на канонерке винтовкой, поерзал животом по выжженной солнцем траве, устраиваясь поудобнее. – У меня не забалуют.

Артиллерист и положил утром шестерых разбойников, пытавшихся прорваться к спрятанным в камышах протоки лодкам. Не дошли, сволочи… А не надо соваться, все равно тем плоскодонкам с вечера днища прорубили.

Выстрел… Тонкий вой, неприятно царапающий душу…

– Зачем по ногам бьешь, ирод? – Лейтенант погрозил стрелку кулаком. – Не мог в башку попасть?

– Дык лежит неудобно, ваше благородие!

– Ну и что? Из-за твоей прихоти будем до ночи вопли слушать?

– Почему же до ночи? Раньше сдохнет.

– М-да… – Давыдов посмотрел с неприязнью. – У волка и у того жалости больше.

– Могу сейчас сходить да добить.

– Куда, черт…

Поздно. Сержант юркой ящерицей скользнул через бугорок, за которым прятался от шальных пуль, и пополз через поросшее чахлой полынью поле. До лежащих разбойников шагов двести, столько же – до обнесенного высоким забором дома. Попадут?

– Если убьют, шкуру с мерзавца спущу! – закричал вдогонку Денис Давыдов. – На гауптвахте сгною!

– А коли жив останется? – усмехнулся Беляков.

– Тогда и разберемся, – буркнул лейтенант, заглядывая в прицел оставленной артиллеристом винтовки. – Что творит подлец, а?

На фоне забора сначала появились многочисленные дымки, затем донесся грохот выстрелов – это негостеприимные хозяева рассердились на наглость и назойливость непрошеного гостя. Но тот, похоже, не собирался расстраивать командира и вжимался в землю так, что еще немного, и будет оставлять за собой глубокую борозду. Вот остановился.

– Что он там делает? – удивился Давыдов.

– Как это что? Режет, – пояснил Александр Федорович, чье зрение могло поспорить с любой подзорной трубой.

– А зачем всех подряд?

– Да так-то оно спокойнее. Вот мы, бывалоча… – Министр резко оборвал неуместные воспоминания. – Смотрите-ка, Денис Васильевич, одного сюда волочет.

Тут Беляков немного ошибался – сержант пленника не волочил, а время от времени подтягивал за собой на длинной и тонкой веревке. Кажется, разбойник потерял сознание, так как не кричал и не сопротивлялся. Ага, точно, голова безвольно болтается и пересчитывает все бугорки. Жив ли вообще?

– Ты зачем сюда дохлятину тащишь? – Александр Федорович встретил героя мягким укором.

– Пригодится ужо, – хрипло выдохнул Антипенков. – Помогите, вашбродь.

– Давай веревку. И это… – Министр покосился на выбитые вражескими пулями фонтанчики земли. – Задницу бы убрал – отстрелят напрочь.

Вытащили общими усилиями и, слава богу, без новых повреждений. Но будет ли с него толк? Вон, даже кровь уже не сочится из перебитого недавним выстрелом колена. Нет, явно не жилец.

– Дашутка, ты? – Пленник открыл уже ничего не видящие глаза и схватил склонившегося Дениса Давыдова за руку.

– Какая еще… – начал возмущаться лейтенант, но был остановлен жестким окриком Александра Федоровича:

– Заткнись, Денис!

Разбойник их не слышал. Он счастливо улыбался и довольно внятно разговаривал с кем-то невидимым:

– Дашутка… я знал, что ты придешь. А почему так холодно? Дашутка… помнишь, как мы с тобой на Масленицу… Холодно. Меня хозяин рублем пожаловал… на ленты тебе в косу… Обещал на свадьбу сотней одарить… А почему так холодно? Хозяин в Персию ушел, там тепло… Сказал, будто вернется, когда царевы люди уйдут. Дашутка, ты подождешь? Холодно как… Какая без денег свадьба? А казну с собой увез, только рублем пожаловал… на ленты тебе… Уводи, говорит, антихристовых людишек за соленые озера к новой усадьбе… холодно… а хозяину тепло… Ты подождешь, Дашутка? Дождешься ведь, правда?

Кусающий седые усы сержант отвернулся и не видел, как лопнул последний кровавый пузырь на губах разбойника. Давыдов освободил руку из ослабевшего захвата и прикрыл покойнику потускневшие, но по-прежнему счастливые глаза. Никто не знает, как жил этот человек, но умер достойно – не в злобе, не в муках, не в яростном осатанении боя, а с мыслями о любви. Земля ему пухом…

– Надо бы похоронить, Александр Федорович.

– Я могилу выкопаю, – хмуро бросил Антипенков.

– На тебе нет вины, сержант.

– Знаю. Но все равно выкопаю сам.

Артиллерист ушел за лопатой, а лейтенант с вопросом взглянул на Белякова:

– Что же дальше?

– Воевать, – пожал плечами министр. – Или вы, Денис Васильевич, что-то иное умеете?

– И этому толком не научился, – со вздохом признался Давыдов.

– Какие ваши годы! – Александр Федорович решился разрядить мрачность последнего момента. – Поверьте, лет через тридцать памятники адмиралу Давыдову будут ставить на площадях каждого приличного приморского города. Правда, если захотите, то и в неприличных поставят.

– Скажете тоже.

– А что, не согласны?

– Так это когда будет-то!

– Желаете ускорить? Тогда вперед, вас ждут великие дела, начинающиеся обычно с самой малости.

Хорошо сказал Александр Федорович, как есть хорошо! Прямо в корень зрит министр, будто не из купеческого звания происхождением, а родился сразу камергером с золотым ключом на мундире. Интересный человек… А вот обидится, если философом назвать? Пожалуй, что осерчает, как бы в ухо сгоряча не засветил.

Ну что, начинаем действовать? Будет считаться ракетный залп той малостью, с которой начинаются великие дела и славное будущее? Или уничтожение всех разбойников скопом не входит в список добродетелей, и их непременно нужно предать правосудию? С последующим повешением, разумеется.

– Александр Федорович, вы тут присмотрите, пока я распоряжусь насчет приготовления к обстрелу?

– Разумеется, Денис Васильевич. – Беляков пожал плечами. – А кому тут еще присматривать?

Действительно, больше и некому. Из экипажа «Гусара» осталось только четырнадцать человек, включая министра, и все они рассредоточились вокруг осаждаемого дома, беспокоящим огнем со сменных позиций создавая впечатление многочисленности. Тут хочешь не хочешь, а возьмешь в руки винтовку, если собственная жизнь дорога.

– А вы за золотом пригляните! – крикнул Александр Федорович вдогонку лейтенанту. – И за механикусом!

– Хорошо! – издали откликнулся Давыдов.

Неизвестно, за что больше переживал сейчас министр – за оставленный практически без присмотра на канонерке ценный груз или за жизнь тяжелораненого инженера-механика. Дмитрий Яковлевич Горбатов, которого заранее записали в покойники и не чаяли довезти до Астрахани, не только не помер, но даже, несмотря на все старания лекарей, пошел на поправку. Не так быстро, чтобы начать ходить, но покидать «Гусара» категорически отказался. Лучше, говорил, среди своих подохнуть, чем эти клистирные трубки пиявками до смерти замучают.

Раны ему, кстати, все тот же сержант Антипенков зашивал и клятвенно заверял потом, что былое пристрастие Горбатого к горячительным напиткам и позволило случиться чуду – никакая зараза в проспиртованных кишках не приживалась. Шутник, однако… А сам больше полусуток штопал одурманенного настойкой опия механикуса, объясняя при этом:

– Насмотрелся я, как наши коновалы работают: один деревяшку в зубы дает, другой киянкой по голове бьет, а третий вовсе без ничего, прямо по живому режет. И все больше оттяпать норовят, чем обратно пришить. Ладно если руку али ногу, и без них обойтись можно, а ежели унутрях что? Ну, кишок-то у человека много… аршин туда, аршин сюда… А вот взять печень. Как без нее?

Александр Федорович тоже не доверял медицине, предпочитая болезни лечить баней и рассолом, потому умению старого артиллериста обрадовался и, как оказалось, не прогадал. Допытываться о появлении столь необычных для простого солдата навыков не стал, но сделал в памяти заметку порасспросить при удобном случае. Хотя может быть и самоучкой… Нет, не может! Это тебе не в часах ковыряться, как в свое время Кулибин начинал.

Да, обильна русская земля талантами. Кто мосты через Неву изобретает, кто потаенные подводные лодки строит, кто с забора белыми флагами машет. А сергачи даже медведей учат с ружьем на плече ходить да на караул брать. Потешные они, эти медведи.

Стоп! Какие такие белые флаги?

– Да мать их нехорошо два раза! – Александр Федорович взглянул из-под руки. – Вот только парламентеров мне и не хватало.

Точно, распахнулась калитка, выпуская троих. У первого в руках – казацкая пика с привязанной за рукава рубахой с кружевным воротником, второй в охотничий рожок дудит, а третий, который с застывшей каменной мордой, пустой. Главный? Служил раньше кто из них, раз подобие правильного ритуала изображают, или начитались французских рыцарских романов? Извиняйте, господа, но шелковые шатры для приема столь важных гостей случайным образом оставлены дома. Ах, какая некуртуазность…

– И вообще я человек нелюдимый, особенно по пятницам, – пробормотал Беляков, поймав в прицел переносицу идущего чуть сзади и справа старшего переговорщика.

Выстрел. Отдача мягко толкнула в плечо, а вдалеке плеснуло красным. Разглядывать некогда… оттянуть затвор… дымящаяся гильза падает в траву… зарядить…

– Блин, сегодня суббота! – Александр Федорович выругался и положил пулю точно в грудь ничего не сообразившему знаменосцу. – Хрен с вами, будем считать, что я гостей каждый день ненавижу.

Убегающего трубача министр свалил уже в спину, когда тот колотился в запертую калитку. Она открылась слишком поздно. Или вовремя, это как посмотреть – привратник остался лежать там же.

– Ну вот, кончились…

Беляков высказал столь неподдельное огорчение, что прибежавший на выстрелы Денис Давыдов, судорожно глотая воздух пересохшим ртом, обеспокоенно спросил:

– Патроны кончились?

– Нет, парламентеры. Кстати, Денис Васильевич, я не слышал стука конских копыт, а добраться на своих двоих за столь короткое время… Признайтесь, лейтенант, вы умеете летать?

– Пешком, – смущенно буркнул Давыдов, и только потом до него дошел смысл первой половины фразы. – Как, вы расстреляли парламентеров?

– Разбойников.

– Но вы говорите…

– Да бродили тут какие-то. Представляете, каковы наглецы… вышли с белой тряпкой, с трубой, будто и вправду на переговоры отправились.

– А если…

– Если что? Теперь давайте поговорим без шуток, лейтенант. – Глаза Александра Федоровича зло вспыхнули, а в голосе появилась опасная нотка. – Даже если это были парламентеры, что с того? Реверансы перед ними делать и на менуэт пригласить? Мы воюем с врагами государя и Отечества, Денис Васильевич, поэтому ложные понятия о дворянской чести следовало бы оставить дома, поручив ключнице время от времени сдувать с них пыль.

– Но…

– И никаких «но», господин лейтенант! Да, на самом деле дворянская честь существует. И не мне, вчерашнему купцу и почти что мужику сиволапому, напоминать об этом. Но многие видят ее только в рыцарском отношении к противнику на поле боя и щепетильности в карточных долгах, забывая главное.

– Что же?

Денис Васильевич слушал с открытым ртом и был твердо уверен, что перед ним точно не бывший купец. А кто? Господи, так и до крамолы недолго додуматься! Сколько Белякову лет? В каком году государыня Екатерина Вторая в своем путешествии по Волге останавливалась в Подновье? В те поры, кстати, и Кулибина ей представили. А еще говорят, будто Александр Федорович с Иваном Петровичем дальние родственники… Прижитый от Потемкина бастард императрицы, оставленный на воспитание? Черт побери, это многое объясняет!

Министр не мог слышать бредовых (или все же нет?) мыслей, теснящихся в голове лейтенанта, потому прямо ответил на заданный вопрос:

– Дворянская честь заключается лишь в честной службе, для которой сие сословие и существует. Все остальное – производное от нее.

– А уметь держать слово, стало быть, не нужно?

– Отнюдь… Разве подлец или трус смогут служить честно?

– А убивать парламентеров?

– Тьфу ты! – Беляков с досадой стукнул кулаком по колену. – Ладно, объясню проще. Вот представьте, Денис Васильевич, что пришли они сюда и убедились в нашей малочисленности. Их дальнейшие действия? Или ваши при данной диспозиции?

– Я бы решительно атаковал.

– Правильно. А почему мы должны считать противника глупее себя? Так что любые переговоры с ними суть изощренный способ самоубийства, являющегося, как известно, большим грехом.

Лейтенант запутался окончательно, но решил поверить на слово немало пожившему и умудренному опытом человеку. Тем более показался сержант Антипенков, а спорить со старшими в присутствии низших чинов не позволяет Устав.

Артиллерист – молодец, вроде пошел за лопатой, чтобы выкопать могилу разбойнику, а службу помнит. Это командир при звуках выстрелов бросил все, а старый служака такого не допустит – хрипит от натуги, но крутит педали странной трехколесной конструкции, напоминающей ощетинившегося ежа. Только вместо иголок – ракеты. Половина помечена красным – это зажигательные, с синими полосками – осколочные, а в зарядном ящике, закрепленном под сиденьем водителя самобеглой коляски, ракеты полностью окрашены желтым. Эти самые страшные, способные взрываться в воздухе, разбрасывая множество свинцовых пуль. Нужно только покрутить кольцо, выставляя отметку с нанесенной цифирью и обозначающей расстояние до цели в шагах, и… Кстати, а почему столь ужасающие по действию снаряды называют совсем несерьезно – кулебяками?

Денис Давыдов не первый, кто задавался подобным вопросом – фельдмаршал Кутузов уже спрашивал о том у самого государя. Павел Петрович, пребывая тогда в добром расположении духа, ответил:

– Слушай, Миша, а как же их еще именовать, не шрапнелью же?

– Почему бы нет?

– Да потому что английский майор Генри Шрапнэл был взят в плен близ Ораниенбаума. И сейчас по решению суда отбывает пожизненный срок на постройке телеграфной линии. И он совсем не имеет отношения к снаряду своего имени – Кулибин и Засядько все сделали сами.

– Так уж и сами?

– Я только подсказал общий принцип.

– Подсказал или предоставил готовый чертеж?

– Миша, не будь занудой, тебе это не идет.

– Хорошо, не буду, – согласился фельдмаршал. – Но почему «кулебяки»? Могли в честь другого изобретателя назвать – «засадой», например.

– Он молод еще! Вот сделает полноценную «катюшу», тогда и подумаем. Пусть работает, нет предела совершенству!

Его Императорское Величество и Михаил Илларионович еще не знали, что даже в таком виде установка получила собственное имя. На неискушенный взгляд лейтенанта Давыдова, она являлась идеалом красоты и технической гармонии… так мила и прекрасна… словом, часто вспоминаемая соседка по имению Катенька Апухтина немного проигрывала в сравнении. Денис Васильевич, ухаживая за машиной, сам не заметил, как проговорился, и теперь с его легкой руки ракетный станок ласково прозвали «катюшей». Нижние чины – с оглядкой и опаской, а Александр Федорович посмеивался откровенно, но с такой добротой, на которую обижаться не получалось.

– Прицел на два деления выше, сержант!

– Слушаюсь, ваше благородие! – Антипенков сух и сосредоточен. – Готово!

– Огонь! – Как ни хотелось Денису Давыдову самому крутануть рукоятку машинки, зажигающей фитили ракет, но долг командира требовал осуществлять общее руководство.

– Сзади! – Один из номеров расчета выкрикнул привычное предупреждение. И в землю за установкой уперлись огненные хвосты. – Пошли, родимые!

Ракеты с воем вспороли воздух и, прочертив дугу, упали на огороженную забором усадьбу.

– Есть накрытие, господин лейтенант!

– Называй его благородие их благородием, сволочь! – сделал замечание сержант и сам же, нарушив субординацию, заорал на Давыдова: – Заряжай кулебяками!

Подготовка к следующему залпу заняла менее минуты – это не ствольная артиллерия, где обязательно требуется пробанить орудие. Над разбойничьей крепостью вспухли дымные облачка разрывов, и разлетающиеся пули находили цели среди суетящихся после обстрела зажигательными ракетами людей.

– Твою же ж мать! – не удержался от восхищенного возгласа Денис. Оно, конечно, нехорошо – радоваться гибели божьих тварей, но когда есть выбор между смертью врагов Отечества и своей собственной, любой приличный человек сделает правильный выбор. – Заряжай!

– Может быть, не будем торопиться, Денис Васильевич? – Стоявший неподалеку министр Беляков многозначительно посмотрел на лейтенанта. – Давайте оставим уцелевшим хоть единый шанс.

– Шанс на что? – переспросил Давыдов.

– На новую жизнь. – Александр Федорович кашлянул, неизвестно почему смутился и продолжил: – Мне в свое время такой шанс подвернулся.

– А многим ли дадим? – Командир канонерки посмотрел на пылающую усадьбу и прислушался к треску ружей.

– Самым удачливым. Если повезет, то они начнут жить иначе, а в противном случае… – Беляков вздохнул. – В противном случае все равно закончат веревкой.

– Добрый вы, Александр Федорович.

– Добрый, – согласился министр. – Но ведь наша цель не в преследовании зла вообще, а лишь наказать за один частный эпизод. Кровь товарищей взывает к отмщению, а виновник…

– Идем в Персию?

– Есть другие варианты?

Лейтенант задумался. Предложение Белякова несколько расходилось с его недавней пламенной речью, но удивительно точно ложилось на представление о дворянской чести. Пусть ложное и неправильно понимаемое, но именно оно взывало к праведной мести и требовало око за око и зуб за зуб. Ох, не так прост Александр Федорович, каким хочет казаться.

– Да, в Персию! Еще один залп – и в Персию!

Глава 10

– Да вы поймите, господа! – Губернский секретарь Мокей Парфенович Овцов не терял надежду объяснить что-либо грозным гвардейцам. – Ну как бы я смог задержать самого господина министра?

– Но хотя бы выяснить их предполагаемый путь следования?

Полковник Тучков возвышался над скромным чиновником подобно несокрушимому утесу, а капитан Толстой более всего напоминал выплывающие из-за того утеса челны Стеньки Разина – все и одновременно. Такие же опасные, непредсказуемые и от которых хочется держаться как можно дальше.

– О каком пути может быть речь, господин полковник? – Секретарь едва сдерживал слезы. – Канонерская лодка «Гусар» появилась в Астрахани вчера вечером, и начальствующий над ней лейтенант Давыдов забрал из гарнизона всех офицеров, временно разжаловав их в рядовые.

– И они не возражали? – усомнился Тучков.

– Наоборот, сами на том настаивали.

– Странно…

– Ничего странного, Александр Андреевич, – заметил Федор Толстой. – Это же Астрахань.

– И что?

– А то! – усмехнулся капитан. – Здесь до сих пор помнят предания о том, как Степан Тимофеевич ходил в Персию и, самое главное, какие трофеи оттуда привез.

– Княжну, которую потом утопил в Волге? Невелик трофей.

– Исправил ошибку.

– В каком смысле?

– Вернулся на родину и увидел, что русские женщины все равно прекраснее всех на свете. Но я не об этом… Участники разинского похода несколько лет исключительно шелковые портянки носили.

– Неудобно же…

– Зато форсу!

– Ладно, с этим разобрались. – Тучков повернулся к временно позабытому секретарю: – А кто сейчас в городе старший из воинских чинов?

– Старший сержант Евстигнеев будет. Но он по Министерству государственной безопасности проходит.

– Сойдет. – Александр Андреевич опустился в ближайшее кресло и с удовольствием вытянул усталые ноги. – Пригласите.

– Не могу. – На лице чиновника читалось искреннее отчаяние. – Дмитрий Эрастович с утра изволили прочитать доставленный особым курьером штафет и отправились опечатывать питейные заведения.

– Вот прямо с утра – и по кабакам? – удивился Толстой. – Весело вы тут живете.

– Погоди, – остановил заместителя командир батальона. – Что за эстафета, Мокей Парфенович?

– Не могу знать, господин полковник, чины не дозволяют. Но пакет сей получен в моем присутствии, имел гербовую печать и перечеркнут от угла до угла синею полосой в палец шириной.

– Синяя тревога объявлена. – Тучков почесал подбородок и, уже ни к кому не обращаясь, добавил неопределенное: – Блин!

– Что-то серьезное? – обеспокоился Толстой.

– Более чем. – Александр Андреевич болезненно поморщился и опять насел на бедолагу Овцова: – Губернатор где?

– Изволят болеть третий год подряд.

– Градоначальник?

– Подвергнут арестованию нынешним утром.

– Предводитель дворянства?

– Тоже в каталажке сидит. Предъявить?

– Не нужно. Полицейские чины?

– Около получасу назад приведены в кандалах и под конвоем.

– А вообще какая-нибудь власть в губернии осталась?

Овцов втянул голову в плечи и развел руками. Получалось так, что кроме него нет больше в Астрахани старше по должности. Разве что почтмейстер, но тот еще на прошлой неделе запил горькую и на службе появлялся в виде коротеньких записок, выведенных ужасным и нечитаемым почерком. Кабы беды не случилось. Слухи о новой опричнине ходили самые противоречивые, но в большинстве своем страшные. Мокей Парфенович им не верил, конечно, но ведь дыму без огня не бывает… В наше просвещенное время никто не станет носить у пояса отрубленную собачью голову или голову англичанина, как утверждали некоторые сплетники. Но чем черт не шутит? Хотя… Пожалуй, что и не будут – завоняют быстро на этакой жаре.

– Никакой власти не осталось, господин полковник! Один я тут, аки… аки… аки глас вопиющего в пустыне.

– Хреново! – глубокомысленно заметил Тучков.

Сей вывод не относился к положению дел в Астраханской губернии, до которой у Александра Андреевича не имелось никакого интереса. Просто он рассчитывал на помощь местной власти в поисках пропавшего парохода. Не такого уж пропавшего, как выяснилось, но тем не менее недоступного и неуловимого. – Есть какие-нибудь предложения, капитан?

Таковые у Федора Толстого отсутствовали, за исключением единственного:

– Если в городе нет власти, то нашей первейшей обязанностью является взятие ее в свои руки.

– Упаси господи! – перекрестился Тучков. – Чиновничья карьера меня никогда не прельщала.

– Тогда нужно назначить губернатора. Этот чем не хорош? – Палец капитана едва не уперся в крупный, покрытый капельками пота нос господина Овцова. – Мокей Парфенович, не соблаговолите принять на себя столь высокую обязанность по управлению губернией?

– Э-э-э… – В голосе губернского секретаря не чувствовалось радости.

– Вот видите, Александр Андреевич, он полностью согласен.

Деваться некуда – волею судеб и сумасбродством командира красногвардейского батальона вознесенный к сияющим вершинам карьеры Мокей Парфенович Овцов развил бурную деятельность. И в первую очередь постарался как можно скорее избавиться от неожиданных благодетелей, чего, кстати, те сами и требовали осуществить в кратчайшие сроки. Сколько седых волос прибавилось на голове нового губернатора за прошедшую ночь, так и осталось неизвестным, но наутро две крепкие посудины, вполне мореходные, по уверениям владельцев, ожидали пассажиров на набережной почти у самого кремля.

– Расшивы, – с видом знатока заявил Иван Лопухин, едва ступив на сходни.

– Или шнявы. – Федор Толстой устраивать спор не собирался, но раздувающаяся от спеси и осознания собственной правоты физиономия лучшего друга требовала вмешательства. – Если вообще не шитики.

– Фи, Теодор! – Старший лейтенант презрительно оттопырил нижнюю губу. – Ты их еще насадами назови или фелюгами! Поверь знающему человеку: это расшивы и ничто иное!

– Заткнитесь! – прикрикнул полковник Тучков и на всякий случай уточнил: – Заткнитесь оба.

– Но Александр Андреевич…

– Мы идем в Персию, значит, наши корабли будут называться стругами или челнами. Стругами – предпочтительнее. Традиция, господа офицеры! А несогласные могут отправиться пешком по тому же самому маршруту. Или по иному, но тоже своим ходом.

Лопухин восхищенно поцокал языком – командира определенно ждет большое будущее. Так изящно и не обидно послать всех по известному адресу способен только человек с задатками великого полководца. За это стоило бы выпить, но, как выяснилось вечор, ныне сие занятие приравнено чуть ли не к бунту против престола и православной веры. И куда мир катится, однако?

– Грузимся! – Полковник решительно прошел на посудину и, с удивлением обернувшись, спросил у последовавшего за командиром Толстого: – А вы куда собрались, господин капитан?

– В Персию, а что? – тот удивился не меньше.

– В таком случае извольте принять командование вторым… э-э-э… кораблем. Да, пусть будет кораблем.

– А Иван?

– Лопухин? – переспросил полковник. – Вы как двое из ларца, одинаковые с лица… Ладно, Ивана забирай к себе.

На пропахшей рыбой посудине, собственного имени не имевшей, Федора встретил судовладелец, малый со столь продувной физиономией, что сразу захотелось спрятать кошелек как можно дальше.

– Не извольте сумлеваться, ваши благородия! – заверил он. – На моей ласточке мы хоть до Персии, хоть до Царьграда враз домчим.

– Так уж и до Царьграда? – усомнился Толстой. – Посуху?

– Зачем? – В глазах Андрея Туробова, сына Владимирова, как назвался владелец струга, вспыхнул задорный огонек, а правая рука попыталась найти рукоять отсутствующей сабли. – Сначала волоком до Дону, а там прямая дорога за зипунами… то есть я хотел сказать – в Царьград.

– Однако! – Заметивший многозначительную оговорку Лопухин нахмурился. – А пароход твое корыто догнать сможет?

Если Туробов и обиделся уничижительному прозвищу своей «ласточки», то виду не подал:

– Да запросто, ваше благородие. Им же баржа помешает полный ход дать.

– Какая такая баржа?

– Обыкновенная, с дровами. Каменный уголь у нас за редкость идет, так их сиятельство министр Беляков приказал все дома, что из дубовых бревен, разобрать да с собой увезти. Александр Федорыч завсегда запаслив был.

– Ты его раньше знал? – перехватил инициативу Толстой.

– Ясен пень. – Туробов погладил стриженную наголо голову. – Да кто же на Каспии не знает Беляк-шайтана?

– Как-как?

– Беляк-шайтан, а что? Лет десять-пятнадцать назад… – Судовладелец осекся. – Вы разве не слышали?

– Откуда?

– Вот оно как! – оживился Андрей Владимирович, обрадовавшийся свежим слушателям. – Это сейчас Александр Федорович остепенился, в купцы да министры выбился, а бывало… Любой нехристь в Астрабаде ли, в Дербенте ли, даже сам Гусейн Кули готов был наложить в шальвары при виде парусов атамана. Вы не поверите, господа офицеры, ну и шутки шутил Беляков в молодости: велел на парусе огурец нарисовать, а под ним – две маленькие репки. Вблизи разница заметна, а вот издалека…

– Ля гранд кутак! – почему-то на смеси французского с татарским прокомментировал Толстой.

– Истинно так! – блеснул знанием иностранных наречий Туробов. – И вдували мы энтим самым… хм… ну вы понимаете? Эх, были времена!

– А кто сказал, что они прошли? – обнадежил Лопухин. – Зададим перцу басурманам?

– Да не вопрос! – с готовностью откликнулся судовладелец и опять привычным жестом поискал на боку саблю, невзначай обнажив поддетую под кафтан тонкую вороненую кольчугу. – Дуван дуванить по чести будем али по совести?

– Поровну, – успокоил Толстой и, уловив движение на головном струге, скомандовал: – Отчаливаем, братцы!

Ноябрь 1802 года. Париж. Тюильри

– Талейран, черт бы тебя побрал, козла старого! – Общение с Кутузовым не прошло бесследно, и потому грубые ругательства Наполеон произнес вовсе не по-французски. – О каких донесениях с русско-персидской войны может идти речь, если в Петербурге категорически отрицают наличие таковой? Кого вы хотите обмануть? А коли имеете нетерпение, то поезжайте в Голландию, купите там на рынке селедку и е… хм… пудрите мозги ей!

– Но мой император! – Гневная тирада не смутила опытного министра. – Мой император, царь Павел сколь угодно может отрицать свое причастие к военным действиям во владениях шаха, но наши источники в диване Блистательной Порты прямо говорят об обратном. Южное побережье Каспийского моря подверглось столь опустошительному нашествию, что его последствия сравнимы по ущербу с полчищами саранчи. Последняя, правда, не имеет привычки грабить дворцы и богатые дома, унося с собой все, что кажется более-менее ценным.

– Эти варвары уводят людей в рабство?

– Нет, мой император, оно запрещено русскими законами. Но пойманных англичан обязательно вешают.

– За что?

– Обычно за шею, – пожал плечами Талейран.

Слова министра заставили Наполеона задуматься. Неужели царь Павел поверил в тот давний прожект индийского похода и начал самостоятельно действовать в этом направлении? Но как же не вовремя! Русские войска нужны сейчас в Европе, чтобы одним своим присутствием держать в напряжении невесть что возомнивших о себе австрийцев.

– Те еще твари! – вслух произнес император. Покатал на языке сочное русское слово и повторил: – Австрийские твари!

Талейран, не меньше Наполеона общавшийся с фельдмаршалом Кутузовым, согласился:

– Austrijsku mamu ipati-kolotiti.

– Не так эмоционально! – одернул министра император. – Не будем плевать в колодец!

Да, нужно признать правоту Его Величества: Габсбурги хоть и вырождаются, но кое на что они еще пригодятся. Великой Французской империи требуется наследник престола, а Жозефина, при всех ее достоинствах, бесплодна. Оставалась надежда на божественное вмешательство и помощь любвеобильного русского фельдмаршала, наставившего рога половине парижского высшего света, но, увы, чуда не произошло.

Теперь предстоит долгая процедура развода, нудная дипломатическая переписка с Венским двором… Найдется у них брюхо, способное выносить маленького императреныша? Пусть кривая и рябая, хоть горбатая, но та, что сможет родить сына. Ради обеспечения будущего империи можно и козу в постель затащить…

И еще, что немаловажно, родство с одной из старейших монархий Европы придаст короне дополнительный блеск, а трону – определенную устойчивость. Это станет подтверждением законности императорского титула, до сей поры признаваемого только Баварией, Оттоманской Портой и Россией. Причем последней – со значительными оговорками и только после выплаты так называемого «безвозвратного коронационного займа». Таким изящным выражением русский царь Павел Петрович назвал чудовищную по размеру взятку. Лицемер…

Но что же он в самом деле задумал в Персии? Северный медведь хитер и коварен, любое его действие имеет второй, третий, а то и пятый смысл, в толковании которых были бы бессильны знаменитые халдейские мудрецы, живи они сейчас. Павел чихнет, а половина Европы ломает голову над значением этого чиха, потому как ждать от России чего-то однозначного давно не приходится. А уж жаден настолько безмерно, что пресловутые итальянские банкиры плачут от зависти. Кстати, они недавно признали недействительными сделанные покойной императрицей Екатериной многомиллионные долги. Как это удалось? Сия тайна покрыта мраком, известно только о посещении фельдмаршалом Кутузовым крупнейших банкирских домов Генуи, Турина и Венеции.

Впрочем, если знать о способности русского пройдохи выпросить у покойника закрывающие глаза монетки… Причем покойник сделает это добровольно и с радостью, заверив потом дарственную у нотариуса.

– Талейран!

– Да, мой император? – Министр склонился перед изволившим прервать размышления императором.

– Мне необходимо встретиться с царем Павлом Петровичем.

– Это невозможно!

– Невозможно? Такого слова не существует, господин Талейран.

– Но мой император, русский царь неоднократно заявлял о своем намерении никогда не покидать страну, делая единственное исключение. Боюсь, сир, оно вам не понравится.

– Предоставьте мне самому решать, понравится что-то или нет. Так что за исключение?

– Павел Петрович сказал, будто бы пересечет границу только для того, чтобы полюбоваться на русские знамена над захваченными вражескими столицами.

– Он имел в виду Париж?

– Вот этого не знаю, но давайте не будем искушать судьбу и будить лихо…

– Разумно.

Наполеон вскочил с кресла и нервно прошелся по кабинету. Мысль о скачущих по парижским улицам или стоящих биваком в Булонском лесу страшных казаках его взволновала и потрясла до глубины души.

– Безвыходных положений не бывает, Талейран!

– В таком случае нам придется ехать самим.

– Зимой?

– Когда завершится дипломатическая переписка и подготовка к визиту, уже наступит весна.

– Это у нас. А в России?

– Я немедленно отправлюсь в русское посольство к фельдмаршалу Кутузову и все выясню.

– Разве он приехал опять?

– Вчера вечером, Ваше Величество.

– И не сделал визит вежливости?

– Он был занят.

– Чем же, если не секрет? Опять дела амурные?

– На этот раз вы не угадали, мой император. Фельдмаршал Кутузов убивал на дуэли ваших гвардейских офицеров.

– Всех?

– Нет, только троих.

– А я уж было подумал… Больше не пугайте так меня, господин министр. Идите же, скорее. Да, и позовите ко мне Коленкура.

Талейран помрачнел:

– Увы, это невозможно.

– Нет такого слова при дворе императора всех французов!

– Боюсь расстроить, Ваше Величество, но бедолага оказался третьим, кого русский людоед съел сегодня за завтраком.

– Mеrdе!

Министр ушел, а император долго еще сетовал на недостаточное количество бранных слов во французском и корсиканском наречиях, то и дело переходя на язык одного далекого государства, о котором сейчас только и слышно. Воистину, последние времена наступают.

В русском посольстве министру повезло, и он смог застать фельдмаршала на месте. Император, доведись ему присутствовать при встрече, был бы весьма удивлен дружескому тону разговора, казалось, на первый взгляд, непримиримых политических противников.

– Скажите, Мишель, вы поставили перед собой задачу уничтожить всю французскую армию в одиночку?

– Эти сами напросились, Шарль! Неужели вы тоже принимаете меня за кровожадного монстра?

– В какой-то степени, – не стал кривить душой Талейран.

– Бросьте. – Михаил Илларионович закончил полировать шпагу и со стуком задвинул оружие в ножны. – Хотите выпить настоящих русских медов?

– Медов? В Шотландии мне приходилось слышать удивительную легенду о таинственном вересковом меде, целебные свойства которого заставляли подниматься безнадежно больных, а старики приобретали ясность ума и вторую молодость. Это он?

– Вересковый? – Кутузов скривился, будто хлебнул уксусу. – Не смешите, Шарль! Те голодранцы в стремлении подражать великому искусству варения меда готовили слабое подобие, пародию, можно сказать. Попробуйте и убедитесь!

Француз взял предложенный кубок с некоторой настороженностью. Сам запах пьянит и будоражит, горячит кровь в жилах, а вкус…

– Это божественно, Мишель!

– Тогда повторим?

Повторили, и фельдмаршал тут же заговорил о делах:

– Ваш пенсион за прошедшие месяцы, друг мой. – На стол лег туго набитый, объемистый замшевый мешочек. – Будем пересчитывать?

– Ну что вы, благородные люди должны доверять друг другу! – с легкой иронией ответил министр, пряча тяжелый кошель во внутренний карман камзола. – Могу ли я предполагать дальнейшее… э-э-э… сотрудничество?

– Всенепременно! – Неизвестно откуда появился еще один мешочек, брат-близнец первого. – Мой друг, в таком виде вы похожи на одногрудую амазонку! Позволите восстановить гармонию?

– Так трогательно, – расчувствовался француз и постарался выжать слезу. Но, забирая очередной подарок, позволил себе заметить: – Меня не покидает ощущение, Мишель, что на каждый вложенный сантим вы намерены получить не менее пяти рублей чистой прибыли.

– Разве друзья забивают себе голову подобными мелочами, Шарль? – оскорбился фельдмаршал. – Но вы ведь приехали по какому-то делу?

– Э-э-э… – Талейран лихорадочно искал способы исправить допущенную ошибку. – Скажите, а господин Фуше часто бывает в этом кабинете?

Михаил Илларионович построжел, став похожим на мраморное изваяние:

– Мне кажется, что привычки министра полиции являются его личным делом и не могут служить предметом публичного обсуждения. Давайте вернемся к нашим баранам… Вы явились по поручению своего императора?

Талейран предпочел не заметить небрежно завуалированное оскорбление:

– Совершенно верно! Его Величество желает знать, что у вас происходит в Персии.

– У нас или в Персии? Друг мой, старайтесь изъясняться точнее.

– А-а-а…

– Ах, вот вы о чем! Можете передать императору, что в данный момент Россия не ведет никаких войн, а все происходящее на ее южных границах и за их пределами – не более чем инициатива частных лиц.

– Но говорят о полноценных боевых действиях со штурмом городов и применением тяжелой осадной артиллерии.

– Кто говорит, англичане и турки? Первые лгут от природной ненависти к Франции и России, а вторые могут искренне заблуждаться.

– И тем не менее мой император хотел бы лично посетить Санкт-Петербург, чтобы в беседе с Его Императорским Величеством Павлом Петровичем обсудить сложившуюся ситуацию, а также договориться о перспективах совместной политики касательно Европы.

– Так пусть приезжает, какие проблемы? – Тут лицо Кутузова приобрело странное выражение. – Но почему в Санкт-Петербург? Великий Наполеон должен непременно увидеть Москву! Сердце России и все такое… Ну, вы понимаете? Вид на город с Воробьевых гор, прогулки по Кремлю, пожары… Пардон, я хотел сказать, иллюминация с фейерверками. Сегодня же отправлю депешу! Нет, поеду сам, подготовку таких грандиозных событий нельзя пускать на самотек или доверить дилетантам!

Министр решил не мешать сборам и поспешил откланяться, но на выходе из посольства был перехвачен адъютантом фельдмаршала капитаном Сергеем Викторовичем Акимовым:

– Позвольте бесплатный совет, месье?

Искусство дипломатии учит не упускать из виду любую, пусть даже незначительную мелочь, поэтому Талейран с готовностью кивнул:

– Премного меня обяжете.

– Знаете, месье… У нас хотя и просвещенная страна, но некоторые азиатские обычаи удивительно живучи. Отголоски былого варварства, что поделать… И один из таких обычаев – любовь к богатым подаркам.

– Богатым в каких пределах? – деловито осведомился француз.

– Чаще всего – за любыми пределами.

Министр уехал в глубокой задумчивости…

Глава 11

Санкт-Петербург. Михайловский замок. 24 декабря 1802 г.

Вот незаметно и Рождественский сочельник подошел. Так не успеешь оглянуться, а вся жизнь куда-то… Вроде была, и нет ее. Работа, работа и еще раз работа. Как проклятый, ей-богу! Даже сегодня, когда все приличные люди идут в церковь, а потом садятся у елки за праздничным столом, я склонился над картой, и всю ночь в окошке не погаснет свет. Трубку завести себе, что ли?

Стоп-стоп-стоп, не в ту сторону вас потянуло, дорогой Павел Петрович. Не будет никаких бдений до утра – скоро распахнется дверь, и рассерженная Мария Федоровна с порога заявит, что семейный праздник есть дело святое, что дети ожидают очередного чуда и единственный раз в году можно позабыть о государственных заботах. Кажется, императрица заучила эту речь наизусть, потому как, выслушивая ее каждую неделю, не нахожу отличий от первоначального текста. Но супруга права – на делах не свет клином сошелся, а усталой душе требуется отдых.

Все равно виновники персидского переполоха застряли в Нижнем Новгороде и раньше Крещения в Петербурге не появятся, а об остальных мелких новостях доложит Бенкендорф. Или решит рабочим порядком, спихнув на канцлера. Да, точно, пусть канцлер и отдувается, а я не намерен как раб на галерах без выходных ишачить. Разве что подвести краткие итоги уходящего года? Пожалуй…

Вроде год получился относительно спокойным и мирным. Послал бы Господь пару таких лет, и мы окончательно встанем на ноги. Нет, богато жить пока не получится, но люди вздохнут чуточку свободнее. Парадокс: закручиваю гайки туго-натуго, а дышать становится легче. Может, это из-за того, что под удар попадают дармоеды и захребетники? Не слышал хоть об одном разорившемся в результате моих реформ промышленнике или купце. Торговцев щепетильным товаром, вроде модных табакерок и перьев страуса, во внимание не принимаем – они сами виноваты. Новая экономическая политика подразумевает постепенный отказ от импортных товаров, и кельнская вода не входит в список жизненно необходимых предметов. Мыться нужно чаще, господа!

Ладно, поехали дальше, на очереди крепостное право. Настоящий большевик и на царском троне останется настоящим большевиком, поэтому по мере скромных сил стараюсь с ним бороться. Не с троном, разумеется, а с крепостным правом. Недавно по России прокатилась эпидемия самоубийств – лишенные средств к существованию бездельники стрелялись из пистолетов, вешались, топились, травились ядами… Идиоты, да в армии возможность прилично умереть предлагается за весьма достойное жалованье. Что бы не послужить? Нет, не хотят.

Избавившись таким образом от дураков, сельское хозяйство значительно оздоровилось и испытало некоторый подъем. Какой именно, сам не скажу, так как в сем вопросе ни уха ни рыла, но Мишка Варзин опытным крестьянским взглядом видит неплохие перспективы и дает хороший прогноз на пару ближайших лет.

Армия. Тут тоже все сдвинулось с мертвой точки и движется в нужном направлении. Несколько полков и одна дивизия обмундированы и вооружены по новому образцу, и если достанет средств, то дойдет очередь и до остальных. Тут многое завязано на Кулибина и его программу индустриализации, им самим называемой механизацией промышленности. А уж денег жрет детище Ивана Петровича… Бездонная бочка! Плюс расходы на фабрично-заводские училища. Пока обходимся привлечением к военному производству грамотных солдат под руководством офицеров – тут еще свежи предания о Петре Великом, не гнушавшемся топор в руки взять и у токарного станка постоять, так что не ропщут. Два дня, подавая пример, я сам отработал на клепке орудийных лафетов. Ничего, не переломился.

Проведенная силами МГБ операция «Синяя тревога» принесла в клювике двести шестнадцать смертных приговоров, около десяти тысяч работников на казенные стройки. И внушительную сумму в сто восемьдесят два миллиона рублей золотом. После продажи конфискованного имущества она должна удвоиться как минимум. И никаких угрызений совести не наблюдаю – сон хороший и на аппетит не жалуюсь. Лес рубят – щепки летят. Или я это уже говорил?

Звон колокольчика – дежурный офицер в приемной дважды дергает за шнурок, извещая о приходе императрицы. Вообще-то она обычно появляется через свои покои, благо есть общая дверь, но сегодня все торжественно, празднично и официально.

– Павел, семейный праздник есть дело святое…

– Дорогая, – перебиваю патетический монолог в самом начале, – я уже иду.

– Все давно собрались и ждут только тебя.

Мария Федоровна слегка ошибается, говоря о всех. Ждет она сама и наши младшие – Николай с Михаилом. Остальные почитают себя достаточно взрослыми и самостоятельными, улизнув встречать Рождество со сверстниками.

– Павел, не пререкайся!

Со стороны наверняка смотрится забавно: конвоируемый супругой император идет впереди, а та бдительно сторожит, справедливо опасаясь, что всегда найдется сволочь с известиями о срочных и неотложных делах.

Пришли. Свечи на елке горят, накрытый стол, но детей трое. Откуда лишний?

– Дорогой, – Мария Федоровна немного смущена, – я подумала, что в рождественскую ночь мы просто обязаны накормить голодного сиротку. Вышла на улицу и…

Угу, если под улицей подразумевается внутренний двор Михайловского замка, а под оголодавшим сиротинушкой – сержант в мундире гусарского полка особого назначения, то все правильно.

– Устав забыл, отрок?

– Третьего Особого Гусарского полку сержант Нечихаев!

– Сиди уж. Помню я тебя, чай сам награду вручал. Но о дисциплине помни.

– Так точно, Ваше Императорское Величество! – орет Нечихаев, вызвав восхищенные взгляды Кольки и Мишки.

– Оглушил, вояка бравый. В наказание получишь самую большую ложку. Мороженое любишь?

– Люблю, государь, только не пробовал ни разу, – признался сержант.

– В таком случае обрати внимание вон на то ведерко, обложенное льдом. Ну что, в атаку, господа гусары?

– Ура!

К великой радости детворы официальная часть ужина оказалась скомкана и позабыта. Они не замечали сердитых взглядов матери – отец, в кои-то веки разрешивший начать со сладкого, в данный момент был куда как главнее.

Вкусив хлеба насущного, народ возжаждал зрелищ:

– Папенька, расскажи сказку!

– Про Колобка!

Хм, вот про Колобка не буду. Вообще эта сказка ходила в нескольких вариантах, отличавшихся лишь размерами разрушений, причиненных главным героем проклятой Англии. А вот версия для взрослых, напечатанная тайно неизвестным дельцом, разнилась существенно. Там Лондон сгорел в адском пламени, а беднягу короля использовали содомским способом его же подданные. Срамота, одним словом… Я даже от гонорара отказался, оставив на память десяток авторских экземпляров.

– А песню хотите?

– Хотим! А какую?

– Про елочку.

– Страшную… – уточнил младший сын.

– Елочки страшными не бывают.

– А песенка страшная?

– Добрая.

– Тогда можно.

Незатейливую мелодию Мария Федоровна заучила неделю назад, а слова я хорошо помнил:

В лесу родилась елочка,

В лесу она росла,

Зимой и летом стройная,

Зеленая была.

Метель ей пела песенки:

– Спи, елочка, бай-бай!

Мороз снежком укутывал:

– Смотри, не замерзай.

А теперь пойдет чистая импровизация.

Но в лес пробрались злобные

Английские стрелки.

Оставили от елочек

Лишь щепки да пеньки.

В детских глазах испуг. Переживают, и это правильно.

Но на защиту елочек

Поднялся весь народ

И подлым англичанишкам

Дал полный укорот.

Чу! В чаще ружья кашляют

И пушечки палят,

Проклятых англичанишек

Чихвостят егеря.

Вот вороги развешаны

На веточках висят,

А елочку зеленую

К нам в дом принес солдат.

И елочка нарядная

На праздник к нам пришла

И много-много радости

Детишкам принесла.

Смолк рояль, и в зале наступила тишина. Цесаревич Николай, с уважением посмотрев на зеленую лесную красавицу, негромко произнес:

– Так вот ты какая, оказывается.

Мария Федоровна, не слышавшая слов песни до сего момента, с подозрением прищурилась:

– Павел, это твое сочинение?

– Душа моя, ну как ты могла такое подумать? Песня народная, и я совершенно не притязаю на чужую славу. Своей хватает, однако.

– Точно-точно?

– Да чтоб прямо на этом месте провалиться!

Императрица посмотрела под ноги, словно ожидая немедленного исполнения обещания. Никто не проваливался.

– Но против опубликования в газетах возражать не будешь?

Супруга в ненависти ко всему английскому порою переступает грань разумного и готова говорить об этом даже сегодня ночью.

– Да сколько угодно, пусть печатают.

Удовлетворенно кивает. Кажется, она стала русской более меня самого. Однако и у этого есть свои плюсы: введенные Марией Федоровной в моду старинные фасоны благородно сказались на облике и благонравии высшего света. Почему столь странное сочетание? Все объясняется просто: выглядевшие в немецких или французских платьях страшными толстухами в новом наряде женщины превращались в сдобных особ, а сарафан лишь подчеркивал приятную дородность фигуры. Метаморфозы… Известные безудержной блудливостью дамы приобретали вид невинных дев, и подступиться к таким с недвусмысленными предложениями стало чревато расцарапанной в кровь мордой. Примеров тому немало.

Где-то через час, заполненный игрой в фанты, томной итальянской арией в исполнении императрицы и показательной рубкой свечей с канделябров сержантом Нечихаевым, Мария Федоровна спохватилась:

– Боже мой, детям давно пора спать!

Пожалуй, я поторопился с определением степени русскости. Нет пока в ней должной широты души и слишком глубоко въелась немецкая любовь к излишнему порядку. Глядя на погрустневшие мальчишечьи лица, решительно возразил:

– Команды «отбой» сегодня не будет!

– Ура! – В интонациях все равно чувствуется неуверенность. – Ура?

– Гип-гип ура! Хочу кататься на коньках!

– Павел! – возмущается супруга.

– Царь я или не царь? – Хорошее настроение захлестывает с головой, и тянет подурачиться. – Ну, что молчим?

– Царь! – подтверждает Николай.

– Царь-батюшка, – соглашается с ним Михаил.

– Императорское Величество! – поправляет обоих Нечихаев.

– Вот! – победно смотрю на Марию Федоровну. – А потому самодержавной монаршей властью объявляю сегодняшнюю ночь волшебной, с исполнением заветных желаний.

– Ура! – опять кричат дети.

Глаза императрицы вспыхивают загадочными многообещающими огоньками, и я спешу поправиться:

– А кое для кого все заветное откладывается на утро!

– И утром я найду под елкой настоящий пистолет?

– И шпагу?

Кажется, сыновья восприняли обещание перенести часть волшебства на потом слишком буквально. Ладно хоть не попросили чего-то несбыточного – оружие в нынешнее время для детей не игрушка, а часть жизни, причем немаловажная. Не забыть бы только спрятать подальше расписных деревянных лошадок на колесиках… Обидятся.

– Все на каток! Где мои царские коньки?

…Появление императорской семьи на льду Фонтанки вызвало некоторый интерес, переходящий в нездоровое оживление. Зачем? Не люблю суеты и с удовольствием остался бы инкогнито. Но нет, постоянно забываю о двух взводах охраны, которые и мешают сохранить тайну.

Так, а это что? Пустое, сделаем вид, что не заметили полуштоф, выпавший из-под полы енотовой шубы прилично одетого господина. Водка вовсе не под запретом, как уверяют некоторые недобросовестные недоброжелатели, просто очищенная с казенных заводов отнесена к предметам роскоши и облагается чудовищным налогом. Этот тип или на самом деле богат, или получил взятку бутылкой. Пусть его… В такую ночь мелкие грехи прощаются.

Коньки мы принесли с собой – удивительно, но они нашлись в кладовых Михайловского замка, причем и не искали долго. Попросил, и принесли. Поначалу боялся ступать на лед. Сколько не катался? Но оказалось не так страшно, как думалось. На велосипеде точно так – один раз научился, и на всю оставшуюся жизнь. Кто говорит, будто велосипеды еще не изобретены? Неправда ваша, прошлым летом видел нечто подобное не то в Ярославле, не то в Рыбинске. Сам на громадное деревянное чудовище залезать не стал, но люди ездили без трагических последствий.

Фонтанка освещена горящими в больших железных жаровнях кострами, а на чугунной ограде набережной неизвестный эстетствующий благодетель развесил разноцветные фонарики. И все это сверху украшено крупными звездами неожиданно ясной ночи.

– Лови! – Игриво шлепаю императрицу по… хм… будем считать, что безадресно шлепаю, и бросаюсь прочь. – Догоняй!

Дети с визгом возглавляют погоню, но Мария Федоровна на провокацию не поддается – чуть поддерживая рукой длинный подол, она катится неторопливо, как и подобает царственной особе. Это я, в бекеше с мерлушковой выпушкой и сбитой набекрень мохнатой папахе, больше похож не на императора, а на сбежавшего от строгого присмотра семинариста. В неверном свете возраст точно не разглядеть, а росточком не вышел, чего уж скрывать.

А где мои загонщики, отстали? Ну, правильно, куда им угнаться за опытным конькобежцем. Но вместо них откуда-то слева выныривают две подозрительные личности. Ой, зарвался ты, твое бестолковое величество, покушение не впрок пошло? Сейчас сунут нож под ребра…

– Сударь, не желаете ли выпить с приличными людьми? – Личности пьяны до изумления и покушаются лишь на мою трезвость.

– Водку?

– Как можно? – удивляется первый, удерживающий себя на коньках с помощью роскошной трости с набалдашником из слоновой кости. – На честные капиталы водку пить зазорно, а воровать совесть не позволяет.

Второй если и потрезвее, то самую малость. Он заговорщицки подмигивает:

– Мы с братом на заводике нефть перегоняем для нужд военного ведомства, а уж сообразить сделать из дешевого лафиту что-то более-менее приличное… Вам, сударь, это любой аптекарский ученик изготовит, а уж нам, образованным промышленникам, сам Бог велел.

– Не поминайте всуе.

– Да, вы правы, – согласился первый и достал из кармана запростецкого овчинного тулупчика бутылку. – Позвольте представиться – Модест Иванович Кручинин. А это мой брат – Амнеподист Петрович Вершинин.

– А-а-а…

– Мы двоюродные, – успокоил нефтезаводчик. – С кем имеем честь?

– Романов, – в свою очередь, пришлось представиться мне. – Павел Петрович. Я, так сказать, по государственной части…

– Вот как? – восхитился Модест Иванович. – И государя-императора тоже так зовут.

За спиной захрустел лед под коньками – кто-то на большой скорости остановился с разворотом, обдав нас веером брызнувшей снежной пыли, и очень знакомый голос произнес:

– Боюсь вас огорчить, господа, но это и есть Его Императорское Величество.

Странная тишина, нарушенная стуком выпавшего из рук штофа. Я повернулся к подъехавшему так неожиданно Бенкендорфу:

– Александр Христофорович, вам не стыдно перед людьми за испорченный праздник?

Этого не спутаешь ни с кем: небрежно наброшенная на плечи шинель не скрывает ни мундира с орденами, ни пистолетов в поясных кобурах.

– Я им сочувствую, государь. Прикажете арестовать для полноты картины?

– Зачем? – Смерил разом протрезвевших братьев оценивающим взглядом. – Лучше пригласите их ко мне для беседы. Ну, скажем так, послезавтра. Господ образованных промышленников устроит такая дата?

– Не нужно приглашать, Ваше Императорское Величество, мы сами придем, – за обоих ответил Амнеподист Петрович. По всему видно, что от падения на колени его удерживают лишь опасения более не подняться. – Прямо с утра и придем!

– К обеду. – Надо поправить, а то и в самом деле припрутся ни свет ни заря. – И доложитесь у дежурного офицера. А теперь не смею больше задерживать, господа!

– Придут? – с сомнением спросил Александр Христофорович, глядя в спину удаляющимся нефтепромышленникам.

– Думаю, явятся обязательно. Знаете, мне они показались вполне приличными и честными людьми.

– Каспийские промыслы? – догадался Бенкендорф.

– Именно. Сейчас, когда наши южные границы несколько… хм… отодвинулись, настала самая пора вплотную заняться разработками. Промышленность растет, и крайне нерегулярные поставки нефти не обеспечивают… не обеспечивают… вообще ничего не обеспечивают!

Бум! Что-то стремительное, мягкое и мелкое ткнулось в поясницу. Еще один удар, и в то же самое место. Они тормозить когда-нибудь научатся?

– Там Кутузов! – сообщил запыхавшийся Николай.

– Михайло Илларионович! – подтвердил Михаил.

Сержант Нечихаев, умеющий останавливаться самостоятельно, опять поправил обоих:

– Его Высокопревосходительство фельдмаршал Голенищев-Кутузов испрашивают незамедлительной аудиенции.

– Он разве не в Париже?

– Никак нет, Ваше Императорское Величество, сидит в возке на набережной.

Принесла нелегкая… Что за срочные дела образовались, требующие покинуть Францию и явиться в Санкт-Петербург? Война с Бонапартом? Да пошел он к черту! Пусть втроем идут – сам Наполеон, Мишка Варзин и Михаил Илларионович. Последние – двумя разумами, но в одном лице, но все равно – к чертям собачьим! В рождественскую ночь хочется почувствовать себя человеком, а не императором!

* * *

Фельдмаршал прорвался ко мне ближе к вечеру, на традиционном балу, даваемом скорее из обязанности, чем для собственного удовольствия. Я скрывался в курительной комнате от назойливых поклонниц, требовавших исполнения новых песен или стихов, вот там Мишка и подловил, начав с упреков. Точно Варзин, потому что Михаил Илларионович Кутузов не обращается к царю на «ты» и по имени.

– Паша, имей совесть, а? Тут ночей не спишь, делая по сотне с лишним верст в сутки, а он принимать не желает и рожу воротит. Это друг называется? Не ожидал, честное слово.

– А на каторгу не хочешь за оскорбление величества?

– Нет, не хочу.

– Тогда в морду. Ты бы еще в спальню ко мне приперся. Дружба дружбой, но столь далеко она не простирается.

Михаил Илларионович улыбнулся каким-то своим мыслям, но далее продолжил предельно серьезно:

– Наполеон собирается в Россию.

– Он очумел? Кто же кроме нас с тобой зимой воюет? Какими силами?

– В одиночку.

– Не понял…

– В гости напрашивается, по душам поговорить хочет.

– А ты?

– А что я? В Москву пригласил.

– В Москву? Шутник… жестокий шутник, однако. Жаль, этой шутки оценить некому.

– Но ты-то оценил?

– Ладно, пусть приезжает. Надеюсь, ключи от города на подушечке не обещал?

Документ

«В российской историографии красной нитью проходит определение политики Ирана и Турции на Кавказе как колониальной и подчеркивается негативная роль этой политики для всего региона. В свою очередь, раскрывается прогрессивная роль России в судьбах народов Кавказа.

Зарубежная историография представляет в своей основе иные отзывы по поводу проводимой Россией восточной политики в конце XVIII – нач. ХIХ в. и о той роли, которую сыграла Россия в судьбах народов Кавказа в последующем.

Иранская историография, оставляя в тени политику Каджаров, на первый план выдвигает трактовку политики России на Кавказе как экспансионистской. Более того, иранские исследователи, такие как Али Акбар Бина, Бамдад Мехди, Гасели Абу-л-Фазл и др., считали, что Россия на Кавказе посягнула на территорию Ирана, выступив против их вассалов. Вступление Ирана в войну с Россией трактуется как война за объединение иранских земель в Закавказье.

Этой же позиции придерживаются и представители английской историографии. Среди них: С. Керзон, Р. Ватсон, П. Сайке, М. Аткин, А. Ламбтон и др. Политика Англии в отношении Ирана здесь трактуется как покровительственная и миролюбивая. Политика же в регионе Кавказа со стороны России представлена захватнической, а присоединение Грузии – политическим вызовом России Ирану. По мнению М. Аткина, русская экспансия на Кавказе была результатом скорее случая, чем реализацией намеченного Россией стратегического плана. Жертвами же оказались среди соперничающих держав (России, Ирана, Англии, Франции) жители пограничной полосы, которые пытались найти некоторый баланс между нереальностью сохранения независимости и необходимостью бороться с могущественными внешними силами.

Таким образом, в работах иностранных авторов представлены иные позиции и оценки восточной политики России, событий, происходивших на Кавказе, и влияние (в основном рассматривающееся как позитивное) собственных стран (в частности, Ирана, Англии и Франции) на военно-политические процессы в этом регионе. Однако для всестороннего освещения изучаемых нами вопросов зарубежные исследования имеют свое немаловажное научное значение».

Нурдуева С. Г. Осенняя русско-иранская война 1802 года. Издательство Манташева в Баку, 1924 г.

Глава 12

Денис Давыдов угрюмо смотрел на утонувшие в сугробах верстовые столбы и бережно баюкал висевшую на перевязи руку – порубленная кривым персидским шамширом, она до сих пор не заживала и постоянно напоминала о себе ноющей болью. Как бы антонов огонь не случился!

– Тревожно мне что-то, Александр Федорович.

– А что так?

– Боязно государю на глаза появиться.

Беляков хмыкнул, погладил свежий шрам, пересекающий левую щеку и прячущийся в бороде, но ничего не ответил. И самого терзают подобные мысли: послали делать дело, а они на полпути его бросили, ввязавшись черт знает во что. Захотелось непременно поймать и примерно наказать сбежавшего обидчика, вот и кинулись в погоню, наплевав на все. Месть сладка, а праведная – сладка вдвойне. Но затягивает не хуже зелена вина, заканчиваясь жутким похмельем под названием совесть.

Но кто же знал, что все так закрутится? Эх, не будем кривить душой – знал. Ясно стало ровно в тот момент, когда изъятые для пополнения экипажа канонерки офицеры астраханского гарнизона явились на пароход в сопровождении солдат. Понятно, что их благородиям без денщиков обходиться тяжко, но зачем по пяти человек на каждого? Тем более если сами временно определены в рядовые…

Впрочем, откровенное желание и тех и других поправить финансовое положение набегом понятно и простительно. До провинциальных городов запущенная государем военная реформа толком не дошла, и денежное довольствие оставляло желать лучшего, а тут возможность порадеть за Отечество и общество одновременно…

Полковник Суровицкий, провожая добровольцев, несколько раз напоминал:

– Господа, прошу обратить внимание на добротное сукно для мундиров и на кожи, а также железо и свинец, буде таковые попадутся под руку. Да вы сами знаете наши нужды! Но на всякий случай возьмите список…

– Все в счет общей доли в добыче. – Присутствовавший при том разговоре Беляков поспешил расставить точки над «i». – Любая вещь стоимостью выше рубля поступает в походную казну и подлежит разделу только после окончания экспедиции.

– Разумно, Александр Федорович, – согласился Суровицкий.

– Да, – кивнул министр. – И чтоб никаких баб-с! Найду – утоплю лично! Обоих!

– А если по обоюдному согласию? Помните государево стихотворение?

– Которое?

Полковник взглядом показал на книгу, лежащую на краю стола, и с чувством продекламировал:

Я спросил сегодня у менялы,

Что дает за полтумана по рублю,

Как сказать мне для прекрасной Лалы

По-персидски нежное «люблю»?

Я спросил сегодня у менялы

Легче ветра, тише Ванских струй,

Как назвать мне для прекрасной Лалы

Слово ласковое «поцелуй»?

– Его Императорское Величество может разговаривать с менялами о чем угодно, хоть о влиянии соловьиного пения на надои в Херсонской губернии, нам же сие непозволительно.

Впоследствии никто и никогда не привлекал менял в качестве толмачей при объяснении с женщинами. Но особым шиком у солдат и офицеров стало не просто изъять деньги из лавок бедняг, а заставить громко прокричать на главной площади признание в любви к верблюдицам и ослицам. На персидском языке, разумеется.

Примкнувшие казаки из Войска Донского, неизвестным образом узнавшие о начале похода, были менее разговорчивы и после допроса и реквизиций милосердно перерезали глотки допрашиваемым, не выставляя тех на всеобщее посмешище.

– Воспоминания одолели, Александр Федорович? – Едущий в тех же самых санях полковник Тучков легонько ткнул министра локтем в бок. – Оставьте это неблагодарное занятие.

Гвардейцу вольно зубы скалить, он-то поставленную задачу выполнил пусть не в срок, но точно, и может не беспокоиться за свою дальнейшую судьбу. А что ждет Белякова? В каторгу и тюрьму не верилось, но все равно какая-то неуютность чувствуется. Обошлось бы снятием с министров, и то ладно…

Александр Андреевич не унимался:

– А помните, как мы того гуся жарили?

– Гуссейна, господин полковник, – поправил лейтенант Давыдов.

– Нет, Денис Васильевич, того вы вместе с дворцом зажигательными ракетами спалили, а я про того гуся, что в саду под красное вино употребляли.

– Это павлины.

– Да? – удивился Тучков. – То-то вкус подозрительным показался.

– Надобно было пить во время еды, а не до нее или вместо, – не удержался от укора министр. – Куда павлиньи перья потом дели, тоже забыли?

– Э-э-э… – Полковник задумался и через минуту смущенно признался: – Запамятовал, господа. Но пусть это останется между нами, хорошо?

– Забывчивость или…

– Или.

– Договорились, Александр Андреевич, – согласился Беляков и опять отдался во власть воспоминаний.

Упомянутый полковником случай с павлинами произошел в Баку, куда батальон Красной гвардии подоспел в разгар уличных боев. Громко сказано, конечно, про бои… Немногочисленные защитники города не смогли организовать полноценную оборону, ограничившись отдельными очагами сопротивления. Таковые преимущественно образовывались вокруг дворцов и домов богатых горожан, что в определенной степени создавало трудности. Мало приятного копаться в дымящихся развалинах, да и укромные места хранения самого ценного лучше всего узнавать у пока еще живых пленников. А терять людей в бессмысленных лобовых атаках…

Вот в те поры Александр Федорович и отдал приказ, укрепивший во мнении местных жителей кровожадную славу Беляк-шайтана, а среди собственного воинства – репутацию до невозможности мягкого, но весьма дальновидного человека. Через казаков, владеющих местным наречием, он объявил о запрете на ведение боевых действий в бедных кварталах, а буде найдутся добровольцы, готовые присоединиться к экспедиции, то таковым препонов не чинить и полагающуюся часть добычи выделить в полной мере и без проволочек. Но исключительно после полного взятия города.

Кто откажется почти безнаказанно пограбить, особенно если до последнего момента сам не чаял остаться в живых? По всеобщему убеждению, русские войска непременно уйдут, как уходили два раза за последние сто лет, а обиженные соседи останутся. Так что погромы и изъятие неправедно нажитого сопровождалось беспримерной резней с громадными потерями для всех сторон. Казаков и гвардейцев Беляков предусмотрительно расположил в стороне.

Трое суток продолжались бесчинства, а потом министр преподал опьяненной кровью толпе показательный урок: резиденция местного правителя Гуссейна Кули подверглась обстрелу зажигательными ракетами. Работали две установки разом в течение часа, после чего было объявлено о размере справедливой доли. Огорчение населения компенсировали обещанием ходатайствовать перед императором Павлом Петровичем о присоединении новых земель к России и клятвой добиться снижения податей вполовину и сроком на пять лет.

Павлины появились значительно позже, лишь после приведения в должный порядок финансовой отчетности, до которой бывший купец оказался весьма охочим, и отправки добычи в Астрахань.

Лейтенанта Давыдова, опечаленного вынужденным убытием с театра военных действий, министр успокаивал:

– Денис Васильевич, вы всего лишь туда и обратно!

– Ага, а тем временем…

– Не беспокойтесь, и на ваш век подвигов хватит.

По возвращении канонерки и настала очередь павлинов.

На санях, следующих вторыми, происходил более веселый разговор: передавалась из рук в руки оплетенная бутыль с красным кахетинским вином, была разложена прихваченная в дорогу немудреная закуска, а задорному смеху завидовала половина лошадей растянувшегося на целую версту обоза. Капитан Толстой и старший лейтенант Лопухин наперебой просвещали нового батальонного хирурга в интимные подробности будущей офицерской жизни. Недавний артиллерист на канонерской лодке, Антипенков ныне пребывал в неопределенном, но явно превышающем сержантский чине и в долгу не оставался, сопровождая получаемые советы собственными комментариями.

– Запомните, Филипп Филиппович, – вдохновенно вещал Федор. – Благородные дамы требуют более тонкого обращения, чем самая сложная механика. Представляете, даже от запаха портянок некоторые падают в обморок. И вот, кажется, сама судьба позволяет воспользоваться моментом и… но не тут-то было! Открывают глаза в самый последний момент, а в них…

– Укор, что не поторопился?

– Хуже.

– Что может быть хуже обманутых женских ожиданий?

– Там требование непременно жениться!

– Ага, а женатому, стало быть, менять портянки не обязательно?

Лопухин, только что приложившийся к бутыли, поперхнулся вином и надолго закашлялся. С трудом отдышавшись, он пояснил:

– Для мужчины желательно пахнуть табаком, порохом и деньгами, кавалеристам простителен легкий аромат конского пота, но никак не должно вонять козлом.

На этот раз Антипенков не поддержал веселья:

– Как все сложно у благородного сословия… Нижним чинам достаточно почаще ходить в баню. Кстати, господа, как вам показался хамам?

– Весьма и весьма! – Капитан зажмурился от удовольствия и расплылся в улыбке. – Очень даже показался! Там довольно мило, в меру развратно, искусные прислужницы не только готовы, но и заранее предугадывают любую прихоть…

– Простите, но в мое посещение женского полу не наблюдалось.

– Ну, не знаю… – Толстой пожал плечами. – Значит, вы ходили в мужскую баню.

– А вы?

– А мы с Иваном Михайловичем в ближайшую. И, как понимаете, угадали с выбором.

Федор Иванович благоразумно умолчал о разносе, полученном потом обоими от Александра Федоровича Белякова. Министр тогда едва не с пеной у рта орал на красногвардейцев, склонивших повинные головы. Самые красочные обороты речи странным образом выветрились из памяти, но кое-что запомнилось:

– Вы которым местом нынче думаете, господа офицеры? Хотите сорвать переговоры с персидским, е… его, и в…, а еще на… и так восемь раз, царевичем? Благородная кровь должна в жилах играть да в бой вести, а не скапливаться в одном известном месте!

Дело происходило в Реште, маленьком городке на побережье, взятом на саблю силами батальона полковника Тучкова и потому не разграбленном лихим наскоком, а подвергавшемся неторопливой и вдумчивой ревизии. Казаков сюда благоразумно не пустили – обиды, нанесенные здесь Степану Разину, до сих пор взывали к отмщению, и все непременно бы закончилось поголовным уничтожением населения. Лучше сохранить будущих подданных российской короны, благо опыт пребывания в оном подданстве имеется. Или рабочих на строительство дороги Санкт-Петербург – Тобольск, если предъявить к оплате накопившиеся добрососедские долги. И пока сие место не стало похожим на ощипанную добросовестной хозяйкой курицу, оно и было выбрано Беляковым для встречи с одним из многочисленных родственников шаха.

Повелитель Ирана явно опасался повторить судьбу предшественника, зарезанного по приказу из Петербурга[7], и наделил посланника чрезвычайными полномочиями для заключения мирного договора. Позиции русской экспедиции сильно подкреплялись тем фактом, что обеспокоенный происходящим у самой границы командующий Кавказской армией князь Павел Дмитриевич Цицианов не стал дожидаться разъяснений из столицы, а двинул войска на юг. Его Высокопревосходительство сильно недолюбливал императора Павла Петровича даже после принудительного вызова из отставки и назначения на высокий пост, но дело свое делал в совершенстве: больше действуя посулами и угрозами, чем силой оружия, он за короткое время принудил к миру значительную часть закавказских ханств и останавливаться не собирался.

И вот сразу после прибытия принца Пехлеви и достижения предварительных договоренностей все могло сорваться из-за пустяка, сущей мелочи, ежели рассуждать здраво.

– Поди не убудет от басурманской морды! – За внешней грубостью слов Федор Толстой прятал искреннее раскаяние.

Впрочем, умудренный жизненным опытом Александр Федорович того раскаяния так и не смог найти. Наоборот, стыдить принялся пуще прежнего:

– Вы поймите, господа, человек с положением в обществе, каковым, несомненно, является наш гость, обязан заботиться не о ваших удобствах, а только лишь о своих. Восточные традиции, однако… Неужели кто-то думает, будто прихваченный из соображений престижа и заботы о здоровье гарем прислан в подарок Федору Толстому и Ивану Лопухину? Хренушки!

– Гарем? – ахнул капитан.

– Нет, блин, курятник! – взорвался Беляков. – И два козла в нем всех курей перетоптали!

– Не всех, там еще… – попытался оправдаться Иван. – Но это точно не баня была?

– Бордель гамбургский там был! – плюнул министр. – Свободны оба!

Александру Федоровичу не хватило духу рассказать офицерам о незавидной судьбе жен принца Пехлеви… В тот же вечер они были забиты камнями, а тела брошены в горах на съедение шакалам и падальщикам. Восточные традиции… Толстой с Лопухиным об этом не узнали. Не узнают и потом. Никогда…

Обоз растянулся версты на две, и Беляков приказал остановиться и подождать отстающих. Нападения лихих людишек министр не опасался, тем более то и дело встречающиеся на пути конвойные команды одним видом своим отгоняли возможных злоумышленников, но береженого Бог бережет. Ну да, батальон полковника Тучкова более чем грозная сила, но отвлекаться не хочется. Вот взбредет кому в голову пощупать богатый караван… опять задержка: пока перестреляют разбойников, пока оставшихся в живых на деревьях повесят, а время-то идет. Государь же непременно велел быть в Петербурге не позднее Крещения. Как велел? Очень просто и уже обыкновенно: телеграфом. Вон поодаль башни стоят… Так это он самый и есть. От столицы на полторы сотни верст можно сообщение передать, да от Москвы в сторону Нижнего Новгорода почти пятую часть от потребного построили. Дальше, разумеется, курьерами. Но и то великое дело! Года через четыре, ежели ничего не помешает, должны закончить и идти далее, к Казани, Царицыну и Астрахани. Вторая ветка, до Крыма и далее в Одессу, отойдет от первой за Арзамасом. Крюк, конечно, изрядный, только император Павел Петрович руководствовался не одной выгодой, а, как он сам говорил не единожды, «стратегическими соображениями». Материя сия пониманию простого министра не поддается, но хорошо объясняется известной приязнью государя к Нижегородской губернии.

Хорошая приязнь – немало народу живет с поставок провианта охране и работникам стройки. Тут, где обоз приостановился, тоже работают. Оно и правильно: большинство из пленных англичан и шведов лет через десять-пятнадцать отпускать придется, так пусть хоть харчи окупят. Лес валят, летом дороги по древнему римскому образцу насыпают, зимой снежные заносы расчищают да карельский камень на щебень бьют… не сидят в греховной праздности. Пусть иностранцы, но нет для трудового раскаяния ни иудея, ни эллина.

Ага, кто-то из копошащихся на обочине вскинул голову и пытается прожечь насквозь ненавидящим взглядом. Странно, вроде бы пленным ничем не насолил и вообще дело с ними не имел… Али это свой, из разоренной летом деревни Грабиловки? Вполне может быть. Та деревня на самом деле называлась Новопокровской, но под любым именем их в округе не любили многие, и Александр Федорович в том числе. Нет, сам там порядок не наводил, но всем известно, по чьей просьбе губернатор принялся искоренять разбойничьи логова на Казанском тракте. Этим еще повезло – личное, пусть и шапочное знакомство с министром позволило попасть под Вологду вместо Тобольска или Нерчинского Завода. А теперь ненавидят, свиньи неблагодарные.

– Вы это про кого? – оживился Тучков.

– Что, простите?

– Кого ругаете, персов? – переспросил полковник.

– Я разве вслух?

– Еще как вслух! Все из-за того Чижика переживаете?

Отчасти так оно и было. Когда на переговорах в Реште принц Пехлеви выяснил истинную причину русской экспедиции, то клятвенно пообещал найти и передать Белякову беглого откупщика и разбойника Иегудиила Чижика. Но обманул, скотина лживая… Да-да, обманул – отдал не целиком, а частями, причем прихваченные тем из Астрахани деньги отсутствовали.

Александр Федорович не стал спорить и просто добавил внушительную сумму к общей контрибуции, из соображений дипломатической вежливости названной добровольным пожертвованием шаха в обустройство новой границы. Но неприятный осадок от нарушенного благородным посланником слова все равно остался.

Мирный договор подписывал уже Павел Дмитриевич Цицианов, более министра искушенный в восточных церемониях. Как бы то ни было, дело закончилось благополучно – Тегеран заплатил залог дальнейшей дружбы в шестнадцать миллионов рублей, лишился Закавказья, а также уступил право на большую часть Каспийского побережья взамен обещания поддержки в возможном персидском походе в Афганистан и Индию.

– Черт с ним, с Чижиком, – вздохнул Александр Федорович. – Хотя, по чести сказать, и стоило посадить мерзавца на кол. Меня другое беспокоит.

– И что же? – проявил заинтересованность Тучков.

– Видите ли, Александр Андреевич… Мое мнение может являться ошибочным, но… – Беляков чуть помолчал, подбирая нужные слова: – Везем вот мы золото. Это хорошо?

– Конечно! Ведь оно пойдет на перевооружение армии, а не на балы с машкерадами и шикарных шлюх. Сомневаетесь?

– Ни в коем разе. Вот только может ли государство жить за счет ограбления других?

– Англичане живут и не жалуются.

– Все верно, эти кровопийцы постарались присосаться к половине мира. Но чего не отнять, деньги они пускают на развитие собственной промышленности и торговли. Напомнить, чем закончили великие империи, кормящиеся исключительно с меча?

– Простите, Александр Федорович, но ваш образ мыслей несколько отличается от купеческого. И не похожи вы на купца, честно сказать.

Прислушивавшийся к разговору Денис Давыдов вскинулся, хотел что-то добавить, но не решился. Так и остался сидеть молча, но принял вид человека, проникшего в великую тайну и безмолвно вопящего на всю округу: «А я о чем говорил?!»

– Оставим в покое мою похожесть или непохожесть, Александр Андреевич. Лучше ответьте на вопрос.

– Нет, не отвечу. Потому что сам не знаю наверняка. Но с моральными терзаниями лучше всего обратиться к отцу Николаю.

– Обер-прокурору Священного Синода? Да, этот точно разрешит все сомнения.

– Приходилось видеться ранее?

– Было дело.

При встрече в Михайловском замке министр и гвардейский священник улыбнулись друг другу, но сделали вид, будто незнакомы, даже словом не перебросились. А потом стало совсем не до бесед, хотя обоим было что вспомнить – один повелением государя возглавил Синод, другой же отправился на прииски. Видно, не судьба.

В те поры, когда будущий батюшка и не помышлял о принятии сана, свел их случай в чрезвычайно интересном месте. Впрочем, зачем сегодня об этом? Человек взлетел к самым государственным вершинам, женился, остепенился, в кои-то веки обзавелся собственным домом… Тут неуместными воспоминаниями только навредить можно. Поползут слухи, дойдут до императора. Павел Петрович, правда, сплетников не жалует, но некоторые моменты ему знать не стоит. Перед собой бывает стыдно, не то что…

Денис Давыдов, так и не дождавшийся рассказа, разочарованно вздохнул и выбрался из саней:

– Пройдусь я немного, людей проведаю.

– Конечно же, идите, – кивнул Тучков, но, вспомнив, что тот находится в подчинении министра, уточнил: – Александр Федорович?

– Да-да, Денис Васильевич, – подтвердил Беляков. – Пистолеты не забыли?

Давыдов смутился:

– Всегда при мне.

– То-то же!

Тучков, глядя вслед уходящему к хвосту обоза лейтенанту, вдруг поинтересовался:

– С пистолетами случилась какая-то история?

– Она самая. Примерно как у вас с павлинами.

– Э-э-э… Я же просил.

– Вот и он просил. Лучше посмотрите, как наш юный друг форс давит!

Лейтенант шел раскачивающейся походкой старого морского волка, широко расставляя ноги, как привык на палубе крохотного даже для Каспийского моря кораблика.

– Молодец, – одобрил Александр Андреевич. – Будет перед барышнями красоваться, те на подобное падки.

– На геройский дух и довольную рожу победителя они падки, а не на жопное вихляние, – проворчал Беляков. – Денис у нас герой?

– Еще какой, – согласился полковник и поежился, вспоминая, как на обратном пути меняли на «Гусаре» очередную самодельную мачту.

Мачта была шестой или седьмой по счету, так как предыдущие ломались при малейшем штормике, в более благоприятное время названном бы свежим ветром. Куда, скажите на милость, деваться, если парусное вооружение на канонерке отсутствовало изначально, а проклятая паровая машина почила в бозе, перед тем изрядно помотав душу? Козлы эти шведы, как есть козлы! Их небрежность и косорукость при постройке машины расхлебывал лейтенант Давыдов, до того опыта хождения под парусами не имевший. И штурмана на речном пароходе не полагалось.

Как умудрился довести «Гусара» и баржу с ценным грузом да пассажирами не потерять? Наверное, острое чувство дома помогло. У кошек подобное бывает – всегда возвращаются. Он и похож на котенка: маленького роста, пухлощекий, курносый, с редкими усиками… Но есть все задатки матерого котофея, что будет гонять даже соседских собак. Кто будет собаками? Австрияки, французы, англичане, турки? Нет, турки за сусликов сойдут, их гонять можно, но ужасно скучно.

– Вот! – Александр Федорович назидательно воздел к небу палец. – Потому при докладе государю следует особо указать на подвиги Дениса Васильевича, всемерно выдвигая вперед его заслуги.

– Хотите отвлечь Павла Петровича от своих… хм… тоже подвигов?

– Да как вам сказать…

– А никак не говорите, я согласен. Но свое обещание помните?

– Про…

– Ага.

– Не только сам помнить буду – детям заповедаю.

– Значит, мы договорились.

Глава 13

Санкт-Петербург. Петропавловская крепость

Сегодня так называемый «судный день» – я отправился по столице с проверками и инспекциями. Такие дни случаются раз в неделю, причем определяются они банальным броском игральной кости, производимым в полном одиночестве, дабы исключить утечку информации к проверяемым о намеченных сроках. А то знаете, как бывает? Приезжаешь в полк, а там травка покрашенная зеленеет, листочки из бумаги вырезаны и на ниточках к деревьям привязаны, в солдатских котелках паштет из трюфелей и пармезаны с марципанами. Шучу… Чаще всего наоборот: приезжаешь, а командир сказался больным, оставив офицеров отдуваться за свои и чужие огрехи, те разбежались, опасаясь монаршего гнева, а полком командует безусый младший лейтенант. У меня уже четверть комполков младше двадцати лет, куда больше? Нет, лучше вот так неожиданно.

Инициатива о проведении подобных инспекций исходила от канцлера, возомнившего себя наркомом Госконтроля в дополнение к основным обязанностям, и была поддержана «Малым советом». Туда кроме беспокойного Федора Васильевича входили императрица Мария Федоровна, Аракчеев, Бенкендорф, отец Николай и Гавриил Романович Державин, являющийся одновременно министром финансов, главным таможенным инспектором и председателем Чрезвычайной акцизно-налоговой комиссии. Как раз шесть человек – достаточное количество, чтобы раз в неделю отработал каждый. Я – вне очереди.

Ну да, говоря о случайности выбора, и подразумевал именно свои выезды, внеурочные, так сказать, и являющиеся дополнительными к ежедневным. Воскресенье из графика исключалось, но в остальное время мое Императорское Величество могло выскочить как чертик из табакерки где угодно и когда угодно. Не позволяя расслабляться. Военное положение, между прочим, никто не отменял.

Охватить все, разумеется, невозможно, но гипотетический шанс на появление инспектора бодрил людей и придавал серым будням пикантную остроту. Этакий стручок красного перцу, засунутый ишаку под хвост. Процедура весьма полезная, хотя с ишачьей точки зрения… Но кого интересует его точка зрения?

Сейчас настала очередь Петропавловской крепости, и меня сопровождает Бенкендорф, так как она находится в ведении Министерства государственной безопасности. Ничего, не убудет с генерала от прогулки во внеурочное время – днем отвлекать не стал, а вечером можно сделать дело без ущерба для основной работы. И заодно проветриться, иначе застоявшийся кабинетный воздух пагубно отразится на здоровье. Вот на него, правда, Александр Христофорович не жалуется. Да и в столь юном возрасте жалобы были бы просто смешны. Сколько Бенкендорфу на роду написано? Не помню. Но меня всяко переживет.

А места знакомые. В двадцать седьмом, кажется, будучи в Ленинграде на курсах, ходил здесь с экскурсией. Там вон декабристов повесили… И правильно сделали, между прочим! Революции могут быть пролетарскими, в крайнем случае – буржуазными, но ни в коем разе не дворянскими. Хм, я сам дворянин… Нет, там отщепенцы, отравленные вздорными идеями французского гуманизма и прочими миазмами вольнодумства. Да если подобная сволочь возьмет власть, стране останется только ползти в сторону ближайшего кладбища, пока не пришли соседи и не надругались над еще теплым трупом.

Согласен, мысли несколько противоречат моим же более ранним убеждениям: декабристы разбудили Герцена, тот разбудил следующих, те… и так далее. Но вот, паскуда, на чьи деньги звонил в тот колокол? Руки пообрывать звонарю хренову! Это сколько по совокупности тянет, если пятьдесят восьмую статью применить? Плюс спекуляция валютой, тунеядство, аморальный образ жизни. Хотя нет, про аморалку вспоминают при поиске смягчающих обстоятельств. Или сожительство с женой Огарева таковым не является? Не разыскать ли, кстати, его папеньку и заранее предупредить о недопустимости? Как более прилично назвать процесс производства бастардов? Бастардирование? А, вспомнил, адюльтер!

– Да, адюльтер!

– Простите, Ваше Императорское Величество, но это кронверк! – поправляет Бенкендорф.

– Я имею в виду, Александр Христофорович, что какой-то болван покрасил пушки. Бордель, а не крепость. Понимаю, что красиво, но вот на хрена?

– Но государь, порядок требует единообразия и…

Резко останавливаюсь, и шагающий следом генерал едва не сшибает меня с ног. Договорить ему не даю – хватаю обеими руками за воротник шинели, для чего пришлось приподняться на цыпочки, и притягиваю к себе. Чтобы не выдать неизвестно откуда накатившее бешенство, слова выговариваю медленно, поэтому получается угрожающе:

– Слушай, ты, любитель орднунга… Уже не в первый раз замечаю попытки неких излишне усердных личностей пустить мне пыль в глаза. Не знаешь таковых?

– Э-э-э… – Бенкендорф не делает попыток вырваться. Оно и правильно, а то под горячую руку…

– Ага, вижу, что знаешь. Так передай им следующее: пока прощаю и надеюсь на исправление ошибок, но при повторении просто глаз вырву. Правый или левый, на выбор. На мой выбор, разумеется. Все понятно?

– Так точно, Ваше Императорское Величество, все передам!

Сообразительный, даже улыбается и кивает. Видит, что не хочу напрямую предъявлять претензии, и подыгрывает. Заодно повышает авторитет перед подчиненными – со стороны наш разговор выглядит доверительной беседой по душам. Очковтиратель, блин, прости Господи.

– Ты пойми, граф…

– Извините, государь, но я не граф.

– И не будешь им, хотя некоторый некомплект их в государстве имеется. Ладно, не вешай нос, какие еще твои годы. Так о чем мы говорили?

– О моих годах.

– Нет, не то. Так-так-так… А! Ты пойми, Александр Христофорович, что любое дело следует оценивать по способности выполнять изначально поставленную задачу. Пушки должны не только стрелять, но и попадать в цель, больницы – излечивать, а не только лечить, корабли – перевозить грузы, университеты – выучивать, не просто учить, и так далее. Все остальное лишь служит конечной цели. Армия создана для чего?

– Для войны, государь.

– В жопу такую армию, господин генерал-майор! Она нужна для победы, что бы ни утверждали отдельные умники.

– Интересная мысль.

– Эта мысль еще и правильная. Поэтому ей должно быть подчинено и прочее, как то: обучение солдат, новое оружие, экипировка. Можешь не верить, но ровные и ухоженные дорожки между казармами предназначены вовсе не для показа начальству, а для обеспечения скорейшего построения личного состава. Построились, получили приказ – и в бой!

– Не буду спорить, Ваше Императорское Величество.

Еще бы он спорил, немец-перец-колбаса. Нутром, наверное, чувствует происхождение своего любимого единообразия от требуемой мной целесообразности. Давайте возьмем события столетней давности, нет, будем брать двести лет, так нагляднее.

Нет, ничего не буду объяснять! Просто хочу, чтобы, подобрав в бою винтовку погибшего товарища, любой солдат мог стрелять из нее так же, как из своей. К черту индивидуальность в оружии – в эпоху массовых армий и сражений с десятками тысяч участников с каждой стороны она наносит лишь вред. В пору, когда сходились дружины по паре сотен, еще позволительно выпендриваться, но не сейчас. Взяв в руки ружье, ты должен знать наверняка, что оно ничем не отличается от предыдущего и не нужно привыкать заново. Пусть секунды, но как же часто те секунды равняются жизни.

Я наконец-то отпустил воротник Бенкендорфовой шинели и вернулся к действительности:

– Оставим философствование, Александр Христофорович, и посмотрим на ваших шпионов.

– Ваше Императорское Величество подразумевает посещение разведшколы или Трубецкого бастиона?

– Разведчиков покажешь чуть позже, сначала проведаем тюрьму.

– Там не мои шпионы, а английские.

– Уругвайских нет?

– Каких, простите?

– Нет, так нет. Веди, Вергилий!

По условному знаку Бенкендорфа появляются два гвардейца – вот только что не было никого, а через мгновение явились. Мистика… В руках у солдат фонари, в которых с огромным удивлением узнаю керосиновые «летучие мыши». Госбезопасность злоупотребляет служебным положением, используя секретные разработки графа Кулибина? Не паразиты ли, а?

Впрочем, секретность сохранится ровно до тех пор, как число изготовленных ламп на складах дойдет до полумиллиона. Тогда выбросим их на рынок сразу – это позволит держать настолько низкую цену, что производство подделок в той же Англии заранее окажется невыгодным. А мы будем снимать сливки на продаже керосина и запасных стекол. Дать орден Белякову за бакинскую нефть? Посмотрим, как добыча у братьев Вершинина и Кручинина пойдет.

В бастионе сыро и холодно, но в самих камерах относительно сухо и тепло – не санаторий, но жить можно. В задачу тюремщиков входит изоляция заключенных от внешнего мира, но никак не сведение в могилу в кратчайшие сроки. За некоторые преступления наказание просто обязано быть растянутым во времени. А работа на англичан – одно из них.

– Кто? – киваю на подскочившего с топчана арестанта с безумным взглядом. Остриженный наголо во избежание появления насекомых, черты лица искажены гримасой… Нет, не узнать.

– Номер двенадцать дробь пятьдесят два, Ваше Императорское Величество, – не заглядывая в бумаги, отвечает Бенкендорф.

Роюсь в памяти. Кто у нас под таким номером? Фамилий и имен заключенные не имеют – запрещено.

– Дай-ка сюда! – протягиваю руку.

– Вот. – Соблюдая требования секретности, Александр Христофорович подает один листок из толстой папки. Правильно, о всех его операциях я знать могу, но о некоторых не хочу.

Так-так-так… палец ползет вниз по нумерованному списку. Как умудрились разместить здесь почти полсотни душ? Ага, вот вижу пометки – и в других бастионах сидят. Нахожу нужную строчку. Это старший из братьев Воронцовых? Не похож совершенно.

– Где второй?

– Помутился рассудком и переведен в карантинную камеру. Если выяснится, что не симулирует, поместим в обыкновенную лечебницу.

– Хорошо, Александр Христофорович, пусть будет так.

Рассматриваю Воронцова. Тот молчит, приученный за время заключения к бессмысленности и бесполезности любых разговоров. Вообще-то оба брата считаются погибшими при случившихся в их имении крестьянских волнениях, и они знают об этом. Теоретически они давно уже покойники, но этот, судя по всему, вовсе не хочет переходить от теории к практике. Надеется когда-нибудь выйти отсюда и сплясать на моей могиле? Блаженны верующие.

Бывший дворянин, бывший офицер, бывший граф, бывший канцлер… Вряд ли такое сиятельное лицо опускалось до прямой кормежки из английского корыта, тут все проще и сложнее одновременно. Не имея ничего против меня лично, братья являлись убежденными англоманами, и действия их могли нанести России ущерб больший, чем высадка Нельсона под Петербургом. Не верю, что лондонские шашни Жеребцовой прошли мимо внимания русского посла в Англии, каковым тогда являлся младший. Могли или нанесли, тут разницы нет никакой – разрушение любого Карфагена начинается с уничтожения его защитников.

– Жалобы, просьбы? – наконец-то заговариваю с заключенным.

У того единственный вопрос:

– Почему, Ваше Императорское Величество?

Государственный ум виден сразу: сумел, подлец, в одно-единственное слово вместить столько смыслов и оттенков, что иному дня не хватит их передать обычной речью. Тут и недоумение, и возмущение, и беспокойство дальнейшей судьбой… Крик души недавнего любимца императора и баловня фортуны, во мгновение ока низвергнутого в Тартар мощным пинком, минуя ладью молчаливого Харона. Сам же все понимает, недоумение наигранное, но тем не менее спрашивает. Или удивляется непонятному и непредсказуемому скачку моей политики? Будто она раньше была предсказуемее.

Ответ стандартный:

– Сношение с врагами Отечества.

– Но…

– Заметьте, любезный, я сказал – Отечества, а не престола. Если второе можно как-то понять, хотя не одобрить, то первое приравнено к Иудину греху и прощению не подлежит.

– Мне жаль, Ваше Императорское Величество.

Угу, если бы он знал, как жалко мне. В стране катастрофически не хватает светлых голов. Да что там, просто грамотных людей, а образованнейший и умнейший человек сидит в камере без малейшего шанса когда-нибудь попасть на волю. Кадровый голод, черт бы его побрал! Через сколько лет дадут отдачу фабрично-заводские училища? Не поверите, но все умеющие читать и писать арестанты из улова по «Синей тревоге» работают на производстве. Мало того, у Кулибина две лучшие чертежницы – бывшие проститутки-алкоголички. Как руки перестали трястись… Цены нет! И куда катится мир?

– Чего же тебе жаль? Того, что я избежал покушения?

Да, и такой повод к жалости заметен на изрезанном глубокими морщинами лице. Но вслух произносится другое:

– Не увижу Россию сильной и богатой.

– Полагаешь, что под английским башмаком она стала бы такой?

– В союзе с Англией – несомненно.

Упорствование в заблуждениях есть признак не сломленного тюрьмой характера. Младший-то послабее оказался.

– Чем можешь доказать свои утверждения?

Воронцов усмехнулся и позвенел тонкой цепочкой, идущей от ноги к железному кольцу в стене:

– Ничем.

– Но хочешь?

– Мои хотения кого-то интересуют?

– А если так?

– И вы мне предоставите возможность, Ваше Императорское Величество?

– От обратного.

– Простите…

– Ни о каких союзах с Англией и речи быть не может! Но укрепить Россию без оного ты поможешь! А вот ежели не получится, то это и станет доказательством твоей правоты. Лет через пятнадцать-двадцать.

Задумался и просчитывает варианты. Пусть думает и считает, мне-то что. Я при любом раскладе останусь в выигрыше: откажется, значит правильно в каталажке сидит, согласится – еще один умный человек поработает на благо страны. Предательства не боюсь, оно характером бывшего канцлера не предусмотрено. Даст слово и будет держать его даже в ущерб себе – эти убеждения вбиты в детстве посильнее любой англомании.

– Согласен.

Вот и ладушки! Это согласие нравится больше возможности сгноить в камере. Оно тоже неплохо, но всегда успеется.

Кому-то, может быть, покажутся странными столь резкие перемены моего настроения и мыслей – от злорадства и желания оставить навечно в каменном мешке к намерению приставить к государственному делу. Тут все просто объясняется. Вам когда-нибудь приходилось стучаться в дверь к соседу с целью разбить тому рожу? И сколько раз все это заканчивалось совместными посиделками за бутылкой водки? Вспомните, прежде чем упрекать в непостоянстве.

– Александр Христофорович.

– Да, государь?

– Бывшего заключенного номер двенадцать дробь пятьдесят два перевести в более приличное помещение, переодеть, свободу передвижений ограничить, фамилию сменить.

– А имя?

– Имя, пожалуй, тоже.

– Будет исполнено, государь! – кивнул Бенкендорф. И уже бывшему арестанту: – Как желаете именоваться, сударь?

Тот ответил не задумываясь:

– Иваном Ивановичем Петропавловским.

– Петропавловским-Камчатским? – Это мне вздумалось пошутить.

– Э-э-э…

Кажется, шутку не смогли оценить по достоинству.

Осмотр крепости затянулся до поздней ночи. Во-первых, нужно закончить начатую инспекцию, а во-вторых, мной двигало обычное любопытство: почти за два года пребывания в должности императора только сегодня удосужился сюда добраться. Раньше все как-то не получалось. Ну а сейчас посмотрел, да… Лично побеседовал с каждым из содержащихся в камерах заключенных и удивился человеческой тупости.

Основной жалобой и вопросом звучало сетование, что-де англичане со шведами отделались легче, чем свои же, русские. Те войной шли, а эти, мол, всего лишь за малую мзду услуги оказывали. Вот бараны! Как объяснить, что англичане – враги природные и кроме как вредить России ни к чему более не предназначенные? И Родиной не торговали, в отличие от…

Предательство – худший из грехов. Два десятка патронов к кулибинской винтовке, проданные армейским капитаном голландскому купцу, тоже кусочек Родины. Обменял бы на водку – мог отделаться разжалованием и парой-тройкой лет исправительных работ. Кто заставлял? А купца при проходе проливов опознали датчане как негоцианта из Ливерпуля Эдварда Грешема и передали на дежуривший рядышком русский корабль – цепочка раскрутилась.

Такие вот истории. Бес, говорят, попутал! Ага, бесу больше делать нечего, как метаться по стране от одного идиота к другому и сбивать с пути истинного. Он по мелочи не работает… наверное. Впрочем, с потусторонней силой пусть разбирается Священный Синод, а я уж как-нибудь земными делами займусь.

Шестнадцать человек после недолгого допроса приказал отпустить. Да, при желании воровство со строительства телеграфной линии легко квалифицируется как вредительство по наущению агентов иностранных государств, но пока Бенкендорф не докажет, что тот лес украден для ремонта британского флота, он этих мужиков не получит. А вот хороших пи… хм… хорошее внушение за излишнее рвение отгребет по полной. Липовые дела шьет?

К полуночи министр Государственной Безопасности из генерал-майоров превратился в полковника, а к трем уже в майорах ходил.

– Осознал, юноша? – спросил я у бледного Александра Христофоровича.

– Так точно, Ваше Императорское Величество. – Его губы дрожали, и ответ прозвучал невнятно.

– Не расслышал!

– Осознал, государь.

И что теперь делать? Моя, кстати, ошибка – сам возвысил неокрепшего душой и мозгами юнца, вручив сначала дивизию, а потом немалую власть, сравнимую разве что… Ладно, с императорской сравнивать не буду – у министра и дым пожиже, и труба пониже. Задал задачку, гаденыш!

Одно утешает – по докладам Гавриила Романовича Державина (тайным докладам, разумеется), к рукам Бенкендорфа не прилипло ни одной копейки. Безупречно честен Александр Христофорович, что признавали даже позднейшие биографы, по преимуществу – недоброжелатели. А также отличается исполнительностью, умеренным карьеризмом, лет через десять – ясным умом и высочайшим знанием своего дела. Где найти еще такого, да еще прямо сейчас? Они есть, но не подвернулся случай оставить заметный след в истории, и я о них не слышал. Да… И выходит, что я сам и виноват. Но исправление ошибки загубит человеческую жизнь – не станет он дальше жить, ей-богу!

– Дурак ты, господин генерал-майор.

– Просто майор, государь.

– Знаю, что говорю! И оставь погоны в покое! Погорячились и будя, пошли твоих разведчиков смотреть.

– Но как же…

– Кверху каком, а дальше – раком! Если ты сказал, что осознал, значит, так оно и есть. А уж каким образом будешь данное слово исполнять… Чай не дрова рубишь – судьбы по живому режешь. Пошли.

Разведшкола располагалась в бывшем арсенале, и дошли мы быстро. Да тут идти-то всего… Двумя лаптями крепость накроешь.

– Поставите боевую задачу, государь? – Бенкендорф достаточно быстро оправился от взбучки и смотрел орлом. – Или предложить на выбор свои варианты?

– А если просто так?

– Невозможно.

– Даже для меня?

– Так точно, Ваше Императорское Величество! Люди устают на занятиях, и поднимать их по чьей-либо прихоти…

– А с боевой задачей, значит, можно будить?

– Совершенно правильно. Разве можно спать, если объявлена тревога?

– Совсем запутал… А я просил что?

– Не знаю, Ваше Императорское Величество.

– Тьфу! Ладно, слушай… Нет, погоди, где я вам среди ночи противника найду?

– Обойдемся условным.

– Игрушечные маневры с оловянными солдатиками?

– Все на полном серьезе, разве что патроны будут холостыми, а гранаты – учебными. Третьего дня поступили снаряженные горохом, заодно и испытаем. Так поднимать народ?

– Дай подумать.

Действительно, надо немного поразмыслить. Для чего вообще создавалась эта школа? Не помню, чтобы в разговорах с Бенкендорфом я упоминал нечто подобное – тут или Кутузов подсказал, или… Какое, к чертям, или? Кроме Михаила Илларионовича вряд ли кто до такого додумается. Зная его натуру…

Некоторых учеников уже приходилось видеть в Михайловском замке, но те наверняка готовятся для работы за границей. А остальные?

– Слушай, генерал, а чем они у тебя вообще занимаются?

Александр Христофорович самодовольно улыбнулся:

– Всем, государь.

Хвастун, однако. Ни за что не поверю, будто за полгода можно научить человека тому, чего не знают его учителя. Что собой представляет современная разведка? Форменное безобразие она собой представляет! Слово «нелегал» вызывает недоумение, «внедрение» – глумливые ухмылки и странное оживление, а кто-то похожий на наших фронтовых разведчиков есть только у казаков, но они служат для решения сиюминутных задач. Пленного притащить, дорогу узнать, войска противника пересчитать… Лучше, чем ничего, но очень мало.

– Здесь есть карта Петербургской губернии, Александр Христофорович?

– Разумеется, государь.

– Тогда трубите тревогу, будет вам боевая задача!

Трубы не оказалось – дежурный по школе достал из кармана обыкновенную деревянную свистульку, что на каждой ярмарке по пятачку за три воза, и свистнул. Да еще как свистнул, поганец! Поначалу даже померещилось, будто кто-то невидимый и очень мелкий лезет ко мне в мозг через ухо, прокладывая себе путь миллионами острых буравчиков. Аж зубы заныли и захотелось остановить звук первым же доступным способом – кулаком в рожу.

Бенкендорф обратил внимание на недовольную гримасу:

– Прочувствовали, государь? Месяца три инструмент до ума доводили, прежде чем достигли нужного эффекта. Иные лошади в обморок падают. А другим способом людей не разбудить. Вот видите, как подействовало?

Еще бы не увидеть – чуть не затоптали. Подскочившие от сигнала тревоги солдаты спали на ходу, но руки действовали сами собой, без всякого участия головы: наматывали портянки, надевали сапоги, застегивали пуговицы, хватали стоявшие у изголовья винтовки, а ноги несли в широкий коридор на построение. Успел отскочить, и то хорошо.

И уже в строю начали просыпаться. Видимо, не только меня одного обуревали кровожадные чувства по отношению к дежурному. Так как бросаемые на того взгляды выглядели весьма многообещающе. Ничего, злее будут. Как раз такие и нужны для приготовленного сюрприза.

Дело в том, что в данный момент близ Петербурга проходили учения Первой Егерской дивизии генерал-лейтенанта Багратиона. Насколько знаю, весь порох к штуцерам и патроны к винтовкам потрачены еще на прошлой неделе, о чем писал Петр Иванович в жалобном письме, так что вероятность несчастных случаев ничтожно мала. Разве бока друг другу намнут. Пусть, оно лишь на пользу пойдет, а в качестве условного противника егеря подходят идеально.

– Александр Христофорович, – шепнул я Бенкендорфу. – Ты только нижних чинов набирал? Офицеров не вижу.

– Предпочитают не выделяться.

– Что так?

– На занятиях по стрелковому делу учатся в первую очередь выбивать неприятельских командиров, ну и…

– Понятно. Так что, орлы готовы к взлету?

Глава 14

– Командуйте привал, господин полковник. – Александр Федорович Беляков привычно щелкнул крышкой часов. – Пообедаем и дотемна еще верст двадцать сделаем.

– Это вряд ли, – усомнился Тучков. – На наших клячах самое большее восемь пройдем, если раньше не подохнут.

– Не обижайте лошадок, Александр Алексеевич, лучших ведь выбирали.

– Ага, месяц назад.

Полковник был прав – обоз шел четыре с лишним недели, сделав остановку на два дня только на Рождество. Все остальное время – дорога. Вставали затемно, наспех пили чай с чем-нибудь оставшимся от ужина, и в путь. В обед – короткий привал, когда можно немного посидеть у дымящейся полевой кухни, и опять вперед, наматывать версты на конские копыта да санные полозья. На ночь старались располагаться подальше от деревень, чтобы не стеснять местных жителей и не вводить их во искушение.

– Ну так что решаем, Александр Федорович? – Тучков выжидательно смотрел на министра. – Простой привал? До Петербурга сегодня все равно не успеем.

Беляков мотнул головой, отгоняя навязчивое ощущение, будто нечто подобное уже происходило. Не летом ли, когда решили остановиться и половить рыбку близ Астрахани? Та ночевка послужила началом персидского похода, а чего принесет эта? На душе неспокойно…

Полковник растолковал его сомнение по-своему:

– Винные запасы давно у всех закончились, Александр Федорович, я лично проверял и могу ручаться…

– Даже за капитана Толстого?

– Слово офицера!

– Ладно, значит, так тому и быть, останавливаемся до утра. Давайте сигнал.

Возница, греющий уши чужим разговором, с готовностью натянул вожжи – смирная кобылка послушалась команды охотно и с видимым удовольствием. Остановилась и требовательно посмотрела на седоков, безмолвно спрашивая: «Где обещанный овес, сволочи?»

– Потерпи до завтра, родимая! – Тучков потрепал савраску по морде, отошел в сторону и выпустил вверх желтую ракету. Вздох облегчения, прокатившийся над обозом, вызвал добродушную усмешку. – Устал народ. Ничего, будет и на нашей улице праздник.

– Совершенно правильно, – согласился Беляков. – С раздачей пряников и прочих вкусностей государем императором. Никто не уйдет обделенным.

Располагались основательно, будто собирались прожить здесь по меньшей мере целую неделю. Возы поставили в круг, на них – часовых, а лейтенант Давыдов все сокрушался об оставленных в Нижнем Новгороде ракетных установках. Не факт, что пригодятся, но как бы замечательно они смотрелись среди палаток! Беляков приказал с собой не брать… Жалко, ведь душой прикипел.

Двухкотловая кухня давно манила запахами щей с бараниной (мороженые туши дешевой ордынки везли с собой) и гороховой каши с луком, но повар в белом фартуке поверх тулупа отгонял нетерпеливых огромным половником:

– Куды прешь, морда? Лошади непоены-некормлены, а ты пасть раззявил? Ой, простите Христа ради, ваше благородие, не признал!

– Пришибу, – пообещал Денис Давыдов.

– Дык распорядок Лександром Федорычем утвержден.

– Тьфу ты, ирод…

Действительно, экипажу «Гусара», как людям, наиболее приспособленным к воде, на каждой стоянке приходилось долбить лед в ближайшей речке или ручье. И хорошо еще, если в ближайшей… Ага, вон пятеро с пешнями пошли, не дожидаясь команды. Постойте, а что среди них делает капитан Толстой? Не может быть, чтобы добровольно.

– Федор Иванович, неужто вы размяться решили?

– А, Денис Васильевич! – Заместитель командира красногвардейского батальона сделал вид, будто только сейчас заметил лейтенанта. – Я тут подумал…

– О долге перед Отечеством и государем, разумеется?

Кому другому бы Толстой шутки не спустил, постаравшись довести дело до дуэли, но товарищу по оружию позволительно чуть больше, чем много.

– Кто в наше время думает о другом, Денис Васильевич?

– Вы, Федор Иванович.

Толстого смутить не так-то просто:

– Глубоко заблуждаетесь, мой друг! Если позволяю себе посторонние мысли, то они, в конечном счете, служат общему делу процветания России.

– Каким же образом?

– Ну вот, допустим, схожу я в деревню… тут по карте и версты не будет… Нет-нет, рассуждения чисто теоретические и к моим намерениям отношения не имеющие, но мы все равно рассмотрим гипотетическую возможность. Согласны?

– Извольте.

– Вы пьете водку, господин лейтенант? – Федор Иванович начал с прямого вопроса.

– Нет! – слишком поспешно ответил Давыдов и густо покраснел. – Никогда!

– Пусть так, – согласился Толстой. – И стихи про «ради Бога и арака» подразумевают банальнейший лафит, да… Но в таком случае вы вкладываете деньги в авантюрное предприятие, называемое беспокойными окраинами. Виноград выращивают там? Сие во вред государству идет!

– Не понял мысли, – честно признался Денис.

– Все очень просто! Купив в деревне ржаного самогону, я даю крестьянину возможность немного заработать, тем самым пуская потраченный пятачок в развитие отечественной промышленности. С меня пять копеек, с вас пять копеек, Иван Лопухин на гривенник выпьет… Сколько стоит новый серп или коса Выксунского завода?

– Не знаю.

– Вот! А крестьянин знает! И он непременно купит.

– Водку?

– Косу, Денис Васильевич, он купит косу! И на следующий год сможет заготовить в два раза больше сена, вспахать лишнюю десятину, заплатить подати. Знаете, откуда берутся средства на наше жалованье?

Лейтенант так и не смог понять связь между покупкой самогона капитаном Толстым и своим денежным содержанием, но на всякий случай кивнул:

– Конечно, знаю.

Федор воткнул пешню в снег:

– Тогда я схожу в деревню. Вам сколько брать, Денис Васильевич?

– В каком смысле, Федор Иванович?

– То есть как это в каком? – изумился Толстой. – Я битый час…

– Извините, но пять минут.

– Хорошо, пусть пять минут. Но все это время я распинаюсь о пользе, которую ваши жалкие копейки принесут государству, и что слышу в ответ? Говорите яснее, лейтенант. Штоф, два, три?

– Э-э-э…

– Я принесу вам головку чеснока, Денис Васильевич, и министр ничего не учует.

– Возьмите на рубль, Федор Иванович! – наконец-то решился Давыдов и полез в карман. – Однова живем!

Дорога до деревни заняла больше времени, чем рассчитывал Федор Толстой. Да чтоб черт побрал этих картографов, измеряющих расстояние в лаптях! Они сидят в тепле, пьют горячий пунш, а снег пополам с навозом месить ногами лишний час. Пусть не час, пусть половину, но только тот, кто сам мерил безразмерные русские версты пешим ходом, он один лишь сможет понять.

На окраине капитана встретила ветхая старушка, в лоб огорошившая вопросом:

– Вы к аппарату, милостивый государь?

Интересно, откуда в этакой глухомани знают ученые слова?

– К нему самому, бабушка. – Толстой не стал кривить душой, но на всякий случай уточнил: – Не отраву ли гонят?

– Побойся Бога, солдатик! – Старуха не разбиралась в новых знаках различия, а полевой мундир красногвардейца не страдал излишествами. – Все по государеву слову.

– Это как? – Федор Иванович за время похода немного отстал от жизни, но не упускал случая пополнить знания.

– Да ты сам все увидишь, касатик! – Бабуля ласково улыбнулась, показав три желтых зуба, и капитан невольно покрутил головой, отыскивая поблизости ступу. Сказки, конечно, но вдруг?

Зря смеетесь, между прочим! Российская провинция порой преподносит и не такие сюрпризы. Говорят, о прошлом годе казаки близ Якутска заполевали огромного зверя, учеными именуемого мамонтом. Мясо съели, шкуру на сапоги пустили, а костяк с бивнями послали в подарок Академии наук. А вы говорите – вымерли! Полюбуйтесь, он там до сих пор стоит.

– Куда дальше-то, бабушка? – на всякий случай уточнил Толстой.

– Да все прямо и прямо, в аккурат к нужному месту и выйдешь.

Ладно, и на том спасибо. И оглядываться не будем – вдруг старуха растворится прямо в воздухе, оставив висеть медленно тающую трехзубую улыбку? А клубочек путеводный старая карга пожалела!

– Вот так и рождаются сказки! – вслух выразил удивление Федор Иванович, прочитав вывеску на фасаде двухэтажного дома с колоннами, немного странно смотревшегося на фоне обыкновенных деревенских изб. Бабу Ягу встретил, теперь вот…

Надпись сообщала, что здесь располагается «Экономическое общество Б. Кощеева и З. Горынычева». Что за чертовщина творится ныне под Петербургом? Вот только крестьяне, собравшиеся перед входом, нисколько не походили на былинных богатырей, собравшихся сокрушить нечистую силу. Вид у мужиков скорее озабоченный, чем героический, и мечами-кладенцами никто не размахивает.

– Доброго дня, – вежливо поздоровался Толстой.

– И вам не хворать, ваше благородие господин капитан! – Удивительно, но эти, в отличие от встреченной старушки, прекрасно разбирались в воинских званиях. И сразу же осторожно поинтересовались: – Вы изволите к аппарату?

– К нему самому. А что, большая очередь?

– Не то слово, – тяжело вздохнул мужик в рыжем треухе. – Если бы вы вот не прибыли, совсем ложись да помирай. Господин Кощеев только по тысяче на месяц дает, да и то не каждому достается.

– Это нехорошо.

– Чего уж хорошего, – согласился крестьянин. – А ведь у каждого дети малые есть просят, с тысячи-то разве прокормишь? Ладно бы летом, перетерпеть можно, а зимой куды? А вы сколько брать будете, ваше благородие?

– Сколько унесу, – ответил Толстой, у которого появилось чувство какой-то неправильности разговора. – Или столько нельзя?

Толпа загудела с осуждением и, как показалось, с некоторым разочарованием. Ясность внес все тот же мужик в треухе:

– Никак не можно, господин капитан! Оно, конечно, дело ваше, но и о людях подумайте! Землица-то у нас бедная, хлеб сам-два родит, с аппарата только и кормимся. Берите возов шесть али восемь… А лошадей до Петербурга мы своих дадим, не сумлевайтесь.

Капитан запутался окончательно. С каких это пор самогон измеряется тысячами и возами и почему им питаются крестьянские дети? Почему его не дают местным, но готовы чуть не насильно всучить огромное количество доселе незнакомому человеку? И что потом делать с восемью возами? Полковник Тучков если и промолчит, то Александр Федорович Беляков придушит собственными руками. Суров министр, что и говорить.

Скрипнула дверь в доме, и приветливый голос провозгласил:

– Пропустите господина капитана, аспиды!

Мужик в треухе успел шепнуть:

– Это сам Кощеев и будет.

Человек средних лет, румяный, круглолицый и улыбающийся, вовсе не походил на сказочного злодея. Наоборот, он излучал такую доброту и дружелюбие, что сразу располагал к себе собеседника. Даже такого, как повидавший жизнь и ставший подозрительным Федор Толстой.

– Позвольте представиться, сударь! – Неизвестный, но, судя по всему, являющийся хозяином этих мест господин стукнул каблуками мягких башмаков: – Отставной подпоручик Апшеронского полка Борис Сергеевич Кощеев.

– Капитан Федор Иванович Толстой, Его Императорского Величества батальон Красной гвардии.

– Из тех самых?

– Ну…

– Ах, не скромничайте! – Кощеев позвонил в колокольчик и сказал появившемуся на зов слуге: – Немедленно найди Зенона Яковлевича.

– Оне у аппарата быть изволят, – ответил детина с испачканными дегтем руками, отнюдь не напоминающий лакея. – И отвлекать не велели.

– Так поди прочь, – разочарованно бросил Борис Сергеевич и пожаловался капитану: – Совершенно невозможно работать в подобной обстановке.

Федор пожал плечами. Он вообще ничего не понимал, хотя очень хотел.

– Давайте не будем мешать занятому человеку.

– Да какие занятия, если запасы меди закончились позавчера, а новый подвоз ожидается только завтра? Не верьте ему, господин капитан!

– Кому?

– Зенону Яковлевичу, кому же еще?

– Не буду, – пообещал Толстой. – Но скажите, как отсутствие меди может повлиять на процесс изготовления?

– А как же иначе? – в свою очередь поинтересовался отставной подпоручик. – Неужели вы думаете, будто его сиятельство граф Аракчеев компенсирует мне приобретение латуни? И к тому же, господин капитан, перенастройка аппарата на новые материалы потребует времени, которым мы с Зеноном Яковлевичем совсем не располагаем.

– Но…

– Да, планы на следующий год это предусматривают, и военное ведомство обещало выделить некоторые средства… Кстати, Федор Иванович, вы наличными собираетесь расплачиваться или распиской?

– Есть разница?

– Как вам сказать… – немного замялся Кощеев. – Я нисколько не сомневаюсь в обещаниях его сиятельства, но некоторые обязательства перед своими работниками вынуждают меня просить о… хм… И если это не стеснит… Понимаете, господин капитан, отсутствие оборотных средств заставляет нас ограничивать производство, и лишенные дополнительного заработка люди несколько недовольны.

– Они тоже на этом зарабатывают?

– Ну конечно же! На аппарате изготавливаются лишь гильзы, а дальнейшее снаряжение патрона производится крестьянами вручную. Да вы не переживайте, господин капитан, пулелейки и мерки для пороха полностью соответствуют предоставленным от военного министерства образцам. У нас с этим строго!

Борис Сергеевич пустился в пространные объяснения, из которых Федор твердо понял лишь одно: имеющийся в селе Кощееве аппарат представляет собой станок для изготовления винтовочных гильз с металлическим донышком, изобретенный Зеноном Яковлевичем Горынычевым, с приводом от паровой машины, а с водкой здесь совсем туго. Единственный кабак был подвергнут разорению еще летом, и на всеобщем сходе решено оный не восстанавливать, дабы соответствовать высочайшему указу «О трезвости народа российского, а тако же инородцев, к нему приравненных».

О своем огорчении капитан не преминул сообщить вслух, на что получил дельный совет:

– Так медовухи возьмите в общественной чайной или смородиновой браги. Первая мужской состоятельности весьма способствует, а вторая пищеварению очень даже помогает. Рекомендую, господин капитан.

– Да пока не жалуюсь ни на то и ни на другое.

– Напрасно пренебрегаете профилактикой, молодой человек. Подумайте о будущем!

– Так когда оно еще наступит?

– Хорошо, тогда перейдем к настоящему… Сто тысяч возьмете, Федор Иванович?

Капитан Толстой покидал село Кощеево с тяжелым чувством и проклинал встретившуюся на окраине старуху. Неужели эта карга не могла предупредить, что водки здесь нет? Негодяи… Разве десять возов с винтовочными патронами смогут компенсировать пустоту в кармане? Все золото, скопленное в персидском походе им самим, Иваном Лопухиным и половиной батальона (а не надо было оставлять на хранение!), ухнуло в эту бездонную яму. Да еще по грабительскому курсу, когда иностранная монета оценивалась чуть не вдвое дешевле аналогичной российской. В государственном масштабе оно, конечно, правильно, но в частном случае больно бьет по кошельку.

В том, что закупленные по случаю сто тысяч патронов к кулибинским винтовкам будут оплачены, Федор не сомневался, но как же обидно вернуться домой без трофеев! Даже серьги с изумрудами, бережно хранимые для подарка любимой жене, пришлось отдать Кощееву. Сволочь он, и Зенон Горынычев тоже сволочь! Одно утешает: удалось благополучно скрыть изначальную цель визита в село. Вот бы на весь Петербург смеху было: Федор Толстой приехал за водкой, но был обманут простодушными пейзанами!

Пребывая в рассеянности чувств и злой меланхолии, капитан не заметил, как от придорожного сугроба отделились две едва различимые в сгущающихся сумерках белые тени. Лошадь, схваченная под уздцы крепкой рукой, недовольно фыркнула, и уверенный голос объявил:

– Руки вверх! Бросай оружие!

Дальнейшие события уложились в краткое мгновение, и неопытный взгляд вряд бы что-либо различил. Возница выпустил вожжи и потянулся за торчащей за поясом дубиной, но получил стволом ружья под дых и свалился с саней в снег. Вылетевшая из рукава гирька кистеня поцеловала неосмотрительно подставившегося злоумышленника, а второму досталось свинцовой картечиной, при попадании в лоб действующей не хуже кувалды. Весело!

– Вяжи засранцев! – Вопреки ожиданиям, мужики с остальных саней не бросились в бегство, а вооружились топорами да вилами и ринулись выручать капитана из беды. Увы, но нападавшие закончились раньше, чем подоспела подмога.

– Десять рублей, ваше благородие! – радовался чужой удаче все тот же мужичок в рыжем треухе. – А ежели до Петербурга довезти, то все двенадцать!

– Их что, продать можно?

– Знамо дело! Наш-то исправник разбойников по пятерке принимает, а в столицах, говорят, рублевину за доставку накидывают. Повезло вам, ваше благородие.

– Отчего же?

– Да мы последних года полтора как вывели, и не чаяли больше…

– Ладно, не завидуйте… Доберемся до Петербурга – каждому по полтиннику, – обрадовал возниц капитан и решил поближе рассмотреть злоумышленников.

Странно, с каких это пор разбойный люд носит мундиры нового образца, пусть и скрытые под белыми балахонами, и вооружен кулибинскими винтовками? И пистолеты в поясных кобурах с клеймами государственного оружейного завода. Непонятное дело.

– Погоди вязать! – Федор остановил подступивших с веревками мужиков и вгляделся в лицо, до удара кистенем показавшееся смутно знакомым. – Факел зажгите кто-нибудь.

– Лучше костер развести да железо какое раскалить, – неправильно понял возница капитановых саней. – Это мы мигом сообразим.

– Тоже мне Малюта Скуратов нашелся.

– Скуратовы-Бельские мы… тока Емельяном кличут.

– Да хоть Елпидифором Канделябровым, – хмыкнул Толстой, привыкший за день к странностям. – Всем отойти, допрос будет считаться военной тайной! Ну?

Мужики поворчали для порядка, но поспешили оставить капитана наедине с пленниками. Зачем спорить с благодетелем, увозящим работу всего села за целый месяц? Дай ему Бог здоровья крепкого, да удачи в службе, а разбойников пусть хоть живьем ест, если на то будет благородная господская причуда.

Тем временем один из пленников открыл глаза, узкие из-за стремительно наливающихся фингалов, постарался встать, но, охнув, опять упал на дорогу. Наконец нашел в себе силы приподняться на локте и выдохнуть хриплым голосом:

– Федор Иванович?

– Я, кто же еще? – Толстой пригляделся внимательнее и удивленно воскликнул: – Сеславин?

– С утра был им, сейчас уже не уверен. Чем это меня так?

– Обыкновенным кистенем. Но объясните, Александр Никитич, какого хрена вы выскакивали из того сугроба? А если бы я успел дотянуться до пистолетов?

– Нам сообщили, что у вас давно закончился порох. Постойте, Федор Иванович, а как Красная гвардия попала к Багратиону? Перевели к егерям?

– Никак не попадала. И при чем здесь егеря?

– Нашу школу направили на учения.

– Школу?

– По ведомству Александра Христофоровича проходим, – пояснил Сеславин.

– Понятно. То есть вообще ничего не понятно. Совершайте свои маневры на доброе здоровье, но мы-то каким боком? Возвращаемся с обозом из Персии, никого не трогаем, и тут на тебе… сюрпризы. А если бы на моем месте был лейтенант Давыдов? Вот уж где головорез натуральный – сначала стреляет, а потом лишь здоровается.

– Обоз? – непонятно оживился Сеславин. – Не тот ли, что в двух верстах стоит? Нашему взводу поручено его захватить. Что же теперь…

– Заказывайте гробы, – посоветовал капитан и прислушался. – Стрельбы пока не слышно. Правда, наши орлы и в рукопашной куда как хороши… Кстати, Александр Никитич, ваш друг очнулся, но совершенно не умеет притворяться бессознательным. И чему вас в этой школе учат?

– Ерунде всякой учат. – Второй разведчик поднялся, придерживая голову руками, будто боялся расплескать ее содержимое, и представился: – Младший лейтенант князь Кудашев… Ах да… вроде бы Николай Данилович.

Они успели. Успели буквально за считаные минуты до того, как разведчики должны были отправиться снимать часовых. А капитан Толстой удачно избегнул головомойки за долгое отсутствие (о благодарности за привезенные патроны можно даже не заикаться!) – полковник Тучков обрушил свой гнев на командира разведвзвода.

– Вы охамели там в своих Петербургах! – наседал он на лейтенанта с невнятно произнесенной фамилией. – Если самому жить не хочется, так пойдите и застрелитесь! Какой болван вам ставил задачу?

– Его Императорское Величество лично указали на карте район расположения дивизии егерей генерал-лейтенанта Багратиона.

– Еще раз спрашиваю: какой болван неправильно понял поставленную государем задачу? Было сказано про егерей. Где вы их видите? И не пытайтесь меня разжалобить, делая не свойственное военному человеку умное лицо!

Незаметно подобравшийся Иван Лопухин ткнул Федора кулаком в поясницу:

– Друг мой Теодор, где тебя столько времени черти носили?

– Потом расскажу, пока лучше не спрашивай, – отмахнулся Толстой. – Дай дослушать, командир нынче в ударе.

– До Гомера дошел?

– Нет еще.

– Если не помянет, тогда быстро закончит. Пошли отсюда, тебя Александр Федорович хотел видеть.

– Зачем?

– Я откуда знаю? Сам спросишь.

Бочком и на цыпочках, стараясь не попасться на глаза Тучкову, капитан выбрался из освещенного костром участка и пошел за Лопухиным. И уже издали услышал за спиной ожидаемое…

– Благородное искусство разведки известно с древнейших времен, господа. По утверждениям Гомера, именно удачное ее применение послужило причиной успешного завершения осады Трои. Помните эти великолепные строчки из «Илиады»?

Глава 15

– Душа моя, половина цивилизованного мира уже два часа ждет, когда ты закончишь собираться. Иные войны длятся меньше.

– Совсем немного осталось. – Голос Марии Федоровны доносится из приоткрытых дверей спальни, где она с десятком фрейлин готовится в дорогу, и полон обещаний закончить подготовку и приступить непосредственно к сборам. – Русская царица должна соответствовать своему званию и не выглядеть какой-нибудь английской или шведской кобылой.

– Во всех ты, душенька, нарядах хороша! – Ради любимой жены вполне извинительно мелкое воровство из будущей классики.

– Не льсти столь грубо. Какого цвета будет наш возок?

– Представления не имею. А что, есть какая-то разница?

– Не какая-то, а очень даже большая. Ты представляешь, как странно будут выглядеть красные сапожки в зеленом возке или зеленые в красном? Слушай, а если белые, но с вышивкой?

– Они все равно закроются меховым одеялом.

– Но под одеялом-то останутся белыми!

Тьфу, так и с ума недолго сойти. Столько проблем из-за обычной поездки в Москву для встречи с Наполеоном. Ну, Наполеон… И что с того? Никакой Бонапартий не стоит нервов, потраченных при выборе цвета женских сапог. Уже начинаю жалеть, что дал согласие на эту встречу, черт бы ее побрал.

Мне проще – имея репутацию человека практичного, но эксцентричного и в меру самодурственного, беру вещи теплые и удобные. Скажите, чем плохи валенки? Тем более что они идеально подходят к поддерживаемому мной русскому стилю. Лапти с онучами будут, конечно, явным перебором, но кто сказал, что овчинный полушубок – не императорское одеяние? А соболиные меха оставим женщинам.

Но как же долго собирается, мать ее немецкую… Или я это уже говорил? Хорошо еще не надо готовить в дорогу детей – они остаются в Петербурге под присмотром графа Ростопчина, на которого взвалены все государственные обязанности, включая объявление войн и подписание мирных договоров. Не думаю, что воспользуется случаем, хотя взгляд Федора Васильевича, брошенный на карту западных губерний и части Пруссии, показался несколько задумчивым. Еще один человек открыл в себе неведомый доселе дар авантюриста?

Похожий сидит сейчас в приемной и играет в шахматы с дежурным офицером. Беляков отправится сопровождать меня в Москву в качестве наказания – пусть попробует объяснить Наполеону причины внезапной агрессии против южного соседа. Обычно начало подобных нападений начинается с некоего ритуала, с видимостью соблюдения приличий. Хотя бы ультиматум какой выдвинуть… Нет же – пришел, увидел, обобрал! И ведь объяснит, что самое удивительное.

Как смог объяснить мне, внятно растолковав, почему участников и организаторов дерзкой войны непременно нужно награждать, а не наказывать. Дословно не помню, но осталось чувство, что только последняя неблагодарная свинья не примет искреннее раскаянье провинившихся героев, а приняв, не воздаст должного подвигу. Убедил, аспид, и теперь носит на груди Георгиевскую звезду – иных наград в шкатулке на моем столе не оказалось. Кстати, чтобы не нарушать статута, пришлось производить Александра Федоровича в гвардейские майоры, записав в батальон к полковнику Тучкову. Тот не возражал.

Кулибин ехать в Москву отказался категорически. Можно понять человека: французский император прекрасно проживет без встречи с механиком, а вот проект новой паровой машины, предложенный инженером Горбатовым с канонерской лодки «Гусар», отлагательства не терпел. И деньги, привезенные Беляковым, тут пришлись как нельзя кстати. Обещают к лету сделать опытный образец, провести испытания и запустить в производство на трех заводах одновременно. Дело за малым – построить те заводы.

– А вот и я, дорогой! Заждался? – Появившаяся императрица, несомненно, напрашивалась на комплимент. – Не вижу радости в глазах.

– Душа моя, любая радость меркнет перед твоей обворожительной улыбкой, а звезды на небе просто гаснут от зависти.

– Льстец.

– С чего бы? Загляни в зеркало.

– Уже гляделась. А как ты находишь мою шубку?

Сказать довольной женщине, что на ней шуба как шуба, ничем от тысяч таких же не отличающаяся? Увольте… В пехотной атаке на укрепленные артиллерийские позиции гораздо больше шансов на благополучный исход.

– Она тоже прекрасна.

Удовлетворенная ответом Мария Федоровна благосклонно кивнула, сделала знак фрейлинам и двинулась прощаться с детьми. Но, черт побери, зачем она тащит весь свой курятник прямо через мой кабинет? Да что уж теперь, пусть бродят… Главное сейчас, это ничем не отвлекать дражайшую супругу, иначе обязательно вспомнит о чем-нибудь недостаточно тщательно сделанном, и муки ожидания перейдут на новый круг.

Спустя шесть часов

Неужели свершилось чудо, и мы выехали? Вроде так оно и есть, но верится с трудом. Впрочем, это ненадолго – скоро начнет темнеть, и придется останавливаться на ночлег. Вот потом можно будет спать прямо в дороге, с относительными удобствами завалившись в кибитку, представляющую собой маленький домик на полозьях, с настоящей печной трубой на крыше. А сейчас нельзя. Нет, не суеверие такое и не освященная веками традиция следования царских поездов – пока охрана не проверит маршрут и не даст добро, поспешаем медленно.

Проводы императорской четы из Петербурга превратились в народное гулянье. Толпы нарядно одетых людей с радостными криками махали вслед платочками, а некоторые даже утирали умиленную слезу. Уж не знаю, Бенкендорф ли организовал мероприятие, или сами горожане, воодушевленные предстоящим долгим отсутствием строгого государева пригляда, устроили праздник, но подозреваю, что гудеть будут не менее недели. Как мало нужно человеку для радости!

У нас тоже веселье – ахтырские гусары из Третьего Особого полка красуются перед дамами, те злонамеренно их не замечают и бросают томные взгляды на казаков лейб-конвоя, красногвардейцы с видом превосходства смотрят на всех, а сводный хор дьяконов поет нечто фривольное, в некоторых местах нарочито неразборчивое. Песенников залихватским свистом поддерживает сам князь Платов-Донской… Вот уж от кого не ожидал подобного ребячества! И общая атмосфера поезда какая-то карнавально-маскарадная. Чувствуется приближение Масленицы? Так до нее еще…

Военный министр в веселье участия не принимает – даже легкий морозец не мешает Аракчееву читать толстую книгу, время от времени делая на полях пометки карандашом. Новая страсть – переигрывать сражения древности при условии применения обеими сторонами скорострельных винтовок и артиллерии – захватила Алексея Андреевича целиком. По его расчетам, Цезарь не имел ни малейшего шанса на успех в галльских войнах, а Ганнибал не только разрушил Рим дважды, но и дошел до Индии. Вполне нормальное увлечение, всяко лучше амурных похождений фельдмаршала Кутузова.

А не было ли ошибкой доверить подготовку Москвы к встрече двух императоров Михаилу Илларионовичу? Или зря переживаю? Но не Бенкендорфа же посылать, особенно после недавнего конфуза с полным провалом учений его разведшколы. Справиться бы он справился, только без меня ему на глаза Христофору Ивановичу лучше не показываться – строгий отец не прибьет, но может, воспользовавшись моментом, потребовать жениться. На ком? Найдет на ком – в Москве из каждого окошка по три княжны да две графиньки выглядывает.

– О чем задумался, Павел? – Женский извечный вопрос. Не могут изобрести иное начало разговора?

Мария Федоровна говорит тихо – рядом с ней, закутанная в меха так, что только нос наружу торчит, посапывает самая младшая из фрейлин. Зачем маленькую девочку тащить в этакую даль? Ладно бы летом, но сейчас? Не понимаю…

– Душа моя, может быть, отправим девочку домой?

– Она не должна расставаться с братом, это во-первых! – Императрица непреклонна. – А во-вторых, с кем Даша останется в Петербурге? С нашими сорванцами? Ты знаешь, кто на прошлой неделе научил курить любимую обезьянку княгини Хованской? Или отчего попугай в оранжерее начал ругаться на военно-морском языке?

– Я разберусь по приезду обратно! – О том, что попугай присутствовал при приватном разговоре с Александром Федоровичем Беляковым, лучше тактично умолчать.

– Уж разберись, пожалуйста.

– Но быть может, поручим присмотр Дарье Христофоровне Ливен?

– В их семье достаточно двух гусаров, а при таком присмотре мы получим третьего. Нет уж, пусть с нами едет.

Даша, из-за которой разгорелся спор, родная сестра сержанта Михаила Нечихаева и приемная дочь генерала Борчугова. Мария Федоровна обещала обоим принять посильное участие в судьбе сироты и выполняет обещанное сверх сил. Смольный институт отвергнут императрицей как рассадник разврата и прочих непристойностей, иные заведения показались недостаточно благородными, и после недолгих размышлений девочка осталась жить у нас, ежедневно навещая своих увлеченных службой гусар. Не поверите, но теперь по утрам мне приходится бросать все государственные дела и вести уроки арифметики да истории. Со следующего года еще география прибавится.

– Знаешь, – продолжила Мария Федоровна, – ты никогда не задумывался о впечатлении, производимом тобой на Европу?

– Вот уж на что нас…

– Не смей грубо выражаться при ребенке, даже при спящем!

– Да, извини… На мнение Европы мне наплевать. Я прекрасно осознаю глупейшее положение своего прадеда, в погоне за так называемым признанием хлеставшего пиво в голландских рыгаловках и позволявшего снисходительно хлопать себя по плечу неотесанным ублюдкам в заляпанных дерьмом деревянных башмаках.

– Я просила…

– Еще раз извини. Так вот… если Европа хочет иметь свое мнение, то пусть прочитает его на остриях моих штыков, там крупными буквами написано. Пусть русский учат, пригодится.

– Печально.

– Что именно?

– Нельзя все проблемы решить одной грубой силой.

– Но большую их часть можно, верно?

– Хочешь, чтобы тебя боялись?

– Добро должно быть с кулаками. А лучше – с винтовкой и гранатой.

– Зря.

– Сможешь предложить что-то иное?

– Для тебя? Нет, – улыбнулась Мария Федоровна. – А я хочу дать миру сказку о России. Сказку о волшебной стране, где у каждой маленькой девочки есть шанс стать принцессой. Не родиться ею, а именно стать.

– Как Марта Скавронская?

– Дурак!

– Извини.

– Не извиню. Ты в этой сказке будешь добрым волшебником.

– Каким?

– Добрым. Это тебе в наказание.

– Ага, понятно. И подарю маленькой девочке хрустальные туфельки?

– Что за вздор? В них же ходить совершенно невозможно! Туфельки самые обычные.

– А где волшебство?

– Не будет никакого волшебства. Вот принц будет. И любовь будет, и свадьба. А добрые волшебники должны пить цимлянское, кричать «Горько!» и дожидаться внуков.

– Вот оно, значит, как…

– Именно так. – Императрица смотрит с вызовом. – Это тебе с женой повезло, а своим сыновьям я не желаю выбирать невест среди захудалых немецких побирушек!

Гитлер капут, блин… Мне нечего больше добавить…

Мы переночевали на какой-то почтовой станции, название которой тут же вылетело из головы, и наутро удивительно быстро поехали дальше. Дорога странным образом воздействует на женщин: отправившись из дома после утомительных и долгих сборов, они разом превращаются в решительных и целеустремленных особ, способных путешествовать почти без остановок, лишь бы поскорее вернуться к привычному уюту и комфорту.

Про вчерашний разговор не вспоминали, просто сидели и смотрели в разные стороны, пересчитывая полосатые верстовые столбы, а будущая принцесса Дашка тайком протащила в возок полную муфту заранее слепленных снежков и безнаказанно обстреливала старшего брата. Тот не отвечал, боясь засветить в лоб августейшим особам, но громко обещал дождаться весенней крапивы и уж тогда отплатить сестричке за все.

Юная фрейлина украдкой от строгой наставницы показывала язык и повторяла:

– Не отплатишь, не отплатишь!

– А вот увидим.

– И не увидим! Ты весной на войну уйдешь, там генералом станешь, а генералы крапиву не рвут. Им не положено!

– Дашенька, а с кем же он воевать будет? – удивилась императрица.

– С англичанами, – уверенно ответила девочка. – Мне Миша обещал живого английского принца привезти.

– Вот как? И что ты с ним будешь делать?

– Хлебом кормить. Маленькие такие кусочки хлеба буду ему в клетку бросать, а когда он издохнет, попрошу похоронить в саду.

– А зачем в саду?

– Чтобы сидеть около могилки и жалеть его.

– Добрая какая девочка, однако! – Это уже я вмешиваюсь в беседу. – Боюсь огорчить, но этой весной мы не станем воевать с Англией.

– Точно?

– Точнее не бывает.

Дашка тяжело вздохнула, бросила взгляд на брата и тихо-тихо прошептала:

– Значит, Мишка выпорет крапивой…

В это же время. Нижний Новгород

– Раз-два-три, раз-два-три… Плавнее движения, Елена Михайловна! – Генеральша Бибикова изобразила отчаянье, переходящее в панику. – Сколько можно повторять: во время танца вы кладете руку партнеру на плечо, а он поддерживает вас за талию.

– За что, простите?

– За талию! – И генеральша пальцем показала, где оная располагается.

– Срам.

– Нет, Елена Михайловна, срам – это отсутствие талии, но у вас-то она есть! И по нынешним временам не уметь танцевать – стыдно.

– Домна Алексеевна, зачем мне такое умение?

– Что вы такое говорите, голубушка? – всплеснула руками Бибикова. – А ну как на балу в Москве сам Наполеон пригласит?

– При муже-то? Да Александр Федорович ему…

– Я подразумевала тур вальса, а не что-то иное.

– Про что-то иное даже думать пусть не смеет, недомерок!

– Введете вы государство в конфузию, Елена Михайловна.

– Значит, так этому государству и надо. Чего удумали, мужних жен учить танцевать вальсы.

– А чему же еще?

– Как это чему? – Белякова остановилась посреди залы, заставив растерянно моргать партнера, престарелого генерала Бибикова. – Женщине в жизни много полезного нужно знать: хозяйство вести, пироги печь, варенье варить, из пистолетов стрелять, сабельный бой опять же…

– Что? – поразилась Домна Алексеевна.

– На саблях рубиться, – охотно пояснила Елена Михайловна. – В купеческом деле как бы не важнее арифметики.

– Ах, сударыня! – оживился генерал. – Я сразу почувствовал в вас родственную душу.

Генеральша мысленно застонала и закатила глаза. Если муж сейчас начнет рассказывать, как ходил на Крым под началом самого Миниха, об уроках танцев можно будет забыть. А ведь губернатор просил непременно выручить в столь деликатном деле.

– Порфиша, друг мой, ну к чему ты начинаешь?

– Молчать штафиркам! – Впервые в жизни Порфирий Петрович повысил голос не на врага, а на собственную жену. – Хорошему фехтовальщику раз плюнуть освоить эти ваши дурацкие танцульки, нужно только показать правильно.

– Каким образом?

– Сейчас увидишь. Гришка, где тебя черти носят? Подай сабли!

Гришкой оказался седой сморщенный старичок, хромающий на правую ногу, но еще сохранивший военную выправку. Начав когда-то службу денщиком у юного прапорщика, он так и прижился при командире, став доверенным слугой, управляющим и другом одновременно.

– Прикажете обычные, Ваше Превосходительство?

– Нет, давай те, что при Ставучанах с паши снял.

– Ого!

– Не ого, а бегом! И полотенца принеси – чую, жарко станет.

Где-то через половину часа изнывающий от неутоленного любопытства Григорий не выдержал и приник ухом к замочной скважине. Прихваченная прострелом спина возмущенно застонала, но смирилась под приказом извечной человеческой слабости, порой бывающей неодолимо сильной.

– Сударыня, я бы доверил вам командование левым флангом.

– Муж не пустит, Порфирий Петрович.

– И правильно сделает.

– Это почему же?

– В таком случае ему придется возглавить дивизию. Он же у вас по финансовой части при государе?

– Да за все берется. Александр Федорович у меня работящий. Недавно вот к персиянам по делу ездил… Детей по полгода не видит.

– Так вот это кто! Наслышан, весьма и весьма наслышан.

Голоса сменились звоном металла, и раздосадованный Григорий сердито засопел. Ну как тут что узнаешь?

– Нет-нет, сударыня! – Ага, это опять Бибиков. – Представьте, будто противник все время атакует слева, а вы, не разрывая дистанции, уходите вправо и одновременно пытаетесь достать его под ухо. Ух ты…

– Ой, простите, Порфирий Петрович.

– Пустое, Елена Михайловна, не переживайте. Но примите дружеский совет: при танце с Наполеоном постарайтесь сдержать руку, а не то зашибете коротышку напрочь. А теперь все повторим! Домна, голубушка, сядь к роялю. Раз-два-три, раз-два-три, раз-два-три…

Вечером отставной генерал с кряхтением укладывался в постель, а помогавший раздеться Григорий сочувственно вздыхал:

– Не в наши годы, Порфирий Петрович, так с саблями скакать. Мало не до смерти уходила проклятущая баба.

– Дурень ты, Гришка, – поморщился Бибиков и потер зашибленную шею. – Люди с оружием в руках бабами не бывают.

– Так не мужиком же ее называть?

– Зови вашей светлостью, не ошибешься.

– Так ведь это…

– Зови-зови, я тоже редко ошибаюсь.

– Чудны дела твои, Господи! – перекрестился Григорий. – А вообще, Ваше Превосходительство, как она на саблях-то?

– Ну, супротив нас с тобой и сейчас не устоит, да и с янычаром каким не дай бог встретиться, но пару разбойников на дороге положит не запыхавшись. Большего и не нужно.

– А я-то подумал…

– Не думай, дурак потому что! Чай, не людей на куски пластать учил, а вальсы вальсировать. С менуэтом долго провозились – скорости в нем нет, будто пудовыми булавами бьешься.

– Это точно.

Старики немного помолчали, вспоминая давние сражения, и Порфирий Петрович вдруг шлепнул себя ладонью по лбу:

– Совсем из головы вылетело… В Сергач людей послал?

– Так точно, и ответ ужо получен. Зачитать письмецо?

– Своими словами обскажи.

– Обещались быть всенепременно к масленой неделе.

– Не обманут?

– Сергачи-то? Они обманывать не умеют.

– Смотри у меня, Григорий! Кутузов лично просил посодействовать, как бы не осрамиться перед Михаилом Илларионовичем.

– Слово твердое, не подведем. А ведь высоконько взлетел наш-от подпоручик!

– По уму. Мишка завсегда головой славился.

– Нешто славнее вас, Ваше Превосходительство?

– Нашел с кем сравнивать. Против нас с тобой, Гриша, любой фельдмаршал сущим ребенком выглядит.

– А в чинах он, а не мы.

– Да разве в бабьи царствования военного человека за ум ценили? Сам знаешь, за что ценили. Да не прячь рожу-то, один раз не считается.

– Угу, – кивнул Григорий и на всякий случай повернул подаренный когда-то перстень камнем внутрь. – Нынче по уму чего не послужить.

– С Сергачами не опозоримся, глядишь, и позовет Павел Петрович обратно на службу.

– Точно?

– Точнее и быть не может.

Григорий тут же объявил:

– А прогуляюсь я сам до Сергача, так оно надежней будет.

– Правильно! Послужим еще, Гришенька!

Документ

Вот пистолеты уж блеснули,

Гремит о шомпол молоток.

В граненый ствол уходят пули,

И щелкнул в первый раз курок.

Вот порох струйкой сероватой

На полку сыплется. Зубчатый,

Надежно ввинченный кремень

Взведен еще.

Из собрания сочинений генерал-лейтенанта А.С. Пушкина, том 6, стр. 512.

Глава 16

Москва, Покровка, дом князей Трубецких

– И как в таком виде ты поедешь, друг мой? – Супруга печально оглядела наряд князя Сергея Николаевича, известного в свете под прозвищем Трубецкой-Комод. – Хоть бы ленту поверх шубы надел, ведь как есть с купчишкой спутают.

– Матушка, экономический штиль в платье ныне куда как моден. Да появись я в Вокзале[8] расфранченным, стыда не оберешься.

– Крохоборство и грошовничество эта мода, – сурово поджала губы княгиня. – Нелединский, говорят, до того скареден стал, что весь вечер в доме лишь одну сальную свечу жжет.

– Двенадцать копеек стоимости против полтины за восковую… Недурно Юрий Александрович считает, за год чуть не на полторы сотни разницы набегает. Умнейший человек.

– Скряга он!

– Не говори глупостей! – рассердился князь и в сердцах топнул ногой. К сожалению, валенок на паркете не звучал, и должного впечатления не получилось. – Нелединский только в этом месяце получил два письма от императора Павла Петровича и прекрасно знает, какие ветры веют в столице.

– Так уж и от государя?

– Я их сам видел.

– А что же тогда опалу не снимает?

– Юрий Александрович пребывает в резерве Верховного Главнокомандования. Так, во всяком случае, было написано, – объяснил Сергей Николаевич и в последний раз посмотрелся в зеркало. – Лапушка моя, тебе не кажется, что поясные кобуры недостаточно скромны?

– Куда скромнее-то? Как от старьевщика принесены, хуже только у князя Долгорукова-Балкона.

– Замечательно! – К Трубецкому, которому сия невзрачность обошлась без малого с два ста рублей, опять вернулось прекрасное расположение духа. Без пистолетов на бульваре нынче лишь дамы да неотесанные провинциальные недоросли, но только искушенный человек может следовать моде, не впадая в крайности. – Душенька, к ужину не жди, зван для разговору к генерал-губернатору.

– Кто еще будет? – живо заинтересовалась дражайшая половина, за болезненным своим состоянием вынужденная уже полгода сидеть дома безвылазно.

– У Христофора Ивановича не бал собирается, одни будем. Все, я упорхнул.

Упорхнул бы, но грубая проза жизни заставила окунуться в обыденные заботы, увы. Да, увы еще раз! Едва только спустился с лестницы в прихожую, как тут же набежали слуги, будто специально подкарауливавшие князя. И с престранными требованиями… Неужели и вправду опять наступила суббота и пришла пора выдавать жалованье? Вот черти ненасытные, ведь на прошлой неделе заплатил, и снова просят.

– Занят я нынче важным государевым делом! – отмахнулся Трубецкой, лишь слегка покривив душой. По безделице, конечно, генерал-губернатор вызывать не будет, но связан ли предстоящий разговор с визитом императора? – И мелких денег нет, ждите до вечера.

И тут Сергей Николаевич говорил сущую правду. Предпочитая умалчивать о самой малости: кроме мелких в доме отсутствовали и крупные деньги. Совсем отсутствовали. За последнее время дела пошатнулись настолько сильно, что пришлось потихоньку распродавать драгоценности. Имения, до того приносившие неплохой доход, забраны в казну, должности нет, на военную службу по возрасту не берут, причитающаяся отставному генерал-поручику пенсия истребована за год вперед… Все сволочь Шепелев, отговоривший дать крестьянам вольную и перевести на аренду – он уверял, будто настроение Павла Петровича изменчиво и торопиться не следует. Самому-то ему что… Полученное за женой приданое позволяет в ус не дуть при любых переменах. Шутка ли, самого Баташова зять! И железные заводы на Выксе новой политике отнюдь не противоречат. Как есть сволочь! Может, у него и перехватить тысяч десять-пятнадцать? Или напоить до изумления да на игру уговорить?

– Никак не можно до вечера ждать, ваша светлость! – Сутулый старик с бородой и голосом, более подходящими дьякону, чем истопнику, почтительно поклонился. – Ить по субботам добры люди в баню хотят, а как без денег-то? Никак не можно ждать.

Князь сердито засопел и принялся расстегивать широкий ремень с кобурами, пытаясь добраться до карманов. Вдруг там завалялись рубль али два? Лучше, конечно, сто. Прислуга, неправильно поняв движение, отпрянула:

– Ваша светлость, мы подождем!

– Цыть, ироды! – Трубецкой вытащил откуда-то из-под шубы тонкую золотую цепочку – она осталась после продажи часов, оцененных ровно в две сотни рублей, отданных за кобуры. – Хватит?

– Да тут с лихвой будет!

– Так наперед возьмите. И прочь с глаз моих все, кроме кучера. Почто до сих пор не запряг, дубина стоеросовая?

– Дык не заплачено было!

– А сейчас?

– Дык заплачено.

– Что же ты стоишь, дурак?

Сей пренеприятный разговор окончательно испортил князю наладившееся было настроение, и весь путь до бульвара он проделал в полном безмолвии, вспоминая прекрасное время своей молодости. Это сейчас не приведи Господь больше одной лошади в выезд запрячь, а тогда… Никто и не покидал двора иначе, чем на четверике или шестернею, с двумя лакеями на запятках. «Берлины», «купе», «визави»[9]. А дослужишься до генерал-аншефа или фельдмаршала, то и вершников в сопровождение позволительно. В Петербурге закону следовали неукоснительно, в Москве же иные полковники с полуэскадроном из собственной дворни езживали.

Меняется век, меняются нравы, меняются доходы. И если с первыми двумя переменами вполне можно смириться, то последняя вот-вот заставит впасть в отчаянье. И как же другие люди умудряются устроить жизнь? Ведь куда ни взгляни, везде кипит бурное веселье: балы, приемы, крестины, пышные похороны, сговоры, свадьбы, званые ужины. Неужто и остальные тайком распродают остатки былой… былой…

Тут князь запнулся мысленно, не сумев подобрать нужного слова. Но откуда-то люди деньги берут, это точно. Иначе с чего бы бульвару каждый день быть полну праздными гуляками, а число желающих посетить Вокзал не убывает?

– Ба, князь Сергей Николаевич пожаловали! – Сухой дребезжащий голос с обгоняющего возка принадлежал Ивану Андреевичу Муравьеву, человеку сволочному с точки зрения Трубецкого, но весьма богатому. Доходные дома тоже не противоречили новой политике государства. Короткий взгляд на пистолеты. – Не на войну ли собираетесь?

Сам он еще не решался следовать петербуржским модам и был по обыкновению одет в распахнутую хорьковую шубу с хвостами, из-под которой выглядывал непременный фрак. Наверняка и в розовом атласном жилете со множеством карманов и часами в каждом, а свисающие крест-накрест цепочки мерзко звенят, ударяясь об… Впрочем, обо что там ударяться? Полвека молодится старикашка, пытаясь выглядеть записным ловеласом, а толку-то? Все равно не ловеласом смотрится, а сущей прошмандовкой: лицо набелено, брови насурьмлены, щеки нарумянены… Верно Долгоруков писал:

Вот они, что тянут тоны,

Сильна рвота модных слов,

В точь французски лексиконы,

В кожу свернуты ослов.

Или вот еще лучше, почти про него:

Ходячий косметик, простеган весь на ватке.

Мурашки не стряхнет без лайковой перчатки.

Чинится день и ночь напудренный скелет,

Поношен, как букварь, и стар, как этикет!

Трубецкой окриком попридержал кучера и, безуспешно борясь с появившейся неизвестно почему злобой, ответил:

– Нет, любезный Иван Андреевич, не на войну, всего лишь к Его Высокопревосходительству Христофору Ивановичу. А вы, судя по всему, едете желтый билет выправлять?

– Что? – Муравьев задохнулся от возмущения и с угрозой поднял трость: – Я вот вас сейчас…

– Так подойди поближе, ослица валаамская! – Князь поманил пальцем. – За пять аршин каждый геройствовать умеет.

Тут же стала собираться публика, привлеченная шумом разгорающегося скандала, подобное на люди выплескивали редко, и следовало успеть насладиться зрелищем. Некоторые даже начали заключать пари о том, сколько времени продержится домовладелец против княжеских пистолетов.

– Дуэль! – кричал Иван Андреевич, не решаясь, впрочем, покинуть возка. – С пяти шагов стреляемся! Нынче же пришлю секундантов!

В толпе зашушукались и принялись с некоторой опаской оглядываться по сторонам, дабы успеть вовремя ретироваться при появлении военных с малиновыми петлицами на вороте синих мундиров. Москва, конечно, город патриархальный, и многие петербургские строгости обходят Первопрестольную стороной, но о кое-каких вещах лучше не заявлять вслух. О дуэлях, например. Оные находились под строжайшим запретом, и само намеренье дуэлировать попадало под действие закона «О покушении на жизнь и свободу подданных Российской империи», которым участники будущего поединка приравнивались к иностранным интервентам. Рискует Иван Андреевич, ох как рискует! Настолько смел или настолько глуп?

– Перчатку можешь себе оставить! – продолжал насмешничать Трубецкой. – От нее шлюхами пахнет!

Тут уже Муравьев не стерпел и полез из возка. Сегодня спустишь такое, а завтра поползут слухи про позорное поражение в словесной баталии. И хуже того, появятся глумливые стишки, коими балуется половина московского общества, ославят трусом, и целый год из дому носа лучше не высовывать. И куда там кулакам Трубецкого до злых языков!

Князь, при первом движении противника выпрыгнувший на дорогу, принял удар щегольской, но тяжелой трости на рукоять забранного у кучера кнута. Отбил, сбросив вправо, и сильно пнул провалившегося вслед за собственным оружием Ивана Андреевича в колено. В валенке это получилось чуточку неудачно, но оказалось достаточным для потери противником равновесия.

Может быть, и не случилось бы ничего, но того подвели сапоги. Обыкновенные такие сапоги с красными каблуками в пядь высотой, с пышными кистями на шнуровке… Муравьев взмахнул руками, пытаясь устоять, неосторожно вступил в два свежих конских яблока разом, гладкие подошвы проскользнули, и он упал, уткнувшись носом в валенки Трубецкого.

– На говнах станцевал да награду выпрашиваешь? – Князь решил нанести добивающий удар и поворотился к толпе: – Люди добрые, не оставьте фигляра без достойного вознаграждения, помогите копеечкой!

– Сегодня же стреляемся! – закричал Иван Андреевич одновременно с попыткой подняться. Его ярость увеличивалась с каждой упавшей перед ним копейкой. – С пяти шагов!

Крикнул и поразился собственной грозности – дождь из монеток мгновенно прекратился, послышался торопливый топот разбегающихся зевак, а Трубецкой отпрянул назад. Испугался, щучий выкормыш?

Сержант Министерства государственной безопасности возвышался над Муравьевым и Трубецким, словно утес. Сам росту немаленького, да еще провинившиеся скандалисты втянули головы в плечи…

– А теперь, господа, постарайтесь объяснить мне суть происходящего!

Что тут ответить? Патруль появился ровно в тот момент, когда Иван Андреевич громогласно объявил на весь Тверской бульвар о намерении сегодня же убить князя на дуэли. Наверняка сержант все слышал и вопрос свой задал исключительно для составляющего протокол солдата.

– Ну что же вы молчите, сказать нечего?

Ага, скажи тебе. Может, и есть что сказать, но молчание много безопаснее, и ребра целее будут. Сопротивление властям и все такое… Дерут их, конечно, за превышение полномочий и прочие злоупотребления, но утешит ли чужая поротая задница собственные отбитые бока? Были бы обычные полицейские – совсем другое дело, тут и откупиться можно, а от этих… Как говорится, не все коту яйца вылизывать, когда-то и пинка по ним получит.

– Я жду.

Ждет он… В былые времена такие сержанты сусликами скакали перед грозным генерал-поручиком Трубецким! Или суслики не скачут? Они, может, и нет, а вот самому поскакать придется. Вроде бы малый чин у господина из госбезопасности, но…

– Мы тут немного заспорили с Иваном Андреевичем, – попытался объясниться князь. – Но дальше разговоров, разумеется, пойти не собирались. Ну, вы понимаете?

– Кое-что, – усмехнулся начальник патруля. – Но мне достаточно, а остальные откровения приберегите для суда – в его обязанности входит выслушивание вранья. Вы арестованы, господа, прошу сдать оружие.

– Разрешите кое-что секретное сказать, господин сержант? – Трубецкой посмотрел с отчаяньем. – С глазу на глаз.

– Извольте. – Обернулся к солдатам и указал на Муравьева: – Этого пока в возок, не пешком же доставлять.

Князь убедился, что постороннее ухо уже не услышит, и зашептал:

– Сержант, как военный человек военному человеку…

– Не берем-с!

– Я не про это. Понимаете… такое дело…

– Ну?

– Пистолеты из лавки господина Шнеерзона.

– И что? – Начальник патруля, получавший казенное оружие, сути признания не уловил. – Не настоящие, что ли?

– Только рукояти, намертво приклепанные к кобурам.

– Значит?

– Ну да не могу же я признаться в этом перед Муравьевым!

– Однако…

– И еще одно, господин сержант, ввечеру мне нужно быть у Христофора Ивановича Бенкендорфа.

– Зачем так долго ждать? В связи с ожидающимся приездом государя генерал-губернатор лично допрашивает всех арестованных по политическим делам. Прямо сейчас и увидите. А пистолеты от Шнеерзона… Пистолеты можно оставить.

Арестованных поместили в один возок, причем Иван Андреевич на правах хозяина попытался занять как можно больше места, а когда попытку пресекли, то насупился и всю дорогу бормотал легко читаемые по губам проклятья. Князь, в свою очередь, морщил нос и прикрывался варежкой, намекая, что у Муравьева испачканы не только сапоги, но и сам он благоухает отнюдь не розами.

* * *

Христофор Иванович Бенкендорф пребывал в тяжком раздумье, выраженном в непрерывной ходьбе по кабинету, отчего у сидевшего в кресле гостя даже слегка зарябило в глазах. Вот же задал задачку князь Сергей Николаевич! И это в тот самый момент, когда собирался поручить ему ответственнейшее дело. Судьбы государства вручить, если в корень проблемы всмотреться. Что теперь делать?

– А у вас какое мнение по этому вопросу, Михаил Илларионович?

Фельдмаршал Голенищев-Кутузов прятался в доме генерал-губернатора от многочисленных забот по подготовке визита двух императоров. У всякого человека такое бывает, когда хочется бросить все к чертям собачьим и побыть в тишине. Недолго, час-полтора, а потом вновь окунуться в кипящую гущу нерешаемых в принципе вопросов. Но если улучил момент отдохнуть, то почему бы не сделать это с удобствами? Бокал с любимым цимлянским в руке, глубокое удобное кресло, под вытянутыми к камину ногами – скамеечка с вышитой шелками подушкой.

– Так дайте зачинщику червонец в зубы, а князя, как сторону потерпевшую, попросту отпустите.

– Нельзя. – Христофор Иванович простучал пальцами по оконному стеклу один из маршей императорского сочинения. – Если бы Трубецкой был не нужен, тогда можно и отпустить. Но ведь слухи в обществе нехорошие пойдут, нам это ни к чему. Представьте ситуацию, когда вас вызвали на дуэль, а вы, пользуясь положением, закатываете противника в тюрьму. Пусть не в тюрьму, пусть в строительный отряд, но велика ли разница?

– Тогда отпустите обоих.

– Но как же быть с равенством всех сословий перед законом?

– Духовенство под церковным судом ходит.

– С нынешним обер-прокурором Священного Синода это мало их успокаивает.

Фельдмаршал сделал пару глотков и поставил бокал на низенький столик рядом с креслом. Откинулся, сложив руки на животе:

– Отдайте их Тучкову.

– Вы так думаете?

– Современная армия прекрасно выбивает из головы любую дурь.

– Так они оба отставные генералы.

Кутузов скривился:

– Христофор Иванович, я вас умоляю… Как раз во времена нашей молодости армия всецело способствовала появлению той дури.

– Ну не скажите…

– Почему не сказать? Скажу, очень даже скажу. Вам напомнить некий эпизод с полковником, выгнавшим своих солдат под дождь лишь для того, чтобы разместить в том доме пленного турецкого пашу?

– Дела прошедшие.

– Согласен, за старые грехи нынче не винят. Но сегодня тот полковник был бы разжалован в рядовые с лишением дворянства. Именно за дурость.

Бенкендорф-старший поспешил сменить тему разговора. Точнее, вернуться к старой:

– В батальоне у Тучкова они от дряхлости развалятся в первый же день.

– Да и черт бы с ними.

– Трубецкой нужен живым.

– Зачем? – Кутузов потянулся к бокалу. – Уж простите за прямоту, но носитесь вы с этим князюшкой, будто дурак с писаной торбой. Да в Москве таких князей как собак нерезаных. Хм… в том смысле, что очень много. Хотите к делу пристроить? Так дайте ему пистолет и пинком к барьеру, пусть себя покажет.

– Дуэли запрещены, Михаил Илларионович.

– Не будьте занудой, Христофор Иванович, и не держитесь закона, аки слепой – стенки. Назовите судебным поединком и умойте руки – при всеобщем увлечении старинными обычаями выглядит очень даже достойно.

– Но государь…

– Государя я беру на себя.

– Что же, – вздохнул генерал-губернатор. – Быть по сему! Дежурный, введите арестованных!

Утро следующего дня

– Сходитесь!

Команда Кутузова, хоть и была давно ожидаема, но больно хлестнула по нервам и прозвучала для князя Трубецкого громом небесным. Он поднял пистолет и сделал первое движение к барьеру, обозначенному воткнутыми в снег саблями. Публика, собравшаяся вопреки всем обычаям, одобрительно зашумела, выражая поддержку смелости Сергея Николаевича. Ждут кровавой потехи, уроды?

И вообще, нынешняя дуэль проходила против всяких правил – отсутствовали секунданты, официальный вызов заменен приговором суда, попытки примирения исключались содержанием участников поединка под стражей, а единственным документом, обговаривающим условия, была выписка из приговора, объявляющая проигравшего самоубийцей. Князь пытался протестовать против явного пренебрежения неписаным кодексом, но получил в ответ суровую отповедь фельдмаршала.

– Может быть, вам еще что-нибудь вареньем намазать? – Михаил Илларионович во вчерашнем разговоре грохнул кулаком по столу. – Распустились тут без государева пригляда! К черту ваши реверансы с картелями[10]! Отныне я буду определять степень нанесенной обиды и выставлять условия!

Подобное вмешательство привело к тому, что суд постановил:

«Противники становятся на расстоянии шестнадцати шагов друг от друга и пяти шагов для каждого от барьеров, расстояние между которыми равняется шести шагам.

Вооруженные пистолетами Выксунского завода противники по данному знаку, идя один на другого, но ни в коем случае не переступая барьер, могут стрелять.

Сверх того принимается, что после выстрела противникам дозволяется менять место, чтобы стреляющий вторым мог сам определить расстояние для открытия огня в свою очередь.

Когда обе стороны сделают по выстрелу, то в случае безрезультатности поединок возобновляется как бы в первый раз – противники становятся на те же шестнадцать шагов, сохраняются те же барьеры и те же правила.

Поединок длится до удовлетворяющего суд результата, или до пяти выстрелов с каждой стороны.

Всякие объяснения между противниками на поле боя исключаются.

Строгое соблюдение изложенных выше условий обеспечивается служебными обязанностями и честью представителей Министерства государственной безопасности».

– Сходитесь! – повторил Кутузов, подгоняя дуэлянтов. Потом повернулся к Бенкендорфу: – Забыл спросить, Христофор Иванович, порох полированный брали?

– Ну что вы, Михаил Илларионович! – Генерал-губернатор даже немного обиделся. – Он не всегда быстро вспыхивает, да еще, бывает, искра вовсе по нему скользит. Зарядили обыкновенным винтовочным, но по четверти мерки.

– Думаете, будет достаточно?

– Как бы не лишнего.

– Сейчас увидим.

Подстегнутый окриком фельдмаршала, князь Сергей Николаевич прицелился и выстрелил, не доходя до барьера двух шагов. Он вовсе не стремился убить Муравьева и старался попасть в плечо – зачем излишняя кровожадность? Промах!

– Ах так? – Иван Андреевич преодолел расстояние до барьера едва ли не одним прыжком. – Получи!

Но гнев – плохой помощник в стрельбе, и пуля взбила снег далеко за спиной Трубецкого. Тот с облегчением перевел дух и протянул оружие подбежавшему сержанту:

– Изволь, братец.

– Прошу вернуться на исходный рубеж.

Дуэлянтов развели, вручили им заранее заряженные пистолеты, и вновь прозвучала команда сходиться.

На этот раз Сергей Николаевич был настроен менее благодушно – просвистевшая у самого уха пуля мало способствует миролюбию. А позволить себя убить будет несправедливо. Да-да, несправедливо! Почему владелец доходных домов, выслуживший чин по интендантской части, останется жить, а человек, стоявший под Гросс-Егерсдорфом, нет? Нечестно!

Вот он, напудренный скелет с раззявленным в злой усмешке ртом. Правда, галантный вид несколько пострадал из-за ночевки в холодном клоповнике… Поднимает пистолет, кажущийся чуть ли не единорогом… На срезе граненого ствола вспыхивает ослепительное пламя. И сразу что-то будто молотом ударило в правую сторону груди чуть ниже ключицы.

Трубецкой упал на одно колено, зажимая рукой место попадания, но зарычал на кинувшегося поддержать сержанта:

– Службу не знаешь? Прочь пошел! Мой выстрел!

Бабах! На лбу у Муравьева образовалась ярко-алая клякса, и он, выронив пистолет, рухнул лицом вперед.

– Дуэль окончена победой князя Трубецкого, господа! – Сильный голос фельдмаршала Кутузова перекрыл доносящиеся из толпы истерические женские визги и хвалебные мужские крики. – Доктор, будьте любезны, осмотрите участников поединка. Да, и нет ли ран?

О чем он говорит? Сергей Николаевич медленно отнял руку от груди, которая хоть и болела, но никак не производила впечатления простреленной насквозь, и недоверчиво принюхался к ладони. Потом лизнул и поморщился.

– Вы обманули нас, Ваше Высокопревосходительство!

– В чем же? – Единственный глаз Кутузова опасно блеснул, заставив вспомнить о его парижских забавах, где от пистолета и шпаги отправилось к праотцам не менее полутора десятка французов. – Нет доблести в убийстве соотечественников, князь!

– Но оскорбление требует…

– Оно требует готовности пролить кровь, а не пустить ее. Так что прошу не путать! Вы оба рискнули, не зная заранее об испытаниях для армии учебных пуль с краской, и с честью вели себя под огнем. Не дрогнули, не струсили… Какого хрена еще надобно?

Трубецкой мгновенно успокоился. Ситуация, поначалу казавшаяся злой насмешкой, приобретала совсем иной, благоприятный для обоих дуэлянтов смысл. Получается, что никакой противозаконной дуэли и в помине не было, а происходило ответственное испытание нового боеприпаса, в котором они с Иваном Андреевичем принимали деятельное участие. С риском для жизни, разумеется. Как того и требует дворянская честь. Вроде бы обошлось без жертв, если не считать зашибленной груди, но ведь риск-то был? Конечно, был, и самое строгое и предвзятое мнение вряд ли сможет найти ущерб репутации. Обе стороны остались живы, обе получили сатисфакцию, и не состоялось примирение на поле боя, всегда бросающее тень подозрения в малодушии или сговоре. Вот… если с такой стороны посмотреть на проблему, то и проблемы-то вовсе нет.

– А что за пуля? – Трубецкой потер место попадания.

– Представления не имею, вроде на желатин похоже. Решили устроить для Наполеона представление в виде баталии, вот и…

– Как потешные полки Петра Алексеича? – Приведенный под руки Муравьев производил жутковатое впечатление перепачканным краской лицом, но держался бодро. – Спасибо, Ваше Высокопревосходительство, теперь мне есть чем гордиться на старости лет. И, если позволите, мы продолжим наш спор с Сергеем Николаевичем за дюжиной кахетинского.

– Вообще-то я предпочитаю вишневую наливку, – проворчал Трубецкой. – Но оставлю выбор оружия за вами.

– Не торопитесь, господа! – вмешался генерал-губернатор. – Никто не уедет ранее, чем подпишет протоколы испытаний. Отчетность, сами понимаете… И потом, у меня есть разговор к князю.

– Мне нечего скрывать от Ивана Андреевича! – с вызовом произнес Трубецкой. – Он не будет лишним, Ваше Высокопревосходительство?

– Вдвоем, значит? – Бенкендорф задумчиво потер подбородок. – Ну что же, тем лучше для дела.

Забегая вперед, скажем, что подобная традиция заменять поединки опасными соревнованиями быстро прижилась в обществе и особенно в армии. Защитить собственную честь с пользой для Отечества – что может быть лучше для благородного человека?

Время шло, и девятнадцатый век подходил к завершению, когда в одном полку два офицера повздорили из-за прекрасных девичьих глаз. Повздорили и подали рапорта о направлении в летную школу. И они стали первыми, кто сумел совершить перелет через Атлантику и сбросил бомбы на Нью-Йорк[11]. Оба не вернулись с того задания, но память о них жива. Память о людях, погибших так же, как и живших, – с честью. Многие мальчишки потом мечтали походить на капитана Владимира Ульянова и старшего лейтенанта Феликса Дзержинского, и многих та мечта привела в небо. Небо, защищаемое людьми, по праву заявляющими:

– Честь имею!

Глава 17

Где-то между Тверью и Москвой

О готовящемся мне сюрпризе я узнал случайно из обмолвки Марии Федоровны в разговоре с Александром Христофоровичем Бенкендорфом. А как узнал, то начал копать и не успокоился, пока не выпытал все. Нет, не подумайте чего плохого, никаких пыток к императрице и министру госбезопасности не применял, но откровенная беседа состоялась и внесла определенную ясность. Расставила, так сказать, точки над всеми буквами, в том числе и над теми, над которыми сроду ничего не стояло.

– Ваше Императорское Величество! – Бенкендорф являл собой памятник скромности. Посмотришь на него и никак не скажешь, что человек предлагает мошенничество и подлог в особо крупных масштабах. – Средство для обретения вечной жизни еще не изобрели, и нужно задуматься о будущем.

– Павел, он прав, – поддержала императрица. – Как жить нашим детям, если с нами что-нибудь случится? Да, на престол сядет Николай, но кто встанет у трона малолетнего императора?

– Он! – некультурно показываю пальцем на министра госбезопасности.

– Так и будет, государь. – Александр Христофорович почтительно склонил голову. – Но, скажем честно, в глазах общества я всего лишь немецкий выскочка, улучивший момент и откусивший изрядный кусок сладкого пирога.

– Да, Павел, – добавила супруга. – Николаю нужны близкие родственники. Знаешь, твое одиночество имеет определенные преимущества, но недостатки их перевешивают.

– Не понял, при чем тут я? Мы вроде бы говорили о Николае и его будущем. Так у него же есть младший брат. Мишку забыли?

– А у тебя братьев нет! – Мария Федоровна заразилась невоспитанностью и тоже показывает пальцем.

– Вот и хорошо. Мне еще грызни за трон недоставало и династических войн.

– Павел, ты неправ. Во-первых, в России как-то не принято, чтобы брат с братом из-за власти воевали…

– А Владимир Святой, который Красно Солнышко?

– Ложь, запущенная завистниками и врагами государства. Кстати, Александр Христофорович, вы уже работаете над поиском клеветников?

– Хорошо, пусть будет так. А что у нас во-вторых?

– Твой новый родственник происходит из древней фамилии, но не сможет стать знаменем недовольных.

– Конечно, не сможет – веревок на Руси на всех хватит.

– Грубо.

– Я так шучу.

– Значит, шутишь слишком грубо.

Вот тогда и выяснилось, что Мария Федоровна и Александр Христофорович собираются использовать давно циркулирующие слухи о внебрачном сыне Екатерины Второй, только еще не определились с отцовством. Бенкендорф предлагал престарелого князя Трубецкого, заявляя, что уже сделал определенные шаги в этом направлении, а императрица настаивала на кандидатуре Понятовского.

– Дорогая, – возмутился я. – Даже если вы уговорите меня на подлог, то пусть в родне появятся приличные люди. А не поляки. Кстати, а о ком мы вообще говорим?

– Ты его знаешь.

– Откуда?

– Личное знакомство.

– Не может быть.

– Может, дорогой, очень даже может, – улыбнулась императрица. – Хочешь, напомню о путешествии твоей матушки по Волге?

В мозгу что-то щелкнуло, будто включился киноаппарат и высветил во весь экран… кого? Я повернулся, отыскивая в тесноте почтовой станции министра золотопромышленности. Ага, вон он за столом играет в шахматы с графом Аракчеевым.

– Не может быть! По времени никак не сходится, если только его не родили сразу десятилетним.

– Да кто будет высчитывать, Павел? – убеждала Мария Федоровна. – Тем более Кулибину вполне могли привезти не младенца, а как раз десятилетнего мальчика.

– Как, Иван Петрович тоже замешан в вашем жульничестве?

– Интересы Отечества требуют, государь! – пояснил Бенкендорф. – И граф Кулибин внял доводам рассудка… Именно он воспитывал вашего брата до совершеннолетия.

– Сам в это время пребывая в Петербурге?

– Зачем вдаваться в мелочные подробности, Ваше Императорское Величество? – Александр Христофорович постарался добавить голосу убедительности. – Кого это интересует?

– Меня.

– Совершенно правильно! Поэтому посторонний интерес к происхождению Александра Федоровича Белякова попадает под действие закона… закона…

– Потом придумаешь, которого именно. Лучше объясните, в чем же смысл вашего сомнительного предприятия?

– Павел, ты не понимаешь, – начала было императрица.

– Да, не понимаю. И вот поэтому прошу разъяснений.

– Позвольте мне? – Бенкендорф положил на стол неизменную толстую папку с позолоченными уголками и замочком. – Я быстро.

– Пожалуйста.

Александр Христофорович свой кондуит открывать не стал, только для убедительности похлопывал по нему ладонью:

– Скоро исполнится два года со дня того самого покушения, государь.

– Помню, и что?

– Первое время страна находилась в шоке после него и последующих арестов, потом отвлеклись на англо-шведскую авантюру под Петербургом… Людям некогда было задумываться о сути проводимых реформ, тем более блистательная победа…

– Хм…

– Пусть не такая блистательная, как описано в газетах, но все равно победа. Плюс до сих пор не отмененное военное положение. Вот эти два фактора несколько сдержали накопившееся недовольство. Если нужно, то могу назвать точное количество разорившихся и лишенных средств к существованию помещиков. Часть из них поступила в армию, кто-то выбрал чиновничью службу, около пяти процентов покончили с собой, а остальные…

– И много тех остальных?

– Достаточное количество, чтобы послужить питательной средой для возможного бунта.

– Передохнут с голоду, и бунтовать некому станет.

– Не хотят они умирать, государь. Во всяком случае, в одиночестве не хотят, и с удовольствием пригласят вас составить им компанию.

– Предлагаете новые аресты?

– Зачем? Проще дать людям пример того, как особа императорских кровей и отпрыск знатного рода взлетел наверх не в силу происхождения, а исключительно волей, умом и трудолюбием. И занятием коммерцией, разумеется.

– Ага, вот прямо все сразу бросятся открывать заводы или отправятся за три моря с торговой экспедицией. Генерал, ты точно про Россию говоришь, а не про приснившуюся страну молочных рек с кисельными берегами?

– Я не люблю кисель, Ваше Императорское Величество. – Бенкендорф позволил себе улыбнуться. – Пусть не бросятся, да… Скорее всего, так оно и будет. Но зато появится повод ухватить любого за теплое волосатое вымя, сжать посильнее и спросить, с лаской заглядывая в глаза: не мнят ли они себя выше родственников самого императора?

– Вы поэт, Александр Христофорович, – восхитилась Мария Федоровна. – Какие сочные сравнения и образные выражения!

Министр госбезопасности поклонился императрице и с выжиданием посмотрел на меня. И что, я сейчас должен кинуться к Белякову с братскими объятьями?

– Бред.

– Совершенно верно, государь. Но чем бредовее идея, тем больше у нее последователей. Разве лозунг Французской революции о свободе, равенстве и братстве не является откровенной глупостью? И тем не менее на него откликнулись миллионы.

– Французы и лягушек с улитками едят… И вам напомнить, чем закончилась та революция?

– Дилетанты. – Бенкендорф пренебрежительно поморщился. – Они хотели, чтобы не было богатых, мы же хотим уничтожить бедность.

– Лишь бы не с самими бедняками. Ладно, уговорили… Пробуйте!

Сам Александр Федорович о надвигающихся на него напастях не догадывался и в данный момент коротал время за шахматной партией с Аракчеевым. Алексей Андреевич уже трижды проиграл, но каждый раз требовал реванша, надеясь когда-нибудь одержать победу над министром.

– Вы у кого учились? – Граф старался говорить как можно больше, стараясь отвлечь Белякова и заставить сделать ошибку.

– Самоучкой. – Тот пожал плечами: – Невелика наука. Вести дела с настоятелем Печерского монастыря куда как сложнее.

– А с персидским принцем?

– Чего там сложного? Берите пример с англичан: смотрите на всех, как на дохлую жабу, да разговаривайте через оттопыренную нижнюю губу, и все умение. Главное – это не стараться, чтобы вас полюбили.

– Э-э-э… в каком смысле?

– Не во французском. Любой восточный народ уважает только силу, а хорошее отношение почитает за слабость. Бейте регулярно, и любовь сама придет.

– Прямо как поляки. Родственные народы, наверное.

– Возможно, – кивнул Беляков и сделал конем вилку. – Шах, Алексей Андреевич.

Аракчеев почесал кончик носа и надолго задумался. Садясь за игру, он где-то в глубине души надеялся (хотя не признавался себе самому) приятно провести время, попутно снисходительно объясняя вчерашнему купчишке премудрости шахматных баталий. Ну куда ему супротив артиллериста?

Надеялся, да… Но почему же тогда позиция на доске недвусмысленно указывает на мат через шесть ходов? А если судить по хитрому взгляду министра, то и через четыре. Странные, однако, купцы в России пошли. Алексей Андреевич и раньше слышал упорно циркулирующие по столице слухи о возможном происхождении Белякова, но значения им не придавал – мало ли болтают. Про Наполеона вообще говорят, что родился он то ли в Жмеринке, то ли в Эривани, и нос как бы намекает…

– Сдаюсь. – Военный министр щелчком опрокинул своего короля и совсем некстати спросил: – Вы говорите по-французски, Александр Федорович?

– Хуже, чем на английском, немецком и татарском. А что, подозреваете во мне иностранного шпиона?

Аракчеев рассмеялся и откинулся на бревенчатую стену, спугнув пару недовольных такой бесцеремонностью тараканов:

– Помилуйте, шпионами у нас занимается Александр Христофорович, а я все больше по военной части.

– Тогда к чему подобные вопросы?

– Хочу попросить об одной услуге, заранее согласованной с Его Императорским Величеством.

– Извольте.

– Не могли бы вы, Александр Федорович, на приеме по случаю приезда Бонапарта выпить чуточку лишнего?

– Размер той чуточки?

– На ваше усмотрение. Но потом вы должны совершенно случайно кое о чем проговориться.

– И, разумеется, выданные по пьяному делу секреты представляют собой особую государственную важность?

– Обижаете… Неужели целый министр будет размениваться на что-нибудь несерьезное? Непременно особо важную тайну!

Спустя один день

Черт побери! Вернее, прости, Господи…. Да хоть так, хоть так говори, но въезд нашего поезда в Москву отнял столько времени и сил, что всерьез начинаю задумываться о постройке железной дороги. Во всяком случае, никому не взбредет в голову броситься под паровоз с просьбой благословить или вылечить золотуху наложением рук. Уж он-то благословит и вылечит! А под копыта лошадям лезут даже не с просьбами, с натуральными требованиями. И очередь из страждущих выстроилась от Петровского дворца, где мы на полдня останавливались перекусить и привести себя в порядок, до самого Кремля через Тверскую-Ямскую и дальше.

А мимо проехать нельзя, этого не поймет даже помешанный на моей безопасности Бенкендорф. Ну как же, народный царь и не излечит собственный народ? Кстати, на самом деле так было, или показалось, будто доброму десятку вставших на ноги парализованных больных мешали ходить спрятанные под одеждой пистолеты? Скорее всего, померещилось, как и военная выправка встречающей хлебом-солью депутации от крестьянства. А вот с нищими Александр Христофорович маху дал: не бывают они с чисто выбритыми подбородками и лихо закрученными усами. Прибью гада… И за паралитиков тоже прибью. Я половине этих болезных полтора года назад лично медали на грудь вешал!

– Ах, Павел, тебя здесь так любят! – Мария Федоровна с женской наивностью верила разыгрываемому спектаклю, а когда к ней на колени упал букет роз, неизвестно каким образом взявшийся посреди зимы, пришла в чрезвычайное воодушевление: – Какой милый у нас народ, не правда ли?

– Конечно же, дорогая! И перед тем, как поднять на вилы, тебе непременно улыбнутся и пожелают доброго утра.

– Какой ты грубый.

Но мое замечание не расстроило императрицу, и она, привстав в возке, принялась размахивать букетом. Да пусть машет, если хочется, почему бы нет? Нужен женщине праздник – так сделаем его. Плохо только то, что и самому придется в нем участвовать. А куда деваться, если до приезда Наполеона еще не меньше недели? Может быть, даже больше – встречающий французского императора на границе генерал князь Багратион получил задание познакомить корсиканца со всеми прелестями русских дорог.

Нет, подождите упрекать меня в жестокости – я сам точно по таким же езжу. А вот предположите на минутку невероятное… Пошел бы Бонапарт на Россию в моем прошедшем будущем, если бы хоть раз проехался в своей карете хотя бы до Смоленска, не говоря уже о Можайске? Вот, о чем и говорю! Уж не знаю, что он там думает, но мы постараемся вбить в корсиканскую башку мысль о том, что сюда лучше не соваться. Поймет? Надеюсь.

В Кремль засветло не попали, и я, махнув рукой, поддался уговорам генерал-губернатора поселиться в его доме на Вшивой Горке. Не скажу, что название привело меня в восторг, но на Красной площади сейчас происходит грандиознейший ремонт, почти все ворота перегорожены кучами песка и булыжника, и пробираться там в темноте просто опасно. Вот так всегда – делаем все в последний момент и обязательно зимой. Выдержит площадь хоть один парад?

А парад нужен позарез, он весьма важен в наших планах. Каких планах, спросите? Лучше не спрашивайте. А то самому смешно становится. И не самое это благодарное занятие, загадывать на будущее. Оно всегда обманет, а если и нет, то обернется фарсом. Ну его к чертям, будем думать о настоящем.

– Разрешите, Ваше Императорское Величество? – Это Кутузов. В разговорах наедине мы упускаем титулования и прочую официальность, но сегодня за спиной фельдмаршала чуть ли не целая толпа, потому он старается придерживаться правил приличия. Не всегда получается, правда.

– Заходите, господа!

Кабинет генерал-губернатора, временно оккупированный мной, вместил бы и много больше народу. Христофор Иванович здесь разводы караулов проводит? Надо будет спросить при случае. Только потом, чтобы не вводить в смущение.

– Присаживайтесь, – делаю жест рукой и сам первым плюхаюсь в кресло. Разве еще ногу на ногу закинуть для придания обстановке большей неформальности? – Не стесняйтесь, здесь все свои.

Бенкендорф-младший не стесняется – взгромоздился на край стола, предусмотрительно сдвинув в сторону малахитовый письменный прибор. Его отец скромнее – сел рядом, но двигать ничего не стал. Граф Аракчеев расположился на стуле напротив меня, а Михаил Илларионович остался стоять, заинтересовавшись содержимым большого буфета из карельской березы. Вот Беляков чувствует себя неуверенно, видно, до сих пор не может забыть тот разговор в Петербурге, после которого попугай в оранжерее научился не совсем приличным словам. Марии Федоровны нет, она не проявила интереса к подготовке предстоящего парада и отправилась гулять с Дашкой по Москве, пообещав по возвращении какой-то сюрприз.

– Ну что же, господа, кто начнет первым? – Обвожу взглядом собравшихся и останавливаюсь на Кутузове: – Ты, князь?

Михаил Илларионович свой новый титул не любит, предпочитая именоваться фельдмаршальским званием. Объяснял, что-де князей в России сотни три, это если инородцев не считать, а он один такой уникальный. И где слов умных нахватался, лапоть вологодский?

– Могу и я начать, государь. Только вот с чего?

– Обычно с главного начинают.

– С денег? – удивился Кутузов. – Их уже вбухано столько, что военная кампания против Франции обошлась бы немногим дороже.

– Так уж и немногим?

– Примерно наполовину. Дружба народов вообще очень накладная штука.

Неизвестно почему все присутствующие дружно посмотрели на Александра Федоровича Белякова. Тот развел руками:

– Я не волшебник, господа, и не могу превращать в золото глиняные черепки. Поставленные перед Берг-коллегией задачи по разведке новых месторождений рассчитаны не менее чем на десять лет. При самом благоприятном стечении обстоятельств увеличение добычи возможно через два-три года, но я бы не стал на это надеяться.

– Ну да, – кивнул Кутузов. – Персиян грабить не в пример быстрее и проще.

Михаил Илларионович улыбается, всем видом показывая, что не в упрек министру говорит, а исключительно с восхищением. Никто, правда, ему не верит, а я точно знаю: завидует, что не он наложил лапу на трофеи.

– Ладно, о потраченных деньгах жалеть не будем. Что там у нас дальше? Алексей Андреевич?

– С моей стороны все готово, государь, – отозвался Аракчеев, слегка привстав со стула. – Но стоит ли показывать Наполеону наши военно-воздушные силы? Возможности французских заводов позволят обойти нас в количестве и качестве в ближайший год.

– И что?

– И выставят их против нас.

– Если купят патент, то почему бы и нет?

– На что патент? – удивился военный министр. – Разве воздушные шары не французы изобрели?

– Это если забыть о полете дьяка Крякутного… Но машинку для обработки промасленной оболочки чистым кислородом, дабы уберечь шар от воздействия русских морозов, продадим обязательно. Что у нас там еще?

– Сводный батальон под командованием отставного генерал-майора Бибикова прибыл и приступил к упражнениям. Прошу прощения, Ваше Императорское Величество, но я своей властью вернул Порфирия Петровича на службу и произвел в следующий чин.

– Не возражаю. По остальному как?

– Все по плану.

Это хорошо, когда все по плану. Даже замечательно. Если бы еще они не имели привычку с треском проваливаться!

– Александр Христофорович, твоя очередь.

Бенкендорф-младший соскочил со стола благодаря отцовскому тычку под ребра и почтительно склонился:

– Полный порядок, государь. И для обеспечения оного в Москву вызваны Второй, Третий и Восьмой особые гусарские полки, Гвардейская дивизия МГБ, а также…

– Перечислять не нужно. Австрияки готовы?

– Так точно, сорок две штуки прячутся у Рогожского кладбища и ждут своего часа.

– Что же ты их штуками считаешь? – упрекнул Бенкендорф-старший.

– Иного не заслужили, – фыркнул Александр Христофорович и добавил неожиданно: – Козлы драные!

Я не стал выспрашивать, чем это не угодили австрийцы министру госбезопасности – это его внутреннее дело. И его же идеей было использование иностранцев в таком щекотливом деле, как покушение на Бонапарта. В самом покушении ничего сложного нет, но ведь нам нужна неудачная попытка.

Кутузов противился. Он уверял, будто более косоруких, чем цесарцы, белый свет не видел, и предлагал свои услуги. В том смысле, что сам найдет людей, способных исполнить поручение с ювелирной точностью. Но мне после некоторого размышления пришлось признать правоту Бенкендорфа – используемых втемную злоумышленников придется показать французской стороне. Нет, не выдать – из Москвы, как и с Дону, выдачи нет. Но своих даже для показа жалко. Они же свои, не так ли?

Договорить мы не успели – вошедший дежурный офицер доложил о прибытии императрицы. Интересно, откуда Мария Федоровна так быстро прибыла, если только полчаса назад уезжала? Не на метле же! Хотя после стольких лет супружеской жизни не удивлюсь и этому.

– Павел, а вот и обещанный сюрприз!

Три часа спустя. Дом князей Трубецких на Покровке

– Душа моя, за сорок пять лет супружества я хоть раз давал повод усомниться? – Для успокоения благоверной Сергею Николаевичу приходилось использовать все красноречие, на которое только был способен. – И ранее, и впредь…

– Молчи! – Маленькая и болезненная княгиня была настолько разгневана, что супруг начал небезосновательно беспокоиться за свое здоровье. – Коварный изменник!

– Какие измены? Я в те поры воевал в Молдавии.

– Да?

– О чем и говорю. Посчитай-ка сама – года не сходятся.

Скандал в семье Трубецких длился уже десять минут, и оставалось примерно столько же времени для выяснения отношений. Дольше нельзя – спустятся к ужину гости, и придется мило улыбаться, поддерживая светский разговор. Под гостями подразумевались Александр Федорович Беляков с супругой Еленой Михайловной и Иван Андреевич Муравьев. Семейные посиделки, так сказать.

Вот за последнее княгиня Трубецкая и готова была растерзать мужа.

– Но зачем?

– Политическое дело. – Сергей Николаевич сделал многозначительное лицо. – Интересы государства требуют.

– Но мог бы предупредить.

– Думай, что говоришь! – Трубецкой оглянулся через плечо и зашептал: – Бывают предложения, от которых невозможно отказаться. А если просят Михаил Илларионович с Христофором Ивановичем, то тут не только министра, а даже китайского богдыхана сыном признаешь. Или дочерью, смотря по обстоятельствам.

– Тьфу, прости, Господи! – перекрестилась княгиня. – И не живется тебе спокойно на старости лет.

– Государственные интересы! – повторил Сергей Николаевич и обернулся на шум шагов.

Ворчание жены немного испортило ему настроение, но душа пела и ликовала: по широкой мраморной лестнице спускались будущие миллионы. Не в натуральном, конечно, виде… Но договоренность с Иваном Андреевичем Муравьевым о совместной покупке земли на Дону для устройства угольных шахт внушала оптимизм. Дело только за деньгами, но разве кто откажет в кредите отцу министра золотодобывающей промышленности и любимому тестю того же самого министра?

Да-да, напудренный скелет тоже успел ухватить удачу за хвост… А то, что внезапно найденная дочь не похожа на родителя, ничего не значит. Да и к лучшему оно: страшен Иван Андреевич, аки африканский зверь аблизьян!

Глава 18

Где-то на берегу Березины

– Что они делают, князь? – Наполеон, вышедший на крылечко подышать свежим воздухом после грубого, но сытного обеда, повернулся с вопросом к генералу Багратиону: – Это сатурналии?

Петр Иванович огляделся по сторонам, но не нашел ничего необычного. И где чертов корсиканец увидел сатурналии?

– Простите, не понял…

– Вот это, – взмах рукой в направлении реки.

– Ах, это… Сегодня же субботний день.

Император французов напрасно ждал дальнейший пояснений – Багратион пребывал в твердой уверенности, что их не требуется, что все и так предельно ясно.

– И все же, князь?

На выручку пришел капитан Акимов, отправленный Кутузовым для того, чтобы Бонапарта сопровождал хоть кто-то знакомый:

– Это древний обычай, Ваше Императорское Величество, называемый баней. Вам приходилось слышать о римских термах?

– Да, но в них не ходили со связкой прутьев и не прыгали в прорубь.

– Позвольте не согласиться – вспомните ликторов с их розгами. Впрочем, в то время уже пошли искажения изначальных традиций… Но в найденном недавно полном варианте Тацитовых «Анналов» указывается, что привычка париться с вениками продержалась в Риме примерно до трехсотого года до Рождества Христова и утрачена только после разрыва культурных связей с метрополией. Провинциалы, что с них взять.

– Вот как? И чья же это была провинция?

– Наша. – Сергей Викторович если и удивился дремучему невежеству французского императора, то внешне этого не показал. – Но знаете, Ваше Императорское Величество, в России не кичатся древностью происхождения, дабы молодые нации не чувствовали себя ущербными. За десять тысяч лет только письменной истории поневоле привыкаешь к скромности.

– Да что вы говорите?!

– Не верите? Напрасно… В Московском Кремле, кстати, выставлена неплохая коллекция древних документов, и если сумеете получить разрешение на посещение…

Наполеон поморщился и с раздражением дернул плечом. Нервный тик у него появился совсем недавно, сразу после пересечения русской границы, и был напрямую связан со всевозможными запретами, касающимися всех без исключения иностранцев. Так, первым неприятным сюрпризом стало то, что пограничники разоружили императорский конвой – иноземец с оружием приравнивался к разбойнику и подлежал немедленному суду. Никакие протесты не помогли, и раздосадованный император едва не повернул обратно. Впрочем, он уже не раз пожалел о том, что так и не повернул.

Второй неприятностью стал ночлег в деревне, в простой крестьянской избе. И Бонапарт не выдержал, обратившись к Багратиону с жалобой и претензиями:

– Скажите, князь, нам обязательно нужно спать в одном доме с чернью?

Петр Иванович тогда сильно удивился:

– Вы предпочитаете ночевать зимой на улице?

– Но можно выселить их.

– Можно, – согласился Багратион. – Только по решению суда, прошедшему обязательную проверку в губернском отделении Министерства государственной безопасности. Видите ли в чем дело…

Далее последовала небольшая лекция, из которой стало ясно следующее: покушение на жизнь, свободу или имущество российских подданных, каковыми, несомненно, являются местные крестьяне, строго карается соответствующими законами. И он, генерал-майор и князь, вовсе не собирается провести ближайшие десять лет с ломом и лопатой.

– Тогда прикажите им не кричать так громко!

– Они не кричат, а учат азбуку.

– Зачем это им?

– Крестьянин, собственноручно написавший прошение о снижении податей, после соответствующего экзамена непременно получает это снижение.

– Странный вы народ, русские…

Подобные разговоры происходили почти каждый вечер, а вчера французский император не выдержал и попытался купить ветхую лачугу хотя бы на одну ночь. В ответ капитан Акимов положил перед Наполеоном лист бумаги и ручку с новомодным стальным пером. Чернильницу почему-то не достал:

– Вот, Ваше Императорское Величество.

– Что это?

– Иностранцам запрещено владеть недвижимостью на территории Российской империи. Вы готовы подать заявку на прохождение кандидатского стажа в русское подданство?

Сделка не состоялась, причем хозяин той лачуги оказался настолько расстроен, что пришлось утешать серебряным рублем и крепким подзатыльником.

– Ты, свинья, на зуб пробуешь? Или французского императора ни за что считаешь? – Акимов для придания весу словам покрутил у мужичонки под носом здоровенным кулаком. – Людям верить надо, даже если это не человек, а иноземец!

Наполеон более не жаловался на дорожные тяготы, только ругался себе под нос на непонятном языке. Ругался и сейчас, потому не сразу расслышал предложение Сергея Викторовича:

– Не желаете ли приобщиться, так сказать, к прелестям русских обычаев, Ваше Величество?

– Нет уж, позвольте мне, как и прежде, пребывать в дикости, капитан.

– Как скажете. – Акимов поклонился с преувеличенным почтением и обратился к Багратиону: – А вы пойдете, Петр Иванович?

Генерал вздохнул и ответил шепотом и на русском:

– Увы, друг мой, но я привязан к этому недомерку данным государю словом. Ступайте уж без меня.

Французский император безмерно удивлялся царящим в российской армии порядкам. Здесь простые гвардейцы свободно изъяснялись на нескольких языках, обычный капитан мог обратиться к генералу по имени, офицеры питались из одного котла с солдатами… О какой дисциплине может быть речь? Но тем не менее она была! Странная, но была.

И странным казалось все, от мундиров и оружия до способа передвижения. Эти северные варвары, самонадеянно именующие себя древней нацией, спокойно катились в санках, потешаясь над императорским конвоем, толкающим по глубокому снегу чуть ли не ежеминутно застревающую карету. Разве для того цивилизация изобретала колесо, чтобы дикари глумились над великолепным изделием парижских мастеров? Сами-то могут что-нибудь сделать? Впрочем, нужно признать, оружие у них прекрасное: выскочивший на дорогу волк был убит первой же пулей за сто шагов. Но удивила не меткость – среди «старых ворчунов» немало изрядных стрелков, а то, с какой скоростью русский солдат перезарядил ружье. Не получится ли уговорить царя Павла на продажу нескольких тысяч таких «vintovka»? Попытаться стоит.

– Ваше Императорское Величество, извольте на ужин! – Капитан Акимов, благоухающий березовыми листьями, хорошим табаком и пошлым шотландским виски, предельно серьезен. – Последуем совету генералиссимуса Суворова.

– А что он советовал?

– Вам понравится, – заявил Сергей Викторович и гостеприимно распахнул перед императором дверь.

Опять сидеть в душной и тесной «izba» с низкими потолками? Опять есть грубую крестьянскую пищу, от которой немилосердно болит желудок? Сколько же еще продлятся мучения?

Капитан правильно понял заминку императора:

– А куда деваться, Ваше Величество? Мы в походе, и перебирать не приходится. Но сегодня наш повар обещал кое-что новенькое.

В избе светло, несмотря на сгустившиеся на улице сумерки. Висевшая над столом лампа с похожим на грушу стеклом давала света больше, чем если бы зажгли два десятка свечей, и сидящий Багратион отбрасывал густую тень на беленую известью печку. А чуть выше тени из-под ситцевой занавески в веселенький горошек торчали несколько вихрастых детских голов. Неужели они не мешают князю?

На заданный по-французски вопрос Петр Иванович улыбнулся:

– Почему мне должны мешать мои будущие солдаты?

Наполеон вздохнул с тайной завистью – планы Павла Петровича о введении всеобщей воинской повинности не являлись для него секретом. Вслух же сказал:

– Но зачем вам такая армия? С кем вы собираетесь воевать?

– Прошу прощения, Ваше Величество, но я не уполномочен обсуждать внешнюю политику нашего государства. Если желаете, можем поговорить о внутренней.

Император не желал. Он вообще ничего не желал, кроме как быстрее добраться до Москвы и высказать царю Павлу все, что думает о России и русском гостеприимстве.

– Мы опять ужинаем втроем?

Багратион развел руками:

– Его Императорское Величество Павел Петрович выразил опасение, что по дороге вас попытаются отравить.

– Кто?

– Да кто угодно. Разве мало кому выгодно воспрепятствовать сближению Франции и России? Те же англичане или австрийцы, даже турки…

– Вы думаете?

– Не буду настаивать именно на турках, Ваше Величество, но поверьте: враг не дремлет!

Наполеон опять дернул плечом – русский генерал оказался настолько помешан на безопасности, что для ее обеспечения пришлось оставить всех своих спутников под охраной гарнизонов в крупных городах. Княгиню Невельскую – в Бресте-Литовском, Ларошфуко – в Сморгонях, князя Боргезе – в Пинске, а герцога Фриульского вообще в Могилеве. Кстати, нужно будет непременно приказать расстрелять проклятых географов из Французской академии, уверявших, будто от границы до Москвы не больше полутора тысяч русских верст. За что деньги получают, канальи?

При воспоминании о деньгах нервный тик усилился, и обеспокоенный Багратион, встав из-за стола, протянул императору стакан с чем-то прозрачным и незнакомо пахнущим:

– Выпейте, Ваше Величество.

– Нет! – Бонапарт резко отстранился, едва не потеряв равновесие. – Довольно, генерал! Довольно держать меня за идиота! Вы позволяете себе издеваться над монархом союзной державы? Ваше право! Но и я вправе потребовать у Павла Петровича вашу голову залогом союза и дружбы. Даю слово!

– Ваше Величество…

– Прочь! Не желаю больше никого видеть!

Ошалевший Багратион пулей выскочил из избы, успев схватить в охапку форменный полушубок с генеральскими погонами, и остановился только на улице, поджидая поспешившего следом Акимова. Прохаживающийся под окнами часовой сделал вид, будто не заметил растерянного вида Петра Ивановича.

– Что это с Бонапартием? Какая муха укусила? – удивленно спросил капитан.

– Мне кажется, Сергей Викторович, что наши шутки зашли слишком далеко. Он хоть и самозваный, но все же император.

– Скажите, какая фифа… Дать в рыло раза два для просветления чувств.

– Убьете, – усмехнулся генерал. – Французы, они существа нежные.

За спиной громко стукнула распахнувшаяся настежь дверь, и обернувшиеся на шум Багратион с Акимовым обнаружили прямо на снегу перед собой босоногого мальчишку с выпученными в испуге глазами:

– Дяденьки, там этот иноземец помирает!

– Вот ведь гнида! – Капитан бросился обратно в избу, не забыв ухватить вопящего мальчугана – кондрашка, приходящая к императорам, вовсе не повод к детской простуде.

– Держи его за ноги! – Ворвавшийся следом Петр Иванович мгновенно оценил обстановку и попытался ухватить бьющегося в припадке Наполеона за плечи. – У него падучая!

Навалился, одновременно пытаясь достать рукой упавший на пол полушубок, чтобы подсунуть его императору под голову. Не дотянуться…

– Сдохнет – скажут, что это мы отравили. – Акимов, севший верхом на Бонапартовы сапоги, зло помянул Парижскую Богоматерь.

– Даже если живой останется, то все равно скажут. – Генерал наконец-то ухватил полушубок за рукав и сейчас устраивал импровизированную подушку. – Он вроде бы раньше припадками не страдал.

– Теперь будет. А что дальше-то делать, Петр Иванович?

– Я откуда знаю? Здесь врач нужен. Эй, малец…

– Туточки я, дяденьки, – с готовностью откликнулся мальчишка.

– Отца с матерью позови.

– Так нету их.

– Совсем?

– Не-е-е, на заработки ушли. На ткацкую фабрику князя Гагарина нынче осенью большой набор был. Завтрева только приедут, а что передать-то им?

– Да не им… Тогда сам беги – солдата, что у дома с ружьем ходит, приведи, да пусть он доктора захватит.

Доктор появился минут через пять, будто заранее ждал неприятностей со здоровьем Наполеона. Маленький, толстый, с розовой лысиной в обрамлении венчика взлохмаченных волос, в круглых очках, он производил впечатление доброго и милого человека, каковым, собственно, и являлся. А то, что сей эскулап из пистолета на спор попадает в подброшенную монету и в недавнем шведском походе считался лучшим специалистом по срочным допросам, посторонним знать не следует. Ипполит Станиславович вообще был очень скромным.

– Что это с ним?

– Это я должен спрашивать! – возмутился Багратион.

– Вы неправильно поняли, Петр Иванович. – Доктор закончил протирать запотевшие с мороза очки и водрузил их на нос. – Падучую, в Европах именуемую эпилепсией, вижу, но что послужило ее причиной?

– Вот и выясняйте! – Генерал отпустил переставшего биться французского императора и поднялся на ноги. – Доставайте свои клистиры, в конце-то концов.

– Это всенепременно. – Ипполит Станиславович нетерпеливым жестом согнал Акимова с бонапартовых ботфортов и раскрыл вместительный кожаный саквояж. – Но сначала отворим кровь. Кто-нибудь поможет мне переложить больного на кровать?

Назвать кроватью грубо сколоченный топчан с набитым сеном матрацем не решился бы и самый жизнерадостный оптимист, но доктора это мало волновало. Покрикивая на гвардейцев, норовивших задеть наполеоновой головой за каждый выступающий угол, он руководил переноской императора с энтузиазмом дорвавшегося до любимой работы профессионала.

– Водка есть, Петр Иванович?

Багратион хмыкнул и потянулся к стоявшей на столе бутылке:

– С селедочкой предпочитаете, Ипполит Станиславович?

– Что? – удивился тот. – Какая еще селедка? Мне руки надобно протереть.

Утро следующего дня

Выезжали затемно, так как с болезнью Наполеона отпала необходимость возить его зигзагами по непроходимым дорогам, пугая дикостью и бескрайностью русских просторов. Наоборот, это стало слишком опасно, и, несмотря на уверения доктора Муховецкого в крепком здоровье императора, следовало поторопиться и как можно скорее прибыть в Москву. Уж там-то дражайший союзник попадет в опытные руки профессоров и академиков от медицины, способных излечить даже найденного в вечной мерзлоте дохлого мамонта. Прецедентов с мамонтами, правда, пока не случалось, но ведь наука не стоит на месте, не так ли?

Бонапарта, еще вечером пришедшего в себя после припадка, но совершенно обессилевшего от оного и последующего за ним кровопускания, уложили в возок, заботливо закутав с ног до головы в меховые одеяла. А в карете пусть французские гвардейцы из конвоя Его Величества едут, тем более к обеду караван должен выбраться на приличную дорогу, и толкать уже ничего не придется. Детям потом будут рассказывать, как прокатились в императорском экипаже!

С этим конвоем вообще одна морока – сорок здоровенных рож, а толку ноль. Если даже не меньше… А вот вреда! Давеча едва ли не бунт устроили, требуя повернуть обратно в милую Францию из этой дикой страны.

– Иностранцы в России не имеют права чего-либо требовать! – жестко заявил собравшимся у избы, в которой ночевал император, капитан Акимов. – Если что-то хотите, то пишите прошение на Высочайшее имя. И ежели оно будет по-русски, то закон гарантирует рассмотрение в недельный срок. Не владеющих языком прошу прикладывать к бумаге двенадцать рублей серебром на услуги переводчика.

Для придания весомости словам Сергей Викторович похлопывал по рукоятям выглядывающих из поясных кобур скорострельных многозарядных пистолетов. Сомневающихся в том, что он с нетерпением ждет повода, чтобы пустить в ход оружие, не нашлось. Французы поворчали и разошлись, благо прозвучавший сигнал к завтраку позволил сделать это без ущерба для достоинства. Кто скажет, будто напугались? Нет, не напугались, а всего лишь подчинились требованиям распорядка дня. Дисциплина превыше всего, мусью!

Потом капитан Акимов неоднократно спрашивал себя: смог бы выстрелить в союзников? И сам же себе отвечал: да с превеликим удовольствием! Пребывая в должности адъютанта Его Высокопревосходительства князя Кутузова, он неоднократно замечал обмолвки, на первый взгляд незначительные, но если вдуматься… Не любит Михайло Илларионович французов, ой как не любит! А ежели поглубже покопаться, чего очень не хочется, то и сам государь Павел Петрович… Интересно, что обозначают в Высочайшей ругани названия Бородино, Малоярославец, Красное, Тарутино? Знать бы…

Но нужно было видеть, с каким азартом французы спорили между собой за право проехаться в императорском экипаже! Чуть до драки дело не дошло. Пришлось вмешиваться и составлять специальный список, определяющий очередность. Дипломатия, мать ее ети… А так бы затолкал всех ногами в одну кучу, и вся недолга.

Сам Акимов предпочитал передвигаться верхом и решительно не понимал иные способы передвижения: если не в генеральских чинах, то зачем лезть в санки или карету? Тех хоть звание обязывает к степенности. Но не всех – Багратион тоже ни на что не променяет верного кабардинца, и лишь сегодня в знак уважения к французскому императору сел к тому в возок.

– Сергей Викторович, впереди мост. – Генерал указал направление свернутой в рулон картой.

– Сейчас проверим, Петр Иванович! – откликнулся капитан. – Александр Юрьевич, не составите компанию?

Младший лейтенант Кулькин, произведенный в офицерский чин из старших унтер-офицеров, был прикомандирован от ведомства Александра Христофоровича Бенкендорфа и отвечал за противодействие возможным покушениям на жизнь французского императора. Пока повода для беспокойства не наблюдалось. Но это не мешало Александру Юрьевичу исправно осматривать все подозрительные места на предмет предполагаемой засады. И сейчас он отнесся к своим обязанностям со всей возможной серьезностью.

Солнце едва-едва поднялось над кромкой леса, но этого оказалось достаточно внимательному взгляду.

– Остановите поезд, Сергей Викторович, что-то не нравятся мне вон те следы на льду. И дымок…

Следующие события спрессовались в одно немыслимо долгое мгновение: с грохотом взлетел на воздух мост, и почти сразу же рвануло сзади, в аккурат под императорской каретой. Истошный визг раненых лошадей, совсем не похожий на ржание… Третий взрыв… Ружейный залп не менее сорока стволов…

– Уроды! – Акимов неизвестным для себя образом очутился на снегу за секунду до выстрелов. И сейчас азартно выпускал пулю за пулей в сторону пороховых дымов на опушке леса. – Саша, друг мой, вы живой?

Младший лейтенант Кулькин, стрелявший из-за убитого коня, откликнулся сразу:

– Еще не знаю, Сергей Викторович.

– Как узнаете, скажите обязательно.

– Письмо с нарочным отправлю, – ухмыльнулся младший лейтенант и выстрелил в неясно обрисовавшуюся фигуру на краю леса.

– Вив ля Франс! – Слитный рев чуть левее заставил повернуть голову.

– Куда, идиоты?

Безнадежная атака безоружной французской конницы производила впечатление… Безумству храбрых поем мы песню, как сказал в одном из стихотворений император Павел Петрович. Наполеоновы гвардейцы успели преодолеть половину расстояния до неведомых стрелков… Второй залп выбил едва ли не треть атакующих, но не смог удержать порыв: французы влетели в ряды злоумышленников, подобно городошной бите.

– Матерь Божья! – только и сказал Кулькин, когда в образовавшуюся свалку влетели русские гвардейцы. – Бей в песи, круши в хузары!

Капитан Акимов потом так и не вспомнил, как ему удалось преодолеть расстояние до стрелков чуть ли не быстрей коней, но срубив саблей первого же попавшегося под руку, выкрикнул:

– Живьем кого-нибудь возьмите!

Бабахнул рядом выстрел, и добрейший доктор Ипполит Станиславович откликнулся с извиняющейся улыбкой:

– Простите, господин капитан, но уж больно удачно лег на мушку.

– Покойников будешь допрашивать, паразит?

Сергей Викторович беспокоился напрасно: гвардейцы были в курсе талантов милейшего доктора Муховецкого и не добивали раненых, справедливо полагая, что воры не достойны облегчения участи. Мало того, даже оттаскивали в сторону разъяренных большими потерями французов, не гнушаясь прикладами разъяснить их неправоту.

Все происшествие поместилось в двенадцать минут – ровно такой была разница между стрелками остановившихся в падении часов Александра Юрьевича Кулькина и шикарным брегетом, снятым им с одного из убитых злоумышленников.

– Красиво живут, сволочи, – заметил Акимов. – Цепочка-то в палец толщиной.

Итоги скоротечного боя оказались неутешительными: хотя нападавших и выбили подчистую, захватив троих пленных, но вот собственные потери… Среди французов пережило ту безоружную атаку чуть больше половины – восемнадцать человек из тридцати двух начавших ее. Еще восемь погибло при взрыве наехавшей на фугас императорской кареты. Да и черт с ними, их не жалко, пусть хоть сотнями дохнут… Вот среди своих – боевые товарищи, с которыми прошли петербургскую осаду… эх…

– Там Багратион. – Голос младшего лейтенанта Кулькина вывел капитана из забытья.

– Что?

– Петр Иванович убит.

– Как?

– Закрыл собой Бонапартия… – Александр Юрьевич тяжело вздохнул. – Как бы самосуда не случилось.

– Какого …?

Акимов поспешил к дороге, где вокруг возка с Наполеоном собрались шумящие гвардейцы.

– На кол его, собаку! – раздавались крики.

– Повесить скотину! – Другие были более милосердны.

– Молчать! – быстро сориентировался Сергей Викторович. – Какого черта?

Молчание было ответом. Молчание… и вид лежащего на снегу Петра Ивановича, укрытого простреленным в нескольких местах полушубком.

– Всем в сторону! Французов под арест! Пленных сюда!

Спустя час

– Ты, милок, не стесняйся, тут все свои.

Ласковый голос человека, будто в насмешку представившегося врачом, ввинчивался в мозг лежащего голым на брошенной в снег шинели пленника. И не уйти от того голоса в блаженную бессознательность – проклятый палач достанет и с того света, заставив отвечать на вопросы.

– Имя, звание?

И не хочется говорить, но воткнутые извергом серебряные иголки лишают воли и права выбора. Хриплым голосом допрашиваемый выдавил:

– Отставной прапорщик Чижов.

– Ну-с, с почином, сударь! – торжествующе произнес человек в круглых очках и обратился куда-то в сторону: – А вы, Сергей Викторович, о каких-то мамонтах изволите толковать.

– Не отвлекайтесь, Ипполит Станиславович, – откликнулся невидимый Чижову собеседник доктора. – Кто, куда, зачем?

– Так он уже представился.

– Замечательно, теперь пусть говорит.

– Это мы запросто. – Муховецкий достал из черепахового футляра еще одну длинную иглу и улыбнулся отставному прапорщику. – Сударь, даю гарантию, что в случае искренних и правдивых ответов вы умрете быстро и безболезненно.

– Это нечестно! – Чижов побагровел, дернулся, но тело не слушалось. – Я требую справедливого суда.

– Чего вы требуете? – искренне изумился доктор.

– Суда.

– И Его Императорское Величество в качестве защитника? Не валяйте дурака, любезный, имейте мужество умереть достойно.

Такая постановка вопроса Чижову решительно не нравилась, но его личное мнение мало кого интересовало. То есть вообще никого. С каждой иголкой, воткнутой доктором по одному ему известной системе, отставной прапорщик терял волю и становился все словоохотливей.

– Что значит «никаких поляков»? – удивился чуть позже капитан Акимов. – Ипполит Станиславович, голубчик, вы уж поспрашивайте точнее.

Можно было понять огорчение Сергея Викторовича: из допроса пленного совершенно не вырисовывалось никакой политики, и за покушением на Наполеона не торчали польские или английские уши, как бы их ни хотелось увидеть. Увы, все проще, банальнее и гаже.

Взрывы и засада организованы всего лишь с целью личной мести императору Павлу Петровичу, пусть даже вот таким опосредованным образом. Изгнанный с позором год назад смоленский полицмейстер господин Хомяков, чудом тогда избежавший суда, собрал в шайку исключительно родственников. Многочисленных, надо заметить. А уж раздобыть десяток пудов пороху не составляет труда для предприимчивого человека. Притащили, закопали, взорвали… А три взрыва – для пущей надежности. И не то чтобы горели желанием убить Наполеона, просто любой результат принес бы ухудшение в отношениях России и Франции.

– Войну хотел вызвать, сволочь? – сплюнул Акимов.

– Да ничего они не хотели, Сергей Викторович, – пояснил доктор. – Просто нагадить и смыться, вот и всех делов. Свинская человеческая натура требует мести.

– Мстят только свиньи?

– Ни в коем разе! Существует понятие праведной мести, вот она вполне прилична и уважаема.

– Про британцев спросите, Ипполит Станиславович, – продолжал настаивать капитан. – Без их участия ни одна гадость в России не обходится.

– Англичанка всегда гадит? – усмехнулся доктор.

– Именно. Откуда они знали о маршруте и времени?

Увы еще раз, но дальнейший вопрос окончательно разочаровал Сергея Викторовича: отставной прапорщик признавался в чем угодно, включая убийство Авеля ослиной челюстью, но упорно не хотел обнаруживать связь с англичанами или поляками. Последние, в силу их природной злокозненности, предпочтительнее.

– Кончайте его, Ипполит Станиславович, – махнул рукой Акимов.

– Совсем? – переспросил доктор.

– Нет, черт побери, по частям! – не удержался от ругательства капитан и обернулся к спешащему младшему лейтенанту Кулькину. – Что там опять случилось, Александр Юрьевич?

– Французы бунтуют, требуют назад поворачивать.

– Неймется?

Кулькин развел руками, показывая полное непонимание французской логики. А есть ли она у французов вообще, та самая логика?

Порядок пришлось наводить самым решительным образом: капитан лишь заглянул в возок с лежащим бледным Наполеоном и отдал приказ стрелять. Стоявшие наготове гвардейцы с охотой сделали залп…

– Довольно!

Мог бы и не указывать – умученные постоянными тренировками гвардейцы давно отучились промахиваться и жечь лишние патроны.

– Мсье капитан, – слабым голосом окликнул Акимова Бонапарт. – Может быть, вы в конце концов удосужитесь объяснить, что здесь происходит?

– Ваше Императорское Величество, – Сергей Викторович почтительно склонил голову. – Во французском языке есть такое понятие, как «полная задница»? Ах нет… С сегодняшнего дня будет.

Глава 19

Москва

– Паш, ты это… не ругайся на него сильно, хорошо? – Сегодня в голосе Михаила Илларионовича Кутузова отчетливо слышались нотки Мишки Варзина, который не видел ничего дурного в обращении к императору на «ты». – Медаль ему можно какую-нибудь дать.

Это он про капитана Акимова, привезшего вчера в Москву Наполеона. Лучше бы не привозил, прикопав в снегу где-нибудь по дороге.

– Медаль, говоришь? Хренушки! Поздравь от моего имени майором и отправь подальше. Пусть в Молдавии полком командует.

– Но, Ваше Величество! – Ага, это беспардонный Варзин уступает место дипломатичному фельдмаршалу. – Государь, майорский чин слишком мал для смещения с должности смоленского губернатора.

– Уж не в генералы ли его произвести?

– Полковника в самый раз будет.

– А лицо не треснет?

– У меня?

– И у тебя тоже.

– Да нормально, чо! – Вологодский говор в исполнении Кутузова звучит забавно и отбивает всякую охоту сердиться.

А на самом деле, ну что такого страшного случилось? Приказ довезти французского императора капитан выполнил. Капитан? Ладно, уговорили, пусть будет полковником. Приказ он выполнил, даже более того… Проявил при сем разумную инициативу при наведении порядка в Смоленской губернии. Слишком жестко, конечно, со взятием города штурмом и отправкой на работы почти всей губернской полиции… Так кто без греха? А с медалью… так ее еще и придумать нужно. Упустил я как-то этот момент – на настоящее время единственной действующей была всего одна, не привязанная к конкретной баталии, да и так не слишком уж… Знак отличия ордена Святой Анны вручался нижним чинам за двадцать лет беспорочной службы и полковнику ну никак не подходил. И, согласитесь, императрица, помня о происхождении сего ордена, крепко им недовольна.

– Медали сам изобретать будешь.

– Нарисую, чо!

– Хорошо, будь по-твоему, и никакой Молдавии. Но попроси Акимова Бонапартию на глаза не попадаться.

Сказать, что Наполеон зол на новоиспеченного полковника, это вообще ничего не сказать. Он приходит в бешенство при одном лишь упоминании своего сопровождающего и вчера при личной встрече потребовал немедленного расстрела обидчика. И где увидел обиду, недомерок корсиканский? Уж не в уничтожении ли собственного конвоя? А кто их просил бунтовать, представляя угрозу для жизни сопровождаемого Акимовым императора? Тем более на территории Российской империи. Устраивали бы свои революции в странах с более мягкими законами. Нет же, недоволен, тварь… А то, что, прикрывая собой его задрипанное величество, погиб один из лучших моих генералов, уже ничего не значит? Я ведь тоже прощать не умею.

– Миша, к завтрашнему параду все готово?

Кутузов глумливо ухмыляется и спрашивает преувеличенно заботливым тоном:

– А его точно кондрашка не хватит?

Хороший вопрос и, главное, своевременный. И что ответить?

– Нам с тобой, Миша, наплевать на его кондрашку.

– Все же война?

– Ты думал избежать ее?

– Надеялся, во всяком случае.

– Так не бывает.

– Так – это как?

– Без войны не бывает. Наполеон кто?

– Корсиканец.

– Да это понятно, я в больших масштабах беру. Он выскочка, случайной прихотью судьбы ухвативший власть. И как всякий выскочка будет доказывать право на нее единственным доступным способом – войной. Все, что сможем сделать, это оттянуть ее на пару лет.

– Мы, как всегда, не готовы?

– Не умничай.

– Я в хорошем смысле.

– Дождешься от тебя хорошего. Иди лучше войска проверь еще раз.

– Да у меня все готово, чего проверять-то?

– Давай-давай, мотай отсюда, товарищ фельдмаршал.

– Тиран ты, Твое Императорское Величество, – вздохнул Кутузов и ушел, насвистывая марш Буденного.

Утро следующего дня

Доктора, осматривавшие Наполеона, заверяли в совершеннейшем его здоровье и не находили никаких препятствий к участию в сегодняшних торжествах. Более того, многие заявляли об ошибочности диагноза, поставленного Ипполитом Станиславовичем Муховецким в дороге. Дескать, французский император не предрасположен к падучей болезни, а случайный приступ обусловлен нервическим напряжением, но никак не природной склонностью. Обильные кровопускания, впрочем, одобрили. Что же, придется поверить ученым людям на слово. Зато будет с кого спросить, если Бонапартий вдруг хлопнется в обморок прямо на Красной площади.

Нам сколотили трибуну у кремлевской стены точно там, где когда-то встанет Мавзолей. Или в моем новом будущем его уже не будет? Кутузов предлагал расположиться на Лобном месте, но Александр Христофорович Бенкендорф настоял на своем варианте, уверяя, что его стрелкам так удобнее работать.

– А без них никак нельзя? Я, признаться, как-то неуютно себя чувствую под прицелом сотни винтовок.

– Четырех с половиной сотен, Ваше Императорское Величество, – вежливо и тактично поправил министр госбезопасности. – Считаете количество недостаточным?

– На твое усмотрение, Александр Христофорович. Кстати, что там с австрийскими злоумышленниками? На сколько времени назначено неожиданное покушение?

Мы переговариваемся шепотом, стараясь не привлекать внимания стоящего рядом Наполеона. Он, конечно, по-русски ни бум-бум, но зачем отвлекать хорошего человека от красочного зрелища проходящих под звуки оркестра полков? Пусть даже плохого, но пусть большой ребенок потешится большими игрушками. Тем более первыми идут войска в старых, украшенных излишествами мундирах.

– По здравому размышлению, государь, эту часть праздничных мероприятий решено было отменить. Совсем отменить.

На белом рукаве форменного полушубка Бенкендорфа подозрительное пятнышко. Где же твоя хваленая немецкая аккуратность, генерал? И кельнская вода не может заглушить запах сгоревшего пороха.

– Павел, улыбайся и маши рукой! – Острый локоток императрицы ощутимо достает до ребер. Откуда такая свинская привычка? – Дорогой, на тебя смотрит вся страна!

Громко сказано, но не будем разочаровывать восторженную женщину. Пусть действительно думает, что сегодня на Красной площади собралась вся страна – по европейским меркам тут народу на три не самых маленьких государства. Шучу, конечно… Александр Христофорович не позволит такую вольность, как рассылку приглашений на парад разным там подозрительным немцам.

– Почему они так бедно одеты, Ваше Величество? – Наполеон показывает на проходящих мимо трибуны красногвардейцев полковника Тучкова.

Что ему не понравилось, уроду? Валенки с полушубками или шапки-ушанки? Сам от холода зуб на зуб не попадает, не выговаривая во фразе по половине слов, на кончике носа капля повисла, а нас уязвить пытается? Странно мы, наверное, смотримся со стороны: шубы и меховые шапки, шали и пуховые платки у женщин, а среди этого он единственный в треуголке, ботфортах, белых рейтузах в обтяжку и убогой шинелишке поверх мундира. Ничего себе не отморозит? Немудрено в такую-то погоду… И становятся понятными невероятные амурные успехи князя Кутузова среди прекрасной половины парижского светского общества. При их модах даже в их климате…

– Эти воины дали обет нестяжательства и скромности, Ваше Величество, – объясняет Наполеону Мария Федоровна.

– Монашеский орден? – догадывается тот.

– Почти, – улыбается императрица. – Только без целибата.

– Это почему же?

– Сей обычай противоречит самой сути православной веры.

Что за ерунду она городит? Опять пойдет гулять по миру очередная байка о России как о стране, где в монастыри уходят целыми семьями, а неженатых монахов отправляют служить в армию.

Следом за красногвардейцами идут гренадеры. И сдается мне, что Кутузов для парада подбирал таких, чтоб одним видом своим вызывали у французского императора острое чувство собственной неполноценности. Я даже если на коня заберусь, и то на пару вершков ниже самого маленького из них буду.

Наполеон ощутимо недоволен. Коротышки вообще очень чувствительны к любым насмешкам или даже малейшим намекам на насмешки над их ростом. Я, пожалуй, являюсь единственным исключением из правила. Но тут-то как раз понятно: получив шанс на новую жизнь, грех роптать на некоторые неудобства.

– И эти в странных мундирах! – Французский император скрывает раздражение за наигранной веселостью.

– У нас очень бедная страна, Ваше Величество, и для содержания трехмиллионной армии приходится экономить на всем.

– Какой армии?

Что же тебя так перекосило, бедолагу? Ну не три миллиона, а двести пятьдесят тысяч, но тебе же совсем не обязательно об этом знать. Хотя я не так уж и ошибаюсь: в ведомостях военного министерства указывались только прошедшие переформирование дивизии европейской части страны, без учета ожидающих своей очереди полков за Уралом и в Сибири. Там их не так много, конечно, но… А казаков еще посчитать?

– Зачем вам такая численность? – продолжал настаивать Наполеон.

– Разве солдат когда-нибудь бывает слишком много?

Откуда у меня привычка отвечать вопросом на вопрос?

– Но три миллиона?

– Вы правы, Ваше Величество, людей не хватает, и приходится брать на службу медведей.

Смотрит с недоверием. А что я такого сказал? Тем более смотреть нужно не на меня, а на площадь, где как раз под восторженный рев публики появилось воинство генерала Бибикова. Интересно, чем опоили генеральского коня, чтобы он не замечал опасного соседства?

– Этого не может быть! – Лицо Бонапарта выражало крайнее изумление. – Так не бывает!

Ну не знаю… Может быть, у них, в Европах, не бывает, а у нас целый батальон медведей с мелкокалиберными пушками на плече вполне себе в порядке вещей. Идут ровными рядами, получив команду изобразить мужика с дубиной, охраняющего от мальчишек гороховое поле. Поравнявшись с трибуной, топтыгины дружно поворачивают морды и громко рявкают нечто приветственное.

– Помашите рукой, Ваше Величество, им будет приятно!

Наполеон послушно машет, получив в ответ еще более мощный рык, а я тайком наступаю на ногу Бенкендорфу:

– Только попробуй заржать – разжалую.

За остальных не беспокоюсь – стоят с каменными мордами, будто всю жизнь только и делали, что принимали медвежьи парады. Ну и предварительные тренировки, конечно, сделали свое дело. Но все равно молодцы!

– Летят! Летят!

Восторгу публики нет предела – это мы решили показать новый род войск. Военно-Воздушные Силы! Звучит, а? Два десятка шаров, увлекаемых мощными упряжками, неторопливо плывут над площадью, а корзины с экипажами окутаны дымом холостых выстрелов. Поначалу предполагалось десантирование, но от него отказались, дабы не заронить в голову союзника правильные мысли. Пусть рассматривает это как разновидность пехоты. Или царскую блажь, что более соответствует действительности.

– Сколько человек может одновременно поместиться в корзину?

– Шестеро при полном вооружении.

– Мало, – вздыхает с сожалением и мгновенно теряет всякий интерес к нашей авиации. – Есть менее самоубийственные способы преодоления Канала.

Кто о чем, а вшивый о бане…

– Зато сотня таких пузырей, груженных порохом, разнесет половину Вены ко всем чертям собачьим! – Последние слова Александр Федорович Беляков произнес по-русски, но общий смысл высказывания Наполеон уловил:

– Вы собираетесь воевать с Австрией, Ваше Высочество?

Министра представили императору как моего родного брата, и тот упорно именовал его Высочеством, игнорируя официально доставшийся от признавшегося в отцовстве Сергея Николаевича Трубецкого княжеский титул.

– Мне никогда не нравились Габсбурги, Ваше Величество. – Александр Федорович ненадолго задумался и выдал заранее отрепетированную фразу: – И моим первым указом будет объявление их вне закона. Не подскажете, в Париже нельзя недорого купить приличную гильотину?

– А-а-а… – начал было французский император и замолчал, переваривая услышанное. И не произнес ни единого слова до конца парада, пребывая в глубокой задумчивости.

Еще чуть позже. Дом генерал-губернатора на Гончарной улице

– И ты думаешь, будто он поверит вашей клоунаде? – Мария Федоровна поправляла прическу перед зеркалом и чередовала вопросы выбора фасона и цвета шпилек с вопросами большой политики.

– Почему бы не поверить, дорогая? Если у него есть дурная привычка рассаживать родственников на каждый подвернувшийся под руку трон, то такая же может быть у других.

– А что это дает нам?

– Еще не знаю.

– Не поняла. – Императрица с изумлением повернулась ко мне, оторвавшись от разглядывания себя в зеркале: – Ты затеваешь непонятные игры с неизвестным заранее результатом?

– Ну и что? Если хочешь рассмешить судьбу – расскажи ей о своих планах на будущее.

– Бред.

– Как и любая политика.

– Так нельзя.

– Ну почему же?

Мария Федоровна пожала плечами:

– Как знаешь. Но ты не боишься, что Бонапарт заключит союз с австрийцами?

– Даже надеюсь на это.

– Зачем?

– Если твои любимые германские карлики наконец-то решатся объявить Вене войну, как обещали в добром десятке писем, то мы получим замечательную европейскую драку на ближайшую пару-тройку лет. И отсрочку для нас, соответственно.

– Тянешь время?

– И его тоже.

На торжественном приеме, состоявшем из ужина, концерта и танцев, Наполеон несколько раз пытался начать разговор о делах. Я дипломатично увиливал, и, в конце концов, французскому императору пришлось отбросить всяческие уловки и спросить прямо в лоб:

– Что обозначают слова Вашего брата, Ваше Императорское Величество?

– О гильотине и Габсбургах? – Недовольно морщусь, всем видом показывая, насколько меня тяготит поднятая тема. – Князь был пьян, потому не стоит принимать его высказывания слишком близко к сердцу.

– И все же…

– На самом деле я обещал ему шведскую корону. Но пусть это останется между нами, Ваше Величество.

– Можете полагаться на меня.

Поверил? Сомневаюсь. А что он еще хотел услышать? И, кстати, что сам хотел сказать? Сделать пару намеков? А давайте-ка возьмем корсиканское величество под локоток и доверительно наклонимся к уху. Ну, почти наклонимся, принимая во внимание мой рост:

– Мне хотелось бы принести официальные извинения за недоразумение с Вашим конвоем, Ваше Величество.

– Расстрел безоружных людей можно назвать недоразумением?

– Или подавлением бунта, если так будет угодно. Но, согласитесь, в Европе не слишком хорошо подумают о человеке, приведшем бунтовщиков на территорию союзного государства. И еще… У нас в стране очень нервно относятся к солдатам иностранных армий. Клинически, так сказать…

И что я тут распинаюсь? Из-за него Багратион погиб, а приходится извиняться. Запомним и когда-нибудь предъявим счет к оплате. А проценты пусть копятся.

– Не будем больше об этом. – Наполеон чувствует настроение и идет на попятную. Ссориться сейчас ему невыгодно. А когда станет выгодно? Завтра? Послезавтра? Или через пять минут?

– Да. Ваше Императорское Величество, между двумя великими державами не должно быть никаких недомолвок. Не будем радовать наших врагов ссорами из-за пустяков.

Видно, что Бонапарт свой конвой пустяком не считает, но при упоминании общих врагов заметно оживился:

– Лондон, как и Карфаген, должен быть разрушен?

– Приятно видеть единомышленника.

Идиллию нарушила Мария Федоровна, вознамерившаяся непременно станцевать с французским императором:

– Ах, Ваше Величество, просто преступно лишать дам Вашего общества!

Избавленный таким образом от Наполеона, я бочком-бочком выскользнул из залы и направился в курительную комнату, где был перехвачен Кутузовым.

– Какие впечатления, государь?

– Знаешь, Миша, он не дурак.

– Догадываюсь.

– А потому ссориться с нами из-за Австрии не будет.

– А мы с ним?

– Из-за Австрии? Это даже не смешно.

– Тогда что ты вообще от него хочешь?

– Денег.

– Жадный?

– Хозяйственный. А война – слишком дорогое удовольствие.

– Тебя послушать, так мы вообще не должны воевать.

– В идеале – да. Но разве идеал когда-нибудь достижим?

– Философствуешь. Так мне к чему готовиться?

– К войне, разумеется.

– А сам говоришь…

– И что? Она не зависит он моей говорильни. Она будет, Миша.

Эпилог

Париж. Тюильри. Три месяца спустя

– Ваше Величество! – Талейран ворвался в кабинет императора в крайне взволнованном состоянии. – Сир, германские княжества объявили Австрии войну!

– Все? – удивился Наполеон.

– Почти… – Министр, сбитый с толку вопросом, перестал кричать.

– Зачем они это сделали?

– Не знаю, сир.

– А кто знает?

– Возможно, они сами?

– Вы так уверены?

– Нет, Ваше Величество.

– Вот и я ни в чем не уверен. Разве что только в одном: за всем этим стоит русский император Павел.

– А зачем ему туда влезать?

– Ты думаешь, будто он задавал себе этот вопрос? Весь мир сошел с ума, Талейран! Весь мир, вы слышите? И мы – главные дураки во вселенском безумии!

– Но…

– Не нужно возражений! Ответим безумному миру еще большим безумием! И посмотрим, кто будет смеяться последним.

Диверсанты Его Величества

Глава 1

– И как же это понимать? – Отец Михаил, священник храма Преображения Господня в деревне Федяково, неодобрительно покачал головой и задал новый вопрос: – Доченька, да девичье ли это дело – с пистолями возиться?

Младшая поповна, отцова любимица, так похожая на покойную мать, смутилась и вытерла нос перепачканной маслом ладонью:

– Так ведь почистить… – На тряпице перед ней разложены детали многозарядного пистолета. – Только не помню, как его обратно собирать.

– Горюшко ты мое. – Широкая ладонь, вся в твердых мозолях от плуга и сабельной рукояти, ласково опустилась дочери на голову. – Подвинься.

Руки привычно делали свое дело, а мысли унеслись куда-то вдаль. Да и привычка эта… Мог ли пять лет назад простой деревенский священник подумать о том, что будет сидеть вот так за столом и собирать положенное по сану оружие? Да, немало воды утекло с тех пор, как император Павел Петрович издал свой знаменитый указ, в простонародье называемый «Указ о добре с кулаками». А сколько уже прошло? Летом третьего года вышел… Ага, на Троицу как раз четыре года будет.

Поначалу-то тяжело было, а потом ничего, привык. Даже почетную грамоту от Священного Синода получил как лучший стрелок Нижегородской епархии. И пистолет наградной с серебряной табличкой. Редкость величайшая. Такими, говорят, только Красную гвардию и войска госбезопасности вооружили. У остальных попроще, сам видел. Где видел? Да в армии, где же еще. Положено два месяца в году солдатскую лямку тянуть, так будь любезен, смени рясу на пятнистый мундир и неси Слово Божие служивым людям. Или, ежели так повезет, бунтующим нехристям на западных границах.

Ходят слухи, что император скоро тоже вступит в войну, вот уже три года идущую в Европе, но отец Михаил в те слухи не верит. Не таков государь Павел Петрович, чтобы ввязываться в бессмысленные свары, не приносящие прибыли. Если прибыль есть, тогда да, смысл появляется… Но все равно война под сомнением.

С едва слышным щелчком встала на место последняя деталь, и священник привычным движением засунул пистолет в поясную кобуру. Пора идти.

– Не забудь про масло – после собрания заготовитель по домам пойдет.

– С вечера все заготовили, батюшка, – откликнулась дочь. – А что нынче за него давать будут?

– Деньги.

– Плохо.

Можно понять огорчение младшей поповны – в прошлый раз заготовитель рассчитывался особыми карточками, на которые в лавках торгового дома «Князь Гагарин и сыновья» можно было взять товаров производства императорских заводов. Хоть и ехать за ними в Нижний Новгород аж за двадцать верст, а нигде больше не купишь керосина к лампе, духов хороших или новых иголок к чудо-машине, что шьет сама, едва стоит нажать ногой на качающуюся педаль. Да мало ли других приятных и полезных диковинок?

– Все, Настенька, пошел я. – Священник перекрестился на красный угол, где под иконами и поясным портретом императора теплилась собственноручно сделанная из половинки бомбического ядра лампада. – И урок выучить не забудь, чтоб мне перед их благородием снова краснеть не пришлось.

Это намек на позавчерашний конфуз, когда на годовых испытаниях в школе Настя от волнения забыла почти всю таблицу умножения, и директор был вынужден назначить повторный экзамен через неделю. А отцу Михаилу сделал выговор. Что-что, а ругаться отставной лейтенант Федяков, уволенный из полка по тяжелому ранению, умел превосходно.

– Выучу, батюшка! – крикнула поповна вслед отцу сквозь закрывшуюся дверь и потянулась к учебникам.

А священник шагал по широкой деревенской улице, перепрыгивал через непросохшие после вчерашней грозы лужи и морщился, когда разлетающиеся из-под сапог грязные брызги попадали на новую рясу. Нет, никак не получается убедить вечно скупердяйничающих местных мужиков скинуться и покрыть дорогу гудронной смесью изобретения господ Кручинина и Вершинина. Ладно, еще уговорил засыпать самые глубокие колдобины крупным щебнем. В прошлые годы, бывало, в них телеги чуть не тонули.

– Здрав будь, батюшка! – Догнавшего отца Михаила человека никак нельзя назвать мужиком, хотя нынче он и пребывал в постоянном сельском жительстве. – Как здоровье Марьи Михайловны?

– Да ничего, слава богу, – улыбнулся попутчику священник. – А чего же не заходишь, Федор Саввич? Сам бы и узнал.

У того рука сама непроизвольно дернулась к лицу, где на скуле желтел след почти сошедшего синяка.

– Зайду как-нибудь, ежели сковородки попрячете.

Вот ведь напасть! И чем пригожий молодец не угодил старшей дочери? Ведь семнадцать стукнуло, еще немного, и перестарок. А Федор Саввич и собой пригож, и летами молод, и хозяин справный. Он одних только свиней сдает в заготовительный комиссариат по полторы сотни за сезон. Земельный надел еще немалый, положенный отслужившему в армии вольному хлебопашцу. А что ногу чуть приволакивает, так в том нужно винить не его, а злую шведскую пулю в финляндском походе. Зато на груди – знак военного ордена, дающий право детям героя учиться в Суворовском училище, а там и дворянство получить. Какого же хрена Машке еще надобно?

Федор Саввич в надраенных до синих искр сапогах, по торжественному случаю в мундире с погонами Второго Егерского полка, только нашивки младшего сержанта по отставному серебряные, а не золотые. И тоже кобура на поясе, откуда торчит рукоять барабанного пистоля, на иноземный манер именующегося револьвером. Нет, в лепешку надо расшибиться, а такого зятя не упустить. Грешно упускать, право слово.

Так, неторопливо беседуя, дошли до церкви, перед которой на площади уже начал скапливаться народ. Вот тут везде гудронной смесью залито, ни единой лужицы. Это Юрий Сергеич Федяков постарался, нынешний помещик и директор школы. Традиции блюдет – храм-то его дедом построен, отец колокола на колокольню аж из самой Москвы выписывал, а внуку, значит, о благоустройстве заботиться. Вот, кстати, и он сам. Стоит, опираясь на костыль, и хмурится, выслушивая оправдывающегося в чем-то управляющего.

– Мое почтение, Юрий Сергеевич!

– Отец Михаил, безмерно рад вас видеть! – благожелательно откликнулся помещик и рявкнул на управляющего: – Прочь с глаз моих, мерзавец!

Того как ветром сдуло, и батюшка усмехнулся:

– Сурово!

– Иначе нельзя. Представляете, этот недоумок уговаривает взять на себя повышенные обязательства и втрое увеличить посевы яровой пшеницы!

– Я бы не стал, – скромно заметил остановившийся чуть в стороне Федор Саввич. – По нашим климатам рожь куда как урожайнее выйдет.

– Справедливо замечено, господин сержант, – кивнул помещик. – Здравствуйте, кстати.

– Здравия желаю, ваше благородие! Не посмел первым…

– Полноте, братец. Уж не нам, понюхавшим пороху и с лихвой хлебнувшим горячего, чиниться, подобно провинциальным купчихам.

– Привычка со службы.

– Оно похвально, но мы же в отставке. Так что там про рожь, господин сержант?

– Как вам сказать, господин лейтенант… Пшеница, конечно, закупается комиссариатом по весьма приятным для нас ценам…

– Еще бы! Почти вся идет за границу и возвращается чистым золотом.

– Точно так. В воюющей Европе некому и некогда растить хлеб, а голодных ртов убавилось не так уж много.

– Мерзавец-управляющий то же самое и говорил. А под повышенные обязательства предлагал взять кредит на паровую машину для мельницы. Ведь дадут?

– Свободных средств не хватает? – удивился отец Михаил. – Сколько у вас с аренды выходит?

– У меня общегосударственные расценки со скидкой на суглинки и подзолистые почвы! – Федяков, оскорбленный в лучших чувствах, вскинул голову. – Ни копейки лишней не беру, вам ли этого не знать?

– Простите, Юрий Сергеевич, не хотел обидеть, но…

– Я купил пай на Выксунском сталелитейном заводе, – пояснил мгновенно остывший и пришедший в прежнее добродушие помещик. – Так что бедую нынче без гроша в кармане. А обвинять в скупости и скопидомстве…

– Разве кто обвиняет? – поспешил вмешаться отставной егерь. – Вернемся к нашему разговору, ваше благородие.

– Извольте.

– Так вот… Мы говорили о пшенице, но читали ли вы газеты за последние полгода? Тон некоторых заметок, появляющихся с завидной регулярностью, позволяет предположить скорую острую потребность именно во ржи, так как ржаной хлеб составляет основу рациона… Вы понимаете?

– Запахло порохом?

– Мне так кажется.

– И где учат подобной внимательности при чтении газет?

Федор Саввич сделал непонимающую физиономию:

– В каком смысле? После излечения и отставки я прослушал курс сельскохозяйственного училища императрицы Марии Федоровны и более нигде не обучался.

– Возможно, – не стал спорить помещик. – Но не пора ли начинать?

– Сейчас готово будет. – Федор Саввич кивнул в сторону отца Михаила, незаметно покинувшего их и распоряжавшегося на паперти. – Вот и стол выносят. А вам – кресло.

Батюшка не знал, откуда появилась традиция накрывать стол алым сукном, но митрополит Нижегородский и Арзамасский Антоний, на приеме у которого пришлось бывать несколько раз, уверял, будто бы в Петербурге по-иному и не делают. Чтобы не отставать от столичных мод и веяний, пришлось пожертвовать целым рублем, зато теперь никто не упрекнет жителей Федякова их провинциальностью. Поверх сукна, ближе к правому краю, неизменный графин с водой.

– Господа мужики! – начал отец Михаил и замолчал, пережидая поднявшийся гул.

Подобное обращение к крестьянам давно вошло в привычку, но до сих пор вызывало оживление в толпе. Пришлось постучать по графину кохинуровским карандашом, после чего шум стих и можно было продолжить.

– Господа мужики! – повторил священник и поклонился в сторону сидящего в кресле Федякова: – И господин лейтенант… Мы собрались для принятия обязательств и, самое приятное, для получения задатков под будущий урожай. И благослови вас Господь! Прошу вас, Потап Захарович, начинайте.

Скромный чиновник государственного закупочного комиссариата, более обеспокоенный предстоящей заготовкой и перевозкой сливочного масла, чем процедурой оформления обязательств, придвинул к себе толстую тетрадь с висящей на шнурке сургучной печатью и, устало вздохнув, крикнул:

– Подходите по одному!

Мужики замешкались, не решаясь выйти поперед спокойно сидящего Федякова. Разве можно так не уважить барина? Пусть бывшего барина, но все же…

– Давайте-давайте, – махнул рукой Юрий Сергеевич. – Я не тороплюсь.

Тогда первым протиснулся сквозь толпу Федор Саввич:

– Самохин я. Пиши пятьсот пудов ржи да по триста пудов ячменя с овсом.

Отец Михаил расслышал завистливый вздох. Оно и понятно, на немалый урожай рассчитывал вольный хлебопашец, но народ-то знал, сколько будет на самом деле, – занизил Федор обязательства, чтобы осенью продать тому же комиссариату по более высокой цене. Хорошо крепкому хозяину, а многие с нетерпением ждали сегодняшнего задатка – кто собирался лошаденку прикупить, кто дом подновить, а кто и просто от природной предусмотрительности. Мало ли засуха, а выплаченное назад никто не забирает.

– Извольте получить и расписаться. – Чиновник зазвенел извлеченным из вместительного сундучка серебром и протянул Самохину деревянную ручку со стальным пером: – Грамоту знать изволите?

– А оформления в Зубцовский уезд Рыльской губернии не желаете ли? – ледяным тоном, перенятым когда-то у полкового командира, осведомился Федор Саввич.

Закупочный комиссар только сейчас удосужился взглянуть на стоящего перед столом человека и слегка спал с лица:

– Простите великодушно, господин младший сержант! Совсем замотался, понимаете ли. Страда!

– Но к людям внимательнее нужно быть. – Самохин оставил в тетради витиеватую подпись и сгреб деньги. – Будьте здоровы, сударь.

Чиновник проводил взглядом уходящего с площади вольного хлебопашца и прошептал отцу Михаилу:

– Сурьезный господин, однако. – И уже во весь голос: – Следующий кто?

Последним объявил об обязательствах Юрий Сергеевич Федяков. Он к столу не подходил, так что пришлось комиссару нести тетрадь и сундучок к креслу, в котором с удобствами расположился помещик.

– Пишите, милейший, семь тысяч пудов ржи.

– Все же приняли решение? – Явившийся следом отец Михаил позволил себе усомниться. – Народу где возьмете на уборку?

– Разорюсь на пару конных жаток. И черт с ней, с паровой мельницей.

– Хм… Не поминайте нечистого.

– Извините, отче, само вырвалось. Вы нынче к Макарию едете?

– Хотите там жатки посмотреть? Лучше приказчику князя Гагарина отпишите, а уж он в наилучшем виде сделает. И привезет, и людей работе научит, и на учет в губернской мастерской поставит.

– У князя дорого.

– Зато без поломок, особенно если своевременно механика вызывать для обслуживания. Тем более работники у вас серьезные.

– Это точно, – согласился Федяков.

Действительно, на работников он нарадоваться не мог. А если бы хоть один из них говорил по-русски, то им бы вообще цены не было. Три десятка беглецов из воюющей одновременно против Наполеона и германских княжеств Австрии изъяснялись на каком-то странном наречии немецкого языка, и Юрий Михайлович, любивший коротать время за перечитыванием глубоких размышлений господина Канта в подлиннике, понимал их с трудом. Но работали так, что аж спины от натуги трещали. Настолько изголодались по земле в своих игрушечных Европах? Наверное, так. Ничего, за десять лет, положенных на кандидатство в российские подданные, и человеческой речи научатся, и заслужат право служить в армии. Пусть право не для себя, для детей, но все же…

– Проводите меня, отец Михаил? Здесь и без вас прекрасно справятся.

Священник оглянулся – церковный староста с помощью звонаря утаскивал накрытый кумачом стол в сторожку, а дьячок унес графин, по пути принюхиваясь к его содержимому. Неужто не верит, что там налита обыкновенная колодезная вода? Вот же свинья, прости господи.

– Наливочка с прошлого года осталась замечательная, – продолжал уговаривать Федяков. – Нынче удастся ли такая?

– На грех подбиваете? Впрочем, ради вишневой наливки можно и согрешить. Сами делаете, насколько помню?

– Кому еще сие благородное дело доверить? Так что, идете?

…Дорога домой показалась засидевшемуся в гостях до поздней ночи отцу Михаилу в два раза длинней. Коварна вишневка у Юрия Сергеевича – в голове чисто, пусто и ясно, мысли исключительно о высоком и светлом, а ноги идти отказываются. Нет, конечно же, они не выписывают замысловатые кренделя на радость и потеху шепчущейся в зарослях еще не зацветшей черемухи молодежи, но не хотят шагать твердо, и все тут. Мягкие какие-то стали, того гляди вывернутся коленками назад, и поскачешь кузнечиком-стрекозой. Или заморским зверем кенгурой, что привез из кругосветного плавания капитан третьего ранга Лисянский. В газетах еще рисунок был, разве не видели?

Но наливка того стоит. И не зря Юрий Сергеевич платит в казну налогу по полтине с каждого ведра – разве приятственность для души и усладу для чувств можно измерять деньгами? В старые-то времена…

Что было в старые времена и каким образом они соотносятся с вишневкой отставного лейтенанта Федякова, отец Михаил додумать не успел – мерзкая маленькая собачонка, какими, собственно, и бывают все мелкие собаки, с заливистым лаем выскочила из чьего-то палисадника и попыталась вцепиться в ногу. Получив пинка, злобное чудовище с жалобным визгом укатилось в темноту, но, справившись с потрясением и ведомая природной вздорностью характера, повторила атаку. Еще удар, попавший точно под нижнюю челюсть, и шавка опять улетела, захлебнувшись ненавистью ко всему миру.

– Вот же тварь… – пробормотал батюшка, нащупывая на дороге подходящий камень. – Вот я тебе!

Подвело угощение господина Федякова, как есть подвело. Не в том смысле, что его самого, а вот отца Михаила… Звон дорогущего, с завода братьев Нобелей, стекла привел батюшку в некоторое смущение. Как и раздавшийся следом испуганный визг.

– Стой! – заорал кто-то в темноте, и в небо ударил сноп огня, сопровождающийся грохотом. – Стоять, я сказал!

Грозный окрик и выстрел заставили отпрыгнуть в сторону, а в руке неведомым образом сам собой появился пистолет. Лукавый смущает, подталкивая к оружию? Топот тяжелых сапог по дороге – кто-то пробежал мимо, остановился, постоял немного. Вернулся. И уже потише:

– Марья Михайловна, вас стеклом не поранило? Беспокойствие имею большое.

– Ой, скажете тоже, Федор Саввич, – откликнулся звонкий голосок, по которому священник узнал старшую дочь. – Царапина пустяковая.

– Где? – ощутимо перепугался Самохин. – Перевязать бы!

– Не надо.

– Почему?

– Так оно попало… не скажу…

– Я сам посмотрю.

– Ой, руки убери, охальник!

– Да чего…

Звучный шлепок сменился жарким шепотом. Что было дальше, отец Михаил не слышал – он перекрестил темноту, улыбнулся с умилением и зашагал обратно к дому отставного лейтенанта Федякова. Чай, примет постояльца на одну ночь?

Принял. Даже очень обрадовался вернувшемуся собеседнику. Так и просидели до утра за наливкой. Рассуждая о видах на урожай, о европейской политике, о проводимом Павлом Петровичем перевооружении армии. Славно поговорили.

А утром… Утром отец Михаил вернулся домой, громко обругал неизвестных злоумышленников, бросивших камень в окно, и совсем было собрался пойти в церковь, как в дверь заколотила чья-то решительная рука.

– Кого еще нечистая принесла, прости господи? Машка, ну-ка посмотри!

– Телеграмма! – несколько мгновений спустя откликнулась старшая дочь. – Мне расписаться?

– Я сам. – Священник вышел в просторные сени и протянул руку к неясно видимой фигуре в дверном проеме: – Дай сюды.

Но невозмутимый почтальон сначала заставил черкнуть закорючку в прошнурованной тетради и только потом отдал запечатанный сургучом пакет.

– Ответ нужен?

– Нет, – покачал головой письмоносец. – Желаю здравствовать.

– Благослови тя Господь, – машинально откликнулся батюшка и зашелестел бумагой, громко цыкнув на дочь: – Не твоего ума дело! Лучше Федьку своего сюда позови!

– Он не мой.

– Поговори еще…

– А сказать-то чего?

Отец Михаил задумался на минутку и выдохнул:

– Война!

Глава 2

15 апреля 1807 года. Санкт-Петербург. Михайловский замок

– Ну так что, государь, война? – Кутузов бросил указку на расстеленную карту и выжидающе посмотрел на меня.

– А сам как думаешь?

Михаил Илларионович неопределенно хмыкнул и ответил с легкой усмешкой:

– Для думанья у нас твоя голова имеется, а мое дело – приказы исполнять!

Фельдмаршал – один из немногих, а честно сказать, так вообще единственный, кто позволяет себе так вольно разговаривать с императором. Соблюдая меру, ни в коем случае не перебарщивая, но с достаточной бесцеремонностью и малой толикой панибратства, временами переходящей в амикошонство. Имеет право, между прочим. Право друга и боевого товарища, с которым полтора года хлебали горькую кашу войны. Той, которая, дай бог, никогда не случится.

Мы попали сюда из сентября 1943 года, из-под Ленинграда. Как? Не знаю сам. Может быть, погибли, и наши души переселились, а может… Не верю я в это. Но пришлось поверить. И пришлось зубами вцепиться в шанс прожить еще одну жизнь. И началось!

В первую очередь я категорически отказался помереть от апоплексического удара табакеркой в висок, чем очень озадачил заговорщиков. Причем многих из них сюрприз удивил до смерти – в ночь, когда все держалось пусть не на ниточке, а на кончиках штыков оставшихся верными присяге гренадеров, церемониться с убийцами никто не собирался. Сколько тогда народу в горячке порешили? Много. Сейчас бы действовал иначе, но в тот момент казалось, что другого выхода просто нет. Ладно, кто старое помянет…

А что было «во-вторых»? Ага, вспомнил… Как-то само собой получилось, что репутация слегка помешанного императора Павла Петровича не только подтвердилась, но и явила себя во всей красе. И сам постарался, и недоброжелатели подсуетились, но сейчас мне это на руку – не приходится придумывать оправдание действиям и поступкам, взгляду постороннего наблюдателя кажущимся очередным сумасбродством. Взгляду иностранных разведок – тем более. Плевать, пусть ломают голову, пытаясь разгадать второй, третий, а то и пятый смысл любых движений русского царя.

Вот так и прожил шесть лет. Уже шесть лет?

– Надумал?

От голоса Кутузова воспоминания рушатся, подобно стенам Иерихона, услышавшим трубы Иисуса Навина. Нетерпение фельдмаршала вполне объяснимо – только что по телеграфу поступило сообщение, что австрийскую столицу осадили неожиданно объединившие свои усилия французские и венгерские войска. Ну, венгров за полноценное войско можно считать с большой натяжкой, хотя повстанцы и сражаются с редким воодушевлением, а вот действия Наполеона изрядно беспокоят.

Не любит он нас. Причем знает, что мне об этом хорошо известно. Да я и не просил любить, лишь бы платил аккуратно за поставки. Да, ситуация… Еще недавно казалось, что стоит только перекрыть поток товаров, за прошедшие годы превратившийся из крохотного ручейка в полноценную реку, и Бонапартий будет поставлен на колени. Казалось, да.

Вообще, когда сюда попал, мне казалось, что знаю историю почти на полтора столетия вперед. И поэтому полагал, будто сведений из будущего достаточно, чтобы обойти все подводные камни внешней и внутренней политики. Наивный дурак! Сам черт не разберется в нынешней мешанине, куда оказались втянуты даже те, кто о войнах и не помышлял никогда.

– Сволочи!

– Вы про кого, государь? – Фельдмаршал снова стал самим собой, временно задвинув сознание Мишки Варзина на второй план.

– Про всех, – легкой улыбкой даю понять, что к присутствующим это не относится. – Как у нас с готовностью?

– Как обычно, – пожимает плечами Михаил Илларионович. – Артиллерия укомплектована новыми орудиями на двадцать пять процентов от потребного, патронов к кулибинским винтовкам едва ли по сотне на ствол наберется, воздухоплавание в глубокой ж… хм… в ней самой, производство минометов начнется только осенью. Мы традиционно не готовы.

– И кавалерия?

– Пфе! Гусары полков спецназначения еще чего-то могут, а остальные…

Старый товарищ неправ, очень во многом неправ. Просто ему хочется всего и сразу, а не получается. Вот я не переживаю: подумаешь, три четверти пушек не успели заменить, у других и этого нет. В том смысле, что наши старые и до того считались лучшими. И с патронами не так страшно, как кажется. Да, всего по сотне на ствол, но принимая во внимание некоторую увлеченность графа Кулибина своими винтовками и пуск новых оружейных заводов в Сормове и Туле… Иван Петрович претворяет в жизнь самые радужные мечты, вдруг оказавшиеся вполне осуществимыми.

Хм, не забыть бы ему напомнить о необходимости провести инспекцию на предприятиях княгини Лопухиной – в последнее время оттуда идет столько брака, что в иные времена милейшей Дарье Алексеевне хватило бы на червонец. Плюс пять лет поражения в правах. А я вот либеральничаю.

– Готовы мы к войне. Или не готовы, – подвожу итог нашей беседы, – а воевать, Миша, все равно придется. Или не хочешь?

– Не хочу, – соглашается Кутузов. – Я ведь, твое величество, не сопливый младший лейтенант из училища, у которого в мозгах вместо извилин отражение широких лампасов.

– Не хочешь, но будешь?

– Есть варианты?

– Нет, – обнадеживаю друга.

– А что же спрашиваешь?

– Да так…

– Нет уж! – Фельдмаршал повертел в руках ни в чем не повинную указку и переломил ее об колено. – Вместе кашу заварили, вместе и расхлебывать будем. Мы же большевики?

Хороший вопрос. Своевременный вопрос.

– Сам как думаешь?

Молчит. Оно и правильно, что молчит. Мне тоже нечего ответить. Наверное, пару-тройку лет назад и смог бы, но не сегодня. Представляю, как нерожденные пока Карл Маркс и Фридрих Энгельс ворочаются в гробах от нашего с Мишкой марксизма. Кстати, не попросить ли Александра Христофоровича Бенкендорфа озаботиться тем, чтобы прогрессивное учение так никогда и не появилось на свет? Всего-то и нужно… Сколько стоит человеческая жизнь в нынешней Европе?

И не надо меня обвинять в ревизионизме, уклонизме и прочих грехах, не надо. Вам нужны великие потрясения? Замечательно, тогда засуньте их себе в задницу, а мы и без потрясений как-нибудь проживем. Постараемся, во всяком случае.

Все, к чертям посторонние мысли! Работать!

…Фарфоровая кнопочка на столе – новое веянье в моде и прорыв в науке. Мы стоим на пороге эпохи электричества. Оно, правда, еще в зачаточном состоянии, но примитивную батарею для питания звонка осилили.

– Вызывали, Ваше Императорское Величество? – Секретарь появился в кабинете неслышно, хотя дверные петли должны отчаянно скрипеть. Он сквозь стены проходит, что ли?

– Да, вызывал. Бумаги готовы?

– Так точно. – Толстая папка ложится на край стола. – Копии тоже здесь.

У Сергея Александровича хороший почерк – буковки округлые и ровные, словно идущие в атаку шеренги французской пехоты. А у меня строчки кривые, с многочисленными кляксами и исправлениями. Это дают о себе знать последствия покушения двухлетней давности – плохо сгибаются пальцы на правой руке. Стакан или шпагу удержать могу, но ручка со стальным пером подчиняться категорически отказывается. Впрочем, для трех десятков подписей много сил не потребуется.

Пять последних листов откладываю отдельно. Это будущая добыча иностранных шпионов, слетевшихся в Петербург в поисках совершенно секретной информации. Пусть шпионят на доброе здоровье, мне не жалко. Вот когда сопредельные державы перестанут проявлять интерес, тогда будет печально. А бумаг я еще напишу, благо богатое и нездоровое воображение порой подсказывает такое…

– Передашь Бенкендорфу, дальше он сам озаботится.

– Будет исполнено, Ваше Императорское Величество, сей же час передам лично в руки.

– Курьера достаточно.

– Но Александр Христофорович будет нынче на совещании.

– А мы куда-то торопимся? Благородное искусство шпионажа суеты не терпит.

Да, господа-товарищи, хороший шпионаж много чего не любит. А вот мне в последнее время нравится с самым серьезным видом произносить заведомые глупости и рассказывать бородатые анекдоты. Волнуюсь, наверное, в преддверии большой войны и пытаюсь спрятать неуверенность за шутками. Боюсь? Скорее всего, так и есть – полководец из меня аховый, и больше полка в обороне не потяну. Про наступление вообще лучше не заикаться, дабы не опозориться. Будем надеяться на полководцев, зря, что ли, жалованье получают. И немалое – содержание генералов обходится нисколько не дешевле расходов на Черноморский и Балтийский флоты вместе взятые.

А война стоит на пороге и уже стучится в двери. Война, которая сейчас нужна больше мира, как бы ни страшно это звучало. Семь лет мы работали на нее, теперь наша очередь собирать камни. Или разбрасывать? Что же, значит, будем разбрасывать.

– Разрешите идти? – Застывший неподвижно секретарь наконец-то решился нарушить мое задумчивое молчание. Инициативный, и это хорошо.

– Да, конечно же.

Сергей Александрович щелкнул каблуками и вышел – никак не избавится от въевшихся с детства привычек. Потомственный военный – это вам не фунт изюму.

– Вызывали, Ваше Императорское Величество? – В приоткрытую дверь заглядывает усатый сержант с двумя золотыми нашивками за тяжелые ранения.

Черт побери, я сам не заметил, как рука привычно нажала на звонок. Зачем мне солдат в кабинете? Поговорить?

– Садись, – показываю на стоящий напротив стул. – Или присаживайся. Если так удобнее.

Улыбается, каналья, но мотает головой. Тоже правильно – для часового на посту караульный начальник пострашнее любого императора. И если обнаружит нарушение, то никакие монаршие милости не компенсируют грядущие неприятности по службе.

– Слушай, Василий Петрович, что ты думаешь о французах? – Сержант улыбается еще шире. А что, если Наполеон знает в лицо чуть ли не каждого своего гвардейца, то и русскому царю не зазорно. Вроде малость, а людям приятно. – Ну? Только правду.

Задумался. И это тоже хорошо, ведь лет пять назад мне бы ответили в таком духе: мол, не сумлевайся, надежа-государь, бравы солдатушки одолеют супостата одной левой, ты только прикажи. А глаза обязательно выпученные и похожие на оловянные пуговицы.

– Француз – вояка умелый, Ваше Императорское Величество.

– Давай без титулований, братец. Умелый, говоришь? А ты сам?

– Ну-у-у… сравнивать не стал бы.

– Это почему же?

– Несправедливое сравнение, государь! Кто я, а кто они!

– Русскому солдату негоже скромничать.

– При чем здесь скромность? – искренне удивился часовой. – В правильном бою я пятерых побью, не запыхавшись, а в тайном, как Александр Христофорович обучает, и двух десятков мало будет.

– Ладно, иди, чудо-богатырь. – Я откинулся на спинку кресла и закрыл глаза.

– Вот и поговорил с народом! Vox populi[12] послушал, мать его за ногу!

Скрипнула дверь. Черт побери, безопасность безопасностью, но все же стоит приказать смазать проклятые петли! Нервы и без того натянуты струной, а мерзкий звук проходится по ним даже не смычком – пилой, оставляющей зазубрины. Вот хватит кондрашка невзначай!

Легкие шаги Марии Федоровны узнаваемы. Дражайшая супруга в свои годы умудряется не только выглядеть на тридцать лет, но и чувствовать себя так же. Злые языки, к сожалению, еще не подрезанные под корень товарищем Бенкендорфом, утверждали, что императрица играла с дьяволом в карты, поставив на кон бессмертную душу против секрета вечной молодости. Как сообщали рассказчики, царица совсем было проиграла, но появление вооруженного кочергой и винтовкой ревнивого супруга, то бишь меня, радикальным образом повлияло на результат. В итоге состоявшегося выяснения отношений черт лишился рогов, хвоста, целомудрия (тут как раз пригодилась кочерга) и был отправлен этапом на Аляску. Вечная же молодость досталась призом победителю, разделившему ее в равных долях, не считая малой толики, выделенной присутствовавшему при допросе и аресте нечистого фельдмаршалу Кутузову.

Церковь в лице обер-прокурора Священного Синода отца Николая выступила с опровержением гнусных домыслов, но напечатанные во всех газетах Российской империи статьи имели эффект хоть и положительный, но прямо противоположный ожидаемому. Читатели с серьезным выражением лица кивали друг другу, многозначительно перемигивались, а история эта обрастала все новыми подробностями.

Да и плевать, честно сказать. Зато не придется никому ничего объяснять, выдумывая причины столь крепкого здоровья и общей бодрости организма.

– Павел, ты тревожишься, я чувствую… – Теплые ладони привычно легли на плечи. – Что-то случилось?

– На душе нехорошо.

С Марией Федоровной можно и нужно разговаривать откровенно, как на исповеди. И даже более. Впрочем, кое о чем лучше промолчать и там, и там. Оно самому спокойнее, и душа не отягчена осознанием ввержения человека в пучину страстей. Негоже ставить любое из Божьих созданий перед выбором – поверить или нет, хранить или продать… Да, Господь дает свободу воли, но лишь нечистый предлагает варианты. Поэтому исповедь для меня является формальностью, несмотря на то что прошлой памятью императора Павла Петровича я очень верующий человек. Не набожный, а именно верующий. Понимание сего факта пришло не сразу, но и неожиданностью тоже не стало.

– Не переживай, Павел, все будет хорошо. Россия никогда не проигрывала свои войны.

– Вот как? – Наконец-то поворачиваюсь, благо кресло на колесиках позволяет сделать это не вставая. От супруги, в последнее время увлекшейся изучением русской истории, можно было ожидать многого. – И на основе чего же сделаны столь выдающиеся выводы, дорогая? Татаро-монголов ты отменила высочайшим повелением?

– А это с какой точки зрения посмотреть.

– С любой.

– Павел, ты ошибаешься! – Императрица хмурится, отчего на переносице появляется строгая морщинка. – Верна только та точка зрения, что служит благу Отечества. Не смейся: для женщины Родиной становится та страна, в которой родились ее дети.

– Иезуитство! – И на всякий случай уточняю: – Это не про детей.

– Я помню. – Морщинка пропала, и лицо расцвело в милой улыбке. – А иезуиты, между прочим, умнейшие люди.

– Кто бы спорил.

– Не отвлекай… Они Китаю историю написали, придумав несколько тысячелетий прошлого, и…

– Предлагаешь поручить им поработать над нашей?

– Доверить святое еретикам? Шутишь? Тем более у нас даже придумывать ничего не нужно, все свое и в избытке. Вот ты монголов вспоминал, а где этот народ сейчас?

– Тут. – Я ткнул пальцем в стоящий рядом со столом глобус, на котором иногда любил поразвлечься, рисуя одним государствам немыслимые очертания границ, безжалостно раздирая на части другие, третьи вообще стирал с поверхности земного шара, обозначая на том месте четвертые.

Мария Федоровна пригляделась к маленькой точке, затерянной где-то в глубинах Азии, и пренебрежительно фыркнула:

– И это те самые потрясатели Вселенной? Нет, что ни говори, а мы ту войну выиграли, пусть и с несколькими неудачными кампаниями в самом начале. Важен итог, не так ли?

– Но двести с лишним лет?

– И что? Древности свойственна неторопливость. Это сейчас все будто с ума посходили и запустили время вскачь, раньше было иначе. Вот воевали с Литвой – где та Литва? Где Польша, Швеция? Уж не говорю про насекомые государства вроде Крыма или Ливонского ордена.

– Последний государством не являлся.

– Тем лучше, Павел! К разбойникам во всем мире относятся с предубеждением, а они разбойники и есть. Были.

– Глупости!

– Да, глупости, – согласилась Мария Федоровна. – Но к умным мыслям относятся с еще большим предубеждением.

Забавно! Надо будет процитировать императрицу на сегодняшнем Военном совете. Нет, что ни говори, я ее очень люблю и уважаю, но иногда мою дорогую слишком заносит. Хотя…

– Душа моя, ты не откажешься присутствовать на нынешнем совещании?

* * *

Весенний вечер тих и прекрасен. Из открытого окна тянет холодком еще не везде стаявшего снега, а откуда-то со стороны Мойки доносится незлобливая матерщина городовых, призывающих петербуржцев не шуметь и не нарушать раздумий императора. В кабинете дым – дежурившие на крыше снайперы опять набросали всякой дряни в каминные трубы, и попытка погреться у живого огня закончилась неудачей. А не сослать ли в Сибирь мерзавцев? Чуть было не сорвали заседание Государственного совета!

– Здравствуйте, господа и товарищи! – обвожу взглядом присутствующих, ни на ком не останавливая его. – Я пригласил вас, чтобы сообщить пренеприятнейшее известие.

Михаил Илларионович улыбается – Мишке Варзину приходилось когда-то играть на любительских подмостках, а в ближайшее время на сценах петербуржских театров появится пьеса «Ревизор» за авторством некоего Николая Васильевича Гоголя, но под редакцией фельдмаршала Кутузова. Я сам не ожидал, что старый друг окажется таким завзятым театралом.

Остальные предельно серьезны и осознают важность момента. Бенкендорф сидит с неизменной кожаной папкой на коленях и тихонько постукивает носком сапога по натертому паркету. Волнуется? Правильно, Александр Христофорович принимал участие в разработке нашего плана и знает, что именно ему и предстоит взвалить на плечи самую тяжелую ношу. И его ОсНазу, где при обучении отсеивается до пятидесяти процентов личного состава.

Слева от Бенкендорфа – государственный канцлер. Графу Ростопчину предстоит осуществить дипломатическое прикрытие. В том смысле, что нужно представить Россию жертвой неспровоцированной агрессии со стороны Франции. На мнение так называемой просвещенной Европы нам плевать, но для успокоения собственной совести такое положение дел весьма желательно. Совесть у нас хоть и гибкая, но та гибкость имеет некоторые пределы. До них, правда, еще не доходили, но зачем рисковать?

Министр обороны перекидывает из руки в руку двухцветный карандаш «Тактика» производства завода братьев Гномовых, привезенный ими лично из Нахичевана в подарок Алексею Андреевичу. Карандаш не менее локтя в длину, в три пальца толщиной и выглядит скорее гетманской булавой, чем писчей принадлежностью. Зато нарисованная на карте стрелка предполагаемого контрудара занимает половину будущего театра военных действий. Шутник граф Аракчеев, однако.

Командир Красногвардейской имени генералиссимуса Суворова дивизии генерал-майор Тучков смотрит в окно. Этот спокоен – красногвардейцы недавно полностью закончили перевооружение и пополнили численность после понесенных в Тифлисском замирении потерь и готовы к выполнению предстоящих задач. Любых. Иначе что же это за гвардия?

Гавриил Романович Державин излучает внимание и почтительность. Главный поэт страны, министр финансов и старший таможенник Российской империи. Хотя сегодня Военный совет, но деньги тоже оружие. У нас все должно стать оружием. Кстати, а куда это косится старый черт?

– Хм… Гавриил Романович?

– Да, Ваше Императорское Величество? – Державин с трудом отрывает взгляд от внесшей поднос с легкими закусками горничной. С некоторых пор решено было сменить угрюмые рожи дежурных сержантов на румяные личики юных красавиц. – Простите, отвлекся.

Скорее привлекся. И что такого привлекательного в длинных юбках, едва приоткрывающих изящный башмачок на стройной ножке? По моему разумению, можно и покороче, иначе при работе в госпитале край платья запачкается кровью. Некрасиво получится, не находите?

Глава Священного Синода тоже косит глаза не туда, куда следует женатому человеку, и отворачивается с явным сожалением. А не отослать ли его на фронт от греха подальше? Вот так, пожалуй, и сделаем.

Ну вот, вроде бы все собрались, включая императрицу Марию Федоровну, и пора начинать вершить судьбы мира. Так, кажется, это называется?

Глава 3

22 июня 1807 года. Царство Польское

Федор Толстой опустил бинокль, через который наблюдал за переправляющимся через безымянную речку авангардом французской армии, и вполголоса выругался. Мать честная, вот это силища прет! Считай, чуть не вся Европа заявилась. Эх, велика Россия, но лишней земли в ней нет, особенно под новые кладбища. Вот ведь подлый народец – даже будущей смертью своей норовят ущерб нанести.

– Васька, готов к передаче?

– Один секунд, вашбродь! – Солдат в пятнистой накидке разведчика как раз заканчивал устанавливать треногу гелиографа. – Уровень выставить осталось.

Приборчик нехитрый, но в пользовании требует некоторых навыков. Собой он представляет здоровенный ящик со множеством зеркал, расположенных таким образом, что передаваемый посредством солнечных зайчиков сигнал можно посылать как направленным лучом, так и по широкому фронту. Сейчас второй случай и есть – ушли черт знает куда, и принимающий гелиографист знает только примерное направление. Тучки бы не набежали…

Вообще-то Федору не по чину самолично следить за переправой противника, и генерал-майор Тучков за это устроит хорошую головомойку, но батальон находится в свободном поиске, что позволяет более вольно трактовать требования Устава. Да, не по чину! Но если очень хочется? Хочется сделать самый первый выстрел в этой войне, чтоб когда-нибудь с гордостью рассказать внукам и правнукам… Или не говорить, пусть сами прочитают в учебниках истории.

Военному человеку вообще свойственна малая толика тщеславия, и капитан Толстой не являлся исключением. Но, как ни странно, головокружительная карьера не испортила его характер. В двадцать шесть лет, получив под начало батальон Красной гвардии, по негласной Табели о рангах стоящий между егерской бригадой и пехотной дивизией, он оставался все тем же Федором Толстым, что попал когда-то в штафбат под командованием прапорщика Александра Павловича Романова.

Ранняя счастливая женитьба на то повлияла или непременное участие во всех без исключения военных мероприятиях как за границами Российской империи, так и внутри ее, но Федор Иванович прослыл среди подчиненных добрым, строгим и заботливым командиром. Среди солдат бытовало поверье, что смерть панически боится их капитана и старается обходить батальон стороной, предпочитая добывать пропитание среди неприятельских рядов. Мнение укрепил случай, произошедший во время недавнего Тифлисского замирения, когда… Впрочем, зачем вспоминать былое, если новый враг пришел незваным и топчет родные пажити? Что, разве в царстве Польском сельскохозяйственные угодья называются как-то иначе? Это неважно, все равно топчут, причем пока безнаказанно.

– Готово, вашбродь! – бодро отрапортовал покончивший с настройкой аппарата связист.

– Ага, – кивнул капитан и сунул солдату листок бумаги: – Ты передавай пока, а я малость поближе гляну. Как закончишь, живо дуй к нашим.

– Так ведь…

– Не рассуждать! – прикрикнул Толстой, прекрасно понимающий, что его намерения немного противоречат полученному из штаба дивизии приказу.

– Совсем не рассуждать?

– Только сейчас. И смотри у меня тут! – Командир подумал и добавил ласково: – Или в морду дать?

Угроза подействовала, хотя капитан ни разу не был замечен в рукоприкладстве к нижним чинам. Наверное, солдату не хотелось стать первым.

– Пошел я. – Толстой закинул за спину винтовку со странным утолщением на конце ствола, похлопал по патронной сумке на поясе и растворился в густых кустах.

А связист вздохнул, перекрестился и, скосив глаза в бумажку, привычно захлопал шторками гелиографа, в паузах протирая толстую линзу в крышке аппарата. Работа как работа… лишь бы тучки не набежали.

От разнообразия и многоцветья неприятельских мундиров рябило в глазах. Красные, синие, зеленые, белые, красно-синие, бело-красные, сине-зеленые и прочие, самые немыслимые сочетания… Ну что за радуга, право слово? Они воевать собираются или бал-маскарад устраивать? Нет, не дошла еще просвещенная Европа до понимания разницы между полевой и парадной формами. В первой все, в том числе и красота, пожертвовано ради удобства и незаметности, а во второй можно появляться исключительно в свете, блистая перед дамами звездами орденских знаков и золотом эполетов.

Сам Толстой в светло-зеленом, в цвет высокой травы на небольшом пригорке, и со стороны выглядит… А никак не выглядит – никто не смотрит в его направлении, отдав все внимание завязшим в илистом дне пушкам.

– Экую древность с собой таскают. – Капитан вслух прокомментировал очередную попытку выдернуть из воды громоздкого и тяжелого бронзового монстра. – В этой дуре немногим меньше двухсот пудов будет.

Речка, скорее даже широкий ручей, не собиралась отпускать добычу и плевать хотела на усилия шестерки лошадей, упорно месивших копытами мокрую глину крутого берега. Ругательства на не менее чем четырех языках носились в воздухе, и столпотворение имело все шансы поспорить с Вавилонским.

Сами виноваты – переправившаяся в первую очередь кавалерия вдрызг разбила брод. А двинувшиеся следом артиллеристы не придумали ничего умнее, как взять чуть левее. Это вам не благословенная Франция, идиоты! Здесь любая лужа обладает шляхетским гонором и мечтает превратиться в непроходимое болото, обязательно независимое от других болот и населенное собственными упырями.

Эта речка не стала исключением – справа и слева от единственного во всей округе брода она разливалась, образуя великолепные, поросшие камышом топи. Просто мечта охотника на пернатую дичь. И на французов, разумеется.

Толстой разложил на чистой тряпочке патроны – в лежачем положении доставать их из поясной сумки несподручно. Интересно, успеет отстрелять дюжину, прежде чем неприятель определит его местоположение? Вроде бы должен успеть и больше – механик, изготовивший изобретенный Иваном Лопухиным глушитель на винтовку, клятвенно заверял, что приспособление выдержит не менее сорока выстрелов.

Ну, с богом? Кулибинка нового образца калибром в четыре линии сухо кашлянула, и на обтянутом белыми лосинами животе французского полковника появилась аккуратная дырочка. Еще одну… на этот раз в голову офицера-артиллериста. Третья пуля досталась разукрашенному, будто павлин, толстяку с отвисшими щеками, по всей видимости, генералу из какого-то карликового итальянского королевства. Именно там любят висюльки, перья, жесткие от золотного шитья мундиры. А после четвертой капитану сделалось жарко. И не погода в том виновата – густой дым от сгоревшего пороха выдал место засады, и французы с азартом принялись палить по пригорку. И когда успели ружья зарядить?

«Вот ведь дурень! – ругал сам себя Толстой, на пузе проползший по трем муравейникам подряд. – Мог бы и заранее подумать!»

Федор Иванович не знал, что ровно через полчаса после его убытия в разведку в расположении батальона появился присланный из дивизии обоз с партией опытных боеприпасов. И донельзя довольный старший лейтенант Лопухин уже отложил командирскую долю. И себя, разумеется, не обделил. Но пылкая страсть начальника штаба к созданию запасов на всякий непредвиденный случай ни для кого не является секретом. Более того, все уверены, что в его карманах даже парочку старинных единорогов можно найти. И как помещаются? Ванька, наверное, колдун!

– Что он творит? Нет, ну что он творит, мерзавец? – В голосе старшего лейтенанта Лопухина одновременно звучали осуждение, восхищение и зависть. Белая зависть, разумеется.

Он наблюдал за действиями командира в мощный бинокль и в особенно драматичных моментах аж подпрыгивал на месте. Собственно, самого капитана Толстого видно не было, но его замысловатый маршрут четко прослеживался по срабатывающим то тут, то там ловушкам. Нет, батальон не зря две с лишним недели ковырялся в земле, изображая кротов и окружая себя полосой препятствий. Не хотелось бы сейчас оказаться на месте преследующих Федора Ивановича французских гусар. Эти тоже хороши – мало того что поперлись в лес верхом, так еще и целым полком.

Вот упали крест-накрест штук десять сосен, и следом донеслось дикое ржание. Черт с ними, с людишками, а вот лошадей жалко. Они скотинки подневольные и национальности не имеют. Ладно, как там: щепки летят и бьют по безвинным грибам? Надо будет попозже кого-нибудь отправить, чтоб добили… и французов тоже…

Грохнули одноразовые деревянные пушки. Ага, значит, командир выводит погоню к минному полю. Сколько-то народу останется в волчьих ямах с заостренными кольями на дне, потом сработают падающие на веревках бревна, и лишь тогда незваных, но ожидаемых гостей поприветствуют прикопанные фугасы с терочными запалами. Ненадежные они, правда, но даже если половина бабахнет, то гусар можно будет собирать в мешки при помощи веника и лопаты. Хорошо так воевать, только очень скучно. А что делать, если император Павел Петрович за устроенный по всем правилам устаревшей военной науки бой обещается закатать виновника на вечную каторгу?

– Второй роте занять позиции на северном направлении!

На минное поле надейся, но пехота в любом случае должна сидеть в окопах с защищенными рогатками подходами. В жизни есть место не только подвигу, но и обычному человеческому везению, так что не стоит исключать вариант прорыва вражеской кавалерии. А потом по увязшим в грамотной обороне французам со спины ударит первая рота. Эти со вчерашнего дня кружат за периметром лагеря, совмещая в себе дозор и резерв. Тактика простая – по два-три выстрела, и сматываться, благо дальнобойные винтовки позволяют действовать на безопасном расстоянии.

Но все равно скучно, господа! А командир развлекается, мерзавец!

* * *

Федор Иванович не считал бешеную гонку по лесу таким уж хорошим времяпрепровождением и тем более развлечением. Капитан мысленно посылал проклятия наступающим на пятки французам, полякам, растащившим на дрова все поваленные деревья и не оставившим ни одного естественного препятствия, и себе, причем в первую очередь. Ну надо же было так бездарно навести преследователей на расположение батальона! Вдруг кто-то из них останется в живых, и тогда вся секретность убежища полетит псу под хвост! А ведь рассчитывали просидеть здесь до самых холодов, беспокоя дальними рейдами неприятельские тылы и парализуя снабжение наполеоновской армии. И что теперь, искать новое? А на чем перевозить заготовленные на полгода съестные припасы?

Да, провиант у батальона имелся свой, потому что приказ недвусмысленно запрещал любые контакты с местным населением. Тут в любого ткни и наверняка попадешь в отъявленного ненавистника. Крестьяне, разумеется, более лояльны, но страшно дремучи и невежественны. Скажет пан сыпануть отравы в муку или молоко – сыпанут не задумываясь. Потому как рабство настолько въелось в души, что и помыслить не смогут о противоречии. И любить станут беззаветно и преданно, ежели на то будет господское указание. Но это так, самый сказочный вариант – гордые шляхтичи заочно влюблены в Наполеона и с нетерпением ждут удобного момента для утраты девичьей невинности. Такой вот странный здесь народ живет.

Капитан остановился, чтобы чиркнуть фосфорной спичкой и поджечь идущий к зарядам огнепроводный шнур. Преследователи как раз должны оказаться в нужное время под развешанными на деревьях «перделками». Сим неприличным словом обзывались выдолбленные обрезки бревен, забитые порохом и мелким щебнем, на который пошли щедро разбросанные самой природой огромные валуны. Некоторые из красногвардейцев ворчали, разбивая кувалдами неподатливых гранитных великанов, но прошедшие огни и воды ветераны добрым словом и крепким подзатыльником смогли разъяснить молодежи нужность данной работы. Тем более командир и начальник штаба, начинавшие еще в «том самом» батальоне, не погнушались подать личный пример.

Так, огонек с едва слышным шипением побежал вверх, и осталось ровно две минуты на ретираду. Тут же не суворовские чудо-богатыри собрались, так что сей маневр не является чем-то предосудительным. Даже наоборот, занятия по правильному отступлению занимали почти половину отпущенного на обучение времени. Император Павел Петрович однажды хорошо выразился, назвав эти действия активной обороной.

«Куда уж активнее! – Федор пригнулся от прозвучавших почти одновременно выстрелов “перделок” и размазал по лицу перемешанную с горячим потом грязь. – Еще немного, и мне можно присваивать почетную приставку к фамилии. Толстой Гончий Лось – предводитель гуронов! Каково, а?»

За спиной глухо стукнуло, и мгновение спустя громкие французские ругательства оказались заглушены тонким, вкручивающимся в мозг криком на одной ноте. Такое бывает, когда человек вдруг обнаруживает в кишках заостренную деревяшку. И не сразу умирает от боли.

– Pardonnez moi camarades, millions fois pardon![13] – Федор прошел по узкой перемычке между двумя волчьими ямами и обернулся. – Извините, так уж получилось.

Ответом стала пуля, выбившая щепки из соснового ствола в паре вершков от головы. Нет, определенно, после их так называемой революции во французах совсем не осталось благородства. Извинился же, даже на двух языках, какого черта еще нужно?

Опять стреляют. Но, как показалось, вперед больше не стремятся. Уж не собираются ли отступить? В таком случае – скатертью дорожка! Как будет по-французски «проваливайте на хрен, твари»?

– Ну ты, Федор Иваныч, и дал жару! – Лопухин встретил неторопливо бредущего командира сразу за линией окопов. – Один против целого полка воевал!

– Да полно. – Толстой устало отмахнулся. – Там пара эскадронов была, если даже не меньше.

– А мне показалось…

– Мне тоже со страху двенадцать дивизий померещилось. Чуть медвежья болезнь не приключилась.

Командир батальона и его начальник штаба знали друг друга много лет, потому могли разговаривать начистоту, без глупой бравады и показной храбрости. Если на двоих съеден не один пуд соли и сожжены несчитаные пуды пороха, то можно откровенно признаться в маленьких слабостях. Ванька поймет – у самого не единожды после дела дрожали колени. Перед боем и во время него – никогда, а по окончании…

– Сейчас людей пошлю трофеи собрать. – Лопухин вопросительно посмотрел на капитана, ожидая подтверждения, и, увидев одобрительный кивок, рассмеялся: – Заодно твои дивизии пересчитаем. Двенадцать там или восемнадцать… Чего их, супостатов, жалеть-то?

– За приписки взгреют.

– Да шучу я, шучу! – пошел на попятную начальник штаба.

Он и сам прекрасно помнил грозный указ государя-императора, позднее лично озвученный Павлом Петровичем на общем построении дивизии. Его Величество испытывал вполне объяснимую приязнь к Красной гвардии, поэтому всегда старался говорить без намеков и двусмысленностей. Грубовато, конечно, получалось, но ведь не перед воспитанницами Смольного выступал! Солдаты, кстати, после этих встреч пребывали в энтузиазме, да и офицеры не упускали возможности узнать несколько новых слов.

А государь тогда выразился, да…

– Я не помню точно, кто сказал первым, будто война должна сама себя кормить, но это сказал идиот и сукин сын! Поэтому отставим в сторону троцкистские лозунги и заявим со всей большевистской прямотой: война никогда и никого не кормит! Эта гидра жрет все, что попадется под хищные щупальца. И наша задача – хоть немного приуменьшить нанесенный ее прожорливостью ущерб.

Император прервался и строгим отеческим взглядом обвел застывших в строю красногвардейцев:

– Так что, господа, приоритетной задачей становится не только уничтожение врага, который через месяц обязательно внезапно вторгнется в наши пределы, но и нанесение ему максимального материального ущерба. Это я о трофеях, если кто не понял. Но! Попрошу обратить внимание на строгую отчетность. Построение великой империи невозможно без учета, учета и еще раз учета! Россия верит в вас, товарищи!

Вот теперь и думай, что написать в победной реляции. Многовековые традиции составления донесений требуют указать хотя бы один разбитый полк, но новые веяния рекомендуют сообщать чистую правду. А как же ордена и прочие монаршьи милости? Какое-то внутреннее противоречие получается. И угораздило же Федора притащить за собой гусар! Нет бы их обоз! Вот всегда так: командир пойдет и победит, а бумажная работа достается начальнику штаба. Эх, грехи наши тяжкие!

– О чем вздыхаете, Иван Михайлович?

Лопухин обернулся и улыбнулся с преувеличенной приветливостью. Призванный из запаса отец Михаил был в батальоне человеком новым и заменил сломавшего ногу батюшку Мефодия буквально перед операцией. Не хирургической, разумеется, а военной. Вид священник имел самый грозный, но до прежнего, пострадавшего при парашютном прыжке с воздушного шара, малость не дотягивал. Ну да, пистолет на поясе и винтовка за спиной, но все равно что-то не то. Может быть, доброты во взгляде не хватает?

И, кстати, почему он с оружием? Раньше военные священники все больше молитвами и личным примером обходились. Кроме нынешнего обер-прокурора Священного Синода, но там особая статья. Ведь за убийство извержение из сана полагается, не так ли?

– Да трофеев-то едва на триста рублей наскребли, Михаил Евграфович, – пожаловался старший лейтенант. – И то если не по казенным ценам, а у Макария продавать.

По военной поре обращения вроде «отцов» и «сынов моих» временно отменили, так что именование по отчеству батюшку не удивило. Даже немного льстило, когда дворянин из древнего рода держится на равных с сельским попом, имеющим происхождение из крестьян Нижегородской губернии. Впрочем, в Красной гвардии иными ротами бывшие крепостные командовали, а князья с графами вставали под знамена рядовыми и сержантами.

– Печально.

– Что именно? – Лопухин посмотрел на священника с интересом. Чем же он опечален?

– Видите ли, Иван Михайлович… – Отец Михаил немного замялся, но быстро справился с собой. – В мои обязанности входит не токмо забота о православных душах, но и спасение заблудших, погрязших в грехах и невежестве.

– В каком смысле? Вы что, французов спасать собираетесь?

– Не тела – души!

– Извольте объясниться, Михаил Евграфович! – Начальник штаба построжел лицом. Вот только упертых фанатиков с горящими глазами и не хватает батальону для полного счастья!

– Изволю, – кивнул отец Михаил и махнул рукой куда-то вдаль. – Вот что вы видите, Иван Михайлович? Не нужно отвечать, я прекрасно знаю – вы видите охваченные жаждой стяжательства орды, двинувшиеся на нас по велению новоявленного Чингисхана. Алчность в глазах их, а души покинуты ангелами, уступившими место мамоне. Необузданные страсти влекут французов в геенну огненную, и долг каждого верующего человека состоит в том, чтобы вернуть заблудших агнцев на пусть истинный.

– Э-э-э… простите… Теперь и убивать неприятеля нельзя?

– Разве я такое говорил? Помилуйте, Иван Михайлович, вы что-то неправильно поняли и сделали из моих слов ложные выводы. Вторгшегося неприятеля непременно нужно уничтожить, чему подтверждением служит поучение святого благоверного князя Александра Невского о пришедших с мечом и гибнущих от него. Нам ли спорить с авторитетом Церкви? Занятие это неблагодарное и противоречащее самому духу нашему.

– Совсем запутали высоким штилем, Михаил Евграфович.

– Могу и проще, – покладисто согласился священник. – Сытое брюхо к ученью глухо. Не так ли?

– Допустим. Но что вы все вокруг да около? Военный человек, независимо от того, духовного он звания или нет, должен проявлять разумную инициативу, но никак не неразумную велеречивость. У вас есть конкретные предложения?

– Есть. Предлагаю немедленно выступить и напасть на ближайший обоз с провиантом, тем самым принудив врага к благочестию путем длительного поста.

– Тьфу, прости меня, Господи… Неужто нельзя без многоглаголения? Или «Памятку полковому священнику» наизусть цитируете?

– Как? Она же для служебного пользования?!

– Неважно. Но инициатива наказуема исполнением, Михаил Евграфович.

– Я согласен.

Лопухин с сомнением осмотрел батюшку. Согласен он… Хотя, ежели посмотреть с другой стороны, боевое крещение еще никому не повредило. Заодно и посмотрим, каков сей герой под неприятельскими пулями. Значит, решено…

– Возьмете под начало взвод из третьей роты.

– Слушаюсь!

– И это… рясу смените на что-нибудь удобное.

Глава 4

Фельдмаршал и светлейший князь Кенигсбергский Михаил Илларионович Голенищев-Кутузов любил поспать. Он вообще много чего любил, но сон стоял на третьем месте после Родины и женского пола. Зачем отказывать себе в отдыхе, если выдалась свободная минутка? Собственно, можно и в несвободную вздремнуть, особенно на каком-нибудь военном совете под монотонный бубнеж очередного генерала, беспомощно тыкающего в карту указкой в поиске вверенных оному докладчику частей. Беда прямо с этими генералами: в отставку отправить не за что, а доверить под начало больше роты никак не получается. Приходится идти на хитрость, придумывая звучные названия вроде «Отдельных отрядов специального назначения» или «Особых групп Высочайшего подчинения». Даст Господь, уж роту-то не угробят в лесах, а опытные взводные командиры помогут нанести неприятелю хоть какой-то ущерб, пусть самый минимальный. Курочка по зернышку клюет, а весь двор в… хм…

Сегодня выспаться толком не получилось: командующего среди ночи разбудил пытавшийся пробраться в дом злой дух. Этот пакостник не первый день преследует фельдмаршала и успел изрядно надоесть: то на аудиенцию напрашивается, то через вестовых пакеты с прожектами передает. Сам росту маленького, с усами и бакенбардами, курносый, в морском мундире и звании капитан-лейтенанта. Надоел хуже горькой редьки, право слово. И без него забот полон рот.

Жалко, что адъютанта пришлось отпустить в действующую армию – в нынешние времена, сидючи в штабах, крестов да звезд не выслужишь. А человеку карьеру делать нужно, так как без участия в боях выше майора вряд ли поднимешься. Вот Сергей Викторович мигом бы отвадил наглеца от фельдмаршальской резиденции. А так… Хороший город Брест-Литовск, но очень маленький, никак не спрячешься от настырного духа.

– Разрешите, ваша светлость? – В руках у вошедшего вестового серебряный поднос со стопкой корреспонденции.

– Заходи, братец, клади на стол. – Михаил Илларионович проследил за пакетами и уточнил: – От этого ирода здесь точно ничего нет?

– Никак нет, ваша светлость, все проверили.

– Значит, еще будет, – тяжело вздохнул Кутузов. – По всем правилам военного искусства осаду ведет, мерзавец.

– А если его того… арестованию подвергнуть? – предложил сержант. – И к Карлу Иванычу на строительство крепости отправить.

– За что?

– За самовольное оставление места службы.

– Не выйдет – Бугско-Висленская военная флотилия сей город местом базирования имеет, и всякий флотский офицер до объявления тревоги волен проводить свободное время где ему заблагорассудится.

– Тогда объявить тревогу, а потом – на стройку.

– Оставив флотилию без капитан-командора? И откуда к тебе, братец, злонамеренные мысли являются? Чем карается подрыв обороноспособности державы, знаешь?

– Э-э-э… виноват, ваша светлость!

– Вот! Это ведь не баран чихнул! Ступай, сержант, не доводи до лиха. Да не пугайся, шучу я так.

Вестовой с превеликой радостью поспешил уйти, а Кутузов откинулся в любимом походном кресле, за последние несколько лет ставшем значительно просторнее, и задумался. Он вообще не одобрял задуманную государем Павлом Петровичем постройку крепости в Брест-Литовске, о чем не постеснялся сказать в глаза. Какой смысл возводить капитальные сооружения, если укрытые артиллерийские и ракетные позиции обойдутся гораздо дешевле? Тем более генерал Опперман хотя и человек исключительного ума и образованности, но силой мысли никак не закончить строительство до прихода Наполеона. И как ни крути, город придется сдать без сражения.

С эвакуацией населения успеть бы к сроку. На памятном апрельском совещании в Михайловском замке было принято решение отвести народ с предполагаемого маршрута французской армии, оставив на пути лишь пустующие города и села да зеленеющие поля. Последние все же засеяли – даже если гордые мусью и соберут какую-то часть урожая, то партизаны побеспокоятся о его дальнейшей судьбе.

Жителей царства Польского беспокоить не стали, но вовсе не из злокозненных побуждений, как может предположить проникшийся идеями Вольтера и Руссо недоброжелатель. А из соображений сохранения секретности. Там каждый второй является потенциальным бонапартовым шпионом, и это не считая тех, кто находится на постоянном денежном довольствии французского военного ведомства. Нам лишний кипеж нужен?

«Миша!» – Кутузов позвал вклинившегося в размышления Мишку Варзина. Только тот мог выражаться так насквозь грубо и неприлично.

«Да тут я. Куда из твоей башки денусь, наша светлость?»

Вселенец из будущего обладал здоровым честолюбием и справедливо полагал, что полученный недавно титул Светлейшего принадлежит им обоим в равной степени.

«Миша, у тебя какие соображения?»

«По Денису? Дадим ему своей властью три эскадрона, да пусть с ними по лесам кочует».

«Ну какой же из Давыдова партизан? – не согласился Михаил Илларионович. – Он флотский человек, а не гусар, потому на Буге и Висле принесет больше пользы».

«Не скажи, – возразил Варзин. – Партизан из него первостатейный, проверенный временем. Я бы ему рекомендацию в партию дал не сомневаясь».

«Так это когда было?»

«В двенадцатом году, ну и что? Давай дадим юноше возможность прославиться на пять лет раньше, заодно и досаждать перестанет. А то, видите ли, злой дух! Соглашайся, товарищ фельдмаршал, верный экзорцизм получится!»

«И правда… Но под общую ответственность!»

«Это каким образом?»

«Государь найдет способ отделить агнцев от козлищ».

И уже в полный голос попросил явившегося на звон колокольчика адъютанта:

– Людвиг Стефанович, будьте любезны вызвать ко мне капитан-лейтенанта Давыдова.

– Будет исполнено, ваша светлость! – И сразу же в оставленную приоткрытой дверь: – Денис Васильевич, заходите!

Капитан-командор Бугско-Висленской военной флотилии с самого утра пребывал во власти черной, как раз под цвет мундира, меланхолии. Где-то там люди воюют, а он? Командование, видите ли, посчитало, что речные мониторы будут наилучшим применением талантов первого в российской истории командира боевого парохода. Или на самом деле решили забальзамировать на скромной должности для потомков? С чего бы это? И вообще вроде ничего геройского пока не совершил… так, по мелочам.

А главнокомандующий не дает возможности для настоящего подвига. Неужели не понимает, что бронированные канонерки, формой напоминающие крышку гроба, являются речными кораблями и попасть на них во вражескую столицу никак не получится? А очень хочется. На белом коне… при орденах и Золотой шпаге… И Наполеона взять в плен хочется. В крайнем случае – его маршала. Любого. Лучше двух.

Но вот беда: Светлейший упорно не желает выслушивать прожекты Давыдова и несколько раз отказывал в аудиенции. На посланные через вестовых пакеты ответов нет и не предвидится, а фельдмаршальский адъютант за рюмкой хорошего коньяку сообщил, будто бы по распоряжению Кутузова те письма отправлены в печку. Каков ретроград, а? Не понимает Михаил Илларионович простой вещи: военная наука не стоит на месте, нельзя в просвещенном девятнадцатом веке подходить к ней категориями восемнадцатого. Так можно навеки в прошлом остаться, во временах Очакова и покорения Крыма.

Дважды безуспешно пробовал пробраться в резиденцию, дабы вынудить главнокомандующего к откровенному разговору. В первый раз переоделся монахом, но вызвал подозрение охраны безбородостью и торчащей под рясой рукояткой кортика. Не пустили. Вдругорядь разобрал черепицу на крыше особняка графов Вербжицких, где, собственно, и квартировал фельдмаршал, но заблудился в темноте, попал в спальню хозяйки дома и во избежание скандала вынужден был остаться до рассвета.

Только сегодня удача вроде бы улыбнулась: Людвиг Стефанович Геллер провел капитан-лейтенанта в приемную, клятвенно пообещав при первой же оказии пропустить в кабинет светлейшего. Пришлось замаскироваться, прикрывшись недельной давности газетой, и долго-долго ждать. Успел даже немного вздремнуть, пользуясь случаем. Но вот громкий голос фельдмаршальского адъютанта возвестил о свершившемся чуде:

– Денис Васильевич, заходите!

Давыдов подскочил с диванчика, довольно неудобного, надо заметить, и ринулся в кабинет. У самых дверей опомнился, расправил плечи, сбил с рукава несуществующую пылинку и решительно шагнул вперед:

– Ваша светлость, капитан-лейтенант Давыдов по…

– Что же вы так кричите, голубчик? – Михаил Илларионович перебил доклад и знаком попросил сесть в кресло напротив. – Неужели я не знаю своих титулов, а вы – собственного звания? И что явились, тоже вижу. Вот лучше мне такую вещь скажите: а зачем явились?

– Желаю принести пользу Отечеству в роковые минуты вражеского нашествия!

– А кто же мешает? Пойдите и принесите.

Денис Васильевич смутился:

– Хотелось бы предложить прожект летучего отряда, действующего на неприятельских коммуникациях.

– Партизанить, значит, желаете?

– Так точно, ваша светлость.

– Вот о том и нужно говорить, а то развели турусы на колесах! Чай, не девку красивыми словами уламываете. Польза Отечеству – это хорошо, но в чем вы видите эту самую пользу, господин капитан-лейтенант?

– В скорейшем разбитии французской армии и последующем ее выдворении из пределов Российской империи.

– Молодец! – похвалил Кутузов. – А вот мы с государем как есть дурни и бестолочи, не могущие постигнуть всю глубину стратегической мысли капитан-лейтенанта Давыдова! Разрешите, молодой человек, склонить перед вами голову?

В противоположность своим словам главнокомандующий не стал кланяться. Наоборот, смотрел насмешливо единственным глазом, а черная повязка лишь подчеркивала глумливое выражение лица.

На самом деле Михаил Илларионович играл и в глубине души искренне сожалел о предстоящем погублении энтузиазма молодого офицера, но обстоятельства того требовали. Зря, что ли, столько сил потрачено на выманивание Наполеона из разгромленной им Австрии? Тонкая дипломатическая игра, несколько десятков пудов золота, засевшие в нужное время и в нужном месте меткие стрелки… Да мало ли чего? А тут скорейшее разбитие предлагает, а? Ну куда такое годится?

– Простите, ваша светлость, но…

– Этих «но» несколько, Денис Васильевич, – опять перебил фельдмаршал. – И главным из них является то, что французскую армию вовсе не нужно выдворять из пределов. Убегут, и что потом? Лови их по всей Европе.

Давыдов не выдал разочарования, хотя хрустальный звон разбивающейся вдребезги мечты звучал в ушах и рвался наружу каким-нибудь резким словом. Напротив, он напустил на себя как можно большую почтительность – единственное средство младшего по званию выразить негодование действиями старшего.

Но, слава богу, все оказалось не столь печально, как виделось поначалу. Светлейший взял лежавшую на столе указку и обвел большой овал на разложенной карте.

– Будете иметь базирование в этом городе. Дам два эскадрона гусар специального назначения и казачью полусотню. Больше, увы, не могу, вы не один такой. Не делайте удивленное лицо, юноша, партизанская война известна со времен Батыева нашествия, и нелепо думать, что мы не воспользуемся сей проверенной веками тактикой. Вам понятно?

– Так точно, ваша светлость! – Во рту у Дениса Васильевича пересохло от нечаянной радости, и слова давались с трудом. – Но вот только…

– Что-то смущает?

– Янов находится в такой глуши, что французы вряд ли туда сунутся. Кругом леса и болота и… и все.

– Тем лучше. Или вы собираетесь всю кампанию просидеть в ожидании супостата, которого потребно встретить нерушимой стеной обороны стальной? Нет. Господин капитан-лейтенант, под вашу ответственность отдается дорога от Кобрина до Пинска.

– Так это же без малого триста верст! – непочтительно перебил воодушевленный открывшимися перспективами Денис Васильевич.

– Именно! – подтвердил Кутузов. – И если по этому пути к Наполеону проскочит хоть одна телега с провиантом, я буду лично ходатайствовать перед государем-императором об образовании Камчатской военной флотилии во главе с неким прытким пароходным офицером. Надеюсь, понятно изъясняюсь?

– Так точно! – выпалил Давыдов, в уме уже прикидывающий направления ударов.

– Да, и еще! – Строгий голос фельдмаршала сбил восторженность мыслей. – Будете держать связь с дивизией генерал-майора Тучкова и соотносить свои действия в соответствии с их планами. А то не хватало на одну телегу с двух сторон нападать – перестреляете ведь друг друга, энтузиасты.

Последние слова светлейший произнес со странным выражением, и было непонятно, одобряет ли он сей термин или высказывается уничижительно.

– Да, но где же искать Красную гвардию?

– Они вас сами найдут, не беспокойтесь. – Главнокомандующий достал из стола запечатанный конверт, вскрыл, исправил что-то, еще одну строчку дописал и протянул бумагу Давыдову: – Вот приказ, можете ознакомиться.

Четыре дня спустя. Где-то между Дрогичиным и Яновым

– Долго еще, Михаил Касьянович?

Вообще-то вопрос командира отряда предназначался не младшему лейтенанту Нечихаеву, а проводнику. Но тот изъяснялся на дичайшей смеси из польских, русских, малороссийских, нескольких немецких и прочих слов, видимо, сохранившихся с глубокой древности, и капитан-лейтенант его не понимал. Здесь в каждой веске свое наречие, причем местные жители разговаривают друг с другом без каких-либо проблем, но постороннему человеку приходится трудно. А Нечихаев – или не человек, или не посторонний, но языковых проблем не испытывает и потому назначен в дополнение к командованию первым эскадроном, ответственным за разговоры с хмурым и нелюдимым полещуком. Именно так называют себя жители здешних болотистых лесов, отказываясь признавать родство с литвинами, ляхами и расположенными чуть южнее волынцами.

– К вечеру будем, Денис Васильевич! – откликнулся юный гусар и добавил со странной для его лет рассудительностью: – Надо бы разведку выслать.

– Казаков? – Давыдов оглянулся на растянувшихся по дороге донцов. – А они в лесу как?

– В каком смысле?

– Ну здесь же не степь.

– Есть какая-то разница? Лес – это та же степь, только заросшая деревьями. – Нечихаев приподнялся на стременах и крикнул: – Урядник!

– Здесь, вашбродь! – откликнулся здоровенный казачина с роскошной черной бородой самого разбойничьего вида. И дал коню шенкелей, принуждая догнать едущих впереди офицеров. – Звали, Михаил Касьянович?

Было заметно, что прозвучавшее в голосе уважение отнюдь не наигранное, а идет от души. Интересно, что могло заставить пожилого, почти сорокалетнего урядника так относиться к юному гусару? У самого на груди два креста да четыре медали, а тот едва ли шестнадцатый год разменял. Что в этом возрасте можно увидеть, кроме Суворовского училища? Только оттуда сержантами выходят, а не младшими лейтенантами. Загадка… Вроде не старые времена, когда в гвардию при рождении капралами записывали, сейчас, слава богу, такого нет. Или есть? Непонятно… И уже командир эскадрона, в котором половина подчиненных ему в отцы годится. Дело ясное, что дело темное.

– Абрам Соломонович, господин капитан-лейтенант предлагает произвести разведку окрестностей Янова и по возможности самого города.

– Город… – ухмыльнулся казак. – Таких городов в нашей станице десятка три поместится. А сходить можно, да.

Денис Васильевич кивнул, подтверждая приказ. Вообще с самого отбытия из Брест-Литовска Нечихаев всячески подчеркивал перед гусарами и казаками старшинство командира отряда и необходимость строгого подчинения. Удивительно, но даже донская вольница с пониманием восприняла слова младшего лейтенанта и проблем не вызывала.

– Скажите, Михаил Касьянович, – Давыдов проследил за растворившимся в лесу дозором, – наш урядник не иудейского ли племени будет?

– С чего бы это?

– Имя какое-то странное.

– Ах вот вы о чем! Нет, он прирожденный казак, а на Дону почти все староверы, даже его сиятельство граф Платов-Хивинский. Так что немудрено там встретить не только Абрама Соломоновича, но и Моисей Саулович – не редкость.

– Но почему? – Давыдов все никак не мог понять что-то, по мнению гусарского офицера, простое и очевидное.

– По Ветхому Завету называют.

– Простите, но это же дикость и прошлый век!

– Так урядник Иванов из него как раз и будет. Как и мы с вами, Денис Васильевич. – Нечихаев склонился с седла, чтобы сорвать придорожную ромашку, и, меланхолично обрывая лепестки, добавил: – А ордена я бы вам посоветовал убрать подальше.

Капитан-лейтенанта захлестнуло возмущением. Как так, разве можно прятать кровью заработанные боевые награды? Чай, не девичьи шпильки – заслужил, так носи! Или завидует юнец? У самого завалящей медальки не видать, а советы дает!

– Зачем их убирать, позвольте поинтересоваться?

– Мишень, – невозмутимо ответил младший лейтенант и сорвал вторую ромашку. – Французы, может быть, в офицера не станут стрелять, надеясь взять в плен, а вот поляки могут.

– При чем здесь поляки?

– Они всегда при всем. Впрочем, воля ваша, не буду настаивать. Как говорил однажды государь Павел Петрович, каждый с ума по-своему сходит.

– Вы знакомы с Его Императорским Величеством?

– Немного. Был несколько раз в Михайловском замке и потом… Ну да, когда он приезжал к нам в полк. Приемный отец еще шутил, будто император только ради меня и приезжает.

В голове у Дениса Давыдова что-то щелкнуло, и все сразу встало на свои места. Младший лейтенант Нечихаев – императорский бастард! Черт побери, хорошо это или плохо? С одной стороны, воевать с царским отпрыском бок о бок почетно, да и на виду будешь, что означает новые чины и награды, а с другой… Не приведи Господь, подстрелят французы юного гусара, кто окажется виноватым? Правильно – командир отряда. Но есть и третья сторона, если приглядеться внимательно. Точно, нужно поберечь молодого человека и самому лезть во все опасные места, тем решая множество внезапно появившихся проблем.

– Но не пора ли нам устроить привал, Михаил Касьянович?

– А не рано?

– Но какой смысл подходить к городу ввечеру?

Нечихаев перекинулся парой слов с проводником и натянул поводья:

– Вы правы, Денис Васильевич. Давайте остановимся на обед, а заночуем уже в Юзефинах. А завтра к полудню как раз будем в Янове.

– И разведка к тому времени вернется! – Капитан-лейтенант соскочил с седла с несколько излишней поспешностью. Нет, господа, что ни говорите, а палуба гораздо надежнее и удобнее конской спины!

Глава 5

Едва рассвело, а отряд уже покачивался в седлах, направив путь в сторону близкого уже городка. Казаки и гусары отчаянно зевали, офицеры показывали пример бодрости духа, но и те и другие не отказались бы от возможности вздремнуть часика по четыре на каждый глаз. К ночевкам в лесу не привыкать, но местные болотные комары способны вывести из равновесия даже святого.

Но все же кровососы летающие – ничто против ползающей нечисти, встретившей партизан в Юзефинах. Именно наличие невообразимого числа клопов, вшей и блох в этой населенной преимущественно ляхами деревушке вынудило искать убежище под сенью сосновых лесов, отдавая предпочтение дыму костра перед сомнительным комфортом ночевки под крышей. Комары что? Комары укусили и полетели дальше, а если нацепляешь шестиногих квартирантов, то попробуй выведи их в сих диких местах.

Удивительно, близость ли Европы тому виной или таковы традиции былой Речи Посполитой, но не строят в бывшем Великом княжестве Литовском бань. На востоке, ближе к Орше и Смоленску, уже кое-где встречаются, но западные области не ведают полезной привычки к здоровому образу жизни. И если Нечихаев раньше сталкивался с подобными гримасами «цивилизации», то Давыдову здешние обычаи показались забавными и диковинными. И очень опасными, разумеется.

Разведка вернулась, едва отряд снялся с бивака и выбрался на дорогу. Урядник плеткой попотчевал своего норовистого жеребца, понуждая пойти вровень с сонной и смирной командирской кобылой, и доложил обстановку. Но, глядя прямо на Дениса Васильевича, Иванов постоянно скашивал глаза на Михаила Касьяновича, именно от него ожидая поддержки и одобрения.

– Неспокойно в городе, вашбродь! Со всей округи паны съехались к костелу, как бы приступом брать не пришлось. Тама стена высоченная!

– Точно не на богомолье? А что за костел?

– Обычный латынский, румско-папистской веры, – поморщился казак. – На том месте когда-то ихнего святого запорожцы порубили, и считается, будто благодать там до сих пор обретается.

– Как бы при штурме еще великомучеников не наплодить, – покачал головой капитан-лейтенант. – В вопросах веры я, честно признаться, полный профан.

– Да, – согласился Нечихаев, – тут нужна осторожность. Что там еще, Абрам Соломоныч?

– Вооружены они, вашбродь. Что все при саблях, то и котенку понятно, но и ружья есть, и пистоли. У ворот пушку поставили. Так себе пушчонка, но вдруг пушкари умелые найдутся? Знающий человек даже из сапога выстрелить сможет.

– Плохо! – Нечихаев окончательно завладел инициативой разговора, чему Давыдов не препятствовал. – Это открытый мятеж.

– Брать будем, вашбродь? – с надеждой спросил урядник и со странным выражением лица погладил седельные сумки. – Только надо еще по одному заводному коню найти.

– Зачем?

– Ну как же? Помните, какой конфуз о прошлом годе в Бухаре приключился? Вот ведь срам вышел: трофеи на ишаках увозили.

– Погубит тебя, Абрам Соломонович, дуванолюбие[14], – хмыкнул Нечихаев.

Урядник нисколько не смутился:

– Оно того погубит, кто государеву долю отдавать забывает. У нас все честно!

– Да я же не спорю!

Снедаемый любопытством, Давыдов поспешил вмешаться:

– А что там в Бухаре приключилось, Абрам Соломонович?

Казак картинно приосанился и широко улыбнулся:

– Было дело, да… Наша сотня тогда к самому эмирскому гарему прорубилась… – Взгляд урядника приобрел мечтательность, мгновенно сменившейся жесткостью. – Ну нас там и зажали крепко. Эти, как их… сераскиры. Нет, сардукары… Или мамелюки? Тьфу, прости хоссподи!

– А дальше? – Чрезвычайно заинтересовавшийся прошлогодними событиями капитан-лейтенант попросил: – Продолжайте.

– Да потом и не случилось ничего такого, – пожал плечами казак. – Пришел Михаил Касьянович с эскадроном, супостата гранатами забросал, пострелял немного, вот мы в живых-то и остались. Ну и оборону вместе держали четверо суток – первый-то штурм немного неудачным оказался.

«А младший лейтенант открывается с неожиданной стороны!» – подумал Денис Васильевич и обратился к Нечихаеву:

– И вас не наградили за сей подвиг, Михаил Касьянович?

– Да разве это подвиг? – отмахнулся командир эскадрона. – Но вообще за ту кампанию отметили, да…

– Их благородие получили брильянты к «Владимиру», «Красное знамя» и «Георгия» третьей степени, – похвалился Иванов. – А «Знамя» второе уже.

Удивлению Давыдова не было предела. Это получается, что у юного гусара боевой опыт как бы не больше, чем у него самого? Ведь с орденами сейчас настолько строго, и за выслугу лет их не дают. И о какой выслуге в столь молодом возрасте может идти речь?

– И вы их не носите, Михаил Касьянович?

– Зачем изображать мишень, Денис Васильевич? Да и перед кем в лесу красоваться?

Вечер того же дня

Засветло въезжать в городок не стали, дабы избежать потерь среди мирного населения. Никто же не виноват, что паны решились на мятеж? Нет, не виноват. Но при штурме костела пули не будут разбираться в степени вины попавшегося на мушку человека. Они вообще дуры, эти пули. Штык, правда, нисколько не умнее, но к тому приложены опытные руки, умеющие отличить бунтовщика от простого обывателя. Ножи – еще лучше.

– Тепленькими возьмем, – убеждал урядник Давыдова и Нечихаева. – Мои казаки сызмальства научены в темноте дозоры снимать. Весь свет обойди, но лучше не найдешь.

– Абрам Соломонович, – младший лейтенант как раз закончил присоединять ночезрительную трубу к винтовке, – ты меня хочешь обмануть или себя?

Иванов смутился и принялся ковырять землю носком сапога:

– Так вы, гусары, тому особливо учены, а у нас – природное.

– Ну вот и полюбуетесь природой, пока мы поработаем.

Урядник тоскливо вздохнул, так как идущим первыми полагалась двойная доля. Но спорить не стал. Понимал прекрасно, что подготовка в гусарском полку наголову превосходит таковую у донцов. А вот не попросить ли Михаила Касьяновича после войны приехать в станицу учителем? И девку ему там справную найти можно…

Отряд встал на берегу крохотной речки со странным для этих мест названием Саратовка и готовился к выходу. Точнее, готовился один эскадрон, так как Нечихаев решил, что многолюдство лишь повредит делу. Капитан-лейтенант сначала попытался возглавить уходящих гусар, но внял доводам рассудка, высказанным эмоционально, при этом предельно вежливо младшим лейтенантом, и остался руководить подкреплением…

– Ударите по сигналу красной ракеты, Денис Васильевич, и никоим образом не раньше. Ежели что-то сорвется и услышите стрельбу, то все равно не вмешивайтесь раньше времени. Уж постарайтесь, пожалуйста, а? – Под требовательным взглядом младшего лейтенанта Давыдов вынужден был дать честное слово, чем немало порадовал Мишку. – Да не переживайте так, и на ваш век подвигов хватит!

Вот это высказался! Прямо-таки умудренный жизнью и опытом старый генерал. Точно носить Нечихаеву широкие лампасы годам к двадцати пяти! Какие они у гусар? Вроде бы голубые?

– С богом, Михаил Касьянович!

Тот улыбнулся в ответ, не сказав ни слова, и ушел к построившемуся эскадрону. А через минуту все беззвучно растворились в темноте, будто и не было здесь никого.

«Эх, живут же люди! – позавидовал капитан-лейтенант. – Войну работой называют… Невозмутимые и бесстрашные…»

На самом деле Мишка находился в состоянии, близком к панике. Как ни крути, а нынешнее назначение заместителем командира отдельного партизанского отряда по сути своей будет первым самостоятельным опытом. Раньше всегда за спиной стояли прошедшие огни и воды старшие товарищи, готовые в любой момент поддержать, прийти на помощь и указать на ошибки, сейчас же нет никого. Даже командира второго эскадрона не дали, сказав, будто их с Давыдовым и так ровно вдвое больше, чем нужно.

Ага, в два раза больше… Почему же тогда Кутузов особо указывал на морское звание Дениса Васильевича? Нет, понятно, что капитан-лейтенант – человек знающий и храбрый, но ведь он водоплавающий! Каким местом думал главнокомандующий, направляя сюда Давыдова? Ему бы на мостик линейного корабля, подзорную трубу в руки и попутный ветер в… хм… Да, неисповедимы пути фельдмаршальские!

Нечихаев последними словами мысленно костерил светлейшего, тем самым загоняя вглубь рвущуюся наружу боязнь. Это пройдет, как проходило всегда, стоит только услышать первый выстрел или увидеть неприятеля, но как же предательски подрагивают сжавшиеся на винтовочном ремне пальцы, и нижнюю губу пришлось прикусить сильно-сильно… Так бывает перед парашютным прыжком с воздушного шара – томительное и страшное ожидание, потом краткий миг поднимающего дыбом волосы ужаса. И далее – непередаваемое ощущение свободного полета. А щелчок выбрасывающих купол пружин – знак к спокойной и сосредоточенной работе.

И сейчас пошла работа. Эскадрон разделен на пятерки, и первые три вырвались вперед, оберегая командира от возможной опасности. Вот канальи, неужели думают, будто их маленькая хитрость останется незамеченной в темноте? Как с ребенком, ей-богу! А может, так оно и есть? Ведь почти половина гусар служила в полку еще в те времена, когда он именовался Ахтырским, и многие помнят босоногого мальчишку, в одну ночь потерявшего мать и отчима. Сестра Дашка до сих пор помнит вкус каши из солдатского котелка и впервые ею испытанное чувство сытости.

– Ваше благородие, – ушедший вперед сержант Рыбкин появился перед Мишкой неожиданно. – Паны там знамя над воротами вешают, кажись, турецкое.

– С чего взял?

– Так красное же! Они там факелами подсвечивают, чтоб сподручнее было, ну мы и разглядели.

– Наше тоже красное. – Государственный флаг алого цвета с вышитым в центре полотнища золотым двуглавым орлом был принят четыре года назад как символ преемственности от стягов Дмитрия Донского, и Нечихаев знал, что издалека его можно спутать с османским. – Ты и полумесяц видел?

– Есть он там, точно! – убежденно доказывал Рыбкин. – Туркам продались, собаки бешеные! Разрешите ручными ракетами залпировать?

Сержант в былые времена участвовал в замирении Польши при одном из восстаний и твердо знал: лях и черт – это родные братья и, чтобы навредить православному человеку, способны продаться даже китайскому богдыхану. А после залпа… Есть лях – есть проблема, нет ляха – нет проблемы.

– Подожди с ракетами, Федор Степаныч! – Младший лейтенант снял с плеча винтовку и заглянул в прицел: – А ведь точно!

Несколько разряженных павлинами шляхтичей не погнушались холопским занятием. Или водружение знамени на собственных воротах приравнивается к тому же самому водружению, но на вражеской крепости? Даже лестницу принесли: четверо держат, а один лезет наверх, цепляясь за ступеньки громадной саблей в богатых ножнах. Закрепленный на столбе факел нещадно коптит и света почти не дает, поэтому забравшийся на верхотуру пан что-то кричит и машет рукой.

– Вот этих и повяжем, – решил Мишка. – Степаныч, но только живьем. Договорились?

– Да зачем нам пленные, ваше благородие? Они же по-нашему ни бельмеса. Как допрашивать будем?

– На французском или латыни.

– Да? – удивился сержант.

– Проводника перевести попросим.

– А-а-а… тогда ладно.

– Погоди-ка, Степаныч, – остановил командир собравшегося уходить гусара. – Что-то мне такое привиделось… Сам посмотри.

– Чего там? – Рыбкин взял протянутую Мишкой винтовку и заглянул в прицел: – Мать честная!

Залезший на арку ворот шляхтич как раз в этот момент не удержал древко, оно полетело вниз, а красное полотнище, зацепившись за что-то, развернулось. В неверном и колеблющемся свете факела показалось, будто открывшийся взгляду золотой орел кивает обеими головами и угрожающе размахивает зажатым в когтистой лапе скипетром: мол, вот я вам ужо, недотымки!

– Ваше благородие, быть того не может!

– Есть многое на свете, друг Степаныч, что и не снилось нашим мудрецам, – ответил Нечихаев и забрал у сержанта винтовку. – А ты говоришь – ракетами их, ракетами… Пойдем, поговорим с народом?

– Ага, – согласился Рыбкин и достал из кармана картонный цилиндрик с болтающимся шнурком. – Капитан-лейтенанту сигнал подавать будем?

– Степа-а-а-ныч, – укоризненно протянул Мишка, – я тебя не узнаю: это же сигнал к общей атаке.

– Ну да, – сержант изображал полное недоумение. – Так ведь ляхи же! Как иначе-то?

– Здесь не те ляхи. Здесь правильные.

– Разве такие бывают, ваше благородие?

– Вот сам сейчас и увидишь.

Появление вооруженных до зубов гусар вызвало у ворот костела немую сцену. Четверо, державшие до того лестницу, застыли в молчании минуты на полторы, завороженно глядя на направленные в лицо винтовки, а потом очнулись и храбро схватились за сабли. Результатом сего необдуманного действия стало падение с высоты пятого пана, удачно сбившего с ног приготовившихся защищаться товарищей.

– Право слово, господа, не стоит так волноваться! – Мишка сделал шаг вперед и представился: – Заместитель командира отдельного партизанского отряда Российской императорской армии младший лейтенант Нечихаев. Честь имею!

– Езус Мария, это же свои! – на чистом русском языке воскликнул нисколько не пострадавший при падении поляк. – Панове, наши пришли!

На стоящего рядом с командиром сержанта Рыбкина было больно смотреть. Василия Степановича раздирали внутренние противоречия, так наглядно отражавшиеся на его лице, что возникали серьезные опасения за душевное здоровье заслуженного гусара. Ляхи называют его своим! Нет, воистину мир переворачивается с ног на голову и катится в тартарары…

– Сигизмунд Пшемоцкий герба Радом, – в свою очередь представился поднявшийся с земли поляк. – Являюсь предводителем шляхетского ополчения Пинского повета. Ах, простите, уже Кобринского уезда. Но что же мы стоим, господа? Панове, вина нашим собратьям по оружию! Всем вина! Много вина!

Господа офицеры изволили гулять. В меру, разумеется, так как реалии военного времени не позволили полностью отдаться разгулу устроенного паном Пшемоцким праздника. Собственно, из офицеров присутствовали только Денис Давыдов и Михаил Нечихаев, а урядник Иванов был воспринят таковым из-за обилия наград на груди и приглашен к накрытому в костеле столу. Восседавший во главе католический священник порой вздрагивал, встречаясь взглядом с казаком, – видимо, не хотел воссиять новым святым мучеником, подобно зарубленному как раз на этом месте Андрею Боболе. Двести пятьдесят лет назад дело было, но ведь помнят же!

Младший лейтенант пропускал многочисленные тосты, сопровождая их вежливой улыбкой, объяснял непонятную трезвость юным возрастом и старыми ранами, не позволяющими воздать должное гостеприимному великолепию. Абрам Соломонович же употреблял много, но без последствий. Разве можно пронять слабенькой водичкой привыкшего к водке человека? Оная тоже присутствовала, но все поползновения урядника протянуть руку к запотевшему штофу пресекались энергичным командирским пинком под столом.

– Позвольте спросить о ваших намерениях, пан Сигизмунд? – Давыдов сделал глоток кислого, как улыбка старой девы, вина и отставил бокал в сторону. – Нам нужно как-то согласовать совместные действия во избежание могущих произойти недоразумений.

– Конечно же, бить француза, пся крев! – Пшемоцкий треснул кулаком по столешнице, отчего воинственно звякнула посуда, и продолжил: – Мы не позволим всяким там проходимцам безнаказанно топтать нашу землю, холера им в бок!

– Не стоит ругаться в святом храме, сын мой, – укоризненно произнес ксендз. – Господь накажет.

– Господь отпустит грехи благочестивому воинству, отец Станислав, – возразил пан Сигизмунд. – Ergo bibamus!

Предводитель ополчения лихо опрокинул далеко не первый бокал и рукавом вытер свисающие чуть ли не до груди усы.

– И все равно прошу не ругаться, – настаивал священник.

– Скучный вы. – Пшемоцкий прислушался к веселым крикам с улицы, где происходила совместная польско-русско-казацкая пирушка. – Живите проще, святой отец, и люди к вам потянутся.

Повисла неловкая пауза, которую поспешил заполнить Денис Давыдов:

– И как предполагается организовать борьбу с неприятелем?

– Исключительно хорошо предполагается! Сначала из пушки – бабах! Потом саблями в куски! А в убегающих из ружей – пам, пам, пам… Да мы огра… простите, лишим Наполеона всех обозов! Вы не против, господин капитан-лейтенант?

– Ни в коем разе! – заверил Денис Васильевич. – Нас, собственно, сюда послали с похожими намерениями.

– Да? – Судя по вытянувшейся физиономии шляхтича, новость его сильно огорчила. – Но мы рассчитывали на добычу… в смысле, на активное участие в боевых действиях.

Разочарование явственно читалось на лице пана Сигизмунда, видимо, собиравшегося поправить на войне изрядно пошатнувшиеся денежные дела. Если присмотреться, то сия запущенность проявлялась во всем: пышная и когда-то яркая одежда носила следы умелой починки, сапоги давно нуждались даже не в услугах сапожника, а в препровождении на свалку, и лишь фамильная карабелка выглядела прилично. Единственное достояние бедного, но по своей гордости никогда не признающегося в той бедноте шляхтича.

– В боевых действиях? – Денис Васильевич сделал вид, что задумался. – Вы знаете, пан Сигизмунд… Его Императорское Величество Павел Петрович не желает видеть потери среди мирного населения.

– Да мы не посрамим! – воспрянул уловивший интонацию Пшемоцкий. – Верноподданнические чувства лучших представителей Янова и окрестностей требуют…

– Сначала дослушайте, прошу вас, – улыбнулся капитан-лейтенант. – Но государь не будет возражать, если какие-нибудь патриоты помешают французам вывозить из России награбленное.

– Только из России? – Предводитель ополчения моментально приобрел деловитость. – А из других мест?

– Да, верное уточнение. Неважно откуда, но помешать обязательно.

Пшемоцкий потянулся к бутылке, но передумал и вернулся к разговору на многообещающую тему:

– Если я правильно понял, панове, то вы ловите обозы, идущие туда, а мне достаются те, что оттуда?

– Абсолютно правильно, пан Сигизмунд.

Молчавший после спора с предводителем ксендз кивнул:

– Честное разделение обязанностей угодно Господу.

– Еще ему угодна государева доля в размере четвертой части от спасенного, – вмешался Нечихаев.

– Да? – удивился святой отец. – А почему так много?

– Свод законов Российской империи, статья «О производительной и непроизводительной деятельности», параграф третий, пункт двенадцатый.

– Солидное обоснование, – согласился священник. – А нет ли каких послаблений?

– Есть, но они вряд ли вам подойдут.

– Это почему?

– Льготы распространяются лишь на подданных того вероисповедания, чьи высшие иерархи находятся на территории империи. Тогда да, всего десятину отдавать нужно.

– Плохо… А Его Императорское Величество не имеет видов на Ватикан?

Мишка развел руками, показывая, что не знает о планах Павла Петровича. И уточнил, дабы избежать дальнейших вопросов:

– Второй Всероссийский съезд мусульманских народов избрал Верховного муфтия, имеющего резиденцию в Казани, так что…

Сигизмунд Пшемоцкий с грохотом положил на стол перед собой саблю и заглянул в глаза ксендзу:

– А это шанс. Отец Станислав, вы же не хотите, чтобы мои дети умерли с голоду?

– А-а-а…

– Господь требует от вас подвига!

Глава 6

20 августа 1807 года. Смоленск, Ставка главнокомандующего

Светлейший князь Кутузов рвал и метал. Его единственный зрячий глаз буквально сверлил собравшихся в кабинете генералов, и казалось, вот-вот начнет прожигать в них дыры. Сквозные, разумеется, для удобства подвешивания и дальнейшей просушки на солнышке. Не было такой кары, которую не пообещал бы обрушить на головы виновных разгневанный фельдмаршал.

– Куда это годится, господа? – вопрошал Михаил Илларионович, потрясая зажатым в руке обрывком карты. – Черт знает что творится! Составляем, составляем планы, и каков результат? Нас государь живьем съест – половину на завтрак и половину на ужин!

– Но можно ведь объяснить ситуацию Его Императорскому Величеству, – кто-то самый смелый решился подать голос. – Павел Петрович поймет, что обстоятельства не позволили нам…

– Прекратите, Адам Францевич, – оборвал главнокомандующий и бросил обрывок на стол. – Где должен быть Наполеон по плану и почему он совсем в другом месте? Кто мне ответит, господа?

– Это Тучков виноват, – наябедничал дородный румяный генерал-майор из квартирмейстерской службы. – Его дивизии поручено… Да, поручено, но он не исполнил!

– А вы все чистенькие, аки ангелы горние? – Кутузов пристально посмотрел на ябедника, отчего тот покрылся холодным потом. – Александр Андреевич молод и неопытен, но ожидать такого от генералов, прошедших Шипку и осаду Плевны…

«Наша светлость, – раздался в голове голос Варзина. – До Шипки и Плевны еще семьдесят лет. Я же рассказывал».

«Ох, перепутал!»

«Ладно про Сталинград не сказал».

«Ты?»

«Нет, ты!»

«Плохо обо мне думаете, товарищ гвардии рядовой».

Сделав секундную паузу, Михаил Илларионович ничтоже сумняшеся продолжил:

– Впрочем, о намерениях Его Императорского Величества в отношении Оттоманской Порты и ваших будущих беспримерных подвигах, господа генералы, мы поговорим позже. А сейчас скажите: что нам делать с Бонапартом?

Господа генералы молчали, не желая брать на себя ответственность. Вот если бы фельдмаршал спрашивал про наступление, тогда да, тогда есть что предложить. Но отступление, сиречь ретираду, не одобрял сам Александр Васильевич Суворов! А в незнакомой тактике поневоле наделаешь ошибок. Да что там, уже наделали! А Тучков хорош гусь: натворил делов, а в Ставке не показывается, отписываясь с курьерами филькиными грамотами. За него еще отдуваться приходится.

– Не хотите отвечать? И не нужно! – Главнокомандующий заложил руки за спину и прошелся по губернаторскому кабинету, выбранному за приятственный вид из окна и удобный сектор обстрела при непредвиденных обстоятельствах. – Но, господа, прошу учесть, что государь недвусмысленно дал понять о недопустимости срыва планов кампании. Или надеетесь на близкую осень?

– Да не сбежит Наполеон обратно, ваша светлость, – высказался полковник Ермолов, единственный, кто присутствовал здесь не для получения выволочки.

Он приехал для пополнения огнеприпаса в смоленских армейских магазинах и в кабинет командующего пришел за подписью на требовании в интендантство. Некоторые новые виды вооружения состояли в резерве Ставки и без визы Кутузова не выдавались.

– Ерунду говорите, Алексей Петрович, сущую ерунду, – отмахнулся фельдмаршал. – Бонапартий должен давно у Красного быть, а эти… эти… А они его даже в Бобруйск не пустили! Тьфу, прости хоссподи! Что будем делать, ежели обратно повернет? То-то и оно… Раньше весны побеждать не сметь! Все поняли?

Ответом опять молчание, и нервы у Михаила Илларионовича сдали. Махнул рукой, выпроваживая генералов за дверь, остановил собравшегося уйти вместе со всеми Ермолова и устало упал в кресло.

– Тяжело, ваша светлость? – с участием спросил полковник.

– Не то слово, Алексей Петрович. Дай им волю, так за неделю от французов мокрого места не оставят. А так нельзя, рано еще.

– Почему? – не понял Ермолов. – Почему нельзя закончить войну единственным сражением, когда к нему имеются все предпосылки?

– Мы не можем перейти в наступление и увести армию из страны до тех пор, пока не будут закончены новые укрепления в Балтийских проливах. Оголить столицу? Черта с два, нам хватило уже боев в Санкт-Петербурге.

– Но море скоро замерзнет.

– А дальнобойную артиллерию установят в фортах лишь к марту. Алексей Петрович, голубчик, минометов я вам не дам.

Полковник, командовавший арьергардом изображавшей отступление русской армии, тяжело вздохнул:

– Ну хоть что-нибудь дадите?

– Коньяку могу предложить.

– Трофейного?

– Господь с вами, откуда сейчас у французов коньяк? Его небось ваш старый знакомец Денис Давыдов выпил.

– Он разве в партизанах?

– Ну где же еще быть столь прыткому молодому человеку? Так коньяк доставать?

– Пожалуй, не откажусь.

– Это правильно, – одобрил фельдмаршал. – Между прочим, в Армении его начали делать в те поры, когда предки галлов еще бегали в шкурах и с каменными топорами.

– Зачем?

– За мамонтами.

– Нет, зачем с каменными топорами?

– Дикари-с, Алексей Петрович, – развел руками светлейший. – Не желаете с лимончиком? Князя Белякова-Трубецкого подарок – в Нижегородской губернии сей фрукт прямо на окошках растят.

– Можно. И рекомендую дольку между ломтиками сыра положить.

– Да вы гурман!

– Куда уж мне. Обычная экономия: обильная закуска крепость крадет. Вот и ищем компромиссы.

В это же самое время. Деревня Тулятичи Кобринского уезда Гродненской губернии

– Что, краев не видишь?

– Разве его полными стаканами пьют, Федор Иванович?

– Будешь меня учить? Эх, Денис, морская душа, ничего ты не понимаешь в таинстве красногвардейского пития. Ваня, друг мой, забери у Давыдова бутылку.

– Сей момент! – Слегка подвыпивший старший лейтенант Лопухин изобразил шутовской поклон, но выполнять просьбу не спешил. – А благородному идальго дону Теодору не трудно самому протянуть руку за новым сосудом с сей благодатной влагой?

– Прибью, – пообещал капитан Толстой.

– Не прибьешь, тебе вставать лень.

– Тогда завтра.

– Завтра нельзя, у нас по плану разгром фуражиров в Завершье.

– Значит, потом. Запиши, а то забуду.

– Угу, – коротко кивнул начальник штаба и сверился с записной книжкой. – Это пятьдесят восьмое обещание.

– Весело живете, господа, – с легкой завистью произнес капитан-лейтенант Давыдов и рухнул лицом в заранее расстеленное опытными красногвардейцами сено.

– Слабоват морячок оказался, – прокомментировал Федор Толстой. – А вот когда мы Мишку пить научим?

– Никогда! – Младший лейтенант Нечихаев, расположившийся у стога с крынкой парного молока и теплым ржаным караваем, аккуратно промокнул губы платочком. – Как полковничьи эполеты получу, так обмоем, но не раньше.

Отряд Дениса Давыдова, сопровождаемый шляхетским ополчением Сигизмунда Пшемоцкого, встретился с батальоном капитана Толстого близ Дрогичина, куда красногвардейцы передислоцировались из царства Польского. Там стало слишком тесно для широкой души Федора Ивановича, да еще стал досаждать недавно сформированный корпус предателя Понятовского… Пришлось уходить с боями, благо имелась веская причина: французы начали сбор урожая на брошенных полях, и помешать им в этом архиважно и архинужно.

Встретились и после короткого марша заняли давно облюбованную Нечихаевым деревушку в самой глуши лесных болот. Кругом топи, а крохотная веска из пяти домов забралась на редкий в сих местах бугорок, жителями почтительно именуемый горой, и знать не знает про великое иноземное вторжение. Складывалось впечатление, что о многолетнем вхождении в состав Российской империи хитрые полещуки только догадывались, высовывая нос лишь на ближайшие ярмарки за солью и железным инвентарем. Может, и знали… Кому они вообще нужны?

Сегодня день отдыха и праздника: красногвардейцы на прошлой неделе перехватили направлявшийся к Наполеону под Бобруйск груз с вином, но никак не выпадало оказии распробовать трофей. А тут такой случай подвернулся, грех не отметить! Тем более шляхетское ополчение везло с собой спасенные из французского плена свиные туши. Поначалу их предполагалось частью засолить, а частью пустить на колбасы, заодно расплатившись мясом за постой, но судьба распорядилась иначе. Дымят костры, шипит над углями насаженная на сабли свинина… И звон бутылок, перемежающийся русской и польской речью.

Кстати сказать, примкнувших к партизанскому отряду шляхтичей сейчас вряд ли бы узнали даже близкие родственники. Округлились лица, исчез голодный блеск в глазах, более приличествующий забитому европейскому крестьянину, чем потомственному дворянину древнего рода, весело зазвенело в кошелях золото и серебро как петербургской, так и парижской чеканки, и добротности одежды смогли бы позавидовать многие поколения благородных предков. И если бы не одно печальное обстоятельство…

Но встретившихся давних знакомцев мало волновали печалящие храбрых панов обстоятельства. Толстой и Лопухин помнили Мишку Нечихаева, тогда еще совсем мальчишку, по совместной диверсии в эскадре покойного адмирала Нельсона, а капитан-лейтенант Денис Давыдов был знаком красногвардейцам по Персидскому походу. Славные времена не менее славных побед!

– Ладно, Миша, насильное приобщение к питию – суть грех большой и неотмолимый! – Федор Иванович воздел вверх указательный палец в подтверждение своих слов. – Но избиение вражеских фуражиров есть дело благостное и патриотическое.

Мишка рассмеялся – капитан Толстой за прошедшее с начала военных действий время отпустил бороду и более всего походил не на боевого офицера, а на вещающего с амвона священника. Даже интонации почти те же самые. Но смех смехом, а французских хлеборобов, относительно безнаказанно орудующих на поспевших полях, требовалось примерно наказать, дабы их пример послужил наукой прочим незваным агрономам.

Тактика выжженной земли, принятая государем Павлом Петровичем, давала свои результаты, но так называемая Великая армия Наполеона оказалась подобна спруту – ее щупальца расползались по сторонам и хватали все, что только подвернется. Одними из таких щупалец стали отряды посылаемых на поля фуражиров, охраняемых весьма солидными конвоями пехоты и кавалерии. Иногда уборочная страда доходила до артиллерийской перестрелки, но, слава богу, Нечихаев этого пока не видел.

– Прибьем мы их завтра, Федор Иванович.

– Хорошо бы так, Миша, – согласился Толстой. – Может быть, молебен организовать?

– Вряд ли получится. – Младший лейтенант посмотрел в сторону крохотной православной церквушки, занятой батальонным священником отцом Михаилом и примкнувшим к нему ксендзом Станиславом. – Да и зачем людей перед делом тревожить?

Федор Иванович проследил за взглядом Нечихаева и с некоторым беспокойством заметил:

– Не прибил бы батюшка своего оппонента. Пойти посмотреть?

– Бросьте, сами как-нибудь разберутся. Да и нужно ли армии вмешиваться в межконфессионные отношения? Без приказа, я имею в виду.

– Наверное, ты прав, – согласился Толстой. – Но все равно стоит проверить.

Командир батальона напрасно беспокоился: священники вовсе не собирались устраивать религиозные диспуты, плавно переходящие в рукоприкладство, а предпочли более взаимовыгодные отношения. Открытая бутылка слабенького анжуйского вина так и осталась стоять позабытой, а изумительные по вкусу кровяные колбаски, принесенные деревенским попом отцом Иваном, совсем остыли – увлеченным ученой беседой святым отцам не до выпивки и закуски.

– Смотри, Станислав! – Батюшка крутанул в руке трофейную драгунскую саблю и поднес ее к самому носу ксендза: – Видишь, как выщерблена? Вот, друг мой! А ты во сколько ее расценил? Извини, Стас, но первая же инспекция из Священного Синода нас с тобой взгреет за нанесенный государевой казне урон. Тем более что мы видим?

– Саблю.

– Дрянь мы видим, отец Станислав, а не саблю. Жалкая подделка военного времени, которая годится только на переплавку, но никак не в качестве оружия. Такие вещи, любезный друг мой, оцениваются исключительно по весу. Какие три рубля? Восемь копеек в лучшем случае!

– Но что нам тогда останется, Миша? – воскликнул отчаявшийся ксендз. – Пушку тоже забраковал…

– И пушка дрянная, – кивнул батюшка. – Она вообще австрийской работы, а не французской!

– Ну и что?

– Как это «что»? Единственное, чем могут похвалиться в Австрии, это музыкой, но никак не артиллерией. Сто рублей.

– Пятьсот, тем более в комплекте с зарядными ящиками.

– Побойся Бога, Станислав!

– Там одной бронзы на двести пудов.

– Уговорил – двести пятьдесят, и ни копейкой больше.

– Четыреста! Ты бы видел, как ее защищали! Аки львы рыкающие!

– Хоть крокодилы! Триста, и это последнее слово!

– По рукам! – согласился отец Станислав, поначалу не рассчитывавший сторговаться и на половину озвученной суммы. – Но государеву долю платишь сам.

– Договорились! – Отец Михаил достал внушающий почтение размерами кошелек и уточнил: – Золотом возьмешь или ассигнациями?

– Давай золотом и серебром пополам – мои шляхтичи бумаге не доверяют.

– Дикие люди.

– Но храбрые.

– Этого не отнять. – Отец Михаил выложил на стол горку монет. – Пересчитывать будешь?

– Зачем?

– Правильно, Господь все видит!

Православный священник ксендзу понравился, причем сразу. Было в нем что-то такое, очень располагающее к себе. А уж как он вел дела! Это просто песня, слушать которую хочется вновь и вновь! Удивительное сочетание беспокойства за состояние императорской казны и трогательная забота о благосостоянии партизан настолько органично сочетались в характере отца Михаила, что оставалось только позавидовать душевным достоинствам батюшки. Нет, определенно в православии есть особая притягательность, недоступная пониманию находящихся под влиянием Святого Папежа[15] католикам.

– Отец Михаил, – ксендз спрятал деньги в карман и воспрянул духом, – а как посмотрит ваш Священный Синод на прошение скромного… хм… меня то есть, в лоно, так сказать?

– Сугубо отрицательно!

– Почему?

– Стас, а оно тебе надо?

– Но есть же разница между десятью процентами налога и двадцатью пятью?

– Есть! Но пойми, мы не собираемся приходить с огнем и мечом… Нет, в отношении французов это, разумеется, произойдет. Но…

– Всегда возникают эти «но», когда в России заходит разговор о поляках. Скажи, Михаил, вы считаете нас неполноценным народом?

– Честно?

– Да, честно ответь.

– Твои подозрения беспочвенны и не имеют под собой никакой основы, отец Станислав. Но, согласись, зависимость от Ватикана накладывает определенный отпечаток.

– Римский Папа…

– А что Папа? Сколько у Римского Папы дивизий?[16]

Ксендз в растерянности не нашел слов и потянулся за бутылкой, но его поползновение на половине пути было решительно пресечено твердой рукой собеседника:

– Господь дает нам свободу воли, но не одобряет ее слабость. Слабоволие суть грех! С этого дня ни капли вина, и так до самой победы! Нельзя же давать послабление страстям, Стас.

Отец Станислав тяжело вздохнул и оставил попытки вернуть утраченное душевное равновесие проверенным способом. Хотя причины, вернее поводы, имелись в превеликом множестве.

Первой, и самой главной, причиной была изначально неправильно выбранная польским ополчением тактика. По договоренности с партизанами шляхтичи пана Пшемоцкого имели право первоочередного захвата неприятельских обозов, следующих во Францию. Но кто же знал, что так называемая Великая армия окажется настолько неуспешной? О какой добыче идет речь, если за последние три недели удалось перехватить всего лишь четыре телеги с фарфором и столовым серебром да шестнадцать наполеоновских фельдъегерей с донесениями. Последние, правда, шли от тридцати до пятидесяти рублей в зависимости от важности перевозимого пакета, но разве эта мелочь стоит затраченных усилий?

А вот приложение усилий в правильном направлении и стало второй причиной для головной боли: приходилось вылавливать немногочисленных французских мародеров, отваживающихся отлучиться от главных сил, но против крупных отрядов предпринимать ничего не решались. Не по зубам они, да и не осталось в панах прежней лихости, каковой отличались их предки. И денег на хорошее русское оружие тоже нет. Замкнутый круг, пся крев!

Утро следующего дня

– Опоздали, как есть опоздали, – вполголоса выругался капитан Толстой, наблюдая за расползающимися по полю вражескими фуражирами. – Говорил же вчера, что нужно затемно выходить. Накрыли бы тепленькими прямо в деревне.

– А если бы не сумели какого часового снять? Тогда что, уличные бои? – возразил Иван Лопухин. – Извини, но сейчас не восемьсот первый год, чтобы в штыковую ходить.

– А как сейчас их ловить?

– Зачем ловить, друг мой Теодор? Вот же они, как на ладони. – Старший лейтенант румян и свеж, будто не случилось бессонной ночи у костра в компании друзей, хорошего вина и трубки. Одно из преимуществ холостого человека: чем больше усилий по растрачиванию здоровья, тем меньше оно страдает. Видимо, не расходуется на жестокую и бесконечную войну с угрызениями совести. – Тем более это не французы, а неаполитанцы из корпуса Ожеро. Бабские чулки на пуговицах видишь?

– Это гамаши.

– Да? Я думал, обычная линейная пехота.

– На ногах гамаши. Не чулки это.

– А похоже. И все равно неаполитанцы. Вот артиллеристы те точно французские.

Федор Иванович не ответил, лишь тихо чертыхнулся, прихлопнув на щеке надоедливого слепня. Так уж получилось, что неприятель занял единственную дорогу, ведущую к зажатому со всех сторон болотами полю, и заросли камыша остались последним подходящим для наблюдения местом. Подходящим, но слишком неприятным из-за обилия кусачих насекомых. Ничего, и это Наполеону зачтется в вину…

– Федя, давай ракетами по пушкам бабахнем?

– Двумя оставшимися? Они же зажигательные, еще хлеба спалим.

– Плохо.

Рожь сжигать Лопухину не хотелось, тем более неаполитанцы работали столь бодро и весело, кое-где даже с песнями, что не стоило отвлекать – самим легче, если снопы уже на телегах. Да и не вояки они… так, погулять вышли. Разбегутся после первого же выстрела. Эх, если бы не батарея, развернутая жерлами в сторону предполагаемой опасности… И ведь угадали, мерзавцы, кавалерии больше негде наступать. Ну не по болоту же?

– Сволочи!

– Что? – переспросил старший лейтенант.

– Закопались, говорю.

С недавних пор французы переняли привычку окапываться при любом удобном случае, и сам черт их нынче из земли не выковыряет: мелькнет порой кто-нибудь и снова спрячется, как мышка в норку. Научены горьким опытом, однако. Раньше пока догадаются, что под обстрелом стоят, получалось до половины орудийной прислуги выбить, а сейчас… Ну не штурмовать же их, в самом деле, чтобы вылезли?

Федор Иванович наклонился, чтобы поправить завязки плетенных из лозы мокроступов, закрепленных на сапогах. Не самое лучшее средство для передвижения в камышах с точки зрения скрытности, но без них провалишься в болотину по пояс, а вездесущие пиявки постараются воспользоваться моментом. В отношении здоровья, конечно, пиявки пользительны, но ведь норовят залезть в места, природой предполагаемые к особому сбережению.

Пока командир возился с намокшими веревками, Лопухин продолжал рассматривать в бинокль поле с копошащимися неаполитанцами и артиллерийскую позицию. Хорошо сидят!

– Смотри! Что он делает, а?

Возглас старшего лейтенанта заставил командира батальона поднять голову и замереть в такой нелепой позе, а повыскакивавшие из окопов французы суетились возле пушек. И гулкий топот множества конских копыт не оставил сомнений в их цели. Из камышей плохо видно, но звонко протрубивший охотничий рожок развеял последние сомнения: лишь в шляхетском ополчении пренебрегали сигнальными горнами в желании жить и воевать по примеру благородных предков.

Мощно бабахнуло и окуталось дымом первое орудие, скорее всего гаубица, за ней затявкали четырехфунтовки. Семь пушек прямой наводкой на узкой дороге… Картечь визжит, только пролетая рядом на поле боя, а чуть в стороне, откуда наблюдали Толстой с Лопухиным, ее не слышно, все сливается в сплошной рев, заглушающий иные звуки. Все звуки, включая ржание умирающих лошадей и человеческие крики. Ничего не видно, но они есть, эти убитые и раненые. Не могут не быть. Вот за фашинами перед батареей возник кто-то в кунтуше и шапке с фазаньим пером… исчез… Появился другой… пропал.

– Давай, Ваня! – Отдача толкнула капитана в плечо, и человек в синем мундире упал лицом в зарядный ящик. – Дава-а-а-й!

– Даю, чего уж… – Старший лейтенант взял на мушку спину размахивающего саблей офицера и мягко потянул спусковой крючок. – Готов, собака!

Теперь рукоятку затвора на себя, повернуть вниз… Чавкнула упавшая в воду дымящаяся гильза… поднимать некогда… Воткнуть следующий патрон… Выстрел. Опять зарядить. Выстрел.

– Ванька, справа!

Тело разворачивается само, независимо от команд головы. Застывшее удивление на лице бегущего с поля неаполитанца. Выстрел. Кивер с желтым ромбиком вместо кокарды покатился по траве, подпрыгнул на кочке и упал в свободное от тины и камышей оконце. Закачался… этакий корабль спокойствия среди житейских бурь. Кстати, а почему фуражир побежал не к артиллеристам, где сложены ружья[17], а в болото?

Ага, вот и причина: рубка уже на самой батарее, и французам ничего не светит. Вообще ничего, так как польское ополчение не в состоянии кормить пленных. Просто не берут и, будучи частными лицами, не несут за это никакой ответственности. Из свалки вылетел пан Пшемоцкий на вороном жеребце – саблей машет картинно, весь в чужой крови, хоть сейчас переноси его на батальное полотно…

– Убью! – Сшибая с ног улепетывающих от поляка неаполитанцев, капитан бросился к шляхетскому предводителю. – Расстреляю!

Не добежал, помешали мокроступы. Толстой упал, выставив винтовку, а рука потянулась за патроном. Старший лейтенант навалился на командира:

– Федор, ты сдурел?

– Я сдурел? – Толстой повернул искаженное злобой лицо. – Он сколько народу под картечью положил?

– Своих?

– Нет, твою мать, обезьян заморских!

Шесть часов спустя

– Имею ли я видеть перед собой пана Сигизмунда Пшемоцкого герба Радом?

Гордый и надувшийся от осознания собственной доблести предводитель ополчения повернулся к младшему лейтенанту Нечихаеву, по важности случая надевшему извлеченные из походного мешка награды:

– Михаил Касьянович, зачем такая официальность? Сегодня празднуем замечательную победу!

Мишка остался невозмутим:

– Вы арестованы, господин Пшемоцкий.

– Я?

Громкий стук выпавшего из руки стакана.

– Извольте сдать оружие. Ну?

Лязг винтовочных затворов.

– Да, конечно… В чем меня обвиняют?

– Вам объяснят. Позже. И не здесь.

Глава 7

Два всадника неторопливо ехали по лесной дороге. И правда, куда торопиться? Ведь это не Санкт-Петербург с его стремительным течением столичной жизни и не Париж с вечным желанием успеть вкусить все запретные плоды и понадкусывать плоды разрешенные. На войне хочется растянуть вдруг выпавшее мирное мгновение до бесконечности, потому что не так уж часто оно случается.

Серая белка, сидящая на ветке у самой обочины, сердито зацокала. То ли на самом деле возмущается появлением непрошеных гостей, то ли требует пошлину. Один из всадников, молодой, но бородатый, рассмеялся и достал из кармана ржаной сухарик.

– Держи, попрошайка!

Зверек выхватил угощение прямо из рук и скрылся в густой кроне. Наверное, решил съесть втихаря, чтобы не делиться с соплеменниками. Или, наоборот, в гнездо детишкам понес?

– Балуете вы их, Денис Васильевич, – покачал головой второй путник, пряча улыбку в роскошные, опускающиеся чуть ли не на грудь усы. – Сейчас весь лес сюда сбежится.

– А не жалко, пан Сигизмунд. – Бородач поискал взглядом следующую потешную мордочку и бросил сухарь в кусты, где сразу же послышалось шуршание. – Все же божьи твари, не какие-то там французы приблудные. Нешто своим сухую корочку пожалеем?

Белки больше не попадались, и некоторое время всадники сохраняли молчание. О чем говорить, когда вокруг такая красота? Начало осени, бабье лето… Еще птички поют вовсю, солнце светит настолько пронзительно и ярко, что окружающая природа кажется чуть нереальной, будто сошедшей с холста гениального живописца. Паутинки летают неторопливо, собираясь на лесных полянах в затейливые хороводы, дятлы стучат где-то вдали, грязные босые ноги с объеденными пальцами из-под елки выглядывают… Тьфу, испортили идиллию!

Нет, определенно у крестьян Смоленской губернии отсутствует чувство прекрасного. Ну убили француза, эка невидаль, так хоть подальше от дороги оттащить можно? Учит, учит их государь Павел Петрович грамоте, культуре и политесу, школы в каждой деревне открывает, да не в коня корм оказывается. Как были пеньки пеньками, оглоблей опоясанные, такими и остались. А ведь человек – это звучит гордо!

Пан Пшемоцкий на покойника внимание не обратил, ну лежит и лежит, мало ли сейчас таких по лесам, а с грустью задумался о своей дальнейшей судьбе. А ехал он на суд, причем добровольно и без всякого принуждения. Слово дал шляхетское, что явится пред светлы очи фельдмаршала Кутузова и предоставит тому все бумаги по делу, включая опросы свидетелей и чистосердечное признание вкупе с раскаянием. Как же не хочется… Но не явиться нельзя – честью поручился.

Капитан-лейтенант Давыдов отправился в Смоленск по своим делам и пану Сигизмунду приходился попутчиком, а не конвоем. Вдвоем всяко веселее, да и значительно безопаснее. Оружие поляку вернули сразу после клятвы на Библии, так что он не обуза в путешествии, а верный товарищ. А что на суд… В жизни всякое случается, и от тюрьмы да сумы зарекаться не стоит.

– Денис Васильевич, – пан Пшемоцкий прервал раздумья, – а суров ли трибунал у светлейшего князя Кутузова?

– Как и везде, – пожал плечами Давыдов. – Российское правосудие не зависит от географического положения или состава суда, оно просто есть. Поверьте, пан Сигизмунд, и в Смоленске, и на Камчатке вы встретите одинаково беспристрастное разбирательство.

Упоминание о далекой Камчатке ввергло поляка в тоску. Так уж получилось, что в одном из взятых на саблю французских обозов был найден великолепный иллюстрированный атлас мира, и об оной земле там сказано мало приятного. Одно хорошо – не жарко. А ведь как все прекрасно начиналось!

Начиналось и в самом деле неплохо. После заключения соглашения с партизанским отрядом Дениса Давыдова пан Сигизмунд в кои-то веки почувствовал себя человеком. Бедность унизительна, а для потомка славного рода герба Радом она унизительна вдвойне. Жил себе жил, и тут на тебе – война! И появились деньги в пустых доселе карманах, солнце засветило ласковей, небо стало голубее, трава – зеленее, паненки сговорчивей… Раньше годовой доход с имения бывал меньше, чем сейчас за неделю боев. Да имения-то того… вошь на аркане и блоха на цепи. Подумывал при оказии сдать экзамен на офицерский чин. И все разом рухнуло.

– А если в штрафной батальон попроситься, Денис Васильевич?

– Не возьмут.

– Это почему же? – возмутился Пшемоцкий.

– Вероисповедание вас подводит.

– Господь сказал: нет ни иудея, ни эллина!

– Правильно сказал, их тоже не берут.

И опять воцарилось молчание. И это правильно – чем больше молчит человек, тем он умнее. Вот в прошлом году в издаваемом Академией наук журнале рассказали об удивительной теории, будто бы мозг человеческий состоит из мельчайших частиц, именуемых клетками, и оные имеют свойство погибать от каждого произнесенного вслух слова. Одна фраза губит от десяти до сорока частиц, лишь при чтении книг они способны восстанавливаться. А написание собственных текстов, лучше сочинение, даже приумножает.

Забавная теория и спорная, однако. Зато очень хорошо объясняет поголовную глупость разных там актерок да певичек. И в какой-то степени поэтов, увлекающихся декламированием новоиспеченных виршей. Да, наука не стоит на месте, господа!

А вот мужик, что несется по дороге навстречу и орет во все горло, последними достижениями научной мысли явно не интересуется.

– Барин, беда! – Крестьянин в окровавленной рубахе опознал в проезжих господах русских людей и решительно преградил путь. – Нельзя туды, барин, французы в деревне лютуют!

– Где? – вскинулся Давыдов. – Сколько их?

Зато пан Пшемоцкий вопросов не задавал. Он выхватил саблю, пришпорил коня, едва не стоптав мужика, и рванул вперед. Только крикнул, обернувшись на скаку:

– Рыцари о количестве противника не спрашивают, они его уничтожают!

– Куда, чертово отродье? – Денис Васильевич в некотором недоумении посмотрел на удаляющего шляхтича. – Стойте, пан Сигизмунд!

Бесполезно – тот уже скрылся за поворотом лесной дороги, и лишь топот копыт затихал вдали. Запалит скакуна, идиот! Тем более даже не узнал, в какой стороне деревня… Ой, беда с этими шляхтичами – личная храбрость с успехом заменяет дисциплину и мозги. И если второе не слишком вредит военному человеку, то без первого никак нельзя.

– Дорогу покажешь? – Капитан-лейтенант вытащил из-за голенища сапога сложенную карту.

– Не гневайся, барин, мы такими премудростями не владеем. Читать-писать немного умеем, а науки не превзошли.

– Да я для себя… Название какое у деревни?

– Малые Вишенки.

– Красиво звучит. Ага, вот она… Ладно, посмотрим, что у вас там случилось.

– Нельзя туда, француза тьма-тьмущая! – Крестьянин хотел перекреститься в подтверждение слов, но охнул и схватился за правое плечо. – Мильенов пятнадцать, а то и все двадцать.

– Ранен?

– Не, не моя кровь. Из-под вил брызнуло, когда… Ну и потом еще… А Ваську с Евлахой порубали на месте. Лютует супостат!

– А ну-ка поподробнее!

Наверное, со стороны спокойствие Дениса Васильевича могло показаться странным, а то, что он не бросился догонять ускакавшего пана Пшемоцкого, многие и вовсе поставили бы в укор. Но, во-первых, командир партизанского отряда давно отвык нестись черт знает куда без предварительной разведки, а во-вторых, поляк свернул не в ту сторону и сейчас стремительно и отважно удалялся от опасности. Вернется, конечно, осознав ошибку, но пока одному будет гораздо спокойнее.

А назвавшийся Кузьмой Петровым мужик тоже оказался партизаном и рассказал немало интересного. Перед самой войной их деревню эвакуировали с пути наполеоновской армии в Курскую губернию, но мужское население на сходе решило отправиться на заработки. А что еще делать, если посевная давным-давно закончилась, а с уборочной на новом месте жительства справятся и без них? Выданные переселенцам казенные деньги хоть и позволяют сводить концы с концами, но человеческая натура всегда хочет большего. Хочет и находит способы. Отхожим промыслом избрали привычное занятие, коим еще деды с прадедами кормились – то есть кистень в рукав, топор за опояску. Да на большую дорогу караулить жирных перелетных гусей. Но грабить своих есть грех большой и неотмолимый, тем более казаки министра внутренних дел атамана графа Матвея Ивановича Платова могут и намыленную епитимью на шею наложить. Так что решили вернуться к родным пенатам и вежливо попросить французов поделиться с ближними.

Первое время дела шли на редкость удачно – отбившиеся от наполеоновской армии одиночные солдаты и офицеры становились легкой добычей, заодно снабжая партизан ружьями и пистолетами. Два отставных солдата, осевших в деревне после отставки по ранениям в Персидском походе, оказались неплохими наставниками по стрельбе, и скоро жители Малых Вишенок отваживались нападать на более многочисленные вражеские отряды. Порой целую роту из засады обстреливали и одерживали победы, так как французы опасались вступать в бой и всегда отходили, оставляя убитых и раненых.

Удача сопутствовала «народным мстителям» вплоть до вчерашнего вечера, когда на место разграбления очередного обоза неожиданно нагрянули конные егеря. Стремительное бегство мало помогло – в чистом поле от кавалерии много не побегаешь, и до спасительного леса добралось не более двух десятков из пятидесяти с лишним человек. Потом долго кружили, запутывая следы, и вздохнули свободно только сегодня утром, когда вернулись домой. Но, как оказалось, зря радовались. Скорее всего, французы захватили пленных, указавших дорогу, и ударили в тот самый момент, когда усталые люди расположились на отдых. Часовых выставили… Только много ли они помогут против картечи?

– Врасплох застали, барин! – жаловался Кузьма. – А у нас даже ружья не заряжены. Кто что похватал, тем и дрался. Евлаха с пистолями выскочил, двоих подбил, да только его сразу в сабли… А Васька с ножом на ихнего офицера – самую малость ногу не отрезал.

– Так сколько же там французов было? – Давыдов как раз закончил пересчитывать патроны и достал из седельной сумки пару гранат. – Только вот про сто миллионов не нужно заливать.

– Неграмотный я в таких вопросах, – смутился крестьянин. – Евлампий что-то про роту говорил.

– Точно?

– Не знаю, но он солдат старый, еще при прошлом царствовании турка воевать ходил.

– Это хорошо, – одобрил Денис Васильевич. – Тогда и ты иди. В смысле, веди, Вергилий!

– Вергилия Семеныча тоже зарубили, – вздохнул Кузьма. – А мы испокон веку Петровы были.

Деревня казалась пустой, и сколько капитан-лейтенант ни наблюдал в мощный морской бинокль, так и не заметил ни одной живой души. Если бы не знал наверняка о занявших Малые Вишенки французах, то без опаски бы туда въехал. Хорошо, твари, затаились… Кого-то ждут? Возможно, но вот только кого? Партизанский отряд они уничтожили. Так какой смысл в засаде? Часовых тоже не видно. На чердаках попрятались? Странно и непонятно все это.

Неприятеля выдают мелкие приметы, неопытному человеку ничего не говорящие. Вот мухи кружат над конскими «яблоками» – судя по запаху, очень свежими. А вон там лиса просунула морду сквозь дырку в заборе, но боится пробежать через залитый кровью двор к лежащему в тени сарая телу. Волнуется рыжая и опасается. Наверное, тоже слышит переступающих с ноги на ногу лошадей. Звук еле уловимый, скорее всего копыта обмотаны тряпками, но зверю достаточно.

У Дениса Васильевича тоже обострены все чувства, кроме, пожалуй, самосохранения. Осторожность и осмотрительность есть, а вот этого нет.

– Кузьма, а ну-ка посмотри на крайнюю избу.

Партизан с опаской взял невиданное доселе устройство и поднес к глазам. Испуганно отпрянул, помянул нечистого, покрутил головой и вновь приник к биноклю.

– Это Мирона-мельника дом, барин.

– Да мне без разницы чей. Ничего подозрительного не заметил?

– Даже и не знаю. – Кузьма запустил пятерню в лохматую бороду и зачем-то ее подергал. – Разве что ставни открыты.

– Угу, и стекол в окошке нет.

– Там был пузырь натянут. Жаден Мирон без меры, какое уж там стекло.

– Ладно, разберемся, – решил Давыдов. – Во всем и со всеми разберемся. Жди меня здесь. Понял?

– Как не понять-то, барин? Знамо дело, ты в разведку идешь, а я прикрывать остаюсь. Ружье оставишь?

– Бабу тебе еще не найти?

– Бабу? – Кузьма на несколько мгновений задумался. – Оно бы хорошо, но нельзя.

– Это почему же?

– Пока Отечество в опасности… Мы на сходе постановили, в смысле, женщин… Только опосля войны.

Серьезный и ответственный человек, однако. И как Денису Васильевичу не претила мысль оказаться перед французами практически безоружным, немного посомневался и отдал партизану винтовку. Себе оставил лишь пару семизарядных пистолетов, две гранаты, кортик на поясе, ножи за голенищами обоих сапог, казацкую шашку, и все. Разве что еще несколько сигнальных ракет в карманах.

– Кулибинкой пользоваться умеешь?

– Держал один раз в руках.

– Значит, разберешься. – Капитан-лейтенант показал порядок зарядки оружия и предупредил: – Гильзы потом обязательно собери.

Денису Васильевичу за время службы в Императорском пароходном флоте довелось не только ходить по надраенной палубе, но и изрядно поползать на брюхе. Специфика речных канонерок, так сказать… Земноводные! А что делать, если большинство целей располагаются на суше вне пределов досягаемости пушек, и порой кроме как десантом их не достать? Да уж и в Персидском походе обдирал мундир о горячие камни. И в Дунайском недоразумении пришлось грязь месить. Хватало приключений! Было что вспомнить и было с чем сравнивать.

Неоспоримое преимущество Смоленской губернии перед южными землями – никаких тебе скорпионов, тарантулов, ядовитых змей. Разве что гадюки по болотам встречаются, но до них далеко, и можно ползать по огородам без опасений столкнуться с какой-нибудь гадиной. Кроме французов, разумеется. Вот их здесь полно.

Засаду Давыдов почувствовал по запаху, хотя два с лишним месяца походной жизни никак не способствуют чуткости обоняния. Но когда вонь немытых тел перемешивается с едким амбре конского пота, то результат ощущается за пятьдесят шагов по ветру и за десять против него. И одолевает нестерпимое желание чихнуть.

– Извините, Денис Васильевич, я опоздал. – Виноватый шепот за спиной заставил капитан-лейтенанта перекатиться на бок, и выхваченный из кобуры пистолет уперся точно в лоб неслышно подобравшемуся Пшемоцкому. – Не стреляйте…

– Какого черта, пан Сигизмунд?

Поляк выглядел смущенным, даже усы обвисли более обычного и показывали глубокое раскаяние. Непривычно было видеть поляка, признающего собственную ошибку. Скорее голубоглазого и белокурого арапа встретишь, чем… хм…

– Заблудился немного, – пояснил Пшемоцкий. – Хорошо еще опять того крестьянина встретил, вот он и показал.

– А где ваша винтовка?

– Тоже Кузьме отдал. А что, не нужно было?

– Ладно, обойдемся.

– Как скажете. – Пан Сигизмунд выказывал явное желание во всем следовать примеру Дениса Давыдова.

– Вон к тому сараю незаметно подобраться сможете?

– Конечно.

– Тогда вперед. Врываемся в дом по моему сигналу.

– Какому?

– Красную ракету пущу. Все понятно?

– Не извольте беспокоиться, Денис Васильевич, в наилучшем виде сделаю. – Шляхтич погладил рукоять фамильной сабли, перекрестился и полез в заросли крапивы.

Капитан-лейтенант проводил взглядом пана Сигизмунда и с облегчением вздохнул. Он вовсе не собирался устраивать в избе грандиозную битву, и поляк с его манерой решать дела лобовой атакой мог только помешать. Пусть пока посидит в резерве, дожидаясь условленного сигнала, а там ситуация покажет. Хоть вроде и начал исправляться, но не притворяется ли? Черного кобеля не отмоешь добела, так что лучше сделать все самому.

Но, увы, желания очень часто вступают в противоречие с действительностью. Вот и сейчас… Дом у мельника добротный, на каменном фундаменте, высоко приподнятый над землей. В общем, картинка, а не дом. Но окошки подпола настолько маленькие, что попытка пролезть в одно из них закончилась плачевно – голова пролезла, плечи тоже, но гранаты и сигнальные ракеты в карманах не позволили протащить все остальное. Денис Васильевич попробовал вылезти обратно, только и это не получилось.

«Да что же за напасть такая? – Денис Васильевич нащупал бочку с прокисшей прошлогодней капустой и постарался оттолкнуться. Бесполезно. – А если подтянуться?»

И это не принесло результата. И что делать, висеть тут неделю в ожидании похудения до такой степени, что начнут спадать штаны? Штаны?! А ведь это идея! Капитан-лейтенант уже не обращал внимания на едва слышный скрип половиц над головой, на ободранные о раму пальцы… Поскорее освободиться из чертовой ловушки. Пока не стало слишком поздно. Ремень… Какая сволочь придумала ремень?

Дальнейшие события произошли одновременно – падение лицом в кислую капусту и появление наверху светлого прямоугольника открывшегося люка. Видимо, кто-то, привлеченный подозрительным шумом из-под пола, решил проверить его источник. Хорошо еще, что отчаянный скрип несмазанных петель заглушил плеск давно перебродившего рассола, а привыкшие к свету глаза не смогли разглядеть в полутьме белеющее исподнее попавшего в затруднительное положение Давыдова.

– Чем так воняет, Рене? – Вопрос, заданный вполголоса на французском языке, предназначался любопытствующему. – До чего же гадко!

– Это не вонь, Луи, это запах! – с неожиданным энтузиазмом ответил французский егерь. – Нам несказанно повезло!

– Каким образом? – Невидимый Луи воспринял известие с долей скептицизма.

– Так пахнет русская брага. Да тут целая бочка! С нее, наверное, только что крышку сорвало.

– Что такое брага?

– Хлебное вино.

– Да? – Безразличный тон мгновенно поменялся на заинтересованный. – Ее можно пить?

– Ее нужно пить.

– Подожди, я принесу тебе кувшин. Два кувшина.

Денис Васильевич воспользовался тем, что француз высунулся из люка, и откатился в самый темный угол, едва успев натянуть спадающие штаны. И опять этот чертов ремень… Ага, застегнул.

Sur le pont d’Avignon,

On у danse, on у danse,

Sur lе pont d’Avignon,

On у dansе tous еn rond[18].

Исстрадавшийся без выпивки мусью радостно мурлыкал под нос незатейливую песенку и спускался по рассохшимся ступенькам спиной вперед. Лучший момент вряд ли представится… Да и зачем ждать? Неслышно сделать два шага вперед, и… Но француз вдруг резко развернулся, и капитан-лейтенант едва успел присесть, пропуская над головой тяжелый кувшин. Как только почувствовал, собака? Наверное, не зря говорят, будто опытный солдат способен ощущать недобрый взгляд. Черт побери, в следующий раз придется глядеть с любовью.

– С-с-волочь, – выдохнул свистящим шепотом Давыдов и, не вставая с колен, ткнул вторым ножом, зажатым в левой руке. И сразу же рванул вперед, чтобы заглушить возможный стон. – Сдохни, тварь!

Неожиданно вскипевшая ярость Дениса Васильевича чуть было не прорвалась наружу злым звериным рычанием. Откуда только и взялось – он подхватил упавшего навзничь француза с удивившей его самого силой и, протащив к стоявшей у окошка бочке, сунул того головой в капусту. Егерь, несмотря на тяжелую рану, энергично сопротивлялся, но через несколько минут дергаться перестал.

– Рене, ты долго еще там? – В подполе потемнело, а склонившаяся над люком физиономия с удивлением произнесла: – Что ты творишь, свинья? Хлещешь прямо из бочки, вместо того чтобы позаботиться о товарищах? Возьми третий кувшин. Господин лейтенант тоже хочет попробовать русского хлебного вина, а то на чердаке пыльно и жарко. Слышишь меня, придурок?

Рене по понятной причине не отвечал, и это привело Луи в бешенство. Недолго думая, он попросту спрыгнул вниз, благо высота ненамного превышала человеческий рост, и решительно схватил приятеля за плечо.

– Ах… – только и успел сказать он, когда нож вошел в спину между третьим и четвертым ребрами.

Час спустя

Пан Пшемоцкий сверлил взглядом привязанного к лавке французского лейтенанта, но сие занятие не мешало внимать рассуждениям капитан-лейтенанта Давыдова. Более того, он слушал командира с большим почтением, так как человек, в рукопашной схватке уничтоживший двоих и пленивший третьего противника, достоин уважения.

Кузьма, устроившийся с винтовкой у окна, интереса к словам Дениса Васильевича не проявлял, но время от времени косился на небрежно брошенный рядом со столом кошелек с вышитым шелком дворянским вензелем. Тощий, по правде сказать, кошелечек, но все же…

– Обратите внимание, пан Сигизмунд, на этот, извиняюсь за выражение, образец офицера так называемой Великой армии Наполеона Бонапарта. Грязен, небрит, голоден, завшивлен… Что еще? Убийца мирного населения. Кузьма, ты же мирное население, не так ли?

– Так оно и есть, ваше благородие, – согласился партизан, наконец-то разобравшийся в правильном титуловании капитан-лейтенанта. – Разве кто-то не верит?

– Он. – Давыдов показал на лейтенанта, изо всех сил пытавшегося выплюнуть сделанный из его же шарфа кляп. – Сомневается мусью.

– Можно я его стукну?

– Мы его еще не допросили.

– А после допроса? – Кузьма вытащил из-за пояса топор и ногтем опробовал остроту заточки. – Ой, а чего это с ним?

Француз замычал, дернулся несколько раз и затих.

– Сомлел, – вздохнул Давыдов и укоризненным тоном произнес: – Ты бы рожу попроще сделал, а то люди пугаются.

– Так не специально же, ваше благородие!

– И тем не менее… Вообще отвернись.

Для приведения пленника в чувство подошел все тот же капустный рассол, так как иных жидкостей в избе попросту не нашлось. Два кувшина, выплеснутых в лицо, и сильные похлопывания по щекам способствовали выведению лейтенанта из беспамятства. А чтобы не заорал, изобретательный пан Сигизмунд предложил надеть французу на голову обыкновенный глиняный горшок – пусть речь станет труднее разобрать, зато хорошо заглушит возможный крик.

Так и сделали. И первое, с чего начал избавленный от кляпа лейтенант, так это с предъявления претензий:

– Вы не имеете права обращаться подобным образом с офицером и дворянином!

На пана Пшемоцкого и Кузьму Петрова, не владеющих, французским языком, эмоциональное высказывание впечатление не произвело, но Денис Давыдов нахмурился:

– Я не вижу перед собой дворянина.

– Но позвольте…

– Не позволю! Благородное сословие во Франции истребили во время этой вашей революции. – Последнее слово Денис Васильевич произнес с нескрываемым отвращением. – Так что учтите: законы Российской империи чрезвычайно строги к самозванцам. Традиции…

– Мои родители успели бежать в Англию.

– Вот как? – воодушевился капитан-лейтенант. – Это же полностью меняет дело! Ну что же вы сразу не уточнили такой важный момент?

– Не успел, – прогудел из-под горшка француз. – Но как это повлияет на мою судьбу?

– Судьбу? О какой судьбе можно говорить, если по указу Его Императорского Величества любой англичанин, вступивший на русскую землю, подлежит незамедлительному повешению? Так что успокойтесь, пытки вам не грозят, а веревка довольно милосердна и не принесет лишних страданий. Мыла только нет, уж извините.

Но что-то в интонациях Дениса Васильевича прозвучало такое, что обнадежило лейтенанта и дало пищу к размышлению и новым вопросам:

– Есть иные варианты?

– Сколько угодно, сударь. Во-первых, мы вас повесим.

– Не подходит.

– Согласен. Во втором случае вы будете расстреляны после допроса с пристрастием как военный преступник. Нет, не перебивайте… Еще я могу отдать вас в руки этого крестьянина.

– А живым остаться нельзя?

– Ну почему же? В жизни есть место не только подвигу, но и чуду. Если расскажете о диспозиции и ближайших планах вашей армии, то кто знает, как оно повернется?

– Все расскажу. Спрашивайте, месье!

Глава 8

И опять дорога. Бескрайняя русская дорога, с которой куда-то исчезли привычные еще пять лет назад глубокие ямы и заполненные жидкой грязью колеи. Гравий поверх толстой песчаной подушки тихонько похрустывает под конскими копытами, и размеренный звук располагает к размышлениям. На этот раз всадников трое – двое чуть впереди, а последний немного приотстал из-за норовистого жеребца, приучаемого плеткой к новому хозяину.

– Вряд ли наш поступок можно назвать благородным, Денис Васильевич. – Пан Пшемоцкий первым нарушил молчание. – Неужели нельзя было взять пленного с собой?

– Знаете, Сигизмунд Каземирович, – ответил Давыдов, – я ведь его не обманул. Ему кто-нибудь обещал жизнь? Нет! Лейтенанту дали надежду на чудо, но оно, увы, не случилось.

– Вы правы, – кивнул поляк. – Но все равно в душе что-то скребет. Будто ежик внутри поселился и постоянно ворочается. Нехорошо…

– Мне тоже, – согласился капитан-лейтенант. – Знаете, даже сон наяву почудился… Видел себя гусарским полковником, и в том сне я приводил в Юхнов бесчисленное множество пленных. Не одновременно, конечно, но часто.

– Странно, – покачал головой Пшемоцкий. – Где мы, а где тот Юхнов?

Денис Васильевич пожал плечами и не ответил. Так и поехали дальше в полном молчании. Каждый в своем молчании.

Кузьма Петров вообще говорил редко, только время от времени материл ведомых в поводу заводных коней, доставшихся в наследство от французских егерей, да поглаживал оцарапанную пулей ногу. Ранение пустяшное, с такой плотностью неприятельского огня при отступлении из деревни могло и серьезней зацепить, если вообще не убить, но довольно болезненное. Но не беда – трофейный гнедой мерин с лихвой окупит все тяготы и лишения службы с новым командиром, как прошедшие, так и будущие. А они грядут, тут к бабке не ходи… Но выгодно же! Кошелек с восемью двойными наполеондорами грел душу, а ведь это только начало! К концу войны можно на собственную маслобойку заработать, а то и паровую мельницу в Смоленске поставить. Или одно другому не помешает?

Пан Сигизмунд пребывал в молчании совсем по иной причине. Нет, он более не переживал об убитом французском лейтенанте – Денис Васильевич все объяснил, а смерть от удара ножом в сердце достаточно благородна… Вот если бы горло перерезал, как барану! Но, хвала Иисусу Сладчайшему, русский офицер повел себя на редкость благопристойно, и претензий к нему нет. Другая мысль угнетала отважного потомка герба Радом. Даже не угнетала – вводила в полное уныние.

Умом и рассудком он понимал, что воевать втроем против многочисленного противника – попросту глупость, но поколения благородных предков смотрели с небес укоризненно на отступившего перед опасностью потомка. Душа болела и плакала, разве что кровью не обливалась. Даже брошенные капитан-лейтенантом гранаты не успокаивали – много ли толку от тех гранат? Ну, человек пять-шесть побили, и это в лучшем случае. И троих, выскочивших на звук взрывов, взяли на сабли. Но Давыдов еще и ругался, что не получилось уйти тихо. Странный он какой-то.

Сам же Денис Васильевич обдумывал полученные от пленного сведения, которые, честно сказать, вовсе не понравились. Этот батальон егерей, засевший в деревне, на самом деле представлял собой два эскадрона из дивизии генерала Келлермана и получил задачу расчистить путь отступающей французской армии. Подобных отрядов послано множество, и главной их целью являлось уничтожение мешающих снабжению партизан. И в засаде-то затаились в ожидании отдельной роты капитана Завадского, о чьем выдвижении в район Малых Вишенок сообщила разведка.

– Определенно с Петра Львовича нужно будет истребовать дюжину цимлянского! – произнес вслух Давыдов и оглянулся на дым далекого пожара. – Мы же его предупредили. Не так ли?

– Вы о чем, Денис Васильевич?

– Да я так, о своем.

– Не скажите, – не согласился пан Сигизмунд. – Дело защиты Отечества есть задача общая, и лишать боевых товарищей права на обсуждение оной… Это просто возмутительно!

Капитан-лейтенант, не ожидавший от поляка проявлений великодержавного патриотизма, не сразу нашелся с ответом, настолько глубоко оказалось его изумление. Нет, определенно мир сходит с ума и незыблемые доселе постулаты предстают ложными и ошибочными.

– Что вы подразумеваете под патриотизмом, Сигизмунд Каземирович?

– То же самое, что и вы. Знаете, Денис Васильевич, с некоторых пор я считаю неправильным высказывание Цезаря о том, будто бы лучше быть первым в деревне, чем вторым в Риме.

– Вот как?

– Да-да, и не спорьте. В этой фразе глупое позерство, и не более того. Скажу даже – там некая игра на публику. Не зря же Наполеон когда-то просился в русскую службу.

– Ему отказали от майорского чина.

– Вот видите! – воодушевился пан Пшемоцкий. – И он нашел утешение, лишь став императором Франции. Если майорские эполеты равны короне…

Такой ход мысли изрядно удивил Дениса Давыдова. Нет, конечно же, честолюбие поляков давно вошло в поговорку… Впрочем, почему бы и нет? Вот только пока не стоит загадывать на будущее – еще неизвестно решение трибунала по делу о чрезмерно больших потерях шляхетского ополчения, а без оглашения приговора любые планы не имеют смысла. И, кстати, сам суд откладывается на неопределенное время.

Да, так уж получилось, что вместо Смоленска пришлось повернуть в обратную сторону. Генерал-майора Тучкова необходимо незамедлительно известить о намерениях Бонапарта совершить отступление, а кроме них троих это сделать попросту некому. Дорога дальняя, и хоть один да сможет добраться до штаба дивизии. Хотелось бы, конечно, обойтись без неприятностей, но война редко интересуется мнением и желаниями солдата. Делай что должно, и будь что будет[19]!

Неделю спустя. Где-то под Минском

В сам город решено было не заезжать, так как, по слухам и результатам допросов попадавшихся по дороге французских солдат, в Минске стоял крупный гарнизон. Даже пан Пшемоцкий не стал возражать и выказывать ненужную храбрость и благоразумно согласился взять южнее. Даже для виду не стал сопротивляться, видимо, окончательно обрусел. Случается же такое на свете, да?

Не доходя до Пуховичей, остановились на привал. Не то чтобы сами сильно устали, но ведь лошади не железные, и им, в отличие от людей, нужно давать роздых. Кузьма Петров, добровольно принявший на себя обязанности командирского денщика, развел костер на берегу не отмеченной на картах речушки и отправился к воде с удочками. Рыба – не самая лучшая замена мясу, но уже несколько дней приходилось рассчитывать лишь на подножный корм, перебиваясь ухой и жаренными с картошкой белыми грибами, благо последние по осеннему времени находились в немереных количествах. Удивительно было, кстати, обнаружить под Минском громадные поля с редким для России земляным яблоком. Сей заморский овощ с большим трудом приживался в центральных губерниях, а тут на тебе… Земледельцы-энтузиасты!

Но как же вкусно ее кушать, когда прутиком выкатишь горячую из углей, разломишь хрустящую корочку, пачкая пальцы, посыплешь крупной серой солью… Или почищенную отварить в котелке, а потом заправить мелко порезанным салом и растолочь. Жалко вот, что гранаты кончились, а то были весьма удобны для приготовления этого блюда. Говорят, будто сам государь-император Павел Петрович подобную кулинарию одобряет. Особенно с соловецкой селедкой, солеными рыжиками и под хлебную слезу тройной очистки. Самый что ни на есть русский продукт – ни с коньяком, ни с винами такого чудесного сочетания не дает, исключительно с водкой. А здесь люди нутром это чуют, что ли?

– Дым от костра не привлечет внимание незваных гостей? – забеспокоился Пшемоцкий. – Дрова сырые…

– Если только на запах еды сбегутся, – немного легкомысленно ответил Давыдов. – Или жалко будет делиться?

– Мне? – Пан Сигизмунд изобразил ненатуральное удивление. – Для французов я не пожалею самого дорогого, что у меня осталось.

– Самогону?

– Пороха и пуль! – Шляхтич погладил лежавшую на коленях кулибинку и заинтересованно спросил: – А разве у нас осталось чего-нибудь… ну, вы понимаете?

– Представления не имею, это нужно у Кузьмы спрашивать.

Пшемоцкий улыбнулся: за время пути бывший крестьянин, а ныне «вольнонаемный народный мститель», как окрестил его Денис Васильевич, проявил удивительный талант в снабжении маленького отряда съестными припасами. Природная склонность тому причиной или наследственный разбойных нюх, но в покинутых жителями деревнях и селах партизан всегда находил выпивку и закуску. Пусть не ахти какие разносолы, но сало в его заплечном мешке не переводилось, а позабытая спешащими хозяевами горилка отыскивалась, даже будучи закопанной в землю. Полезное в походе свойство, что ни говорите.

– Не буду отвлекать нашего кормильца от рыбалки, – решил пан Сигизмунд и поудобнее устроился у костра. – Думаю, что русский народ в неизбывной доброте своей не обойдет чаркой сирого польского шляхтича. Хотя… какого там, к чертям, польского!

– В каком смысле? – удивился Денис Васильевич.

– В прямом. – Пшемоцкий нервно дернул щекой. – Мой батюшка умер за полтора года до моего рождения… да… И ходили упорные слухи, что появлению на свет божий наследника славного рода поспособствовал некий униатский священник, холера ему в бок.

– А вы не пытались найти его и поговорить?

– Пытался. – Пан Сигизмунд горько вздохнул. – После того как мы стали подданными российской короны, отец Андрей принял православие и получил приход где-то на Волыни, а предполагаемая родня даже на порог не пускает. Скверные люди эти Достоевские.

– Кто, простите?

– Достоевские, – повторил Пшемоцкий. – Голодранцы, холера им в бок.

– Подождите-подождите… – Капитан-лейтенант глубоко задумался. – Сейчас вспомню… Нет, забыл! Хотя… Если не ошибаюсь, то это потомки бежавшего в Литву Василия Ртищева? Да, точно, так и есть!

– Предательское семя.

– Нет, вы неправы, Сигизмунд Каземирович. Литва тогда была вполне русским и православным государством, так что не стоит говорить о предательстве.

– Да?

– Совершенно верно. И вы, как я понял, являете собой пусть и побочную, но все же прямую ветвь старинного дворянского рода.

– Русского рода?

– Ну не китайского же?

Теперь уже пан Сигизмунд впал в задумчивость. На лице его явно читалась борьба, ведомая с самым серьезным противником – с самим собой. После длительного молчания он наконец-то принял решение, о коем сообщил во весь голос:

– Ненавижу поляков, пся крев! Представляете, Денис Васильевич, они почти тридцать лет прельщали мою православную душу ложными посулами, и лишь кровь истинного сына Отечества нашего… Кстати, а вы согласитесь стать моим крестным отцом?

Забегая чуть вперед

Документ

«Рассмотрев прошение Красной гвардии старшего сержанта Сергея Андреевича Ртищева о восстановлении в дворянстве Российском, не находим к тому препятствий.

Сов. мин. Российской империи, 1808 года, января 5-го числа».

Резолюция рукой Его Императорского Величества:

«Не возражаю.

Павел».

Документ

«Дело в отношении шляхтича Гродненской губернии Сигизмунда Каземировича Пшемоцкого прекратить в связи с отсутствием оного в числе подданных Российской империи.

Министр В.Д. Платов М. И.

Министр Г.Б. Бенкендорф А. Х.».

– Ваше благородие, – вернувшийся с рыбалки Кузьма притащил десятка три крупных сорожек на кукане, но, несмотря на приличный улов, выглядел встревоженным, – Денис Васильевич, стрельба с северу слышна.

Новый Устав допускал в военное время называть офицеров по имени-отчеству, но партизан позволил себе такое в первый раз. Напугался неведомой опасности или, наоборот, становится полноценным солдатом? И какая еще, к черту, стрельба?

– Не слышу.

– И я тоже, – подтвердил Пшемоцкий. – Уж не пьян ли ты?

– Без командиров пить грешно и неприлично, – оскорбился Кузьма. – Да вы сами послушайте.

– Будешь мне тут сказки рассказывать, – проворчал Давыдов и жестом остановил собирающегося что-то сказать Пшемоцкого: – Подождите, Сигизмунд Каземирович…

Да, партизан оказался прав – откуда-то с севера доносилась частая ружейная стрельба. На самом пределе слышимости, потому неудивительно, что за разговором на нее попросту не обратили внимания. Бумкает где-то потихоньку… Может, это у лошадей животы пучит?

– Пропал обед. – Сигизмунд Каземирович, просивший больше никогда не называть его паном, посмотрел на рыбу, плюнул в костер и ударил кулаком о ладонь. – Надо спешить. Вдруг это кто-то из наших воюет?

– А мы сунемся и все планы порушим, – усмехнулся капитан-лейтенант. – Стоит ли мешать проведению операции?

– А мы не помешаем, ваше благородие, – вмешался Кузьма. – Выручим. Кулибинок-то совсем не слышно, только французы палят. У наших голос басовитый, а те как моськи лают.

– Точно говорю – на помощь спешить надо, – оживился бывший поляк. – А винтовок не слыхать, потому что патроны кончились.

– Тогда седлаем, – решил Давыдов. – Бей их в песи, круши в хузары!

– Точно! – Пшемоцкий покосился на командирского денщика и заржал во весь голос: – Покажем супостату кузькину матку бозку!

К месту побоища не успели совсем чуть-чуть. Или успели вовремя, если посмотреть на ситуацию с другой стороны: маленький отряд из трех человек вылетел на место разыгравшейся трагедии в самый последний момент, и Денис Васильевич с ходу стоптал конем солдата в синем мундире, попытавшегося поднять ружье. Немного приотставшему Пшемоцкому повезло больше, и сейчас он крутился в седле, схватившись одновременно с двумя французскими гусарами. Но Кузьма не одобрил развлечения Сигизмунда Каземировича и несколькими выстрелами лишил того соперников.

– Что творишь, мерзавец? – оставшийся без соперников Пшемоцкий зло оскалился и поднял коня на дыбы. – Да я тебя сейчас…

– А ну прекратить! – Давыдов погрозил бывшему шляхтичу кулаком, спешился и склонился над сбитым с ног французом. – Смотрите-ка, вроде бы живой.

– Добейте!

– Экий вы кровожадный, – усмехнулся капитан-лейтенант. – Что за манеры, Сигизмунд Каземирович?

В это время пленник открыл глаза и закашлялся. Струйка крови из уголка рта пробежала по многодневной щетине.

– Не жилец, сломанные ребра все унутрях проткнули, – заключил Кузьма и вернулся к увлекательному занятию, заключавшемуся в потрошении солдатских ранцев. – Может, и вправду добить? Не дело, когда христианская душа мучается.

– Не умничай! Воды ему дай.

– А разве можно?

– Ему уже все можно.

Петров немного поворчал, стараясь, чтобы командир этого не услышал, и протянул вместительную флягу. Судя по запаху, совсем не с водой. Но живительная влага помогла, и француз заговорил.

Его рассказ удивил Дениса Васильевича. Выяснилось, что ни партизаны, ни русская регулярная армия не являлись целью батальона наполеоновской гвардии. Наоборот, они атаковали своих собратьев по оружию, если так можно выразиться, с одной-единственной целью – добыть пропитание. Оголодавшие «старые ворчуны» положили глаз на гусарских лошадей, но справедливое требование пустить десяток-другой на жаркое встретило непонимание, результатом чего стала ожесточенная битва с печальным исходом для обеих противоборствующих сторон. Гвардейцы неплохо держались против кавалерии, разменивая жизнь на жизнь, а уцелевшие…

Тут француз прервал повествование и улыбнулся через силу:

– Я рад, что умираю от руки русского офицера, месье.

– Конские копыта не слишком-то похожи на мои руки, – возразил Давыдов.

– Знаю… Но вы же не откажете в милосердии?

Проявлять милосердие не пришлось, наполеоновский гвардеец умер сам во время сильного приступа кашля. Капитан-лейтенант закрыл покойнику глаза и окликнул денщика:

– Кузьма, похоронить нужно.

– Всех? – охнул партизан и обвел взглядом поле: – Да их тут тысячи три, ваше благородие.

– Нет, только этого.

– А зачем?

– Так нужно.

Если Кузьма и не удовлетворился столь кратким объяснением, то виду не подал. Начальство для того и создано умным, чтобы глупостями вырабатывать у подчиненных привычку к выполнению приказов беспрекословно, точно и в срок. А далее солдат уже действует, не рассуждая и не сомневаясь. Вроде бы такая метода называется тренировкой? Или дрессировкой, что очень похоже.

Пшемоцкий же в задумчивости ходил по полю боя, подмечая о многом говорящие мелочи. Не ахти какой богатый опыт, но все же он позволяет увидеть болезненную худобу мертвых солдат, торчащие ребра давно не знавших овса лошадей, рваные мундиры, стоптанные сапоги с дырявыми подошвами. Сердце бывшего поляка кольнуло чувством неведомой доселе жалости… Неужели у всех этих людей на роду было написано явиться сюда и умереть? За что такая страшная судьба? Чем ее прогневал вот тот гусар с юношеским пушком на изуродованном штыковым ударом лице?

– Привыкаете к масштабам? – Капитан-лейтенант подошел неслышно, и Пшемоцкий вздрогнул от внезапно прозвучавшего вопроса. – Наши налеты на обозы не имели такого размаха, а тут целое батальное полотно.

– Дико и страшно… – Сигизмунд Каземирович обернулся к Давыдову, ожидая от того если не поддержки, то хотя бы понимания.

– А меня сей вид радует.

– Труп врага всегда хорошо пахнет?

– Не нужно высоких слов и древних цитат. Римляне ничего не понимали в защите Отечества, являясь по сути своей агрессивным государством, и нюхали совсем другие трупы. Здесь более подходят слова князя Александра Невского.

– Может быть, – не стал спорить Пшемоцкий. – Но они же воевали друг с другом! Я не римлян имею в виду. Это трагическая ошибка!

– Скорее тут блестящая стратегия князя Кутузова. Нанесение потерь вражеской армии без соприкосновения с ней есть высшая мудрость полководца. Погодите, к зиме еще людоедство увидим. Так что рекомендую больше не пробовать трофейную колбасу, а то мало ли чего…

– Вы так спокойно об этом говорите?

– А почему я должен беспокоиться? И бросьте шляхетские привычки, Сигизмунд Каземирович, они русскому человеку не к лицу. Наша задача состоит вовсе не в победе над противником…

– А в чем же?

– В его уничтожении. Как говорится, почувствуйте разницу.

– Но разве это благородно?

– Что может быть благороднее защиты Родины?

– Иезуитством попахивает…

– Патриотизм, Сигизмунд Каземирович, исключительно он один. И малая толика прагматизма, куда уж без него.

Глава 9

Капитан Иван Лопухин погрозил кулаком каркающим над головой воронам, но более решительных действий против них предпринимать не стал. Черные бестии со вчерашнего дня кружат огромной стаей, и совершенно не хочется повторить подвиг младшего сержанта Воейкова, давеча решившего спугнуть птиц пистолетным выстрелом. Бабахнул и тут же был подвергнут жесточайшей бомбардировке. Печальный итог…

– А скажи мне, друг Теодор… – Начальник штаба батальона забрал у командира лопату, которой тот орудовал с ловкостью, указывающей на многолетнюю привычку. – Вот скажи мне, Федя, не слишком ли мало одной нашей дивизии против всей наполеоновой армии?

– Да сколько той армии осталось? – легкомысленно отмахнулся майор Толстой и достал из кармана трубку. – И потом, Ваня, твой бледный вид решительно нарушает всякую маскировку.

– На себя посмотри, красавчик, – нервно рассмеялся Лопухин, вгрызаясь лопатой в мягкий песчаный грунт. – Давно руки перестали дрожать?

Вообще рытье окопов является верным средством для устранения последствий неумеренных возлияний, и господа офицеры, страдающие от вышеупомянутых последствий, принимали участие в общих работах в лечебных целях, но исключительно добровольно. Генерал-майор Тучков, вчера поздравивший друзей с новыми чинами, предлагал день отпуска, но, по здравому размышлению, оба от оного отказались. Денис Васильевич Давыдов привез неутешительные известия, подтвердившиеся данными разведки и донесением, присланным с воздушным шаром из Ставки светлейшего князя Кутузова, потому отдых сейчас подобен промедлению. А то и самой смерти.

– Копай, чего уж там…

Красногвардейская дивизия, спешно собранная в единый кулак, готовилась встречать неприятеля неподалеку от Минска, перекрыв единственную удобную для отступления дорогу. В том, что Бонапарт пойдет именно здесь, сомнений нет, так как участь шведского короля, избравшего путь через Полтаву, Наполеона не прельщает. Там, с юга, из-за припятских болот показывает внушительный кулак армия генерала Барклая, собранная как раз для такого случая. Французы наверняка предпочтут привычного противника сомнительному удовольствию войны с дикими ордами калмыков, башгирдов, якутов и более цивилизованных, но очень страшных казаков. Последние, правда, есть и у Кутузова, но в меньших количествах, что внушало супостату определенные надежды…

– А почто мы не на опушке леса окапываемся? – Лопухин вытер пот рукавом и с кряхтением распрямился. – Оттуда в случае чего и смыться можно.

– Там тоже будем, – успокоил товарища Федор Иванович. – Шестая линия обороны как раз там и пройдет.

– Какая? – удивился капитан.

Толстой выпустил клубы сизого дыма и глубокомысленно заметил:

– Что ни говори, а виргинский табак куда как лучше турецкого. У того и крепости настоящей нет, да и вообще…

– Зубы-то мне не заговаривай.

– А вот не нужно спать на Военном совете.

– Ты тоже спал, – парировал Иван.

– Дремал, – нехотя согласился Толстой. – Только я потом у Миши Нечихаева тетрадь с записями взял.

– И что в ней?

– План нашей победы.

– Вот как?

– Сомневаешься?

– В победе? Нет, в ней не сомневаюсь. А вот в твоей способности разобрать Мишкин почерк – очень даже.

– Не дерзи командиру, герр Иоганн. И пошевеливайся, скоро бревна привезут.

Красногвардейцы готовились к обороне основательно. Давно уже никого не удивляло требование императора избегать встречных сражений в чистом поле и при возможности зарываться в землю, так что лопата в вооружении солдата занимала почетное место наравне с винтовкой. Закапываться – тактика известная, еще римляне окружали себя рвами и валами, так что она не вызывала отторжения даже у старых, начинавших службу при Екатерине вояк.

Лейтенанту Нечихаеву проще – прежние порядки он застал самым краешком и рытье окопов полагал чем-то само собой разумеющимся. Правда, гусарские полки готовили для другой войны, делая упор на диверсиях во вражеских тылах, уничтожении штабов, захвате и удержании переправ, но и обороне уделялось немало времени. Немногим меньше, чем минному делу.

– Что вы думаете об это позиции, Денис Васильевич? – Мишка с некоторой долей сомнения осматривал небольшой пригорок, при общей гладкости местности позволяющий хорошо видеть первую линию окопов. – Подойдет сия точка?

– Непременно, Михаил Касьянович, – отозвался Давыдов, в отличие от большинства офицеров, оставшийся в звании капитан-лейтенанта. – Как раз на пределе дальности наших винтовок, а для артиллерии вполне подходящая дистанция.

– Тогда работаем. – Нечихаев соскочил с коня и махнул рукой ожидающим в отдалении казакам: – Соломоныч, давай сюда!

Заскрипели несмазанные оси крестьянской телеги, груженной грубо сколоченными ящиками, и лейтенант поморщился. Пожалели дегтя, черти бородатые! Оно, конечно, понятно – развалюха одноразовая и к вечеру сгодится разве что на костер. Но до чего же противный звук!

– Где ставить, ваше благородие?

– Займетесь разметкой, Денис Васильевич?

Капитан-лейтенант кивнул, указал ближайшему казаку на охапку заостренных колышков, сам взял большой деревянный молоток и отправился указывать места закладки фугасов. Самое командирское занятие, тем более кому, как не флотскому офицеру, на корабле ночующему чуть ли не в обнимку с пушкой, разбираться в артиллерии? Ну не то чтобы всеобъемлющие знания, но нет в дивизии иных специалистов. Рассчитать зону поражения при ракетном залпе? Вот тут любой сержант справится, но предположить, где французы могут расставить свои орудия… Следовательно, Денису Васильевичу и карты в руки.

А Нечихаев занялся минами. Несколько человек копали ямки, а сам лейтенант осторожно укладывал в них ящики, вставлял запал и засыпал взрывное устройство, оставляя снаружи торчащие металлические усики, возвышающиеся над землей на пару вершков. Жалко только, порох дрянной, трофейный, но, даст бог, его силы хватит для отправления в короткий полет разнообразного каменного и железного хлама, в избытке присутствующего в фугасе. А там, где колышки повязаны белой ленточкой, можно не жадничать – малую толику «чертова зелья» производства заводов княгини Лопухиной удалось выпросить у запасливого Александра Никитича Сеславина, и в сих местах наполеоновых пушкарей будут ожидать особо неприятные сюрпризы. Впрочем, им никто и не обещал выстланных красными коврами и розовыми лепестками дорог. Как однажды выразился государь Павел Петрович: «В России жестко стелят, а спать еще жестче».

– Михаил Касьянович, вы не могли бы отвлечься на некоторое время? – Отец Станислав стоял у крайнего колышка, не решаясь ступить на размеченный под минное поле участок, и всем видом своим выражал крайнее отчаяние. – Извините, что помешал, но обстоятельства таковы, что без вашего вмешательства никак не разрешить. Понимаете, в чем дело…

– Подождите, святой отец! – Мишка обернулся к казачьему уряднику: – Справишься без меня, Абрам Соломонович?

– Да не впервой же. – Тот перекрестился двумя перстами и еще раз заверил: – Не извольте сомневаться, в лучшем виде сделаем.

– Буду надеяться. – Нечихаев отряхнул с колен приставшую пожухлую траву и поспешил к ксендзу.

Надо заметить, что католический священник в данный момент более напоминал сторожа хлебных складов где-нибудь в Тамбове или Воронеже, чем лицо духовного звания. Ранние заморозки заставили его надеть овчинный полушубок и меховую шапку, а висевший на плече старинный мушкет придавал картине дополнительную достоверность. Разве что небольшой медный образок, пришитый вместо кокарды, нарушал гармонию, а без него – вылитый русский мужик.

– Слушаю вас, пан Станислав. И здравствуйте.

– И вам здравствовать, господин лейтенант. – Ксендз замолчал, немного помялся и решительно перешел к делу: – Видите ли, Михаил Касьянович, я столкнулся с некоторыми трудностями, разрешить которые самостоятельно никак не могу.

– Да? И каковы же они?

– Ко мне обратились с просьбой о проведении молебна, и так как батальонный священник отец Михаил находится на излечении после ранения…

– Такие вопросы находятся в ведении вышестоящего командования, пан Станислав, – перебил Нечихаев. – Обратитесь по команде.

– К кому? Наш отряд является самостоятельной войсковой единицей, а Денис Васильевич, как его командир, еще вчера ответил, что не намерен влезать в межконфессиональные… хм… дальше он сказал совсем грубо.

– При чем здесь эти… межконфессиональные?

– Так я же католик!

– Давно? Ах да, извините.

– Вот! – Ксендз поднял указательный палец как доказательство неизвестно чего. – Но люди перед решительной битвой желают исповедаться и причаститься, так что отказывать им в этом – большой грех.

– Определением степени греховности занимается Священный Синод, пан Станислав, а у нас регулярная армия. Вы хоть и состоите в ополчении, но, в соответствии с приказом светлейшего князя фельдмаршала Кутузова…

– Так точно, господин лейтенант, здесь армия! Потому соблаговолите принять рапорт.

– Что это? – Нечихаев с подозрением взглянул на сложенный вчетверо лист бумаги.

– Прошение о зачислении на вакантную должность отрядного священника и обязательство проводить богослужения по православному обряду установленного образца.

– Даже так? – Мишка забрал бумагу, развернул и пробежал взглядом по выписанным каллиграфическим почерком строчкам. – Простите, а что обозначают слова «а также муллой из расчета одной пятой оклада денежного содержания»?

– Так ведь у нас четверо гусар татарского происхождения, господин лейтенант. Как можно оставить их без Божьего слова?

– Вы владеете арабским?

– Зачем? Ведь они, слава Господу, русские татары, а не турецкие, значит, могут молиться по-русски.

– Интересный подход к делу, пан Станислав. Иезуиты просто обзавидуются.

– Мнение этих завистников меня не интересует. Так подпишете рапорт, Михаил Касьянович?

– Под вашу личную ответственность. И сразу после принятия православия непосредственно вами.

– Разумеется, господин лейтенант, разумеется… Разрешите приступить к выполнению обязанностей?

– Идите! – Мишка улыбнулся, когда ксендз четко повернулся через левое плечо и звякнул шпорами на великоватых, видимо, снятых с француза сапогах.

Удивительные люди эти поляки! Каждый в отдельности – милейший и толковый человек, храбрый вояка, а как народ вообще – сволочь на сволочи. Парадокс…

Утро следующего дня

До похода в эту дикую Россию полковник Жак Ашиль Леруа считал себя удачливым человеком. Не каждому удается за столь короткое время пробиться из самых низов, превратившись из ученика парижского цирюльника в офицера гвардии, отмеченного благосклонностью великого императора всех французов. Впрочем, и после фортуна не обделила вниманием своего баловня, чему подтверждением служит полк, отданный под его начало. Неплохая карьера в двадцать семь лет! Правда, прежний командир, сожженный местными пейзанами вместе с домом, где остановился на ночлег, был еще моложе.

Да, удача никуда не ушла. Но боится приближаться, ходит где-то стороной, опасаясь русских партизан, и более не приносит подарков. Сколько в строю солдат, совсем недавно бросивших к ногам прекрасной Франции почти всю Европу? Не больше восьми сотен, и это в лучшем случае. Каждую ночь пять-шесть человек умирают от болезней, и не иначе как Божественное вмешательство удерживает ропщущих гвардейцев от бунта. Или осознание того, что поодиночке точно не выжить – летучие отряды преследуют отступающую Великую Армию, и горе отставшим!

Разве так воюют, господа? Эти дикари отказываются соблюдать правила и приличия цивилизованной войны – добивают раненых и вешают офицеров… разумеется, не своих. Ночью в костер запросто может упасть брошенная из темноты граната, а в светлое время по походным колоннам то и дело стреляют одиночные разбойники, что при меткости и дальнобойности русского оружия наносит значительный ущерб.

Гвардия меньше всех страдает от лишений – она окружена заботой и повышенным вниманием великого императора. Даже съестные припасы поставляются в первую очередь. И пусть это конина, благо перевод Польского корпуса Понятовского из кавалерии в пехоту позволил забить на мясо лишних лошадей, но все равно еда. В других полках тяжелее – по слухам, среди саксонцев и баварцев появились случаи людоедства, за что командиры этих частей осуждены и расстреляны. А что же начнется зимой?

Русские во всем виноваты! Их трусость не позволяет решить дело одним генеральным сражением. Разве можно уклоняться от битвы? Это же неблагородно, господа! За четыре месяца войны не случилось ни одного правильного боя даже с арьергардом Кутузова. Дикари жгли за собой мосты, устраивали минные ловушки в удобных для наведения переправы местах. Огрызались ракетными залпами… Негодяи!

А сейчас препятствуют возвращению на зимние квартиры. Как хочется снова оказаться в Польше! Та страна в незапамятные времена испытала благотворное французское влияние, не зря же один из Валуа был их королем, а народец хоть и немногим отличается от зверей, но послушен и угодлив. Гордые шляхтичи почитают за честь знакомство с гвардейским офицером, а их прекрасные жены и дочери готовы согреть постель за сущую безделицу. Да, польские женщины чрезвычайно дешевы…

Громкий взрыв, раздавшийся в голове колонны, заставил полковника вздрогнуть и оторваться от мечтаний. Он пришпорил коня и поспешил к месту происшествия. Одна из немногих оставшихся привилегий – передвигаться верхом, когда подчиненные идут на своих двоих.

Воронка от сработавшего на дороге заряда не произвела впечатления, кивером можно накрыть, но последствия… Человек пятнадцать насмерть и еще несколько посечены осколками так, что полковой лекарь, успевший прибыть раньше командира, стоит с бледным видом и разводит руками. Да тут и так ясно – с ранами в животе или оторванными ногами долго не живут.

– Что случилось?

Ответить на вопрос смог только пожилой капрал, зажимающий ладонью рассеченную щеку:

– Бревно лежало, господин полковник, вот наш командир и приказал…

– Где он?

– Там! – Гвардеец указал в сторону убитых. – Его первым и… Все собственным примером показывал.

– А нужно было головой думать, – рассердился Леруа. – За полчаса перед нами здесь прошли неаполитанцы, так откуда могло взяться бревно?

– Эти обезьяны могли с собой нести, – возразил капрал. – Где-нибудь украли, а как сил не хватило, так и бросили.

– И столько времени таскали?

– Там же воры все до единого, господин полковник, они что угодно утащат.

– Свиньи!

– Так точно, господин полковник! Разрешите похоронить мертвых?

– Нет! – Леруа отвел взгляд. – Мы и так не успеваем.

Тремя часами позже

– Успеем пообедать до отхода на позиции, Михаил Касьянович?

– Почему бы нет? – Мишка Нечихаев достал из кармана часы на тонкой стальной цепочке и щелкнул крышкой. – Война войной, а обед по распорядку. Полевая кухня будет с минуты на минуту. Собственно, не она ли вон там едет?

Действительно, запряженное невозмутимым мерином по кличке Эгалитэ, дымящее на ходу сооружение показалось на опушке, а повар в белом колпаке и фартуке поверх полушубка приветственно махал здоровенным черпаком. И чему радуется, болван? Неужели в этот раз получилось не пересолить и надеется избежать мордобития?

Бывший предводитель шляхетского ополчения пан Сигизмунд Пшемоцкий, ныне носящий имя Сергея Андреевича Ртищева, ожидал прибытия кашеваров с куда большим, чем у Нечихаева, нетерпением. Он до сих пор не мог привыкнуть к количеству полагающейся русскому солдату пищи и не понимал некоторых претензий к ее качеству. Зажрались господа гусары и казаки, ей-богу. Не приходилось им в Велик День разговляться куском черствого хлеба, запивая его прокисшим еще перед Рождеством домашним пивом. Да половина вольной шляхты душу заложит за фунт мяса в неделю, а эти морду от лосятины воротят. Свинина, видите ли, нежнее… А курицу, спасенную от естественной смерти путем отрубания головы, не пробовали? Да на семью из двенадцати человек?

Тем временем кухня благополучно миновала линии окопов по оставленному проходу и, брякая какими-то железками, подкатила к палатке командира отряда.

– Ваше благородие, извольте снять пробу! – прокричал повар.

– Чего разорался? – Денис Давыдов появился совсем с другой стороны и выглядел раздраженным. Толстая папка в руках объясняла состояние капитан-лейтенанта – он от всей души ненавидел бумажную работу, делая исключение лишь при написании стихов. – Михаил Касьянович, возьмете на себя сию почетную обязанность?

– Не откажусь. – Нечихаев вытащил из-за голенища простую деревянную ложку. И обратился к бывшему поляку: – Составите компанию, Сергей Андреевич?

Кормили сегодня неплохо. Густые щи из свежей капусты с лосятиной (а нечего было сохатому на минное поле забредать), пшенная каша с ней же и свиными шкварками, а в довершение всего – чай с медом и в придачу к нему кус ржаного хлеба с салом и черничным вареньем. Последнее блюдо показалось странным, но отменный аппетит лейтенанта Нечихаева убедил младшего сержанта Ртищева в обратном.

– Европа живет впроголодь от своей ленивости, – глубокомысленно заметил Мишка, приканчивая добавку.

– На чем же основаны ваши выводы, Михаил Касьянович?

– После хорошей еды всегда в сон клонит, так?

– Так.

– Вот они и боятся, что народец ихний вместо работы в спячку завалится. Экономия опять же…

– А у нас?

– А у нас спать некогда, иначе самих сожрут. Ну что, готовы к ратным подвигам?

– Котелок бы помыть.

– Оставьте. Живы останемся, так опосля и приведем посуду в должный порядок, а если нет… Зачем тогда сейчас утруждаться? Скоро в бой, а мы уставши! Непорядок.

– Интересная мысль.

– Привыкайте. Вы же неделю как русский человек, Сергей Андреевич, так что пора.

– Так-то оно так, – хмыкнул бывший поляк и аккуратно протер котелок корочкой хлеба, которую потом отправил в рот. – Но вы неправы, Михаил Касьянович.

– В чем?

– Звание русского человека для меня вовсе не означает возможность прикрыть им собственное свинство. А стоит дать себе небольшую поблажку… Как дорога в десять тысяч верст начинается с маленького шага, так и путь к чистоте душевной лежит через чистоту телесную. Ну, или можно начать с чистоты котелка.

Ошарашенный столь глубокими рассуждениями, Нечихаев лишь помотал головой, отгоняя видение светящегося нимба над одухотворенным челом недавнего польского шляхтича, и, не вступая в полемику, поспешил скрыться в командирской палатке. Что там за бумаги принес Денис Васильевич?

– Вот, Миша, полюбуйся, какой подарок прислали нам из Ставки главнокомандующего! – Давыдов бросил папку на походный столик. – Умнее ничего не придумали.

– Что там, Денис?

Наедине они давно перешли на «ты»: в военное время разница в возрасте сглаживается, и образованные люди отбрасывают излишние условности. Это в купеческой или мещанской среде царит атмосфера чопорности и искусственной вежливости, вызванная стремлением подражать так называемым светским манерам, а у боевых офицеров все проще.

– Прислали портреты французских военачальников, которых желательно взять в плен.

– Живыми?

– Разумеется. Какой же из покойника пленник?

– А зачем? – Мишка взял за уголок листок с изображением украшенного роскошными бакенбардами генерала. – Французом больше, французом меньше… Пуля – дура, и она не выбирает, кого продырявить.

– Распоряжение государя императора, – пояснил Денис Васильевич. – Не все заслуживают быстрой и милосердной смерти, и кое-кому предстоит ответить за совершенные преступления.

– Какие?

– Развязывание войны, например, или… – Далее Давыдов прочитал по бумажке: – «Нанесение ущерба экономике и сельскому хозяйству, осуществленное группой лиц по предварительному сговору с привлечением вооруженной силы».

– Тут вышка светит! – подхваченное от светлейшего князя Кутузова выражение пришлось как нельзя кстати.

– Это точно, – кивнул капитан-лейтенант. – Ну что, пойдем немного повоюем?

– Можно и много.

– Тут уж как получится. Строй людей, Миша.

Глава 10

Первыми появились неаполитанцы. Удивительно даже, что Наполеон решился поставить их в авангард: робкие и незаметные в бою жители италийской земли ранее использовались в качестве вспомогательных войск, и никому доселе не приходило в голову рассматривать бедолаг как реальную силу. Видимо, ими сознательно жертвуют, дабы попробовать на прочность русскую оборону. Но вот так, одним мановением руки, вычеркнуть из жизни несколько полков? Уму непостижимо…

Партизан Дениса Давыдова отделяла от неприятеля река, достаточно широкая и глубокая, чтобы избежать ответной атаки, но позволяющая вести прицельную стрельбу.

Лейтенант Нечихаев поудобнее пристроил винтовку на брошенном наземь вещевом мешке и повернулся к лежащему поодаль командиру:

– Этих пропустим?

– А смысл?

– Не вояки. – Мишка фыркнул. – А так хоть перед гвардейскими позициями толкучку создадут, у французов под ногами будут путаться, паника опять же… А мы патроны побережем.

Пока капитан-лейтенант размышлял над предложением, судьба распорядилась по-своему. С левого фланга, где залегли остатки польского ополчения, грянул дружный залп двух с половиной десятков ружей. Вооруженные старыми гладкоствольными мушкетами, преимущественно трофейного происхождения, шляхтичи развили невиданную скорострельность, за минуту сделав не менее шести залпов. Дисциплина с трудом приживалась в их испорченном вольностями сознании, но кое-какие сдвиги наметились – на каждого стрелка приходилось по двое заряжающих, что пару месяцев назад было просто неосуществимо.

– Пшемоцкий, мать твою! – Давыдов безуспешно пытался докричаться до Ртищева, от злости забыв его новую фамилию. Не получилось… Плюнул и сам выстрелил по колонне неаполитанцев, еще не осознавших тяжести ситуации, но вполне готовых к бегству.

Гусары и казаки, увидев сей недвусмысленный пример, присоединились к избиению. Только так можно было назвать расстрел безоружного неприятеля, чье вооружение, по обыкновению, следовало в обозе, запертое в крепких сундуках под надежными замками. Впрочем, потомки Марии и Гракхов, как назовет их позже известный французский романист, умирать не хотели. И дружно бросились в противоположную от засады сторону.

Бабах! Взрыв первой мины разметал целый взвод, отступавший под командованием не потерявшего самообладания офицера. Второй… третий… После пятого кто-то из неаполитанцев замахал грязной тряпкой, символизирующей белый флаг.

– Сдаются, ваше благородие! – Привставший на колено урядник смотрел через реку из-под поставленной домиком ладони. – Ей-богу, сдаются!

– Вижу. – Давыдов ударил кулаком в землю и скомандовал: – Прекратить стрельбу!

Отдать приказ легче, чем привести в чувство увлекшихся поляков, и прошло долгих три минуты до последнего выстрела. Три минуты, унесшие десяток человеческих жизней. Кысмет!

– Урядник!

– Я, ваше благородие!

– Бери лодку и дуй на ту сторону принимать капитуляцию.

– Почему я?

– А кто еще? – Давыдов приподнялся на цыпочках и похлопал казака по плечу: – Ты весь из себя солидный, крестами да медалями увешанный, борода чуть не до пупа… Самое оно!

– Так ихнего языка не понимаю!

– И не нужно, – вмешался Нечихаев. – Найдешь главного, передашь ему эту бумагу. Тут по-французски.

Мишка быстро черкнул несколько строчек на обратной стороне портрета из командирской папки и вручил Абраму Соломоновичу:

– Вернешься – быть тебе есаулом!

Капитан-лейтенант дождался, пока обрадованный урядник скроется в кустах, где прятали несколько лодок на случай, если что-то произойдет с расположенным в паре верст мостом, и спросил:

– Ты что там написал?

– Пропуск.

– Куда?

– В Юхнов.

– Куда-куда?

– Ну не в Петербург же их отправлять?

– Думаешь, доберутся?

– А это, Денис, уже их проблемы.

Передышка продлилась недолго. Буквально в тот момент, когда Абрам Соломонович причалил к противоположному берегу, в тылу у неаполитанцев выросли дымные облака и через мгновение донеслась частая пальба. Причем залпами, что вызывало удивление. Русская армия крайне редко применяла такой способ стрельбы, а польское ополчение – не пример и не доказательство.

– Что за чертовщина? – пробормотал Давыдов. – Кузьма, достань-ка трубу.

Денщик, не отходивший от командира ни на шаг, подал требуемое, не забыв напомнить:

– Только не потеряйте, ваше благородие, как в прошлый раз. Последняя.

– Изыди!

Всматриваться Денису Васильевичу не пришлось – дробный стук барабанов и показавшиеся ровные ряды в синих мундирах под развернутыми знаменами возвестили о появлении на поле боя нового игрока. Игрока безжалостного и не простившего предательства со стороны недавнего союзника, ставшего еще не врагом, но близко к тому. Если враг не сдается, его уничтожают! Сдается, но не тебе? Неважно, он тоже должен быть уничтожен!

Строй остановился. Офицер на коне взмахнул саблей, и ближайших к французам неаполитанцев попросту смело. Опять барабаны… «Синие мундиры» сделали пять шагов вперед, выходя из медленно рассеивающейся дымовой завесы, и вот новый залп! Барабаны… пять шагов… залп!

– Знающий стервец, – зло оскалился Давыдов. – Миша, попасть сможешь?

Нечихаев с сомнением покачал головой:

– Вряд ли, слишком далеко.

А неаполитанцы побежали, предпочтя сыграть с фортуной на минном поле, чем погибнуть от французских штыков. А те накатывались волной… Нет, даже не волной, а полчищем прожорливой саранчи, остановить которое может только чудо. Но, увы, его не происходило.

– Никак взбесились? Своих-то вот так… – Капитан-лейтенант наблюдал за избиением, происходившим с невиданным доселе ожесточением.

– Наверняка есть веская причина, – заметил Мишка.

– Несомненно, – согласился Денис Васильевич. – Интересно было бы ее узнать.

А на противоположном берегу реки творился ад. Ну, может быть, немного не похожий на настоящий, чтобы называть его столь громким именем, но вполне подходящий под это определение.

Полковник Леруа, не доверяя излишне мягким младшим офицерам, лично командовал солдатами, расстреливающими предателей, и, по его мнению, имел на это полное право. Мерзавцы, по ошибке считающиеся союзниками, за последние четыре часа устроили два взрыва и три обстрела из засады, а в последний раз обнаглели до того, что перестали прятаться и были замечены и опознаны. Ну не русские же вырядились в чужие мундиры? Неаполитанцы, и никто, кроме них! И сейчас забегали, чувствуя неотвратимость возмездия за злодейство! Не уйдете, канальи! Порок должен быть наказан!

Гораздо позже свидетели утверждали, что господин полковник произносил вслух все эти фразы. Но им не поверили. Слишком уж театрально они звучали, и вряд ли командир гвардейского полка мог говорить столь напыщенно и глупо. Так что попытка защиты представить Леруа умалишенным не увенчалась успехом, и приговор суда прозвучал ожидаемо: веревка. Забегая немного вперед, скажем: осужденного к повешению француза освободили казаки, в ночь перед казнью устроившие налет на штаб корпуса, о чем он сам впоследствии неоднократно жалел. И закончил сей воин дни свои…

Впрочем, любознательный читатель, буде ему доведется побывать на далекой Чукотке, и сам сможет об этом догадаться. Достаточно лишь попросить местных жителей поведать удивительнейшую историю про одержимого злыми духами белого человека, хитрых моржах, смелом песце, приходящем вовремя, и сытом медведе. Весьма курьезный, но очень даже поучительный рассказ, однако…

Южнее Минска. Спустя два дня

– С ума они посходили, что ли, ваше благородие? – Кузьма Петров как раз закончил чистку изрядно поработавшей за ночь винтовки и после сосредоточенного молчания позволил себе немного поворчать. – Разве француз в темноте воюет?

– Да чтоб тебя перевернуло и прихлопнуло! – Давыдов снял с углей турку с убежавшим через край кофием. – Не говори под руку!

– Виноват, Денис Васильевич. – Денщик принюхался к горьковатому запаху, к которому так и не привык за время службы у капитан-лейтенанта, и вздохнул: – Поспать не дали супостаты.

– На том свете выспимся.

– Оно конечно… Только когда это еще будет? Мы ведь не торопимся, да?

Давыдов улыбнулся. Он и сам бы не прочь прикорнуть часов по восемь на каждый глаз, но долг звал в окопы. Хорошо в теплой землянке, перекрытой бревнами в два наката, да с пышущей жаром железной печкой…

– Что поделать, Кузьма, очередность следует соблюдать.

– Да я разве против чего говорю, ваше благородие?

– А ты попробуй вообще ничего не говорить. Вдруг понравится?

Партизанский отряд сидел в обороне с удобствами. Пока одна его половина отражала французские атаки на позиции, другая отдыхала. Не ахти какой комфорт, конечно, но даже отхожие места оборудованы по всем правилам, дабы в минуты уединения солдат был огражден от холодного ветра и укрыт от возможного дождя. Здоровье превыше всего, тем более за небоевые потери командиру приходится выплачивать отнюдь не малый штраф из собственного денежного содержания.

Так и воевали посменно. Сейчас Денис Васильевич как раз собирался заменить лейтенанта Нечихаева, сидевшего в окопах с четырех часов утра. Нет, а французы каковы? Медом им здесь намазано, что ли? Вон у Федора Ивановича Толстого на участке тишь да благодать! Сунулись было баварцы, по соплям получили, и более никто батальон не беспокоит. А тут лезут и лезут, просто спасу нет! Потери первые появились – восемь человек ранено и двое убитых, что при небольшой численности отряда довольно-таки неприятно.

– Кузьма, готов? – Давыдов выплеснул остатки кофия в затухающий костерок и с недоумением посмотрел на денщика: – Ты никак в поход на две недели собрался?

Тот как раз заканчивал забивать всякой всячиной второй мешок и отозвался не сразу:

– Все нужное, Денис Васильевич. А ну как вам что-то понадобится, а у меня оно есть!

– Что там и куда столько?

Кузьма сделал удивленную физиономию, но терпеливо пояснил:

– Тулупчики нужны? От Покрова, почитай, две недели прошли, вот-вот снег ляжет, а недвижиму в окопе сидеть холодно. Валенки вот еще… Настоящие заволжские, не какая-то там ярославская срамота. Опять же, овчины прихватил…

– А это зачем?

– Сидеть на них будем. Задницу не застудим, да и прочему поберечься крайне пользительно. Прыхвилактика, вот! Кстати, о лекарствах, ваше благородие… Их я тоже взял. Не откажетесь от чарочки здоровья для?

– Искушаешь, змей?

– Как можно, Денис Васильевич! – обиделся денщик. – Способствует твердости руки и верности глаза. На сорока травах!

– А давай! – согласился капитан-лейтенант. – Но это точно лекарство?

Нечихаев отнесся к благоуханию, распространяемому командиром, весьма неодобрительно. Чуткий нюх непьющего человека страдал от резкого запаха самогона, и никакие травы не перебьют мощный дух сивухи. Расслабился что-то Денис Васильевич в последнее время. Как бы не нашел приключений на свою голову.

Как раз выдалась передышка между французскими атаками, и смена прошла спокойно. Или совсем выдохся супостат?

– Что тут у вас? – поинтересовался капитан-лейтенант.

– Да как обычно. – Мишка звучно зевнул. – Неприятель гонит вперед всяческий сброд, а непосредственно французы пока не появлялись. Не иначе Бонапартий готовит пакость.

– Этот может, – кивнул Давыдов. – А что за взрывы перед самым рассветом?

– Ерунда, конная батарея на рысях выскочила на минное поле.

– И?

– И все.

– Вот это мне и не нравится. Наполеон известен пристрастием к артиллерии, а где она? Одна батарея не в счет.

– Не успели?

– Сомнительно. Ладно, иди отдыхай.

Вялое противостояние, когда одна сторона изображает атаки, а другая несколькими десятками выстрелов их отбивает, продолжалось неделю. Неприятель пару раз в день шел на занимаемые партизанами позиции силами от роты до батальона и откатывался назад при малейшем сопротивлении. Артиллерия больше не появлялась, французы на помощь итальянцам и испанцам не шли… Странная война, однако.

Обеспокоенный таким положением дел командир Красногвардейской дивизии генерал-майор Тучков неоднократно высылал разведку, но приведенные дозорами пленные твердили в один голос, что со дня на день ожидают подхода основных сил и совершенно не понимают причин их задержки. Но они, то есть силы, обязательно будут, потому что просто не могут не быть.

Непонятная и неприятная ситуация, особенно если учесть отсутствие новостей из Ставки главнокомандующего. Чертов Кулибин, сколько всего изобрел, а сообщения до сих пор передаются курьерами. Неужели нельзя придумать что-то вроде переносного телеграфа? Есть, правда, гелиографы, но это больше игрушка, чем серьезное устройство, и работает лишь в солнечную погоду на расстоянии прямой видимости. Зря не взяли почтовых голубей, как Федор Иванович Толстой предлагал. Быстро, в какой-то степени надежно, а в крайнем случае – вкусно.

– И долго это merde будет продолжаться?

Обычно спокойный и невозмутимый генерал-майор хлопнул ладонью по карте, и заглянувший на шум дежурный офицер осторожно поинтересовался:

– Чаю?

– К черту чай!

– Зря отказываетесь. По утверждению нашего повара, запасы подошли к концу и более подвоза не планируется. – Лейтенант позволил себе улыбнуться. – Потом разве что ангел небесный на крыльях принесет.

Каково же было удивление дежурного, когда в землянку проник восторженный вопль снаружи:

– Летит! Летит!

– А вот и ангел явился, – усмехнулся Тучков, набрасывая на плечи полушубок. – Пойдемте встречать небесного посланца, Дмитрий Иванович.

– Я же пошутил… – растерянно пробормотал лейтенант.

– С такими вещами не шутят!

Появление небесного гостя хоть и было встречено красногвардейцами с радостью, но вовсе не удивило. Да, прилетел. Да, воздушный шар… Мало ли их по России летает? Вот если бы свежую почту привез, тогда другое дело. Но это маловероятно – воздухоплаватели предпочтут пару-тройку бомб загрузить в корзину, а мешок с письмами и газетами злонамеренно позабудут. Право слово, люди не от мира сего, витающие в облаках во всех смыслах.

Летательный аппарат вышел точно на штаб дивизии, хотя никаких приспособлений для руления (или как там называются эти штуки?) на нем не наблюдалось. И как же они умудряются всегда попадать в нужное место и в нужное время?

– Эй, пешеходы, принимайте швартовы! – На землю упал конец толстого просмоленного каната. – К дереву вяжи!

Летчик из корзины внимательно проследил за правильностью швартовки и выбросил за борт веревочную лестницу.

– Я бы трезвый побоялся вот так, – заметил дежурный лейтенант. – И в здравом уме тоже.

Тучков снисходительно улыбнулся. Ему не раз приходилось присутствовать на учениях гусарских полков, и лишь война не позволила устроить такие же тренировки в Красной гвардии. Впрочем, а почему бы не организовать что-то подобное прямо сегодня?

Меж тем воздухоплаватель проявлял чудеса акробатики, спускаясь почти из поднебесья по вихляющейся из стороны в сторону лесенке. И охота человеку так рисковать? Подтянули бы пониже к земле. Какая проблема… Или боится порвать оболочку о ветки деревьев?

– Депеша от светлейшего князя фельдмаршала Кутузова, ваше превосходительство! – закричал небесный посланец, умудрившийся с высоты разглядеть погоны командира дивизии.

Тучков поморщился: ну точно не от мира сего – никакого понимания о секретности и конфиденциальности.

– Дмитрий Иванович, вызовите командиров батальонов[20] и начальников штабов.

Командиров не пришлось долго разыскивать – при появлении воздушного шара господа офицеры сами начали подтягиваться к штабу, справедливо полагая, что за получением известий сразу же последует Военный совет. Он и состоялся…

В штабной землянке генерал-майор обвел всех хмурым взглядом и бросил на стол вскрытый пакет:

– Поздравляю, господа, мы болваны!

Удивленная тишина и ни единого возражения. А Федор Иванович Толстой даже кивнул в подтверждение слов командира.

– Да, болваны, – повторил Тучков. – Но не расстраивайтесь, я тоже такой, как и все.

– Скромность красит человека, – не удержался от улыбки Иван Лопухин. – Но до определенной степени.

– Оставьте каламбуры для дам, господин капитан! – не поддержал шутку командир дивизии. – Вчера Наполеон взял Невель и Великие Луки и… и идет к Пскову, черт побери!

– Как так? А эти…

– А здесь – отвлекающий маневр, здесь пешки, которыми пожертвовали. Вы играете в шахматы, Иван Михайлович? Так вот, в них появился новый термин – «полная задница»!

Глава 11

Белый снег не всегда белый и пушистый, иногда он и на снег-то не похож, так, что-то непонятное между дождем и градом. Русские называют это явление странным словом «krupa», что в переводе с их языка означает… Да, сейчас можно говорить о крупе, не опасаясь голодного ропота солдат, говорить о каше, о супе, в конце концов! Гений императора привел армию в те места, откуда хитрый царь Павел не успел выселить людей и вывезти запасы. И если бы не снег… Хуже него только песчаные бури в пустынях Египта.

Но ничего, уставших солдат ждут зимние квартиры и мясо в котлах, а господа офицеры имеют билет на постой к местному помещику. Да-да, в просвещенных цивилизованных странах именно так и делается, и мосье Клюгенау (так его, кажется, зовут) когда-нибудь будет заплачено за оказанное гостеприимство. Нет, не в этом году и не в следующем, но обязательно!

Кстати, почему у русского немецкая фамилия? Он не из тех немцев, что приехали сюда при матери нынешнего царя? Если так, то можно рассчитывать на более-менее приличный прием – хоть боши и свиньи, но культурная нация.

– Выше голову, господа, мы – победители!

Капитан Граммон (да-да, совершенно правильно, из тех самых Граммонов, хотя и потерявших приставку «де») немного лукавил. Оборванный сброд никак не походил на победителей, особенно те неудачники, вытянувшие жребий исполнять роль артиллерийских лошадей, заменив собой съеденных животных. Печальное зрелище…

Но кто мог предположить, что против Великой армии выступит самый главный русский военачальник – генерал Мороз? Шутка… но, как и в каждой шутке, в ней есть большая доля горькой правды. Ничего, злой солдат – хороший солдат! Еще бы не этот снег…

Вот и деревня вдали показалась. Название смешное – Кошелкино. Почти как cochon, что внушает определенные надежды и возбуждает аппетит[21].

Никто не встречает, что неудивительно – квартирьеров заранее не отправляли, решив сделать сюрприз. А то еще помещик сбежит или… или посланцы пропадут. Но не стоит об этом распространяться – и без того обеспокоенный непрекращающимися нападениями император весьма холодно относится как к напоминаниям о потерях, так и к самим напоминающим.

А деревня и вправду смешная. И почему местные жители строят дома из дерева, причем даже в городах, где нужно опасаться пожаров? Или они это делают специально, чтобы в случае опасности быстро сжечь и укрыться в лесах? Как горели Великие Луки… Сколько же нужно воевать для появления такой привычки? Нет, не смешно… Страшная страна и страшные люди.

– Барин, француз идет!

Вопль конюхова младшего сына не застал Аполлона Фридриховича врасплох. Отставной поручик Клюгенау еще вчера получил известие о приближении гостей, и сегодняшнее их появление не стало неожиданностью. Если идут, значит, так нужно, значит, сам Господь привел. И зачем тогда суетиться, наполняя дом криками, а то и ревом наподобие виденного о прошлом годе парохода? Суета сует, все суета…

– Манефа Полуэктовна, полно же вам бегать!

– Так супостат на пороге!

Ну и что делать с глупой женщиной? Да, именно с женщиной, а не с бабой! Аполлон Фридрихович и в мыслях не называл свою дражайшую половину столь обидным прозвищем – та хоть и происходила из купеческого сословия, но размер полученного когда-то приданого позволял видеть в ней определенное благородство. И тестюшка на зятя обидится, даром что на пять лет младше. А обида человека, с которым на паях держишь почти всю льняную торговлю в губернии, дорогого стоит. Вернее, дорого обойдется.

Давно бы, конечно, стоило треснуть богоданному родственнику в глаз, а то и в оба, но, увы, жизненные обстоятельства не позволяют. Паи, оно хорошо, но без поддержки разом сожрут доброжелательные до тошноты соперники. И куда потом податься? Для военной службы стар, статскую стезю по отсутствию приязненности к оной лучше не вспоминать… С земли жить? Так скудна она донельзя, порой вместо взимания арендной платы приходится самому мужиков подкармливать. Вроде бы и вольные теперь, но разве оставишь?

– Прикажите хлеб-соль подать, Манефа Полуэктовна. И мадеры еще… – Природная бережливость взяла верх без всяких раздумий, и Аполлон Фридрихович добавил: – Той, что из Ярославля прислали.

– Уксуса им кипяченого, – проворчала супруга, мгновенно переходя от паники к деловитой сосредоточенности. – За мадеру-то по сорока копеек плачено.

– Не самим же ее пить? Несите.

Требуемое появилось ровно через три минуты. Именно столько времени ушло на перекладывание пышного белого каравая с приготовленного к ужину стола на покрытый вышитым полотенцем поднос – Аполлон Фридрихович хоть и имел немецкое происхождение, но русские обычаи знал и ценил. Если положено быть вышитому полотенцу, значит, оно и будет. Традиции требуют орднунга.

– Солонку другую дайте.

– Эта покрасившее будет.

– Серебряную сопрут, деревянную давай.

Клюгенау подождал, пока кухарка произведет замену, кивнул удовлетворенно и, прежде чем выйти на улицу, оглядел себя в зеркале. Он еще вчера приказал приготовить старый парадный мундир, право на ношение которого не утратил после отставки, и завить парик – негоже добропорядочному немцу являться пред французами в затрапезном халате и опорках из обрезанных валенок. Пусть сразу увидят человека, имеющего представление о европейском обхождении. Так, а вот это брать не стоит…

Аполлон Фридрихович несколько грубовато отпихнул супругу, пытающуюся всучить фамильную шпагу с гербом на эфесе. И укорил:

– Разве можно вооруженному-то? Которым местом думаете, Манефа Полуэктовна?

Та возмущенно пискнула:

– Модные пистолеты хотя бы возьмите, а то прямо как голый, ей-богу.

– И о них забудьте. Мы идем встречать освободителей!

– От кого?

– Не знаю, от кого и от чего, но освободителей!

Спустя три часа

Если и есть где на земле место, похожее на рай, то для каждого оно свое. Кто-то назовет собственный домик с виноградником в Ландах, кто-то – винные подвалы знаменитого бенедиктинского монастыря, а третий признает за таковое теплую постель развеселой и сговорчивой женушки соседа-пекаря. Разный он у всех, этот рай… ровно до тех пор, пока человек не попадет в армию.

И тогда нет ничего милее на свете любой дыры, где есть крепкая крыша над головой, стены, защищающие от холода, огонь в очаге да наваристый мясной суп, чье бульканье прекраснее музыки небесных сфер. И пусть вскоре прозвучит голос архангела, изгоняющего грешника из страны вечного блаженства… в смысле сержант отправит в караул, но это все потом. Сейчас же есть котелок, ложка, большой кусок местного черного хлеба и отличный аппетит, возбужденный за долгие недели вынужденного поста. Ну чем не райские кущи?

А пейзане не мешают. Их и было-то не больше сотни, как раз все поместились в церкви. Ну не замерзнут же они там? Не должны, северные люди привычны к холоду, и ничего с ними не случится. А завтра выкопают себе землянки, как приказал господин капитан в приступе благодушия. Месье Граммон славится добротой, несмотря на то что из аристократов происхождение имеет.

Ну, это дело не солдатское, чтобы его обсуждать. Пусть о том господа офицеры языками молотят… и челюстями. Они-то небось в помещичьей усадьбе тонкие вина пьют под паштеты, страсбургский пирог и спаржу. Или для спаржи не сезон?

А господа офицеры во главе с командиром батальона (хотя от него и остались две неполные роты) действительно предавались чревоугодию, наслаждаясь гостеприимством и радушием Аполлона Фридриховича. После лишений и голодовки нынешней кампании даже жареная кошка покажется изысканным яством, а тут неожиданное изобилие… Несколько грубоватая, конечно, еда: жирные печеные поросята, заливное из говяжьих языков, караси в сметане, рыбный суп из окуней и ершей, ветчина семи сортов, четыре вида сыра и прочее, сытное и тяжелое для ослабевших желудков. Впрочем, впечатляющее количество и разнообразие способствующих пищеварению вин радовало и внушало надежду на благоприятный исход праздничного ужина. А то, знаете ли, бывали случаи… Но не стоит о грустном – даже если и случатся неприятные последствия, так завтра же не в бой, не так ли? А некоторое расстройство можно и перетерпеть.

– Месье Аполлон, как вы считаете, пойдет ли ваш царь на заключение перемирия? – Капитан Граммон сделал глоток весьма недурного бургундского и поставил бокал на стол. – И почему ваша обворожительная супруга совсем не пьет вина? Будьте здоровы, мадам Манефа!

Разговор шел на французском языке, каковым Манефа Полуэктовна не владела, и при упоминании своего имени она вопросительно посмотрела на мужа. Аполлон Фридрихович перевел:

– Дорогая, француз интересуется, почему вы не пьете.

– Передайте ему пожелание пойти в собачью задницу.

Клюгенау улыбнулся и сообщил месье Граммону:

– Она предложила выпить водки за здоровье великого императора всех французов. Господа офицеры поддержат тост дамы?

Господа офицеры встретили предложение одобрительными восклицаниями, и по знаку хозяина кухарка выставила на стол огромную бутыль из почти прозрачного стекла с красочным этикетом и залитым сургучом горлышком.

– Это все нужно выпить? – с опаской уточнил капитан.

– Не переживайте, у нас есть еще! – успокоил Аполлон Фридрихович. – Винокурня Леонтия Шустова на Мясницкой! Поставщик двора Его Величества! Хлебная слеза! Дар русских полей! Ну и прочее…

Клюгенау долго бы еще изрекал похвалы в превосходных степенях, но его супруга решительно взяла дело в свои нежные ручки:

– По полной!

– Что она говорит?

– Неполный стакан оскорбляет славу французского оружия.

– Да?

– Устами женщин и младенцев часто говорит Господь.

– Хорошо! – Капитан поднял налитый расторопной кухаркой стакан: – Vive la France! Vive l’empereur!

Аполлон Фридрихович проследил за движением кадыка месье Граммона и тут же сунул ему соленый огурец:

– Вот! С личного огорода его светлости князя Александра Федоровича Белякова-Трубецкого.

Француз вяло отмахивался, но, справившись с мучительным кашлем и вытерев слезы, переспросил:

– У вас князья работают в огородах?

– А у вас разве нет? – в свою очередь удивился Клюгенау. – Впрочем, вы, кажется, что-то говорили о перемирии?

– Я говорил? – Живительное тепло, разливающееся по всему организму, сделало течение мыслей капитана вялым и тягучим. – Наш император намерен добиться не перемирия, а капитуляции.

– Чьей?

– Разумеется, вашей.

– Извините, господин Граммон, но я не воюю с Францией.

– Да? – Вялость вдруг сменилась необыкновенной легкостью. – Это легко исправить: прикажите подать перо и бумагу.

После того как все та же кухарка (единственная прислуга в доме, не считая конюха) принесла писчие принадлежности, капитан некоторое время потратил на освоение ручки со стальным пером. Удивительное и странное устройство… И в чернила не нужно макать каждый раз. Потом несколько минут ушло на сосредоточивание. Или сосредоточение? Впрочем, это неважно… главное, чтобы строчки получились ровные. По возможности, конечно.

– Извольте, месье Клюгенау! – Француз протянул Аполлону Фридриховичу исписанный лист.

– Что это?

– Документ, в котором Франция объявляет войну непосредственно вам! – Граммон рассмеялся удачной шутке. – За это нужно выпить!

– Непременно, – согласился поручик, бережно складывая бумагу. – Водки?

– Да! За победу французского оружия мы будем пить русскую водку!

Пока офицеры аплодисментами благодарили командира за свежий каламбур, Манефа Полуэктовна спросила у мужа:

– Чего это они?

– Войну мне объявили.

– Нести вторую бутыль?

– Пожалуй, две…

Где-то перед рассветом скрипнула дверь спальни, и сидевший на кровати Аполлон Фридрихович повернул голову. Супруга…

– Чему обязан столь позднему визиту?

Как и водится в приличных семьях, чета Клюгенау спала раздельно, дабы не нарушать благочестие излишним… хм… Да и возраст, точнее, разница в нем. Согласитесь, в пятьдесят четыре года тяжело быть героем не только на войне. Особенно не на войне!

– Что делать, Аполлон? – с несвойственной ранее фамильярностью спросила Манефа Полуэктовна и присела рядом. – Ты уже придумал?

Аполлон Фридрихович с неожиданной теплотой, появившейся впервые за пять лет совместной жизни, провел кончиками пальцев по щеке, застывшей от нечаянной ласки жены:

– Манечка… то есть… да, мне не оставили выбора.

Звякнули детали разобранного для чистки многозарядного пистолета, и этот звук будто пробудил Манефу Полуэктовну:

– Нам не оставили выбора.

– Ты женщина и не должна…

– Перед алтарем… Помнишь? И в радости, и в горе… Не спорь.

Только сейчас Клюгенау обратил внимание, что его супруга одета в мужское платье, и в тусклом свете ночника обрисовывается нечто, заставляющее сердце биться быстрее, а дыхание стать прерывистым и горячим. Как же хороша, право слово!.. Может быть, немного подождать с войной?

– Манечка…

Манефа Полуэктовна улыбнулась, отчего милые ямочки на щеках стали еще соблазнительнее, но тотчас приобрела прежнюю серьезность:

– Идем, Аполлон, нас ждут великие дела!

Какие именно дела, супруга не уточнила, но нервный жест, которым она стиснула рукоять висящей на поясе мужниной шпаги, недвусмысленно выказывал намерения. Брунгильда! Нет, валькирия!

– Дорогая, в первую очередь нужно позаботиться об офицерских денщиках и ординарцах.

Манефа Полуэктовна небрежно отмахнулась:

– Я еще с вечера велела отнести им мадеры. Много мадеры.

Едва слышный скрип половиц. Свет от горящих во дворе костров проникает в окна и отбрасывает на стены причудливые тени. Две фигуры в темноте… Одна – в дурацком завитом парике, съехавшем набок, другая радует глаз (если бы было кому смотреть) приятными округлостями в нужных местах. Тишина. Тяжелый запах, от которого становятся дыбом волосы и бежит холодок по спине.

Шепот:

– Не старайся перехватить глотку, душа моя. Ты и так вся перепачкалась… Знаешь, сколько сейчас стоит новый сюртук?

– Но ведь закричат!

– Если все сделать правильно, то никто не закричит. Пойдем, покажу.

Скрип половиц сменяется звуком открываемой на смазанных петлях двери. Торопливые и в то же время мягкие шаги… Опять тишина. Что-то звякнуло…

– Вот видишь, шомпол в умелых руках как бы не надежнее ножа или шпаги. Господина Граммона сама или помочь?

– Сама. Обратил внимание на ухмылку этого мерзавца?

– Когда он говорил о государе императоре?

– Нет, когда меня глазами раздевал.

– Вот су…

– Аполлон…

– Прости, дорогая, это непроизвольно.

Французский капитан умер с улыбкой на лице. Неизвестно, что ему снилось, но спи спокойно, дорогой господин Граммон, так и не вернувший себе приставку «де». Извини, но ты сам начал эту войну.

Ближе к полудню, там же

Аполлон Фридрихович благодарил Господа, надоумившего когда-то Клюгенау-старшего перейти в православие из лютеранской ереси. Иначе он бы ни за что не построил в Кошелкино каменную церковь. Не Господь, разумеется, а покойный Фридрих Иоганнович. Зато теперь за крепкими стенами нестрашны французские пули, а с колокольни открывается замечательный вид на деревню. Да, замечательный вид… и возможность обстрела, разумеется.

Когда супруги пробрались в храм с десятком ружей и мешком боеприпасов, священник отец Сергий пришел в ужас и долго не мог поверить в случившееся. Неужели вот эти люди, перепачканные кровью, как мясники, и есть их набожные и благочестивые помещики?

Но Манефа Полуэктовна решительными действиями не позволила изумлению перейти разумные пределы:

– Доложите о состоянии вверенных вам людей, отче.

– Так это…

– Понятно. Аполлон, душа моя, раздай оружие добровольцам. Надеюсь, таковые здесь найдутся?

Нашлись, и не только на оружие. Народ охотно завалил двери подручными средствами, а развернутый вопреки возражениям отца Сергия прямо в алтаре лазарет приготовился принимать раненых. И они не замедлили появиться.

Разбуженные бушующим в усадьбе пожаром французские часовые быстро сообразили о причастности местного помещика к случившемуся несчастью и определили единственное место, где тот мог укрыться от возмездия. Вскоре была предпринята попытка штурма церкви, впрочем, быстро отбитая. За ней еще две, но обороняющиеся огрызались огнем столь метко, что и те закончились неудачей. Противостояние продолжалось почти до полудня, пока в чью-то голову не пришла мысль предъявить более весомые аргументы. Наверное, гибель офицеров не позволила сделать это раньше. Но не будем гадать: что случилось, то случилось.

– Аполлон, пушки выкатывают! – Манефа Полуэктовна выстрелила, на удивление точно попав в голову одному из артиллеристов.

– Значит, будем умирать, – невозмутимо ответил Клюгенау, скусывая бумажный патрон. – Судьба у нас такая, Манечка.

Шальная пуля ударила в колокол, заставив супругов вздрогнуть.

– Но сделай же что-нибудь! Ты умный!

– Могу помолиться.

– Шутишь?

– Нисколько. – Аполлон Фридрихович не торопился с выстрелом. – Искренняя молитва порой творит чудеса, а в крайнем случае помогает отойти в мир иной с подобающим достоинством. Вот у нас в полку был случай…

Не договорил – поймал на мушку бойкого француза и потянул спусковой крючок. Крякнул удовлетворенно, увидев результат работы, и продолжил:

– Двенадцатый! Я выигрываю.

Неприятель наконец-то закончил приготовления, и сразу две пушки оглушительно рявкнули, посылая ядра в сторону церкви. И следующие посыпались одно за другим…

– Умирать будем, Аполлон?

– Судьба у нас такая, – повторился Клюгенау, зажимая рассеченную обломком кирпича щеку.

– А я детишек хотела… пятерых. Чтоб три сына и две дочки… Дай-ка перевяжу.

– Некогда! – Аполлон Фридрихович отнял ладонь от лица и потянулся к зарядной сумке. – Перевязывать тоже некогда.

Глава 12

Поднятый по тревоге Второй гусарский, бывший Ахтырский, полк напоминал разворошенный неосторожно пчелиный рой. Но отнюдь не бестолковой суетой, как сказали бы предвзято настроенные господа, совсем не суетой. А ее как таковой и нет – бегающие туда-сюда гусары имели четко обозначенную задачу и любые намеки на бестолковость восприняли бы отрицательно. Военные люди вообще не любят намеков.

– О чем задумались, господин временный лейтенант?

Маленький пухлый человек в круглых очках, чей вид совсем не гармонировал с мундиром, вопроса не расслышал. Он наблюдал за всеобщим движением с любопытством ученого, каковым, собственно, и являлся до недавнего времени.

– Симеон Модестович! – Голос за спиной приобрел сердитые интонации.

Ответа не последовало – бывший профессор Московского университета настолько глубоко ушел в изучение упорядоченного хаоса, что выпал из реальности и не реагировал на внешние раздражители. Впрочем, чего еще ожидать от статского человека? И он не один такой в полку – указом Его Императорского Величества разрешалось принимать на вакансии добровольцев, не имеющих опыта военной службы. Разумеется, в технические и прочие нестроевые подразделения. Оружейными мастерами, например, или, как Симеон Модестович, главным механиком воздухоплавательного парка.

Да, хлебнули лиха со штафирками… И ведь не выгонишь в отставку за отсутствием замены – тот же аппарат для получения летучего газа требует знаний, каковых у большинства офицеров не наблюдается. Нет уж, пусть лучше вчерашние студенты с погонами временных сержантов занимаются.

И воздушные шары, гордость небесной кавалерии, желательно обслуживать грамотно. Это вам не посыльно-почтовые баллоны, чья точность прибытия на место назначения достигается исключительно массовостью запуска. Сотня посланцев с сотней одинаковых писем… хоть какой-нибудь да долетит.

Из-за них, паразитов, шелк подорожал безбожно. А китайцы три шкуры дерут, пользуясь моментом.

– Видишь, Миша, что с людьми творит излишняя ученость? – Безуспешно пытающийся докричаться до профессора командир полка повернулся к спутнику. – Беда с ними.

Старший лейтенант Нечихаев тоже не ответил. Он буквально на днях вернулся с двумя эскадронами, казаками и примкнувшим шляхетским ополчением из многомесячного похода по лесам и пребывал в некоторой эйфории. Полк для Мишки давно стал семьей, и родные лица друзей и знакомых настраивали на лирический лад.

– Миша, уж не спишь ли ты на ходу?

– Что, Иван Дмитриевич?

– Проснись, говорю.

– Я не сплю.

– Заметно. – Командир полка покачал головой. – Свою задачу помнишь?

– Там и забывать-то нечего! Высаживаемся в тылу у противника и приступаем к привычным партизанским действиям. Не переживайте, Иван Дмитриевич, чай, оно не в первый раз.

– Поэтому и беспокоюсь, – нахмурился полковник. – Обнаглели там до потери осторожности… Береги себя, Миша.

Нечихаев, отличавшийся редкой среди гусар рассудительностью, возмущенно засопел, но перечить не стал. Командир добра хочет и беспокоится исключительно в силу почти родственных чувств.

– Поберегу, – пообещал Мишка и хлопнул так и не обернувшегося профессора по плечу: – Симеон Модестович, ну и где наши воздушные кони?

Лететь на воздушном шаре интересно только первые полчаса, а потом виды и пейзажи приедаются. Попутный ветер, которого дожидались двое суток, исправно несет летательный аппарат в нужном направлении, мелькают далеко внизу заснеженные леса и покрытые льдом реки, кое-где видны сожженные деревни с торчащими печными трубами… В общем, обычная картина среднерусской полосы, в меру красивая, в меру скучная. Все как всегда.

Попадаются и французы. Вот на них полет полусотни шаров производит впечатление. Иные пытаются стрелять, а когда осознают тщетность попыток, то бессильно грозят вослед. Смешно выглядят крохотные, размером с муравья, фигурки, то и дело окутывающиеся пороховым дымом. Ружья с высоты не разглядеть, и кажется, будто неприятель попросту портит воздух, пытаясь взлететь, подобно ракете. В таких случаях от одного-двух аппаратов отделяется едва заметная точка и устремляется к земле с нарастающим воем, чтобы там разлететься тысячами осколков. Плюнувшему в небо возвращается сторицей…

Нечихаев на происходящие время от времени бомбардировки внимания не обращал – сыплющиеся на головы французов подарки являлись личной инициативой воздухоплавателей и никак не могли сказаться на уменьшении принадлежавших отряду боеприпасов. Хотят швыряться – пусть швыряются. У каждого своя привычка развлекаться.

Сам Мишка предпочитал более традиционный для солдата способ времяпрепровождения: привалился спиной к стенке корзины, укрылся поплотнее и задремал. Нужен станет – разбудят.

И снился старшему лейтенанту Нечихаеву никогда не виденный им Париж, горящие дворцы, какой-то полуразрушенный артиллерийским огнем католический собор с украшениями в виде каменных обезьян, расстрельный взвод и стоящий с завязанными глазами у стены коротышка в белых штанах… Вот поднимаются винтовки… Молодой офицер, в котором Мишка узнал себя, отдает команду… Залп!

– Ваше благородие! – Пилот воздушного шара тронул Нечихаева за плечо. – Ваше благородие, проснитесь!

– Что случилось?

– Прямо по курсу бой!

– Где? – Старший лейтенант поднялся на ноги и вынул из кармана сложенную подзорную трубу. Не ахти какое увеличение, конечно, но в случае чего можно использовать в качестве неплохой дубинки. – Что у нас там?

Действительно, в показавшейся на горизонте деревеньке кипела нешуточная баталия с применением пушек. Шесть штук, почти полная батарея, дружно лупили по небольшой церквушке на окраине, а на той в ответ вразнобой вспухали белесые облачка от ружейных выстрелов.

– Дать сигнал!

Желтые ракеты, обозначающие команду приготовиться к прыжку, ушли в разные стороны, а через минуту – еще четыре. Мишка достал из-за борта жестяной короб с парашютом:

– Федорыч, подсоби.

Сержант помог застегнуть ремни и довольно усмехнулся:

– По полтине заработаем!

– В боевом рейде по два пятьдесят полагается. – Нечихаев тоже умел считать деньги и причитающееся за прыжки вознаграждение откладывал на подарок младшей сестре. – Все готовы? Цепляй вытяжные фалы! И красные ракеты давай!

Некоторое время спустя. Деревня Кошелкино

– А я говорю, что Господь явил чудо! – Отец Сергий внушительно указал пальцем в небо. – Не может человек своей волей по воздуху ходить, аки по земле, и если сие случилось, то никак не без помощи небес. Ангелы по доброте своей дали крылья православному воинству, дабы те успели прийти на помощь погубляемым безвинно душам.

Аполлон Фридрихович с батюшкой не спорил, не до того ему было. Пока кто-то из добровольных сестер милосердия перевязывал пробитое плечо и посеченную осколками ядра ногу, отставной поручик с тревогой прислушивался к частой стрельбе армейских винтовок и редкому бумканью ружья на колокольне. Манефа Полуэктовна оказалась настолько везучей, что не получила ни единой царапины и продолжала палить по позабывшим про осаду французам.

– Самое бы время вылазку сделать, – предложил Клюгенау.

– Без вас там обойдутся! – Священник отвлекся от проповеди и подмигнул служке: – Лекарство принеси! И закусить чего-нибудь сообрази!

Тот довольно улыбнулся, предвкушая малую толику целебного снадобья и на свою долю, но уйти никуда не успел. В дверь забарабанили прикладами, и громкий голос спросил на чистом русском языке:

– Есть кто живой?

– Откройте, отец Сергий. – Аполлон Фридрихович сделал слабую попытку подняться. – Это свои.

– Нужно еще разобраться, что там за свои.

– А кто недавно говорил об ангелах небесных, давших крылья?

– Аз есмь человек и могу ошибаться.

Стук в дверь прекратился, и Клюгенау забеспокоился. А ну как пришедшие на подмогу гусары (а кому еще взбредет в голову прыгать из поднебесья?) обидятся? А тут раненые… За себя Аполлон Фридрихович не переживал – это не первые дыры в шкуре старого солдата, и если не случится горячки или антонова огня, то можно посчитать их пустяковыми царапинами.

– Открывайте, отче!

На разбор завалов ушло не менее получаса. И откуда в бедной деревенской церкви столько всего? Два сундука, резной комод, куча березовых дров, старинный клавесин, портрет Петра Великого в бронзовой раме, мешки с зерном и картошкой… Особенно удивительно последнее. Господин главный губернский агроном неоднократно рекомендовал сей продукт, уверяя, что именно картофель выручит в трудную минуту. Неужели он подразумевал войну?

– Господин старший лейтенант! – отец Сергий перехватил Нечихаева около французских пушек, где тот руководил приведением их в полную негодность.

– Слушаю вас! – Не слишком верующий Мишка тем не менее с искреннем уважением относился к священникам, и некоторое вольнодумство тому не мешало. – Требуется наша помощь?

– Да. Я хотел бы осмотреть пленных и при необходимости… Ну вы понимаете? Из человеколюбия…

– Пленных? Увы, пленных у нас нет.

– Как это?

– А вот так.

– Расстреляли или повесили? Это не по-божески!

– Какое повешение, Господь с вами! Государственных преступников ждет суд и каторга, чай, в России живем, а не в захолустье европейском. Поэтому не беспокойтесь, оба француза живы и здоровы.

– Оба?

– Ну да, двое их. Или вы отказываете нам в умении метко стрелять?

– Но я думал…

– Зря.

– Что «зря»?

– Для думанья у нас есть государь император, а прочим же полагается проявлять разумную инициативу, своевременную смекалку и прочие способствующие укреплению государства материи. У нас в армии исключительно так!

По серьезной физиономии Нечихаева никак не определить, шутит он или нет, и лишь вид веселящихся гусар навел отца Сергия на правильный ответ:

– Ржете все, а люди, может быть, страдают.

– Люди? – усмехнулся Мишка. – Знаете, меня всегда удивляла привычка некоторых, скажем так, человеческих особей творить добро. Нет, поймите, я не против добра как такового, но против его применения к чужим за счет своих.

– Поясните свою мысль, господин старший лейтенант.

– Пояснить? Охотно. Причем на вашем же примере. Но сперва ответьте на вопрос: среди крестьян раненые есть?

– Есть.

– А среди моих гусар?

– Не знаю.

– Вот вы и пояснили… мне, во всяком случае. А себе?

– Не понимаю?

– А что тут сложного в понимании? Вам перед иностранцами стало стыдно, так?

– Но при чем здесь это?

Мишка зло прищурился:

– А при всем! Прав был государь Павел Петрович: нужно выдавливать из себя раба. Какая, к черту, забота о ближнем?..

Деликатный кашель за спиной вынудил Мишку прервать фразу и обернуться. Поддерживаемый под руки двумя гусарами человек в почтенном, далеко за пятьдесят лет, возрасте смотрел на старшего лейтенанта уважительно и чуть смущенно. Только выглядел он несколько… старомодно, что ли. Кого в нынешние времена заставишь напялить на себя тесный мундир Екатерининской эпохи, а на голову водрузить нелепый парик с буклями и косицей?

– С кем имею честь?

– Отставной поручик Ингерманландского полка Аполлон Фридрихович Клюгенау! – бодро отрапортовал незнакомец, после чего покачнулся и упал бы, не будь подхвачен сопровождающими. Слишком рано те его отпустили.

– Лекаря сюда! – закричал Мишка, бросившись на помощь.

– Не стоит беспокоиться, господин старший лейтенант, – вяло отнекивался отставной поручик. – И он уже меня осмотрел.

Нечихаев возражений не слушал и повысил голос:

– Где этого коновала черти носят?

– Оказывает помощь тем, кому она нужнее! – Аполлон Фридрихович скривился от боли, но повторил: – Не нужно лекаря.

Внимательно наблюдавший за сценой отец Сергий вдруг, ни слова не говоря, повернулся кругом и размашистым шагом пошел к церкви. На половине пути будто что-то его подтолкнуло в спину – заторопился и перешел на бег.

– Неужели дошло до человека? – хмыкнул Мишка, провожая взглядом священника.

– Вы не думайте, он хороший, – вступился за батюшку Клюгенау. – Просто ему в молодости не повезло и пришлось прослушать три курса в Гейдельберге…

– Вот как?

– Да, и пагубное влияние европейской цивилизации… Но он на самом деле хороший! Тут сразу столько всего навалилось: война, французы, стрельба из пушек… Расстроился немного, но это с каждым может произойти. Кстати, господин старший лейтенант, вы сегодня обедали?

Пообедать Нечихаеву довелось только поздним вечером, почти ночью. Плох тот командир, что хватается за ложку вперед подчиненных. Понятное дело, это не относится к снятию пробы, но как раз данное мероприятие сегодня сильно запоздало.

Пока размещали на постой гусар, причем руководила сим ответственным делом Манефа Полуэктовна, оказавшаяся рачительной и внимательной хозяйкой вдобавок к выдающимся достижениям в стрельбе из ружья, и ночь наступила. Надобно сказать, что сама госпожа Клюгенау фактом человекоубийства не тяготилась и на осторожные похвалы и поздравления с геройским поведением попросту отмахивалась:

– Так они первые войну объявили! У Аполлона Фридриховича и бумага есть!

Вышеозначенный документ Мишка видел и настоятельно рекомендовал отставному поручику сохранить оный, дабы по окончании войны передать в музей победы. В том, что и победа, и музей обязательно будут, старший лейтенант нисколько не сомневался.

И вот наконец-то все дела закончены, люди накормлены и распределены по крестьянским избам, часовые выставлены, трофеи посчитаны, и наступили минуты долгожданного отдыха. Самого Нечихаева гостеприимные хозяева поселили в счастливо избежавшем пожара флигеле, во втором этаже, себе оставив первый.

– Я вижу, злодейское нападение не помешало вам, любезная Манефа Полуэктовна, проявить чудеса кулинарного искусства! – спустившийся к позднему обеду старший лейтенант облизнулся. – Однако!

– Ну что вы, право слово, – засмущалась госпожа Клюгенау. – Просто крытый соломой свинарник загорелся от искр… ну я и подумала…

– Похвальная экономия, – одобрил Мишка и сел за стол. – Командуйте, господин поручик!

Аполлон Фридрихович улыбнулся:

– Ну, раз уж руководство застольной баталией поручено мне, то предлагаю начать с анисовой. Или предпочитаете настоянную на смородиновых почках?

– Сразу выводите тяжелую артиллерию?

– Предлагаете начать с легкой… хм… кавалерии? – Клюгенау потянулся к графину с вином. – Нам, старикам, простительно не знать новшеств современной военной мысли.

– Что вы, ни тактика, ни стратегия нисколько не изменились, во всяком случае именно в таких схватках. Увы, но я в них неважный боец.

– Печально, – вздохнул помещик. – В этом случае не устроить ли нам фейерверк?

– В каком смысле?

– В смысле цимлянского! Греет душу, веселит ум, придает ясность мысли! Не зря же светлейший князь Кутузов из всех вин предпочитает его. Манечка, солнце мое, вели подать нам полдюжины.

– Так усадьба же сгорела, откуда взяться цимлянскому? – удивился Нечихаев.

– Ну и что? Ее все равно летом собирались перестраивать. А винный погреб поджечь… Поверьте, я не настолько выжил из ума!

Когда кухарка принесла корзину с запыленными бутылками, Аполлон Фридрихович указал на одну из них:

– Вот с этой начнем.

– И чем она отличается от других? По мне, так все одинаковы.

– А вы прислушайтесь. Слышите, как она поет?

– Бутылка?

– Нет, душа. Не слышите? Ничего, когда-нибудь и у вас проснется чувство прекрасного, и вы будете узнавать хорошее вино даже с закрытыми глазами. Даже еще не открытое! У него, кстати, тоже есть душа, и настоящий ценитель ее ощущает. Входит в резонанс, так сказать. В гармонию.

– И у ярославского есть душа?

– Зря иронизируете. Вопреки расхожему мнению, в Ярославле делают вполне приличные заграничные вина. После разгрома водочных откупов мало кто рискнет выпускать негодный товар. А что до этикетов на бутылках… Людей тянет к прекрасному, и уважающий потребителя промышленник просто обязан удовлетворить этот спрос. Кто-то хочет мадеры или бургонского? Пожалуйста! Желаете кьянти и малаги? Еще раз пожалуйста! Джина с ромом? Они есть у нас! И, заметьте, деньги не уходят из страны в жадные ручонки иноземных… как бы поприличней выразиться… да, не уходят! И вновь работают на благо Отечества.

Аполлон Фридрихович долго бы еще говорил о превосходстве российского продукта перед привезенным из-за границы, но Манефа Полуэктовна напомнила:

– Дорогой, соловья баснями не кормят.

– Ах да! Простите. – Клюгенау попытался открыть цимлянское одной рукой, так как вторая висела на косынке. – Увы, я вынужден передать командование.

У Мишки получилось быстрее, благо некоторый опыт в откупоривании бутылок у него все же имелся, и разлил вино по бокалам.

– За победу!

Спустя недолгое время, когда обстановка стала достаточно непринужденной, Аполлон Фридрихович поинтересовался ближайшими планами гусар.

– Если они не являют собой военную тайну, господин старший лейтенант.

– Тайна? Да нет здесь никакой тайны. Обычное задание: перерезать неприятелю пути снабжения, поохотиться на курьеров и фуражиров, нанести беспокоящие удары по мелким гарнизонам.

– Да? Тогда позвольте посоветовать одно хорошее место для расквартирования. Уютно, тепло, безопасно…

– Аполлон! – Манефа Полуэктовна запоздало одернула мужа.

– А что Аполлон? Нет, ну что Аполлон? Дорогая, я собирался показать Михаилу Касьяновичу короткие дороги через наши болота и чудесный островок с охотничьей избушкой. Пятью избушками… Или чуть больше.

– Но там же…

Клюгенау нахмурился:

– Манечка, мы составляем конкуренцию ярославским промышленникам, а не гусарам государя императора!

– Вы хотите сказать… – перебил Нечихаев, но так и не закончил вопрос.

– На одной торговле льном нынче не прожить, господин старший лейтенант! Но акцизы мы обязательно заплатим! После победы, да…

Глава 13

Где-то в Лондоне

– Его Королевское Высочество будет традиционно недоволен. – Седой джентльмен, по чьей осанке и скупым расчетливым движениям угадывалось военное прошлое, выбрал в ящичке курительную трубку с янтарным мундштуком и вопросительно посмотрел на собеседника.

– О Его Величестве мы уже не говорим?

– Ах, оставьте…

– А ему так уж обязательно знать о наших планах? – Высокий господин с тяжелой челюстью едва заметно улыбнулся.

– Считаете, что победителей не судят?

– Именно так.

– Но действия Наполеона, направленные на подрыв нашей торговли, не позволяют рассматривать его в качестве союзника.

– А что Наполеон? Выскочка с амбициями Цезаря, не более того. Вот русский император…

– Он дикарь и сумасшедший.

– Эти дикари, как вы их называете, стоят в трех дневных переходах от Кашмира. Хорошее сумасшествие, позволившее всего за три года привести к покорности Среднюю Азию. Я бы сам не отказался от такого же.

– Беспокоитесь, что Павел сунется в Индию?

– Нет, не беспокоюсь, потому что Павел туда не пойдет. Но, поверьте, сделает все, чтобы и нам она не досталась. Из врожденной вредности характера.

– У русских не хватит денег.

– Не будем себя обманывать, сэр: у русских есть деньги. Наши деньги, между прочим. Напомнить, сколько стоит контрабандное шведское железо? Тем более есть подозрение, что его тайной продажей в Англию занимается ведомство генерала Бенкендорфа. Думаю, не нужно объяснять, кто это такой? И он имеет не только солидный куш, но и искренне сочувствующих нанимателю агентов. Добровольных агентов, заметьте, работающих лишь за право торговли.

Седовласый джентльмен на миг потерял невозмутимость и скрипнул зубами: собеседник нечаянно отдавил не то чтобы любимую, но болезненную мозоль. Так уж получилось, что в последние несколько лет Россия представляла собой сплошное белое пятно, terra incognita, в которой без следа исчезло несколько десятков направленных с деликатной миссией человек. Страна, похожая на котел валлийской ведьмы… Все знают о его существовании, все чувствуют на собственной шкуре действие колдовского варева, но никто не догадывается, из каких ингредиентов оно готовится и в какой момент выплеснется… А ведь совсем недавно англичан принимали в России с распростертыми объятиями!

– А вы уверены, сэр. – Седовласый запнулся, не желая произносить имен. – Вы уверены, что Наполеон еще жив?

– Даже если нет, какая разница? Тем более с его наследниками дела будет вести гораздо проще.

– Наследниками? О чем вы? Наш любвеобильный корсиканец не имеет потомков мужского пола, а его попытки заполучить для продолжения рода австрийское брюхо разбились о противодействие русской дипломатии.

– Чем плоха императрица Жозефина Первая?

– Женщина?

– А что такого? История знает немало достойных правительниц. И при не менее достойных советниках… Ну, вы понимаете?

– Нет, я бы предпочел действовать по ранее оговоренным планам, но ход ваших мыслей мне нравится, сэр!

– Так что же мешает? Опасаетесь осложнений в парламенте? Эти каплуны с набитыми овечьей шерстью головами загубят любую здравую идею. Их попустительством и непростительной глупостью Англия потеряла североамериканские колонии. Что на очереди?

– Я думаю, мое влияние на Его Высочество позволит нам не вмешивать парламент в игру. Так что в любом случае принцу придется рассказать…

– Обо всем? – усмехнулся человек с тяжелой челюстью. – А как же традиционное недовольство Его Величества, в смысле Высочества?

– Напрасно иронизируете, – нахмурился собеседник. – Недовольство будет в любом случае.

– Тогда?

– Принц Уэльский не так глуп, каким его выставляют недоброжелатели, и прекрасно поймет, что вступление в европейскую войну на стороне Франции неизбежно. Тем самым мы отвлечем внимание русских от Индии, а в случае победы…

– Чьей?

– Разумеется, нашей. Или вы думаете, будто Наполеон способен выиграть? Теоретически он смог бы сделать это пять лет назад, но не сейчас, когда русские военные корабли чувствуют себя хозяевами в Средиземном море, а десант в Тулон или Марсель не высадился исключительно в силу природной северной лени.

– И они свободно проходят через проливы? А как же договоренность с султаном? Простите, с этими заботами немного отстал от жизни…

– Что вас удивляет? Да, договоренность есть, причем не только с нами, но и с французами. Стамбульский мерзавец охотно берет деньги на восстановление батарей и укреплений в проливах, но не делает ничего, что бы противоречило политике Петербурга. И представляете, такое положение дел его более чем устраивает!

– И царь Павел не возражает против вливаний в турецкую казну? Союзник, берущий мзду у противника, всегда подозрителен.

– С чего бы царю возражать? Вы слышали когда-нибудь про графа Державина?

– Поэта?

– Если бы только поэта… Он – министр финансов, и будьте уверены: каждый фартинг из выплаченных Оттоманской Порте миллионов в конце концов окажется в руках этого… – Седовласый замолчал, выбирая подходящее слово, и с нескрываемым отвращением закончил: – Этого поэта!

– Тогда какой смысл в выплатах?

– Традиции, будь они неладны!

– Такие традиции нужно менять.

– В случае победы, сэр!

– И она будет за нами, сэр!

Джентльмены улыбнулись друг другу, удовлетворенные сходством позиции и политических взглядов, и седовласый предложил:

– А теперь за хересом и бисквитами можно обсудить подробности. Вы не против?

Джентльмен с тяжелой челюстью не возражал, тем более время обеда еще не пришло, и как лучше скоротать его, если не за бокалом-другим хорошего вина. А в этом доме можно найти старые, завезенные еще до блокады испанские вина. И если сесть у камина в кресло-качалку, укрыть ноги любезно предоставленным пледом… Хорошо!

Несколько часов спустя. Все тот же Лондон

Лондонский порт – не самое лучшее место для прогулок. И хотя за последние несколько лет он пришел в некоторый упадок, вызванный значительным уменьшением поступающих грузов, но тем не менее не утратил дурной репутации. Прибежище мерзавцев и подонков со всего мира не гарантировало безопасности даже своим постоянным обитателям, а чужих попросту проглатывало, не оставляя следов. Вот пришел человек, переступил невидимую черту… и все. Если увидит его кто потом рабом на плантациях Ямайки или Барбадоса, то не узнает. Или узнает, но не подаст виду – у порядочного англичанина нет знакомцев среди рабов и прочего отребья.

Но неизвестного, шагающего в темноте с целеустремленностью, делающей честь его храбрости, мало интересовали судьбы незадачливых предшественников. Походка выдавала в нем привычку к преодолению жизненных трудностей. И, скажем так, привычку преодолевать их при помощи абордажной сабли и пары пистолетов. Не исключался и мушкет, но сегодня такового не видно – не принято в наш просвещенный век ходить по городу с мушкетом.

Размытая тень отделилась от стены, а из-за спины донесся стук тяжелых башмаков. Лондонские ночные джентльмены, в отличие от французских или испанских собратьев по ремеслу, предпочитали обходиться без опереточных сценок вроде предоставления права выбора между жизнью и кошельком, обычно их интересует и то и другое. Видимо, припозднившийся гуляка знал об этой милой привычке, так как, не дожидаясь нападения (намерение напасть разве не оно и есть?), выстрелил в первого загородившего дорогу. Тут же обернулся, чтобы двумя пулями успокоить остальных. Да, к глубокому удивлению грабителей, если они успели его почувствовать, пистолет предполагаемой жертвы не требовал перезарядки.

– Надоело, в самом деле… – бормотал под нос неизвестный, ощупывая лежащие тела на предмет признаков жизни. – Я им не нанимался улицы от разной погани чистить. Или пусть Александр Христофорович отдельно доплачивает.

Небольшой компенсацией за неприятную минуту стали несколько шиллингов и целая пригоршня мелочи, перебравшиеся в карман удачливого ворчуна. А что такого? В опасной работе каждая лишняя монетка может стать оружием, да и следы ограбления нужно оставить. И вообще, денег много не бывает, тем более на благое дело.

– Этот вроде еще не труп? Зря он так… Извини, приятель, но твои товарищи обидятся, если ты к ним не присоединишься, – сковородки в аду рассчитаны как раз на троих.

Неизвестный вытер нож о чужую одежду и прислушался. Нет, все спокойно. Выстрелы в порту не такое уж редкое явление, чтобы вызвать ажиотаж с толпами зевак, а ночной порой тем более никто не сунется, даже полиция. Это не в Петербурге, где на место преступления тут же прибывает не менее пяти вооруженных полицейских, причем в некоторых случаях – минут за пятнадцать до совершения оного. Но все равно пора сматываться! Как там светлейший князь Кутузов говорил? «Рвать когти»?

Накаркал, называется! Скрипнуло окошко над самой головой, и кто-то, разбуженный близкой пистолетной стрельбой, выплеснул на улицу содержимое ночного горшка. О времена, о нравы, заставляющие с тоской вспомнить об оставленном четыре года назад Северном Парадизе! Там за подобные вольности с горшками нещадно дерут плетьми, а буде случится повторение, то подвергают штрафу в размере годового дохода. Или полной конфискации недвижимого имущества, причастного к совершению преступления, при третьем случае.

Неизвестный успел увернуться от дурно пахнущего дождя и сделал в памяти зарубку. Нет, он вовсе не собирался объявлять личную месть содержателю портовой таверны, но при оказии… Мало ли как жизнь повернется.

– Как добрались? – Несмотря на поздний час, шкипер неказистой обшарпанной шхуны встретил гостя на палубе. – Я уж отчаялся дождаться.

Но гость в ответ достал из кармана камзола часы на серебряной цепочке и демонстративно постучал пальцем по крышке:

– Еще четыре минуты в запасе! Жака де Мида еще никто не упрекнул в отсутствии пунктуальности.

– Так-то оно так, Яков Демидыч, – согласился шкипер и мотнул рыжей, явно ирландской головой. – Но неспокойно на душе было. И стреляли вот недавно.

– Это я немного пошумел, – отмахнулся гость. – Чаем угостите?

– С ромом?

– Непременно с ним.

– Тогда прошу в каюту.

Владелец шхуны, он же и судоводитель, из скромности не называвший себя капитаном, поскромничал и здесь. Его каюта по размерам и обстановке вполне могла поспорить с адмиральским салоном на любом из флагманских линейных кораблей флота Его Величества, и оставалось только удивляться ее наличию на провонявшем рыбой корыте.

– Богато живете, господин О’Брайан! – оценил гость.

– Полно вам, Яков Демидыч, – смутился моряк. – Вот будете у нас в Архангельске, вот там красиво. А тут… батюшка настоял, чтобы все как у людей было.

Де Мид с пониманием улыбнулся – старший Бревнов держал сыновей крепкой рукой, и даже звание капитан-лейтенанта не избавляло Ивана Васильевича от строгого отцовского пригляда.

– Сам-то он как?

– Да здесь, неподалеку. Его Александр Христофорович упросил возглавить контрабандные перевозки – лес потихоньку сюда тащит, хлеба немного, железом еще промышляет.

– Железо с Навашинских и Выксунских особых заводов?

– Ага, оно.

– Скажите отцу, пусть поскорее уходит в море. Давеча опять половина оружейной мануфактуры на воздух взлетела… Ищейки носом землю роют.

– Хорошо, скажу.

– А теперь главное. – Де Мид вынул из-за пазухи запечатанный пакет. – Лично в руки генералу Бенкендорфу.

– Так ведь Финский залив во льду!

– По мне, так хоть на воздушном шаре летите, Иван Васильевич, но донесение должно быть в Петербурге не позднее трех, а лучше двух недель. Понятно изъясняюсь?

О’Брайан в задумчивости почесал рыжую макушку. Приписанное к Министерству государственной безопасности судно находилось в Лондоне именно для подобных случаев, а наведение рейдеров Балтийского флота на жирных английских купцов – лишь побочный, хотя и весомый, приработок. И как теперь, по льду пешком? Или на коньках? На коньках… Эврика!

Понятно, что вслух повторять бессмертное высказывание Архимеда Бревнов-младший не стал, но лицо посветлело от улыбки:

– Я, кажется, чаю обещал? Настоящего лянсина, правда, нет, но из Индии иногда привозят весьма недурной. – Шкипер позвонил в колокольчик и приказал явившемуся на зов матросу со зверской рожей урожденного валлийца: – Семен, сообрази нам с господином майором самоварчик.

– С подполковником.

– Тем более. И остальное, к самовару полагающееся, не забудь. И побыстрее, сержант, побыстрее!

– Морская пехота? – поинтересовался де Мид.

– Ага, из пластунов. Чудесные и добрые люди! Но как в Дарданеллы входим, приходится в трюме запирать.

– А что так?

– Турок не любят, страсть!

– У каждого есть свои мелкие недостатки, Иван Васильевич, и это не самый худший.

– Я же не против. Кто сейчас без греха?

– Вот и я про что.

– Вот-вот… А может, водочки перед чайком? Под груздочки и рыжики?

– Есть?

– Обижаете, Яков Демидович, во флоте все и всегда есть.

– Но по чуть-чуть – служба!

Неделей позже

Любой правитель желает оставить след в истории. У кого-то это получается не очень хорошо, и потомки вспоминают его исключительно недобрым словом, а некоторые умудряются вообще ничего не делать, но народная память сохраняет их образец государственного ума и сосредоточие всяческих добродетелей. Третья, самая немногочисленная категория государей думает не о месте в истории, на которую, по большому счету, наплевать, а просто занимается своим делом, не заботясь о впечатлении, что произведет то дело в будущих поколениях. Какое-такое мнение потомков? Потомки, как известно, все извратят, опошлят и сведут благие помыслы предков к низменным инстинктам.

Вот что скажут лет через двести о дамбе, перекрывшей добрую часть Финского залива? Явно ничего хорошего. Даже наоборот, обязательно найдутся очевидцы (пара веков для правильно проплаченного очевидца – не такой уж большой срок), утверждающие, что покоится сия дамба на фундаменте из костей пятисот миллионов невинно замученных борцов. Борцов с чем? А это неважно, главное, что замученных.

Сегодня воскресенье, и на строительстве выходной. Лишь несколько тысяч пленных французов долбят лед под присмотром бдительных конвоиров. Ну, так то пленные, им праздник не полагается, им свое содержание отрабатывать нужно. Увы, господа, Россия – страна бедная и не может себе позволить бесплатно кормить государственных преступников, каковыми считаются все, незаконно пересекшие границу с оружием в руках. Нет, что вы, никакого принуждения, работают исключительно добровольцы. Отказавшихся в любом случае без еды не оставят – гуманизм, мать его! Правда, если вернувшиеся со строительства вдруг начинают бить оставшихся в лагере… Так на то они и есть – свобода выбора, равенство перед выставленным Министерством финансов счетом за причиненный ущерб и братство. С последним сложнее, да.

Караульные на дамбе уже нетерпеливо посматривали вдаль, ожидая прибытия смены и кухни с обедом для подопечных, как кто-то воскликнул:

– Парус! Ей-богу, парус на горизонте!

Документ

Большое спортивное обозрение. 7 ноября 2016 года. Санкт-Петербург.

«Ежегодная Кронштадтская буерная регата памяти вице-адмирала Ивана Васильевича Бревнова проводится с 1907 года. Первая К.Б.Р. организована к 100-летию легендарного ледового перехода.

Некоторые западные исследователи выдвигают версию о голландском происхождении слова “буер”, обозначающего лодку на коньках под парусом. Но, к прискорбию, они забывают или сознательно умалчивают о результатах археологических раскопок, произведенных в Архангельской, Мурманской, Псковской и Новгородской губерниях – найденные там “коньковые лодки” датируются VII–VIII веками нашей эры.

До сих пор в северных российских говорах и диалектах встречается слово “буер”. Например, в напутствии поморов: “Да чтоб тебя, собаку, на буях прокатило! ”.

Именно с Русского Севера через Новгород, результатом торговли с Ганзейским союзом, и пришло в Голландию увлечение буями, а само название изменилось до “буера” и уже измененным вернулось в Россию при правлении Петра Великого».

«…Применение буеров в военных действиях получило широкое распространение во время Аляскинской и Юконо-Канадской операций для разведки и высадки десантных групп. Бесшумные и почти невидимые с самолетов буеры развивали большую, чем аэросани, скорость, а их относительная дешевизна позволила массовое использование. Тогда же появились так называемые лыжные и колесные буеры, сейчас незаслуженно забытые…»

Глава 14

Санкт-Петербург. Михайловский замок

Привезенные капитан-лейтенантом Бревновым сведения меня расстроили. И так все пошло наперекосяк, совсем иначе, чем подразумевал составленный Кутузовым план, так еще это. Нет, я подозревал, что англичане не останутся в стороне от общеевропейской войны, но их желание выступить на стороне Наполеона даже во внимание не принималось. Неоткуда было появиться этому желанию. Французы – естественные соперники британцев едва ли не со времен Вильгельма Завоевателя и последний раз становились союзниками, если не изменяет память, в Крестовых походах. Может, и забыл чего, но на общую картину это не влияет, как не влияют будущие союзы в Крымской и империалистической войнах. Не будет тех войн. Уж это могу обещать точно.

Чертов Кутузов! Хотя, чего уж греха таить, идея с заманиванием Бонапарта принадлежала мне процентов на восемьдесят. Почему так много? Я и настоял на ведении боевых действий на территории от границы и до Смоленска, другие предлагали не пускать французов дальше Брест-Литовска, нет же, захотелось мышеловку захлопнуть!

Здравая вообще-то мысль. На данный момент в Европе существует три независимых государства – это Англия, Россия и Франция. Турок в расчет не берем, так как они географически и политически тяготеют к Азии. И все, нет больше никого. Австрия захвачена, германские лилипуты проглочены, Пруссия разгромлена при нашем молчаливом нейтралитете… Да, не люблю немцев, а что делать?

Кто есть еще? Ага, чуть про Данию не забыл. Союзники, и, что самое удивительное, союзники надежные. Правда, от Ганновера кусок отхватили не посоветовавшись. Ладно, Ганновер не жалко, он английский.

Вот и представьте, во что бы нам обошлись приграничные сражения со всей Европой. Народу и так катастрофически не хватает, и губить людей понапрасну было бы не по-большевистски. Большевик только из меня аховый… Или построение богатой и сильной империи можно назвать построением социализма в отдельно взятой стране? Пожалуй, что так.

Скрипнула дверь. Мария Федоровна… Это она всегда входит неслышно, и лишь звук петель выдает ее появление. Даже догадываюсь, о чем супруга сейчас спросит:

– Павел, что-то случилось?

Женская интуиция существует. Ведь не знала ни о каком курьере с пакетом – в это время ухаживала за цветами в оранжерее – и вот непонятным образом почувствовала.

Вместо ответа протянул ей само письмо и три листа с примечаниями от генерала Бенкендорфа:

– Почитай.

Мария Федоровна достала из футляра очки в тонкой металлической оправе и углубилась в чтение. И первым же вопросом стало:

– Александр Христофорович где?

– Отбыл в Кенигсберг.

– Разумно. Каковы его предложения?

– Меня ты выслушать не хочешь?

– Дорогой, за тобой окончательные решения, поэтому ты высказываешься в последнюю очередь.

– Решение уже принято.

– Без Военного совета? – Кажется, императрица немного обиделась. – Почему?

И как объяснить? Ладно, понадеемся на понимание.

– Видишь ли… – Делаю паузу. Не то чтобы слов нет подходящих, просто говорить их не хочется. – Видишь ли, мое решение нарушает все принципы благородной войны и благородства вообще… И я не хочу, чтобы другие несли моральную ответственность наравне со мной.

– Собираешься заразить англичан чумой или черной оспой?

– Нет.

– Тогда отравишь у них все источники?

– Тоже нет.

– Уморишь голодом население, включая детей?

– Как ты могла такое подумать?

Императрица посмотрела удивленно:

– Все перечисленное когда-то применялось англичанами. Ты придумал более страшное и мерзкое?

Господи, да за кого она меня принимает, за людоеда?

– Нет, ну что ты! Чуть менее мерзкое.

– Тогда чего переживаешь? Или считаешь себя лучше Всевышнего, уничтожившего Содом и Гоморру? Павел, это богохульство или гордыня, и неизвестно, что из них хуже.

– Полагаешь…

– Когда стоит выбор между существованием России и честью, благородный человек всегда выберет Россию.

Хорошая у Марии Федоровны жизненная позиция. И, главное, удобная. Но, с другой стороны, почему бы и нет?

Петербург готовился к обороне. Готовился привычно и деловито, будто вражеские полчища подступали к нему с регулярностью раз в полгода, если не чаще. В самом городе приготовления почти незаметны, разве что сложенные на тротуарах штабеля заполненных песком мешков бросаются в глаза, но в ближайших пригородах работа кипит вовсю. Звенят ломы и пешни, вгрызаясь в мерзлую землю, грохочут взрывы по линии будущих укреплений, убеленные благородными сединами генералы ругаются друг с другом над картами, согласовывая расположение минных полей…

Чуть в стороне от этого четко спланированного и разумно организованного беспорядка собралась группа ученых из Академии наук. И не просто собрались – ждут Высочайшего прибытия для проведения испытаний нового и, по их словам, сверхмощного оружия. Уж не знаю, что напридумывали, но, по предварительным докладам, это чудо способно изменить ход войны одним-единственным применением. Потом будет достаточно лишь угрозы использования. Именно его я и подразумевал в разговоре с Марией Федоровной, рассказывая о грязных и неблагородных методах ведения военных действий.

Место испытания – десятин четыреста – оцеплено казаками, предупрежденными об опасности и потому держащимися на значительном отдалении. Это внутреннее кольцо охраны, а внешнее обеспечивают кадеты военных училищ под командованием совсем юного лейтенанта. Тоже правильно, пусть смолоду привыкают к подпискам о неразглашении.

Наш кортеж встречают. Сияющий, как новенький рубль, Аракчеев (именно он курирует научные разработки) предъявляет пропуск. Строго тут у них, как погляжу. Даже излишне строго – зачем Алексею Андреевичу пропуск, если он сам их выписывает? Ладно, не буду влезать в чужую епархию – надо так надо.

– Доброе утро, господа! – приветствую застывших в почтительном молчании академиков. – Чем порадуете на этот раз?

Нет, среди них не только академики, есть и помельче чином. Вон вдалеке мелькает приват-доцент Московского университета с вышитыми серебром знаками различия на форменной шинели. Да, мне всегда нравилась некоторая военизированность сугубо мирных учреждений, будь то министерство, школа или университет. Дисциплинирует! Ненадолго, к сожалению.

Но ее, дисциплины, хватило, чтобы никто не кинулся рассказывать о собственных заслугах перед Отечеством и лично государем. Никто не расталкивал локтями коллег, дабы припасть к ногам величайшего покровителя науки и искусства. Да, не удивляйтесь, такие эпитеты тоже приходилось выслушивать. Правда, уже давно и не от этих. К лести склонны математики и историки, а химики с механиками более сдержанны в проявлении чувств. Вообще любых чувств, включая верноподданнические.

– Ваше Императорское Величество! – Граф Аракчеев взял инициативу в свои руки и жестом пригласил выйти вперед того самого приват-доцента. – Позвольте представить Вам изобретателя и исследователя Евгения Михайловича Ипритова!

– Может быть, мне сначала стоит выбраться из возка, Алексей Андреевич? – проворчал я в попытке скрыть за сварливым тоном некоторое замешательство от услышанной фамилии. Что-то нехорошее она мне напомнила.

– Да, конечно же! – Министр обороны выпрыгивает из санок и протягивает руку.

Ну его к черту, обойдусь без помощи, не старый еще. Ну и где тут наш изобретатель?

– Здравствуйте, Евгений Михайлович.

Тот смущенно бормочет нечто похожее на приветствие и пытается принять вид согласно «Воинскому артикулу». Получается плохо – лихости хоть отбавляй, а вот придурковатости нет. И откуда ей взяться, если с детства не привита? Лицо открытое и приятное на вид, щеки румяные, из-под форменной бобриковой шапки-пирожка выбиваются русые кудри. И в плечах почти столько же, сколько я ростом. Хоть сейчас пиши с него картину «Добрыня Никитич и гранит науки». Ни за что не скажешь, что это создатель страшного оружия, совершенно не похож на негодяя и изувера.

– Рассказывайте, господин Ипритов.

Приват-доцент справился с волнением и произнес:

– Видите ли, Ваше Императорское Величество…

– Называйте меня просто государем, Евгений Михайлович. Так будет короче, а краткость, как известно, сестра таланта.

– Да, Ваше… то есть государь. Так вот, производя опыты с некоторыми соединениями…

– Давайте обойдемся без терминов.

– Хорошо, государь. Производя опыты, я получил новое вещество. Или соединение, как вам будет угодно. Некая жидкость, имеющая, скажем так, ряд замечательных свойств…

Нет, все же он маниак. Но маниак полезный в данный момент, и будет глупостью с моей стороны мешать течению научной мысли.

– Как и положено, – продолжал Ипритов, – о результатах опыта было доложено начальнику секретного стола Московского университета капитану Громыко. А он, в свою очередь, рекомендовал озаботиться практическим применением данного изобретения. Но об этом пусть доложит непосредственный руководитель технической частью. Прошу вас, Кирилл Владимирович.

Пухлый, похожий на колобка человечек выкатился из толпы и суетливо поклонился:

– Ваше Императорское Величество, разрешите засвидетельствовать…

– Не разрешаю. Давайте сразу по существу.

– Заведующий кафедрой точной механики и металловедения Подполянский, государь! – К чести Кирилла Владимировича, он нисколько не смутился обрывом дежурных славословий и тотчас перешел к делу: – Общими усилиями нашей кафедры и лаборатории баллистики Академии наук, сотрудники коих здесь присутствуют, разработано несколько видов снарядов, способных доставить новооткрытое вещество на дальние расстояния. От бомбических ядер и пушечных гранат пришлось отказаться, так как под воздействием высоких температур оная жидкость теряет полезные свойства и разлагается на безобидные составляющие.

Как перед студентами выступает, однако. Движения потеряли суетливость, и весь вид ученого приобрел сосредоточенную величавость. Молодец! И тоже маниак.

– Первый снаряд представляет собой усовершенствованную ракету Кулибина-Засядько и летит на расстояние до восьми верст. Точности, разумеется, никакой, потому рекомендуем применять их для массированных обстрелов не менее пятидесяти штук в залпе.

Подполянский сдернул холстину с длинного стола, предлагая полюбоваться плодами человеческого гения, воплощенными в металле.

– Обратите внимание на маркировку, государь. Во избежание путаницы головки ракет окрашены в желтый цвет, в отличие от остальных, помеченных поясками разных цветов.

– Что же, разумно, Кирилл Владимирович, – с одобрением киваю ученому.

Тот буквально расцветает:

– А вот здесь мы можем увидеть иной вид снарядов. Прошу посмотреть и убедиться.

Неужели наконец-то сделали нормальные мины и минометы? Похоже на то. Прежние хоть и превосходили характеристиками состряпанный на скорую руку кулибинский бутылкомет, но не намного. Стреляли из них только с закрытых позиций из опасения за жизнь расчетов, а это, согласитесь, никак не подходит для маневренной войны.

Молодцы, что и говорить. Нужно будет озаботить Ростопчина придумыванием особых званий для деятелей науки и искусства, старые никуда не годятся. Да, что-нибудь по армейскому образцу, но более звучное и напыщенное. Дурачки блестящее любят, а так как разница между безумцем и гением не всегда заметна… И про ордена еще не забыть – удовлетворение человеческого честолюбия действует не хуже материального поощрения, но обходится дешевле, однако пару-тройку бриллиантов для высших степеней можно допустить, казна выдержит.

– Замечательно, господин Подполянский, просто замечательно! – Движением руки останавливаю собравшегося продолжить лекцию «колобка». – А почему бы нам не назвать новое вещество ипритом?

Приват-доцент просиял и окинул коллег гордым взглядом, но тут же радостное выражение его лица сменилось на болезненную гримасу:

– Государь, я очень признателен, но действие сего вещества таково… Не хотелось бы, чтоб мое имя связывали…

Ага, значит, он не совсем маниак и понимает. Да, понимает, раз отказывается от подобной чести. Небезнадежен.

– Нет так нет, ничего страшного, – успокаиваю изобретателя. – А теперь, господа, хотелось бы увидеть новые снаряды в действии.

– Это уже моя задача, государь. – Аракчеев склонил голову. – Подготовлены специально обученные команды, которые и произведут испытательные стрельбы.

Алексей Андреевич тысячу раз прав – нет страшнее зверя, чем интеллигент с оружием. Медведи с пушками на плече, что ходили на памятном параде в Москве, в этом отношении более безопасны. Да, лучше доверимся специалистам.

Для того чтобы добраться, до места, опять пришлось ехать в возке. Немного, версты полторы. Там, по уверениям министра обороны, наилучшая роза ветров, позволяющая избежать неприятных последствий для самих испытателей. Ученых отправили пешком – кабинетным работникам полезны физические нагрузки на свежем воздухе.

Позиции минометчиков и ракетчиков представляли собой вытоптанную площадку на вершине небольшого холма. Перестраховываются? А вот мишени интересные устроили… чертовы живодеры. Не пожалели дефицитной колючей проволоки, запущенной в производство всего лишь год назад, и огородили изрядный кусок поля, куда запустили овец.

Оглядев животных, я решил уточнить:

– Это на открытом пространстве. А как будет действовать вещество на защищенного противника? Или вы думаете, что наша привычка закапываться в землю осталась незамеченной? Напрасно надеетесь, Алексей Андреевич! Ведомство Бенкендорфа уже неоднократно докладывало о случаях применения французами окопов и блиндажей.

Аракчеев протянул бинокль:

– И то и другое там есть, государь, посмотрите. Брустверы замаскированы снегом, чтобы затруднить прицел, да и остальное соответствует уставам и наставлениям нашей армии.

Я смотреть не стал – в мелочах министрам нужно верить на слово. Обернулся… Ну и куда запропастились ученые мужи? Ага, они уже половину пути преодолели. Подождем? Подождем.

Ждать пришлось долго. Непривычные к пешим маршам академики тащили на себе ящики с ракетами и минами и быстро выдохлись. Что же, сами виноваты, им предлагали погрузить боеприпасы в мой возок. Опасения за жизнь и здоровье августейшей особы не позволили принять предложение. Ну, вольному воля.

Пока было время, Аракчеев завел разговор о положении дел в войне, ненавязчиво напирая на роль именно военной разведки в наших успехах, но очень прозрачно намекая на провал безопасников, проворонивших поворот Наполеона на север. Знакомо… Мы тоже когда-то недолюбливали армейцев и в докладах вышестоящему начальству пытались перетянуть одеяло на себя.

– Давайте не будем сегодня об этом, Алексей Андреевич, – остановил я как похвальбы, так и ябеды. – Лучше вернемся к нашим баранам.

– Они уже здесь. – Аракчеев засмеялся вполголоса и показал за спину: – Запыхались.

– Вообще-то имелись в виду не этих.

– Я так и подумал, государь!

Минометы выглядели как настоящие. В том смысле, что очень похожи на те, оставшиеся в далеком будущем. Практически точная копия надкалиберных минометов начала империалистической войны, и, клянусь, я не подсказывал механикам их идею. Мишка Варзин мог, но вряд ли бы он стал заморачиваться подобной мелочью – Михаилу Илларионовичу нужен размах, и на что-то меньшее, чем «катюша», фельдмаршал размениваться не будет. Нет ему дела до несерьезных пукалок. Впрочем, насчет несерьезности вопрос спорный.

Минометчики для удобства работы скинули шинели, оставшись в знакомых до боли телогрейках, и замерли в ожидании команды.

– Начинайте, граф! С Богом!

Аракчеев попросту кивнул артиллерийскому капитану. Отдал право командования специалисту? Правильно делает, между прочим. Если самому пытаться объять необъятное, то немудрено потом оказаться в кресле начальника департамента речных перевозок. Шучу, да…

Глухо хлопают минометы – на десяти шагах звук выстрела не бьет по ушам, и можно надеяться, что обстрел с большого расстояния станет для противника сюрпризом. Мины рвутся погромче, но тоже без особенного грохота. Над загородкой с овцами заклубилась чуть зеленоватая дымка… Жидкость испаряется?

– Теперь ракетчики!

Эти с ручной, точнее, наплечной модификацией ракетомета, зарекомендовавшего себя еще при обстреле эскадры покойного Горацио Нельсона. Огненные стрелы летят с жутким завыванием, но ложатся удивительно точно. Ну конечно же, за столько лет всяческих доработок и усовершенствований можно даже кирпич довести до ума и научить попадать в цель. Но насчет восьми верст дальности Подполянский явно соврал… Если только с нарочным на такое расстояние посылать.

– Евгений Михайлович, каков срок действия вашего вещества?

– Теоретически, государь, через двадцать минут оно вызовет лишь легкое расстройство здоровья, а еще через полчаса станет полностью безвредным. Разлагается под воздействием внешней среды, – пояснил Ипритов.

– Стало быть, смотреть на результаты обстрела можно не ранее часа?

– Так точно! – на военный манер отвечает приват-доцент.

– Хорошо, подождем. – Я махнул казакам конвоя: – Братцы, организуйте чего-нибудь для небольшого перекуса.

В Петербург возвращались затемно. Почти всю дорогу пребывающий в эйфории Аракчеев строил далеко идущие планы, а почти по приезде вдруг предложил:

– А подопытных овец нужно скормить пленным!

– Зачем, Алексей Андреевич?

Министр охотно объяснил:

– Во-первых, их все равно придется куда-то девать.

– Французов?

– Нет, овец. Почти четыре сотни, однако… А во-вторых, необходимо провести дальнейшие научные исследования!

– На предмет?

– На предмет выяснения воздействия вещества на человеческий организм при опосредованном поражении через пищу. Я считаю, не стоит пренебрегать материалами эксперимента. В смысле, наоборот, материалы испытаний послужат последующим экспериментам.

– Весь цивилизованный мир нас проклянет.

– Да и черт с ним, с цивилизованным миром, – легкомысленно отмахнулся Аракчеев. – Зато представьте, государь, как будут выглядеть Лондон или Париж после применения нового оружия.

Меня аж передернуло от отвращения, что не осталось незамеченным. Алексей Андреевич с пониманием улыбнулся:

– В глубине души мне тоже не по себе, государь! Но ведь нас вынуждают… И это на самом деле будет забавно!

Глава 15

– Никакая война не может помешать человеку получать от жизни маленькие радости! – Купец первой гильдии Полуэкт Исидорович Воронихин закончил речь на этой торжественной ноте, а потом достал из кармана огромный клетчатый платок и шумно высморкался, испортив все впечатление. – Прошу прощения, господа, небольшая простуда.

– Так-то оно так, – согласился с предложением хлебопромышленник Бугров, задержавшийся в псковской глуши случайно и тоскующий по оставленным без присмотра в Вологде паровым мельницам. – Но бал есть вещь серьезная, и не хотелось бы оконфузиться перед господами гусарами. После столичных развлечений не покажется ли им наш праздник пошлыми деревенскими посиделками под балалайку?

– Зря вы так, Пантелеймон Викентьевич. – Воронихин вынул еще один платок и промокнул пот со лба. – У нас, конечно, не итальянские кастраты поют, но вполне… Да, вполне! Впрочем, мы не о том говорим. Что во все времена является украшением любого бала?

– Хорошее вино в достаточных количествах? – оживился молчавший доселе судовладелец Поцелуев, и его красное лицо осветилось мечтательной улыбкой.

– Нет, красивые женщины!

– Ну-у-у, это неинтересно.

– Кому как.

– И все же, Полуэкт Исидорович, ваш зять должен принять посильное участие… шампанским там или бургонским… Как, кстати, здоровье поручика?

– Спасибо, Иван Федорович, он уже оправился от ран и вступил добровольцем в действующую армию.

– Как, и сумел пройти переаттестацию? – удивился Поцелуев. – В таком-то возрасте!

– А что? – вмешался Бугров. – Аполлон Фридрихович ненамного старше нас будет, а мы еще те рысаки! Мы еще ничего!

– Нет, переаттестацию не прошел, – немного смущенно признался Воронихин. – Но согласитесь, господа, в нынешние времена и чин временного лейтенанта многого стоит.

Судовладелец едва заметно поморщился, стараясь скрыть досаду на не в меру хвастливого Полуэкта Исидоровича. Нет, в самом деле Воронихин излишне чванится удачным замужеством старшей дочери и дворянским происхождением зятя. Собственно, он наверняка и задумал бал, потому что положил глаз на гусарского командира старшего лейтенанта Нечихаева. Как же, младшенькой на Рождество ровно шестнадцать стукнет, самая пора озаботиться достойной партией. Михаил Касьянович достойнее некуда – молод, пригож собой, в чинах, орденами не обделен, генералом Борчуговым за сына признан, сестру сама государыня в крестницах числит.

И ведь не откажешь – дело задумано патриотичное. В газетах потом распишут, как в окруженном неприятельскими войсками имении Ивана Федоровича Поцелуева не предались унынию, а, напротив, воодушевляли воинов на ратные подвиги. Да, так и напишут! И никуда не денется Полуэкт Исидорович, согласится провести бал здесь – бывшая усадьба князей Мещерских самая большая в уезде, и танцевальная зала поспорит размерами с таковыми же в иных дворцах обеих столиц.

– Музыкантов где возьмем?

– Музыкантов? – переспросил Воронихин. – Аполлон Фридрихович давеча говорил, будто целый французский оркестр пленили.

– Откуда он взялся?

– Так Европа-с… с удобствами воевать изволят. Да не беспокойтесь, неделя впереди есть, откормятся немного и сыграют наилучшим образом.

– Хоть на этом экономим.

– Да, но по тысяче рублей придется сложиться.

– Однако! – пробасил впечатленный грядущими расходами Бугров. – Почему так много?

– Остатки средств пойдут на пополнение отрядной казны.

– И все равно…

– А я согласен! – Поцелуев хлопнул ладонью по столу. – Кладу полторы тыщи, но про хорошее вино с Аполлоном Фридриховичем поговорите обязательно. Не знаю, как в высшем свете, а у нас балы на трезвую голову не делаются.

Тремя днями позже. Псковская губерния, деревня Киселиха

В России не читают английских газет, разве что иному чиновнику с лазоревыми петлицами на воротнике вицмундира приходится делать это по долгу службы. И правильно не читают всякую мерзость. Представляете, в недавнем номере «Таймс» была напечатана лишенная здравого смысла, но наполненная клеветой и ядом статья некоего члена палаты лордов о жутких репрессиях, направленных императором Павлом Петровичем против русского дворянства. Будто бы благородное сословие, отправляемое в холодную Сибирь сотнями и тысячами миллионов, стало в России исчезающим видом, вроде мамонтов или шерстистых носорогов.

В подтверждение лживых измышлений приводился тот факт, что множество помещичьих усадеб и имений поменяло хозяев. Вроде как разбогатевшие на военных поставках купцы и промышленники скупают у казны конфискованные дворянские гнезда, а некоторые не гнушаются прямым захватом с непременным уничтожением прежних владельцев.

Ослепленные ненавистью и собственным ядом, лжецы, несомненно, получат по заслугам, потому как оскорбление государства является преступлением более тяжким, нежели оскорбление Величества, и срока давности не имеет. Да, зло будет непременно наказано, но ведь как до сих пор язык у собак не отсох!

В семье Воронихиных кроме «Коммерческого вестника», «Петербургской правды» и иллюстрированного журнала для дам «Северная пчела» никаких газет в глаза не видели и не подозревали о жуткой, с точки зрения английского лорда, предыстории своей честной покупки. Полуэкт Исидорович приобрел имение у полковника Тимирязева, переехавшего в Тифлис к новой должности, и рассчитывался вовсе не пулей, а новенькими ассигнациями. Да многие тогда в уезде распродавали недвижимость: кто в Петербург перебрался, кто – в Новгород. А какой смысл сидеть в деревне, если государева служба сытней и денежней?

Сегодня в Киселихе праздник – приехавшая погостить к родителям Манефа Полуэктовна рассказала о предполагаемом пополнении семейства. И расчувствовавшийся будущий дедушка велел выкатить на площадь две бочки романеи. Гуляй, народ, пей за здоровье долгожданного наследника!

Сама госпожа Клюгенау шума и веселья сторонилась. Выглянула на минутку, поблагодарила за теплые пожелания и вновь увлеклась разговором с младшей сестрой. А у той одно на уме:

– Манечка, а каков он собой?

– Кто, Михаил Касьянович, что ли?

– Да я про него и спрашиваю.

Манефа Полуэктовна на мгновение задумалась:

– Вылитый орел! Да, Катенька, как есть орел!

– Такой же носатый? – огорчилась Екатерина Полуэктовна. – Такой мне ненадобен!

– Думай, о чем говоришь! – прикрикнула старшая сестра. – Нормальный нос у Михаила Касьяновича. Да и не в размере носа заключается женское счастье.

– Да, а в чем? – В глазах младшенькой вспыхнуло жгучее любопытство и ожидание раскрытия великой тайны.

– Он сам тебе объяснит. Если захочет, конечно.

– Нужно, чтоб захотел. А какое платье мне надеть на бал? – Девичий разум, особенно столь юный, не способен долго удерживать одну и ту же мысль, и Екатерина Полуэктовна перешла к обсуждению нарядов: – Если то лиловое… ну ты помнишь? С воланчиками…

– Лиловый цвет нынче не в моде.

– Да?

– Уж поверь мне. Тем более на первом в жизни балу нужно непременно быть в белом.

– Манечка, ты такая умная!

Восхищению младшей сестрицы имелось простое объяснение – увлечение танцами в купеческом обществе только-только появилось, и немногие ухитрялись не стать на подобных собраниях предметом насмешек. Легко с непривычки оказаться этакой кутафьей, влезшей в калашный ряд со свиным рылом. А Манефа знает, она даже в самом Санкт-Петербурге не раз бывала и представление имеет.

– Не льсти мне.

– И не думала! Я говорю чистую правду.

Оставшиеся дни пролетели незаметно. Да, когда есть чем заняться, время бежит быстро, особенно если занимаешься любимым делом. Купцы торговали, промышленники промышляли, женский пол изобретал и шил новые наряды. Гусары воевали в меру сил, французы распространяли панические слухи о действующей в их тылах тайной армии… Все при деле.

И наконец-то долгожданное событие случилось! Бал решили провести, не дожидаясь Рождества, и, дабы скрыть некоторую старомодность в платьях провинциальных дам, объявили его машкерадом. Продолжающийся пост поначалу накладывал на празднество определенные ограничения, но по здравом размышлении оными ограничениями пренебрегли, так как любое увеселение с участием гусар можно приравнять к боевым действиям.

Екатерина Полуэктовна ждала заветный вечер с нескрываемым нетерпением и мучила старшую сестру расспросами: в какой руке изящнее смотрится веер, не мешает ли военному человеку сабля во время танца и модно ли сейчас в высшем свете падать в обморок. И много чего такого, вплоть до допустимого предела гусарских грубых шуток, по преодолению которого полагается дать наглецу пощечину. И будут ли они вообще, эти шутки.

– Пусть это станет сюрпризом! – загадочно улыбалась госпожа Клюгенау, помогая младшей сестре забраться в возок. – Уверена, ты не разочаруешься.

– Да? – Екатерина Полуэктовна прикусила губу. – А он точно обратит на меня внимание?

– А на кого же еще ему смотреть? – делано удивилась Манефа Полуэктовна. – И потом, Катенька, неужели на одном Нечихаеве свет клином сошелся? Ты его и не видела никогда, вдруг не понравится! А среди гусар немало достойных молодых людей.

– Но офицеров-то больше нет.

– Ну и что? Чины – дело наживное, там и сержантов немало. И, между прочим, исключительно дворяне.

– Фи… новоиспеченные.

– Экая разборчивая! Всего десять лет выслуги, и их дворянство станет наследственным, а при геройском поступке – и того раньше. Хочешь выйти замуж за героя?

Тем временем кортеж, состоящий из двух возков и охраняемый верховыми, тронулся. Впереди ехали старшие Воронихины, и глава семейства имел неосторожность произнести вслух при дражайшей половине:

– Упустит девка ясна сокола – шкуру спущу!

И всю дорогу до усадьбы Поцелуева Полуэкт Исидорович оправдывался и объяснял, что он подразумевал нечто иное, чем навоображала себе Марья Мокеевна недалеким бабским умом. За разговорами не заметили, как и приехали.

Иван Федорович постарался на славу, украшая дом. Еще издали видны были развешенные у входа керосиновые фонари с разноцветными стеклами, вырезанные изо льда фигуры сказочных богатырей изображали почетный караул, вспыхивали взлетающие в темное небо осветительные ракеты… Фейерверка не стали устраивать из соображений близости неприятельских войск, хоть и запуганных до крайности, но еще опасных и вполне способных на решительные действия.

И над всем этим великолепием – музыка. Чудесные вальсы доносились даже сквозь двойные оконные стекла, и хотелось прямо сейчас закружиться в танце с какой-нибудь прелестницей.

– Да уж! – неизвестно к чему произнес Полуэкт Исидорович и покосился на жену в напрасной надежде обнаружить утраченную тому лет двадцать пять назад талию. – А вот скажи мне, дорогая…

Мысль свою Воронихин закончить не успел – подскочивший к возку господин в костюме испанского гранда с краснеющим под полумаской массивным носом Пантелеймона Викентьевича Бугрова галантно протянул руку, предлагая Марье Мокеевне помощь. Экий проказник, однако!

А Екатерина Полуэктовна не стала дожидаться спешащих от крыльца кавалеров – откинула укрывающую ноги полость из волчьих шкур и выпрыгнула сама. Только повела плечиком, сбрасывая шубку на руки как из-под земли явившемуся черту. Самому натуральному черту, с рогами и вилами, с веревочным хвостом в обязательных репьях, картонным свиным пятаком и пышными усами под ним. Сама же Воронихина-младшая оделась ангелом, совмещая белое платье для первого бала с машкерадным костюмом. Прелестный вид не портили даже помявшиеся в дороге крылья, проволочный каркас которых сейчас поправляла заботливая Манефа Полуэктовна.

– Позвольте проводить вас, о небесное создание! – хриплым голосом произнес черт, и на девушку пахнуло густым перегаром, видимо, символизирующим дыхание геенны огненной.

Так как старший лейтенант Нечихаев слыл человеком непьющим и, следовательно, не мог скрываться под маской нечистой силы, предложение не вызвало энтузиазма. Повторная же попытка навязать услуги разбилась о ледяное безразличие.

– Осади, чертяка! – пришел на выручку турецкий султан с длинной фальшивой бородой. – Велю на кол посадить.

– Извините, ваше благородие! – Рогатый отсалютовал вилами и поспешил скрыться в доме.

– Аполлон? – ахнула удивленная Манефа Полуэктовна. – У тебя же нога! А если рана откроется?

– Вздор! – отмахнулся Клюгенау. – Для чего нужны одалиски, как не носить своего султана на руках?

– Только для этого?

– Сегодня исключительно для этого, – заверил Аполлон Фридрихович и увлек жену со свояченицей вверх по лестнице. – Нас зовет музыка!

Горькие слезы разочарования текли по ангельскому личику, оставляя дорожки в толстом слое пудры и белил. Казалось, даже проволочные крылья уныло обвисли и, содрогаясь в такт рыданиям, дирижировали невидимым оркестром, исполняющим похоронный марш.

– Они ненастоящие! – Екатерина Полуэктовна вытерла покрасневшие глаза и посмотрела на сестру с укором. – Манефа, гусары ненастоящие!

Обидно и больно, когда рушится мечта. Нет, не так она представляла первый бал. Где красивые мундиры, где звон шпор и сверкание орденов? Куда подевались ментики с золотыми шнурами, небрежно наброшенные на плечо? Неужели люди в мешковатых одеяниях болотного цвета смеют называться гусарами? Боже мой, какой позор! И ведь это не машкерадные костюмы…

– Ты дура! – Вместо сочувствия госпожа Клюгенау решительно выступила на защиту гостей. – Это боевое обмундирование. Или ты считаешь, будто лучше всего с небес прыгать в белых обтягивающих лосинах? Там же холодно!

– Да?

– Сомневаешься? Спроси у любого.

Екатерина Полуэктовна робко улыбнулась:

– Так это значит…

– Ну конечно же! А парадные мундиры хранятся для особо торжественных случаев, для свадьбы, например. Так что давай-ка утирай слезы и быстро иди танцевать. Стой, не прямо же сейчас! А носик припудрить?

Мишка Нечихаев танцевать умел, но не любил. Ему как-то больше нравились уроки фехтования, минно-взрывного дела и баллистики, а не глупые передвижения по натертому паркету. Звон наточенного железа куда как приятнее жеманных кривляний провинциальных невест, а стрельба из винтовки или пистолета безопаснее стрельбы глазами.

Вот и сейчас Господь защитил, не дал попасть в руки приближающейся с явно обозначенной целью девицы, чье лицо густо набелено и напоминает маску смерти. Косы почему-то нет… Да, вовремя распахнулись двери, и влетевший в залу караульный прокричал, перекрывая шум трофейного оркестра:

– Тревога!

Музыка резко оборвалась, и гусары, аккуратно проскальзывая между разволновавшимися дамами, разбежались по местам без всякой команды. Из соображений удобства оружие стояло тут же в заблаговременно сколоченных пирамидах, так что скоро у каждого окна встало по два-три стрелка, а дежурные ракетометчики с чердака подали сигнал о готовности.

– Ваше благородие, посты сообщили о приближении крупного отряда, сопровождающего большой обоз!

– Далеко?

– Верст восемь. Сейчас, может быть, чуть поменьше.

– Сюда идут?

– Так точно!

Нечихаев покосился на внезапно повеселевших оркестрантов:

– Этих еще раз покормить – и под замок. Но где-нибудь неподалеку.

– Зачем?

– Затем. Не отменять же праздник из-за какого-то боя? Вернемся. Продолжим веселье.

Десять минут спустя, покачиваясь в седле подаренного Иваном Федоровичем Поцелуевым вороного жеребца, Мишка размышлял о будущем. С настоящим как раз все просто и понятно, а вот что будет в России через сто или сто пятьдесят лет? С кем тогда придется воевать? В мирное сосуществование с соседями Нечихаев не верил, и, как ни раздвигай границы, эти самые соседи всегда найдутся. Пусть даже отделенные морями и океанами, но все равно найдутся.

Кони шли неторопливым шагом, и ничто не мешало старшему лейтенанту полностью уйти в мысли. Нет, помешало – ехавший рядом сержант тронул командира за плечо:

– Мы на месте, Михаил Касьянович.

Зимой не бывает полной темноты и в лесу. Белый снег отражает свет луны и звезд, и даже если небо скрыто облаками, то все равно приближающегося неприятеля можно разглядеть издалека. Те особо и не скрываются, тем более в чистом поле замаскироваться получится только шапкой-невидимкой. Полутора сотнями шапок…

– Начинаем по моей команде, – предупредил Нечихаев, доставая из кармана картонную трубочку с сигнальной ракетой. – А то выйдет, как в прошлый раз.

Стоявший рядом сержант обиженно засопел – именно он тогда поторопился уронить дерево на дорогу, отрезая французам путь к отступлению, и те рванули вперед, благо такая возможность представилась. Половина обоза успела выскочить из ловушки прежде, чем повалилась вторая сосна. И ладно бы спаслись! Нет же, удирая от погони, они бездарно сгинули, влетев на ходу в покрытое тонким льдом болото. Самое обидное – ценный груз лежал именно на передних санях и благополучно ушел в трясину. Бульк – и все. Досадно – ведь, по рассказам пленных, Наполеон специально собрал лошадей со всей армии, чтобы вывезти во Францию чуть ли не половину накопленного за полгода войны добра. Эти, кстати, где коней раздобыли?

Фр-р-р… Яркая звездочка взлетела в небо и зависла там, освещая опушку. Нечихаев с недоумением посмотрел на ракету в руке и выругался – на дорогу с громким треском рухнуло огромное дерево. Рухнуло прямо перед носом у желанной добычи.

– Что за черт?

– Так ведь сигнал, Михаил Касьянович.

– Это не я!

– Да чего уж теперь… – пожал плечами сержант.

Удивительно, но французы отреагировали на опасность не стрельбой, а криком:

– Мать вашу, пся крев! Какому лешему ночами не спится?

Мишка от неожиданности выронил ракетницу и ответил вопросом на вопрос:

– Пан Пшемоцкий? Сигизмунд Каземирович, вы ли это?

– Уже Сергей Андреевич, с вашего позволения!

– Свои? – Сержант вопросительно глянул на командира и сам же себе кивнул: – Они самые, холеры ясны явились.

– Ага, старые знакомые, Федорыч. И это… винтовки пока не разряжайте.

Веселье в доме Ивана Федоровича Поцелуева разгорелось с новой силой. Возвращение гусар вместе с неожиданным пополнением произвело фурор, а увешанных с головы до ног оружием поляков встретили овациями. Как же, герои! Прорвались сквозь порядки французской армии! Привезли приказ в запечатанном пакете и капитанские погоны для Нечихаева!

Мишка воспользовался моментом и попросил Манефу Полуэктовну сообщить дамам о том, что вновь прибывшие все до единого дворяне с родословной если не от Адама, то уж от первого Пяста или короля Попеля точно. И девицам стоит обратить внимание на столь достойных кавалеров.

Объявив таким образом открытие сезона охоты на женихов, капитан отозвал в сторону Сергея Андреевича, еще недавно бывшего Сигизмундом Каземировичем. Приказ приказом, но все же некоторые моменты требовали дополнительного пояснения.

– Вы же оставались в Ставке?

– Так оно и есть, – подтвердил Ртищев. – Но недолго, на третий день от вашего убытия в полк нас направили в распоряжение Александра Христофоровича Бенкендорфа. Пешком.

– Виделись с его сиятельством?

– Нет, у Могилева встретились с курьерским воздушным шаром, и…

– Понятно, – Нечихаев вздохнул и убрал пакет с приказом за голенище сапога. – То, о чем здесь написано, привезли?

– Когда бы мы успели? Тем более мне никто и не говорил о цели нашей экспедиции – чином не вышел. Сообщили, что груз перевезут в Кенигсберг под надежной охраной. Деньги получим там же.

– Еще и это с собой тащить…

– Не понял?

– Золото и серебро. Не будем же мы расплачиваться в Англии или Франции российскими ассигнациями?

– В Англии?

– И в Голландии тоже.

– Понятно. То есть ничего не понятно, но готов за веру, царя и Отечество! Да, готов!

– Хорошо, тогда завтра отправляемся в путь.

– Лучше послезавтра, – немного смутился бывший поляк. – Кстати, Михаил Касьянович, вы не представите меня прекрасной незнакомке с ангельскими крыльями?

– Почему бы и нет? Пойдемте!

Глава 16

Полуэкт Исидорович Воронихин пребывал в странном состоянии, одновременно испытывая чувства небольшого разочарования и большой радости. Такое бывает, когда на человека сваливается счастье настолько неожиданное, что сам не знаешь, считать ли его счастьем или гримасой судьбы. С треском провалившийся план по изменению семейного положения капитана Нечихаева заставлял впадать в уныние, но с другой стороны… Да, небольшая неудача. Но Михаил Касьянович – птица высокого полета, и было бы глупо рассчитывать… А чем хуже Сергей Андреевич Ртищев?

Состоявшийся третьего дня бал закончился неожиданно – сватовством. Вот и не верь после этого в любовь с первого взгляда! Она существует, а вовремя поддержанная сообщением о размере приданого – живет вечно. Недурственная партия для младшенькой, весьма недурственная.

Воронихин даже стал подумывать о соискании дворянского звания, чтоб и перед зятьями не выглядеть деревенщиной, и собственное самолюбие побаловать. Понятное дело, на титулы капиталов не хватит – содержание в течение десяти лет пехотной дивизии не потянуть, да и не очень-то хочется становиться графом или князем. Не по деньгам! Взвод. А еще лучше, полуэскадрон… Отряд Ртищева можно считать полуэскадроном?

– Марья Мокеевна, ты кем желаешь стать: дворянкой столбовою или владычицей морскою?

Супруга, мирно раскладывавшая пасьянс на застеленном кружевной салфеткой кабинетном рояле, вздрогнула и уронила карты:

– Опять в ушкуйники навострился? Не пущу!

– Цыц! – прикрикнул Полуэкт Исидорович, но смутился и счел за нужное пояснить: – На сей раз дело верное, не бухти. И попрекать былым не смей!

Надо сказать, что для попреков имелись веские основания: года три назад, начитавшись модных романов о подвигах древней новгородской вольницы, решил было Воронихин попытать судьбу в нелегком морском промысле. Бойкие перья авторов будили жажду странствий, недавний успех похода князя Белякова-Трубецкого в Персию служил ярким примером, разрешение на каперство стоило недорого, в Одессе чуть не каждый месяц проводились аукционы трофейных кораблей вплоть до фрегатов. И если бы не проклятый прострел, именуемый ученым словом «радикулит»… Увы, именно он и не позволил осуществиться мечте.

– Верное дело, – не пожелала успокоиться Марья Мокеевна. – Дочерей по миру пустишь со своими делами.

– Тьфу! – Воронихин не стал спорить и поспешил сменить тему: – Пирогов в дорогу напекли? Вот я вас ужо!

Выступали на рассвете. К великому облегчению капитана Нечихаева, прощание не затянулось – Екатерина Полуэктовна провожала жениха со сдержанным достоинством и не собиралась следовать купеческим обычаям, предусматривающим для подобных случаев фальшивые рыдания и громкие причитания визгливым голосом. Ртищев проявил больше чувств – он так часто оборачивался, посылая воздушные поцелуи, что Мишка всерьез начал опасаться за сохранность седла. А ну как загорится от трения?

– Не навек же расстаетесь.

– Кто знает будущее? – возразил Сергей Андреевич, в последний раз обернувшись к покидаемой деревне. – Вот паду я, пронзенный вражеской стрелой…

– Хм…

– Ладно, пусть будет пуля. И вот в последние мгновения жизни буду вспоминать прелестные глазки, алые губки, полные… да, их тоже буду вспоминать. И вообще…

– Угораздило же вас. – Нечихаев с некоторой жалостью посмотрел на собеседника. – И, кстати, разве разрешение на женитьбу сейчас не испрашивается особым рапортом?

– Давно отменили. Вы разве не слышали?

– Да мне как-то ни к чему было.

– Оставили на усмотрение непосредственного начальства. Не откажетесь подписать, Михаил Касьянович?

– Задним числом?

– Мы только объявили о помолвке, а не повенчались, так что еще не поздно. И, между прочим, государь Павел Петрович объявил о Высочайшей поддержке рождаемости, увеличения населения и всячески ему способствует.

– Личным примером? – удивился Мишка. – Хотя не такой уж он и старый.

– Насчет личного примера сказать не могу, – поспешил уточнить Ртищев, – но ходят упорные слухи, будто бы подданные, имеющие менее трех детей, со следующего года будут облагаться особым налогом.

– Не успеете.

– Мы постараемся. Тем более Федор Иванович Толстой обещал похлопотать о моем приеме в Красную гвардию, а она, как известно, налогами не облагается.

– Блажен, кто верует.

– Вы сомневаетесь? И откуда в вас, Михаил Касьянович, столько пессимизма?

– Я реалист, Сергей Андреевич, потому при строительстве планов предполагаю самые скверные варианты их развития.

– И часто оказываетесь правы?

– Почти никогда, но тем приятнее неожиданные подарки судьбы. Люблю подарки, чего скрывать.

– Кто их не любит?

Нужно сказать, что в этом утверждении Ртищев глубоко заблуждался. Ровно в пятидесяти верстах восточнее пробирающегося по лесам отряда находился человек, судьбу свою и ее подарки с недавних пор невзлюбивший. Император всех французов Наполеон Бонапарт проклинал тот час, когда принял решение о войне. А ведь прав был покойный маршал Ней, уговаривавший остановиться на русской границе. Нет, не послушал! Блистательные победы в Австрии, Саксонии, Пруссии… вся Европа у ног… твердое обещание турецкого султана выступить на Одессу и Крым… Что в итоге?

Об итогах страшно подумать: за полгода войны не случилось ни одного сражения, но армия практически перестала существовать. Тот сброд, что еще самонадеянно именует себя солдатами, неуправляем. Силами «старых ворчунов» порой удается навести кое-какой порядок, но он мгновенно исчезает, едва штыки гвардейцев отворачиваются в другую сторону. Штыки, да… Пороха больше нет, а те немногие остатки, что еще можно наскрести, используются вовсе не для стрельбы. Посыпанные порохом сальные свечи становятся вполне съедобны, а восковые не вызывают отвращения. Гурманы… Неоднократно докладывали о случаях людоедства. Пока оно в полках, набранных в германских землях, в Италии, Испании, но чем черт не шутит, как говорят русские.

Проклятые русские! Добраться бы до них и… нет, не вцепиться в горло – поговорить о заключении мира. Увы, посланные с таковыми предложениями офицеры в лучшем случае пропадали без следа, а в худшем обнаруживались висящими на деревьях в лесу. Лютующие пейзане – страшно. Сожженные деревни и показательные казни привели к обратному результату, вызвав еще большее ожесточение. Неделю назад кто-то отравил колодцы в расположении дивизии генерала Гаржака… Таких потерь не случалось со дня штурма Лейпцига. Скифы…

А что стоят их летучие отряды? От мелких, численностью не более двух-трех капральств, до крупных частей в несколько тысяч штыков. Казалось бы, какой пустяк! Сотня блох не сможет съесть льва. Да, не сможет, но вполне способна свести его с ума. А в России блохи зубастые – налетят, укусят, отскочат. Кто предлагал полцарства за коня? Король Ричард неправ – всю империю за одно правильное сражение!

– Срочное сообщение, сир! – Лейтенант маркиз де Габриак, нынешний адъютант императора, появился бесшумно, будто вел род не от рыцарей Крестовых походов, а от лакеев, тем рыцарям прислуживавших. Мерзкий человек, но других нет, и этот наверняка проживет не более месяца. Восьмой с начала войны.

– От кого?

В голосе Бонапарта прозвучала неясная надежда. Неужели один из посланцев к русскому царю смог пробиться сквозь плотное кольцо партизанских отрядов? Хорошо если бы так. Лучше капитуляция и почетный плен, чем такая вот неопределенность. Почему Павел Петрович медлит? Почему до сих пор не уничтожил окруженную и практически безоружную армию? В отсутствие достаточного количества сил не верится, но какова же настоящая причина? Темнит и хитрит петербургский карлик!

При этой мысли император самодовольно усмехнулся – в отличие от английских, в русских газетах никогда не насмехались над маленьким ростом Наполеона. Видимо, есть с чем сравнивать. На злосчастном параде в Москве… впрочем, там немного помогли сапоги с высокими каблуками…

– Неподалеку упал воздушный шар, и наши егеря…

– Дайте сюда!

Можно и не спрашивать, чей это шар. А что же в донесении?

– Разрешите перевести письмо на французский?

– Вон отсюда!

Опешивший от неожиданной грубости адъютант вылетел пулей, оставив императора в одиночестве. А тот с тщательно скрываемым нетерпением зажег русскую диковинку – керосиновую лампу, чуть подкрутил закоптивший было фитиль и сломал печати на плотном конверте. Переводчик Бонапарту не требовался, так как после встречи с царем он поставил себе задачу изучить русский язык. Льстецы утверждали, что преуспел и будто бы акцента совсем не чувствуется. Врут, конечно. Однако знаний вполне хватает на чтение газет и таких вот редких трофеев.

И что пишут?

– Канальи!

Буквально через минуту с императора слетела напускная невозмутимость. Какого черта? Какие англичане? Какая императрица Жозефина Первая? Они что, все ума лишились? И еще венгры? Зачем им понадобилось осаждать Вену?

– Габриак!

– Я здесь, Ваше Императорское Величество.

– Передайте приказ вывесить белые флаги. Везде!

– Призыв к переговорам, сир?

– Мы сдаемся, идиот!

– Капитуляция?

– Нет, bliad, maslennitsa! – почему-то по-русски ответил Бонапарт. – Выполнять!

Если бы капитан Нечихаев знал о принятом французским императором решении, он бы непременно повернул обратно. Пусть потом разжалуют и отдадут под суд за невыполнение приказа, пусть! Но это будет потом. Плох тот солдат, что не носит в ранце маршальский жезл, а еще хуже тот офицер, который не хочет поставить в войне жирную точку. Неправду говорят, будто военный человек живет только на поле битвы, а в промежутках между оными лишь существует и мечтает о следующем кровопролитии. Это наглая ложь, придуманная ни разу не нюхавшими пороху обывателями. Наоборот, смысл жизни настоящего солдата и состоит в том, чтобы исключить возможность всяких сражений. А уж если случится таковое… тогда да, тогда приходится воевать. И собственная жизнь здесь – дело третье.

Но капитан Нечихаев не знал. Не знал и на каждом привале видел один и тот же сон: поднимаются винтовки… коротышка с завязанными глазами у выщербленной пулями стены… команда… залп…

– Твою мать! – Мишка рывком сел и долго всматривался в полумрак палатки, с трудом осознавая, что уже проснулся.

– Матка Боска Остробрамска! – рядом подскочил Ртищев, еще не до конца выдавивший из себя поляка. – Что случилось, Михаил Касьянович?

– Ерунда. – Нечихаев протер ладонями лицо. – Померещилось.

– Не скажите. – Сергей Андреевич дотянулся до стоящей между походными кроватями железной печки и вытащил уголек специальными щипчиками. Трофейными, из офицерского несессера. С вечера набитая табаком трубка немного похрюкала от энергичных затяжек и выпустила клуб душистого дыма. – Бывает еще сон в руку. Вот у меня однажды… Хотя нет, Марыся здесь совсем не из того… и Агнешка тоже… Барбара вообще из другого сна…

– А Екатерина Полуэктовна?

– Это святое, Михаил Касьянович.

– В смысле?

– Ангелам в грешных снах делать нечего.

– Понятно.

– А бывают сновидения с предупреждениями.

– Да? – Мишка положил руку на стоящую у кровати винтовку. – Может быть. Все же почти чужая земля.

Ртищев хмыкнул:

– Понятное дело, чухонские губернии никогда не станут русскими. Если только предположить сказочный вариант с переселением местных жителей куда-нибудь на Таймыр. Но государь Павел Петрович вряд ли на это пойдет.

– Почему бы и нет? – Нечихаев прогнал остатки сна. – Если экономически обосновать…

– Вы возьметесь?

– Я? Нет, не возьмусь. Но светлейший князь Кутузов неоднократно высказывал мысли…

– Мысли, не подкрепленные действием, называются мечтами.

– Мечты – это то, что сбывается. Все остальное – грезы. Но все равно Михаил Илларионович не похож на наивного мечтателя.

– Это точно, – согласился Ртищев и отложил погасшую трубку. – Сходить, что ли, посты проверить?

– Я с вами. – Нечихаев щелкнул крышкой часов, безуспешно пытаясь разглядеть в темноте стрелки. – Интересно, новый год уже наступил или мы еще в старом живем?

– Какая, собственно, разница?

– Не скажите, наступающий год будет високосным.

– И?

– И принесет большие неприятности.

– Кому?

– Ну не нам же!

– Понятно объясняете, Михаил Касьянович. Это нужно непременно отметить.

– Прямо сейчас?

– Нет, что вы, в походе не стоит расслабляться. А вот по прибытии в Кенигсберг…

Город встретил отряд капитана Нечихаева мерзкой погодой и невиданным доселе количеством питейных заведений. Многочисленные красочные вывески создавали впечатление, что у жителей Кенигсберга нет иных забот, кроме как хорошенько напиться. Закуску подсвеченные фонарями надписи не обещали.

– Почти заграница, – с легкой завистью, смешанной с укоризной, пробормотал кто-то из гусар при виде манящих уютом и теплом окошек. – Они что, на ночь не закрываются? Живут же люди!

– Вот этому я бы не стал завидовать. – Нечихаев указал на двух опрятно одетых господ, по виду немцев, меланхолично и скучно бьющих третьего прямо под вывеской «Ямайская питейная мастерская Иоганна Кошкодамского».

– Разнять бы да всем троим в рыло, – предложил все тот же гусар. – Разрешите, Михаил Касьянович?

– Некогда. Нас ждут.

Капитан отказал сразу по нескольким причинам. Во-первых, оборванец явно из судейских, что видно по остаткам прусского вицмундира, а значит, трепку заслужил. А во-вторых, не нужно вмешиваться в чужие развлечения. Третьей, и основной, причиной стала обычная осторожность – два года назад в Лондоне такие же пьянчуги воткнули стилет в печень первому лорду Адмиралтейства сэру Чарльзу Мидлтону. Рассказывавший о том несчастном случае Федор Иванович Толстой с непонятной усмешкой предупреждал об опасности неожиданных встреч в незнакомых городах.

Но, как оказалось, валяющийся в грязи немец решил воспротивиться судьбе и искать защиты под сенью русского оружия. Во всяком случае, именно так через много лет рассказывал досужим журналистам известный литератор и композитор, декан факультета словесности и искусств Санкт-Петербургского университета, кавалер боевых орденов… Впрочем, перечисление наград и должностей этого достойного приемного сына нашего Отечества не имеет отношения к повествованию, так что не будем отвлекаться.

Он завизжал дурным голосом, ужом проскользнул между ног обидчиков и, как был на четвереньках, бросился к Нечихаеву. Ухватился за стремя, поднялся и, не обращая внимания на приставленный ко лбу пистолет, выкрикнул:

– Помогите!

Русский солдат добр характером при кажущейся холодности и на просьбу о помощи откликается всегда, а нужна ли она человеку или иноземцу, значения не имеет. Сунувшихся было экзекуторов отшвырнули прочь, и почувствовавший себя в полной безопасности незнакомец жалобно всхлипнул:

– Художника каждый обидеть норовит.

Комок грязи, прилетевший из темноты, превратил и без того некрасивое лицо бедолаги в уродливую маску. Нечихаев сносно владел немецким языком, чтобы разобрать в ответном вопле угрозу:

– А вам, господин Цахес, я страшно отомщу! Попомните мои слова!

И тут же извиняющимся тоном:

– Простите, герр?..

– Капитан.

– Простите, герр гауптман, я не представился: Эрнст Теодор Амадей Хоффман, к вашим услугам!

На следующий день

Утром гусар не беспокоили, дали выспаться. Под казарму отвели старинный дом с видом на Преголу, единственным достоинством которого оказалась большая вместительность. И еще собственная кухня, куда приказом начальства определили трех поваров и начали завозить провиант. Вовремя, надо сказать, а то в дороге отряд изрядно поиздержался с провизией – с собой при всем желании много не увезешь, но и покупать что-то в чухонских деревнях опасно. Отравят, причем не по злому умыслу. Даже луженые солдатские желудки, способные переварить чуть ли не чугунное ядро, отказываются принимать то, что местные жители почитают съедобным.

Одному лишь капитану Нечихаеву не до сна. Прикорнул на пару часов и явился на ковер. Знал бы – не приходил…

– Вы хоть понимаете степень секретности вашего предприятия, Михаил Касьянович? – в который раз спросил Александр Христофорович. – Не допускаете мысли, что под видом обыкновенного пьяницы может быть заслан вражеский лазутчик?

Мишка виновато пожал плечами и сделал глоток из пятой по счету чашки кофе – Бенкендорф любил делать разносы с удобствами для всех участвующих сторон.

– Обычное человеколюбие.

– Про гуманность еще скажите. – Министр встал с кресла и прошелся по кабинету. – Гуманнее будет вообще его пристрелить.

– Господин Хоффман дал обещание более не пить вина.

– Только его?

– Да, а что?

– Он и раньше им не злоупотреблял – творческие люди предпочитают крепкие напитки. – Бенкендорф перешел на доверительный тон: – Вы хороший человек, Михаил Касьянович, но жутко наивный.

– Почему?

– Почему наивный? Вот этого не знаю. Может, в том виновата молодость или природная склонность к доброте… Вас обманули.

– Сволочь… – прошипел Нечихаев сквозь зубы.

– Зачем так грубо? Ввел в заблуждение, не более того. И, вероятно, сам того не осознавая. Попросту оставил лазейку на будущее. Он ведь из судейских?

– К сожалению.

– Ладно, черт с ним, у нас есть дела поважнее.

Мишка встрепенулся и всем видом обозначил внимание. Не то чтобы разнос слишком уж тяготил или надоел, нет… Но не за этим он сюда мчался через половину России. Хорошо, пусть не половину, а пятую часть, но все равно мчался.

А Бенкендорф в рассеянности постучал пальцем по стоящим у стены рыцарским доспехам и наконец произнес долгожданное:

– Отплываете завтра вечером. Груз уже весь на кораблях, кроме нескольких образцов, так что вам остается целых полтора дня на ознакомление и изучение. Пробные стрельбы, увы, произвести нельзя из соображений сохранения тайны. Вопросы, Михаил Касьянович?

– Вопросов нет, есть потребность в пояснениях.

– Они здесь. – Александр Христофорович указал на толстый пакет. – Все там, включая список целей второй очереди.

– Понятно. – Мишка отставил чашку и поднялся: – Разрешите выполнять?

– С Богом, Михаил Касьянович! – Бенкендорф протянул бумаги и перекрестил Нечихаева. – Мы на вас надеемся.

– Уж как получится.

– Постарайтесь, чтоб получилось хорошо. Да, и вот еще… Возьмите этого подозрительного композитора с собой.

– Оставим прусский след? – предположил капитан.

– Зачем? Там и польского будет достаточно.

– Тогда?..

– Вы не допускаете, что мне тоже не чуждо некоторое человеколюбие? Напрасно улыбаетесь… Все, идите!

Глава 17

Спустя две недели. Побережье Нормандии

Зимние шторма не могут служить помехой опытному моряку, а таковым в старой доброй Англии считал себя всякий, кому хоть раз в жизни доводилось ступать на качающуюся под ногами палубу. Да и узость канала благоприятствует – все же не Бискайский залив или Северная Атлантика. Разумеется, десятка два-три мелких суденышек отправились в гости к Нептуну, но разве можно считать это большими потерями? У короля много!

Да, много… Высадка войск продолжалась четвертые сутки, не останавливаясь ни днем, ни ночью, и, судя по всему, закончится еще не скоро. На смену опустевшим судам приходят все новые, шлюпки снуют между ними и берегом, подобно трудолюбивым пчелам… Бывают же морские пчелы? Нет, не бывают? Впрочем, это неважно.

– Какая мощь, сэр! – мимоходом заметил адъютант командующего экспедиционной армией, ко всему прочему приходившийся оному родным племянником. – А французы даже не пошевелились.

Герцог Бентинк, считавшийся лучшим военачальником Великобритании после Веллингтона, погибшего в прошлом году от рук неизвестных убийц, снисходительно улыбнулся:

– Мальчик мой, а кого ты хотел здесь увидеть?

– Не знаю, но хоть какое-то сопротивление должно быть.

– Вздор и вредное геройство! Запомни, Рэшли, правильно потраченная гинея превосходит по мощности бортовой залп целого линейного корабля. Так всегда было, так есть, и так оно будет. Не стоит бряцать сталью там, где можно позвенеть золотом. И потом, французы – наши союзники.

– Разве Бонапарт согласился?

– Нет, конечно. Тем более ни один из посланных к нему офицеров так и не вернулся.

– Их наверняка перехватили русские.

– Несомненно, так и было. Но ведь это не наши проблемы, верно? Он еще скажет нам спасибо.

– Зачем?

– Зачем его спасибо или зачем скажет?

– Второе.

Герцог опять улыбнулся:

– Благодарность императоров ценится дороже золота.

– Шутите, сэр?

– Нисколько. И оценивает ее сильнейший!

Лорду Уильяму было чем гордиться: сто семьдесят тысяч солдат, семьсот тридцать шесть пушек… Такая сила способна не только сокрушить колосса на глиняных ногах, каковым, несомненно, является Российская империя, но и навести должный порядок в изрядно распустившейся Европе. Никогда раньше Великобритания не посылала на материк столько войск, и не сказать, чтобы принц-регент поставил на кон последний пенни. Есть еще силы, способные поставить на место зарвавшихся наглецов – три месяца назад в Дувр пришли транспорты из Индии. И ветераны туземных войн остались хранить покой старой доброй Англии, готовые в любой момент выступить на помощь. А это по меньшей мере еще пятнадцать тысяч человек.

И что теперь стоит мнение Наполеона? Да, он собрал более чем полумиллионную армию… Да, по его желанию слетают с голов короны… Только есть одно «но», и оно перевешивает все, чем может…

– Нас обстреливают, сэр! – Взволнованный голос племянника сбил герцога с мысли, несомненно, глубокой и исполненной величия. – Разрешите протрубить тревогу, сэр?

– Какого черта, Рэшли?

С господствующей высоты английский лагерь виден как на ладони, а взрывы обычных мин, чередуемых со спецбоеприпасами, позволяют корректировать огонь. Главная цель – кавалерия, расположившаяся чуть на отшибе. Не хочется потом улепетывать на своих двоих от рассерженной конницы. В том, что удирать придется, капитан Нечихаев не сомневался.

– Эк их, тварей, привалило! – покачал головой Ртищев. – Не пора ли ракетами ударить?

– Не торопитесь, Сергей Андреевич. – Мишка в бинокль рассматривал неприятельский лагерь. – Они нам еще пригодятся.

Тридцать два трехдюймовых миномета в минуту выпускают почти четыре сотни мин. Конечно, это в идеальных полигонных условиях, когда некуда торопиться. Сейчас есть куда: пока англичане не очухались, нужно успеть опустошить зарядные ящики и срочно сматываться в море – парусно-винтовой фрегат «Баламут» под командованием капитана третьего ранга Дениса Васильевича Давыдова ждет в условленном месте. Там можно будет перевести дух, пополнить боезапас – и искать новую позицию для очередного удара.

– Облако пошло! – с удовлетворением заметил Ртищев.

– Вижу, – кивнул Мишка. – Приготовиться к отступлению!

Минометы один за другим прекращали стрельбу, израсходовав мины, и расчеты тут же приступили к разборке. Дело нехитрое, и уложились в минуту против положенных «Наставлением» двух.

– Цыганский табор, пропивший коней и кибитки, – улыбнулся Нечихаев при виде навьюченных железом гусар. – Вперед! То есть назад!

Они уходили не оглядываясь, и только боевое охранение видело, как чуть зеленоватое облако, подгоняемое попутным ветерком, накрыло изрядную часть английского лагеря. И слышались за спиной вопли ужаса, истошное ржание взбесившихся лошадей и редкая стрельба в никуда. Погони не было… Да и откуда ей было взяться, если охваченный паникой противник думал только о собственном спасении? Позднее, при точном подсчете потерь, выяснилось, что количество изувеченных и затоптанных насмерть в толкучке почти равняется количеству пораженных бесчестным русским оружием. Но это посчитают потом…

Пока же офицеры тщетно пытались остановить мечущихся солдат, рвущих на себе одежду в напрасной и запоздалой попытке успеть… Но неизвестное вещество коварно – хаотичные передвижения разносили мельчайшие его частицы все дальше и дальше, и те находили новые и новые жертвы.

Чудилось, будто от бедствия не спрятаться и не скрыться, и тут кто-то нашел выход. В выгодном положении оказались части, стоявшие ближе к берегу, – они не попали под обстрел, а принесенная издалека зараза легко смывалась спасительной водой. Увы, но это открытие привело к новым жертвам: желающих спастись оказалось больше, чем умеющих плавать. И врывающиеся в толпу кони сносили все на своем пути…

Страшно и печально…

– И все же, Михаил Касьянович, я продолжаю настаивать на атаке с моря. – Денис Давыдов достал из ящичка на столе сигару в жестяном футляре, полученную с недавним призом, а потому более желанную, чем остальные. – Превосходство в скорости и независимость от ветров позволяют нам действовать с большой долей безопасности.

– Опасностями нас не напугать! – Присутствующий на импровизированном военном совете старший сержант Ртищев принял картинную позу.

– Никого не собираюсь пугать, Сергей Андреевич, – командир «Баламута» откинулся в привинченном к палубе кресле, – но в нашу задачу не входит доблестная гибель. Более того, граф Александр Христофорович Бенкендорф недвусмысленно дал понять, что будет считать таковую дезертирством.

А Нечихаев молчал, перебирая в голове варианты. Да, Давыдов в чем-то прав, и действия с моря воспрепятствуют продолжению английской высадки. Ну… в какой-то степени воспрепятствуют… Деревянный флот прекрасно горит, и порой достаточно единственной зажигательной ракеты для отправления на дно целого фрегата, на линейный корабль – две-три. Но разве это выход?

– Вы ошибаетесь, Денис Васильевич.

– В чем же?

– В определении задач нашей экспедиции. Они вовсе не в том, чтобы предотвратить высадку.

– Хм…

– Да. Гораздо важнее – сделать ее бессмысленной. Как отразятся на положении английской армии обстрелы провиантских магазинов[22]?

Давыдов едва не подавился еще не раскуренной сигарой:

– Это жестоко…

– Зато действенно.

– Совершенно верно! – оживился Ртищев. – А я бы, с вашего позволения, Михаил Касьянович, с десятком минометов продолжил беспокоить лагерь неприятеля. Разведка доносит о попытках окапывания.

– Чья разведка?

– Наша, разумеется. Любой французский католик за небольшое вознаграждение охотно возьмется проследить за английскими протестантами с безопасного расстояния. И доложить, разумеется.

– Я не знал о вашей деятельности.

– Я тоже, но отец Станислав решил проявить разумную инициативу. После известных событий в этих местах почти нет католических священников, вот и…

– Он же принял православие, если память не изменяет.

– Совершенно верно, но зачем об этом знать французам?

Мишка чертыхнулся: прижившийся при отряде польский ксендз в последнее время вел себя на удивление тихо и проблем не создавал как в походе, так и в морском плавании. Молился, благословлял оружие… и казался явлением привычным. Как кобура с пистолетом на поясе: ее не чувствуешь, а она есть.

– Хорошо, пусть продолжает, жалованье повысим. Но впредь о подобной самодеятельности докладывать незамедлительно.

– Будет исполнено, Михаил Касьянович!

Нечихаев поморщился и жестом попросил подскочившего с кресла Ртищева сесть на место.

– Вы еще вахт-парад с барабанами и флейтами изобразите, Сергей Андреевич.

– Привычка к субординации. Недавняя.

– Угу, – усмехнулся капитан. – Похвальная привычка. Но я не о том, так что вернемся к нашим баранам.

– Баранам?

Мишка отмахнулся от вопроса и продолжил:

– А поступить нам, как думается, следует так…

Следующие две недели для отряда капитана Нечихаева пролетели почти незаметно, чего нельзя было сказать о противнике. На суше гусары играли в прятки, действуя преимущественно ночью, и никто не мог предугадать, где они нанесут следующий удар. Впрочем, нападения случались и днем, особенно когда посланные герцогом Бентинком кавалерийские разъезды отделялись от основных сил слишком далеко – тут вступали в действие дальнобойные винтовки, и мало кому удавалось вернуться невредимым. Более крупные отряды расстреливались из «чертовых труб», несущих заразу, и скоро добровольцев не удавалось отыскать даже под угрозой расстрела.

Догонялки на море оказались не столь захватывающим занятием, как предполагал изначально Денис Давыдов. На «Баламута» устроили настоящую охоту и при первой же возможности пытались взять на абордаж, не надеясь на точность и дальнобойность артиллерии. Или в крайнем случае таранить. В мужестве английским морякам не откажешь – немного найдется желающих вступить первым в безнадежное предприятие лишь для того, чтобы проложить путь к победе идущим следом. В Королевском флоте находились…

В конце концов фрегат вытеснили к берегам союзной Дании, что поставило под угрозу выполнение задачи капитаном Нечихаевым. Легче стало, когда пришел «Забияка» с пополнением и боеприпасами. Брат-близнец «Баламута», он оправдывал имя беспримерными по наглости наскоками, позволяя Давыдову проскользнуть в канал незамеченным. Вот и сегодня один из таких прорывов.

– Добрый день. Сергей Андреевич, – поприветствовал Денис Васильевич встречавшего его Ртищева. – Нечихаева не будет?

– Занят, – коротко ответил старший сержант и махнул рукой бойцам бывшего шляхетского ополчения: – Раненых на погрузку! Живее, пся крев!

– Тяжелые? Было горячее дело? Убитые есть?

– Погибших трое, – кивнул Ртищев. – Два расчета попали в засаду при выдвижении на позицию. Одного враз наповал, а остальные еще вчера от ран померли.

– Минометы отбили?

– Угу… Там и было-то пятеро егерей со штуцерами… Как просочились, ума не приложу.

– Плохо.

На самом деле Давыдов так не думал. Невозможно столь долгое время хозяйничать во вражеских тылах совсем без потерь, нужно лишь свести их к разумному минимуму. И не всегда убережешься… Шальная пуля на то и шальная, что прилетает неизвестно откуда в самый неожиданный момент, и никто не заговорен от нелепой случайности. Законы больших чисел, как говорят инженеры-механики на фрегате.

А раненых забирали в первую очередь – с ними на руках только искушать судьбу и превращать возможную случайность в глупую неизбежность. Провиант и боеприпасы подождут.

– Философствуете в мыслях, Денис Васильевич?

– Что?

– Или стихи сочиняете? – улыбнулся Ртищев. – Лицо у вас такое стало…

– Глупое?

– Заметьте, не я это сказал!

Почти в то же самое время. Где-то в Лондоне

– Заметьте, это не я сказал, сэр!

– Да? И все равно Его Высочество принц-регент будет недоволен.

– Традиционно.

– Не сегодня. Дурные новости стали нередкостью, но не вошли в традицию, сэр. – Седой джентльмен с военной выправкой дал знак слуге наполнить бокалы. – Вы знаете, что натворил этот болван герцог Бентинк?

– За исключением того, что он практически потерял управление армией и шлет в Лондон панические депеши?

– Да.

– Что-то новенькое? Сэр Уильям такой выдумщик!

Седой джентльмен неторопливо кивнул, наблюдая за язычками огня в камине.

– Достаточно, Джеймс, вы можете идти.

Человек с тяжелой челюстью подождал, пока слуга покинет кабинет, и переспросил:

– Новости из Нормандии?

– Они самые. – По лицу собеседника пробежала едва заметная тень. – Этот болван вбил себе в голову, будто русские заражают его холерой, и…

– И?

– И не придумал ничего лучшего, как обезопасить войска от болезни массовыми расстрелами пострадавших.

– Безумец!

Седовласый дернул щекой, что выдавало высшую степень раздражения, даже бешенства. И было отчего: ученые и врачи еще неделю назад выяснили, что используемое русскими неизвестное вещество не является ядом или возбудителем болезни. Более того, при определенных обстоятельствах оно может применяться как лекарство, полностью очищающее человеческий организм от скопившейся вредной слизи и излишков вызывающей меланхолию черной желчи. Да, лекарство, хотя и с чрезвычайно неприятными свойствами. Временный паралич мышц, или как они там называются… Паралич мышц, отвечающих за удержание внутри человека того, о чем в приличном обществе говорить не принято.

А этот болван… Нет, ну надо же вместо карантина додуматься до расстрелов! Сколько народу он успел отправить на тот свет? По донесениям, пришедшим вчера вечером, потери от русских налетов никак не превышают трех тысяч убитыми и ранеными, не считая страдающих от поноса. Страдающих, но упорно сопротивляющихся дурацкому желанию сэра Уильяма вылечить болезнь пулей.

– Вы посылали ему приказы, сэр? – Джентльмен с тяжелой челюстью с несвойственной ему ранее торопливостью выпил вино залпом и потянулся к бутылке. – Безумие нужно остановить.

– Посылал? – Седовласый горько усмехнулся: – Капитаны боятся подойти к берегу и передать приказ лично в руки.

– Почему?

– Дабы избежать захвата кораблей дезертирами. Были, знаете ли, случаи… Там идет настоящая война, сэр! Все против всех.

– Господь посылает нам испытания.

– Не будьте ханжой, сэр! Господа не интересует мышиная возня, он мыслит масштабными категориями.

– Может быть, – согласился собеседник. – А в парламенте опять поднимется вой.

– Меня больше интересует мнение Его Высочества.

– Он будет недоволен.

– Я о реакции, а не о произнесенных вслух словах.

– Вы не докладывали?

– Еще нет.

– Надеетесь на благоприятное стечение обстоятельств?

– Уже нет.

– Тогда?..

Ответ последовал не сразу. Да и какой может быть ответ в ситуации, когда любой его вариант окажется неверным? Чудеса, конечно, случаются, но вряд ли они произойдут именно сейчас. А все этот чертов герцог…

– Боюсь, мой дорогой друг, что дела требуют нашего присутствия в Нормандии. Не откажетесь составить компанию?

Опять тишина. Настороженная, тревожная и задумчивая тишина. И вот она нарушилась коротким возгласом:

– Вы правы, сэр!

– Едем вместе?

– Да, наше место с армией.

– Я бы не был столь категоричен. В мире много мест, куда не стоит стремиться, и воюющая сама с собой армия – одно из них. Но долг перед Англией и Его Высочеством принцем-регентом… – Седовласый улыбнулся: – Ничего, что говорю столь напыщенно?

– Ну что вы, продолжайте, сэр! С удовольствием выпью за ваше ораторское искусство.

Хозяин дома с благодарностью кивнул, посмотрел на опустевшую бутылку и позвонил в колокольчик:

– Джеймс, принесите хересу!

Помолчал с удивленным выражением лица… Куда подевался слуга, черт его возьми? И тут же тишина лопнула со страшным грохотом.

За три минуты до этого

– Вы принесли деньги, господин де Мид? И никаких чеков, пожалуйста, я предпочитаю звонкую монету.

– Ну какие могут быть счеты между друзьями, Джеймс? – Губы моряка растянулись в хищной, с примесью доброжелательности, улыбке.

– Не понял… Вы их не принесли? – опешил человек с внешностью потомственного слуги из хорошего дома. – Но мы договаривались на двести фунтов.

– Да, действительно не понял, – рассмеялся де Мид. – Неужели ты думаешь, что такая сумма в мелкой монете сможет поместиться в моих карманах?

– В мелкой?

– Ты хочешь золотом? Джеймс, ты болван.

– Мне многие это говорили.

– Повторю еще раз, оно полезно. Никто не заинтересуется шиллингами, скопленными… э-э-э…

– Вышедшим в отставку чиновником.

– Да, скопленными честной службой в колониях, но при виде соверена… При выборе между веревкой и золотом разумные люди отдают предпочтение серебру.

Джеймс надолго задумался – острота ума никогда не входила в число его достоинств.

– Вы рекомендуете, господин де Мид?..

– Даже настаиваю, – кивнул моряк. – Сразу после того, как удостоверюсь в выполнении поручения, я укажу адрес, по которому можно найти некий сундучок со звонким содержимым. Понимаешь, да?

– Не обманываете?

– Зачем?

Яков Демидович не кривил душой. Действительно, зачем обманывать человека, успешно поработавшего пару лет? Да и на будущее пригодится… а мало ли чего?

Между тем Джеймс слишком буквально понял вопрос и принялся с жаром докладывать, что он все правильно сделал. Все, как написано. И бочонки с порохом в нужных местах, и присланный де Мидом тонкий фитиль отмерил на требуемое количество ярдов…

– Сейчас вы убедитесь в моей честности!

– Я тебе верю, Джеймс, очень верю. Но давай подождем результата?

И в этот момент грохнуло.

Глава 18

Санкт-Петербург. Михайловский замок

Бонапарт меня неприятно удивил. Ну никак я не рассчитывал на столь быструю капитуляцию – война должна закончиться не ранее мая месяца. Так, во всяком случае, хотелось. Очень хотелось. И не потому что так люблю воевать, просто пока нет средств на содержание большого количества пленных. Не только социализм строится на строгом учете и скрупулезном планировании, но и любая порядочная империя. Свою империю отношу именно к таковым.

А сейчас откуда выдергивать деньги? Из пенсий отставников по увечьям? Или прикажете свернуть ликвидацию неграмотности? Шиш вам с маслом. Или без масла, да…

И ладно бы такую ораву нужно просто содержать, нет, их еще кормить требуется забесплатно. Бесплатно, представляете? Это после того, как французская армия нанесла России ущерб, точная сумма которого до сих пор подсчитывается. И плюс немалые проценты не забыть взять.

Ну, допустим, тысяч двадцать-тридцать можно хоть сейчас к работе приставить – просеки под будущие дороги рубить. Кстати, не пробовали проехаться от Петербурга до Москвы и далее до Нижнего Новгорода по железной дороге на конной тяге? Нет еще? Напрасно, очень рекомендую. Быстро, недорого, тепло… Горячий чай разносят, буфет в середине состава на остановках открыт. Нетерпеливые могут спрыгнуть на ходу и, догнав вагон, слегка закусить… Когда-нибудь по рельсам и паровозы смогут бегать, но пока не до того.

На заводы тоже немного отправим. С правом досрочного погашения личного военного долга и списанием пятой части от доли долга государственного. А что, некоторые англичане с прошлой войны уже года полтора-два как расплатились и уезжать домой не хотят – подписали контракты на пять лет и с полным основанием рассчитывают вернуться в Англию обеспеченными людьми. Если, конечно, их примут назад. Я – не держу.

Не подумайте, будто мы страдаем излишним гуманизмом и пленные катаются как сыр в масле. Первоначальное закармливание от пуза, обусловленное радостью победы, быстро закончилось, и сейчас рацион строится таким образом, чтобы в точности соответствовал таковому у беднейших, но работающих слоев населения. Иначе несправедливо.

– Итак, что есть справедливость?

Вопрос, заданный в никуда, тем не менее не остался без ответа. Принесший почту дежурный офицер принял его на свой счет:

– Она есть понятие относительное, обусловленное государственной необходимостью. Потому бывает разных степеней и допускает не только двоякое, но и троякое толкование.

Замечательная мысль, но требующая некоторого уточнения.

– А можете объяснить на примерах, господин лейтенант?

Тот немного смущенно оправдывается:

– Я только полгода как выпустился из военного училища, государь, и мои выводы не подкреплены опытом. Они чисто умозрительны.

– И все же?

Молчание. Но не тупое, с поеданием глазами начальства, а сосредоточенное. Хорошее такое молчание, вдумчивое и осмысленное. Наконец решился:

– Видите ли, государь…

Пауза.

– Продолжайте.

– За все свои злодеяния, совершенные во время войны, французский император заслуживает виселицы, но…

Ага, забавно будет посмотреть на Бонапарта, дрыгающего ногами в петле.

– Какое же «но»?

– Но государственная справедливость требует оставить его живым, дабы послужил гарантом выплаты контрибуций.

Слово-то какое подобрал – «гарант». Неплохо учат в наших училищах. Во всех четырех. Пока четырех.

– Значит, нам стоит принять капитуляцию Наполеона?

– Не могу советовать, государь, но все той же справедливости ради отмечу ее третью сторону…

– Ну?

– Почти бескровные и легкие победы развращают армию.

Забавный юноша. Философ!

– Оповестите членов Совета о совещании, назначенном на полдень.

– Они уже здесь, государь.

– Здесь – это где?

– Завтракают в малой гостиной.

– Без меня?

– Виноват, государь, неправильно выразился: подкрепляются перед завтраком у Вашего Императорского Величества!

– Ладно, пусть подкрепляются, а я пока почту посмотрю. Свободны, господин лейтенант!

Да, господин… наименование «товарищ» как-то не прижилось, хотя и очень хотелось его ввести. Только у большинства это слово намертво связано с польскими гусарами[23] и несет в себе некоторый оскорбительный оттенок. Жалко… Все меньше и меньше остается того, что напоминает о прожитом мной будущем. Очень жалко…

Так, а что у нас сегодня с почтой? Прошения о помиловании на Высочайшее имя сразу в камин – подобными вещами занимается Священный Синод, и уж если снисходительный к разбойникам отец Николай не нашел уважительных причин для смягчения приговора… Вот ужесточить могу. Но не хочется.

А это что за цидулка? Понятно… Ново-Донской губернии купец третьей гильдии испрашивает разрешения сменить фамилию на более благозвучную. Интересно, чем ему прежняя не угодила? Дормидонт Староглупов – вполне нормально звучит. Ладно, ежели так хочет, то почему бы не пойти человеку навстречу? Сделаем приятное человеку, не все же смертные приговоры утверждать. Пусть станет Новоглуповым.

В следующем пакете – чертежи. А где сопроводительная записка от Кулибина? Неужели не просматривал изобретение? Не помню точно его обязанностей, но раньше вроде бы всегда… Не понял: «Описание особой прыгающей палки на керосиновом ходу, предназначенной для быстрого и высокого скакания по поверхности воды и веткам дерев широколиственных лесов, произрастающих в российских землях и за их пределами, предоставленное отставным штык-юнкером Назгулко». Бред полный… Это и про само изобретение, и про изобретателя. Штык-юнкера Назгулко я придумал несколько лет назад, рассказывая детям сказку про подвиги боевого Колобка. И ни о каких других не слышал. Неужели действительно существует человек с таким именем? Великолепно, значит, и Колобок имеет право на жизнь!

Но чертежи все равно в топку!

– Государь! – Дежурный заглядывает в дверь. – Завтрак подан.

Ну что же, придется отложить бумаги в сторону. Утро – единственное время, когда вся семья встречается за столом. Потом некогда и некому встречаться – не успел оглянуться, и разбежались кто куда. В лучшем случае увидимся вечером, а то и вовсе на следующий день, опять же за завтраком.

Угу, мероприятие особой государственной важности – целых четыре министра, канцлер и обер-прокурор с ложками наготове. Совмещают приятное с полезным и бесполезное с бестолковым: кушают за мой счет, ищут у Марии Федоровны поддержки безумным прожектам, служат детям примером тяжести и ответственности высоких чинов, а также соревнуются в злобности намерений по отношению к поверженному противнику.

– Я бы посоветовал не торопиться с принятием капитуляции у Наполеона, государь. – Бенкендорф с отвращением смотрел в тарелку со сваренной на молоке перловой кашей и говорил, не поднимая головы: – Идеальным вариантом будет, если у нас получится выдавить его за границы империи без прекращения войны.

– А спешащие на выручку англичане? – сварливо ответил граф Ростопчин. – Мне кажется, что стоит предать Бонапарта справедливому военно-полевому суду, дабы не к кому было спешить. Закатать мерзавца на пятнадцать лет в Кяхту…

– Экий вы кровожадный, Федор Васильевич, – с укоризной вздохнул министр госбезопасности. – Еще предложите оженить его на тунгуске.

– Тунгусы тоже люди, – вмешался обер-прокурор Священного Синода. – А Наполеона отошлем на Соловки.

– Позвольте не согласиться, отец Николай, – не остался в стороне от спора граф Аракчеев.

– С чем же?

– С Соловками. Пугало в виде французского императора требуется для поддержания Европы в должном страхе. Потому поместим его в Петропавловской крепости и будем угрожать побегом. Не Наполеону угрожать, разумеется.

– Невыгодно, – задумчиво проговорил Державин, более всего заботившийся о состоянии финансов. – Ежели только деньги брать за недопущение побега.

– Возьмем! – воодушевился Аракчеев. – А пугать все равно не перестанем!

Как дети развлекаются, ей-богу. Посторонний слушатель, невзначай здесь оказавшийся, рискует сделать неверные выводы о кровожадности моих министров. Кровожадности и беспримерной глупости. И он окажется неправ. Князь Александр Федорович Беляков-Трубецкой вовсе молчит, и было бы несправедливостью возводить на него напраслину. И на остальных тоже.

Умнейшие люди, и каждый исполняет порученное дело столь хорошо, что порой кажется незаменимым. Взять хотя бы того же Державина – поэт вроде, а как финансы поправил, а? А всего-то стоило обратиться к врачам с просьбой запретить Гавриилу Романовичу кутежи, до коих он стал было большим охотником, и рекомендовать больше гулять на свежем воздухе. Во время прогулок в его голову просто замечательные мысли приходят. Настолько замечательные, что Александр Христофорович смущается и бормочет о правилах приличия и чувстве меры. Ну да, Бенкендорфу обычно и достается претворять в жизнь гениальные идеи министра финансов. Помните недавний налет мексиканских пиратов на Бомбей? Ах, не помните… Правильно, я тоже забыл.

А на шутовские маски обращать внимание не будем. Главное то, что скрывается под ними. Там – разное. Кто-то прячет непомерную усталость от работы, иные – боль многочисленных болезней, третьи – растерянность от перевернувшейся с ног на голову жизни… Всякое.

Но с балаганом пора заканчивать:

– Что это у нас князь Александр Федорович молчит?

Министр горнодобывающей промышленности весь погружен в мысли и отзывается с некоторым опозданием:

– Мне нужны англичане. Еще лучше – шотландцы или валлийцы.

– Где нужны и в каком смысле? Прямо здесь, в Петербурге?

– Можно немцев саксонских, – невпопад отвечает Беляков.

– Зачем?

– Уголь добывать. Обычный француз в шахте больше месяца не живет, итальянцы с испанцами и этого не выдерживают, так что англичане в самый раз будут. К солнышку из-за своих туманов привычки нет, едят мало… Тысяч пятнадцать на Урал возьму и столько же – в Ново-Донскую губернию. Дадите больше – отправлю под Белгород, руду копать. Очень нужно…

Надо же, никогда не замечал, что национальная принадлежность влияет на способность человека работать под землей. А как тогда быть с интернационализмом? Или ну его в пень?

– Александр Федорович дело говорит, – поддержал Белякова-Трубецкого обер-прокурор. – Я специально интересовался: стоимость добычи ста пудов угля англичанином на полторы копейки ниже стоимости таковых же, но выкопанных французом. И это не учитывая расходы на похороны.

– Мелочи.

– Не скажите, – вмешался министр финансов. – В больших масштабах счет на миллионы пойдет, и с государственной точки зрения…

– Распорядиться о посылке транспортных судов к берегам Нормандии? – Граф Аракчеев достал из кармана блокнот с карандашом и смотрел вопросительно. – Разумеется, в сопровождении Средиземноморской эскадры.

Бенкендорф возразил:

– Балтийский флот справится не хуже. А если пригласить датчан…

– То они разграбят все, до чего смогут дотянуться, – заканчиваю я за Александра Христофоровича. – Викинги.

– Были ими, – возразил Бенкендорф. – Но пограбить не откажутся. Это точно.

– Грабежи – не наша метода.

– Почему? – В глазах явственно читается удивление.

– Стяжательство есть грех, – поясняю под одобрительный, но слегка насмешливый взгляд отца Николая. – Сами должны все отдать, причем с благодарностью и чувством вины за слишком малую сумму.

– Да?

– Именно так, и никак иначе. Не стоит строить свое благополучие на несчастьях других. В государственном смысле – не нужно делать это столь явно. Понятно изъясняюсь?

Ростопчин уловил мысль первым:

– Готовить проект капитуляции совместно с Министерством финансов, государь?

– Да, но только не переусердствуйте, а то обдерете Бонапартия как липку.

Опять оживился Державин:

– Контрибуцию высчитывать по чести или по совести?

– По правде, Гавриил Романович.

– Боюсь, у Наполеона столько не будет.

– Тогда в разумных пределах, но без крохоборства.

– Простите?..

– Мелочовкой мы изволим брезговать.

– Понятно. Сию же минуту приступим к работе, государь! – Державин снял салфетку и поднялся из-за стола: – Разрешите идти?

Мария Федоровна постучала ложечкой по чашке с чаем, привлекая внимание:

– Куда вы собрались, а как же совещание Совета? Извольте не пренебрегать обязанностями.

– Совет? – Гавриил Романович искренне удивился: – Разве сейчас не он был?

– Вы ошиблись, это всего лишь завтрак.

– Да, господа, – поддержал я супругу. – Не будем откладывать до полудня, прошу всех проследовать в кабинет.

Спустя полтора часа. Там же

Великий князь и цесаревич Николай Павлович грустил. Жизнь проходила мимо, неподалеку вершились судьбы мира, менялись границы одних государств и исчезали с карт другие, время летело вперед, а он до сих пор так и не совершил ни одного подвига. И неважно, что Цезарь или Александр Македонский в таком возрасте тоже ничего не успели сделать: голоногие древние дикари наследникам скифов не указ! Они не сделали… а ему очень нужно сделать!

Вот Михаил Нечихаев намного ли старше? На семь лет всего, а уже капитан и кресты со звездами на груди не помещаются. И первый бой принял как раз в одиннадцать! Эх, завидно становится… К Дашке Нечихаевой теперь и не подойти – нос воротит и требует доказательств храбрости. Девице, говорит, старшим братом гордиться должно, а кое-кому за широкой отцовской спиной прятаться не подобает. Врет она все, эта Дашка! Никакая у отца спина не широкая, он вообще ростом маленький. Ну и пусть! Зато Наполеон на три пальца ниже – Александр Христофорович по большому секрету сообщил.

А Дашка, хотя ее по правилам приличия полагается называть Дарьей Касьяновной, противная. И как на такой в будущем жениться? И ведь придется – сам обещал еще три года назад. Но для этого необходимо стать героем.

Решено! Николай встал с дивана, где так удобно предаваться унынию, и пошел готовиться к подвигам. Хотя чего уж там готовиться? Все приготовлено заранее, и самое сложное, что предстоит, – это выскользнуть из Михайловского замка незамеченным. Да, стоит поторопиться, пока война совсем не закончилась. А капитан Нечихаев не прогонит и домой не отправит, капитан Нечихаев – человек хороший.

Казачий мундир Атаманского полка пошит недавно, потому сидит без изъянов, нигде не топорщится и не жмет. Сабля кована как раз под его руку… пистолеты на пояс… Не забыть взять денег – мешок с харчами на себе тащить тяжело, а десяти рублей вполне хватит на пропитание по дороге. Мишке лучше ничего не говорить – мал еще для войны. Вот письмо с объяснениями разве оставить?

Николай вздохнул и с тоской посмотрел на чернильницу и стаканчик с гусиными перьями – учителя не разрешали пользоваться вечными ручками, мотивируя необходимостью сначала поставить красивый почерк и уже потом осваивать скоропись. Но деваться-то некуда! Чистая бумага еще осталась?

На лист ложились ровные строчки, и даже привычные кляксы не портили настроение. А если буквы выводить покрупнее, то текста получится больше! И тут чуткий слух цесаревича уловил странный разговор за дверью:

– Не будет ли это считаться дезертирством, Абрам Соломонович? Все-таки без приказа… – слышался взволнованный молодой голос.

– Какое тут дезертирство, Гриша? – отвечал приглушенный бас. – В действующую армию идем, не к теще на блины.

– А ну как под трибунал потом?

– И что? Да пусть хоть сто раз разжалуют, чем в дворцовых караулках штаны протирать. Казак для битвы рожден, Гриша! Вот, бывалоча, мы с Михаилом Касьяновичем…

Николай насторожился, а молодой голос перебил собеседника:

– Не прогонит он нас, господин старший урядник?

– Нечихаев-то? Мы не скажем, что самовольно прибыли – пополнение, и все тут. Успеть бы только до Кенигсберга к приходу «Забияки» добраться, а уж там… Одвуконь пойдем, тогда не опоздаем. Но выходить нужно сегодня в ночь.

– Боязно…

– Дело верное, Гриша. Вернемся победителями, а их, как известно, не судят. Ты со мной?

– С тобой, Абрам Соломонович.

От радости у Николая дыхание сперло. Неужели Господь послал момент? Да, это он самый, можно не сомневаться!

Цесаревич на цыпочках подбежал к двери и рывком распахнул ее:

– Здравствуйте, господа!

– Здравия желаем, Ваше Императорское Высочество!

– Мне послышалось, или тут составляется заговор?

Казаки посмотрели друг на друга, потом – на великого князя. Старший, с бородой, закрывающей увешанную крестами грудь, вытянулся во фрунт:

– Никак нет, никаких заговоров!

– Врете… – с обидой прошептал Николай. – Я все слышал. Возьмите меня с собой, а то…

– А то что? – спрашивая, бородатый казак почему-то косился в сторону.

– А то не пустят меня! – Цесаревич отвернулся, чтобы украдкой вытереть предательские слезы. – Мне очень нужно. Вам тоже, да? Возьмите с собой, братцы!

Молодой, видимо, тот самый Григорий, тихонько кашлянул, привлекая внимание:

– Выручить бы человека, Абрам Соломонович. Сам погибай, а товарища выручай.

– В поговорке про другое.

Но что-то в голосе старшего урядника было такое, что заставило Николая усилить напор:

– Я про вашу помощь никому не скажу. Только помогите до Нечихаева добраться, а?

– Точно не скажешь?

– Никогда-никогда, даже на исповеди!

– На исповеди можно.

– Так вы согласны?

Казак опять покосился куда-то в сторону и кивнул:

– Выезжаем немедля. Гришка, коней подбери казаку Николаю Романову! Пошевеливайся, храппаидол!

Вечер того же дня

Удивительно, но известие о побеге сына на войну Мария Федоровна восприняла спокойно. Лишь разговаривала, глядя в окно, чтобы никто не смог увидеть ее глаза.

– Все будет хорошо, душа моя. – Черт побери, я чувствую себя виноватым! – Александр Христофорович подобрал ему надежных спутников.

– Это так? – не оборачиваясь, спросила императрица у Бенкендорфа. – Вы в них уверены?

– Да, – подтвердил министр госбезопасности. – И на всех почтовых станциях до Кенигсберга размещены мои люди. Виду не подадут, но присмотрят.

– А потом?

– Потом – в море.

– Дорогая, – я пытаюсь отвлечь супругу от грустных мыслей, – «Забияка» – очень крепкий корабль и не боится штормов. А потом Нечихаев не даст Николая в обиду. Согласись, что наследнику престола полезно не только иметь собственное мнение, но и кое-какой жизненный опыт.

– Двоих война уже забрала…

Ответить нечего, разве что банальностью:

– Он мужчина, душа моя.

– Он маленький…

– Маленький мужчина. Тем слаще вкус победы.

– Солдаты чаще чувствуют вкус крови.

– Это тоже нужно. И поверь, война не покажется ему забавной игрушкой. Ох как не покажется!

Глава 19

Наполеон ждал. С недавних пор ожидание вошло в привычку, и доклад адъютанта об отсутствии новостей воспринимался без прежнего раздражения. Наоборот, стала появляться какая-то боязнь новостей, способных нарушить установившееся положение.

Вдруг император Павел Петрович откажется принимать капитуляцию? Ведь на вывешенные более месяца назад белые флаги до сих пор нет никакой реакции. Хотя есть одна – русские перестали беспокоить ночными налетами и обстрелами. Правда, дезертиров и разведчиков уничтожают сразу, не отличая первых от вторых. Еще регулярно пропадают фуражиры, отправленные на поиски съестного. Некоторые возвращаются – пустые и без оружия, но сытые и с сильным запахом местного хлебного вина. И они же вновь вызываются добровольцами в следующий поиск, чтобы опять вернуться ни с чем.

Почему молчит царь? Белые флаги видны издалека… Более того, русские точно знают о предложении Наполеона – не далее как третьего дня в деревню, занятую французским батальоном, въехал отряд из восьми казаков, и их командир с хорошим парижским произношением искал ткачей и литейных мастеров для работы где-то под Москвой. Увезли пятерых, а флаг забрали с собой на память.

Полковник Люмьер еще сокрушался, что не владеет нужным ремеслом, а бывшие портные в России спросом не пользуются. Причем сокрушался столь искренне, что не нашлось сил отдать приказ о расстреле мерзавца. О повешении, если быть точным, так как пороха давно нет.

Новости из Парижа тоже не приходят. Что там творится? Англичане предприняли высадку или по обыкновению своему предпочитают грозить с безопасного расстояния? Хотя момент самый удобный – французская армия застряла в заснеженных лесах, император отсутствует, флот, скорее всего, заперт в Тулоне и Бордо…

– Ваше Императорское Величество, парламентеры!

– Где? – Наполеон стряхнул сонливость. – Это точно они?

– Их уже видно, сир! – Адъютант махнул рукой. – Кто же, как не парламентеры?

Французский император припал к стеклу. Вот, кстати, еще одна загадка России: откуда в простом крестьянском доме двойные рамы с дорогущим стеклом?

– Ничего не вижу.

– Левее, сир.

Действительно, если глянуть чуть левее, то хорошо виден въезжающий в деревню отряд. Человек двадцать, не больше, из них только один офицер. Он единственный в привычном мундире с эполетами. Кажется, такие сейчас в русской армии считаются парадными? Богатая страна, если может себе позволить военную форму на все случаи жизни. У них, говорят, еще и повседневная есть.

Сопровождающие парламентера кавалеристы растянулись в длинную цепочку, видимо, для того, чтобы в случае чего не задеть друг друга огненными хвостами ручных ракет. Излишняя предосторожность, нужно заметить… Никто не собирается нападать на долгожданного посланца царя Павла Петровича. Еще полгода назад такое было возможно, а сейчас, когда даже старая гвардия отказывается выполнять приказы командиров на голодный желудок…

– Знакомые все лица, – усмехнулся узнавший посланца Наполеон. Ну конечно же, Кутузов не упустит случая… – Лейтенант, проводите его ко мне.

Адъютант императора выбежал на улицу как раз в тот момент, когда майор Акимов бодро спрыгнул с седла и, небрежно поведя плечами, сбросил распахнутую шинель. Пришлось подхватывать на лету, будто какой-нибудь лакей в опере. И попробуй не поймай – этот офицер постоянно сопровождал князя Кутузова в поездках в Париж и прославился на дуэлях не менее фельдмаршала. Во всяком случае, генералов Грасиньяка, Першегю и начальника лионской полиции господина Буйона застрелил именно он. Вот почему русские для поединков выбирают пистолеты? Не любят вида крови?

– Добро пожаловать, месье майор! – Одна из немногих фраз, что получались у лейтенанта без жуткого акцента. – Его Императорское Величество ждет вас!

– Спасибо. И скажите своим солдатам, чтобы не приближались к моему конвою, – на приличном французском ответил Акимов. – У наших наций разное понимание юмора.

– Простите.?..

– Ракетный залп – это смешно или нет?

– Ни в коем разе не смешно.

– Вот видите! А мои бойцы не упустят случая пошутить, если с вашей стороны… Впрочем, я надеюсь на понимание.

– Оно будет, месье майор.

Акимов поднялся по ступеням, немного потопал ногами, сбивая налипший на сапоги снег, и распахнул дверь избы:

– Здравствуйте, Ваше Величество!

Теперь ожиданием томились съехавшиеся во временную Ставку императора французские генералы с маршалами – весть о прибытии русских парламентеров разлетелась по округе мгновенно. Покорившие почти всю Европу храбрые вояки с полным на то основанием рассчитывали принять участие в обсуждении условий сдачи, несомненно почетных, и искренне недоумевали, когда император отказал в таковом праве. И охраняющие место проведения переговоров бородатые казаки не вызывали желания оспорить приказ.

Шли минуты, часы, а Наполеон все продолжал разговаривать с русским майором за закрытыми дверями. О чем? Какие неприятности и резкие перемены к худшему принесет это тревожное уединение?

– Вы ошибаетесь, Ваше Величество! – Вторая бутылка арманьяка под весьма скудную закуску сделала Акимова словоохотливым. – Государь Павел Петрович вовсе не оспаривает законность французской, то есть вашей, императорской короны. Согласитесь, быть единственным в мире императором довольно скучно.

– А остальные? – Наполеон сносно изъяснялся на русском языке, а привезенный майором благородный напиток подействовал благотворно, почти уничтожив акцент. – В мире есть еще императоры.

– Не буду спорить. Но скольких из них можно назвать таковыми не из лести? Вопрос неоднозначный.

Бонапарт согласился и не стал более распространяться на столь щекотливую тему. Лишь снова выказал недоумения предложениями:

– И все же не вижу второго смысла в словах Павла Петровича.

– А он есть? – слегка обиделся Акимов.

– Его не может не быть, господин майор.

– А мне думается, Ваше Величество, все дело гораздо проще, чем кажется при внимательном, но изначально ошибочном рассмотрении, и государь при личной встрече сам постарается объяснить.

Очередное упоминание о необходимости личной встречи с русским царем Наполеона расстроило. Он слишком хорошо помнил предыдущую и не хотел бы вновь оказаться объектом дружеских, но на грани приличия, шуток. Одни только медведи с пушками на параде чего стоят… Но ехать в Петербург придется, черт побери!

– Могу ли я взять с собой конвой?

– Разумеется, Ваше Величество, вы же не арестованы. Но рекомендовал бы брать тех, в чьих услугах более не нуждаетесь, кого не жалко. Народ исполнен патриотических чувств, и в дороге возможно… хм… всякое.

– Народ пойдет против воли монарха?

– После подписания капитуляции? Нет, не пойдет. Но до нее…

Наполеон грустно усмехнулся прозрачному намеку. Вроде бы и не сказано ничего определенного, но майор ясно дал понять о последствиях отказа от сдачи на милость победителя. И никаких претензий к русскому императору – местное население сделает все само, причем из лучших побуждений. Впрочем, что же теперь плакаться…

– Когда можно будет выехать?

– Как только пожелаете, Ваше Величество. Лошадей, кстати, мы привели своих. Так я приказываю запрягать?

– Да, пожалуй.

Три дня спустя

Путешествие в возке отличается от такового же в карете в лучшую сторону, но утомляет вынужденной неподвижностью и скукой. И если последняя скрашивается неспешными разговорами, то с первой ничего нельзя сделать – лежишь, закутанный в меха, иногда сидишь, но все равно движения нет, и заболевшие бока отравляют существование. И долгожданная почтовая станция воспринимается избавлением от мук, а ее незначительные удобства кажутся верхом совершенства.

Часто так оно и было без преувеличения – в большинстве своем станции совмещали гостиницу, приличный трактир и баню. Проезжающим иностранцам за особую плату могли принести теплой воды прямо в номер. Похвально!

– Еще вчера собирался спросить, господин майор… – Французский император расположился за накрытым крахмальной скатертью столом и с любопытством огляделся. – Почему у вас нет разделения на благородную публику и чернь?

– В каком смысле? – Акимов изучал список блюд, поданный расторопным половым, и отвечал, не поднимая взгляда.

– Ну как же… Видите крестьян в углу?

– Да, а что?

– Они и мы в одном трактире!

– Насколько я знаю, во Франции то же самое. Мне неоднократно приходилось видеть офицеров, обедающих в столь жутких харчевнях… И не понимаю вашего удивления.

– Офицер может зайти в низкопробный кабак, да. Но крестьянина никогда не пустят в более-менее приличную ресторацию.

– Да? – в свою очередь удивился Акимов. – У нас важно лишь наличие денег.

– Они не главное.

– Не скажите, отказ в их принятии приравнивается к оскорблению Величества. Или государства, так как на любой монете есть герб. Любой нищий… пардон, нищих у нас нет… Любой французский нищий имеет право потратить русскую монету там, где ему удобнее.

На этот раз разговор велся на французском, и ни слова не понимающий половой откровенно скучал в ожидании заказа. Потом не выдержал:

– Что изволят господа?

Наполеона покоробило от подобной наглости:

– Вина принеси.

– Что к нему?

– Стаканы.

– Это всенепременно, господин хороший! Но что вы будете кушать?

– Ничего.

– А с вином?

– Зачем с ним что-то кушать?

Половой с видом человека, смертельно уставшего вдалбливать тупым путешественникам прописные истины, пояснил:

– Вино без закусок не подается.

– Ладно, тогда принеси водки.

– Будет исполнено сей момент! А к ней что подать?

Наполеон, вымотанный дорогой до потери аппетита, скрипнул зубами. Наблюдавший за ним Акимов улыбнулся:

– Да, Ваше Величество, все, что крепче кваса, полагается пить под обильную закуску.

– Это дикость, господин майор.

– Закуска градус крадет? Ничего не поделать – невоздержанность в питие не одобряется ни государством, ни церковью, а злоупотребивший рискует испытать их неудовольствие. Так что предлагаю поужинать. Уверяю, не пожалеете.

– Да?

– Конечно! Вы же раньше путешествовали по России с собственным поваром?

– Если мое второе появление здесь можно назвать путешествием…

– Давайте назовем его именно так! – И майор опять перешел на русский: – Любезный, принеси нам для начала смородиновой, а к ней…

– Расстегайчики нынче знатные удались, ваше высокоблагородие.

– Ага, их всенепременно. Еще борщ запорожский с пампушками и чесноком, сала копченого обязательно, селедочки, грибочков… И вообще, сам сообрази насчет заедков. Но в разумных пределах, разумеется.

– А вино?

– Баловство одно, это вино, – покачал головой Акимов. – И пошевеливайся давай, любезный.

Окрыленный половой убежал, а французский император решил высказать майору претензии:

– Сей мерзавец не испытывает ни малейшего почтения к чинам! Как вы живете?

– Хорошо живем, Ваше Величество. И хорошо сидим! Поверьте, в Париже вы будете вспоминать сегодняшний ужин и скучать по русской кухне.

– Если он будет, этот Париж.

– Государь Павел Петрович твердо обещал.

– Ваши слова, да Богу в уши.

– Господь меня услышит, не сомневайтесь.

Поздним вечером, когда уставший Бонапарт крепко спал на мягкой перине под пуховым одеялом и видел во сне французские знамена над Вестминстерским аббатством, майор Акимов все еще сидел в опустевшем трактире. Бутылка цимлянского на столе, трубка с хорошим табаком… что еще надо для малой толики счастья? Нет, для счастья это слишком мало, но для благодушного настроения в самый раз. И если бы не бестолковые подчиненные… А где найти иных?

– Ты что за комедию устроил, сержант? Ужели нельзя было принести императору вино без всяких закусок? Хлопнул бы он стаканчик-другой, да на боковую.

– Так гостеприимство, ваше высокоблагородие! Накормить, напоить и только потом спать уложить, – оправдывался половой. – Тем более иных приказов не поступало.

– Не жалеете командира, ироды, – проворчал Акимов. – А вы, орлы, что изобразили? Ясно сказано: обеспечить охрану без привлечения внимания. Зачем вырядились?

Переодетые крестьянами бойцы охранного батальона Министерства госбезопасности не ответили, что вызвало еще большее раздражение.

– Почему молчим, господа? Я, значит, должен изобретать дурацкие истории для французского императора, а они молчат… А не устроить ли ему поутру встречу с российским трудовым крестьянством в лице передовых его представителей?

– Виноваты, ваше высокоблагородие.

– Конечно, виноваты. И хорошо еще, что Наполеон не обратил внимания на ваш стол… От сохи и прямо к рябчикам с трюфелями? Идиоты.

– Это куропатки были, – попытался выгородить сослуживцев сержант-половой. – Для рябчиков нынче не сезон.

– Хорошо, пусть будут куропатки. Но при доходе среднего крестьянина…

– У них рублей пятнадцать выходит, не меньше!

– И потому могут потратить на ужин стоимость двух коров? Страшно далеки вы от народа, господа!

– Не скажите, – возразил сержант. – Мужик сейчас богатый пошел. О прошлом месяце четверо крестьян батарею шестифунтовок сдавать привезли… Их обеду сам господин полицейский исправник завидовать изволили. А эти, чисто умозрительно, могли получить деньги за трофейные ружья. Вполне резонно, сейчас многие трофеями промышляют.

– Французскому императору будет неприятно услышать такие объяснения.

Сержант хмыкнул:

– Хотел бы он политесу и галантерейного обхождения, так и сидел бы в своих Парижах. Его сюда никто не звал.

Майор тяжело вздохнул. Ну не рассказывать же нижним чинам о долгой и кропотливой работе по заманиванию Бонапарта в Россию? Не поймут и не одобрят. Большая политика, она такая… она мало кому нравится.

– Ладно, орлы мои певчие, будем считать, что оправдания приняты. Но впредь попрошу подобного не допускать!

Утром Наполеон проснулся в дурном настроении и молчал почти до самого вечера. Лишь попросил не останавливаться на обед, сославшись на ноющую от обилия жирной пищи печень. Уважив просьбу, обедать не стали, только сменили лошадей. И к полуночи добрались до Петербурга.

На заставе их ждали. В ярком свете керосиновых фонарей сверкала начищенная медь духового оркестра, блестело золотое шитье на парадных мундирах выстроенного к торжественной встрече полка, не менее десятка генералов обсуждали вопрос о неуместности хлеба с солью… Готовились заранее!

– Сообщение о нашем прибытии передали по телеграфу, – объяснил Акимов в ответ на недоуменный взгляд и невысказанный вопрос французского императора. – Зная точное время убытия с почтовой станции и скорость передвижения, нетрудно высчитать. Государь Павел Петрович отрицательно относится к привычке держать людей на морозе.

– А он сам?

– Встреча назначена на завтра, Ваше Величество.

– Аудиенция, вы хотите сказать?

– Нет, именно встреча. Аудиенцию дают младшему, так что будем точными в определениях.

– А сейчас что делать?

– Если хотите, то могу показать город – в Санкт-Петербурге есть на что посмотреть даже зимней ночью.

– Спасибо, не нужно.

– Тогда едем в церковь.

– Зачем?

– Там на вас снизойдет благодать, и от лица Франции вы попросите помощи в защите от аглицкого нашествия. Само собой, небезвозмездно.

– Я так и подразумевал…

– Да, но приличия должны быть соблюдены, Ваше Величество. Алчность нам претит, но золото, ниспосланное свыше, совсем иначе выглядит! Из презренного металла становится благородным, да…

Наполеон по достоинству оценил словесные кружева майора Акимова. Действительно, платить все равно придется, но это предложение позволяет представить немалую контрибуцию как жест благодарности и не вызовет злорадных насмешек. А золото… Что золото? Его много еще лежит по европейским кубышкам, и нужно лишь потрясти. Генрих Четвертый когда-то оценил Париж в мессу… С тех пор французская столица несколько подорожала. Но пусть будет так, как будет!

Где-то на окраине Санкт-Петербурга

Несмотря на позднюю ночь, в трактире «Лошадь в яблоках» довольно многолюдно. Заведение года два как облюбовано извозчиками, и закрыть его по позднему времени – лишиться прибыли, причем немалой. «Кумпанство партикулярного извоза и доставки сугубых грузов» исправно оплачивало выдаваемые своим работникам «сугревные билеты», да и сами они не прочь потратить полученную на чай копейку в оздоровительных целях. Но не допьяна, разумеется.

Сюда же стекались новости со всей столицы, и часто досужие сплетницы отваживались заявиться, дабы, проставившись штофом казенной водки, узнать вести из первых рук и с утра разнести их далее. Сегодня новость одна на всех.

– Слыхал, кум, Бонапартия привезли к государю на правеж?

– Эка! Да я же его как вот тебя видел! В двух шагах, только руку протяни!

– Ну?

– Не нукай, чо! Шибздик какой-то, а не Бонапартий.

– Махонький?

– Меньше некуда.

– Наш-то тоже невелик.

– Не сравнивай, дурень! Наш ростом в корень пошел.

– Это точно! – В голосе извозчика послышалась жгучая зависть и уважительное одобрение. – А Бонапартий?

– Его, вишь ты, досада взяла.

– Да ну?

– Чтоб мне на этом месте провалиться! А еще у нашего настойка особая есть, ее князь Беляков с Урала привозит…

– Правда?

– А ты думал! Почему обозы оттуда с большой охраной идут? Только из-за нее. Махонькая скляночка всего, а стоимостью в гору серебра. В Михайловском замке хранится, в особой комнате из железа, запираемой золотым ключом. У моей тетки там зять свояка двоюродного брата ее соседки истопником, ему доподлинно ведомо.

– Вон оно как…

– Так оно и есть. Бонапартий и войско-то привел, чтобы тайну золотого ключика выведать.

– Вот свинья!

– Не то слово, кум.

– И что теперь будет?

– Знамо что, обдерет наш хранцуза, как медведь липку, как есть без штанов по миру пустит.

– И поделом.

– О чем и говорю. Но подштанники оставит – государь суров, но справедлив, дай Бог ему здоровья.

– Спаси его Господь! – согласился кум и поднял стакан на уровень глаз: – Выпьем за государя!

Глава 20

Санкт-Петербург. Михайловский замок

– Вы хотите снять с меня последние панталоны, Ваше Императорское Величество?

Чем мне нравится Наполеон, так это способностью к обучению. Уж не помню, каким он был в иной истории, но в этой весьма недурственно разговаривает на русском языке, не избегая крепких выражений, а речь строит правильно и образно. Уважаю… хотя бы за это уважаю, больше вроде как не за что.

Хотя лукавлю, если честно сказать. Человек, способный покорить большую часть Европы, заслуживает… Нет, не угадали, но похвалы достоин, во всяком случае. Герой, однако! И если бы не полез в Россию… Но, с другой стороны, как бы он не полез, когда мы над этим работали?

– Зачем мне панталоны, Ваше Величество? Интересы моего государства выше, шире, но, увы, гораздо прозаичнее.

Бешеный торг за каждую монету мне тоже нравится. Напоминает базар в Самарканде, где пришлось побывать в командировке году этак в тридцатом. Тридцатый год двадцатого века прошедшего будущего.

– Французская нация умрет с голода! – Наполеон давит на жалость. Наивный.

Зря, между прочим, так делает: политика, финансы и эмоции не должны служить предметом обсуждения одновременно. Два из трех – это пожалуйста. Вот возьмем политику и финансы: практически близнецы-братья, как партия и… хм… да. Или рассмотрим политику и ту же самую жалость. Возможно такое вместе? Очень даже возможно, особенно если начать жалеть угнетенный злобными англичанами индийский народ. Но денег им давать нельзя, так как вступает в действие следующая пара: жалость и финансы. Продажа изнемогающим под гнетом индусам трофейного французского оружия служит и первому, и второму, но никак не относится к политике – мы за невмешательство в дела британской короны.

Так что торг Наполеона неуместен и бесполезен. Он, вообще-то, и сам это прекрасно понимает и, судя по всему, трепыхается лишь для приличия. Ну да, Державин с Ростопчиным приготовили столь серьезный и солидный документ, что противной стороне крыть попросту нечем. Нечем, да… кроме золота. А оно, как бы друг Бонапартий ни прибеднялся, есть в достаточном количестве. Желтенькие такие кружочки определенного веса. Диаметр и чеканка значения не имеют, все равно пойдут в переплавку. Только по весу, и никак иначе. Иначе никто не поймет, особенно народ.

Ладно, потом разберемся с народным пониманием, а сейчас вернемся к разговору:

– Вас так заботят судьбы французской нации, Ваше Величество?

– Да, заботят! – твердо ответил Бонапарт.

Ну что же, он сам захлопнул за собой дверцу ловушки.

– В вашей империи много других наций, и если чувство долга не распространяется на них… Всякие там Испании, Сардинии, прочие Италии, сотня маленьких Германий, Австрия…

– Еще Голландия.

– Извините, но она не ваша.

Наполеон сначала округлил глаза, но через некоторое время сделал вид, что понял смысл сказанного:

– Голландцы всегда тяготели к России.

– Нет, что вы, какое там тяготение… Просто подрастают дочери, а без приличного приданого нынче никак…

Умному достаточно! Французскому императору в уме не откажешь, как и в способности принимать мгновенные решения:

– Наличие дружественного государства у наших границ благоприятно отразится на торговле между Россией и Францией.

Удочку насчет дальнейших отношений закидывает. Не будем разочаровывать.

– Совершенно верно. Контролируя Северное море и балтийские проливы, мы можем не опасаться помех со стороны третьих стран. Или считаете, что коридор безопасности от Кенигсберга до Киля тоже не помешает?

– Я бы не стал настаивать…

– Уговорили, Ваше Величество! Со своей стороны не буду возражать против аннексии Ирландии.

– Ирландии? – задумался Наполеон. – Зачем она мне?

– Там же католики. В наше время нельзя упускать из виду вопросы веры.

– Но католики есть и в Польше, не так ли?

– Согласен, поэтому и не претендую на включение этого так называемого государства в состав Российской империи и предлагаю даровать им независимость.

– Поляки и независимость? Не сочетается.

– Пусть будет, вам жалко, что ли? Тем более кое-кто собирался организовать Великое герцогство Варшавское. Или меня неправильно информировали?

– Правильно… Но не сделал же?

– Это все потому, что в изначальные расчеты вкралась ошибка.

Французский император, считавший себя в некоторой степени непогрешимым, вскинулся:

– Какая?

– Историческая и географическая. Вместо того чтобы отдать полякам их исконные земли в Паннонии, Богемии, Трансильвании и Гельвеции, вы намеревались предоставить им Краков и Варшаву, по старинному договору являющиеся частью Речи Посполитой.

– О чем вы?

– Учите историю, Ваше Величество, пригодится! В настоящий момент Польши не существует, следовательно, вся ее территория принадлежит Великому княжеству Литовскому, ставшему неотъемлемой частью Российской империи.

Умный, собака… Другой бы на его месте давно заорал, мол, что за ересь ты несешь, Павел Петрович! А этот морщится, но слушает. Значит, теперь нужно подсластить пилюлю:

– Но в то же время, Ваше Величество, в случае отказа Французской империи предоставить полякам упомянутые территории для обретения независимости мы не будем возражать против их вхождения в ваше подданство.

– Спасибо, обойдусь. Тем более по указанным Вашим Величеством территориям вовсю гуляют пьяные мадьярские гусары. Вена и Прага захвачены восставшими венграми.

Молодец! Вот тебе еще один пряник:

– Россия способна решить венгерский вопрос взамен предоставления Балтийского коридора.

Повеселел и заулыбался. Расцвел, можно сказать.

– Вы вступите в войну одновременно против бывшей Австрии и Англии?

– Да, а что?

Не объяснять же человеку, что корпус генерала Милорадовича мелкими отрядами уже просочился в Болгарию и ждет сигнала к стихийным народным волнениям, плавно переходящим в восстание против турок? Заодно и подкрепления переброшу. Понятно, на Стамбул облизываться рано, но хороший плацдарм не помешает.

Наполеон не поверил своим ушам:

– И у вас хватит сил на обе кампании?

– А вот этот вопрос, как и многие другие, предлагаю обсудить в присутствии моих министров. Не возражаете, Ваше Императорское Величество?

Титул подчеркнул особо, пусть порадуется. Мне не жалко.

Ночевать августейший собеседник уехал во французское посольство. Оно каким-то чудом избегло народного гнева сразу после начала войны, и видит Бог, сколько Александру Христофоровичу сил и нервов стоило это чудо. С самого начала военных действий всякие дипломатические отношения прервались, так что посольским чинам ничто не мешало заниматься прямыми обязанностями, то есть шпионажем. Не думаю, что предоставленные ведомством Бенкендорфа сведения сейчас имеют хоть какую-нибудь ценность ввиду их устарелости, но чтение в любом случае обеспечит Бонапарту бессонную ночь. Пусть читает, нам завтра легче будет.

А у меня как раз выдалась свободная минута, которую можно посвятить семье. Не так уж много осталось детей… к сожалению.

– Павел, как прошли переговоры? – Мария Федоровна перехватила на половине пути между кабинетом и комнатами дочерей.

– Дорогая, ты разве не слушала?

– Я не о словах, а об общем впечатлении, – улыбнулась императрица. – Он поддается?

Пожимаю плечами:

– Вроде бы не заметил сильного сопротивления ни по одному вопросу. Мы и так предлагаем больше, чем может рассчитывать побежденная страна в обычной ситуации.

– Но у нас необычная?

– У нас – да, но зачем ему о том знать? Кстати, душа моя, я не слишком переигрываю?

– В самую пропорцию. Репутация сумасшедшего самодура настолько укрепилась в умах европейских монархов, что самые бредовые твои требования не вызывают удивления.

– Ага, и главное теперь – добиться выполнения требований.

– Добьешься, на то ты и самодур.

– Хочешь свежий каламбур?

– Изволь.

– Жена самодура – сама дура.

– Как грубо, Павел!

– Когда-то я был грубее.

Мария Федоровна построжела лицом, и на щека пропали милые ямочки:

– Мы забыли о тех временах.

– Извини.

– Пустое, я тоже не помню…

– К детям со мной пойдешь?

– А как же дела?

– Потерпят дела. И поужинаем вместе, хорошо?

Утро началось задолго до рассвета. Мысли, кружившиеся в голове всю ночь, не позволили толком уснуть, поэтому, как только в коридорах загрохотали сапоги сменяющихся караулов, я открыл глаза. Вылезать из постели не хочется – печи остыли, и в спальне довольно прохладно. Может быть, стоит изобрести центральное отопление с нормальными чугунными батареями или еще рано? Да, пока не заработала в полную мощность Магнитка… А то металла даже на рельсы не хватает.

Поправив сползающее одеяло у мирно сопящей в подушку супруги, спешу умываться. Вот места не столь отдаленные у меня самые настоящие, с текущей из начищенного медного крана холодной и горячей водой, чугунной ванной, фаянсовой раковиной и чудом отечественной технической мысли – унитазом со сливным бачком. На бачке для форсу – серебряная цепочка.

Из зеркала на меня смотрит невысокий, но крепкий человек средних лет. Белесая щетина на морде немного портит вид, но это дело поправимое. А так нет ни красноты в глазах, ни мешков под ними, ни общей опухлости. На здоровье, слава богу, жаловаться грех: печень не болит, в селезенке не колет, желудок не беспокоит, радикулит отсутствует. И даже, как недавно заметил, вздернутый нос начал выправляться и слегка увеличиваться в размерах. Если так дальше пойдет, придется перечеканивать монеты с моим профилем, иначе на улицах перестанут узнавать. Шучу, конечно…

Так, а где у меня зубная паста? Да-да, не привычный порошок, а полужидкая масса, состоящая из толченого мела, толики соды, меда, отвара лекарственных трав и какой-то дряни, не дающей всему этому засохнуть. Вкусно, между прочим! Только щетка тяжелая – мерзавцы-ювелиры решили, что государю императору невместно пользоваться костяной или деревянной, и сделали ее из золота. Щетина, правда, обыкновенная свиная.

Бритву этим вредителям не доверил – тульские оружейники на заказ отковали из обломка турецкого ятагана не хуже, чем сделали бы в Золингене. Кстати, а сейчас так кто-нибудь по металлу работает? Надо среди пленных поискать, а то Лопухина просила хороших и недорогих мастеров. Тут уж куда как дешево обойдется.

– Веди, Буденный, нас смелее в бой!

Во время бритья почему-то всегда напеваю этот марш. Поначалу цирюльники очень удивлялись. Сейчас удивляться некому – разогнал эту шайку-лейку, оставив трех парикмахеров для жены и дочерей. А уж с собственной щетиной справлюсь самостоятельно. Тем более не люблю, когда у горла орудует остро заточенной железякой совершенно посторонний человек. Кутузову бы доверился, но фельдмаршальской чести урон в скоблении императорской физиономии. Чай, не Европы, где чесальщики королевских пяток в фаворе. Мы скифы, да…

Ни одного пореза. Мастерство не пропьешь, однако! Кельнские воды идут на пень – чистого спирту на ладонь и растереть по лицу. Хорошо!

Наполеон явился злой как собака и сразу начал с претензий. С какой цепи сорвался, недомерок корсиканский?

– Ваше Величество, я намерен заявить протест!

– И против чего же вы намереваетесь протестовать, Ваше Величество?

– Мои подданные живут впроголодь, у них нет даже белого хлеба!

– Да? И кто в этом виноват?

– Я говорю о тех, кто в посольстве.

Ерунда какая-то. Какое мне дело до французских дипломатов? Или он подразумевает, что там вообще нечего есть? Сочувствую… Но все равно нужно уточнить.

Поворачиваюсь к Бенкендорфу:

– Александр Христофорович, вы можете прояснить ситуацию?

– У них просто кончились деньги, государь, а французское правительство не может прислать еще из-за военных действий.

– Вот видите, Ваше Величество, все и без моего участия выяснилось.

– Что именно?

– Их безденежье, – отвечаю Наполеону и сразу шепчу министру госбезопасности: – Не мог им в долг дать?

– Два раза давал, – так же шепчет Бенкендорф. – Но Гавриил Романович посчитал посольство территорией иностранного государства и так задрал пошлины…

– А чего они тогда в трактире не питаются?

– Пробовали, но там их бьют.

– Твои?

– Мои следят, чтоб не забили совсем.

Наполеон кашлянул, намекая на то, что в приличном обществе принято разговаривать вслух. Деликатный, но настырный тип. Ладно, выпросил…

– Вопросы снабжения будут решены сегодня же, Ваше Величество, в долг и без лихвы. А пока предлагаю обсудить финансовые условия нашего соглашения о прекращении военных действий. Господин Державин, вы готовы озвучить российскую точку зрения в цифрах?

Гавриил Романович не только готов, но и рвется сделать это. Удивительно, но поэт и государственный чиновник сочетаются в нем столь органично, что, глядя на одухотворенное лицо, можно твердо сказать: вот человек, способный поверить алгеброй гармонию. Или измерить? Да какая, в общем-то, разница! Пусть хоть доказательство теоремы Пифагора в стихах напишет.

Может быть, когда-нибудь и напишет, но пока двенадцать томов in folio заключали в себе банальную прозу, разбавленную скучными цифрами. И отдельно, на мелованной бумаге с тисненой золотом печатью Министерства финансов, итоговая сумма. Вот она как раз не показалась Бонапарту скучной.

– Два с половиной миллиарда франков? – Потрясенный французский император на всякий случай пересчитал ноли пальцем. – Это немыслимо!

Ага, а сам не меньше пяти в войнах заработал. Пополам – это честно.

– Рублей, а не франков, Ваше Величество, – обратил внимание Державин. – За время вашего отсутствия начали чеканить монету с пониженным содержанием золота. Так что, увы, только рублями.

– Кто? – прорычал Наполеон. Кажется, его перестала беспокоить сумма, но появилась другая забота – выяснить имя мерзавца, покусившегося на святое право монархов. Да, только император может урезать франк. – Кто это сделал?

Не подлить ли масла в огонь? В самом деле, почему бы нет?

– Мой дорогой друг, – я доверительно склонился к корсиканцу через стол. – Вы позволите так называть? Вот и хорошо… Уже месяц, как чеканкой французской монеты не занимается только ленивый.

В реальности все обстояло не так печально, как мы пытались изобразить. Да, герцог Бентинк привез с собой пару кораблей фальшивок, но массовое их производство находится под контролем Александра Христофоровича и еще не запущено на полную мощность. Так, шлепают потихоньку худосочные наполеондоры, но лишь для того, чтобы не потерять навык. Немного заработать – не грех. Не знаю, правда, как собирается из этого извлекать выгоду Гаврила Романыч, но, честно сказать, это не моя забота. Внакладе не останемся – знаю наверняка.

– Где и что подписывать? Я согласен!

Ошарашенный таким заявлением, Державин потерял дар речи, и если бы не помощь канцлера, молчание могло бы затянуться надолго. Мне тоже сказать нечего, готовился-то к ожесточенному сопротивлению по примеру вчерашнего вечера.

– Ваше Величество, зачем торопиться? – Ростопчин с ласковой улыбкой санитара, уверяющего буйного сумасшедшего, что смирительная рубашка тому очень к лицу, повторил вопрос: – Зачем торопиться?

– Франция в опасности!

– Согласен, но ваше недолгое присутствие поставит вашу же страну в более опасное положение.

– Почему недолгое?

– Без армии… Гибель императора ввергнет империю в хаос.

– Кто говорит о гибели?

Ростопчин пожал плечами:

– Все говорят. Давайте посмотрим правде в глаза: живым вы нужны только России.

Мог и не объяснять – корсиканец не дурак и сам все прекрасно понимает. Даже не удивлюсь, если он где-то глубоко внутри себя потешается над идиотами, для отъема денег разыгрывающими целое представление. Но в то же время Бонапарт знает, что без него эти деньги получить крайне трудно. Возможно, но трудно. И нет ли в его пафосном заявлении ответного спектакля? Мол, утром войска против англичан – вечером стулья… Тьфу, то есть возмещение расходов на войну. И шантажирует, гад.

– Да, Ваше Величество, – поддерживаю высказывание Ростопчина, – нам не нужны великие потрясения, нам нужна великая Франция.

Все равно смотрит с недоверием. И с ожиданием, конечно.

– И чтобы не было недомолвок, предлагаю рассмотреть прожект одного документа.

– Одного?

– Их несколько, но главный один. Прошу вас, Федор Васильевич, зачитайте.

Канцлер кивнул, обозначая почтительный поклон, и взял со стола тонкую красную папку:

– Мировой Имперский Кодекс, параграф первый…

Глава 21

– С боевым крещением, казак! – капитан-лейтенант Зубков хлопнул великого князя по плечу. – Вижу, в первый раз в деле был?

Командир «Забияки» немного не соразмерил силы, и Николай от одобрительного жеста чуть не упал на колени.

– Так точно, ваше благородие! – Возбуждение от только что закончившегося сражения еще не прошло, и цесаревич чуть ли не кричал: – Только так ни разу и не стрельнул! Это линейные корабли были, да?

– Они самые, – подтвердил Зубков. – А что не стрелял, так невелика беда – победа складывается не только из выстрелов. Зато ты два пожара погасил.

– Да какие там пожары, – отмахнулся Николай. – От ракетных хвостов чуть-чуть затлелось…

– На войне мелочей не бывает, друг мой.

Капитан-лейтенанту нравилось учить юного казака уму-разуму. Самое трудное – не подать виду, что знает его истинное происхождение, и не перейти на титулование. А в остальном это обычный смышленый мальчишка, в меру любопытный и без меры стремящийся к подвигам. И очень похож на оставшегося дома младшего брата. Ну, не совсем дома, Нижегородское Суворовское училище вряд ли можно считать таковым…

– Не бывает мелочей? – переспросил Николай.

– Конечно. А победа, кстати, куется в тылу. На военном корабле за тыл принимаем все, что не стреляет в неприятеля. Вот скажи, смогли бы мы потопить два линейных корабля без превосходства в скорости и независимости от ветра?

– Нет, наверное.

– Так оно и есть – без паровой машины стали бы мишенью. Пусть и пребольно кусающейся, но мишенью. Значит, будем считать кочегаров и механиков участвующими в бою? Как и пожарные расчеты?

– Пожалуй, да…

– Вот! И поверь мне, казак, на суше примерно то же самое. Крестьянин, вырастивший поросенка, и заводчик, укупоривший в банку тушеную свинину, тоже внесли определенный вклад. На голодный желудок много не навоюешь, значит, каждое зернышко, выросшее на полях, – выпущенная по врагу пуля.

Зубков неуклонно подводил цесаревича к мысли, обозначенной в личном письме императора Павла Петровича. И, кажется, кое-что получилось.

– То есть простой мужик тоже воюет, даже оставаясь дома?

– Народ является инструментом, с помощью которого монарх строит государство. Почему бы не содержать его в исправности? Мы каждый день чистим и смазываем оружие, не так ли?

– Так это оружие! Хотя… – На лице Николая отразилось понимание. – Богатый крестьянин всегда грамотен, многодетен, здоров… Идеальный рекрут!

– Человек, которому есть что защищать, воюет лучше.

– А тот, кому есть что терять, хуже!

– Спорное утверждение, применимое для наступательной войны. Но, с другой стороны, пообещай человеку чуть больше, чем он имеет…

Цесаревич надолго задумался. Слова капитан-лейтенанта сходились с мнением отца в главном: невозможно построить сильное государство без увеличения благосостояния народа. Именно простого народа.

– Лишь бы не зажрались.

– А вот это уже забота императора – создать труднодостижимый идеал, который не позволит человеку останавливаться в развитии. Иных придется гнать к тому идеалу пинками, но тут уж частные случаи.

Появившийся на палубе механик приветливо кивнул Николаю, но так как вытирал руки промасленной ветошью, от похлопывания по плечу воздержался.

– Философствуете? Хорошее дело. А я распорядился остановить машину для профилактики.

Действительно, дым из торчащей между мачтами трубы значительно посветлел, а рычащий и лязгающий в трюме механизм поутих и перестал сотрясать «Забияку». Неужто дальше под парусами? Красиво!

– Опять? – капитан-лейтенант недовольно поморщился.

– А что делать, Георгий Всеволодович? Это шведское старье давно пора пустить на переплавку, а мы на нем в море ходим. Я сколько раз подавал рапорт о замене машины на изделие Сормовского или Казанского заводов? Вот и пожинаем плоды экономии.

– За сколько времени управитесь?

– Если не будете стрелять из новой пушки, то к утру должны закончить.

– Лишь бы англичане позволили не стрелять.

– А вы постарайтесь, Георгий Всеволодович.

Механик ушел, а мысли Николая приняли другое направление. Пушки! Чудовище калибром восемь дюймов, при выстреле из которого фрегат осаживает назад даже на полном ходу и едва не проламывается специально укрепленная палуба. Она на «Забияке» одна такая, но, как говорят, скоро все корабли вооружат нарезными казнозарядными орудиями. Врут, наверное… Эту делали года два, вторую, что на «Баламуте», на пару месяцев быстрее, и при подобной производительности флоту остается лишь облизываться и ждать. Вот он, кстати, тот самый труднодостижимый идеал.

Зато как бьют, а? Английскому корыту одного попадания хватило! С десятого, правда, выстрела. Жалко, что штормом только двух противников принесло. Штормом? При воспоминании о длившихся всю ночь мучениях организм великого князя содрогнулся, и ноги сами понесли его к борту, дабы там внимательно рассмотреть обшивку на предмет повреждений. Да, назовем это так – наследник престола даже блевать обязан с пользой для дела.

Зубков проводил убегающего Николая взглядом и подмигнул сидевшему на пустом ящике из-под ракет казаку:

– Вот так, Абрам Соломонович, и выходит дурь из юных романтиков.

Старший урядник Петров с сомнением покачал головой:

– В ем и дури-то нет, вся уже вышла. Я думал, помрет царевич ночью от морской болезни.

– От этого не помирают.

– Вот и не хочется, чтобы он первым стал. Победа мальчонке нужна, собственноручная. Тогда не только качка, но и сам черт не страшен покажется.

– Где я ее возьму, ту победу?

– Море большое.

– И?

– И все! Что нам стоит самую малость к английским берегам прогуляться? Основные силы у них в проливе, а мы краешком… Мелочишку какую-нибудь заполюем…

– Мелочишку, говорите?

– Если другого ничего. В степи и жук – баба.

Николай сосредоточенно рассматривал волны за бортом и не обратил никакого внимания на команды капитан-лейтенанта Зубкова. Какое ему дело до румбов и нордов с вестами? Или норд-норд-вестами? Да без разницы…

Спустя два дня. Побережье Нормандии

– И где этого Зубкова черти носят? – Капитан Нечихаев требовательно смотрел на Дениса Давыдова. – Все мыслимые сроки вышли, а Георгий Всеволодович до сих пор не соизволил заявиться. Опаздывает!

– Задерживается, – поправил Мишку Денис Васильевич. – Шторм, туман, неизбежные на море случайности, то да се…

– Не выгораживайте. За неделю досюда можно даже на веслах дойти, а у него машина.

– Появится, куда денется.

– Угу, а я пока буду минометы репой заряжать. Оружие массового поражения… Англичане попросту умрут со смеху.

Для претензий капитана Нечихаева имелись веские основания: подходили к концу боеприпасы, а мины с новым веществом уже не оказывали прежнего воздействия на неприятеля. Нет, они все так же вызывали жуткий понос на две недели, но не возникала былая паника. Разобрались, собаки…

Первое время противник пребывал в растерянности и, что самое главное, с большой охотой принялся уничтожать сам себя. Незараженные отстреливали больных, дристуны более-менее успешно защищались, дезертиры воевали против первых и вторых… Сейчас тяжелее – начались массовые выздоровления. Мало того, излечившиеся приобрели стойкое безразличие к последующим обстрелам, и междоусобица окончательно сошла на нет. Плохо…

– Георгий Всеволодович обязательно придет! – Судя по тону, Давыдов пытался убедить в первую очередь себя.

– Да, а мы уподобимся тремстам спартанцам.

– На самом деле их не существовало, а басню про Фермопилы придумал Геродот. Или Гомер, точно не помню. Хотя, может быть, и Аристотель.

– Гомер жил раньше.

– Для вымышленных персонажей это несущественно. Вот я тоже пишу книгу о будущем.

– Дадите почитать?

– Ну, как сказать…

– Стесняешься! – Мишка по старой привычке перешел на фамильярное обращение. – О чем она?

– Обыкновенная фантазия. И про войну, конечно.

– Война обязательна?

– Я кроме нее и не видел ничего толком в жизни. Не о любви же писать? Вот представь, Миша, напишу роман о женщине, из-за несчастной любви и осуждения обществом бросившейся под поезд…

– Поезд на конной тяге? И при скорости четыре с половиной версты в час?

– Вполне приемлемое допущение в литературе. Но дело не в том, Миша! Кто будет сие читать?

– Если под поезд, то читать не будут, – согласился Нечихаев. – Ей нужно застрелиться из дуэльного пистолета, лучше дробью. Или кто-то пусть ее топором зарубит – публика любит кровь и жестокость.

– Эх! – тяжело вздохнул Денис Васильевич. – Лучше про войну.

Капитан третьего ранга постеснялся сказать другу, что рукописи уже заняли половину шкафа в каюте. Там всякое. Есть истории про битвы воздушных шаров, про полеты из пушки на Луну, про подводную… Нет, про нее пока нельзя – недавние испытания потаенного судна хоть и закончились полной неудачей, но до сих пор окутаны завесой секретности. Про подводные лодки нельзя. Можно о самодвижущихся бронированных механизмах на паровом ходу, о летающих машинах, построенных по чертежам Леонардо… Даже о ракетах, способных достичь Нового Света и там взорваться. Но нельзя давать это на прочтение Нечихаеву – засмеет.

Отцы-командиры встретились не просто так – обеспокоенный малым запасом патронов и мин, капитан решил лично прибыть на фрегат, чтобы уполовинить тамошний боезапас. Всех других Давыдов отправлял несолоно хлебавши, а теперь пусть попробует отказать давнему другу!

– Денис, я тебе по двадцать выстрелов оставлю и три десятка ракет. Все равно скоро уходишь.

– Побойся Бога, Миша! – Командир «Баламута» в волнении подскочил с бревна, служащего лавкой у зажженного костра. – Мне чем воевать?

– Ракет хватит, чтобы отбиться, тем более пушка есть.

– К ней два снаряда.

– В Кенигсберге или Риге пополнишь запас. Штуцера трофейные дам, надо?

– А себе их чего не оставишь?

– Смеешься?

– Ладно, по сорок патронов на ствол мне хватит, – сдался Давыдов.

– Мы не на базаре! А встретишь в море Зубкова – заберешь в счет нашей доли.

– Встречу, как же… – Капитан третьего ранга плюнул в костер. – Знать бы только, где его черти носят.

В это же время. Северное море

День выдался замечательный, как будто и не зимний совсем. Такие иногда случаются у восточного побережья Шотландии, и тогда древние, выжившие из ума старухи шепчут беззубыми ртами:

– Дивный народец свадьбы играет.

Может быть, они и правы – в мире встречается столько необычного, что найдется в нем место и фейри с эльфами. Но бывалого моряка этим не удивить – загадкой больше, загадкой меньше… Хорошая погода важнее любых загадок!

– С упреждением наводи, с упреждением!

– Не ори под руку канониру! – Старший урядник Петров отвесил полновесный подзатыльник непрошеному советчику и кивнул ворочающему ракетный станок Николаю: – Не торопись, сейчас мы их нагоним, тогда и стрельнешь.

«Забияка» шел под парусами, так как Зубков решил поберечь изношенную машину, но у его противника не было шансов удрать: двадцатипушечный английский шлюп проигрывал в скорости не менее трех узлов. Погоня длилась третий час и близилась к логической развязке, несмотря на все нежелание предполагаемой жертвы стать таковой. Но вот у кого-то там не выдержали нервы – корма англичанина окуталась дымом, и два ядра подняли столбы воды по курсу фрегата.

– Ретирадными бьют, – пояснил Абрам Соломонович. – На самом пределе дальнобойности.

Николай заулыбался – в России со времен Петра Великого ретирадой называли отхожее место, и он живо представил себе, как на шлюпе установили нечто подобное и заряжают пушки тем, что попадется под руку.

– Не пора ли?

– Тебе решать. – Петров прищурился: – Ты у нас сегодня за главного канонира. Но я бы подождал еще немного.

Англичанин опять огрызнулся с большим недолетом. Видно, второпях снизили прицел, и ядра заплясали по мелкой волне, как при игре в блинчики.

– Однако! – удивился Абрам Соломонович, когда вражеские подарки утонули всего лишь в полусотне саженей от борта фрегата. – Новое слово в морской артиллерии. Бей их, казак Романов!

Сразу ушла предательская дрожь из рук и пропала противная слабость в коленях. Бояться некогда. Самому некогда, а остальным…

– Бойся!

Николай дернул за шнурок терочного запала, удобный такой шнурок с медным шариком на конце. Последнее новшество. В горячке боя запальный фитиль может потухнуть, зажигалку или потеряешь, или зальешь собственной кровью. А тут нужно всего лишь резко потянуть. И ракета пошла! Хорошо пошла, правда мимо.

– Промазал! – заорал неугомонный Григорий, но, покосившись на старшего урядника, добавил спокойным тоном: – На два пальца левее бери.

– Угу! – Царевич перебежал к следующему станку: – Бойся!

Верно говорят, что новичкам везет, пусть и не с первого раза. Как впоследствии рассказывал Абрам Соломонович, ракета летела куда угодно, но только не в шлюп, но внезапный порыв ветра подхватил ее и бросил точнехонько англичанину в грот-мачту. Прямо в верхнюю часть, где ракета успешно взорвалась, окатив такелаж и палубу огненным дождем. «Греческий огонь», иногда ошибочно называемый «кулибинским», невозможно потушить водой, и напрасно выскочившие матросы суетились. Недолго, впрочем, буквально через пару минут с борта охваченного пожаром корабля стали прыгать люди. Самые удачливые – с подвернувшимися под руку деревяшками.

– Бедолаги! – Капитан-лейтенант Зубков внимательно посмотрел на Николая. – В такой воде долго не поплавают. Будем вылавливать?

– Мы можем поступить иначе?

– Просто пройдем мимо, это же враги.

Царевич долго молчал, закусив губу, а пальцы, сжимающие поданный Григорием бинокль, побелели. Наконец через силу выдавил короткое:

– Нужно подобрать.

– Почему?

– Здесь они дома, а не мы. В Финском заливе или Белом море я бы их расстрелял.

– Растете над собой, казак Романов!

– Взрослею, Георгий Всеволодович. Всего лишь взрослею.

Победа не принесла Николаю ожидаемой радости, и само сражение потеряло для него большую часть своего обаяния. Пропало, едва появившись, упоение боем, оставив ясную голову и холодный рассудок. Совсем миролюбивым великий князь не стал и охотно принял участие в потоплении еще двух британских кораблей, но в глубине души крепло понимание того, что война состоит не из череды блистательных подвигов. Тяжелый и монотонный труд в ней главный. Ворваться в Темзу и там красиво погибнуть среди грохота орудий, свиста ракет и зарева многочисленных пожаров – несомненный героизм, но еще больший идиотизм. Даже верх идиотизма, если посмотреть правде в глаза.

Теперь цесаревич стал понимать осуждаемое ранее со всем детским максимализмом желание отца избегать грандиозных баталий. В них жизнь солдата зависит от воли слепого случая, но никак не от умения или выучки – стоя в строю под неприятельскими залпами, их не проявишь. И тем почетнее победы малыми силами при малых же потерях, когда любые действия противной стороны наносят ущерб прежде всего самому противнику. Как Наполеон с его поворотом от Смоленска на север…

Появившиеся на борту пленные англичане интереса не вызвали. Разве что неестественной худобой и изможденностью, но, может быть, в Королевском флоте так принято? Собак перед охотой тоже не кормят. А в остальном – обычные люди, вызывающие отнюдь не ненависть. Скорее жалость.

Правда, она не помешала капитан-лейтенанту Зубкову повесить двух выловленных из воды офицеров – списки участников нападения на Санкт-Петербург хранились у каждого командира корабля, и срок давности для подобных преступлений не предусмотрен. Если бы не убежали, а сразу сдались в плен семь лет назад, то по приговору суда получили бы всего лишь каторжные работы. Сами виноваты… Отягчающие обстоятельства, так сказать.

И мечты о подвиге, которым так необходимо похвастаться перед Дашкой Нечихаевой, исчезли. Что в этом подвиге? Удачливость, помноженная на труд многих, волею судьбы обделенных наградами. Первым поднялся на стену вражеской крепости – герой! Пленил вражеского военачальника – герой вдвойне! А кто вспомнит про артиллеристов, подавивших пушки обороняющейся твердыни, или пехотный полк, отрезавший штаб противника от основных сил своевременным фланговым ударом?

Или вот сейчас… Подожженные метким выстрелом английские корабли принесут по меньшей мере Красную Звезду, но был бы этот выстрел без кочегаров и механиков? Конечно, шлюп утопили, когда под парусами шли, но в них ли дело?

– Абрам Соломонович, когда господин капитан-лейтенант планирует быть у берегов Франции?

– Нагулялся, казак Романов? – усмехнулся в бороду старший урядник. – Мы уже повернули к югу.

Глава 22

Бумс! Любимый стилет майора Толстого воткнулся в искусно сделанное деревянное чучело там, где у человека должна находиться печень. Бумс!.. Серебряная вилка из столового прибора вошла точно в нарисованный голубой краской глаз. Федор Иванович изволил пребывать в меланхолии и пытался развеять ее упражнениями. Получалось плохо. В том смысле, что разнообразные острые предметы попадали в цель прекрасно, но меланхолия не развеивалась. Уж и вином пробовал прогонять – не уходит проклятая, и все тут.

– Друг мой Теодор, ты напрасно грустишь! – Капитан Лопухин, деливший каюту с командиром батальона, настроением своим являл полную противоположность. Благодушие сквозило в каждом его жесте, и хотелось верить, что не бутылка коньяка в руке стала тому причиной. – Ничего с твоим Ванькой не случится! Мы пока повоюем немного, а он как раз к нашему возвращению ходить научится.

– Болван бесчувственный!

Командир батальона напрасно упрекал своего начальника штаба – Лопухин не меньше его переживал за здоровье сестры и недавно родившегося племянника. Но так уж получилось, что им обоим не выпало оказии побывать в Петербурге с самого начала войны, и даже крестины прошли в отсутствие отца и единственного дяди, в честь которого и назвали младенца.

– Нет, друг мой Теодор, так не пойдет! От твоей кислой рожи даже коньяк может превратиться в уксус.

– Он не может, он коньяк. А кое-кто пусть проваливает к черту.

Дурное настроение не позволяло Федору Ивановичу реагировать на шутки адекватно. Да пошли все в преисподнюю со своим коньяком! И с уксусом! Тут трагедия, можно сказать, а он кривляется, свинья…

– Как ты меня назвал?

Толстой вздрогнул и покачал головой – иногда способности Ивана Лопухина читать мысли просто пугали…

– Я что-то говорил вслух?

– Нет, кто-то слишком громко думал! – Капитан рассмеялся. – Шучу, кое у кого эти самые мысли на морде написаны. Попроще бы еще сделал, что ли.

– Фи, какое вульгарное слово – «морда»! – Двузубая вилка для фруктов воткнулась манекену под кадык. – Не нравится моя, сходи, посмотри на французские, они одухотвореннее будут.

– Ну их к лешему, насмотрелся уже.

– Это через прицел, а ты вживую посмотри.

– По новым правилам русского языка существительное «француз» не сочетается с прилагательным «живой».

– Да? Значит, мы разговариваем на тунгусском…

– Ладно, уговорил, сейчас посмотрю.

На кораблях неспешно пробирающейся к Балтийским проливам флотилии Красная гвардия исполняла непривычную для нее роль тюремщиков. По уму, так нужно было отправить бойцов госбезопасности, но кто-то очень экономный решил, что раз дивизия Тучкова все равно перебрасывается во Францию, то не произойдет ничего страшного, если красногвардейцы в пути покараулят вынужденных союзников. Не смешно ли? Недавно лупили их в хвост и в гриву, а сегодня союзники… Но оружие под замком, и строгая дисциплина не предусматривает иных наказаний, кроме исключения из рядов действующей армии с предписанием немедленно покинуть корабль. То, что берегов не видно и в воде до сих пор плавают льдины, никого не волнует.

Кстати, кто издевательски обозвал эти лохани кораблями? Набранные по всему Балтийскому морю торговые и рыболовецкие суда даже в лучшие свои годы не претендовали на высокое звание кораблей, а сейчас, забитые под завязку солдатами в драных разноцветных мундирах, тем более. А тут еще предписание кормить французов по нормам русской армии… На обилие жирной пищи изголодавшиеся организмы союзников отреагировали естественным образом. И теперь старая шведская шхуна смердела до невозможности. К ней не рисковали приближаться даже наглые чайки.

От запахов спасались всевозможными способами: большинство красногвардейцев курили трубки, некоторые вымачивали одежду в душистой кельнской воде, а капитан Лопухин выбрал коньяк. Оный, по уверениям Ивана Михайловича, хоть и не перебивал перемешавшуюся с «ароматом» тухлой рыбы вонь, но позволял относиться к этому философически. Впрочем, такое отношение не мешало искренне ненавидеть Наполеона, с удобствами разместившегося на флагмане. Там, говорят, даже гальюн есть настоящий, а не те две жердочки в три ряда для вывешивания задницы за борт. При хорошей волне – определенная проблема…

Бонапартий – тварь! Это из-за него красногвардейскому капитану, равному по чину полковнику прежней гвардии, приходится терпеть неудобства. Основное из них – невозможность в будущем рассказать дамам о подробностях этого, несомненно, легендарного похода. Тяготы и лишения военной службы бываю разные: одно дело – спать на снегу в зимнем лесу и питаться сухарями, сидеть сутками в засаде и отбиваться от превосходящих сил противника… Оно почетно. Даже о жаренных на костре лягушках можно поведать под восторженный блеск женских глаз, но не о французском поносе.

Его Императорское Величество Наполеон Бонапарт расстройством желудка не страдал. Должен император хоть чем-нибудь отличаться от обычных людей? Тем более что привычный повар готовил такие же привычные блюда и за здоровьем французского монарха присматривали стазу три русских врача. Беспокоило другое. Что сейчас творится во Франции? Хотя светлейший князь Кутузов и уверяет, будто там не происходит ничего страшного, но как-то не верится. Английская армия не совместима с понятием «ничего страшного». Или в России иные представления? Скорее всего, так и есть… И немудрено, с их-то оружием.

Наполеон сжал кулаки, и в висках застучала кровь. Кипящая от ненависти и обиды кровь…

– Вам дурно, сир? – Секретарь императора потянулся к колокольчику на столе. – Я вызову корабельного лекаря.

– Не нужно, я здоров.

– И все же, сир…

– Нет, я сказал! Продолжим наши занятия.

– Как будет угодно Вашему Величеству. – Лейтенант обмакнул свежеочиненное перо в чернильницу и занес его над листом бумаги: – С чего начнем восьмую главу, сир?

Наполеон диктовал мемуары. Поначалу лишь для того, чтобы скрасить утомительное плавание по беспокойному весеннему морю, но потом увлекся и выдавал не менее двух глав в день. Воспоминания детства и юности он решил пропустить (кому интересна жизнь крайне небогатого корсиканского мальчика?) и начал повествование со времени собственного коронования. Заботясь о благодарных потомках, император всех французов говорил правду, только правду. И ничего, кроме правды. Несколько однобоко, конечно, но многие ли мемуаристы могут похвастаться непредвзятостью? Или «Записки Цезаря» являются образцом объективности?

Забегая немного вперед, скажем, что творение Бонапарта никогда не было опубликовано, и количество людей, знающих о его существовании, строго ограничено. Впрочем, дорогой мой читатель, если вам довелось в свое время обучаться в Московской дипломатической академии и слушать курс лекций Устина Романовича Черчилева «Об искусстве лгать, не произнося ни слова неправды», то вы понимаете, о чем идет речь. Достойные лекции, рекомендую.

Императору никто не мешал – немногих выживших на войне генералов разместили на других кораблях, а два уцелевших маршала остались в России, дабы предстать перед судом за совершенные военные преступления. У Франции больше нет маршалов. Да и нужны ли эти алчные выскочки, давно и прочно уверовавшие в собственную незаменимость?

– Вы указали точное количество пушек, Леклерк?

– Еще нет, сир.

– Пишите только о шестифунтовых орудиях.

– Я так и собирался сделать, Ваше Величество.

Да, в своих воспоминаниях Наполеон приводил численность вторгшейся в Россию армии и не допустил ни малейшей неточности. Если не считать за таковую стыдливо позабытые полки не французского происхождения. А что такого? Войну вели Россия и Франция, и какое дело потомкам до каких-то там испанцев, баварцев, сардинцев, неаполитанцев, вестфальцев, саксонцев и прочих голландцев с поляками? Они не считаются! Лишь портят статистику, а без них причины поражения вполне объяснимы и общие итоги выглядят не столь удручающе. При чем здесь количество пушек?

Кстати, об артиллерии – сегодня за завтраком фельдмаршал Кутузов клятвенно заверил, что взамен изъятых в качестве трофеев орудий французская армия получит английские. Хорошего качества, недорого и с рассрочкой платежа на два года. Где он их возьмет, черт одноглазый?

Днем ранее. Побережье Нормандии

– Ну что, будем брать, Михаил Касьянович? – Заросший бородой гусар вопросительно посмотрел на командира. – В хорошем состоянии, в деле почти не бывали, зарядные ящики полны.

– У этой лафет поцарапан.

– Зато по два запасных колеса отдают бесплатно. Берем?

– Ты, Осип Мартынович, меня уговариваешь, что ли?

– А кого же еще?

Нечихаев кивнул в сторону стоявших поодаль англичан:

– Это они должны уговаривать. На коленях стоять и слезно умолять взять их дрянные пушчонки хотя бы по цене металла.

Офицер в грязном и порванном во многих местах красном мундире не знал русского языка, но по интонациям понял смысл сделанного капитаном выговора. Понял и едва заметно усмехнулся. На месте этих дикарей, изо всех сил старающихся доказать цивилизованность, он бы попросту воспользовался правом сильного и отнял орудия, попутно прикончив свидетелей. А тут даже не подозревают о подобном варианте, наивные дикари… Но экономные, чего не отнять. Впрочем, продавая шестую по счету батарею за неделю, можно рассчитывать на достойную и обеспеченную старость даже при заниженных ценах.

– Рублями будете брать или предпочтете что-то иное? – Мишка обращался к англичанину с некоторой неопределенностью, не желая называть предателя ни мистером, ни господином. – Могу предложить франки и фунты.

Артиллерист в глубокой задумчивости почесал рыжую макушку. С английскими банкнотами связываться не хотелось из-за стремительного их обесценивания, а в шиллингах стараниями парламента серебра стало столько же, сколько жемчуга в навозной куче. Золото не предлагают… Может быть, действительно франки? Еще лучше – приятные на вид и на ощупь двойные наполеондоры! И наплевать, что за монеты с портретом французского императора могут запросто вздернуть на виселицы – знающему и опытному человеку при соблюдении определенных предосторожностей нетрудно этого избежать. Лондонские евреи с удовольствием поменяют, не забыв про собственную выгоду…

– Мне долго ждать? – Нечихаев нетерпеливо переступил с ноги на ногу. – Решайте!

А в голове у англичанина продолжали метаться мысли. Все же рубли гораздо надежнее франков – их, в отличие от последних, не подделывают уже года два с лишним. Вернее, перестали подделывать после так называемой «ночи длинных молотков», когда несколько десятков находящихся на содержании у парламента фальшивомонетчиков были обнаружены мертвыми. Причиной смерти стали обыкновенные гвозди, коими ко лбу несчастных приколотили поддельные пятирублевики со знакомым всей Европе курносым профилем. Во Франции подобное мероприятие произошло примерно в то же самое время и получило у легкомысленных потомков галлов название «День веселых дятлов». Да, оно понадежнее будет…

– Лучше рубли, сэр!

– Расплатись, Осип Мартынович. – Мишка сразу потерял всякий интерес к разговору и отвернулся. – Пусть в следующий раз побольше привозит.

Капитан играл на публику, и его безразличие было напускным. Он, конечно же, заинтересован в продаже англичанами их собственного вооружения вообще и артиллерии в частности. Вернувшийся из очередного похода в Россию фрегат «Баламут» привез известия о капитуляции французского императора, подписании «Всемирного Имперского Кодекса» и скором возвращении остатков наполеоновской армии во Францию. И не куда-нибудь, а именно сюда, дабы сбросить в море уцепившихся за кусок побережья незваных гостей. У самого Нечихаева на это сил не хватало – ну что могут сделать несколько сотен гусар (четыреста семьдесят три человека, если считать с недавним пополнением и морской пехотой с обоих кораблей) против многотысячного экспедиционного корпуса? Если только нервы помотать… или кишки на кулак, что чаще всего.

Нет, что ни говори, но действия отдельного отряда немало попортили крови неприятелю и даже сократили его численность едва ли не на треть. Тут, правда, больше заслуга герцога Бентинка, устроившего маленькую гражданскую войну. И результатом той бойни стали негоции, подобные сегодняшней: английские офицеры не верят в успех кампании и заранее заботятся о расположении будущих победителей. И они вправе рассчитывать на снисхождение: расписки о получении денег со всем тщанием подшиваются в расходную книгу, а фамилии «коммерсантов» заносятся в особый список. Благоразумным господам в красных мундирах осталась самая малость: всего лишь выжить. Или хитрозадость гарантирует повышенную живучесть?

– Англичанин нынче тощий да вертлявый пошел, а потому живучий очень. В тулово им целься, Ваше Высочество, так оно вернее будет.

Беззаботная пичуга, весело чирикающая в вересковых зарослях, застыла на ветке и смешно склонила голову, прислушиваясь к тихому разговору.

– Абрам Соломонович, – густому басу ответил ломающийся мальчишечий голос, – я же просил сохранять инкогнито.

– Дык я, Николай Павлович, того… храню его. Только ведь выговор его высокоблагородия капитана Нечихаева весь отряд слышал.

– Михаил Касьянович ни имен, ни титулов не называл.

– Ну, разве что так. – Старший урядник прислушался к шуму на дороге и осторожно раздвинул ветки стволом винтовки. – Кажись, едут.

Царевич поправил мохнатую казацкую шапку, из-за обилия закрепленной на ней зелени постоянно сползающую на нос, и приподнялся на одно колено. Заблестели глаза, но перемазанное глиной лицо осталось невозмутимым. Ну да, англичане… эка невидаль. Десять человек всего.

– Поближе подпустим, Абрам Соломонович?

– Угу! – Казак переложил поудобнее патронную сумку. – Шагов с двадцати начнем, не раньше.

Сам старший урядник предпочел бы подождать, покуда неприятель поравняется с засадой, и взять тихонечко в ножи, но вдвоем этого не сделать. Ну, не совсем вдвоем: чуть поодаль два десятка гусар на самый непредвиденный поворот дела. Как мальчонку без охраны выводить? А никак. Николай сидел в засаде не для подтверждения собственного героизма – наследнику престола оный героизм противопоказан категорически. Так, во всяком случае, говорил отец, но его личное участие в боях на петербургских улицах семь лет назад позволяло самостоятельно определять, подвиг это или очередной урок. Чьи слова: «Учиться, учиться и еще раз учиться военному делу настоящим образом»? То-то и оно!

Правая рука привычно легла на рукоять затвора, досылая патрон. Помнится, граф Кулибин утверждал, что будущее за многозарядным оружием и лишь отсутствие достойного такой скорострельности противника сдерживает его производство. И непомерные затраты, само собой. Но Иван Петрович все равно молодец – о прошлом годе на именины подарил винтовку уменьшенного калибра, позволяющую стрелять без боязни быть сбитым с ног сильной отдачей. Вот только патроны особой выделки приходится расходовать крайне экономно.

Видимо, офицер в красном порванном мундире почувствовал взгляд через прицел, потому как насторожился, привстал на стременах и закрутил головой по сторонам. Будто собака верхним чутьем берет… И не пора ли уже? Красное лицо с давно небритой рыжей щетиной казалась насаженной на кончик мушки… Леденцовый петушок на палочке!

Маленькая пулька, калибром всего в четыре линии, ударила англичанина в лоб с такой силой, что того вышибло из седла. Старший урядник со злостью в голосе кричал что-то о необходимости целить в живот или грудь, но Николай этого не слушал. В ушах звенело, а руки сами, без участия рассудка, заряжали следующий патрон, перед первым выстрелом предусмотрительно зажатый в зубах. Со стороны, наверное, потешно смотрится, но чего не сделаешь ради скорости.

Второй красномундирник откинулся на лошадиный круп, зажимая лицо. Третья пуля влетела прямо в раскрытый рот собравшегося что-то скомандовать сержанта… Четвертый выстрел царевич сделать не успел – чувствительный тычок в бок и рев прямо в ухо:

– Сменить позицию, твою туды-сюды! Забыл?

И чего орет? Ведь англичане не отстреливаются! И нет в Уставе ничего про смену позиции, это Петров сам придумал.

– Так они же…

– Выполнять, казак Романов!

Больше Николай спорить не стал, так как еще при памятном разговоре в Михайловском замке клятвенно обещал не только исполнять роль простого казака, но и следовать ей неукоснительно, подчиняясь старшим по званию. Без пререканий подхватил патронную сумку, набросил на шею винтовочный ремень и на четвереньках бодро порысил к новой, заранее оборудованной лежке. Странный способ передвижения объяснялся тем обстоятельством, что Россия до сих пор оставалась единственной страной, где для зарядки оружия не нужно было вставать во весть рост. В остальных армиях Европы лежа это осуществить невозможно, и намертво вбитые в солдат привычки подразумевают стрельбу по стоящему человеку, даже если того не видно. Ну кому придет в голову, что на войне ползают, а не маршируют под барабаны?

Но все равно удалось пальнуть еще два раза, благо запасная позиция расположена на пригорке и противник оказался как на ладони. Бегущий противник. Вернее – его спины.

– Последним промазал, – укорил старший урядник.

– Так далеко!

– Не оправдание! – Абрам Соломонович прислушался к шуму, производимому добивающими англичан гусарами, и повторил: – Ни в коем разе не оправдание.

Спустя два часа

Капитан Нечихаев редко злился на подчиненных и предпочитал действовать убеждением и личным примером, но иногда все же приходилось повышать голос, как сегодня.

– Это не оправдание! Своей глупой выходкой ты лишил нас возможности пополнить артиллерийский парк за счет противника. Без боя, заметь! Неужели для упражнений по устроению засад и меткой стрельбе нельзя было найти менее полезные цели?

– Они прячутся! – Великий князь Николай Павлович виновато прятал взгляд, признавая справедливость предъявляемых Михаилом Касьяновичем претензий.

– И пусть прячутся, тем почетней точный выстрел. Вот на Сергея Андреевича посмотри…

Царевич покосился на Ртищева, недавним указом получившего чин младшего лейтенанта и Красную Звезду третьей степени[24]. Бывший польский шляхтич как раз промышлял охотой на английских офицеров, умудряясь брать оных с расстояния от половины версты и далее.

– Хоть какие-нибудь выводы ты из сего предприятия сделал? – продолжил Нечихаев.

– Так точно!

– И?..

– Правильно обученный и имеющий превосходящее вооружение солдат способен нанести урон противнику большей численности, но не владеющему современными методами ведения войны, и остаться невредимым.

– А еще что?

– В каком смысле?

– Не понимаешь… Ничего, пять суток под арестом очень помогут устроению мыслей в правильном порядке. Сдайте оружие, казак Романов!

Глава 23

Высадка Наполеона прошла с большой помпой. Неизвестно, каким образом французы узнали о прибытии своего императора, но встречать его собралось не менее пятидесяти тысяч человек, причем большую часть восторженной толпы составляли вооруженные люди. Пусть древними и плохонькими, но ружьями…

– И чем Бонапартий собирается кормить этакую ораву? – Генерал-майор Тучков сделал глоток кофею и поставил кружку на стол. – Не думаю, Михаил Илларионович, что капитан Нечихаев успел заготовить достаточное количество продовольствия.

Фельдмаршал Кутузов предпочитал пить чай, считая привычку к кофею блажью и проявлением космополитизма, но на отношение к командиру Красногвардейской дивизии подобные убеждения не сказывались.

– Напрасно сомневаетесь в способностях Михаила Касьяновича. Этот юноша умеет делать невозможное сразу, а для совершения чуда ему требуется всего лишь немного времени на подготовку. Не удивлюсь, если он все же успел устроить магазины.

– Ваши бы слова да Богу в уши.

– Знаете, Господь, скорее всего, обойдется без моих подсказок. И почему-то думается, что и Наполеон тоже. Он мнит себя величайшим из полководцев, лишь по несчастливой случайности потерпевшим неудачу. Разумеется, временную неудачу.

– Но какое это отношение имеет к собравшейся толпе? Он же не Христос, чтобы накормить всех пятью хлебами.

– Может и накормить. – Кутузов хмыкнул: – Оставшихся в живых накормить. Сейчас как двинет сей сброд на англичан…

– Думаете?

– Надеюсь. Зачем нам в тылу вооруженная толпа?

– Резонно. – Благодаря большому опыту генерал-майор давно расстался с заблуждениями относительно благородных и гуманных методах ведения войны, потому любые боевые действия рассматривал с точки зрения сбережения личного состава. – Англичане расстреляют остатки боезапаса, и тогда моя дивизия…

– Забудьте! – Фельдмаршал с укоризной покачал головой. – Давайте не будем лишать французского императора лавров победителя.

– Победитель хренов… – едва слышно проворчал Тучков.

И его недовольство имело под собой основание: высадке сопутствовал успех лишь потому, что англичанам стало совсем не до Бонапарта. Присоединившиеся к русской эскадре датчане в данный момент отвлекали Королевский флот попыткой отомстить за сожженный Копенгаген и небезуспешно штурмовали устье Темзы, не позабыв о прочих прибрежных городах. По словам командира встретившегося в море «Забияки», зарево пожаров видно верст с пятидесяти, если не дальше.

– При Наполеоне такого не ляпните, – предупредил разобравший ворчание Кутузов. – Не стоит портить человеку праздник.

Светлейший князь Михаил Илларионович ошибался: уже ничто не могло испортить французскому императору праздник. Торжество от осознания собственной нужности, силы, народного обожания… Да, народ еще помнил кровь и неустроенность революции, когда любая голова могла слететь с плеч по прихоти дорвавшегося до власти мерзавца, и соскучился по сильной руке. Той, что навела бы порядок в стране, заставив французов жить достойно и богато.

Вид сходящей с кораблей армии привел толпу в совершеннейший энтузиазм. Железная дисциплина, новые добротные мундиры… Кстати, если с установлением первой русские союзники помогли безвозмездно, то за второе придется еще долго расплачиваться. Но зачем ликующему народу знать о наделанных от его имени долгах? Пусть занимаются своим делом – преклонением перед императором и поставкой пополнения в поредевшие полки. С этим, кажется, проблем не предвидится? Ну держитесь, проклятые англичане!

Была, конечно, мысль направить оружие против союзников – честность в политике приравнивается к глупости, и лишь наивный простак не попытается хоть как-то облегчить ярмо по сути своей кабальных договоров. И финансовых обязательств, разумеется. По ним Франция будет платить лет тридцать, если не все пятьдесят.

Мысль промелькнула и исчезла. Политика политикой, но император в первую очередь должен стать реалистом, а настоящие реалии таковы, что в случае нарушения договоренностей Французская империя перестанет существовать. Не стоит обманываться многочисленностью собственной армии – дивизия этого русского генерал-майора пройдет от северного побережья до Тулона и Марселя, не заметив сопротивления. Да и численность… При пересечении границы с Россией в Великой армии насчитывалось свыше шестисот тысяч человек, а теперь где они? В лучшем случае выжил каждый десятый. Пусть немного больше – царь Павел Петрович с охотой использует пленных в строительстве дорог и бережет их здоровье из меркантильных соображений.

– Ваше Императорское Величество! – Вопль секретаря прервал размышления принимающего парад Наполеона. – Срочные новости из Парижа!

– Потише, Леклерк, – поморщился император. – Поднимитесь сюда.

По примеру русского царя Наполеон приветствовал войска с высокого сооружения, именуемого трибуной. Хорошая, кстати, задумка, позволяющая компенсировать малый рост. Да и смотреть сверху гораздо удобнее, чем сидеть на спотыкающемся после долгого морского перехода коне.

Запыхавшийся Леклерк взлетел по ступенькам и выдохнул:

– В Париже восстание, сир!

– Против кого?

– В поддержку Вашего Императорского Величества.

– Так не бывает. Все восстания направлены против кого-то или чего-то, но никак не могут быть за…

– И тем не менее, сир! Парижане чудесным образом узнали о прибытии своего императора во Францию и единодушно выступили на защиту империи.

– И в чем же заключается эта защита, Леклерк?

Тот по подхваченной у русских привычке пожал плечами:

– Не знаю, сир, пока только слухи.

– Говори!

– Рассказывают, будто Тюильри взят штурмом, и…

– Ну?

– Ее Императорское Величество Жозефина была обнаружена в компании трех подозрительных англичан.

– Они предавались разврату?

– Хуже, сир! Они составляли письмо к принцу-регенту. Подробности оного не сообщаются, но все четверо покончили жизнь самоубийством путем повешения в дворцовом парке.

– Вот как?

– Да, Ваше Величество. А потом к восставшим присоединились войска парижского гарнизона, перебившие заподозренных в сношениях с Англией командиров, и сейчас около ста тысяч человек идут к нам на помощь.

Наполеон с досадой поморщился. Черт побери, как же все не вовремя! С одной стороны, приятное известие о внезапном избавлении от бесплодной супруги, но с другой? В том, что английский десант обречен, можно не сомневаться, а дальше что? Просить у Кутузова флот для вторжения на туманный Альбион? Светлейший князь не откажет и, судя по скорости прибытия новостей в Париж, этой просьбы ожидает. Не его ли уши торчат из нелепой истории с восстанием? Если не он, то Бенкендорф точно руку приложил. Канальи!

– Леклерк…

– Да, сир?

– Немедленно отправляйтесь к фельдмаршалу и сообщите, что я хочу его видеть. Прямо сейчас.

– Кутузову явиться сюда?

– Я сам приду, болван! Мы не в том положении, чтобы диктовать условия или соблюдать правила приличия.

– Будет исполнено, Ваше Императорское Величество!

Вечер того же дня

– Благодать-то какая, Миша! – Майор Толстой втянул носом аромат доспевающего на углях поросенка и восхищенно прикрыл глаза. – А помнишь, как под Брест-Литовском встретились? Вот так же костер горел, мясо на вертеле шипело, трофейное вино согревало и радовало душу, свежий воздух…

– Угу, хорошо помню, – кивнул Нечихаев. – Даже про то, как Иван Михайлович с телеги свалился. В единственную во всей деревне лужу.

– И не стыдно всякие гадости вспоминать? – нисколько не смущенный, капитан Лопухин хлопнул Мишку по плечу. – Лучше расскажи, как ты тут без нас управлялся. Не обижал ли супостат?

Толстой жизнерадостно рассмеялся:

– Такого, пожалуй, обидишь! Он, друг мой Иоганн, по чинам тебя вот-вот перегонит.

– Буду только рад. Ну расскажи, Миша, а?

Нечихаев вздохнул. Не любил он хвалиться, а как ни скромничай и ни преуменьшай достижения отдельного отряда, все равно его действия похожи на бред воспаленного сознания досужего романиста-щелкопера. Ведь только в их книгах две с небольшим сотни гусар одной левой побивают целую армию.

– Да спокойно у нас тут, Иван Михайлович. Не без приключений, конечно, но и ничего выдающегося. Обычная военная рутина без всякого героизма.

– Изрядно сказано, – одобрил Лопухин. – Но что же, по твоему мнению, является героизмом?

Мишка повернул поросенка к жарким углям другим боком и ответил:

– Да черт его знает… Обычно подвигом в его привычном понимании называют исправление чужих ошибок ценой собственной жизни.

– А если нет иного выхода? – прищурился Толстой. – Читал в газетах, как во время бунта в Южно-Каспийской губернии сержант Нарышкин взорвал пороховой склад вместе с собой и прорвавшимися мятежниками? Подвиг?

– Военная необходимость и строгое следование присяге. А прошляпившую опасность разведку следовало бы расстрелять.

– Ты, Миша, формалист, педант и тайный немец-перец-колбаса. Нет в тебе полета души и русского авося! Даже вино не пьешь.

– Война закончится, выпью обязательно. Пока некогда.

– С Бонапартием уже закончилась.

– Я не заметил.

Федор Иванович тяжело вздохнул. Действительно, о каком окончании войны может идти речь, если русские войска до сих пор не в Париже? А ведь государю Павлу Петровичу стоит только приказать… нет, достаточно намекнуть. Впрочем, прихотливые пути большой политики таковы, что… что лучше туда не лезть, а то сойдешь с ума от противоречия разума со здравым смыслом.

Далекий барабанный бой сегодняшней политикой не предусматривался и поэтому стал для собравшихся на пикник господ офицеров неприятным сюрпризом. Особенно когда появившийся верховой красногвардеец чуть было не затоптал костер с поросенком. Нарочный, не покидая седла, доложил:

– Господин майор, командиров батальонов срочно собирают в штаб дивизии.

Штабом называлась каюта генерал-майора Тучкова на линейном корабле «Прапорщик Александр Романов», так как командир, в силу природной брезгливости, отказался разместиться в прибрежной французской деревушке. Вот странно устроен человек: вражескими пулями пренебрегает, а от союзных клопов бежит в панике.

– А что случилось, Алексей Яковлевич? – Капитан Лопухин спас вертел с драгоценным поросенком и держал его на вытянутых руках, опасаясь заляпать мундир капающим жиром. – Неужели так срочно, что и пожрать не успеем?

– Бонапартий намерен дать англичанам решительную баталию.

– Ну и флаг ему в руки, мы-то здесь при чем?

– Не могу знать, Иван Михайлович.

– Все беды на Руси от иноземцев, в том числе и голод. – Лопухин аккуратно завернул покрытую аппетитной корочкой тушку в расстеленную на траве скатерть. – Поросенка я не брошу, потому что он хороший!

– Иван, да ты поэт! – Майор Толстой с сожалением посмотрел на корзину с торчащими из нее бутылочными горлышками и обратился к Нечихаеву: – Миша, ты не мог бы сохранить сей продукт до следующей встречи? Нам, чую, нынче не до вина станет.

– Заградотрядом пойдете?

– Скорее всего… Чтоб этого Бонапартия перевернуло да прихлопнуло! Козел в белых панталонах…

Заградительные отряды как новое слово в военном искусстве были предложены лично фельдмаршалом Михаилом Илларионовичем Кутузовым четыре года назад и в реальном деле еще не испробовались. По замыслу светлейшего они должны играть роль защиты от ударов с тыла, а также являться своеобразным резервом, предназначенным для приведения в надлежащий порядок собственных отступающих войск и парирования прорвавшихся сил противника. Раньше партизанские действия не располагали к такому применению Красногвардейской дивизии, но сейчас есть шанс испытать изобретение главнокомандующего на практике. Настоящие ученые всегда проводят опыты на зверушках, не так ли? И чем хуже французы с англичанами в сем качестве?

Шесть дней спустя

Наполеон не стал дожидаться подкреплений из Парижа. Более того, он отказался терять время на добровольцев, и пополнение полков происходило прямо на марше. Что заставило французского императора поступить таким образом? Может быть, пример первого в истории русского штрафного батальона, в стремительном броске к Ревелю отсеявшего слабых? Это никому не ведомо. Сам Бонапарт не распространялся о подробностях разговора с Кутузовым, после которого и отдал приказ к выходу, а желающих спросить у фельдмаршала не находилось.

Французская армия совершила невозможное, в нынешнем плачевном состоянии преодолевая по тридцать верст в день, и на исходе пятых суток уже штурмовала укрепленный лагерь герцога Бентинка. И временами не без успеха, хотя позиции англичан неожиданно оказались устроены по русскому образцу, с многочисленными ловушками, окопами в полный рост, блиндированными укрытиями и пристрелянными редкой артиллерией проходами между деревянными рогатками и ежами из заостренных кольев. Единственный недостаток – густые клубы дыма, укрывавшие укрепления после первого же залпа. Но даже выстрелы наугад находили цели в плотном построении атакующей стороны.

Лишь в двух местах, где по неизвестной причине пушки отсутствовали вовсе, наполеоновым гренадером удалось забросать окопы ручными бомбами и прорвать линию обороны. Впрочем, ненадолго… Сильный взрыв заранее установленных мин похоронил наиболее неудачливых французов, а счастливцев встретила картечь.

– Ну что же они без разведки и без подготовки? – Великий князь Николай Павлович наблюдал за развернувшейся баталией с вершины холма. – Второй день лезут напролом… Уже и морда в крови, а все пыжатся. Не дело они делают, Михаил Касьянович. Или Бонапартий совсем дурак?

Капитан Нечихаев был более высокого мнения об умственных способностях французского императора и сильно подозревал, что тот осознанно бросил армию на штурм без предварительной рекогносцировки и не просто так отказался от данных русской разведки.

– Чем меньше останется свидетелей его позорной кампании против России, тем ему лучше.

– Он готов положить на этих полях соотечественников только для того, чтобы можно было ответить на вопрос: «Где ваша армия, сир?»?

– Примерно так, – согласился капитан. – Давай посмотрим, как оно дальше повернется.

А посмотреть было на что. Занимаемый гусарами холм казался удивительным островком спокойствия в бушующем военном шторме, а проходящие мимо полки – ревущими волнами. Они проходили… и не возвращались. Вот кто-то умный (не сам ли император?) догадался собрать артиллерию в кулак и сосредоточить огонь на узком участке. Английские пушки во французских руках стреляли английскими ядрами по английским же солдатам, и тем не помогало полученное за предательство русское золото.

– Сейчас двинутся в прорыв. – Нечихаев передал бинокль Николаю. – Учись, как не нужно воевать.

Михаил Касьянович оказался пророком – обе стороны будто бы поставили перед собой цель совершить все мыслимые ошибки в один день, через недолгое время французская атака выдохлась, и осмелевшие защитники предприняли вылазку, в свою очередь задавленную картечью.

За неполные полтора часа капитан Нечихаев успел раз десять поругаться с курьерами от наполеоновских полков, то категорически требовавших, то слезно умолявших подключиться к штурму позиций. И на все вопросы давал один-единственный ответ:

– Подите прочь, месье! Я жду приказа!

Батальону майора Толстого пришлось тяжелее. Красногвардейцы заняли узкую полоску между берегом и лагерем герцога Бентинка, и в их основную обязанность входило отделение агнцев от козлищ. То есть раненые французы отправлялись на шлюпках в развернутые на кораблях эскадры лазареты, прочих же сбивали во временные отряды, оделяли патронами и посылали обратно. Упорствующих показательно расстреливали холостыми зарядами с сюрпризом, вязали по рукам и ногам и оставляли дожидаться арестантского судна для перевозки в шахты Стокгольмской губернии. Сюрприз же заключался в том, что холостыми являлась лишь половина выстрелов. Тут уж кому как повезет…

– Друг мой Теодор! – Капитан Лопухин умудрился сходить в атаку с союзниками и имел несколько растрепанный вид. – Господин генерал-майор настоятельно рекомендует отступить.

– Зачем? И кто передал?

– Сообщение гелиографом с «Прапорщика Романова».

– И чем сие объясняется?

– Ничем, но приказ в очень грубой форме.

Федор Иванович уважительно покачал головой: уж если славящийся отменной вежливостью Тучков начинает изъясняться командным языком, то ситуация серьезней некуда и нужно срочно уходить.

– Собирай людей, Иван.

– А увечные французы?

– Я сказал – людей! Что непонятно?

Батальон успел отойти. Как раз в этот момент на неприятеля навалилось неизвестно откуда взявшееся парижское ополчение, и укрепления не выдержали. Парижане с энтузиазмом, компенсирующим неопытность, выбили красномундирников из окопов и укрытий и прошли лагерь насквозь. Бегущие англичане с ходу смяли атакующих со стороны берега французов, и скоро в общей рукопашной свалке стало невозможно отличить своего от чужого.

– Побьют? – Майор Толстой вытер пот грязным рукавом.

– Надеюсь, – откликнулся Лопухин. – А потом впереди – туманный Альбион?

– Соскучился по Лондону?

– Не так чтобы очень, но…

– Будем там, тогда и разберемся в чувствах, Ваня.

– Можно и так, да…

Документ

«Короткая и яркая жизнь Великого императора до сих пор служит объектом пристального внимания ученых-историков. А его смерть остается загадкой, где истина спрятана под покровом тайны, слухов, домыслов и умышленного искажения информации. Верно только одно: Наполеон Бонапарт погиб в Лондоне летом 1808 года.

Во Франции и поныне существует твердое убеждение, что император убит англичанами во время переговоров о капитуляции последних защитников Вестминстерского аббатства. В самой же Англии отстаивают версию о расстреле Наполеона русскими гусарами за попытку утаить захваченные трофеи. И сейчас еще любой лондонский мальчишка за символическую плату в несколько копеек покажет вам место смерти Бонапарта и предложит купить пару расплющенных о стену пуль от винтовки системы Кулибина.

Обе версии имеют право на существование, тем более ни одна из них не подтверждена документами. Недобросовестные исследователи, настаивающие на причастности русских к тем трагическим событиям, в качестве доказательства приводят смехотворные доводы о появлении у небезызвестного М. К. Нечихаева, в ту пору капитана, прозвища Брут. На самом деле прозвище имеет более позднее происхождение – оно стало результатом участия полковника Нечихаева во взятии Истамбула восемью годами позже, когда ему приписали отдание приказа о повешении турецкого султана.

Но даже своей смертью Наполеон Бонапарт послужил величию Франции. Гениальная прозорливость и предусмотрительность, заключавшаяся в подписании “Всемирного Кодекса Империй”, возвела на французский престол сына русского царя Николая Павловича при регенте генерал-лейтенанте графе Тучкове. Гений Наполеона видел будущее! Именно император Николай Первый привел страну к тому состоянию, что мы наблюдаем даже спустя более чем сто пятьдесят лет. Именно при нем окончательно уничтожена угрожающая миру зараза под названием “британский колониализм”».

Из книги Рамалью Эаниша Антониу душ Сантуша «Первая мировая война 1804–1812 гг.», том 3. Лиссабон, 1974 г.

Заградотряд Его Величества

Пролог

Через четыре года после описываемых событий. Лето 1812 г.

– Господи, благослови! – Священник храма Преображения Господня, что в селе Федякове Нижегородской губернии, закончил краткую молитву, подобрал полы заляпанного дегтем подрясника и решительно полез за рычаги изрыгающего дым и пышущего паром железного чудовища. – С Богом, чада мои!

В прямом смысле слова не все собравшиеся на поле люди являлись родными детьми отца Михаила, но уж дочерей и зятя он мог так звать с полным основанием. Собственно, для них же и старался, любыми правдами и неправдами добывая единственный в России самодвижущийся пахательно-сеятельный механизм. Смешно сказать, но херсонский хлебопромышленник Завьялов, в тщеславном стремлении стать первым испытателем сего устройства, пытался вызвать батюшку на дуэль, дабы поединком определить очередность. Сан не позволил принять вызов, потому пришлось обойтись тремя зуботычинами. И вот механизм, именуемый трактором, здесь.

– Будет потом от хлеба гарью и копотью вонять, – с плохо скрываемой завистью заметил кто-то из крестьян, с изрядной долей опаски наблюдающих за тем, как переворачивается земля сразу под тремя плугами одновременно. – Негоже это.

Бабы, коих присутствовало изрядное количество, закрестились, заохали, соглашаясь с предсказателем, и только старый дед, принарядившийся по случаю начала пахоты, отвесил болтуну подзатыльник:

– Ты навоз на поля вывозишь?

– Вожу, а чего?

– И не жалуешься, что от хлебушка говнецом пованивает?

– Так это же навоз!

– А тут овеществленная человеческая мысль! Почувствуй разницу, дурак!

Пристыженный противник технического прогресса поспешил спрятаться за женскими спинами, а дедок поправил шапку и бодро затрусил вслед за трактором, успевшим отъехать на половину версты. По пути время от времени присаживался, разминая в руке землю, и одобрительно кивал. И сразу же прикидывал в уме сумму, которую запросит отец Михаил за вспашку восьми десятин. А если еще попросить использовать новую прицепную сеялку, что стоит у того в сарае… Этак можно за пару дней со всей работой в поле управиться. И еще останется достаточно времени на огород. Хороша железная лошадь! Ест только дрова, пьет лишь воду да немного какого-то особого масла… Такому коню масла не жалко!

– Дед Пантюха прибыль чует, – со знанием дела высказался в толпе все тот же недовольный мужик. – Неужто и вправду от громыхающего чудища толк выйдет?

Многие с ним согласились. Способность старика делать деньги почти на пустом месте давно вошла в поговорку не только в Федякове, но и в ближайших деревнях, и если Пантелей видит потребность в механизме на полях, то это ли не знак Божий? Кто первым в селе построил стеклянную теплицу с печами, чтобы выращивать клубнику зимой и заморский фрукт помидор летом? Поначалу смеялись причуде, стоившей тому две сотни целковых, но когда к деду зачастили курьеры от самого губернатора и весело зазвенело серебро, то призадумались. Или покупка привилея на засолку огурцов в тыквах? Ведь страшно сказать – до самого князя Трубецкого-Белякова дошел, но своего добился. Теперь каждую осень шлет возы с бочками в Москву и Петербург и в ус не дует.

Отец Михаил тоже в ус не дул. Душа батюшки, завороженная мощью и скоростью машины, пела. Куда там серафимам шестикрылым с их унылыми руладами, прости, Господи! Благодать небесная, однако, каковой не испытывал, пожалуй, с самого Вселенского собора, коим отделена была Полонская автокефальная церковь от богопротивной и еретической латинской скверны. Как славно разлетались в разные стороны зубы удачно подвернувшегося под удар папского нунция! Лепота!

И вообще в армии было хорошо. Так хорошо, что не хотелось уходить, но государь Павел Петрович в благости своей повелел вернуться к мирной жизни, и сейчас только орден Красного Знамени с мечами да ноющее к непогоде плечо напоминают о минувшем. И кулибинская винтовка под бездымный порох в красном углу под иконами. Отличная винтовка штучной работы с ночезрительным прицелом и серебряной пластинкой на прикладе – дарственная надпись от самого Михаила Нечихаева.

Да, достойнейший юноша, и далеко пойдет. В большую силу, говорят, вошел: в полковничьем чине ныне пребывает, при французском императоре Николае Павловиче в министрах и советниках состоит, да еще за него же скоро младшую сестру замуж выдаст. Так князь Александр Федорович Трубецкой-Беляков рассказывал, а уж он-то лишнего придумывать не станет.

Кстати, а не стоит ли воспользоваться знакомством с влиятельным министром недр и горнодобывающей промышленности, дабы испросить разрешения вернуться в армию? Правда, Россия нынче ни с кем не воюет, но это же временно, да? Не перевелись еще супостаты… Видит Бог, не перевелись!

А в самом деле, почему бы не вернуться? Дочерей замуж выдал, внуков дождался, зятья такие, что и сыновьями назвать не стыдно было бы… А пятьдесят лет – вовсе не тот возраст, когда хочется лежать на печи и рассказывать о былом, тянет еще на что-то душеспасительное вроде очередного похода. Не постриг же принимать, замаливая несуществующие грехи?

Батюшка усмехнулся, вспоминая вспыхнувшие несколько лет назад споры о допустимости убийства духовными лицами. Чуть было дело до нового раскола не дошло! Но Господь не допустил – послал в умные головы правильные и нужные мысли. Убийство действительно недопустимо, но уничтожение врага, покусившегося на Отчизну, таковым не является. Сомневающихся тогда много оставалось, но именно они и составили собой братию закладываемых Павлом Петровичем пограничных монастырей, где пули и сабли лихих людишек окончательно выбили всякие сомнения. Все по святоотеческим заветам, да… Молитва мечом не хуже иных прочих, ибо сказано: «Не мир принес я вам, но меч!».

Мысли прервались звонком, известившим о падении давления в котле, и отец Михаил переключил машину на холостой ход, чтобы подбросить дров в топку и добавить воды. Вообще-то механики, построившие трактор, настоятельно рекомендовали использовать в качестве топлива каменный уголь, но они, скорее всего, рассчитывали, что он будет работать в южных землях, где этот самый уголек водится в изобилии и весьма дешев. А оттуда сюда его не навозишься! Только крупные заводчики могут позволить себе гонять баржи по Волге к устроенным у донского волока складам, а бедному сельскому священнику в одиночку такое не потянуть. Вот когда достроят железную дорогу… да не на конной тяге, как сейчас, а на паровом ходу…

Так незаметно и обед подоспел. В прямом смысле – его принесла в поле старшая дочь Марья Михайловна. Увязавшийся за матерью крепкий трехлетний мужичок первым делом проверил дедову работу и лишь потом соизволил обратить внимание на трактор. Насмотрелся за неделю, что это чудище во дворе стояло в ожидании погоды, и зрелище прискучило.

– Федор где? Чего-то я не заметил, как он ушел.

– Где же ему быть-то? Знамо дело, в сарае сидит, четвертый раз за утро сеялку смазывает.

– Неугомонный, – проворчал батюшка с одобрительными интонациями.

Старший зять Федор Саввич Самохин, по ранению уволенный из Второго Егерского полка в звании младшего сержанта, по выходе из гошпиталя прослушал сельскохозяйственный курс Ее Императорского Величества Марии Федоровны и теперь к любому занятию подходил научно и основательно. В Британском же походе дослужился до старшего лейтенанта и в качестве трофея привез из Лондона аж целых трех ученых агрономов. Именно он после свадьбы предложил объединить хозяйства в одно «обчество», но, в противоположность общинному миру, который, как известно, подлец, поставить целью не равную бедность, а личное богатство участников. Сообща оно легче выйдет, да и гуртом даже батьку бить сподручнее…

Батюшка воспринял присказку как обидный намек, и разговоры о благом начинании едва не закончились потасовкой, для духовного лица допустимой, но считающейся неприличной. Но быстро успокоился, уловив здравое зерно в предложении новоиспеченного родственника.

– Ты, Машка, Федору скажи, чтоб через пару часов сеялку сюда пригонял, ввечеру испробуем. И мешки пусть захватит, что красными лоскутами помечены.

На то зерно отец Михаил возлагал особые надежды. Отчаявшись получить приличные урожаи пшеницы, страдающей то от засухи, то от затяжных дождей, он полностью перешел на рожь и овес. Последний охотно закупали для нужд армии, а за первую государственный заготовитель платил твердую цену. Поменьше, чем вышло бы на базаре в Нижнем Новгороде или на ярмарке у Макария, но договор, заключенный на шесть лет вперед, позволял пренебречь подобной разницей. Да и не угадаешь с ценой: в неурожайный год с казенных складов могут продавать с наценкой лишь по копейке с пуда, что при больших объемах хоть сколько-то окупит расходы. А жадина разорится… и поделом собаке!

– Не забудь про красные лоскутки, – напомнил батюшка дочери.

– С тобой забудешь, как же, – хмыкнула та и, подхватив сынишку на руки, исчезла.

Вот ведь… Все бабы как бабы – задницей колышут величаво, будто волны в море-океане перекатываются, а эта егоза… И младшая такова же, но у нее хоть муж из отставных воздушных гусар – два сапога на едину ногу.

А семенная рожь действительно хороша. Не зря чуть ли не по зернышку отбирал из лучших колосков, да ездил по чужим полям, где покупая, где выменивая, а где, прости господи, тайком прихватывая приглянувшееся. И так четыре года. Поначалу на крохотной деляночке выращивал, потом больше и больше, нынче же на двенадцать десятин должно хватить.

– Ох ты, – спохватился священник, – чай и обед-то давно простыл.

Простыл – образно сказано. Все холодное и без того, а по случаю постного дня и обедом именуемое только из вежливости. Пара копченых осетровых звеньев, прошлогодние соленые грузди, чищеная луковица да десяток вареных карасей со свежим укропом. Вот и вся еда, не растолстеешь.

– Иже еси на небесех… – Отец Михаил перекрестил вышитую скатерть, прислонился к железным спицам тракторного колеса и совсем было собрался отдохнуть от трудов праведных, как деликатный кашель с дороги привлек внимание.

– Хлеб да соль, отче… – Вслед за кашлем послышалось и приветствие.

– Здоров будь, Юрий Сергеевич, – вскинулся батюшка. – Перекусишь со мной чем Бог послал?

– Отчего же нет-то? – Местный помещик, отставной лейтенант Федяков, чьим именем и звалось село, многозначительно улыбнулся в усы и шагнул к трактору, осторожно придерживая полу сюртука. – Для того и шел сюда, чтоб перекусить с хорошим человеком.

Юрий Сергеевич и при крепостном житье считался добрым барином, так как обходился без немца-управляющего, а раздав большую часть земель в недорогую аренду, и вовсе стал общим благодетелем. Построенная сразу после Наполеонова нашествия паровая мельница вовсе укрепила репутацию, и без того бывшую выше небес от безвозмездного начальствования над народной школой, но имелась у их благородия маленькая и вполне простительная слабость – любил задушевные беседы. А с кем еще беседовать, как не с образованным священником? У того кроме духовной семинарии боевой опыт в действующей армии, ранение да орденская кавалерия, дающая личное дворянство. Опять же, собрат по оружию, что само по себе немаловажно.

Разговаривать на сухое горло? Моветон, господа… А вот под вишневую наливочку собственного приготовления, прошедшую добровольную проверку качества в губернской коллегии горячительных напитков и потому не облагаемую налогом при условии употребления в личных целях, но ни в коем случае не на продажу… А наливочка, надо сказать, у Юрия Сергеевича всегда отменная получается.

– Я ведь к тебе по делу, – без предисловий заявил Федяков, доставая четвертьведерную бутыль с жидкостью, благородству цвета которой позавидовали бы виноделы Бордо и Бургундии. – По делу архиважному и архинужному.

– Чем же порадуешь? – оживился батюшка, извлекая из ящика с инструментами два стакана – запыленные и захватанные. Как ни странно видеть это в новой машине. Как мыши в амбаре, так и стаканы, наверное, заводятся в любой технике сами собой. – Рассказывай.

Но Федяков не спешил. С чувством и толком выцедил через зубы наливку, занюхал хлебом, пренебрегая закуской. Уселся поудобнее, вытянув плохо сгибающуюся ногу, и лишь тогда начал:

– Мысль меня посетила, отец Михаил. Очень хорошая мысль. А когда ты пригнал сей механизм, то окончательно уверился в ее правильности.

– Ну же?

– Довелось мне зимой прочитать в «Русском инвалиде» рассуждения светлейшего князя фельдмаршала Михаила Илларионовича Кутузова. Сей государственный муж, отмеченный многими добродетелями, не оставил без внимания и иные, отличные от военных, вопросы. И размышлял он о совместных хозяйствах, прожект коих находится на рассмотрении Его Императорского Величества.

– И что там? – Батюшка спрашивал исключительно из вежливости, так как политикой мало интересовался.

– Оные хозяйства, для краткости именуемые совхозами, имеют место быть испытанными в нашей губернии, что, согласись, дает нам громадные перспективы.

– Какие?

– Не понимаешь… В Петербурге только еще решают, а у нас уже готово. Совместное хозяйство как на блюдечке! Твоя с Федором Саввичем машинерия, мои мельница и земли…

– Арендаторов куда девать? По миру ведь пойдут.

– У нас и станут работать. Кто захочет.

– Так никто и не захочет. Вспомни, Юрий Сергеевич, хорошо ли барщину на твоих полях исполняли?

– Не вспомню – на оброке были.

– И все равно, – не соглашался отец Михаил. – Наш народ вместе собирается только вино пить али врага бить, работать же мы предпочитаем раздельно. Ничего не выйдет из задумки, господин лейтенант.

– Выйдет, обязательно выйдет! – Федяков тоже перешел на официальный тон. – И вы, батюшка, еще увидите мой триумф. И не просто мой – триумф всего прогрессивного человечества. Кредитами, опять же, государь обещал поспособствовать.

– Большой процент?

– Осьмнадцать.

– Недурственно. Особенно если учесть, что дешевле двадцати пяти без залога и не даст никто, то…

Юрий Сергеевич с трудом сдержал торжествующую улыбку и добил батюшку окончательно:

– Осьмнадцать процентов за все десять лет пользования!

– Погоди! – Отец Михаил сразу оставил выканье. – Это получается…

– Тысячу возьмешь, тысячу сто восемьдесят отдавать нужно.

– Мало.

– Как это?

– Тысячи, говорю, мало. А тридцать дадут?

– Ежели шестьдесят попросим… Так ты согласен?

Забулькала разливаемая по стаканам наливка, и священник решительно произнес:

– Отсеемся, и сразу в Петербург поедем. К Кутузову. И хорошо бы до сенокоса успеть обернуться.

– Неплохо бы, – кивнул Федяков и потянулся за осетриной. – До чего же ты, отче, красноречивый.

Через две недели удобная пролетка, запряженная парой сытых меринов, везла путешественников в сторону Нижнего Новгорода. Там отцу Михаилу непременно нужно было зайти в епархиальное управление, дабы доложиться о временном отсутствии и оставлении прихода на дьякона, а также завезти добровольные пожертвования в Суворовское училище с обязательной записью сего деяния в «Книгу благодетелей и попечителей». Оно лишним не будет: внуки вот подрастут, и не найдется у них препонов при поступлении. В будущее следует смотреть с уверенностью и надеждой, а еще лучше – строить его заранее.

У Юрия Сергеевича в губернском городе никаких дел не намечалось, и он намеревался провести время в ожидании попутчика за великолепной ботвиньей с расстегайчиками, что подают в трактире на углу Рождественской и Ильинской улиц. Ее много где хорошо готовили, но именно там после сытного обеда можно пройти в отдельный кабинет, где за зеленым сукном всегда найдется достойная компания. Да, предосудительное и запрещенное занятие, но кто же без греха…

– Опять о картах размечтался? – Батюшка ткнул в бок задремавшего под приятные мысли помещика.

– Даже и не думал! – возмутился тот.

– Надеюсь… – Отец Михаил вздохнул. – Надеюсь, что игра не закончится, как в прошлый раз?

– Я же на карты зарок дал! На всю жизнь! Вроде бы… – Последние слова Федяков произнес как-то неуверенно. – До Рождества, во всяком случае.

Ему самому было неприятно вспоминать прошлогоднюю историю на Макарьевской ярмарке, когда его, удачно сорвавшего крупный банк, пытались ограбить прямо в номере гостиницы. Стыдно признаться: из трех выстрелов только двумя попал варнакам в головы, как и целился, а последним позорно промазал и влепил пулю нападавшему в живот. Потом добил, конечно, но до чего же неудобно получилось. Так что к Макарию больше ни ногой.

Федор Саввич, исполнявший сегодня обязанности кучера, попридержал коней, если мерина можно назвать конем. Впереди спуск к деревне Ржавка, получившей название от одноименной речки, и если не сбавить скорость, то рискуешь влететь в непролазную топь, появляющуюся каждый раз в новом месте. Вот загадка природы и раздолье для пытливого ума естествоиспытателей: там, где вчера проехал по сухому, завтра может оказаться грязища, а послезавтра она переместится, оставив после себя твердую поверхность. И три моста за последние пять лет утонуло: сам настил поверху, а опоры уходят. А вы говорите – сказки… Вот они, наяву.

Местным жителям на болото плевать, потому как основной источник дохода является к ним с другой стороны. Заливные луга, что тянутся вдоль берегов Волги на много верст, исправно поставляют сено, укашиваемое как себе, так и на продажу; бесчисленные озера снабжают карасем да жирной щукой, ну и самое главное – богатые охотники. Дичи пернатой здесь несчитано, вот и приезжают бездельники на все лето, да еще весну с осенью изрядно прихватывают. За постой платят, за свежее молоко, землянику со сливками тоже уважают. Твердый заработок, почитай, у всей деревни.

Сегодня грязи нет. Видимо, не позарилась она на всего лишь пароконную пролетку и решила подождать более богатой добычи. Только мальчишки, коим до всего есть дело, встрепенулись было, увидев свернувших в улицу путешественников, но быстро потеряли интерес, разглядев рясу отца Михаила. Свои прихожане как-никак, ведь в Ржавке не только церкви, но и скромной часовенки нет. Жадный народец, совсем негодящий.

Проезжая часть деревни короткая и закончилась быстро, и далее дорога пошла через луга. Тоже недолго и недалеко. Тут вообще на узкой полосе между Волгой и ее высоким берегом селения сливаются, и одно переходит в другое. Расти им, кроме как в длину, некуда, и иногда не сразу догадаешься, что выехал из того же Никульского и заехал в Кузьминки. Граница – проулок в полтора аршина шириной. Или сколько там по-новому в метрах будет?

Подновская слобода заметна сразу. Дома выше и просторнее, окна застеклены даже в самых неказистых, народ одет богаче и добротнее, а рожи жителей светятся сытостью и самодовольством. Оно и понятно – крепостных здесь отродясь не водилось, да еще с некоторых пор собственный граф имеется. Граф Кулибин, да… И князь с княгиней, приходящиеся самому Рюрику чуть ли не родными правнуками. Государь император тут бывал, матушка его Екатерина Вторая только на берегу, издали смотрела, а этот не погнушался.

Вот, кстати, дом Александра Федоровича. Не пустует, как можно ожидать, и не продан под дачу (сии места с недавних пор стали модным местом отдыха), но занят школой. Пристроены еще помещения, несколько башенок для наблюдения за ночными светилами, и все сооружение стало походить на замок.

В Подновье не задержались – путь лежал дальше, и до Нижнего Новгорода оставалось всего два часа неспешной езды.

Губернская столица в очередной раз сумела удивить: начатое в прошлом году восстановление башни и части стены, упавших от оползня в незапамятные времена, близилось к завершению. Больше ста лет кремль встречал приезжающих щербатой ухмылкой забулдыги, растерявшего зубы по кабакам, и лишь новый губернатор исправил положение. Вынужденный уехать из Москвы в провинцию из-за разногласий с канцлером графом Ростопчиным, Валериан Павлинович фон Шанце нисколько не прогадал. Удобное расположение и явное благоволение городу со стороны министра недр и горнодобывающей промышленности дали толчок к столь бурному развитию Нижнего Новгорода, что даже жители Петербурга завидовали удобству проживающих в нем.

Владельцы заводов, как грибы после дождя выросших в Канавинской слободе и Сормове, провели между собой сбор на благоустройство улиц, и теперь даже мастеровые окраины могли похвастаться твердым покрытием, если не дорогим асфальтом, то уж точно из гравия. Его привозили баржами весьма задешево откуда-то из-под Касимова. Не сказать, что сбор денег прошел совсем добровольно, но промышленники вдохновлялись перспективой переноса ярмарки от Макарьевского монастыря на Стрелку и прилегающий к ней Мещерский пустырь, так что шли на жертвы. А почему бы и нет-то? Одна ярмарка на всю Европу и осталась. Не считать же за таковую потерявший былую славу торг в Лейпциге, где продажа фунта соли сойдет за оптовую сделку! У Макария многие миллионы ходят… И пусть крупная хлебная торговля отошла в казну, не токмо им единым жив человек.

Отца Михаила мысли нижегородских промышленников не заботили, он попросту получал удовольствие от езды по гладким дорогам, от устроенных повсюду цветников, от фонтанов на площадях. И от явного расположения, высказанного владыкой Антонием.

– Заодно и письма в Священный Синод завезете. – Архиепископ Нижегородский и Арзамасский выложил перед собой на стол объемистый мешок с печатями на завязках. – Вы же знакомы с отцом Николаем?

– Немного. Он присутствовал при награждении, – отец Михаил непроизвольно дотронулся до ордена, – и удостоил меня краткой беседы.

Обер-прокурора, бывшего священником в том самом знаменитом первом штрафном батальоне, знали все. Многие, в том числе и государь император, прочили его в патриархи, но отказ принять монашество и женитьба на Дарье Лопухиной послужили тому помехой. Зато не стали препятствием для появления на свет двоих сыновей, названных в честь погибших великих князей Александром и Константином.

– Это хорошо, – одобрил архиепископ. – Значит, не будет нескромностью отдать письма лично в руки. Обычная почта идет медленно, а посылать курьера несколько накладно. Впрочем, на некоторые расходы я могу пойти… Вы с сопровождающим?

– Да, со мной отставной лейтенант Федяков.

– Прекрасно! – Антоний раскрыл папку, лежавшую тут же на столе, и достал два прямоугольника из плотной бумаги с напечатанным золотом текстом. – Билеты на завтрашний поезд до Санкт-Петербурга.

– Но Юрий Сергеевич уже озаботился покупкой…

– Вернете обратно. Негоже тащиться по железной дороге на конной тяге, когда Господь повелел использовать силу пара.

– Неужели?..

– Точно так. Испытание первого в мире и пока единственного поезда, приводимого в движение пароходным механизмом. Я стар для новшеств, а вас благословляю. Торжественное богослужение и освящение состоится в полдень, так что попрошу не опаздывать. – Архиепископ немного помолчал и добавил: – Даже немного завидую… Сорок верст в час, аки птицы на крыльях! В самом скором времени и до Парижа можно будет доехать быстрее, чем до Костромы.

– Да что нам тот Париж, – хмыкнул отец Михаил.

– Ну да, вам же и Лондон приходилось видеть. Меня вот Господь не сподобил.

– Там и смотреть уже не на что. Развалины как развалины, ничего интересного. Вот когда Эдинбург брали…

– Читал заметки Его Высокопревосходительства князя Державина. Оно так и было?

– Конечно же, нет! Ну кто в газетах пишет правду? Разве они для того предназначены?

– А как на самом деле?

Отец Михаил поудобнее устроился в кресле и бросил взгляд на часы. Время позволяло.

– Там много что интересного случилось. А начиналось все в Нормандии и Бретани…

Глава 1

Лето 1808 г.

Есть люди, любящие море, и есть ненавидящие его от всей души. И если первые не могут представить себе жизни без хлопающих парусов над головой, свиста ветра в снастях и качающейся под ногами палубы, то вторые бледнеют при воспоминаниях о невероятных трудностях и лишениях водных путешествий. Море же равнодушно и к тем, и к другим. Сегодня оно с ласковой улыбкой доброй матери качает на груди храбрецов, бросающих вызов пучине и расстояниям, а завтра отправляет их на дно, оставляя цепляющихся за обломки мачт и досок трусов. Или топит всех без разбора и следа. Но не от злости… от безразличия к судьбам. Какое дело вечному океану до плавающих по поверхности насекомых существ?

Иногда море пресыщалось или брезговало жертвами, и тогда волны выбрасывали отторгнутое на берег, возвращая земле излишки. Куски просмоленного дерева, спутанные обрывки сетей… и то, что когда-то было людьми.

Лишь чайки радовались дармовому угощению. Чайки, пожалуй, самые многочисленные обитатели побережья, и кроме них давно уже не встретишь здесь иной живой души. Революция, тогда еще не получившая громкое имя Великой французской революции, и последовавшие за ней события способствовали запустению – парижане твердой рукой приводили Францию к свободе, равенству и братству. Мертвый человек – свободный человек! И самый безопасный для равенства и братства.

Потом власть переменилась, великий император крепко взнуздал генералов-башмачников и прочих полководцев-булочников, направив их энергию на завоевание жизненного пространства. И замаршировали батальоны по египетским пустыням, швейцарским горам и итальянским равнинам. Императору слава! Франции слава! И безымянные могилы для вчерашних бретонских рыбаков и нормандских крестьян по всей Европе. А сколько таких появилось во время Восточного похода? Да кто знает… Хмурые русские медведи в своих лесах, может, и ответили бы, но нет больше желающих спрашивать.

Но с недавних пор пустынное побережье чуть ли не от Бреста и до самого Кале ожило – Наполеон решился на высадку в Англию. То, о чем столько мечтал и к чему долго готовился император всех французов, вот-вот свершится! Или это дружеские штыки союзных русских дивизий упираются в спину, понукая к исполнению планов по десантированию на туманные берега извечного противника?

Может быть, и так – зеленые мундиры мелькают тут и там, не давая забыть об обязательствах. Русская пехота и казаки присматривают за погрузкой, прикладами и ножнами подгоняя потерявших былой энтузиазм французов к сходням голландских и датских кораблей. Они же несут охрану армейских магазинов с ружьями и порохом – те поплывут в Англию отдельно и лишь там попадут в руки доблестных наполеоновских солдат. Перед боем, если таковой случится. Многих из-за этого посещало острое чувство узнавания ситуации, только тогда оружие прятали под замками от отребья из Неаполитанского королевства.

– Генерал Тучков нам не доверяет, – жаловался Наполеон своим адъютантам, говорившим на французском языке с правильным парижским выговором, но с едва уловимым акцентом. – Его превосходительство не хочет понимать, что моя армия уже не сможет повернуть назад. Я не только про Англию, господа! Я о том, что французский солдат никогда не захочет воевать с Россией и детям своим заповедает.

Пожилой капитан со значками щита и меча на васильковых петлицах вежливо улыбнулся:

– Государь Павел Петрович считает точно так, Ваше Величество.

– В вопросе недоверия?

– Нет! – Чертов русский офицер исполнен благожелательности и любви к ближнему. – Конечно же, ни о каком недоверии не может быть и речи.

Бонапарт понимающе усмехнулся, почти скривился, но спорить больше не стал. О чем спорить с капитаном, наверняка получившим четкие инструкции от царя или графа Бенкендорфа? Приличия соблюдены – подписанный договор о дружбе, сотрудничестве и военной помощи напрямую объявляет миру о равноправии составивших «сердечное согласие» империй. Как оно обстоит на самом деле, никого не должно интересовать. Это тоже вписано отдельным пунктом как тонкий намек о недопустимости разглашения подробностей.

И человеку, давно уже верящему не в Бога, но в судьбу, остается только смириться с ней и с ее несправедливостью. До поры? Да, до поры! Фортуна неоднократно выказывала благоволение и когда-нибудь обязательно вернет его. Кто сказал, что Аркольский мост в жизни не может случиться дважды?

Адъютанту задумчиво-загадочный вид подопечного не понравился, и он поспешил отвлечь императора Франции от размышлений:

– Гвардия идет, Ваше Величество!

Да, для того они и прибыли в захудалую деревушку близ Гавра, чтобы проводить «старых ворчунов» к новым подвигам. Правда, Наполеон подозревал о желании генерала Тучкова заодно показать императора людям, дабы избежать пересудов и слухов о подмене «маленького капрала» двойником. Кому как не гвардейцам знать его? Да он и сам помнит в лицо каждого. Почти каждого – потери в Русском походе оказались столь велики, что пришлось набирать пополнение из такого сброда…

Суровые знакомые лица. Обветренные и загорелые. Слегка располневшие на союзнических харчах. А еще недавно… И тут же будто острая заноза воткнулась в грудь, а мерзавка-память нарисовала совсем иную картину… Обмороженные калеки, еле-еле передвигающие ноги, обессилевшие от скудного рациона из сальных свечей, сдобренных вместо соли остатками пороха. Праздник выдавался, когда падали кони в артиллерийских упряжках и удавалось сварить жилистое, пропахшее потом и дымом, но такое восхитительное мясо. Не всегда получалось – преследующие отступающую армию русские гусары немедленно устраивали обстрел стоянки из чудовищных дальнобойных ружей, в первую очередь выбивая добровольных поваров. Ели на ходу. Даже императору приходилось пробовать сырую конину. Иногда. Вот потому «старые ворчуны» до сих пор вздрагивают при виде пятнистых гусарских мундиров, а едва заметив вдалеке островерхие суконные шапки Красной гвардии, впадают в панику. До сих пор…

Сопровождающий гвардейцев бородатый казак по всем правилам отсалютовал союзному императору саблей и, не слезая с коня, доложил по-французски:

– Первый батальон Бобруйского пехотного полка следует на посадку, Ваше Императорское Величество.

Наполеон удивленно округлил глаза. Дикий азиат, один из тех, чьим именем пугали Европу, свободно изъясняется на языке Вольтера и Руссо? Воистину что-то неладное творится в мире.

Удивился и не сразу осознал неправильность и странность названия полка. Опомнился через минуту:

– Почему Бобруйский?

Казак ответил с улыбкой:

– Повелением Его Императорского Величества Павла Петровича, наиболее отличившимся из ваших полков дано право именоваться названиями тех мест, где сей подвиг имел место быть. Помните то славное дело, Ваше Величество?

Еще одна шпилька от русского царя, замаскированная под роскошный букет роз. Помнил ли Наполеон дело под Бобруйском? Как не помнить, если именно там его гвардия получила оплеуху от так называемого народного ополчения, поддержанного восемью сотнями ракетных станков и двенадцатью батареями гаубиц. И позднейшая информация, что под видом вооруженного народа выступили отборные егеря, не смогла сгладить постыдное чувство бессилия при бегстве.

Какие же еще названия дал полкам император Павел? Любые. Ткни пальцем в карту, и вот оно, новое имя для полка. Брест-Литовский, Янов, Пинск, Уручье, Ляховичи и многие другие, труднопроизносимые для любого француза.

– Вы свободны, господин казак. – Наполеон отвернулся, потеряв интерес к бородатому азиату, и надолго замолчал, разглядывая приготовленные к легкому завтраку закуски на походном столике.

Не торопясь наполнил высокий бокал содержимым оплетенной лозой бутылки, только собрался поднести его к губам, как был вынужден оглянуться, привлеченный криками за спиной. Французский гвардеец с выдающимся носом и мелкими чертами лица, какие часто случаются у обладателей прованской и гасконской смешанной крови, выскочил из строя и побежал к императору, на ходу размахивая руками.

Внимания он добился, но вот в остальном потерпел неудачу: стрелы конных калмыков приданного Бонапарту почетного конвоя оказались проворнее беглеца, превратив того в подобие подушечки для иголок или дикобраза из Нового Света, и перед императором упал уже покойник. Маленький бумажный шарик выкатился из ослабевшей руки… Письмо?

На всякий случай Наполеон наступил на смятый комок и присел на колено, делая вид, что рассматривает мертвеца.

– Гаспар Моле был со мной в Египте.

– Что не помешало ему покушаться на вашу жизнь, Ваше Величество. – Адъютант ногой отшвырнул длинную стальную спицу, выпавшую из рукава гвардейца. – Разрешите убрать тело преступника и провести допрос его сослуживцев?

Император поднялся, незаметно опустив бумажку за отворот сапога, и отмахнулся:

– Я уверен, что это единственный, кого смогли подкупить англичане, а остальным нет оснований не доверять.

– Увы, Ваше Величество, я вынужден настаивать на своей просьбе.

– Делайте что хотите, господин капитан.

– Это не от желания зависит, Ваше Величество. У нас инструкции.

Уж в этом император не сомневался – русское Министерство государственной безопасности славилось умением подбирать исполнительных, но склонных к разумной инициативе офицеров. К нему наверняка приставили не самых худших, и они завтра же докопаются до истины. Ну а сегодня его день!

– Не буду мешать, господа!

Происшествие ничуть не испортило Наполеону аппетит, и он вернулся к обделенному вниманием столику с завтраком. Даже лучше, если все отвлекутся на расследование, – никто не помешает прочитать злополучную бумажку, стоившую жизни хорошему солдату.

Его Величество, увлеченный замечательным сыром из русского города Вологды и вишневой наливкой из подмосковных садов князей Долгоруковых, заботился о возможности тайком от адъютантов изучить послание и не следил за происходящим за спиной. Меж тем там творились весьма занимательные вещи: офицеры, шепотом переговариваясь, осматривали тело несостоявшегося злоумышленника. Причем они не старались обнаружить что-то новое, а скорее, пытались убедиться в отсутствии искомого.

– Как вы думаете, Павел Сергеевич, он успел передать? – Лейтенант с такими же петлицами, что и у капитана, вглядывался в каменистую площадку, очищенную и выровненную перед установкой императорской палатки. – Потеряться не могло?

– Это вряд ли, Ипполит Дмитриевич. – Старший по званию пригладил усы и показал глазами на подопечного. – Иначе с чего бы такая нарочитая невозмутимость? Наша мышка унюхала кусочек сыра.

– Хотелось бы так, – откликнулся лейтенант. – Иначе будет стыдно перед Михаилом Касьяновичем.

Капитана Нечихаева, с недавних пор назначенного на должность куратора от ведомства Александра Христофоровича Бенкендорфа, в войсках знали и уважали. И вовсе не за то, что его расплывчато обозначенные обязанности позволяли манкировать мнением многих генералов… Нет, не за это. Гусар Ахтырского полка стал известен как самый молодой георгиевский кавалер еще в далеком восемьсот первом году, прославился в морском сражении у Мальты, отметился в Хивинском походе, да и о славных делах нынешней кампании много писали в газетах. Идеальный пример для подражания!

Заминка, вызванная допросами французских гвардейцев из Бобруйского полка, не повлияла на время отправления десантного корабля. Он не один, и недели две пройдет, пока загрузятся остальные. А то, что все эти дни придется провести в тесном и душном трюме… так от солдат никто и не скрывал предстоящих трудностей. Посидят и не сдохнут, в первый раз, что ли? Тем более русские нагнали сюда неимоверное количество посудин и руководят размещением союзников сами, дабы не давать французским командирам повода к искушению. Какому? Да очень просто: трюм набивается до отказа, а за право подышать свежим воздухом на верхней палубе требуют денег, как и за очередь на подвесную койку.

Русские подобную коммерцию не одобряют или не видят в ней смысла. Скорее всего, второе – денег у солдат все равно нет, и до ближайшей выплаты ровно столько, сколько до английского берега. Там их ждут звонкие франки и шиллинги, если, правда, последние к тому времени будут в ходу. Но и в этом случае обещали поменять по достойному курсу, а кому повезет, то даже на рубли. Лучше бы они, ведь неизвестно, сколько осталось серебра в хваленых шиллингах с чеканным профилем какого-то там по счету Георга.

Но пока тоже неплохо: новое или почти новое обмундирование, кормежка от пуза три раза в день и еженедельно по фунту мяса. Что еще нужно солдату? Разве только веселых девиц, но кто же их на корабль пустит?

Совсем молоденький француз из Бобруйского полка, видимо, думал иначе. Он не стал устраиваться в отведенном ему месте, а бродил по трюму, с виноватым видом приставая к казакам конвоя с какими-то просьбами. Те его не понимали и разводили руками, посылая к вышестоящему начальству незнакомыми, но одинаковыми фразами.

– Чего же ему надобно от нас, Гриша? – урядник Войска Донского с двумя медалями за Хивинский поход на груди вопросительно посмотрел на казака, проявившего интерес к французу.

– Хочет двадцать копеек в долг взять.

– Это зачем же ему?

– Написал письмо домой, вот и хочет отправить. А вот куда, я так и не понял, Василь Прокопьич. Двадцать копеек для письма дорого – наша почта больше пятачка не берет.

– Так спросил бы.

– С моими тремя годами станичной школы только с иноземцами и балакать, – засмеялся казак. – Мы академиев не заканчивали.

– Не скалься! – прикрикнул урядник. – Отведи-ка лучше нехристя к их благородию.

– Никак пожалел убогого?

– Ну и что? Всяко божья тварь, не ефиоп какой.

Григорий вздохнул и пошел к бедолаге, укоризненно бормоча под нос:

– Подведет нас под монастырь эта доброта, Василь Прокопьич, вот ей-богу доведет. Всю жизнь ведь через нее страдаем.

Несмотря на ворчание, в глубине широкой донской души Григорий испытывал к французу какую-то жалость. Низкорослый и худосочный, как и все солдаты нового пополнения, тот смотрелся воробушком на фоне сослуживцев, поглядывающих на сотоварища странными взглядами. Неужели подозревают ябеду? Да тут и подозревать не нужно – ткни в любого, посули теплое место в тылу, и каждый станет с превеликой охотой доносить и шпионить.

– Эй, мусью, ком цу мир! А ля гер, ком а ля гер! Мерде, пардон муа!

Хотя Григорий вывалил только половину запаса иноземных слов, но француз его понял. Несмело улыбнулся и сделал шаг навстречу.

– Жан-Луи Гастон, месье!

«Ага, вот и понимай теперь, где тут имя, а где прозвище… И что это у них все не как у людей?»

– Пойдем до его благородия. – Казак перехватил протянутую руку француза, недвусмысленно давая понять, что в случае сопротивления попросту выдернет ее напрочь. – Не будем заставлять господина лейтенанта ждать. Хотя, честно признаюсь, он тебя и не ждет.

Вот так, чуть ли не в обнимку, и поднялись наверх. Чертов нехристь постоянно спотыкался, все норовил сунуться носом в палубу, и один раз ему это удалось – налетел на упавшее из-за чьей-то небрежности тележное колесо. Так и представить его благородию красавца с расквашенной мордой? И зачем, кстати, этими колесами чуть ли не половину трюма забили?

Лейтенант Самохин нашелся в каюте, любезно уступленной русскому союзнику датским шкипером. Федор Саввич отказываться от предложения не стал – не то чтобы он так стремился к комфорту, но очень уж мягкие здесь перины. Не роскоши и лени ради, а удобства для! Раненная когда-то нога в конце дня давала о себе знать ноющими болями, а на мягкой перине… Да что говорить, многие оценят.

А что до лени… Происхождение Федор Саввич имел из крестьян Нижегородской губернии, «их благородием» стал всего лишь два месяца назад, вернувшись на службу по императорскому призыву. Откуда же пагубным привычкам взяться? В отставку по ранению уходил в сержантском звании, а потом на земле работал. Хорошо работал, имея кусок хлеба с толстым слоем масла.

Мог, кстати, и отказаться от призыва, благо состояние здоровья позволяло сделать это без урона для чести и репутации, но возможность получить потомственное дворянство не дала усидеть на месте. И невеста, старшая дочь сельского священника, смотрела с таким восхищением… Сам-то отец Михаил чуть ли не с первого дня Наполеонова нашествия воюет, и негоже будущему зятю отставать от тестя в чинах и наградах. А лучше всего – превзойти! И опять же, дома сидеть, когда государь император призывает знатоков французского языка, неприлично. Оно, конечно, не долг, но когда учился за казенный счет в сельскохозяйственном училище Ее Императорского Величества Марии Федоровны, то кое-что обязывает.

– Разрешите, ваше благородие? – После короткого стука в каюту заглянул казак. – Французик тут с просьбой до вас.

– Заводи. – Лейтенант отставил в сторону граненый стакан производства братьев Нобелей в серебряном подстаканнике и застегнул ворот мундира. Русскому офицеру пристало выглядеть прилично даже перед собаками или союзниками. – Что там у него?

– Письмо хочет отправить и денег просит. А кому, куда и зачем написал, мы не поняли. Вот Василь Прокопьич и распорядился к вам отвести.

Солдат опасливо шагнул в каюту, и Самохин с неодобрением покачал головой:

– Недокормыш. Григорий, ты где такого отыскал?

– Сам нашелся. Да их там четверть таких тощих, Федор Саввич. – Казак позволил себе некоторую вольность в обращении, допустимую при разговоре одного понюхавшего порох человека с другим. – Так я попозже за ним зайду?

– Да, – кивнул лейтенант. – Отчего-то думается, что сей молодец желает со мной побеседовать с глазу на глаз. Заодно скажи уряднику, чтоб кашеваров поторопил. И пробу пусть сам снимет.

Григорий исчез, аккуратно притворив за собой дверь, а француз, разобравший хорошо знакомое слово «кашевар», непроизвольно сглотнул слюну. Это сытость глуха даже к родному языку, но голод интернационален и заставляет выучить любой. Хотя бы несколько слов, обозначающих еду. Ведь даже бескрылые птицы, привезенные Фаддеем Фаддеевичем Беллинсгаузеном с открытой им обледенелой земли, и те учатся и заимели смешную привычку разевать длинные клювы при одном только упоминании о рыбе, еще не видя ее. А тут человек!

– Итак, юноша, – Самохин перешел на французский, – что у вас за проблемы?

Тот опасливо огляделся по сторонам и, понизив голос почти до шепота, произнес:

– Хочу сообщить о заговоре, имеющем место быть в первом батальоне Бобруйского полка бывшей императорской гвардии. Очень недорого хочу сообщить.

Документ 1

Из речи премьер-министра Великобритании сэра Персиваля Спенсера в Парламенте:

«…Английская армия и ее колониальные войска – это единственная возможная защита. В своей речи от 20 июля принц-регент задал вопрос: что стало бы с Британией и Европой, если бы мы не начали решительную борьбу с азиатской империей? Какая бы опасность за этим последовала? Семь лет непримиримой борьбы с русскими варварами наглядно показали английскому народу всю серьезность, которую Санкт-Петербург представляет на востоке. Теперь всем понятно, почему мы говорим о борьбе с русскими в газетах и парламенте.

Мы строгим голосом предостерегаем наш английский народ и всю Европу, надеясь вывести цивилизацию из поразившего ее паралича духа и воли. Мы пытались открыть им глаза на страшную опасность, исходящую от Российской империи, которая подвергла народы Азии и Европы страшному террору и готовилась к захватнической войне.

Когда Его Величество и Его Высочество принц-регент приказали атаковать Санкт-Петербург весной 1801 года, мы все знали, что это будет великая битва великой борьбы. Но мы также знали, что риски и трудности со временем увеличиваются, а не уменьшаются. Дальнейшее выжидание запросто могло привести к уничтожению Великобритании и полному захвату русским царем европейского континента.

Неудивительно, что из-за строжайшей секретности русского правительства и предпринятых им мер, вводящих в заблуждение, мы не смогли должным образом оценить военный потенциал Российской империи. Только сейчас мы видим его подлинные масштабы. Именно поэтому борьба, которую ведут наши солдаты в Нормандии, превосходит по своей суровости, по своим рискам и трудностям все человеческое воображение. Она требует от нас полной мощи. Это угроза Соединенному Королевству и всему европейскому континенту, которая задвигает в тень все прежние угрозы. Если мы потерпим неудачу, мы провалим нашу историческую миссию.

Все, что мы делали в прошлом, меркнет перед лицом колоссальной задачи по отражению русского нашествия. Только британский народ может спасти Европу от этой угрозы! Нам угрожает опасность, и мы должны действовать быстро и решительно, или же будет слишком поздно»[25].

Глава 2

На столе перед императором всех французов лежит кожаная папка, в каких обычно подают бумаги на подпись. Эта не является исключением.

– Что вы подсовываете мне сегодня, месье капитан? – Голос Наполеона равнодушен, так как его резолюция всего лишь формальность, без которой русские союзники прекрасно смогут обойтись. Чаще всего и обходятся. – Надеюсь, это не договор о добровольном присоединении Корсики к Херсонской губернии?

Остается только шутить. Что еще делать императору, чья власть жестко ограничена инструкциями адъютантов и волей русского царя?

– Нет, Ваше Величество, Россия не имеет к Франции территориальных претензий. Базы нашего флота на Корсике служат сохранению целостности империи и ее защите от нападений извне.

– Тогда что же здесь, месье капитан?

– Расстрельные списки, Ваше Величество.

Наполеон тяжело вздохнул. Еще одна неприятность: Павел Петрович в категорической форме потребовал наказания военных преступников, чья вина в грабежах и убийствах мирного населения доказана, но не ограничился этим. То и дело находились новые доказательства, и военно-полевые суды не оставались без работы. Что хуже всего, утверждать смертные приговоры должен именно он, император всех французов. Кстати сказать, вполне естественное и предсказуемое желание русского царя повязать союзника кровью. В настоящее время Павла Петровича можно назвать лучшим из политиков, и наивно было бы ожидать, что он упустит великолепный шанс. Ну что же, как говорят сами русские, лес рубят – щепки летят. И больно бьют по безвинным грибам. Тем более в списках невинных нет и быть не может – слишком велики ставки для мелочного обмана. Алтарь Французской империи требует жертвенной крови? Он ее получит.

Но для порядка все же требуется перечитать бумаги самому.

– Оставьте папку, капитан.

– Слушаюсь, Ваше Величество! – Адъютант дотронулся до папки, и без того ожидающей внимания императора на столе, и щелкнул каблуками. – Разрешите зайти за подписанными приговорами через два часа?

И этот торопит. Господи, поскорее бы оказаться в Англии, где появится враг, которому не нужно будет улыбаться.

Оставшись в одиночестве, Бонапарт долго смотрел на папку, будто ждал, что та загорится от полыхающей во взгляде ненависти. Даже не задымилась, а жалко… Наконец, придвинул ближе и, преодолевая внутреннее сопротивление, раскрыл. Взял в руки первый лист.

Протокол допроса

Лейтенант Антуан де Перпиньяк, 1783 г. рождения.

Уроженец г. Бордо. Из дворян. Образование домашнее.

Под судом и следствием ранее не состоял.

От 20 августа 1808 г.

(Допрос начат в 9 ч. 30 мин.)

Вопрос: Вчера на очной ставке ваш соучастник Жан Першегю разоблачил вас в совершении убийства мирных граждан Российской империи. Расскажите подробнее о ваших преступлениях в так называемом «Восточном походе».

Ответ: В преступления меня вовлек мой собственный командир майор Першегю в октябре или начале ноября 1807 года. С этого времени и началась моя преступная деятельность. При моем личном участии, а также с другими офицерами егерского батальона, к которому я принадлежал, совершены следующие преступления.

В ноябре 1807 года солдатами и офицерами егерского батальона совершено убийство крестьянской семьи в деревне Хрыся в количестве 5 человек, которые были расстреляны за укрытие фуражного зерна. Я их не расстреливал, но после расстрела приказал снять с убитых одежду и бросить трупы в колодец.

В ту же ночь была убита еще одна крестьянская семья в количестве 12 человек, отказавшаяся выдать нам крепкое хлебное вино. В их убийстве я принимал такое же участие, как и при расстреле предыдущей семьи, то есть приказал раздеть и бросить в колодец.

Еще в ноябре с участием офицеров батальона задушена семья в той же деревне. Лично я задушил веревкой местного старосту, а его мать задушили майор Жан Першегю и лейтенант Франсуа-Мари Граве. Трупы мы раздели и опять бросили в колодец. При убийстве семьи старосты присутствовали офицеры гвардейской артиллерии Луи Ле Пен и Альбер де Морсиньяк, которые помогали раздевать убитых и грузить изъятые продукты в телегу.

В середине ноября солдатами батальона в деревне Завершье в одну ночь были задержаны 8 беженцев от французской армии, временно проживающие в деревне Завершье. Все эти беженцы отведены к деревенскому колодцу и задушены. Лично я задушил одного из них, майор Першегю тоже одного, лейтенант Франсуа-Мари Граве задушил двоих, а остальные убиты егерями батальона по приказанию вышеупомянутого майора Першегю. Все трупы нами были раздеты и брошены в колодец.

В декабре 1807 года в деревне Ополь были задержаны две семьи беженцев, одна в составе 6 человек, другая – 9 человек. В их задержании я принимал участие, а кто расстреливал, не знаю. Снятая с трупов одежда распределялась среди офицеров батальона или разыгрывалась в карты.

В середине декабря 1807 года были задержаны 6 крестьян среднего возраста, больные неизвестной болезнью. Все они были отведены к колодцу и там заколоты штыками. Убивал ли их майор Жан Першегю, не помню, но командовал именно он.

Примерно в январе 1808 года вечером меня вызвал к себе командир батальона майор Першегю, и когда я пришел, то застал командира нашего полка полковника Робера Ванно. Полковник мне сказал, что сейчас мы поедем в имение не успевшей сбежать графини Браницкой и там допросим ее. Причин такого приказа я уточнять не стал, и мы поехали. В имении забрали графиню, отвезли в лес, там майор Першегю и полковник Ванно ее задушили, после чего я ее раздел. Труп бросили в лесу, а одежду с нее я отдал лейтенанту Франсуа-Мари Граве.

Вопрос: За что вы убивали невинных людей?

Ответ: Я их убивал по приказу командира батальона и командира полка, без всяких колебаний, и меня не интересовало, в чем заключалась их вина перед императором Наполеоном Бонапартом и Французской империей.

Записано с моих слов верно, мне прочитано, в чем и расписываюсь: лейтенант Антуан де Перпиньяк.

(Допрос закончен в 15 ч. 30 мин.).

Император с отвращением отбросил бумагу. Русский царь сам виноват в гибели своих подданных! Ведь именно он приказал вывезти с пути Великой армии все население и все припасы. Если кто-то остался, то это вина исключительно русского правительства и их же недоработка. И потом… цивилизованная война не подразумевает тактику «выжженной земли», так вообще никто не воюет! Неужели бы французы стали убивать крестьян из-за нескольких мешков зерна, если бы оно имелось в достатке? Варвары… скифы…

Но подписывать смертные приговоры все равно придется, как и присутствовать при их исполнении. Положение обязывает, оно попросту вынуждает подчиниться грубой силе. Иначе можно распрощаться с далеко идущими планами. Не время пока возражать.

В следующем листе похожий протокол допроса, только имена и названия деревень другие. Ага, среди вменяемых преступлений появилось людоедство: солдат убил и съел собственного командира. Этот приговор можно подписывать со спокойной душой.

Третий протокол… четвертый… пятый…

Вышедшего от императора капитана окликнул посыльный из штаба дивизии Тучкова, о чем говорила красная повязка на руке:

– Ваше благородие, капитан Нечихаев просил вас зайти к нему в любое удобное время. Лучше всего прямо сейчас.

Павел Сергеевич улыбнулся, показывая, что оценил шутку. Он и сам собирался обсудить с Михаилом Касьяновичем кое-какие вопросы, так что просьба оказалась весьма своевременной. В запасе есть два часа, и пока французский император изучает бумаги, можно сходить.

– Проводишь?

– Так точно, ваше благородие!

От кабинета Наполеона до штаба Красной гвардии пять минут быстрым шагом – Тучков не хотел выпускать императора из поля зрения и всегда размещался поблизости. Или наоборот, определял Бонапарта рядом с собой, но не признается в этом из соображений вежливости по отношению к союзнику.

Нечихаев встретил капитана горячим чаем с баранками. В войсках давно вошли в моду «кутузовские» самовары емкостью в два стакана, а у практически непьющего гусара таковых имелось две штуки. Второй – наградной, с памятной гравировкой на блестящем боку.

– Присаживайтесь, Павел Сергеевич.

– Спасибо, Михаил Касьянович. – Капитан налил себе чаю в стакан с подстаканником и придвинул поближе блюдечко с медом. – Все же не можете привыкнуть к сахару? Это вы зря, уж поверьте специалисту.

– Я разве спорю? – улыбнулся Нечихаев.

Да, капитан Воробьицкий знал, о чем говорил. Будучи одним из энтузиастов выведения сахарной свеклы, он до войны смог составить достойную конкуренцию продукции французских колоний и в компании еще пятерых малороссийских промышленников почти монополизировал оптовую торговлю. И при этом опытный офицер, послуживший у самого Суворова по интендантской и квартирмейстерской части и не имевший нареканий со стороны генералиссимуса.

Что еще про него сказать? Умен, расчетлив, честен в картах, склонен к философским размышлениям за трубкой и хорошим коньяком, богат. Собственно, и в армию из отставки вернулся добровольцем, дабы отличиться и получить причитающиеся орденоносцу льготы по налогам. Выражал недовольство штабной должностью при французском императоре, поэтому предложенный Нечихаевым прожект принял с воодушевлением.

– Какие-то вопросы, Михаил Касьянович?

– Вот. – На стол перед капитаном лег плотный конверт. – Доклад лейтенанта Фролова, одного из сопровождающих Бобруйский полк офицеров. Что вы на это скажете?

Павел Сергеевич достал бумагу и пробежался взглядом по неровным строчкам. Ну и что в докладе из ряда вон выходящего? Французы постоянно грызутся между собой, и убийство какого-то там Жан-Луи Гастона вряд ли можно назвать выдающимся событием. Рядовых в бывшей императорской гвардии много, и одним больше, одним меньше…

– Но это еще не все?

– Да, не все, – подтвердил Нечихаев и достал следующий пакет. – А вот доклад лейтенанта Самохина, присланный два дня назад. Обратите внимание на фамилию француза.

Ага, вот это уже серьезно. Некий Жан-Луи Гастон сообщил русскому офицеру о переданном Наполеону Бонапарту письме, а на следующий день он был задушен неизвестными и выброшен за борт. Падение тела в воду заметили часовые на соседнем корабле, так что замаскировать преступление под дезертирство злоумышленникам не удалось.

– Однако…

– Вот именно, – кивнул Нечихаев. – Вы уверены, Павел Сергеевич, что наш почтальон отдал императору именно наше послание, а не какое-либо иное?

Воробьицкий потер переносицу, что случалось с ним при сильном раздумье:

– А куда ему было деваться? Или пойти под трибунал, что гарантировало веревку, или согласиться с предложением.

– Не слишком ли легко и быстро согласился?

– У него был выбор? – вопросом на вопрос ответил Павел Сергеевич и тут же дополнил: – Хотя наша убедительная просьба вполне могла соответствовать его собственным планам. Можно сказать, удачно наложилась на них. Или он действовал по указаниям, а бонапартистский заговор существует независимо от него. Дело темное.

– Что будем делать? Через три дня флот выходит в море.

– А если… – Воробьицкий в задумчивости завязал узлом чайную ложку. – Если ненавязчиво посоветовать Наполеону в первую очередь бросить в бой гвардию?

– Бобруйский полк?

– Да, его. Понимаю, что от решения императора ничего не зависит, но выйти с этим предложением на Тучкова он может?

– Может, – согласился Нечихаев. – Но как организовать сей спектакль?

– Мытьем и катаньем, – улыбнулся Павел Сергеевич. – Сейчас же и займусь.

…Два часа, проведенные за изучением протоколов допросов и подписанием смертных приговоров, тянулись бесконечно долго, и Наполеон с нетерпением ожидал появления старшего адъютанта. Нетерпение выражалось в бесцельном хождении по кабинету и в ненавидящих взглядах, бросаемых на злополучную папку с документами. Бросить бы ее в огонь!

Опасные бумаги с опасными признаниями. Скорее всего, их подбирали специально, но по ним выходило, что чуть ли не всю «старую гвардию» можно хоть сейчас отправлять на виселицу. Доказательств, свидетельств, показаний очевидцев более чем достаточно. Да, привыкшие к победам «ворчуны» не церемонились… Но это же не повод! Или повод? Царь Павел Петрович вполне способен оставить союзника без наиболее верных и боеспособных частей. Это своих он бережет, а чужих… Десятью тысячами больше, десятью тысячами меньше. Французы – всего лишь мелкая монета на кону большой русской игры. Что же делать?

А сохранить людей необходимо, тут вопрос жизни и смерти, как бы ни пафосно звучала избитая фраза. Нет, смерти император не боялся – видеть гибель мечты гораздо страшнее.

Решение пришло одновременно с постучавшим в дверь адъютантом:

– Вы опаздываете, капитан.

В ответ Воробьицкий щелкнул крышкой карманных часов и покачал головой:

– Еще одна минута, Ваше Величество. У вас изделие господина Абрама-Луи[26]? Никогда не доверяйте проходимцам!

– Я подписал бумаги. – Бонапарт не стал развивать часовую тему. – Это все, или ваши трибуналы готовят мне еще сюрпризы?

– Они работают не покладая рук, Ваше Величество. Государь император Павел Петрович не может оставить безнаказанными преступления, совершенные против народа и гуманности. Согласитесь, что пролитая невинная кровь взывает к отмщению?

– Ваш император настолько злопамятен, капитан? Неужели ему чуждо милосердие?

Наполеон осторожно, но упорно подводил адъютанта к нужной мысли, и тот оправдал надежды, клюнув на приманку:

– Милосердие нужно заслужить, Ваше Величество. Потом, кровью, подвигом… Да вы и сами можете это увидеть на примере дивизии Красной гвардии. Вспомните, она когда-то была штрафным батальоном, сформированным из государственных преступников. А что мы видим сейчас? Лучшая и наиболее боеспособная часть Российской императорской армии, а бывшие штрафники командуют ею. В чинах и орденах, о прошлых же прегрешениях более никто не говорит и не ставит в упрек.

– Хотел бы я иметь подобную гвардию. – Бонапарт произнес фразу и выжидательно посмотрел на Воробьицкого.

– Так все в ваших руках, Ваше Величество, – с воодушевлением откликнулся капитан. – Предстоит немало горячих дел, и думаю, что найдутся люди, желающие начать жизнь с чистого листа.

– И эти тоже? – Император указал на папку с приговорами.

– Увы, – развел руками Павел Сергеевич, – закон обратной силы не имеет, и осужденные будут повешены. Вчера.

Наполеон сделал вид, что не заметил многозначительной оговорки, и продолжил:

– Но остальные?

– В каком смысле, Ваше Величество?

– Могу ли я устроить свои штрафные части по российскому образцу и обещать их солдатам прощение?

– Разве кто-то может помешать вам в этом? – удивился капитан. – Во Франции, слава богу, монархия, и достаточно издать соответствующий указ. Не думаю, что внутренняя политика Французской империи нуждается в чьем-то одобрении, кроме вашего.

Бонапарт стиснул зубы, чтобы не произнести вслух все то, что он думает о политике.

– Вы подготовите проект указа, капитан?

– Если вам будет угодно, Ваше Величество.

Быстрое согласие адъютанта заняться документальным оформлением необычного предложения несколько насторожило императора. Нет ли здесь какого-либо подвоха?

– Эти части будут подчиняться непосредственно мне, капитан?

– Разумеется, Ваше Величество.

– И никто иной им приказывать не сможет?

– Так оно и будет, Ваше Величество.

Французский император, приготовившийся преодолевать упорное сопротивление русского офицера, неожиданно пошел на попятную:

– Давайте подождем с формированием штрафных батальонов. Что вы на это скажете, капитан?

– Как будет угодно Вашему Величеству. – На стол легла новая папка, как две капли воды похожая на старую. – Когда мне явиться за этими приговорами?

– Что, опять? Вы оставите меня без армии, капитан!

– Трибуналы работают, Ваше Величество.

Документ 2

Из речи премьер-министра Великобритании сэра Персиваля Спенсера в Парламенте:

«…Как нам сообщили, в свой последний час они пели “Боже, храни Англию!”. Какой пример подали нам солдаты в эту великую эпоху! И какое обязательство это накладывает на нас всех, в особенности на весь британский народ.

Нормандия была и остается великим сигналом, который подает судьба Соединенному Королевству. Британский народ, у которого есть силы пережить такое несчастье и при этом еще почерпнуть из этого дополнительные силы, непобедим! В моей речи к вам и к британскому народу я вспомню героев Нормандии, которые накладывают на меня и на всех вас глубокое обязательство. Я не знаю, сколько тысяч человек прочитают это завтра в газетах… Я хочу обратиться ко всем вам из глубин моего сердца и затронуть глубины ваших сердец. Я полагаю, что весь британский народ интересует, что я скажу сегодня вечером.

Поэтому я буду говорить со всей серьезностью, как того требует данная минута. Британский народ, воспитанный в верности короне, в состоянии вынести всю правду. Он знает всю серьезность положения, и потому Его Величество и Его Высочество принц-регент могут потребовать от него жестких и даже жесточайших мер. Мы, британцы, вооружены на случай слабости и нерешительности. Удары и несчастье войны только придадут нам дополнительные силы, твердую решимость, а также душевную и боевую волю для преодоления всех трудностей и преград с присущим англосаксонской расе натиском.

Сейчас не время спрашивать, как все это произошло. Это может подождать до тех пор, пока британский народ и весь мир не узнают полную правду о несчастье последних недель, о его глубокой и судьбоносной значимости. Героические жертвы наших солдат в Нормандии имели глубокое историческое значение для судеб всей Европы. Они не были напрасными, и будущее укажет почему. Когда я перескакиваю через прошлое и смотрю вперед, я делаю это нарочно. Время не ждет! Времени на бесполезные прения и дискуссии не осталось. Мы должны действовать немедленно, тщательно и решительно – так, как всегда действовали англосаксы.

Именно так действовала Британия с самого своего рождения во время множества войн, в которых она воевала и в которых она побеждала. Соединенное Королевство всегда действовало решительно, когда ему угрожала опасность. Мы не ведем себя, как страус, который зарывает голову в песок, чтобы не видеть опасности. У нас хватает смелости для того, чтобы глядеть опасности прямо в лицо, чтобы хладнокровно и беспощадно переходить к решительным действиям с высоко поднятой головой. И как народ, как подданные Его Величества, мы всегда были на высоте, когда нам была необходима решительная воля для достижения наших целей и железное сердце, способное выдержать любую внутреннюю и внешнюю битву. Так будет и сегодня.

Моя задача – представить вам неприкрашенную картину сложившейся ситуации, а также сделать жесткие выводы, которые будут служить руководством к действию для правительства, так же как и для британского народа. В Нормандии мы столкнулись с серьезным военным вызовом. Кризис на данный момент очень широкий, во многом схожий, но не идентичный с кризисом весны тысяча восемьсот первого года. Позже мы поговорим о причинах.

Сейчас же мы должны принять все как есть, найти и применить способы для того, чтобы снова изменить ситуацию в нашу пользу. Ни в коем случае нельзя оспаривать серьезность ситуации. Я не хочу, чтобы у вас сложилось ложное представление о положении дел, которое может привести к ложным выводам и дать британскому народу ложное ощущение безопасности, что при нынешней ситуации более чем неуместно.

Буря, надвигающаяся в этом году от берегов Франции, затмевает собой весь прежний человеческий и исторический опыт».

Глава 3

Дом из серого, покрытого налетом угольной пыли камня ничем не отличался от других таких же. Похожая, почерневшая от времени, сажи и копоти черепица, дым над каминными трубами, разве что окна закрыты ставнями наглухо во всех этажах, а не только на первом. Впрочем, солнце в Лондоне бывает столь редко, что окна скорее можно считать данью моде и традицией, чем необходимым элементом архитектуры.

Или тому виной образ жизни здешних владельцев, с давних пор предпочитающих проводить ночи на балах и приемах, а днем отдыхать от утомительных увеселений? Может быть, и так, но сегодня привычный распорядок нарушен прибытием важного гостя. Настолько важного, что не откажешь в приеме, сославшись на недомогание, и не укажешь на дверь. Не часто скромному арматору[27] приходится принимать герцога, пожелавшего остаться инкогнито. Да, когда-то, еще до устроенной чернью резни, приходилось иметь дело с высокими особами, и отнюдь не по вопросам морских перевозок.

– К вам не пробиться, маркиз! – Гостя не смутил заспанный вид хозяина, одетого в халат и домашние тапочки с легкомысленными помпонами. – Такой охране позавидует сам принц-регент.

– Вы льстите мне, сэр Роберт! – Происхождение и древность рода, возводимого ко времени Людовика Святого, позволяли разговаривать с герцогом на равных, но положение беглеца от революции призывало к скромности. – Да и какой из меня сейчас маркиз. Вина?

– Пожалуй, – согласился англичанин, и непонятно было, к чему относится его согласие, то ли к первому утверждению, то ли ко второму предложению. Но он сам заметил двусмысленность и поспешил поправиться. – Все тот же херес? Вы всегда умели брать от жизни лучшее, маркиз.

Француз кивнул:

– С уходом наполеоновских войск из Испании торговля оживилась.

– А как же блокада?

– Мои корабли ходят под ирландским флагом, сэр Роберт. Русские почему-то искренне уверены в том, что ирландцы все до единого ненавидят англичан, и флаг несуществующей страны служит своеобразным пропуском. И с соответствующим экипажем…

– Педди[28] нас, конечно же, любят.

– Они любят деньги, и этого достаточно. В любой стране можно найти людей, ценящих звон монет гораздо больше, чем мифическую свободу и независимость.

С приходом слуги, принесшего херес и бисквиты, хозяин прервался и знаком указал гостю на кресло у камина. Тот сел, вытянув ноги к огню, и с преувеличенным интересом следил за наливаемым в бокалы вином. Потом, будто вспомнив что-то, спросил:

– У вас новая прислуга, маркиз?

Француз покачал головой:

– Это мой новый секретарь. Прежнему пришла в голову блажь пойти в армию, что он и проделал две недели назад. Увы, бедолага слег с горячкой буквально в тот же день, так и не примерив военный мундир. Судьба!

– И в эти тяжелые времена вы берете на службу незнакомого человека? Какая неосторожность, месье Бонжелень, право слово.

Секретарь с невозмутимым видом, будто разговор вовсе не о нем, закончил разливать херес и так же безмолвно удалился.

– Иоганн Лупехвальд прибыл ко мне из Ганновера с рекомендательными письмами от людей, которым я привык доверять. Тем более немец совсем не говорит по-английски, что, согласитесь, дает некоторые гарантии неразглашения моих коммерческих тайн. Удобно, знаете ли, когда можно отдать переписать письмо набело, не беспокоясь, что его прочитает переписчик.

Герцог хмыкнул. Бывший французский маркиз де Бонжелень, бежавший в Англию от революции, слишком вжился в роль преуспевающего негоцианта и во всем ищет выгоду. Впрочем, это ему вполне удается: три десятка торговых кораблей приносят огромную прибыль, а в нынешние времена она вообще превосходит все ожидания. Блокада английского побережья, устроенная русскими, датчанами и неблагодарными голландцами, способствует взлету цен на провизию, и человек, способный найти лазейку в плотном кольце, должен попросту купаться в золоте. Но он же не откажется от еще больших денег?

Бокал с хересом забыт. Такое великолепие следует пить после заключения договора, дабы превосходным вкусом подчеркнуть выгодность удачной сделки.

– Скажите, маркиз, как вы смотрите на миллион фунтов?

Тот на мгновение опешил от волшебных звуков произнесенной вслух суммы, но быстро нашелся с ответом:

– Смотрю с умилением, если это мой миллион, и с негодованием, когда он в чужих руках. Но к чему этот вопрос, сэр Роберт?

– Я уполномочен сделать вам предложение…

– Кем? – перебил француз.

– Пусть это останется тайной, маркиз. Итак, мне поручено предложить вам миллион фунтов за переброску наших войск из Испании в Англию. Два месяца на всю экспедицию вам хватит?

– У меня нет столько кораблей, сэр Роберт.

– Но есть связи в Вест-Индии. Там скопилось достаточное количество бездельников, способных провести свои корыта от Кадиса до Ливерпуля и Портсмута, не утонув по пути. Наймите их. Почему-то думается, что грабеж побережья Северо-Американских Соединенных Штатов менее выгоден и более опасен, чем предлагаемая мной прогулка.

– Насчет последнего я бы не стал говорить столь категорично: прорваться через блокаду удастся не всем. Особенно сейчас, когда средиземноморская эскадра русских окончательно вышибла последние британские военные корабли за Гибралтар и регулярно бомбардирует испанские порты. Лишь их природная лень мешает захватить оные.

– Бомбардируют, да, – согласился герцог. – Но только те, где сосредоточены британские войска, готовые к отплытию в метрополию. Его Высочество принц-регент отдал приказ разработать план эвакуации из других мест и распорядился поддержать операцию всеми силами Королевского флота. Так что не беспокойтесь, пойдете под сильной охраной.

– Так почему бы флоту не перевезти армию самостоятельно?

Сэр Роберт тяжело вздохнул:

– У кораблей Его Величества мало шансов вернуться, ведь русские в первую очередь ударят по ним, а не по торгашеским лоханкам, уж извините за грубость. Они примут на себя удар, тем самым позволив сберечь так необходимых Британии солдат.

– Ну, не знаю…

– А кто будет знать, маркиз? Тем более Его Высочество принц-регент недвусмысленно дал понять, что ваш отказ будет расцениваться как предательство по отношению к приютившему вас Соединенному Королевству со всеми вытекающими последствиями. Хотите пережить еще одну конфискацию?

Вот этого француз не хотел. Хотя во Франции у обедневшего донельзя маркиза никто и ничего не конфисковывал, за полным отсутствием подлежащего изъятию имущества, но чувствовать себя ограбленным, тем не менее, получалось. А здесь есть чего терять: пусть даже приходится делиться с пожелавшим остаться в тени компаньоном, но оставшиеся прибыли делают его одним из богатейших людей Великобритании. Да, есть чего терять…

– Я согласен, сэр Роберт. А теперь могу ли я услышать подробности предстоящей операции?

Герцог явно не ожидал иного ответа и с довольным видом произнес:

– Все это будет доставлено вам особым курьером, в том числе и указ, подтверждающий ваши полномочия по приглашению приватиров на королевскую службу.

– С патентами на звания?

– Только в исключительных случаях и только для имеющих каперскую грамоту. Его Высочество уважает добрую волю откликнувшихся на призыв и не хочет связывать их какими-либо обязательствами на будущее. Но в любом случае всегда готов приветствовать истинных патриотов Британии, решивших вернуться под родные знамена.

– Сделаю все, что только в моих силах, сэр Роберт.

– Никогда не сомневался в этом, маркиз. Когда переслать чек?

– Я предпочитаю наличные, если не возражаете.

– Но такая сумма…

– Ничего страшного, я подожду.

Спустя пятнадцать минут после отъезда высокого гостя хозяин дома оправдывался перед секретарем, мешая от волнения французские, русские и английские слова:

– Уверяю вас, Иван Михайлович, отказаться не было ни единой возможности. Проклятый герцог выставил условием существование нашего предприятия, и подвергать риску налаженное дело я не решился. Думаю, оно еще немало поработает к нашему обоюдному удовольствию.

– Да полно вам, маркиз! – Капитан Лопухин расположился в покинутом недавним гостем кресле. – Разве можно поставить в вину надлежащее исполнение договоренностей?

– А что на это скажет Федор Иванович?

Красногвардеец пожал плечами:

– Не думаю, что майор Толстой откажется от доли в заработанных нами деньгах. Миллион пообещали, но можно ли рассчитывать тысяч на пятьдесят? Или эти жмоты и двадцати не дадут?

Маркиз на вопросы не ответил. Все его внимание захватила первая фраза.

– Заработанных?

– Ну да, вы же не собираетесь обманывать милейшего герцога? Мой дорогой маркиз, деловая репутация нарабатывается годами, прежде чем начинает приносить дивиденды, и мы не хотели бы, чтоб все усилия процветающего и безупречного предприятия пошли прахом. Выгоднейший фрахт обязательно нужно взять. И почему-то кажется, что застраховать суда от всех непредвиденных случаев, включая утопление русским флотом, тоже необходимо. Надеюсь, английское правительство в этом тоже поможет.

– В утоплении поможет, Иван Михайлович?

– Нет, тут справимся и без них. Но почему бы не заработать еще и на страховке? Господин Юлиус Ангерштейн[29] не обеднеет.

Маркиз задумался. За пять лет работы на русскую разведку он успел убедиться в чрезвычайной выгодности такового занятия и никак не ожидал от капитана предложения лишить предприятие будущего, пусть даже за хорошие деньги. Допустим, корабли всегда можно купить новые, а еще лучше заказать на черноморских верфях, но кто на них будет плавать? Вот так взять и утопить команды, где даже последний юнга способен проложить курс от Ливерпуля до Гаити и обратно?

Лопухин, видя сомнения арматора, добавил:

– Примете на борт специалистов по минно-взрывному делу. Они же и будут командовать эвакуацией экипажей, о чем вы отдадите соответствующий приказ капитанам в письменном виде. Наши флаги пусть поднимут, что ли, а то спасатели, не разобравшись, могут и ракетами залпировать. Да, можете даже пообещать каждому моряку небольшую компенсацию за доставленные неудобства. Но немного, иначе загуляют, а их уже ждут зерновозы в Одессе.

– Чьи?

– Ваши, разумеется. О цене поговорим позже.

Бонжелень мысленно похвалил себя за то, что не стал возражать на предложение месье Лопухина. Или это свыше послали в голову желание промолчать? Да без разницы, маркиз все равно осознавал неизбежность операции и ее независимость от мнения формального владельца компании. Как бы то ни было, он выйдет из щекотливой ситуации с прибылью и новыми кораблями. К сожалению, парусными, так как использование паровых машин в любых перевозках запатентовано Российской империей, и авторское право строго охраняется Министерством госбезопасности. Всезнающее ведомство графа Бенкендорфа не дремлет, и нарушитель очень быстро почувствует в собственном кармане длинную руку Санкт-Петербурга.

– А что делать с наличными, Иван Михайлович?

– Если они вообще будут, маркиз. Но давайте решать проблемы по мере их поступления.

Чуть позже в Лондоне происходил еще один любопытный разговор, напрямую касающийся судьбы арматора и его предприятия. Седой господин с безупречной военной выправкой выговаривал сидящему с бокалом бренди собеседнику:

– Как вы могли дать согласие на оплату наличными, сэр Роберт? Казначейство не собирается рисковать такой внушительной суммой, да и принц-регент традиционно будет недоволен. Надо же до такого додуматься!

– Питер! – С другом детства герцог мог себе позволить фамильярность. – Кто говорит о миллионе? Маркиз де Бонжелень и сам понимает несуразность этой цифры.

– Тем более. Мог бы выдать чек, а потом его опротестовать.

– Не будем мелочиться, Питер. Привезу маркизу тысяч десять задатка, а после выхода кораблей в море тут же все и конфискуем, обвинив нашего друга в шпионаже в пользу России.

– Что, он на самом деле шпионит?

– Не думаю, но в столь тяжелые времена любого можно арестовать по обвинению в государственной измене и работе на Санкт-Петербург, и парламент будет рукоплескать героям, разоблачившим негодяя. И никто не спросит о доказательствах, Питер!

– Даже десять тысяч…

Герцог усмехнулся:

– Я готов вложить в операцию личные средства, но в таком случае хочу рассчитывать на половину состояния покойного маркиза.

– Покойного?

– А зачем он нам живой нужен?

Человек с военной выправкой помассировал плечо, до сих пор ноющее к непогоде из-за полученной в Испании раны. Французов он не любил в любом виде, но предпочитал сходиться с ними в открытом бою, а не резать тайком. Да, порой приходилось делать и такое, но там все объяснялось военной необходимостью. Но, с другой стороны, такие деньги и практически ничьи…

– Можешь рассчитывать на две трети, Роберт, но уж их мы поделим поровну. Согласен?

Герцогу ничего не оставалось, как отсалютовать собеседнику бокалом. Поневоле согласишься, потому как без поддержки секретаря канцлера казначейства не получить и десятой доли от внушительного состояния маркиза, заслуженно занимающего место в первой сотне самых богатых людей Соединенного Королевства.

– Да, я согласен. Сейчас же еду в банк, а потом – к де Бонжеленю.

– Не торопись, вы же еще не обсуждали детали экспедиции?

– Они будут направлены курьером.

– Это зря… – Человек с военной выправкой укоризненно покачал головой. – Разве можно доверять такие тайны посторонним? Поедем к маркизу вместе и там обсудим все нюансы. Порученное Его Высочеством дело не должно пострадать из-за того, что глупый француз обязательно что-нибудь поймет неправильно.

– Хорошо, но сначала – в Адмиралтейство за бумагами.

А еще через неделю невзрачная рыбачья лодка вышла на промысел от берегов Уэльса, имея на борту странного пассажира. Горбатый и одноглазый, с трясущимися руками, он выглядел настолько несовместимым с морским путешествием, что поначалу добрые валлийцы отказывались брать его с собой, опасаясь за жизнь престарелого господина. Но горбун оказался настойчив и подкрепил просьбу кошельком с новенькими шестипенсовиками, так что красноречие победило. Если почтенному ученому мужу вдруг приспичило открыть новый вид креветок или исследовать селедочные кишки, то почему бы не помочь человеку прославить свое имя?

Но едва только берег скрылся из виду, как дряхлый сморчок из Королевского общества[30] преобразился: исчезла черная повязка с глаза, пропал горб, оказавшийся спрятанным под сюртуком заплечным мешком на широких лямках, но появилась пара многозарядных пистолетов. Сам ученый господин резко помолодел, и рука, приставившая холодный ствол ко лбу владельца лодки, нисколько не дрожала.

– Милейший, вы не будете столь любезны доставить меня вон к тому дымку на горизонте? Разумеется, это оплачивается дополнительно. Пятидесяти копеек хватит?

Предложение возражений не вызвало. Более того, добрые валлийцы даже вздохнули с некоторым облегчением, признав в пассажире русского шпиона. Только они всегда давали право выбора между деньгами и пулей, и хотя без раздумий пускали в ход оружие в случае сопротивления, но предпочитали расплачиваться, а не стрелять. Пару раз такое милосердие вышло им боком, но доносчиков строго наказали свои же соотечественники, опасавшиеся лишиться постоянного и относительно честного дохода. Ведь иные умудрялись зарабатывать до пяти рублей в неделю, курсируя между Британией и Францией.

– Будет исполнено в лучшем виде, господин офицер! – Хозяин лодки доверительно понизил голос. – Мы уже дважды перевозили ваших солдат в пятнистых мундирах.

Капитан Лопухин улыбнулся и убрал пистолеты:

– Тогда вам известно понятие военной тайны?

Валлиец хитро прищурился:

– Это нам известно, господин офицер. И мы готовы сохранять ее и дальше, если вы не против.

– Почему же мне быть против?

– Так вы согласны постоянно использовать нашу лодку для перевозок?

Тут Лопухин немного задумался. В принципе, все равно через пару дней переправляться обратно, так что… Почему бы и нет?

Гавр встретил капитана дождем, запахом тухлой рыбы и суетой – обязательной спутницей всех сборов. Так называемый «флот вторжения» готовился покинуть французский берег, чтобы уже в который раз в истории высадить завоевателей на укрытые вечными туманами острова. Только сейчас задействованные силы не идут ни в какое сравнение с авантюрой герцога Гийома[31], когда тот больше надеялся на удачу, чем на точный расчет и военную науку. Правда, и противник у него, как бы помягче сказать… был пожиже. Ныне Англия способна дать достойный отпор любому покусившемуся, во всяком случае, сами англичане свято верят в эту истину. Ну что же, тем почетнее победа!

– Соскучился по belle France, герр Иоганн? – Появление давнего друга, родственника и командира в одном лице ожидалось, поэтому Иван не удивился. Ну разве может майор Федор Иванович Толстой пропустить такое событие?

– И тебе не хворать, друг мой Теодор! – Лопухин накинул поданную командирским денщиком шинель и признался: – Я соскучился по водке, квасу и щам. Еще можно селедки с картошечкой. И лучком это все сверху…

– Гурман, однако. Тут земляными яблоками только свиней кормят.

– Ага, дикий народец, – согласился капитан. – Тучков у себя?

– Третий день тебя дожидается. Почему задержался?

– Были причины, потом расскажу.

– Сейчас к командиру?

– Да, но нужно Мишку Нечихаева найти, там для него работа намечается.

– Это насчет кого-нибудь тихонько пристрелить?

– Возможно, но в первую очередь придется защищать. Ахтырцы ведь у нас боям в городских условиях особо обучались?

Документ 3

Из речи премьер-министра Великобритании сэра Персиваля Спенсера в Парламенте:

«Мы не из тех робких личностей, которые, как зачарованный кролик, ждут, пока их не проглотит питон. Мы предпочитаем своевременно распознавать опасность и применять действенные меры. Мы видим насквозь не только политику русского царя, но и его практику, поскольку мы имеем богатый опыт за всю нашу историю. У нас было несколько веков процветания, и Санкт-Петербургу нас не обмануть. Цель русских – мировое господство. Они хотят ввергнуть Британию и Европу в хаос, используя последующие за этим безнадежность и отчаянье, чтобы установить варварскую, азиатскую, скрывающуюся за маской цивилизованности, тиранию. Можно даже не говорить, что это будет означать для британского народа. Русификация Британии будет означать ликвидацию всей англосаксонской расы.

В Санкт-Петербурге занимаются поиском рабов для отправки на принудительные работы в сибирскую тайгу. Буря с востока – это не что иное, как повторение исторического опустошения, которое в прошлом часто угрожало этой части мира. Это прямая угроза существованию всех европейских держав. Не стоит думать, что русские остановятся во Франции, где они уже победили. Цель их злобной политики и захватнических войн – это русификация всех стран и народов в мире. При виде столь неприкрытых намерений нас не одурманить заявлениями о миролюбивости Санкт-Петербурга.

Мы знаем, что на востоке имеем дело с адской азиатской дьявольщиной, которая не признает норм цивилизованной войны и не признает веками сложившихся отношений между народами и государствами. Когда, к примеру, Наполеон Бонапарт говорит, что Европу нужно отдать русским, и цинично добавляет, что только русские смогут решить все проблемы континента, мы знаем, что у него на уме.

Европейские державы стоят перед огромной проблемой. Западная цивилизация в опасности. И не имеет значения, осознают ли это их правители или нет. Как бы то ни было, британский народ не желает склониться перед лицом этой опасности. Позади приближающихся русских дивизий мы видим азиатские отряды по уничтожению, а позади тех – террор, призрак массового голода и полную тиранию.

Азиатчина – это дьявольская разлагающая закваска, которая получает циничное удовлетворение от того, что она ввергает мир в глубочайший хаос и разрушает древние культуры, в создании которых она не принимала никакого участия. Мы также осознаем нашу историческую ответственность. Двухтысячелетняя западная цивилизация в опасности. Переоценить опасность просто невозможно.

Показательно то, что когда кто-то называет ее по имени, купленная русскими Европа начинает громко протестовать. Европа зашла столь далеко, что опасность уже нельзя называть опасностью, если причиной ее служит Санкт-Петербург. Это, однако, не мешает нам делать нужные выводы. Именно это мы делали, выводя на чистую воду предателей внутри страны. Купленный русским царем, бывший адмирал Горацио Нельсон играл на руку русской азиатчине, преуменьшая и занижая растущую опасность, а также убаюкивая наш народ, снижая его способность к сопротивлению. Предатель справедливо закончил жизнь на виселице.

Но мы знаем, что, если опасность не уничтожить, миллионы британцев окажутся во власти голода, нищеты и рабства в Сибири. Мы не хотим, чтобы наша часть света рухнула и похоронила под своими руинами древнее наследие Запада. Такова опасность, которая угрожает нам сегодня».

Глава 4

Указка в руке майора Толстого ткнулась в висящую на стене карту где-то в районе Саутгемптона, хотя речь шла об Испании:

– Таким образом, мы видим, что англичане не ставят перед собой задачу помешать нашей высадке, так как понимают безнадежность этой попытки. Они планируют задержать наступающие французские части у крупных городов, в последнее время превращенных в неприступные крепости, и ударить им в тыл силами эвакуированных из Испании отрядов генерала Дальримпла. Не нужно забывать, что он прихватит с собой несколько испанских полков… если сумеет, конечно. И следует учесть, что приказом принца-регента выводятся все колониальные войска из Вест-Индии и Канады, что, по самым скромным прикидкам, даст дополнительно до двадцати тысяч штыков.

Совещание длилось не первый час, и председательствующий на нем генерал-майор Красной гвардии Тучков дважды приказывал подать чай с легкими закусками, дабы урчание голодных офицерских желудков не отвлекало от обсуждения. Оно, надо сказать, получилось бурным и плодотворным, но ответственность за принятые решения все равно ложилась на плечи единственного во Франции русского генерала. Неизвестно, чем руководствовался государь император Павел Петрович, давая командиру дивизии неограниченную самостоятельность, но так уж получилось, что он не пустил сюда даже рвавшегося всеми правдами и неправдами фельдмаршала Кутузова. Может быть, для того, чтобы французский император не чувствовал себя ущербным в присутствии победителя? Кто знает…

Высочайшее доверие радовало, окрыляло и давило тяжким грузом одновременно. Это Барклаю де Толли и Милорадовичу, сколачивающим крохотные независимые государства из обломков Австрийской империи, сейчас хорошо. Там думать не нужно, только не позволяй превышать допустимый уровень потерь среди мирного населения при наведении порядка да следи, чтобы Турция под шумок чего-нибудь не откусила от освобожденных территорий. А тут европейская политика, будь она неладна!

– Вы считаете, Федор Иванович, что англичане в столь короткие сроки способны организовать доставку колониальных войск? С испанскими частями как раз понятно, их можно зачислять на довольствие к морскому царю, но если вест-индские приватиры организуются…

– Разрешите, ваше превосходительство? – поднял руку капитан Нечихаев.

– Без чинов.

– Есть без чинов, Александр Андреевич. Поступили сведения от… неважно от кого, но из заслуживающего доверия источника. И там сообщается о непонятном оживлении среди французских судовладельцев, проживающих и ведущих дела в колониях.

– Да и черт с ними, – отмахнулся указкой майор Толстой. – Тоже мне просвещенные мореплаватели. Может быть, они собираются немного помародерствовать на английском побережье, когда оттуда уйдут наши отряды?

Тучков хлопнул ладонью по столу:

– Мародеров расстреливать на месте! А информацию капитана Нечихаева мы передадим в госбезопасность, это их епархия. Вы же, Федор Иванович, озаботьтесь судьбой эвакуируемых из Испании англичан. Не хотелось бы в самый неподходящий момент обнаружить за спиной свежие неприятельские силы.

– Мы уже работаем над этим, – заверил Толстой.

Командир дивизии кивнул, показывая, что принял слова майора к сведению. Никого давно уже не удивляло разнообразие задач, выполняемых Красной гвардией, тут тебе и диверсии во вражеском тылу, и разведка, в том числе заграничная, и выполнение деликатных операций финансового характера. На все руки умельцы, как семь Симеонов из сказки или Емелина щука из проруби. У нее, правда, рук нет.

Тут оживился дремавший в уголке Лопухин:

– Так я Нечихаева заберу, Александр Андреевич?

– А моим мнением поинтересоваться нельзя? – Мишка сделал вид, что обиделся.

– Разве ты откажешься от небольшой прогулки на ту сторону канала? – удивился Лопухин.

– Нет, не откажусь.

– Тогда о чем разговор?

Морские путешествия Нечихаеву всегда нравились, и он никогда не испытывал неудобств при любой волне. А на этот раз и погода благоприятствовала – ровный южный ветер заполнял грязный парус старой рыбацкой лодки, и плеск воды в борта располагал к романтическому созерцанию. Звон оловянных кружек отмечающих удачный фрахт валлийцев не мешал, органично дополняя поскрипывание мачты, шелест шомпола внутри винтовочного ствола и стук выпавшей у кого-то масленки. Привычные звуки для военного человека, способного дремать под артиллерийскую канонаду и просыпающегося от шагов крадущейся за воробьем кошки.

Гусары в лодке ничем не напоминали военных людей. Они и людей не совсем напоминали – четверо выпускников Итонского колледжа, решившие весело провести время в глуши, подальше от строгих родительских глаз. Мишка специально подбирал самых молодых, да и то сержанту графу Замойскому пришлось сбрить усы. Между подвигом и шляхетской гордостью настоящий гусар всегда делает выбор в пользу подвига! Да и было тех усов… три волосинки в два ряда.

Зато одет русский гусар польского происхождения по последней лондонской моде: василькового цвета фрак со стоячим выше ушей воротником, лосинные штаны с набитым песком длинным мешочком в определенном месте, сапоги блестят, как лицо у гвинейского вождя, напомажен и напудрен, лишь волосы по причине короткой прически не завиты. Хоть сейчас вручай лорнет и отправляй в «Лицеум» или на променад по Пэлл-Мэлл. Вот только стесняется немного сержант своего наряда. Не привык, что ли?

Впрочем, сам Нечихаев выглядит примерно так же. Недаром майор Толстой для отплытия из Гавра выбрал раннее утро, чтобы никто не смог увидеть Федора Ивановича в странной компании. Он даже сплюнул украдкой и пробормотал, думая, что никто не услышит:

– Содом с Гоморрой, прости хоссподи…

Да уж, дикое зрелище для отвыкшего от европейских мод человека. В России нынче одеваются иначе. Не сказать, что скромнее, но гораздо удобнее и естественней. «Красота не может быть неприличной!» Под этим девизом, пущенным в обиход императрицей Марией Федоровной, женские юбки укоротились аж на две пяди, платья старались не скрыть недостатки, но подчеркнуть достоинства, и мода уступила позиции естественности.

– Скоро будем на месте, господин офицер. – Хозяин лодки, не выпуская из руки кружки, указал вдаль. – Зайдем в бухту (ее название Мишка так и не разобрал), а там рукой подать до Кармертена. Оттуда дилижансы каждый день ходят, все же не глухомань какая!

Нечихаев кивнул. Инструкцию по пользованию английским транспортом их заставили выучить наизусть, но роль богатых лондонских балбесов предусматривала право на небольшие ошибки, вполне допустимые для привыкших пользоваться собственными экипажами юношей.

– Заканчиваем чистку оружия, господа. Князь, черт вас побери, поправьте же наконец свой тюрбан!

Старший сержант Иоселиани, из-за сильного акцента и совсем не английского вида назначенный индусом, пожаловался:

– Да он постоянно набок сползает.

Граф Замойский не удержался от шутки:

– А он, наверное, туда гранаты спрятал.

Иоселиани, известный пылкой страстью ко всему взрывающемуся, улыбнулся и промолчал.

– Оружие упакуйте, ироды. – Мишка убрал собственную кулибинку в чехол из промасленной овчины. – На виду только охотничье оставьте.

Самый молодой из гусар, на вид лет одиннадцати-двенадцати, со вздохом и гримасой отвращения дотронулся до прислоненного к борту лодки английского ружья, слишком тяжелого для него:

– А если случатся какие-нибудь недоразумения при высадке на берег, Михаил Касьянович? – Он единственный называл Нечихаева по имени и отчеству.

– Для разрешения недоразумений, Николя, у нас и без того немало чего интересного найдется.

– Давай я тебе гранату подарю? – тут же откликнулся князь Иоселиани. – Потом две отдашь.

– Согласен, – кивнул юный гусар. – А лишнего ручного ракетомета не найдется?

Нечихаев плюнул за борт. Он уже проклял тот час, когда поддался на горячие уговоры великого князя Николая Павловича и согласился взять его в эту экспедицию. Вообще-то ничего опасного не планировалось, всего-то нужно, так это вывезти в безопасное место маркиза де Бонжеленя, а потом вернуться в Лондон и немного пострелять с солидного расстояния. Но воинственное настроение наследника престола начинает беспокоить.

– Отставить гранаты! Если до них дойдет дело, значит, мы полностью провалили порученное нам задание, и понадобится камень побольше…

– Зачем?

– Привязать на шею и утопиться…

Но высадка прошла спокойно. Никто не встречал гусар ружейной пальбой, и никто не выскакивал из прибрежных кустов с криком: «Ловите русских шпионов!» Все как-то буднично, словно не в Англию тайком прибыли, а в Кронштадт по делам службы. Рыбаки за дополнительную плату сбегали в родную деревню, обеспечив путешественников транспортом в виде заморенной работой лошади, запряженной в знававший лучшие времена рыдван, и на этом примечательные происшествия закончились.

Дорога от бухты до Кармартена произвела на Мишку самое благоприятное впечатление. Все засыпано гравием, нет ни луж ни колдобин… До тракта Петербург – Москва – Нижний Новгород, конечно, не дотягивает, но с дорогой Арзамас – Ардатов или Рига – Ревель по качеству вполне может поспорить. И сравнение, честно сказать, выйдет явно не в пользу последних. Впрочем, это чуть ли не проселок, и нужно посмотреть, что будет дальше.

До гостиницы добрались задолго до ужина, но на дилижанс все равно не попали. Те отправлялись в полдень, и, по уверениям хозяина, на завтрашний лучше не рассчитывать.

– Вы можете подождать здесь, сэр! – Владелец гостиницы обратился к Нечихаеву, опытным взглядом определив в нем старшего из путешественников. – Прикажете приготовить комнаты?

Мишка благосклонно кивнул и с самым скучающим видом поинтересовался:

– А как у вас с развлечениями?

– Скоро в городе начнется ярмарка, сэр.

– Какая пошлость… Я имею в виду приличную компанию для игры, милейший.

Хозяин озабоченно почесал заросший рыжей щетиной подбородок:

– Если только пригласить мистера Дэвиса, он наш аптекарь, доктора Хаткинса и преподобного отца Филиппа Кранмера.

– Они джентльмены? – Мишка приподнял бровь, изображая недоверие. – Знаете, не хотелось бы, чтоб моему отцу сообщили, что его сын проводит время в неподобающем обществе.

– Да, они, несомненно, джентльмены. Мистер Дэвис и мистер Хаткинс – двоюродные братья, а их покойный дедушка служил секретарем у епископа Йоркского.

– Это достойное занятие. – Монета прокатилась по столу и сама собой исчезла, вызвав улыбку хозяина. – Не возьмете на себя труд пригласить джентльменов на ужин с последующей партией в криббедж?

– А ваши друзья…

– Да какие они игроки! Скажу по секрету, эти горькие пьяницы надоели мне еще в колледже, и если бы не просьба матушки…

– Как, и мальчик тоже пьет?

Нечихаев за спиной показал кулак хихикающему цесаревичу и подтвердил:

– Мальчик пьет больше всех. Любимый внучатый племянник архиепископа Кентерберийского, вот и избаловали ребенка. Но прошу при всех ему не наливать, лучше отнесите вино в комнаты.

Не дожидаясь ужина и приглашенных к оному джентльменов, Нечихаев заказал легкие закуски и сейчас, угощая местного кота кусочками какой-то мелкой дичи, отвечал на скопившиеся у великого князя вопросы. На множество вопросов.

– Разве мы не должны добраться до Лондона тихо и незаметно?

– Совершенно верно, должны.

– Тогда как это согласуется со славой горьких пьяниц? Скоро весть об этом разлетится по всему городку, и все жители соберутся в гостинице, чтобы посмотреть на малолетнего забулдыгу и его приятелей.

– Да пусть собираются, тебе жалко?

– А секретность?

Мишка отвесил подзатыльник коту, вознамерившемуся забраться в тарелку целиком, и сам задал вопрос:

– А как еще скрыть мелкие ошибки в поведении? Вот ты знаешь, сколько нужно давать чаевых кучеру дилижанса?

– Так место уже оплачено, зачем еще давать?

– Николя, это мы давно живем в просвещенном девятнадцатом веке, а Англия намертво застряла в средневековье. Нравы и обычаи, во всяком случае.

– Ну да, ну да… – Цесаревич вспомнил некоторые речи своего отца, опубликованные в газетах. – Загнивающее средневековье, и все такое… Богато, между прочим, гниют.

– Страна, ограбившая половину мира, и должна быть богатой. Иначе зачем тогда грабить? Из любви к искусству?

Великий князь Николай Павлович знал причину неприязни капитана Нечихаева к англичанам: семь с лишним лет назад в деревеньке под Санкт-Петербургом они убили мать и отчима маленького Мишки. Ему самому и его сестре посчастливилось встретиться с гусарами Ахтырского полка, уничтожившими убийц. Но твердая уверенность в том, что хороший англичанин – мертвый англичанин, осталась у Михаила Касьяновича на всю жизнь.

– А зачем вы пригласили джентльменов на ужин?

– Это тоже своеобразная маскировка, Николя. Пусть у них в памяти останется скучающий и сорящий деньгами недоросль. Ну кто подумает, что в этой глуши появится русский, да еще и картежник? Ты же знаешь, как Павел Петрович относится к азартным играм.

– Наслышан.

Надо сказать, что официально карточные и иные игры на деньги не являлись в Российской империи преступлением, но застигнутые за сим занятием люди немедленно отправлялись щекотать себе нервы рядовыми в пехотные полки. Добровольцами, разумеется. Исключение делалось для скачек и стрелковых соревнований – вот там любой желающий, участвуя лично, мог поставить значительные суммы на свою победу, и выигрыш не облагался налогом. Как заявил государь император:

– Лишь действие, способное в будущем принести пользу Отечеству, заслуживает поощрения.

Николай Павлович задал еще один вопрос, пожалуй, самый главный из всех:

– Но зачем сорить деньгами? Неужели нельзя выиграть?

– Выиграть? – задумался Нечихаев.

– Да, и у нас здесь появится собственная аптека.

Идея капитану понравилась, но если бы он знал, чем грозит ее исполнение… Но кто с вечера задумывается о завтрашнем утре?

Утро принесло ему сильную головную боль, обрывки смутных воспоминаний о вчерашней игре и большую кружку холодного огуречного рассола.

– Держи, командир. – Сержант Замойский присел на стул рядом с кроватью. – Представляешь, в этих тьмутараканях продают соленые огурцы, и они почти как настоящие. Тебе, кстати, вроде бы понравились.

– Да? – Нечихаев надолго приложился к кружке, ополовинив ее, с трудом перевел дыхание и уточнил: – Когда?

– Вчера.

– Совсем ничего не помню.

– Ну еще бы, – кивнул граф. – Русский человек за год выпивает меньше, чем англичанин способен выдуть за один вечер. Нашел с кем связываться – они же оба в молодости во флоте служили, так что питейная закалка не чета нашей.

– И священник? Как его там…

– Этот до сих пор под столом спит. Устал сильно.

– Понятно. И много я вчера проиграл?

– Выиграл.

– Каким образом? – изумился Нечихаев.

– Не знаю, но на столе лежат долговые расписки на полтораста фунтов и обязательство в случае неуплаты отработать пять лет в земской больнице города Тобольска.

– Чертовщина.

– Это мастерство, командир.

– А который час?

– Полдень доходит. Кстати, князь Иоселиани договорился с пассажирами дилижанса.

– О чем? – не сразу сообразил Мишка.

– Они уступят нам свои места, причем очень недорого.

– Недорого – это сколько?

– Мишико предложил им угадать, под каким из трех стаканчиков прячется орех, ну вот и… Меняет древнюю тайну индийских раджей на места в дилижансе.

– И успешно?

– Сундуки уже выгрузили.

– Тогда почему мы до сих пор не в пути?

Документ 4

Из речи премьер-министра Великобритании сэра Персиваля Спенсера в Парламенте:

«Европе грозит смертельная опасность. Я не тешу себя надеждой, что мои замечания хоть как-то повлияют на мнение продавшихся Санкт-Петербургу Франции, Дании и Голландии. У меня нет такой цели и такого намерения. Я знаю, что ввиду испытываемых нами трудностей от блокады завтрашние французские газеты набросятся на меня с обвинениями в том, что я стал подумывать о мире. Это не соответствует действительности. Никто в Британии больше не думает о трусливом соглашении – весь народ думает только о суровой войне. Однако, будучи представителем ведущей нации на континенте, я имею полное право назвать опасность опасностью, если она угрожает не только нашей стране, но и всему континенту. Мы, англосаксы, просто обязаны известить весь мир о попытке диких азиатов ввергнуть европейский континент в хаос и предупредить о том, что русские имеют военную мощь, опасность которой нельзя переоценить.

Мой главный тезис – это то, что опасность угрожает именно сейчас. Паралич европейских монархий перед смертельной угрозой просто ужасающ. Купленные русским царем предатели делают все, чтобы усилить этот паралич.

В любом случае Британия не собирается вставать на колени перед этой опасностью. Напротив, она готова пойти на самые решительные меры, если в этом возникнет необходимость. Военные вызовы, с которыми сталкивается Соединенное Королевство, являются центром всего. Русское варварство в очередной раз предстает как воплощение зла, проворный демон разложения и носитель вселенского хаоса, разрушающего культуру.

Война вот-вот достигнет своей кульминации. Оказывая сопротивление страшной и непосредственной угрозе с оружием в руках, британский народ выполняет, в прямом смысле этого слова, европейскую миссию. Нашу храбрую и справедливую войну с этой мировой чумой не остановить воплями предателей, готовых продать все и вся. Она может и должна окончиться только победой!

Трагическая гибель наших воинов в Нормандии является символом героического, мужественного сопротивления бунту степей. Она имеет не только военное, но и умственное, и духовное значение для британского народа. Здесь наши очи впервые узрели подлинную суть войны. Мы больше не хотим тешить себя ложными надеждами и иллюзиями. Мы хотим смело смотреть фактам в лицо, какими бы упрямыми и грозными они ни были.

История нашей нации и нашего государства доказывает, что увиденная опасность – преодоленная опасность. Тяжелые сражения, которые нам предстоят, будут вестись под знаменем этого героического сопротивления. Для этого потребуются доселе невиданные усилия наших солдат и нашего оружия».

Глава 5

Санкт-Петербург. Михайловский замок. Кабинет императора Павла Петровича

С недавних пор я начал замечать, что почти не вспоминаю о покинутом мной времени. Да, конечно, жалко не дойти до Берлина и не дать последний залп из «Катюши» по рейхстагу, а потом вернуться с победой домой. Вернуться к семье, которую за столько лет стал забывать. Стираются из памяти лица, голоса, интонации. Наверное, все больше становлюсь императором Павлом Петровичем, и все меньше остается во мне от рядового отдельного полка гвардейских минометов Павла Романова – коммуниста с тридцатого года и разжалованного задолго до войны капитана. Грустно все это.

Мишке Варзину, попавшему в прошлое вместе со мной, немного легче: личность Михаила Илларионовича Кутузова немного посопротивлялась непрошеному гостю, а потом добровольно уступила место, оставив на прощание знания, навыки и воспоминания. Неплохой, кстати, получился фельдмаршал. Во всяком случае, в кампании против Наполеона действовал великолепно, а мелкие огрехи, неизбежные при осуществлении любых планов, опускаем и не берем во внимание.

И что бы я без Мишки Варзина делал? Энтузиазм вологодского прохиндея и бабника поддерживал любые мои начинания, от реформирования армии и до покорения Туркестана. Да и сам фельдмаршал порой выдавал идеи, способные перевернуть мир с ног на голову и сказать, что это и есть его самое правильное положение.

Но вот уже месяц, как Кутузов уехал на очередные переговоры в Турцию. Понятное дело, что Оттоманская Порта вовсе не та страна, куда во главе посольства должен отправляться прославленный российский полководец, но Михаил Илларионович сильно на меня обиделся и решил развеять досаду небольшим путешествием. Обида вызвана отказом в командовании готовящимися к высадке в Англию войсками. Как маленький ребенок, ей-богу.

Неужели он не может понять, что Российской империи вовсе не нужна официальная слава победительницы и завоевательницы этих чертовых островов? Кому надо, тот будет знать истинных победителей, но на передний план лучше всего выставить французов. Вот их пусть и ругают, обзывая цепными псами царского режима, а мы скромно постоим в сторонке. Вы видели когда-нибудь кукольника с марионетками? Все внимание зрителей обращено на дергаемых за ниточки раскрашенных болванчиков, а их владелец не старается привлечь восторги. Наоборот, оставаясь в тени, он довольствуется собранными с ротозеев деньгами.

Наша цель примерно такая же. Война, пусть и самая удачная, сжирает немыслимые суммы, и лишь невероятными усилиями удается свести концы с концами. Золота с Миасских месторождений не хватает, экспедиции на Колыму начнут приносить прибыль по меньшей мере лет через пять, нищая Европа не в состоянии покупать наш хлеб… А пенсии военным инвалидам и оставшимся без кормильца семьям? А наградные выплаты? А содержание восьми университетов?

Так что пусть французы штурмуют Лондон и совершают чудеса героизма, мы же обойдемся снятием сливок. Как выразился недавно Бенкендорф-старший, это который Христофор Иванович, действуем по принципу: слава в обмен на наличность.

– Разрешите, Ваше Императорское Величество?

Ага, стоит только вспомнить Бенкендорфа-старшего, как тут же появляется младший.

– Заходи, Александр Христофорович. Новости из Франции?

Министр госбезопасности заметно погрустнел. И было из-за чего: донесения из Парижа и Гавра катастрофически запаздывали, и любое сообщение приходилось доставлять до Риги посыльным пакетботом и уже оттуда по телеграфу передавать в Санкт-Петербург. На устройство нормальной связи в разоренной войной Европе у России нет средств, а у самих европейских государств их еще долго не будет. Некоторые до сих пор грызутся, не в состоянии поделить пару каких-нибудь деревень и три болотца. Саксония, к примеру, развалилась на два герцогства, два маркграфства, одну парламентскую республику и двадцать четыре почти независимых баронства. Какой уж там телеграф, того и гляди до людоедства дойдут.

– Флот должен выйти в море сегодня утром, государь. И если ничего не помешает, то завтра мы получим первые известия.

– Дай бог, Александр Христофорович, дай бог…

– И еще, государь. – Бенкендорф сделал многозначительную паузу. – По непроверенным и подлежащим уточнению данным, цесаревич Николай Павлович уговорил капитана Нечихаева и отправился с ним в сомнительную экспедицию.

Вот что мне в наследнике нравится, так это рано появившаяся способность принимать самостоятельные решения и добиваться их осуществления. Мальчик далеко пойдет. Так что не стоит осуждать его инициативу – история моего мира показала, что как раз ее русским императорам всегда недоставало. Я имею в виду разумную инициативу.

– Александр Христофорович, ты понимаешь, что Марии Федоровне знать об этом вовсе не обязательно?

Бенкендорф понимающе улыбается. Умнейший человек, прославленный позднейшими историками как сатрап и душитель свобод. Впрочем, другие мне сейчас и не надобны.

– Ее Императорское Величество твердо уверена, что Николай Павлович находится при штабе Тучкова. Написать ей письмо, государь?

– Чьим почерком?

– Любым.

– Пока не нужно. А Нечихаеву дадим очередное звание. Куда это годится, что великим князем простой капитан командует? Майор, пожалуй, будет в самый раз.

Спустя два часа Бенкендорф ушел, оставив после себя едва уловимый запах сгоревшего пороха и несколько папок с бумагами. Это у нас называется «кратким экстрактом голоса народа». Ведомство Александра Христофоровича тщательно изучает поступающие на высочайшее имя письма и прошения, а ко мне попадают те из них, которые невозможно решить в рабочем порядке. Изобретения, например, или многочисленные прожекты канала между Волгой и Доном. Тех только за прошлый год поступило больше тридцати штук.

Не обходилось, разумеется, и без курьезов. Совсем недавно саратовский купец первой гильдии Моисей Ильясович Прохорчук предложил использовать в качестве двигателя морских и речных судов особую машину, работающую на невидимой эфирной субстанции. Все бы ничего (чем бы дитя ни тешилось, лишь бы не руками), но изобретатель попросил выделить из казны семьсот тысяч рублей, гарантируя результат не более чем через пятнадцать лет.

Поначалу я и собирался отмерить купчине эту самую пятнашку с отбыванием в военно-строительном батальоне, но обязательное в таких случаях тщательное расследование удивило. Оказалось, что господин Прохорчук изобрел электродвигатель и ветрогенератор и уже подумывал над устройством электрической лампочки. Семьсот тысяч, конечно, не дали, но вот уже месяц, как в Московском университете появился новый декан нового электротехнического факультета. Может быть, что-то получится, и первые «лампочки Ильясовича» загорятся в домах намного раньше?

Но большинство изобретений так или иначе касалось вооружения или военной техники. Наверное, русский человек так устроен, что, желая сделать сеялку или конную жатку, он в итоге получает танк, способный выполнять некоторые сельхозработы. Так, например, на Выксунском казенном заводе первый в мире паровой трактор немедленно оснастили картечницей и пятью ракетными станками. Пусть будут!

Голос за спиной прозвенел колокольчиками, согревая душу:

– Я не помешаю?

Императрица всегда появляется после ухода Бенкендорфа. Минут через двадцать, чтобы мысли в моей голове успели приобрести определенный порядок, но окончательное решение еще не сформировалось.

– Ты никогда не можешь помешать, душа моя.

– Спасибо за комплимент. – Мария Федоровна села в кресло и кивнула в сторону папок. – Новости из Франции?

– Ничего нового.

Еще не хватало, чтобы дражайшая супруга начала расспросы про известия от Николая. Если в политических делах я давно научился лгать с самым честным выражением лица, то в семейных пока не всегда получается.

– Вот что думаю… – По лицу императрицы пробегает легкая тень. – Не слишком ли мы щедры, позволяя Наполеону победить англичан почти самостоятельно? Заслуги нашего флота со временем позабудутся, а в памяти останется полководец, приведший армию к победе. Французскую армию, между прочим.

Хорошая и своевременная постановка вопроса. Но именно Марии Федоровне можно на него ответить. Ну не Кутузову же объяснять? Михаил Илларионович поймет, но не оценит. А вот женщины от природы коварны и жестоки.

– Душа моя, а кто тебе сказал, что победит именно Бонапарт? Британия проиграет, это верно, но в остальном ты заблуждаешься.

В это самое время не подозревающий о повышении в чине Мишка Нечихаев занимался тем, что вяло переругивался с кучером дилижанса, требующим вдвое увеличить чаевые. Причиной же столь наглых требований стали новенькие шиллинги, в которых, по уверению англичанина, серебра стало меньше, чем совести у Его Высочества принца-регента. Но не объяснять теперь человеку, что именно эти монеты отчеканены в Сестрорецке, и уж во всяком случае лучше настоящих.

Вопреки ожиданиям, охранник претензии не поддерживал. Наоборот, молчал как рыба и старался держать руки как можно дальше от полагающегося по должности пистолета. Да еще настороженно приглядывал за Мишкиными движениями, немного бледнея при особенно резких жестах. Наконец не выдержал и со всей прямотой старого солдата заявил:

– Джейк, прекрати крохоборничать, его милость прав: шиллинг есть шиллинг.

– А ты не лезь, паршивый падди! – огрызнулся кучер. – Привык нищебродничать в армии…

Договорить он не смог – влетевший в зубы медный почтовый рожок не слишком способствует красноречию. А результатом попытки поднять кнут стал неожиданно прозвучавший выстрел.

Нечихаев посмотрел на упавшего кучера и перевел требовательный взгляд на охранника:

– И как это понимать?

– Я ирландец, сэр, и не люблю англичан, – ответил тот, пряча пистолет, и вдруг перешел на русский язык: – Смерть английским оккупантам! Раздавим британскую гадину! Шон Макгоуэн, сэр!

– Обалдеть! – Высказался наблюдавший за разговором цесаревич Николай. – Он что, местный инсургент?

Видимо, запас русских слов у охранника закончился, так как объяснения последовали уже на английском языке:

– Я прожил в России пять лет, сэр. В плену, разумеется.

Его история оказалась проста и незатейлива. Рядовой третьего батальона 95-го стрелкового полка воевал в составе экспедиционного корпуса, высадившегося под Санкт-Петербургом весной тысяча восемьсот первого года, и умудрился выжить. Его рота попала под обстрел зажигательной смесью на набережной Фонтанки, ирландец успел прыгнуть в речку, после чего был пленен русскими солдатами. Это, кстати, и спасло от петли – участвующие в защите столицы горожане с пленными не церемонились.

Потом военно-полевой суд, назначивший штраф с правом отработки, и несколько лет на строительстве дороги Ярославль – Вологда. Вот там окончательно сформировалась мысль о том, что во всех бедах Ирландии виноваты англичане. Вернее, эта мысль живет в душе каждого жителя Зеленого Эрина с самого рождения, но в плену она приобрела четкость и стройность, и на извечный вопрос «Что делать?» был найден однозначный ответ. Да еще сыграло свою роль сравнение жизни в русском плену со службой у Его Величества… и явно не в пользу последней.

Удивительно, но подневольный труд по двенадцать часов в день оказался легче и выгоднее пребывания под знаменами с крестом святого Георгия – скопившаяся после вычетов сумма позволила по возвращении домой купить неплохое место охранника почтового дилижанса. Потом Шон еще немного доплатил и в скором времени ожидал должности главного охранника линии Хаверфорстуэст – Кармартен – Лондон.

– А я вас сразу узнал, сэр! Вы были в свите фельдмаршала Кутузова, когда он приезжал в наш лагерь приглашать добровольцев для похода в Хиву. У нас тогда многие записались.

Нечихаев не стал отнекиваться и убеждать ирландца в ошибке:

– А ты почему не пошел?

Тот вздохнул и пожал плечами:

– Хотел вернуться домой. У меня в Уотерфорде жена и две дочери… были когда-то. Сейчас никого.

Спрашивать о судьбе семьи, и почему ее больше нет, Мишка не стал. Зная отношение англичан к ирландцам, нетрудно и самому предположить: болезни, голод, профилактические повешенья и расстрелы для предотвращения бунтов… Вполне возможно, что они попали под английское умиротворение. Захочет, расскажет сам.

– И как ты собираешься жить дальше?

– Я умею воевать, сэр! По сравнению с вами, понятно, мое умение никуда не годится, но еще одна пуля в залпе никогда не будет лишней, сэр! Возьмите меня на русскую службу, господин лейтенант.

– Капитан, – поправил Нечихаев. – А насчет поступления на службу…

Он оглянулся на Замойского с Иоселиани, утаскивающих кучера к болоту справа от дороги. Цесаревич Николай правильно понял невысказанный командиром приказ и крикнул вдогонку:

– Господа, нам будет нужна его одежда!

Граф с видимым облегчением бросил покойника и предложил:

– Давайте сделаем вид, что на нас напали разбойники? Шон, здесь есть какие-нибудь разбойники?

– Они везде есть, – ответил ирландец. – Но на дилижансы еще никто и никогда не нападал.

– Все когда-то случается в первый раз, – философски заключил Мишка и скомандовал: – Тащите обратно!

Удивительно, но покойный кучер оказался своеобразным пропуском, по которому лошадей в гостиницах меняли в первую очередь, а посты на дорогах так ни разу и не досматривали благородных путешественников. Или это из-за того что труп начал ощутимо пованивать? Зря они так, ведь мертвые не кусаются!

Впрочем, досмотра Нечихаев не опасался: кулибинки и ручные ракетометы надежно спрятаны под двойным дном дорожных сундуков, многозарядные тульские пистолеты укрыты под одеждой, гранаты князя Иоселиани тоже куда-то исчезли, а в руках – лишь охотничьи ружья, приготовленные на случай нового разбойного нападения. Шон Макгоуэн, восседающий на козлах, охотно сообщал всем встречным об опасности, и к исходу третьего дня дилижанс благополучно прибыл в Лондон.

От услуг гостиницы Мишка отказался, высокомерно бросив хозяину:

– Настоящий джентльмен должен ночевать дома или у любовницы. Исключение составляют лишь офицеры армии и флота Его Величества, коим я собираюсь стать в самое ближайшее время.

– Его Величеством, ваша милость?

– Офицером, болван!

Еще в дороге Мишка решил, что никак не потянет роль богатого бездельника из высшего общества – военное воспитание то и дело прорывалось сквозь диктуемые взятым образом педерастические ужимки. Гораздо легче сыграть свихнувшегося на подвигах идиота, решившего слегка подновить потускневшую славу предков и уговорившего друзей принять участие в сомнительном предприятии. Якобы занятие охотой уже не удовлетворяет воинственные инстинкты, и молодой сквайр прямо с дилижанса рвется в бой. Не иначе, как начитался газетных передовиц с пламенными речами сэра Персиваля Спенсера.

С такими малолетними дурачками хозяин гостиницы уже сталкивался, поэтому не стал вступать в дискуссию и предложил вызвать кеб.

– Я тотчас пошлю за ним мальчишку, а вы пока можете выпить вина и перекусить с дороги.

На кеб Нечихаев согласился, но от закуски отказался решительно из соображений экономии. Неизвестно, как все пойдет дальше и удастся ли пополнить кошелек у маркиза Бонжеленя. Ведь чем ближе к Лондону, тем выше взлетали цены на провизию, и в самой британской столице жалкий тощий цыпленок наверняка стоил дороже целого ягненка где-нибудь в Уэльсе. А за хлеб даже в провинции просили вдесятеро от довоенного: Англия никогда не могла обеспечить себя зерном в достаточной мере. Организованная же российским Министерством госбезопасности и им же строго контролируемая контрабанда вовсе не ставила перед собой цель накормить всех голодных, а имела задачу заработать на этом. Война должна окупаться и приносить прибыль, но кто сказал, что открытым грабежом? Нет, тут должно иметь место полное согласие и непротивление сторон. Иначе попрячут денежки в кубышки, и разыскивай их потом негуманными методами. Так нельзя не только с людьми, но и с англичанами.

Час спустя наемный экипаж доставил гусар к дому маркиза де Бонжеленя. Ирландец же, не желая привлекать внимание к собственной персоне, остался дожидаться условленного знака в самом дешевом номере гостиницы. И потом… никто не собирался открывать недавнему знакомцу цель визита в Лондон.

Арматор, всю последнюю неделю живший в большой тревоге, встретил Нечихаева радостной улыбкой и, в первую очередь, пожаловался на приставленных месье Лопухиным охранников. Те, дескать, не только противятся любой отлучке маркиза, но и норовят сопроводить даже на свидание с прекрасными дамами.

– Вы представляете, что я чувствую? – возмущался француз. – А каково женщинам переносить тщательные обыски?

Если маркиз рассчитывал смутить Нечихаева интимными подробностями, принимая во внимание юный возраст русского офицера, то его ждало глубокое разочарование. Занимавшийся Мишкиным воспитанием генерал-майор Борчугов постарался дать приемному сыну образование, нисколько не ограниченное классическими рамками.

– Вы знаете, господин Бонжелень, – холодным тоном Мишка прервал поток жалоб, – если для пользы нашего общего дела потребуется вас кастрировать, то я без колебаний отдам этот приказ. Вы готовы сорвать операцию из-за желания потешить похоть без помех?

– Э-э-э… – К ужасу своему, арматор понял, что русский офицер не шутит, и потерял дар речи. – Но…

– Что-то не так, маркиз?

К французу наконец-то вернулась способность говорить:

– Все в порядке, господин…

– Капитан.

– Все в порядке, господин капитан. Сэр Роберт еще вчера известил меня, что необходимая сумма собрана и завтра с утра начнут подвозить деньги. Как вы думаете, месье, он не обманет?

– Задаток получен?

– Четыре дня назад. – Арматор указал на стоящий у окна секретер. – Вашу долю я уже отложил. Желаете пересчитать?

Мишка не желал. У него сейчас оставалось единственное желание: смыть дорожную пыль, поужинать и лечь спать. Вслух же сказал:

– Точное время не называли?

– Нет, просто сказали, что привезут утром.

– Значит, до вашего ареста. – Нечихаев достал из жилетного кармана часы на цепочке. – Будем считать, что впереди еще половина ночи. Собираемся, господа!

– Куда и зачем? – удивился француз, а получив исчерпывающий ответ на военном диалекте русского языка, удивился: – В Англии нет таких названий, месье.

Мишка не стал объяснять, что имел в виду вовсе не географию. Некогда, время не ждет.

– Граф!

– Да, командир? – откликнулся Замойский.

– Бери деньги и дуй к ирландцу. Наймите, а еще лучше, купите экипаж. Три часа на все про все.

– Есть!

– Теперь тебе. – Иоселиани невольно вытянулся под требовательным взглядом. – Захвати сторожей и дуй на чердак. Черепицу там разберете, ну или что еще… Не мне тебя учить.

– Понял, командир.

– А мы с тобой, Николай Павлович, поможем любезному маркизу собрать документы.

– А вещи, месье капитан? – спросил арматор.

– Я сказал – документы!

Документ 5

Из речи премьер-министра Великобритании сэра Персиваля Спенсера в Парламенте:

«Сейчас идет безжалостная война. По ее окончании не будет ни победителей, ни побежденных, а будут живые и мертвые. Британский народ прекрасно это знает. Его здравые инстинкты помогали ему преодолевать ежедневное смятение перед лицом умственных и духовных трудностей. Мы знаем, что экспедиция тысяча восемьсот первого года имела только малое значение для битвы на востоке. Британия борется за все, что у нее есть. Мы знаем, что британцы отстаивают все самое святое, что у них имеется: свои семьи, своих женщин и детей, свою прекрасную и нетронутую природу, свои города, свою двухтысячелетнюю культуру – все, ради чего действительно стоит жить.

Русские, разумеется, нисколько не дорожат нашим достоянием и не будут заботиться о нем, если вдруг овладеют им. Наглядный тому пример – их собственный народ. За последние семь лет Российская империя увеличила военный потенциал до невиданного уровня, и мы неверно его оценили. В России на службе у выжившего из ума императора находятся десятки миллионов человек. Царь Павел цинично использовал все возможности, чтобы превратить невозмутимую прочность русского народа в смертельную опасность для цивилизованных народов Европы. На востоке в борьбу вовлечен весь народ. Мужчины, женщины и даже дети не только трудятся на войну, но и непосредственно участвуют в войне. Люди живут под игом русского Министерства государственной безопасности, частично являясь пленниками дьявольской власти, частично – пленниками абсолютной глупости.

Тучи зажигательных и осколочных ракет, с которыми уже сталкивались наша армия и флот, являются результатом крепостного бесправия и нищеты русского народа. Нам нужно ответить аналогичными мерами, если мы не хотим потерпеть сокрушительное поражение. Я твердо убежден, что нам не преодолеть азиатскую угрозу, если мы не станем использовать аналогичные, но не идентичные методы.

Британский народ столкнулся с самым серьезным запросом войны, а именно с необходимостью найти в себе решительность использовать все наши ресурсы для защиты всего того, что у нас есть, и всего того, что понадобится нам в будущем. Тотальная война – это требование данной минуты. Мы должны положить конец безобразному и безответственному отношению некоторых господ к войне, не желающих понять, что она касается всех и каждого! Нам угрожает гигантская опасность! И усилия, с которыми мы ее встретим, должны быть столь же гигантскими. Настало время снять лайковые перчатки и воспользоваться кулаками!

Мы больше не можем беспечно и не в полную силу использовать военный потенциал у себя дома и в той значительной части Европы, куда еще не докатились азиатские орды. Мы должны использовать все наши ресурсы, причем настолько быстро и тщательно, насколько это возможно с любой точки зрения. Ненужные хлопоты совершенно неуместны. Будущее Европы зависит исключительно от нашего успеха. Мы готовы отстоять Британию! В этой битве британский народ признает ценность своей крови. Остальная часть Европы должна хотя бы помогать нам. И, судя по множеству серьезных голосов, они это уже осознали. Другие еще чего-то ждут. Но им на нас не повлиять!

Если бы опасность угрожала им одним, мы бы восприняли их нежелание как сущую нелепицу, не стоящую внимания. Однако опасность угрожает всем нам, и каждый из нас должен внести свою лепту. Те, кто сегодня этого не понимает, завтра будут благодарить нас за то, что мы смело и решительно взялись за дело. Нас совершенно не беспокоит то, что наши враги утверждают, будто наши методы ведения войны неприемлемы. Они лицемерно заявляют, что с русской армией не нужно бороться. Однако вопрос тут не в методах, а в цели, а именно в устранении опасности.

Вопрос не в том, хорошие наши методы или плохие, а в том, насколько они успешны. Его Величество и Его Высочество принц-регент приказали использовать любые способы, и нам плевать, если кто-то против. Мы не намерены ослаблять военный потенциал Соединенного Королевства мерами, поддерживающими высокий, почти как в мирное время, уровень жизни населения, и тем самым подвергать опасности нашу военную мощь. Мы добровольно отказываемся от значительной части благ и удобств, чтобы усилить нашу армию и флот настолько быстро и основательно, насколько это будет возможно. Это не самоцель, а средство достижения цели. После войны наш уровень жизни будет еще выше, и я верю в это!»

Глава 6

– Следующий!

Зазевавшегося французского солдата толкнули в спину его же товарищи, и он вылетел из строя, едва не упав на колени перед строгим русским сержантом.

– Имя?

– Жак Лепаж, господин сержант!

– Об ответственности за утерю оружия предупрежден?

– Так точно!

– Иди, получай ружье.

Жак поставил закорючку напротив своего имени в толстой батальонной книге и отошел к деревянным ящикам. Под неодобрительным взглядом присматривающего за порядком бородатого казака взял первое попавшееся ружье, патронную сумку и мешочек с сухарями. Последнее радовало больше всего: во время похода в Россию французы так наголодались, что без небольшого запаса хоть чего-нибудь съестного у многих начинали дрожать руки и пропадать зрение. Доктора объясняли нервной горячкой, но откуда возьмутся нервы у простого солдата? Они благородным для мигрени положены, так что пусть клистирные трубки не наговаривают. А так, конечно, сейчас кормят хорошо, особенно если день не постный.

Но сегодня предстоит бой, и все посты разрешаются. Первый бой на проклятой английской земле. Но первые выстрелы уже прозвучали, если можно назвать выстрелами ракетную и артиллерийскую обработку наспех сооруженных береговых укреплений. Как там полыхало! Вроде и гореть нечему, но до сих пор, по прошествии нескольких часов, поднимается дым и тянет горелым мясом. Английским мясом. Да они сами виноваты! Кто заставлял стрелять в парламентеров, предлагавших сложить оружие и сдаться в плен? Вон у господина лейтенанта две здоровенные вмятины на кирасе, и ходит он немного скособочившись. Тут любой рассердится, а уж русским сам бог велел.

Кстати, мысль о том, что именно война против Англии, а не против России является богоугодным делом, вдалбливалась во французские головы понаехавшими из Польши ксендзами. Последние, поставленные перед выбором между миссионерской деятельностью среди диких монголов или чуть более цивилизованных европейцев, выбрали цивилизацию. Дополнительной морковкой перед носом груженого ослика стало предложение императора Павла Петровича о перенесении Святого престола из Рима в Краков и о переименовании Римско-католической церкви в Полонскую. Бредовая, конечно, идея, но шляхецкая гордыня просто млела от восторга и открывающихся перспектив. Даже подчинение российскому Священному Синоду не смущало. А что, это учреждение насквозь светское, хоть и занимается делами духовными, и нигде не записано, что Римский Папа не может назначаться из Санкт-Петербурга. Кто-нибудь может предъявить документ с прямым и четким запретом? Вот то-то и оно!

А несогласные давно кормят раков в Висле. Святая Полонская церковь, друзья мои, организация серьезная и терпеть раскольников в своих рядах не намерена. И не беда, что количество ксендзов уменьшилось в восемь раз, а епископов – в двенадцать. Пример отца Казимира, получившего кардинальскую шапку из рук Великого магистра и протектора Мальтийского ордена императора Павла Петровича, вызвал невиданный доселе энтузиазм.

– Жак! – окликнул Лепажа капрал его взвода. – Ты с лошадями управляться умеешь?

Парижанин в восьмом поколении искренне удивился:

– Зачем это мне?

Капрал, начавший службу еще при Людовике XVI, поднес к носу солдата кулак:

– Если прикажу, сам в хомут влезешь, ясно?

– Так точно, месье! – Спорить с человеком, за спиной которого маячат грозные казаки, Жак не отважился. – Будет исполнено!

– Что исполнено, болван?

– То, что будет приказано, месье!

– Идиот! – заключил капрал и, повернув Лепажа к себе спиной, пинком задал ему направление. – Принимай под командование крайнюю телегу.

Вообще-то это странное на вид сооружение вряд ли можно было назвать телегой. Несколько досок, небрежно приколоченных к поставленной на колеса раме из жердей, более всего напоминали белую горячку каретных дел мастера, но никак не средство передвижения. Жак в недоумении почесал затылок.

– Что это, месье капрал?

– Колесница Аполлона, твою мать!

Имя человека, подавшего идею увеличить скорость передвижения французской пехоты именно таким образом, затерялось в истории. Наверняка где-нибудь в необъятных архивах военного ведомства Российской империи лежит по всем правилам завизированный прожект, но народная молва упорно приписывает авторство двоим – Денису Васильевичу Давыдову и Михаилу Касьяновичу Нечихаеву. Оба, разумеется, отнекиваются от сомнительной чести, и малейший намек заканчивается вызовом на дуэль.

И, скорее всего, они правы, так как физически не могли принимать участие в самой первой атаке с применением технических средств. Один в это время увлеченно обстреливал британские порты зажигательными ракетами, а другой выполнял важное задание в Лондоне. Ведь в России инициатор любого предложения всегда претворяет его в жизнь, и исключения столь редки, что о них не стоит и упоминать.

– Что это такое, сэр? Посмотрите! – Английский лейтенант передал подзорную трубу полковнику Нуланду и указал рукой вдаль. – Вон там, на дороге.

Новый Нортумберлендский стрелковый полк, названный так в память о прежнем, погибшем при защите Кандагара от казаков атамана Платова, получил приказ задержать продвижение французов до прибытия подкреплений, и его командир ожидал тяжелого боя с превосходящими силами. Но с достойным противником, а не вот с этим…

– Те самые азиатские орды, о которых говорил наш первый министр!

По дороге в сторону англичан со слышными издалека воплями неслось нечто, похожее на повозки, запряженные огромными медведями. Неужели в газетах написали правду, и русские действительно поставили на службу диких хищников? Боже, храни Англию!

– Немедленно высылайте вперед стрелков, лейтенант, и постройте свой батальон.

Полк сформирован совсем недавно из призванных указом Его Высочества принца-регента арендаторов и работников мануфактур и представлял в лучшем случае ополчение, но никак не часть регулярной армии. Естественно, что имеющие военный опыт офицеры всеми правдами и неправдами отказывались от должностей в подобном недоразумении, поэтому даже батальонами командовали безусые юнцы, купившие патент на подаренные родителями деньги. Энсины во главе взводов, а то и рот! Где такой позор еще можно увидеть?! Ладно, удалось выпросить десяток прошедших Испанию стрелков. Недорого, всего за пятьдесят гиней.

Вот как раз они, рассредоточившись перед сбивающимся в строй полком, и встретили прицельным огнем варварские телеги. Чаще всего промахивались – все же есть разница между стрельбой по плотным рядам противника и выстрелами по стремительно движущимся мишеням. Но то здесь, то там страшные звери катились кубарем, ломая оглобли и обрывая упряжь. С разваливающихся колымаг соскакивали солдаты в привычных мундирах французской армии и тут же принимались палить в ответ. Как там русские говорят… В белый свет, как в копеечку?

– Так их, лягушатников!

Напрасно полковник радовался и восторженно размахивал треуголкой – потеря десятка телег из более чем полутора сотен нисколько не смутила противника, и остальные продолжили лететь навстречу нортумберлендцам. Все ближе лохматые оскаленные морды хищных зверей… виден блеск клыков и бешеная пена… кровожадный рев холодит кровь в жилах…

Команды английских офицеров с трудом пробивались сквозь панические крики солдат, с ужасом смотревших на бешеную гонку. Про оружие как-то и не вспомнили.

– Ружья к ноге! Скусить патрон! – надрывал голос тот самый лейтенант, подававший подзорную трубу полковнику Нуланду. – Засыпай порох!

Едва ли треть стрелков смогла выполнить команду, а сплюнуть пулю в ствол не успел никто – разметавшие передовых застрельщиков телеги врезались в строй. Последнее, что увидел батальонный командир, была лошадиная морда, неизвестно для чего украшенная париком из лыкового мочала. А потом выскочивший как из-под земли француз в длинном выпаде воткнул штык лейтенанту под подбородок.

– Спасайся!

Выжившие потом рассказывали, что этот крик раздался одновременно с нескольких сторон, и почти все признавали, что он прозвучал с ярко выраженным французским акцентом. Но тогда никто не стал разбираться, и заранее смирившийся с поражением батальон бросился бежать, для большей скорости бросая оружие. И уже стало неважно, что ужасные чудовища оказались обычными клячами, конфискованными в прибрежных деревнях и для устрашения украшенными пучками липового лыка… Страх и инстинкт самосохранения не обращают внимания на подобные мелочи.

Французы тут же воспользовались образовавшейся брешью, чтобы ударить во фланги первому и третьему батальонам нортумберлендцев. Рядовой Жак Лепаж, заменивший убитого метким выстрелом капрала, собрал вокруг себя десятка два спешившихся или свалившихся с повозок стрелков и командовал, лихорадочно вспоминая наставления русских сержантов, приставленных к их полку.

– Заряжай, чертовы отродья, мать вашу за ногу! – Половина фразы прозвучала на русском языке, но перевода никому не потребовалось. – И врассыпную!

Преимущества рассыпного строя бывшим наполеоновым гвардейцам объяснили еще в Нормандии, заставляя обстреливать рассредоточенные соломенные чучела в красных мундирах. Результат удивил: некоторым мишеням досталось по две-три пули, но большинство так и осталось стоять невредимыми. А еще их учили падать на землю перед ответным залпом.

– Ложись! – Жак закричал за какое-то мгновение до того, как вспыхнул порох на полках английских ружей, но этого мгновения хватило. Лишь один зазевавшийся солдат получил свинцовый подарок в грудь. – Стрелять с колена!

Сам Лепаж поднялся во весь рост, чтобы оценить обстановку. Она, надо сказать, радовала: телеги, запряженные ряженными под медведей клячами, опрокинули фронт еще одного батальона, а их седоки благоразумно не стали ввязываться в рукопашную свалку при явном численном меньшинстве и обстреливали бегущих британцев с расстояния пятидесяти шагов. Ответного огня не было. Вот повезло же кому-то…

Полковник Нуланд растерянно оглядывался по сторонам в поисках сбитой пулей треуголки. Как же теперь без нее? Ведь только по ней французы смогут определить в нем офицера и не пристрелят, а возьмут в плен. И сабля куда-то потерялась. Ножны болтаются, мешая бежать, а сабли нет… Тогда, может быть, стоит выбросить подальше карманный пистолет? Да, так и нужно сделать!

– Вы ранены, сэр? – Энсин второй роты третьего батальона выскочил из порохового дыма как черт из табакерки и бросился к полковнику. – Помочь с перевязкой, сэр?

Нуланд очумело помотал головой и только сейчас заметил, что сжимает в руке батистовый платок. Собирался использовать его вместо белого флага? Скорее всего, так и есть, ведь недаром всего неделю назад старшая дочь, вручая уходящему на войну отцу этот подарок, с жаром убеждала, что память о доме поможет остаться в живых. Правда, малютка Виктория еще просила привезти настоящих Russian cossacks, чтобы держать их в клетке и кормить миндальным печеньем…

– Я не ранен! Идите к своей роте, энсин!

– Ее больше нет, сэр!

– Так найдите другую, черт побери!

– Вообще никакой нет, сэр! – выкрикнул бывший командир роты и вдруг странно замер, выпучив глаза.

Полковник бесконечно долгое мгновение глядел на вылезший из груди энсина кончик штыка, а потом небо заслонила невероятно огромная рожа с позавчерашней щетиной.

– Bonjour monsieur! – Жак Лепаж пнул потерявшего сознание полковника в ребра и заключил: – Сомлел, бедолага.

Потом присел, чтобы быстро, но тщательно обшарить карманы англичанина. Вроде как непростой гусь попался? Это русским союзникам хорошо, у них, как говорят знающие люди, сбором трофеев занимаются специальные команды и добыча сдается в казну по честной цене. А тут чуть зазеваешься, и товарищи по полку вмиг опередят, оставив неудачника с пустыми руками.

Первым делом Жак забрал батистовый платочек. Мелочь, конечно, но мелочь благородная, потому, как и всякое излишество, довольно ценная. Копейки две можно выручить, если не все три. Вторым попался пистолет. Небольшой, четырехствольный, украшенный серебром и перламутром. Бесполезная штука – русские такое не покупают, а у французов нет права на ношение личного оружия. Только генералам сабли разрешили, но где теперь эти генералы?

Ага, а это что, уж не кошелек ли? Лепаж подбросил тяжелый мешочек в ладони, стараясь по звону монет отличить золото от серебра. Или там все вперемешку? Пусть даже так – вес внушает определенные надежды. Вот только почему вместо ласкающего слух звука слышится приближающийся вой?

Лейтенант Самохин наблюдал за атакой французов с невысокого холма и ощущал себя то ли Александром Македонским, то ли предводителем шайки разбойников. Последнее больше всего соответствовало действительности.

– Черт бы их побрал! – ругался Федор Саввич. – Сержант!

– Здесь я, ваше благородие!

– Запрет на мародерство во время боя объявите каждому под роспись.

– Так вроде уже… нет?

– Там было в отношении мирного населения.

– Понятно, ваше благородие, непременно разъясним недоумкам политику командования. С сегодняшним случаем разбираться будем?

– Не нужно, их бог накажет.

Самохин немного ошибся – возмездие настигло любителей трофеев незамедлительно. Послышался пронзительный вой, и на французов начали сыпаться оставляющие дымный след ракеты. Они не отличались особой точностью, и по меньшей мере две трети попали куда угодно, только не в цель. Правда, и те, что долетели в нужное место, взрывались не все. Часть просто втыкалась в землю, испуская сноп пламени, а часть падала плашмя, сшибая солдат с ног длинными шестами-стабилизаторами. Этого хватило. Ветераны совсем недавно на собственной шкуре испытали действие русских ракет, а новобранцы были немало о них наслышаны, так что обстрел вызвал панический ужас. Только вот английские снаряды не заставляли застыть в оцепенении, а воздействовали не хуже перца, щедро насыпанного под хвост флегматичной ломовой лошади, и буквально выбили французов с поля боя.

– Бегут, ваше благородие.

– Вижу, – кивнул лейтенант Самохин. – Заградительной линии приготовиться!

Сразу же послышались негромкие команды сержантов и урядников. Нет нужды надрывать глотку, если действия заранее отработаны на многочисленных тренировках. Егеря и спешенные казаки занимали позиции и добродушно матерились, незлым словом поминая греховную связь отступающих французов со всеми чертями преисподней вообще и с самим Люцифером в частности.

Казачий урядник улегся на аккуратно расстеленную конскую попону, разложил перед собой блеснувшие тусклой медью патроны и обернулся к Самохину:

– По ногам бить али как, ваше благородие? Ежели в ноги, то большой расход боеприпасов выйдет. Казне один убыток, однако.

– Ты, Василь Прокопьич, дурачка-то не изображай, – ответил лейтенант. – Неужели не знаешь, что Бонапартий лазареты сюда не переправил?

Да, так оно и было. Французский император, в стремлении поскорее начать высадку и хоть ненадолго избавиться от давящей опеки генерал-майора Тучкова, приказал в первую очередь отправить линейные части и лишь потом все тыловые службы, включая лекарей и интендантов. Командир Красной гвардии указал Наполеону на ошибку, но не стал настаивать на ее исправлении. Лишь добавил фразу под своей подписью, разрешающей принять императорский указ к исполнению: «Хозяин – барин, хочет – живет, а хочет – удавится».

– Понятно, – вздохнул урядник. – Стало быть, жалостливо стрелять будем.

– Это как?

– А наповал, чтоб не мучились.

Жак Лепаж улепетывал из-под ракетного обстрела чуть ли не последним – на его скорости сказывались собранные трофеи и тяжеленное ружье. Бросить и то и другое ну никак невозможно! Военная добыча является залогом безбедной жизни в будущем, а в случае потери оружия вопрос о жизни вообще теряет всякий смысл. То есть могут и не расстрелять, но закатают туда, откуда кошмар Восточного похода покажется волшебной сказкой и райским наслаждением. Давно ходят слухи об ужасных местах под названием Kolyma и Alaska, где золото валяется под ногами вперемешку с обглоданными черепами незадачливых его добытчиков. И на тех черепах следы от зубов вовсе не диких зверей…

Близкий взрыв заставил испуганно вздрогнуть, но придал сил и поспособствовал открытию второго дыхания. Жак огромными скачками несся к спасительным холмам, где русские союзники защитят и не дадут в обиду. Эта мысль пришла неожиданно, но именно она стала маяком в безумном тумане смешавшегося от страха сознания. Они спасут… они отбросят англичан… они покажут всем мать какого-то Кузьмы… И тем сильнее оказалось разочарование Лепажа, когда он увидел вспышки выстрелов и выбитые пулями земляные фонтанчики, четко обозначившие границу, за которую переходить не рекомендовалось. Как же так? Ведь это нечестно!

Бегущие французы остановились, будто налетели на невидимую стену, и начали бросать ружья. Может быть, в безоружных стрелять не будут?

Голос, усиленный жестяным рупором, ударил в лицо:

– Вашему императору нужна победа, господа! И если для ее достижения потребуется пожертвовать жизнями трусов, то он пойдет на это! Победа или смерть, третьего не дано!

У Лепажа противно заныло под ложечкой. Да, Маленький капрал имеет право распоряжаться жизнями своих солдат, но раньше он никогда не посылал людей в безнадежные атаки. Всегда оставался шанс выжить. Как же время меняет человека… и, как всегда, в худшую сторону.

– У вас есть одна минута на раздумье, а потом будет открыт огонь на поражение!

Лейтенант Самохин отбросил ненужный более рупор и подмигнул казачьему уряднику:

– Жалостливо, стало быть, стрелял, Василь Прокопьич?

Тот пожал плечами:

– А сам куда стрелял, вашбродь? Вот то-то и оно!

Документ 6

Из речи премьер-министра Великобритании сэра Персиваля Спенсера в Парламенте:

«Нам не надо имитировать азиатские методы Санкт-Петербурга, поскольку наши люди и наше правительство лучше, чем у них, и это дает нам огромное преимущество. Однако события показали, что нам нужно работать больше, а потреблять гораздо меньше, чем было до сих пор, чтобы окончательно решить войну в нашу пользу. Все понимают, что если мы проиграем, то все будет уничтожено. Правительство намерено принять самые радикальные меры. Широкие народные массы вовсе не недовольны тем, что цены на большинство продуктов питания увеличены вшестеро. Если они чем-то и недовольны, так это тем, что меры недостаточно жесткие.

Спросите любого в Соединенном Королевстве, и он вам скажет: все радикальное – это всего лишь достаточно радикальное, и все самое тотальное – это всего лишь достаточно тотальное для того, чтобы одержать победу. Тотальная война стала делом всего британского народа. Никто не имеет права игнорировать выдвигаемые войной требования.

Я надеюсь, что мой призыв к тотальной войне будет встречен с пониманием. Поэтому я и могу вас заверить, что меры, на которые идет Его Высочество принц-регент, находятся в полном согласии с желаниями жителей Соединенного Королевства.

Народ готов нести любую ношу, вплоть до самой тяжелой, идти на любые жертвы, если только это ведет к великой цели – победе. Это, естественно, означает, что ноша должна распределяться поровну. Мы не можем мириться с той ситуацией, при которой бремя войны несет самая обеспеченная часть населения, а бессовестные бродяги и бездельники уклоняются от поступления в армию. Те меры, которые мы приняли, и те меры, которые нам еще предстоит принять, будут наполнены духом справедливости. Мы не будем обращать внимание на состояние или положение в обществе. Богатые и бедные, люди из высших и низших слоев общества должны распределить ношу поровну. Все должны выполнять свой долг в эту трудную минуту, хотят они этого или нет.

И мы знаем, что народ это полностью одобряет. Уж лучше сделать слишком много, чем слишком мало, лишь бы это привело к победе. Еще ни одна война в истории не была проиграна из-за слишком большого количества солдат или оружия. Зато многие войны были проиграны из-за того, что имело место противоположное. Настало время заставить лодырей работать. Их нужно вывести из состояния покоя и комфорта. Мы больше не можем ждать, пока они поумнеют.

Тогда уже может быть слишком поздно. Сигнал тревоги должен прозвучать для всего народа. За оружие должны взяться сотни тысяч рук по всей Великобритании. Те меры, которые мы приняли, и те меры, которые мы примем сейчас и о которых я буду говорить в этой же речи, являются критическими для всей нашей жизни. Отдельному человеку, возможно, придется пойти на большие жертвы, но они ничто по сравнению с теми жертвами, на которые ему придется пойти, если его отказ приведет нас к страшной катастрофе.

Лучше действовать своевременно, чем ждать, пока болезнь пустит корни. И не нужно жаловаться на врача и подавать на него в суд из-за телесного повреждения. Ведь он режет не для того, чтобы убить пациента, а для того, чтобы спасти его жизнь. Позвольте еще раз подчеркнуть, что чем больше жертвы, на которые должен пойти британский народ, тем больше необходимость справедливо их поделить. Именно этого хочет народ. Никто не против того, чтобы возложить на себя даже самое тяжелое бремя войны. Однако британский народ возмущается, когда кто-то пытается уклониться от своего бремени. Долг нашего правительства – препятствовать таким попыткам, и при необходимости – при помощи драконовских наказаний.

Мягкость здесь совершенно неуместна. Со временем она только приведет к смятению чувств, что будет представлять страшную опасность для боевого духа нашего общества. Поэтому мы вынуждены принять ряд мер, которые сами по себе не являются существенными для дела победы, но которые представляются необходимыми для поддержания морального духа».

Глава 7

Солдат любой армии всегда должен быть привычен к трудностям и неудобствам войны, но никогда не верьте тому, кто станет вас убеждать, что настоящий солдат когда-нибудь откажется от удобств и комфорта. Хотя бы минимального комфорта, как раз такого, какой может обеспечить маленький английский городок, в данную минуту занимаемый французскими войсками.

Черт побери, до чего же приятно ощущать себя победителем! Такого чувства французы не испытывали давно, с тех самых пор, как несчастливая судьба потащила их императора в бескрайние русские леса. Правда, тех, кто в полной мере ощутил негостеприимный характер царя Павла Петровича, осталось совсем немного, но восторг и воодушевление ветеранов передались даже не нюхавшим пороху новобранцам.

Праздник! Житель Франции в достаточной мере легкомыслен, чтобы устроить веселье по самому пустячному поводу, а тут вдруг образовался такой великолепный случай – занятие крупного по европейским меркам города. Три с половиной тысячи жителей!

И взлетали в воздух шапки, и слышались крики:

– Императору слава! Франции слава! Героям слава!

Возмущенные вопли выкидываемых из домов местных жителей совсем не различимы на этом фоне. И потом, кто в столь серьезный момент будет учитывать мнение каких-то там англичан? Живы остались – так пусть благодарят за это русских офицеров, пообещавших вздернуть любого замеченного в притеснении мирного населения. Но подготовка квартир к постою вроде как не считается притеснением?

Жак Лепаж в глубине души чувствовал какую-то неправильность происходящего, поэтому старался исполнять порученное дело вежливо, используя невеликий запас знакомых английских слов. Только вчера произведенный в сержанты прямо из рядовых, он получил редкое в нынешние времена право на ношение сабли и вовсю ее использовал, вразумляя ударами ножен увлекающихся подчиненных.

– Улыбайтесь, ублюдки! Мы воюем с армией, а не с народом!

После атаки силами батальона на Нортумберлендский полк, последующего за ней стремительного бегства и вынужденного удара по позициям британских ракетных батарей в голове у француза что-то сдвинулось. Да так сдвинулось, что и сам не мог пока определить, в лучшую или худшую сторону произошли эти изменения. Появилось непонятное желание доказать этим чертовым русским союзникам, что солдаты Великой Франции тоже умеют побеждать, сражаться и умирать с честью. Ведь что есть жизнь? Она всего лишь дорога в будущее, и даже последний подонок может завершить ее красиво. Всего-то нужно – умереть с пользой для империи и императора. Единственный вопрос: для какой их двух империй и для какого из двух императоров?

– Пошевеливайся, каналья!

В понимании Лепажа это слово вовсе не являлось ругательством. Выселяемый из дома англиканский священник достоин более крепких эпитетов, но внутреннее чувство заставляло сдерживаться: стыдно завидовать человеку, освобождающему квартиру под Ставку самого Наполеона. Нехорошо это…

– Ты долго еще будешь возиться, сержант? – Недовольный голос императорского адъютанта подстегнул рвение Жака. – Его Величество будет здесь через пять минут.

Разумеется, Наполеон так быстро не приехал, император появился только через три часа. Злой и взъерошенный, он напоминал кота, вместо ожидаемой миски со сливками получившего веником промеж ушей. Что же так опечалило императора всех французов? Неужели сопровождающий его русский генерал-майор Тучков принес недобрые известия?

Это так и осталось тайной для широкой публики, но впоследствии в своих мемуарах капитан Воробьицкий с подробностями описал произошедший неприятный разговор и воспоследовавшие за ним события.

– Это чудовищно, господин генерал! – почти кричал Бонапарт, мечущийся по комнате, отведенной под императорский кабинет. – Это неслыханно!

– Что именно, Ваше Величество? – Не далее как сегодня утром Тучков получил почту из Санкт-Петербурга и потому был невозмутим и спокоен. – Не изволите ли пояснить свою мысль?

По лицу французского императора пробежала судорога:

– Вы приказали расстреливать моих солдат! – Укоризна в голосе Наполеона смогла бы заставить раскаяться самого закоренелого грешника. – Им стреляли в спину!

– Вас неправильно информировали, Ваше Величество. А вот было ли искажение действительности случайным или злонамеренным, мы обязательно выясним. И сделаем соответствующие выводы, разумеется.

– Хотите сказать, что по моим солдатам никто не стрелял?

– Это почему же? Конечно, стреляли. Но не в спину, как утверждают некоторые недобросовестные источники, а в лицо.

– Есть разница?

– Разумеется! Удирающим от англичан трусам в спину может попасть исключительно английская пуля, и никакая другая. Или вы находите что-то дурное в пресечении паники и принуждении войск к победе?

Да, Наполеон находил дурное, но вслух только выкрикнул:

– В том же Бобруйском полку уцелела едва ли четверть!

Тучков пожал плечами:

– Британцы отчаянно сопротивлялись. Они вообще хорошие вояки, Ваше Величество. Тем выше слава и ценнее победа.

– Гвардия… моя гвардия… это она гибла на английских штыках…

– Сочувствую, Ваше Величество, и скорблю вместе с вами. Гвардия, которая бежит с поля боя и которую приходится возвращать в битву силой, является позором для любого государства. Да, я искренне сочувствую.

Император побледнел от почти ничем не прикрытой насмешки и опять промолчал. Говорить пока не о чем – Франция раздавлена и унижена, и видимость равенства в вынужденном союзе давно никого не обманывает. Даже англичане в своих газетах пишут о русском нашествии и почти не упоминают французские войска. Все понимают, кто на самом деле дергает за ниточки, привязанные к кукле, именуемой императором Наполеоном Бонапартом. И в тех же газетах делают столь прозрачные намеки…

– Я сам поведу армию в бой, месье генерал-майор! Хотя бы гвардию!

– Исключено, Ваше Величество. Государь Павел Петрович не представляет будущего Французской империи без лучшего в ее истории правителя, и любая угроза вашей жизни ставит под сомнение само существование Франции как государства. Империя – это вы, Ваше Величество!

– Тем не менее я настаиваю! – Император вышел из себя настолько, что ударил кулаком по столу. – Это моя армия!

– Никто не спорит, – кивнул Тучков, отодвигая подальше чернильницу. – Да вы присядьте, Ваше Величество, и постарайтесь посмотреть на проблему с другой стороны.

– У меня нет проблем, господин генерал-майор! – Наполеон дрожащей от гнева и возмущения рукой налил вина из стеклянного графина и выпил. – Да, никаких! Кроме вас!

Командир красногвардейской дивизии с досадой поморщился. Истерика Бонапарта не только противоречила полученным инструкциям, но и вредила далеко идущим планам Александра Христофоровича Бенкендорфа. И если бы его одного! Сам Тучков прекрасно понимал, что французский император по сути своей является символом и знаменем армии, и без него та превратится в неорганизованную массу, способную лишь на пошлые грабежи. Да и то ровно до тех пор, пока опомнившиеся англичане не наведут порядок.

– Ваше Величество, я непременно доложу в Санкт-Петербург о ваших пожеланиях, и ответ придет никак не позже двух недель. Нужно только подождать, и все образуется.

– Да идите вы к черту со своим Петербургом, господин генерал-майор! – Император со злостью швырнул пустой стакан на пол и ушел сам, на прощание громко хлопнув дверью.

– Не начудил бы чего проклятый корсиканец, – заметил капитан Воробьицкий.

– Пустое, – отмахнулся Тучков. – Сейчас любое его действие играет нам на руку.

Жак Лепаж с удобствами расположился на кухне, отданной под караульное помещение. Казаки и калмыки лейб-конвоя еще не прибыли, и он никому не собирался уступать занятые позиции. Во-первых, здесь огромная плита, дающая совсем нелишнее в дурном английском климате тепло, а во-вторых, именно тут будут готовить обед самому императору, и наверняка охраняющему Его Величество взводу что-нибудь перепадет. А командиру – в особенности.

Не верите, будто новоиспеченный сержант может занимать офицерскую должность? Это вы зря, господа хорошие! Сам лейтенант Самохин час назад объявил о повышении, а месье капитан Воробьицкий завизировал приказ. Можно было, конечно, обойтись и без бюрократии, но так солиднее – теперь ни единая сволочь не вздумает усомниться. Бумага с двуглавым русским орлом очень дисциплинирует!

– Сержант?

От звуков знакомого голоса пробежали по спине крупные мурашки, и как-то сами собой исчезли из головы глупые мечты о собственном домике где-нибудь в богатой и загадочной России.

– Сержант Жак Лепаж, Ваше Императорское Величество!

– Помню тебя. – Во взгляде императора вспыхнула искорка интереса. – Ты был со мной под Бобруйском, не так ли?

– А еще у Маренго, под Веной, Прагой и в Каире.

– Похвально. – Наполеон посмотрел на подскочившего Жака снизу вверх. – Будешь сопровождать меня на рекогносцировке, сержант.

– Но я в карауле, Ваше Величество.

– Замечательно, и в чем же цель караула?

– Охранять вас, Ваше Величество.

– Так что же мешает делать это во время небольшой прогулки? Приказам не противоречит, я так понимаю.

– Да, но месье лейтенант Самохин…

– Ты ставишь какого-то лейтенанта выше своего императора, сержант?

– Никак нет, Ваше Императорское Величество, но если мы дождемся прибытия конвоя, то поездка станет намного безопаснее.

– Идиот! – раздраженно бросил Наполеон. – Немедленно собирайся, иначе те же самые конвойные казаки повесят тебя по моей просьбе… то есть по моему приказу. Черт побери, как же измельчала гвардия! Нет уже настоящих «старых ворчунов».

Лепажу вдруг стало стыдно и обидно одновременно. Ведь и в самом деле, о каком лейтенанте Самохине может идти речь, если приказывает сам император Франции?

– Ну что, сержант? – с пониманием и участием, будто сумел прочитать мысли, произнес Наполеон. – Ты видишь впереди свой Аркольский мост?

– Так точно, Ваше Величество!

– Называй меня попросту – сир.

– Да, сир!

– А теперь принеси мне плащ и седлай коней.

– Где их взять, сир?

– Где угодно, сержант! Но сделай это незаметно – пусть результаты нашей рекогносцировки станут сюрпризом для русских друзей.

И скоро душа Жака ликовала и пела. Любой француз с радостью отдал бы половину жизни за внимание Великого Императора, но повезло только ему одному. Целый час в обществе самого Наполеона! Кому расскажи, не поверят. И тем не менее это так. Кони идут неторопливым шагом, и неспешная беседа заставляет забыть о времени:

– Так что же представляют из себя эти английские ракеты, сержант? Насколько серьезным оружием они являются?

Лепаж поспешил успокоить императора:

– Сущая нелепица, а не ракеты, сир. Отличаются от используемых русскими союзниками точно так же, как обезьяна отличается от человека. Вроде похожи, а на самом деле не то. Поначалу страшно было – летят, визжат, взрываются! Но летят недалеко и совсем не туда, куда нужно, а взрываются еще хуже.

Наполеон кивнул и надолго замолчал, рассуждая сам с собой о способности англичан быстро учиться. Если так дальше пойдет, если Британия продержится хотя бы год, то русских союзников может ждать неприятный сюрприз. Нет сомнений в результате этой войны, но ее итоги станут губительны для обоих участников. Значит, что? Значит, все преимущества получит третья сторона. Всего-то и нужно сделать – вывести из войны французскую армию.

– Вот только лорду Персивалю опасно верить…

– Да, сир! – откликнулся Лепаж. – Это вы о чем?

– О политике, сержант, исключительно о политике! – Император достал из кармана сюртука крохотный двуствольный пистолет и выстрелил Жаку в голову. – И она, как известно, требует жертв.

Известие о бегстве Бонапарта генерал-майор Тучков встретил со странным спокойствием. Улыбнулся капитану Воробьицкому, принесшему неприятные известия, и предложил:

– А ведь за это стоит выпить! Не открыть ли нам цимлянского, Павел Сергеевич?

Адъютант Наполеона посмотрел на генерала как на сумасшедшего:

– Сегодня праздник, Александр Андреевич?

– Разумеется! – Тучков улыбнулся, увидев сомнение в своем душевном здоровье, и поспешил пояснить: – Разве начало операции по освобождению Его Величества императора Франции из английского плена нельзя считать праздником? Павел Сергеевич, я вас не узнаю.

Воробьицкий принял наполненный дежурным сержантом бокал. Его уже не интересовал восхитительный вкус воспетого в стихах и прозе вина – капитан мыслями полностью ушел в работу. Требовалось немедленно разъяснить французам всю низость и коварство планов противника и воззвать к патриотическим чувствам подданных Наполеона. Стоит также обратить особое внимание на недопущение панических настроений и жестко пресекать любого вида пораженческие слухи.

Перестраховка, конечно… Высочайший воинский дух французской армии поддерживается на должном уровне заградительными отрядами, а никак не пламенными речами или манифестами. И сообщение о пленении императора англичанами станет лишь дополнительным мотивом. Одним из мотивов, причем не самым главным.

– Вы позволите, Александр Андреевич? – Вошедший без стука и приглашения майор Толстой протянул командиру дивизии пакет. – Донесение от капитана Нечихаева.

– Уже майора.

– Вот как? Надо будет при случае поздравить с чином.

– А вот эта возможность, Федор Иванович, вам представится в самое ближайшее время.

– Одному?

– Вместе с батальоном, разумеется.

Нечихаев о будущей встрече не подозревал и, честно говоря, даже не задумывался о возвращении в расположение основных сил. Всю прошедшую неделю вообще было не до посторонних мыслей, слишком жаркая она выдалась. Не в смысле климата, а по случившимся событиям. Так вышло, что из дома маркиза де Бонжеленя им пришлось уходить в ту же ночь, не дожидаясь появления людей любезного герцога Роберта. Те попросту не успели – рекрутерская команда оказалась быстрее. Вот им и не повезло.

Арматор не горел желанием быть мобилизованным под знамена Его Величества Георга III и на требование проследовать под конвоем к месту сбора новобранцев ответил ударом шпаги. И дальше все закрутилось стремительной каруселью: случайный выстрел умирающего английского солдата привлек внимание таких же точно команд, и буквально через полчаса тихая лондонская улица стала местом грандиозного сражения. Ночь вообще не самое лучшее время суток для ведения боя, и для любой армии, кроме русской, подобное столкновение становится фатальным. А тогда именно англичанам пришлось тяжко – уходившие по крышам гусары долго еще с нескрываемым удовольствием прислушивались к грохоту «дружественного огня» и заключали пари о потерях противоборствующих сторон. Впрочем, как утренние, так и вечерние газеты промолчали не только о результатах перестрелки, но и о самом факте ее наличия.

За неделю пришлось сменить четыре квартиры – в трех хозяева оказались столь подозрительными, что совсем было собрались сообщить властям о постояльцах, а из последней опять уносили ноги, прорываясь с боем. Чертовы рекрутерские команды явно задались целью поставить под ружье все мужское население Лондона и не оставили без внимания самые мерзкие трущобы, куда приличным людям и заглядывать не стоит. Или солдат Его Величества нельзя отнести к приличным людям?

– Может быть, избавимся от бумаг, месье? – Маркиз де Бонжелень уже не в первый раз за сегодняшнюю ночь предлагал уничтожить мешок с документами, весившими не менее полутора пудов. – После войны я оформлю новые, в сто раз лучше настоящих.

Мишка промолчал. Он устал объяснять французу, что голова самого арматора стоит гораздо меньше любого листочка из его тяжелого мешка. Расписки, купчие, векселя… В свое время Федор Иванович Толстой получил от императора Павла Петровича список земельных участков, предприятий и людей, подлежащих покупке всеми правдами и неправдами. Их принадлежность Российской империи может и не афишироваться, но в любом случае не должна вызывать сомнений у любого разумного человека. И сколько в том мешке полезного, начиная от закладных на верфи Портсмута и заканчивая аналогичными документами на половину Оркнейских островов с гаванью Скапа-Флоу.

– Мужайтесь, маркиз, мы почти пришли, – подбодрил Мишка. – Половина мили осталась, не больше.

– А что там?

– Скоро увидите.

Это убежище Нечихаеву рекомендовал все тот же Федор Иванович Толстой, по долгу службы изучивший Лондон вдоль и поперек, но он же посоветовал использовать его в самом крайнем случае, если вообще станет туго. Но вроде бы ситуация так и сложилась? Пожалуй…

И действительно, через несколько минут быстрого шага из темноты вынырнули массивные, окованные железными полосами ворота. Вынырнули не сами по себе – и справа и слева от них уходил в ночь высокий кирпичный забор, утыканный сверху заостренными штырями. Подробности удалось рассмотреть после того, как на требовательный стук приоткрылась крохотная калитка, и появился закутанный в плащ человек с фонарем. Очень немногословный человек.

– Кто?

– Здесь продается мебельный гарнитур мастера Гамбса и гобелен «Пастушка»? – вопросом на вопрос ответил Нечихаев.

Цесаревич Николай Павлович сжимал в кармане рубчатое яблоко гранаты и с интересом ожидал реакции на нелепую фразу командира. И она не замедлила последовать:

– Добро пожаловать, джентльмены!

Стражник, а кем еще мог быть человек с выпирающими под плащом рукоятями пистолетов, скрылся в калитке, чтобы тут же распахнуть створку ворот. Маркиз, стремящийся как можно скорее избавиться от надоевшей ноши, первым шагнул внутрь. Обернулся, удивленный открывшимся в свете выглянувшей луны зрелищем:

– Мы куда пришли, месье Нечихаев?

– Это казармы Тринадцатого Ярмутского стрелкового полка.

– Но позвольте! – опешил арматор, хорошо разбирающийся в структуре английской армии. – Такого полка в природе не существует!

– Ну как это не существует? Вот он, посмотрите!

Мысли об оставлении преступного промысла рано или поздно приходят в голову любому разбойнику, и немало джентльменов удачи закончили свои дни почтенными и уважаемыми членами общества. Да, некоторым не повезло сплясать свою последнюю джигу с конопляной вдовушкой, но при наличии определенной удачливости заработанные на большой дороге деньги вполне обеспечивают безбедную старость и уход в мир иной в собственной постели. Это естественное желание почти любого человека.

Полковник Эшли Бредфорд относил себя к исключениям. Ему нравился сам процесс лиходейства, а не его результаты, и порой налет на жалкую ферму приносил больше удовольствия, чем скучная вылазка в порт с захватом складов колониальных товаров. Для командира фальшивого полка в третьем поколении деньги играли меньшую роль, чем возможность пощекотать нервы и хоть немного развеять традиционный английский сплин. Поэтому сэр Эшли с превеликой охотой откликнулся на предложение Федора Ивановича Толстого о совместных действиях, прозвучавшее несколько лет назад. Русский офицер высказывал столь интересные и увлекательные идеи, что вся прошлая жизнь стала казаться скучной, пресной и бездарно растраченной на мелочи.

А вообще полк был создан дедом нынешнего командира и поначалу специализировался на обучении, муштровке и последующей продаже солдат в армию Его Величества. Разумеется, данная воинская часть ни в каких списках не значилась, но тем не менее все были уверены в обратном. Покойный Джордж Бредфорд долго и успешно производил впечатление на высоких чинов из не менее высоких штабов, не забывая делиться прибылями, и передал сыну вполне преуспевающее предприятие.

Отец сэра Эшли пошел дальше – полк начал заниматься вымогательствами, похищениями с целью выкупа, принимал платное участие в спорах о наследстве, отметился в парочке колониальных войн… Скучно, в общем-то, жили.

А Бредфорд-младший получил предложение, от которого не смог отказаться. Ну кто же в здравом уме откажется от короны Англии?

Документ 7

Из речи премьер-министра Великобритании сэра Персиваля Спенсера в Парламенте:

«Оптика войны, то есть то, как вещи выглядят снаружи, имеет огромную значимость в длящейся не первый год необъявленной войне. В свете сверхчеловеческих жертв, на которые армия идет каждый день, будет естественно ожидать, что никто, находящийся вне службы, не станет отстаивать право игнорировать войну и ее требования. И это требует не только армия, но и подавляющая часть населения Соединенного Королевства.

Усердные подданные Его Величества вправе ожидать, что если они работают по шестнадцать, семнадцать, восемнадцать часов в день, то лодырь не будет стоять рядом с ними и считать их глупцами. Народ должен оставаться чистым и нетронутым во всей своей полноте. Ничто не должно нарушать эту картину. Отсюда возникает ряд мер, учитывающих оптику войны.

Так, например, мы распорядились закрыть все пабы и дешевые таверны. Я просто представить себе не могу, чтобы у людей, выполняющих свой долг перед общей победой, еще оставались силы и деньги на то, чтобы сидеть в местах такого рода. Отсюда я могу сделать только один вывод – что они относятся к своим обязанностям несерьезно. Мы закрыли эти заведения из-за того, что они стали для нас оскорбительными, и из-за того, что они нарушают картину войны. Мы ничего не имеем против развлечений как таковых. После войны мы с радостью станем придерживаться правила: «Живи и дай жить другим». Однако во время войны лозунг должен быть таков: «Сражайся и дай сражаться другим»!

Мы закрыли также дорогие ресторации и клубы, которые требуют ресурсов, далеко выходящих за разумные пределы. Вполне возможно, что кто-то считает, что во время войны самым важным является его желудок. Однако мы не можем принимать во внимание таких людей. На войне все, начиная с простого солдата и заканчивая фельдмаршалом, должны ограничить себя в еде. Я не думаю, что это слишком сложно и слишком трудно, особенно если оно соответствует самым основным законам общественного мышления. Когда закончится война, мы снова сможем стать гурманами. Сейчас же у нас есть дело и поважнее заботы о собственном желудке.

Бесчисленные дорогие салоны и лавки также закрыты. Нередко они попросту оскорбляли покупателя самим фактом своего существования. Там, как правило, и покупать-то было нечего, кроме разнообразных безделушек и прочих излишеств. Какая польза от лавок, в которых больше нечего покупать и которые лишь мешают своим работникам поступить на службу в армию? Это неоправданно – говорить, что открытый вид этих лавок производит благоприятное впечатление на народ. Народ впечатлит только победа!

Каждый захочет стать нашим другом, если мы выиграем войну. Если же мы ее проиграем, наших друзей можно будет пересчитать по пальцам одной руки. Мы положим конец этим иллюзиям. Мы хотим использовать этих, стоящих за пустыми прилавками, людей для защиты Соединенного Королевства с оружием в руках. Этот процесс уже идет полным ходом, и скоро он будет завершен. Разумеется, он повлияет на всю нашу жизнь. Мы следуем плану. Мы никого не хотим несправедливо обвинить или подставить их под жалобы и обвинения. Мы всего лишь делаем то, что необходимо. Но мы делаем это быстро и основательно.

Мы скорее походим несколько лет в изношенной одежде, нежели допустим, чтобы наш народ носил лохмотья столетиями. Какая польза сегодня от модных салонов? Они только отвлекают человеческие ресурсы от службы и войны. Какая польза от белошвеек и портных? В мирное время они замечательны, но во время войны они являются пустой тратой времени. Когда наши солдаты будут возвращаться с победой, наши женщины и девушки смогут поприветствовать их и без пышных нарядов!»

Глава 8

Не так уж много времени прошло с тех пор, как Нечихаев сам обучался стрелковому мастерству. Англичане называют это снайпингом, но они в корне не правы – все же есть разница между стрельбой дробью по мелкой болотной дичи и настоящим искусством. На охоте проще. Там главное вовремя услышать хорканье приближающегося под выстрел вальдшнепа и потом разглядеть его на фоне вечернего неба. И некуда бедной птичке деваться.

А в стрельбе на дальние расстояния иначе. Тут приходится учитывать множество нюансов, начиная от ветра и заканчивая анатомическими особенностями цели и состоянием современной английской медицины.

– Ну зачем же целиться в голову, Николя?

– Я попаду, – с упрямством произнес цесаревич, но потом все же с неохотой поправился: – Хотя бы с третьего патрона, но попаду.

– А у тебя будет время на эти выстрелы? – Нечихаев опустил подзорную трубу, в которую разглядывал окна увитого вездесущим плющом особняка.

– Почему бы нет? Сэр Роберт, как я понимаю, за половину минуты убежать никуда не успеет. Даже не сообразит.

– Это сегодня и именно эта цель, – возразил Мишка. – А на будущее запомни: хороший стрелок должен делать только один выстрел с позиции, а потом сразу же ее менять. По возможности, конечно. Иначе он покойник.

– Зачем сразу покойник? Даже если англичане подтянут артиллерию, что больше похоже на сказку, то все равно не попадут на таком расстоянии.

– Угу, не попадут. Но наука и техника не стоят на месте, и кто знает, что за сюрприз преподнесут британцы завтра. Ракеты, между прочим, они уже начали делать.

– Дерьмо, а не ракеты, – хмыкнул Николай Павлович.

– Что за выражения, Ваше Императорское Высочество? – Нечихаев удивленно взглянул на цесаревича. – И какая же свинья им тебя научила?

– Та же самая, что и Дарью Касьяновну.

Мишка промолчал. Так уж получилось, что за службой он совсем упустил из виду воспитание младшей сестры. Дашка жила на два дома, все же предпочитая общество императрицы Марии Федоровны и великих княжон в ущерб вниманию приемного отца, и выросла очаровательным, но весьма своенравным ребенком. Скорее всего, именно она и стала причиной побега Николая Павловича в действующую армию. Так ведь в этом оба никогда не признаются!

– И все равно целься в туловище.

– Да понял я, понял… С пулей в кишках заодно и помучается подольше.

– Твою же ж мать…

– Шучу, Михаил Касьянович, конечно же, шучу!

Его светлость сэр Роберт Кавендиш, шестой герцог Девонширский, с самого утра пребывал в прекрасном расположении духа, и никакая война не могла поколебать или испортить это настроение. Даже наоборот, приятные воспоминания и определенная благодарность к той самой войне. Именно она способствовала тому, что отпрыск боковой ветви славного рода Кавендишей стал единственным претендентом на титул и внушительное наследство. Родственники гибли в морских сражениях, умирали от болезней в русском плену, получали пулю в спину от испанских герильясов, тонули при кораблекрушениях, травились несвежими устрицами, тем самым значительно сокращая очередь претендентов на главный приз. Да, пришлось немало потратиться на организацию некоторых несчастных случаев, но это того стоило.

А что до войны… Сэр Роберт являлся человеком широких взглядов и справедливо считал, что деньги послужат пропуском в любое общество любой страны мира. И желательно как можно дальше от Соединенного Королевства. Пусть глупцы в Парламенте млеют от ложного осознания собственной значимости и внимают безумным речам первого министра – они вольны поступать так, как подсказывает воспаленная мозговая железа. Слова о тотальной войне и защите Великобритании так же пусты, как произносящая их голова. К черту! И Его Величество с Его Высочеством пусть провалятся в преисподнюю!

Герцог вовсе не собирался умирать за родную Британию с оружием в руках, как к тому призывает сэр Персиваль Спенсер. Война должна приносить прибыль, и долг каждого порядочного джентльмена заключается в приумножении богатств страны, не забывая при том о собственной персоне. Стрелять же во врага должны не партикулярные лица, а армия, и никак иначе. Вот и пусть стреляют, давая приличным людям время, чтобы успеть покинуть ставшую слишком опасной старую добрую Англию. И да хранит ее Господь.

Гораздо полезнее для здоровья, состояния и нервов пережить смуту за границей. Русские все равно одержат победу, благо несколько столетий непрерывных войн служат тому примером, и всегда можно сказать, что сэр Роберт настолько явно сочувствовал императору Павлу Петровичу, что подвергся гонениям и вынужденно уехал из страны. Вовремя предать – это и не предать вовсе, а проявить разумную предусмотрительность. И вообще в истории немало таких примеров.

– Экипаж подан, милорд! – Дворецкий осмелился потревожить размышления сэра Роберта, чем заслужил благодарную улыбку. Ведь джентльмен может быть благодарен даже слуге, не так ли? – Разрешите сопровождать вас, милорд?

– Разумеется, Джеймс.

Неизвестно по какой причине, но почти любого дворецкого в мало-мальски приличном английском доме непременно зовут Джеймсом или Джереми. Этот не стал исключением.

– Тогда я гружу дорожный сундук?

– Нет, вот его трогать не стоит.

– Но он же тяжелый, милорд!

Желание старого слуги быть полезным господину приятно грело, но вряд ли стоит доверять ему столь ценный груз. А насчет тяжести… Так пятьдесят тысяч гиней звонкой монетой и должны немало весить. Жалко только, что не удалось вытащить из казначейства больше – никто не поверил в столь высокую стоимость услуг обычного арматора, пусть даже целого французского маркиза. Пришлось прихватить взамен кое-какие бумаги… Их, разумеется, хватятся, но к тому времени сэр Роберт планировал быть далеко отсюда, в местах с более подходящим климатом. Ведь, согласитесь, лондонские туманы стали слишком опасны для здоровья, не так ли?

И от компании старого Джеймса отказываться не стоит. В нынешние непростые дни очень тяжело найти надежного слугу. Даже с рекомендательными письмами приходят такие проходимцы, что постояльцы Ньюгетской тюрьмы по сравнению с ними кажутся благонравными воспитанниками пансионата благородных девиц. А еще можно взять с собой двух стрелков 13-го Ярмутского полка, любезно проданных полковником Бредфордом всего за сто пятьдесят фунтов. Недорого, если учитывать постоянно растущие цены. Вот они и понесут заветный сундук.

Сэр Роберт в последний раз осмотрел себя в зеркале и досадливо поморщился – из соображений сохранения тайны приходится оставлять дома почти весь гардероб, включая замечательную коллекцию шелковых шейных платков. Не то чтобы это сильно огорчало, но отсутствие привычных мелочей доставит определенные неудобства в долгом путешествии. Интересно, в Вест-Индии найдутся приличные портные?

– Ладно, переживем, – подбодрил себя герцог Кавендиш и решительно направился к дверям. – Поехали, Джеймс!

– Видишь его?

– Так точно, Михаил Касьянович.

– Тогда работай.

Цесаревич Николай Павлович перекрестился, хотя делать это лежа с винтовкой на изготовку оказалось несколько затруднительно, и постарался выровнять дыхание. Чуть потянул спусковой крючок, выбирая свободный ход, и вот уже весь мир пропал из поля зрения, остались только золотые пуговицы на синем сюртуке, нагло и озорно вспыхивающие на самом кончике мушки. В третью сверху целиться или в четвертую? Черт с ними, пусть будет вторая…

– Получи, фашист, гранату! – Николай никогда не понимал полностью смысла однажды услышанной от отца фразы, но очень уж она нравилась емкостью, краткостью и эмоциональностью. Точнее, понимал, но вот почему император ненавидит заготовщиков фашин, так и не разобрался. И почему гранату, если это пуля?

Выстрел! Герцог с каким-то недоумением на лице посмотрел на расплывающееся темное пятно на груди и медленно повалился в цветущий розовый куст. Нечихаев тут же уложил застывшего столбом дворецкого, а сквозь решетку забора открыли огонь князь Иоселиани с графом Замойским. Причем целили по окнам особняка, чтобы отогнать провожающую хозяина прислугу – лишние свидетели не нужны, но убивать без пользы для дела гусары не приучены.

Солдаты Ярмутского полка тут же забросили сундук сэра Роберта в распахнутую дверцу кареты, запрыгнули следом, и сидевший на козлах Шон Макгоуэн щелкнул кнутом:

– Смерть английским оккупантам!

Опешившему от такого развития событий привратнику ничего не оставалось, как распахнуть ворота. Тем более трудно сделать что-то иное, если неизвестно откуда взявшийся военный патруль целится сквозь решетку и требует того же самого. На улице экипаж сбросил скорость и за ближайшим поворотом уже не отличался от многих точно таких же – предусмотрительный сэр Роберт не хотел привлекать внимания к своему отъезду и собирался путешествовать в наемной карете.

– А теперь сматываемся отсюда, Николя, и как можно быстрее! – Нечихаев подобрал еще горячие гильзы. – Винтовку аккуратнее обмотай.

В Лондоне, как и в любом европейском городе, трубочист столь привычное и естественное явление, что вы можете пройти мимо и не обратить на него внимания. Более того, даже если и увидите, то через несколько минут и не вспомните о встрече. Правда, Мишка выбрал маскировку не только по этой причине – уж очень удобно оказалось переносить по улицам винтовки, замотанные в испачканные сажей тряпки и привязанные к лестнице. И, опять же, не вызовет никакого подозрения появление на любой крыше одетых в черное фигур. Привычный элемент пейзажа, вроде тележки молочника или лотка разносчика зелени. Тележку, кстати, использовали Иоселиани с Замойским, исчезнувшие с места событий сразу после отъезда экипажа.

Цесаревич хоть и торопился, но не удержался от искушения полюбоваться на четкие действия солдат полковника Бредфорда, оцепивших дом и часть улицы с похвальной быстротой и организованностью. Сам сэр Эшли появится чуть позже, когда самое ценное успеют увезти, и останется только авторитетом, званием и блеском наград задавить робкие попытки сыщиков уголовного суда нажиться на расследовании громкого преступления.

– А ведь хорошо работают канальи, Михаил Касьянович!

Мишка хмыкнул:

– Дилетанты. За половину прибыли должны землю носом рыть, бездельники… Пехота, мать их.

Видимо, полковник Бредфорд был не лучшего мнения о своих людях, так как поздним вечером рассыпался в комплиментах и выразил восхищение именно действиями русских гусар:

– Это невероятно, сэр Майкл! Вы попали в Кавендиша с шестисот ярдов! Расскажи кто другой, я бы ни за что не поверил!

Мишка скромно пожал плечами и не стал отнекиваться от незаслуженных почестей. С Николаем Павловичем ничего не случится, если малая толика славы пройдет стороной. Пусть проходит, зато так безопаснее для самого цесаревича.

– Это наша работа, сэр Эшли.

– И великолепно выполненная работа, позволю себе заметить. Давно у нас не случалось столь легкого и славного дела. – Восторгу Бредфорда не виделось предела. – И, самое главное, чертовски прибыльного. Когда произведем расчет?

– Можно прямо сейчас. Справедливо поделенные трофеи – залог крепкой дружбы и стимул к дальнейшему процветанию предприятия.

– Изрядно сказано, – уважительно кивнул полковник. – Сенека, Аристотель? А может, кто-то из немецких философов?

– Да, – согласился Нечихаев, – пожалуй, что и немец. Иоганн Михаэль фон Лупехвальд.

– Дворянин?

– Больше того – он князь.

– Нужно записать, а то забуду. – Сэр Эшли потянулся к лежавшему на секретере альбому, более подходящему помешанной на изящных искусствах девице, чем человеку разбойной профессии. – Люблю, знаете ли, на досуге перечитывать мысли великих людей. Коллекционирую. А этот ваш фон Лупехвальд точно из великих?

– Несомненно! И по женской части весьма не дурак, и выпить…

О военных талантах капитана Лопухина Мишка не распространялся. Придет время, и полковник сам все узнает. Если захочет. Интересно, где сейчас Ивана Михайловича черти носят?

Перо заскользило по бумаге, сберегая для потомков мудрость философской мысли, а Бредфорд, не отрывая взгляда от бессмертных строчек, предложил:

– Хересу, виски, бренди?

– Не нужно, – отказался Нечихаев. – Давайте сначала закончим наше дело, полковник.

Великий князь в распределении трофеев не участвовал. Николая Павловича не интересовал ни звон монет, ни скучный шелест бумаг – он писал письмо Дарье Касьяновне Нечихаевой, рассказывая о подвигах ее старшего брата и лишь скромно намекая на собственные. Дашка и сама догадается о них, она умная. Разве только стоит сгустить краски? Или все же лучше посоветоваться со старшими товарищами?

– Скажите, граф, а не будет преувеличением, если я напишу о смертельной опасности?

– Это банально, Николя, – откликнулся Замойский. – Ты только расстроишь девушку. Лучше расскажи, как английского генерала в плен взял.

– Но я не пленял генералов!

– Это несущественные подробности, которые не постигнуть женской логикой. Но если не хочешь приукрашивать действительность… Точно, сообщи, что дал клятву никогда не брать в плен английских генералов!

– Граф, но тогда Дарья Касьяновна подумает, будто я их сразу же убиваю, не оставляя шансов сдаться.

– Николя, – снисходительно улыбнулся Замойский, – пусть девушка думает что угодно! Главное – в письме не будет ни единого слова неправды.

– Логично, – согласился цесаревич и тут же поставил на письмо огромную кляксу. – Гусиными перьями невозможно писать, господа!

– Еще лет пять назад ими все пользовались, – заметил Иоселиани, играющий сам с собой в шахматы. – Тем более сам виноват, что не взял с собой нормальную ручку.

– Михаил Касьянович запретил.

– Тогда терпи и ставь кляксы. Про подрыв пороховых погребов писать будешь?

– Это неинтересно. Где там героизм и подвиг был? Пришли среди бела дня, оглушили часовых, заминировали… Даже не выстрелили ни разу. Мальчишки по чужим садам и то с большим риском лазают.

– Приходилось участвовать в таких набегах?

– Откуда?

Цесаревич покривил душой: пару лет назад, по приезде в Нижний Новгород, он не только принимал участие, но и был инициатором подобных вылазок. Вспомнить стыдно, как отстреливался из заряженного неспелым крыжовником пистолета от сторожей и как тайком от всех собственноручно штопал порванные собаками штаны. Настоящая битва получилась, с ранеными и пленными – младшего Белякова выкупали из неволи за пятьдесят копеек деньгами и два штофа водки натуральным продуктом.

Шлеп! Очередная огромная клякса переполнила чашу терпения, и смятый листок бумаги полетел на пол:

– Надоело! Вот приеду домой и сам все расскажу!

– Правильно, – одобрил граф Замойский и, встав со стула, подобрал бумажный комок. – Но вот это лучше сжечь.

Николай смутился и покраснел. Нечихаев с самого начала экспедиции не переставал твердить о соблюдении секретности, а тут такой афронт… Знающему человеку ничего не стоит сопоставить личность адресата письма с личностью его написавшего, и тогда на наследника российского престола откроют охоту. Наличие цесаревича в английских руках станет весомым доводом в любых переговорах. Конечно, не факт, что император Павел Петрович поддастся шантажу, ибо непреклонность Его Величества известна всему миру, но ситуация образуется не слишком приятная.

Замойский поднес бумажку к керосиновой лампе, явно завезенной сюда контрабандой, выкрутил фитиль и поджег злополучную улику. Потом даже упавший пепел смахнул на пол и растер ногой.

– Вот так-то лучше будет.

– Да понял я, Александр Степанович.

– И на будущее…

– Исправлюсь.

Историческая справка

Замойский, Александр Степанович – 1790 (Вильно) – 1873 (Москва). Граф, генерал-лейтенант, директор департамента криптографии Российской империи.

Генерал-губернатор Малой Азии с 1825 по 1840 г.

Награды:

– орден Св. Владимира с мечами – 1808 г.;

– орден Красного Знамени – 1808, 1812, 1832 гг.;

– орден Св. Георгия III ст. – 1809 г.;

– орден Св. Георгия II ст. – 1825 г.;

– орден Св. Георгия I ст. – 1840 г.;

– орден Красной Звезды – 1807, 1812, 1824 гг.

Медали: «За отвагу», «За взятие Царьграда», «За взятие Багдада».

Документ 8

Из речи премьер-министра Великобритании сэра Персиваля Спенсера в Парламенте:

«…Мы должны бросить все силы на достижение победы! Все без остатка! Оставляет не очень хорошее впечатление, когда оружейные мануфактуры закрываются ровно через шестнадцать часов после начала работы, минута в минуту, и простаивают без дела треть суток. Нужно работать до тех пор, пока не будет выполнена вся работа. Таково требование войны. Если Парламент работает изо всех своих сил, то и народ Соединенного Королевства должен брать с нас пример. Если работы недостаточно для обеспечения круглосуточного функционирования мануфактур, то их владельцы обязаны сокращать количество работающих и отправлять лишних людей в действующую армию.

Мы должны учиться у войны работать быстрее. У солдата в бою нет недель на размышление, на то, чтобы выстраивать свои мысли в линию или складывать их в пыльный архив. Он должен действовать немедленно, или же он лишится жизни. На мануфактурах люди не лишаются жизни, если работают медленно, зато подвергают опасности жизнь всего народа.

Каждый должен научиться принимать во внимание мораль войны и учитывать справедливые требования сражающегося и работающего народа, как бы странно и нелепо это ни звучало. Мы не из тех, кто портит удовольствие другим, но мы также не потерпим, чтобы кто-то препятствовал нашим усилиям. Так, например, недопустимо, что некоторые несознательные подданные Его Величества посещают театры, вместо того чтобы направить все усилия для достижения победы. Эти заведения до сих пор не закрыты по недосмотру, и уже сегодня ошибка будет исправлена. Праздное времяпровождение недопустимо, и этому нужно положить конец. Война – не время для развлечений.

Пока она не закончится, мы будем находить самое глубокое удовлетворение в работе и в битве. Тех, кто это не понимает сам, нужно научить это понимать, а если необходимо – заставить вооруженной рукой. Для этого могут понадобиться самые жесткие меры! К примеру, выглядит не очень красиво, когда мы уделяем огромное внимание теме “Колеса должны крутиться ради победы!”, и в результате люди воздерживаются от ненужных поездок только для того, чтобы лицезреть, как беззаботные искатели удовольствий выезжают к местам отдыха в собственных экипажах. В настоящее время почтовые дилижансы и все без исключения наемные кареты служат для перевозки военных товаров и солдат, так почему личные средства передвижения должны служить иным целям?

С другой стороны, правительство делает все, чтобы предоставить народу отдых, столь необходимый ему в эти тяжелые времена. Публичные дома и другие заведения подобного рода работают в полную мощь. Мы не хотим, чтобы у подданных Его Величества было мрачное настроение. Более того, предприняты меры по увеличению количества домов терпимости и проведена мобилизация среди определенных слоев общества для добровольной и безвозмездной работы в этих заведениях.

То, что служит народу Британии и поддерживает ее боевую и рабочую мощь, полезно и необходимо для дела защиты Соединенного Королевства. Мы хотим устранить обратное. Поэтому для того, чтобы уравновесить меры, о которых я говорил выше, мы и идем на такие шаги. Пока они не мешают, а помогают делу победы, мы будем их поддерживать.

Армия и флот Его Величества разделяют наши желания. Весь британский народ нас поддерживает. Он больше не намерен мириться с вещами, которые только отнимают время и ресурсы. Он больше не намерен безучастно наблюдать за праздным времяпровождением отдельных личностей. Он не будет мириться с трусами и бездельниками, боящимися взять в руки оружие. Также нет нужды напоминать народу о его долге, ставя в пример огромные жертвы наших солдат в Петербурге семь лет назад и недавние жертвы в Нормандии. Он знает, что ему делать. Он хочет, чтобы все, и богатые и бедные, разделяли спартанский образ жизни».

Глава 9

Тучный джентльмен с кряхтением склонился к камину, длинными щипчиками достал светящийся в легком полумраке уголек и раскурил вересковую трубку с изогнутым мундштуком. С видимым удовольствием затянулся, выпустив клуб сизого дыма, вернулся в покинутое ранее кресло и глубокомысленно заметил:

– Что ни говорите, сэр, но с потерей колоний в Вест-Индии хороший табак встречается все реже и реже. Не желаете? – Он указал собеседнику на шкаф со стеклянными дверцами, где хранились курительные трубки на все случаи жизни, включая визит гостей.

– Спасибо, но я предпочитаю сигары.

Седовласый человек с военной выправкой выглядел смертельно уставшим, о чем явственно говорили тени под глубоко запавшими глазами, обострившиеся черты лица и несколько замедленная реакция на вопросы и предложения. Постороннему, может быть, этого не заметить, но собеседники знали друг друга не менее сорока лет, так что улавливали малейшие отклонения в настроении и внешнем облике.

– Увы, друг мой, но с сигарами еще хуже – действия русского флота, направленные на блокаду нашей торговли, увенчались успехом. Проклятые варвары конфискуют любое судно, следующее на острова, делая исключения лишь для небольшого потока контрабанды.

– Для товаров российского производства?

– Разумеется. Причем везут исключительно зерно, продавая его по баснословным ценам и прилагая все усилия, чтобы на нужды армии Его Величества не попало вообще ничего.

– Нужно забирать силой.

– У кого? Шайки перекупщиков организованы и вооружены как бы не лучше регулярного войска и на любые попытки военного командования вмешаться в ситуацию отвечают ружейным огнем из засад и минированием дорог. За две недели действий против контрабандистов мы потеряли около двух тысяч солдат убитыми и примерно вдвое больше ранеными.

– Его Величество традиционно будет недоволен.

– Кого сейчас интересует недовольство этого сумасшедшего?

– Тогда Его Высочество принц-регент.

Оба джентльмена помолчали, прекрасно осознавая нелепость почти ритуальной фразы. Ни король, ни наследник престола ничего не решают и решать категорически не желают. Спихнули все вопросы и проблемы на первого министра сэра Персиваля Спенсера и на любую попытку открыть глаза на сложившуюся ситуацию отвечают жизнерадостным смехом. Действительно, Господь гневается на Соединенное Королевство, забрав разум у его правителей.

– Так что же вы хотели мне сказать? – Тучный господин первым нарушил тяжелое молчание. – Мои источники информации нисколько не уступают вашим, и вряд ли у вас получится удивить меня чем-то новеньким.

– Я постараюсь, – усмехнулся седовласый. – Вы знали лорда Кавендиша?

– Покойного?

– Разумеется, покойного, так как никого из Кавендишей живым вы больше не увидите.

– Никогда не любил этого выскочку.

– Уже неважно. – Седовласый сделал паузу, все же выбирая трубку, но тут же продолжил: – Так вот, к передовым постам нашей армии вышел человек, представившийся французским императором Наполеоном Бонапартом, и потребовал встречи с сэром Робертом, с которым якобы состоял в переписке.

– Что? – Вслед за вопросом тучный джентльмен рассмеялся и, вытирая выступившие слезы, уточнил: – А русского царя Павла Петровича наши солдаты не встречали? Умеете вы повеселить, право слово.

– Напрасно смеетесь.

– Вот как? – Черная, похожая на мохнатую гусеницу, бровь поднялась с нарочито-вопросительным выражением.

– При попытке задержать его тот человек убил двух офицеров, нескольких нижних чинов и скрылся, оставив на месте преступления шпагу, выбитую ловким выпадом полковника Фицроя. Увы, теперь покойного полковника Фицроя. Но шпага весьма примечательна, смею заявить.

– Вы хотите сказать…

– Именно! Шпагу императора Франции трудно спутать с какой-либо другой.

– Но это же бред, сэр! Больше похоже не на правду, а на постановку бродячего театра, причем все актеры там играют, будучи смертельно пьяными. Таких совпадений не бывает.

– Я бы не стал утверждать это столь категорично. – Седовласый джентльмен встал с кресла и подошел к окну. – Посмотрите на улицу, друг мой.

– И что там можно увидеть нового? – усмехнулся толстяк. – За окном – свихнувшийся мир, катящийся в преисподнюю. Содом и Гоморра с британским колоритом.

– Так и есть, мир сошел с ума, поэтому даже самые нелепые слухи способны оказаться правдой. Тем более мои источники заслуживают доверия.

Тучный джентльмен с трудом стер с лица насмешливое выражение. Неужели старый друг настолько наивен, что до сих пор доверяет людям? Не юноша восторженный, однако, и должен понимать: верить нельзя никому. Вообще никому! Когда в человеческие головы сотни лет вдалбливается мысль, что только богатство является мерилом достоинств и источником благодати Господней… Зачем теперь удивляться многочисленным предателям, готовым за незначительную сумму в русских рублях продать не только секреты, но и само Соединенное Королевство?

Да, Россия тратит сумасшедшие деньги на подкуп всех и вся, но справедливости ради стоит отметить, что они заработаны именно в Англии. Какими способами? Если бы кто знал… и уж явно не одной только контрабандой. Да будут прокляты эти чертовы русские варвары, не признающие ни цивилизованных методов ведения войны, ни общепринятых правил цивилизованной торговли!

– Ну что вы там углядели еще интересного? – Тучный джентльмен бросил нетерпеливый взгляд на большие напольные часы. – Надеюсь, друг мой, зрелище несовершенного мира за окном не испортило вам аппетит? Не откажетесь пообедать со мной?

– Согласно рекомендациям лорда Персиваля?

– Побойтесь Бога! Наш премьер-министр может сколько угодно разглагольствовать о пользе умеренности для дела победы над азиатскими ордами, но мне почему-то кажется, что отказ от устриц или пармезана ни на дюйм ее не приблизит. Я говорю о победе, если она вообще когда-нибудь будет. Впрочем, давайте оставим грустные мысли. Они плохо влияют на пищеварение и, следовательно, вредны для здоровья. Предлагаю прекратить обсуждения политики и отдать должное гастрономической науке.

– Только ей? – улыбнулся седовласый, всем выражением лица намекая на увлечение хозяина дома молоденькими служанками.

– Это мы обсудим за обедом. И оставьте в покое окно!

– Не люблю полумрак, а от света свечей у меня болят глаза, – ответил собеседник и сдвинул в сторону тяжелую портьеру.

Звон стекла… седая голова странно дернулась…

– Что за…

Далекий звук выстрела и разлетевшийся вдребезги графин на столике подействовали на хозяина дома живительно и подвигли к действию. Нет, он не бросился спасать упавшего друга, так как вид выходного отверстия на затылке наглядно говорил о тщетности любой помощи – тучный господин бросился на пол и с неожиданной для его комплекции ловкостью забрался под массивный диван, куда даже кошки с трудом проходили. Замер, стараясь не дышать, и с ужасом услышал приближающийся к кабинету шум.

Тяжелые шаги. Стук каблуков по паркету… Так шагают уверенные в своих силах люди… Пол вздрагивает, передавая вибрацию напряженному в ожидании телу. Вот они все ближе… Натянутые нервы не выдерживают, и тонкий визг совпадает с грохотом выбитой двери.

– Добрый день, милорд! Странный обычай встречать гостей лежа под диваном, вы не находите?

Визг оборвался. Господи, какой же знакомый голос! Неужели это…

– Полковник Бредфорд?

– Ваша догадливость делает вам честь, сэр! Не соблаговолите ли покинуть это ненадежное убежище, чтобы я смог представить своих друзей?

– Нет! – Хриплый вскрик перешел во всхлипывание. – Что вам нужно?

– Мне? Мне ничего не нужно, но вот этот молодой человек прямо-таки жаждет задать несколько вопросов.

– Вы с ума сошли, Эшли!

– Я так не думаю, – Бредфорд сделал шаг в сторону. – Вот, как мы и договаривались, сэр Майкл.

Часа через два Нечихаев сидел на ступеньках канцелярии 13-го Ярмутского полка и, поглядывая на подсвечивающее низкие облака зарево далекого пожара, пытался объяснить цесаревичу суть и смысл проведенной операции. Или это он себя так успокаивал?

– Отрицательный результат, Николя, это тоже результат. Зато теперь мы знаем, что британскую армейскую разведку никто в грош не ставит и что казначейство сует нос не в свое дело. С определенным успехом…

– А раньше этого не знали? – удивился наследник российского престола, верящий во всемогущество ведомства графа Бенкендорфа.

– Знали, конечно, – кивнул Нечихаев. – Но кто же думал, что там до такой степени все запущено? И вообще у меня складывается впечатление, будто мы играем в войну, а наш противник – в лапту и чижика.

– Есть такое подозрение, – согласился Николай.

За время, проведенное в Англии вообще и в Лондоне в частности, гусары насмотрелись всякого, преимущественно бестолкового до невозможности. Слишком давно Соединенное Королевство не воевало на собственной территории, и это дало о себе знать всеобщим хаосом. За пределами столицы война почти не чувствовалась, разве что призрак подступающего голода заставил цены взлететь до небес, да еще снующие туда-сюда мелкие и не очень мелкие отряды портили пасторальную картинку. Впрочем, в большинстве случаев вербовочные команды без пользы для дела сбивали ноги – мужское население будто вымерло, и лишь немногие неудачники удостаивались чести попасть на службу в армию Его Величества Георга III.

Но иногда вербовщикам выпадала удача – беженцы с побережья еще не научились осторожности и попадали в ласковые объятья сержантов, но тогда в дело вступала здоровая конкуренция. В газетах об этом не писали, только часто борьба за новобранцев заканчивалась настоящими сражениями с серьезными потерями для всех сторон. Премия за каждого завербованного манила, грела, но… но бывало, что мечты о ней уходили из жизни вместе с мечтателями.

– А какую пользу мы имеем от нашего знания, Михаил Касьянович?

– Пользу? – переспросил Нечихаев и надолго задумался.

Действительно, какую? И зачем эта польза? Он лично принимал участие в разработке операции по устранению Наполеона из армии. Французский император все еще обладал огромным влиянием среди солдат и офицеров, пусть только в теории, так как к реальному управлению войсками Бонапарта никто не допускал, но даже в таком качестве служил помехой. И несчастный случай с печальным исходом не устроишь – ответственность за жизнь и безопасность императора лежит на российской стороне. Так, по крайней мере, выглядит один из параграфов договора. Другое дело, если его убьют англичане, тем самым вызвав естественное желание подданных отомстить за героически погибшего повелителя.

Но самый лучший вариант – это попадание Наполеона в плен живым и невредимым. Определенные минусы, конечно, имеются и тут, только ими можно пренебречь. Во-первых, убивать никого не нужно, а во-вторых… Возьмем даже такой фантастический итог, как полный и безоговорочный переход императора Франции на сторону противника. Кто в это поверит, даже если лондонские газеты начнут печатать прокламации с собственноручной подписью Бонапарта на каждом экземпляре? И пусть это будет правдой – обозленные грубой фальшивкой французы пойдут в бой с воодушевлением и чувством праведной мести. Имеют право, между прочим.

Нечихаев ударил кулаком по колену:

– Наша польза, дорогой мой Николай Павлович, в том, что Его французское Величество даже в плен попасть не может по-человечески!

– И?

– Будем пленять сами, у нас для этого есть целый английский полк и один ирландский доброволец.

Император всех французов ни сном ни духом не ведал о планах Нечихаева и не подозревал о сгущающихся над головой тучах. Его высочайшее внимание в этот момент было отдано кошкам. Точнее, одному коту. Жирному, ленивому и одновременно неуловимому коту неопределенной породы.

– Пуси-пуси-пуси… Иди сюда, моя киска!

Животное с презрительным выражением на толстой морде зевнуло, а потом отодвинулось на несколько шагов, сведя на нет предыдущие успехи императора. Человек и кот более получаса играли в увлекательную игру, призом в которой служит жизнь. Человек проиграть не мог, но и при своих оставаться не желал.

– Киса-киса…

Осторожные движения и самая доброжелательная улыбка на лице обязательны. Говорят, будто бы звери чувствуют направленную против них агрессию, так что не стоит проявлять эмоции. Только радость от встречи со столь милым и симпатичным котиком.

– Иди сюда, мой дорогой.

Кот недоверчив. Что он видел от людей, кроме отвешенных мимоходом пинков и целенаправленных экзекуций после удачных вылазок за молоком и сливками в хозяйский ледник? Да ничего хорошего не видел. Маленькие человечки дергали за хвост и при каждом удобном случае пытались выщипать усы, а большие особи за единственный взгляд в сторону курятника готовы были отлупцевать до смерти. Как страшно было жить!

Освобождение от тирании пришло вместе с людьми в красных мундирах. Мундиры – это человечьи шкурки, снимаемые на ночь и для того, чтобы помыться. И у всех одинаковые! И до чего же громко грохают! Палки в человеческих руках грохают, а не грязные мундиры.

Позволю себе заметить, уважаемый мой читатель, что коты не так глупы, как это кажется на первый взгляд. Но, конечно же, их умственные способности тоже не стоит преувеличивать – ни одно животное, пусть даже самое умное, никогда не отличит английского дезертира от солдата регулярной армии. Что, вы тоже их плохо различаете? Вы не правы, уважаемый мой читатель! После прихода регулярной армии на одинокую ферму могут остаться живые ее обитатели, а после дезертиров такого не случается никогда.

– Киса… Иди ко мне, киса! Котик мой хорошенький, дай я тебя поглажу.

Наверное, в голосе Наполеона проскользнуло что-то такое, заставившее кота напрячься и вздыбить шерсть. Скорее всего, это вопли голодного желудка изменили ласковые интонации и придали им угрожающее звучание. Четверо суток без еды скверно отразятся на вокальных талантах… И стрелять нельзя – пороху осталось на три заряда, так что тратить его на столь мелкую дичь неразумно.

– Кисонька…

Кот окончательно разуверился в добрых намерениях человека, но сегодня фортуна оказалась на стороне императора Франции. Бросок… И обрывок рыбацкой сетки с привязанными по краям камешками накрыл добычу. В гигантском прыжке Наполеон накрыл животом брыкающуюся дичь и, не обращая внимания на царапины, изо всех сил сдавил мохнатую шею.

– Есть! Vive la France!

А дальше уже проще. Правила и опыт разделки охотничьей добычи являлись обязательным предметом в образовании любого дворянина, так что руки сами совершали привычные с детства движения, не мешая разуму обдумывать сложившееся положение. Скверное положение, нужно сказать. Еды нет, оружия, кроме пистолета, нет, конь пал во время бегства от английских кирасир… Куда ни кинь, всюду клин, как говорят в России.

От письма, полученного еще во Франции, тоже нет толку. Гвардеец пожертвовал жизнью при его передаче, а в итоге получился пшик. Где обещанные герцогом Кавендишем проводники? Где, черт побери, корабль до Вест-Индии, обещанный за отречение от престола и передачу французской короны Георгу III? Ничего этого нет…

– Проклятье! – выругался Наполеон, когда от резкого движения капелька кошачьей крови попала на лицо. – Я, великий император всех французов, вынужден есть кошку!

Впрочем, мелкая неприятность тут же позабылась, и мысли понеслись дальше, перескакивая с пожеланий русскому царю Павлу Петровичу провалиться сквозь землю на иные заботы и дела. Наполеона нисколько не смущала перспектива отдать Францию в чужие руки и скрыться на краю света. Наоборот, злорадная усмешка искажала лицо в те моменты, когда перед глазами вставали картины будущих великих битв. Образы войны между Англией и Россией, когда азиаты наконец-то перестанут прятаться за спинами французских солдат и сойдутся лицом к лицу с достойным противником. А потом придет ОН и воспользуется слабостью обеих сторон, обескровленных и потерявших былую мощь.

Да, французский император никогда себе в том не признавался, но где-то в глубине души боялся и уважал силу «английского бульдога». Иначе бы не стал тянуть время и от неторопливой подготовки к форсированию пролива давно перешел бы к действиям. И опасения имели под собой все основания: русский медведь ни за что не остался бы в стороне от потасовки, вмешавшись в удобный для него момент. Собственно, он и сейчас влез, но при заранее подготовленных путях к отступлению это не так опасно.

Только бы попасть на корабль и уплыть в Новый Свет. А уж там… А там ждут заблаговременно отправленные верные люди и огромные суммы в звонкой монете. Конечно, имя императора Франции популярно среди жителей колоний, но слава покорителя Европы в сочетании с золотом блестит лучше, нежели без оного. Люди готовы заработать? Значит, им нужно дать такую возможность.

Император закончил свежевать тушку и огляделся. Чертовы дезертиры не только уничтожили жителей фермы и выгребли все съестное, но и полностью вычистили огород, не оставив даже чахлого листика салата или лукового перышка. Ну да, овощи – тоже ценный товар… Эх, а ведь тушенная с пореем и чесноком кошка ничуть не хуже кролика в винном соусе по-гасконски. Во всяком случае, офицеры, попробовавшие кошатину в Восточном походе, отзывались весьма лестно. Разве что просто так поджарить? Хм… А почему бы и нет?

Дров вокруг много. Почему-то английские мародеры редко поджигают разгромленные дома. Может быть, для того, чтобы не походить на французских коллег? Те никогда не упускали возможности погреться у огня, особенно в России, где все сделано из дерева и отлично разгорается.

– Да, были времена, – вздохнул император, вспоминая собственных генералов, мечтающих приготовить жаркое на воображаемом пожарище Москвы. – Не получилось… А жаль.

Запеченная на углях кошка – не самый лучший на свете ужин, но голодный желудок требует и требует добавки, так что скоро Наполеон с разочарованием смотрел на обглоданные дочиста кости. Это только аппетит приходит вовремя, а чувство сытости всегда запаздывает. Только раздразнил себя… И не уснуть теперь.

– Вина! Отдам императорскую корону за бутылку вина!

Ответом на возглас стал треск в кустах, от которого Бонапарт подскочил с пистолетом наготове, и тут же веселый голос на скверном французском языке предложил:

– Ирландский виски вас не устроит, месье?

Шону Макгоуэну раньше не приходилось видеть французского императора ни вживую, ни на портретах. В газетах рисовали карикатуры, но там Наполеон походил на кого угодно, только не на себя. И потом, разве пристало порядочному ирландцу читать английские газеты? Тьфу на них, как говорит мистер Нечихаев.

– Ирландский виски вас не устроит, месье?

Неприятно, когда в ответ на предложенную выпивку человек целится в тебя из пистолета. Пусть там калибр чуть больше вишневой косточки, но две пули одновременно смогут сделать дырки в шкуре раньше, чем успеешь спрятаться. И почему этот француз такой нервный? Заблудился, наверное, вот и волнуется.

– Кто ты такое есть будешь иметься?

Святой Патрик, да этот чокнутый лягушатник говорит по-английски хуже, чем Шон по-французски. И как с таким прикажете разговаривать?

– Я есть ирландский патриот и не люблю англичан!

– Проводник ты есть тоже?

Макгоуэн почесал в затылке. Да, вроде бы проводник. Господин Нечихаев послал его в Ярмут, чтобы там встретить десантную партию с русского корабля и проводить ее в Лондон. Так что француз кое в чем прав. Или он знает о поручении и прибыл на подмогу? Хорошо было бы… Вдвоем всяко сподручнее.

– Да, месье, я провожу вас к кораблю. Но сначала мы выпьем настоящего ирландского виски!

Документ 9

Из речи премьер-министра Великобритании сэра Персиваля Спенсера в Парламенте:

«Отказавшись от многочисленной прислуги и отправив ее в армию, Его Величество дает всем нам пример, которому должен следовать каждый. Он не знает ничего, кроме труда и забот. Мы не хотим оставить все это ему одному, а хотим взять у него ту часть, с которой мы в состоянии справиться.

Сегодняшний день для каждого истинного англосакса поразительно напоминает период борьбы европейской цивилизации с нашествием орд Аттилы. Мы всегда будем действовать решительно, как наша цивилизация действовала тогда. Мы пойдем с народом в огонь и в воду, и именно поэтому народ последует за нами. Мы всегда желаем нести наше бремя вместе с народом, и поэтому оно будет для нас не тяжелым, а легким. Британский народ хочет, чтобы его вели.

Никогда еще в истории народ не подводил отважного и решительного монарха в критический момент. Позвольте мне в связи с этим сказать несколько слов о мерах в рамках нашей тотальной войны, которые мы уже приняли. Задача состоит в том, чтобы освободить солдат для войны, а работников – для военной промышленности. Это первоосновные цели, пусть даже они будут достигнуты за счет уровня нашей общественной жизни. Это не значит, что наш уровень будет постоянно снижаться. Это всего лишь средство для достижения цели – тотальной войны.

В результате этой кампании сотни тысяч человек будут поставлены под ружье. Причина наших нынешних мер – всеобщая добровольная мобилизация. Вот почему мы обратились ко всем. Никто не сможет игнорировать, и никто не будет игнорировать наш призыв. Мы должны заменить рабочие руки мужчин на мануфактурах руками женскими и детскими. Шесть лет – вот максимальный возраст, после достижения которого подданный обязан встать к станку или хотя бы использоваться на черной работе. Работать должны все, кого обязывает закон.

Чем больше людей будет работать на войну, тем больше солдат для дела победы мы сможем выставить. Я убежден, что британская женщина полна решимости занять место, оставленное мужчиной, ушедшим воевать, как можно быстрее. Все те, кто присоединится к работе, тем самым лишь приносят благодарность всем тем, кто сражается с азиатскими ордами. Десятки тысяч женщин уже присоединились сегодня, и сотни тысяч присоединятся завтра.

Я был бы невысокого мнения о британском народе, если бы думал, что он не хочет прислушаться к моему призыву. Люди не будут искать лазейки, по недосмотру оставшиеся в законах Соединенного Королевства. Те немногие, кто попытаются это сделать, ничего не добьются, кроме виселицы. Мы не станем слушать уверений докторов в болезни и слабости их подопечных. Врачи, кстати, тоже должны отправиться в армию все без исключений.

На уловки мы будем отвечать соответствующе. И забудьте о тюрьмах! Сегодня нет времени на наказание, и выбор стоит только между веревкой и армией. Третьего не дано! Даже в смерти народ должен приносить пользу старой доброй Англии. Так будет!»

Глава 10

Пожилой казачий урядник из заградотряда лейтенанта Самохина как раз заканчивал поить коня, когда крики французских пехотинцев привлекли его внимание. Лягушатники прыгали, лопотали что-то непонятное, махали руками и тыкали пальцами в небо. Василь Прокопьич нехотя поднял голову и тут же подобрался.

– Опять нам свезло, слава те хоссподи!

Да, действительно повезло, и уже в третий раз за неделю. Ведь что собой представляет английский воздушный шар? В первую очередь, это неимоверное количество шелка, и по этой же самой причине остальные очереди можно не упоминать.

– Гришка, тащи сюды нашу фузею!

Можно, конечно, и подождать, когда теплый воздух в пузыре остынет сам собой и шар шмякнется оземь, но душа казака не желала ждать милостей от природы. Упавшая по причине общей ненадежности и отсутствия горелок летательная механизьма считалась общей добычей и делилась на всех, а вот самолично сбитый… Командиру, само собой, четверть добытого шелка придется отдать, но в остальном полная воля. Хочешь – домой отсылай императорской почтой, хочешь – на портянки используй, а хочешь – исподнее шей.

Единственная неприятность в том, что англичанин огрызается, сбрасывая вниз железные стрелки и ручные бомбы. Давеча два десятка французов как корова языком слизнула. Никого не убило, правда, лишь одного контузило, зато остальные разбежались, и их пришлось разыскивать до позднего вечера. Двоих вообще только наутро нашли.

Но это малая неприятность. Урядник, как и большинство казаков и егерей заградительного отряда лейтенанта Самохина, был твердо убежден в несерьезности воинственных потуг супостата. Это как жаба раздувается, обещая заслонить собой солнце и проглотить весь мир. Или зверь аблизьян, что корчит рожи, пытаясь подражать человеку. Так и тут – английским воздушным шарам до настоящих еще дальше, чем полковой собаке Жучке до архиерейского сана. Намного дальше.

– Вот, Василь Прокопьич, принес! – доложился Гришка, предъявляя чуть ли не осадное орудие устрашающего вида. – Насилу дотащил проклятущую фузею!

Старинное крепостное ружье взято трофеем на прошлой неделе в усадьбе какого-то милорда, и урядник выпросил его у Федора Саввича просто ради интереса, намереваясь по возвращении с войны повесить дома на стену, чтобы похвастаться при случае перед гостями. Но с появлением английских воздухоплавателей древнее оружие обрело вторую жизнь. Британцы парят невысоко, и продырявить чертов пузырь несложно, но как же потом отличить один меткий выстрел от другого? А кусок свинца в четверть фунта весом оставляет в обшивке приметную прореху, куда и голова пролезет, да к тому же супостат и падает поблизости, не приходится ноги зря стаптывать.

Бабах! Первая бомба, сброшенная с воздушного шара, взорвалась в специальной ямке, куда ее закатили осмелевшие после муштры лягушатники. Англичане всегда оставляют слишком длинный фитиль, опасаясь собственных осколков, потому с бомбардировками научились бороться довольно быстро.

Следом с высоты полетели листовки, кувыркающиеся бледно-серыми бабочками. Интересно, какая светлая голова придумала печатать их на дешевой, но очень мягкой бумаге? В нужном случае не хуже лопуха будет, однако. А вот хулительные стишки размещают зря: казацкая задница все равно читать не умеет, потому как грамота ей без надобности. Французским союзникам тоже, у них по-русски не только читать, но и разговаривать плохо получается.

– Попадешь, Василь Прокопьич?

Урядник улыбнулся подошедшему с винтовкой в руках лейтенанту, но не стал отвлекаться от заряжания своей фузеи. Излишнее чинопочитание в боевой обстановке Уставом не одобряется, а положенную дань вежества к старшему по званию можно выразить и так, благо командир не возражает.

– Доброго утречка, ваше благородие. Тоже поохотиться решили?

– Куда уж мне супротив твоей артиллерии!

Всем хорош Самохин как командир, да вот крестьянское происхождение дает о себе знать: спокойно может перехватить добычу. В хорошем смысле перехватить, геройствуя самолично. Но чрезмерным корыстолюбием, однако, не страдает и в случае успеха подчиненных выбивает из интендантских служб положенное вознаграждение до последней копейки. Но кто же в здравом уме отдаст трофейным командам шелк?

Бабахнула вторая бомба, и точно с тем же результатом. Урядник бросил взгляд вверх:

– Что-то медленно сегодня летит.

– Тебя высматривает, – хмыкнул командир заградительного отряда, подняв принесенный легким ветерком бумажный листок. – Прибить хотят?

– Меня-то за что? – удивился закончивший зарядку фузеи урядник.

– А вот сам посмотри. – Федор Саввич протянул прокламацию.

– Етитна мать! – выдохнул Василь Прокопьич, обнаружив там портрет неизвестного зубасто-бородатого чудовища и похабный стишок крупными буквами: «Бей монгола-казака, морда просит кирпича!»

– Видишь?

– Я вроде как не монгол, а?

– Им без разницы, – пояснил лейтенант. – Им лишь бы кого кирпичом по морде.

– Ну, ваше благородие, тут надо посмотреть, кто кому остатни зубы пересчитает, – буркнул урядник, пристраивая ружье в развилке чахлого деревца. – Гриня, нову пулю наготове держи.

Тем временем англичане безнаказанно, но все так же бесполезно сыпанули сверху тучу железных стрелок, со свистом впившихся в землю более чем в полусотне шагов от предполагаемых жертв. Такой обстрел хорошо вести неожиданно, по ничего не подозревающему противнику, как это делают русские воздушные гусары, а тут… Косорукие, одним словом. Стоит только в сторону отойти, и хоть наковальни пусть с неба падают. Ежели не жалко, конечно.

– Прицел выше бери, Василь Прокопьич, – торопливым шепотом советовал Григорий. – До них шагов пятьсот будет.

– Не шагов, а метров, дурень! – поправил молодого казака опытный урядник. – Кто же высоту шагами измеряет? Как ты по воздуху ходить собираешься?

– Пусть будут метры, – покладисто согласился Гришка, вспомнивший уроки арифметики в станичной школе. – Только ведь улетят сейчас злыдни.

– От меня еще никто не уходил!

Грохнуло так, что заложило уши. Все же новый порох, для добычи которого урядник распотрошил десяток патронов от кулибинки, будет помощнее черного пороха, и в будущем его стоит класть поменьше.

– Екарный бабай… – потрясенно выдохнул Григорий и положил приготовленную пулю в карман. Повторного выстрела не требовалось.

Скорее всего, англичане позаботились о собственной защите от обстрела снизу и укрепили дно плетеной корзины железным листом. Может, от кулибинки это бы и спасло, хотя вряд ли, но наличие у русских войск крепостных ружей изобретатели не предусмотрели. Тяжелая пуля ударила в самодельную броню, выбив воздухоплавателей за борт, и полетела дальше уже вместе со щитом. Освобожденный от лишнего груза шар рванулся вверх, но тут же опал, став похожим на сморщенное яблоко, и устремился к земле.

– Вот так вот примерно. – Урядник поморщился и потер отшибленное отдачей плечо. – Ваше благородие, мне бы чего лекарственного, изнутри чтоб протереть. Для прохфилактиков.

Трудное ученое слово Василь Прокопьич произнес с особенным удовольствием и вопросительно посмотрел на лейтенанта.

– А как же добыча? – улыбнулся Самохин.

– Ей Гриня займется. Ты слышал, балбес необразованный?

– Я ведь тоже того самого… – попробовал возмутиться молодой казак, но под строгим взглядом старшего товарища быстро увял и пошел на попятную. – Дык и пивом обойдемся, нам-то чего… С утра пиво завсегда полезнее вишневки.

Урядник знал, на что намекать. Недавно к Федору Саввичу заезжал его будущий тесть и привез подарок с родных краев: три полуведерных бутыли вишневой наливки неимоверной крепости. Сам отче Михаил возвращался из гошпитали, где пребывал на излечении после ранения, а так как лечебница располагалась в союзном Копенгагене, то и воспользовался случаем связаться с домом и истребовать посылку. От Дании до Санкт-Петербурга рукой подать, так что почта быстро доставляет не только письма, но и кое-что посущественней.

– Пойдем в мою палатку, господин урядник.

– Ага, только фузею куда-нибудь пристрою.

– Да с собой ее забери. За столь геройское оружие можно выпить. В меру, конечно.

– Это вы правильно заметили, ваше благородие, мера и порядок должны быть всегда и во всем. Пятый тост непременно за оружие.

До палатки командира заградотряда рукой подать. Собственно, это и не палатка вовсе, а почти полноценная землянка, только называют ее так по привычке, а еще из-за того, что вместо крыши натянута крепкая, крашенная в зеленый цвет парусина. От дождей защищает, и ладно, а то, что немного нарушает требования Устава при любом удобном случае закапываться в землю… Так не зря сам Петр Великий говорил о слепом и стенке[32]. Да и к тому же опасности никакой нет: воздушные шары служат лишь повышению самооценки английского командования, но никак не угрозой севшему в оборону Бобруйскому полку французской армии.

Да, господа, оборона. После таинственного исчезновения императора Наполеона Бонапарта генерал-майор Тучков отдал приказ попридержать наступательный порыв до выяснения всех обстоятельств этого дела. Так, во всяком случае, гласила официальная позиция русского командования. Полковые ксендзы польского происхождения, общим количеством семь штук, тут же принялись обрабатывать солдат гневными проповедями, направленными на обличение гнусных замыслов противника, захватившего в плен Великого императора, но не признающегося в содеянном преступлении.

Бобруйский полк в данный момент едва ли на четверть состоял из «старых ворчунов», помнивших Наполеона всего лишь генералом, но даже новобранцы прониклись и горели желанием пойти в последний и решительный бой. Впрочем, требование к командованию повести их в атаку так никто и не выдвинул – в обороне спокойнее и уютнее. Правда, нормы довольствия в наступлении куда как выше, но закаленным голодным Восточным походом желудкам достаточно и половинного пайка. А еще войскам, сидящим в обороне, дозволяются послабления по части вина и прочих излишеств. На французов, разумеется, действие этого послабления не распространяется, но остальным чарка-другая во грех не ставится.

Пока Федор Саввич резал немудреную закуску, состоявшую из провесного балыка, копченого оленьего окорока, осетровой икры в глиняной плошке, небольшой горбушки ржаного хлеба и двух луковиц, урядник завладел бутылью. Мелкой посудой казак принципиально манкировал, так что разлил вишневую наливку в оловянные пивные кружки, прихваченные по случаю в какой-то таверне по пути сюда.

– И долго нам тут придется торчать, ваше благородие? Из штабов что-нибудь слышно?

Самохин рассмеялся:

– Ну ты сказал! Где я и где те штабы? Рылом и чином не вышел там бывать, потому никто передо мной отчитываться не обязан. Придет приказ, и вот тогда…

– А как же заветы генералиссимуса Александра Васильевича Суворова о знании своего маневра?

– Он это в тактическом смысле говорил, а не в стратегическом.

– Но мне почему-то думается, – урядник поднял кружку, – дня через три вперед пойдем.

– Вот как?

– Нюхом чую.

Федор Саввич и сам ощущал витающее в воздухе предчувствие скорого наступления. Разведка ежедневно доносила о скапливающихся силах противника, в полк начали поступать стальные кирасы пехотного образца, в заградотряд привезли тройной боезапас, и было еще кое-что, о чем лейтенант предпочитал не рассказывать подчиненным. Зачем вводить людей в смущение, сообщая о прибытии большого количества грубой холстины, обычно используемой при захоронении французских солдат? Русский человек отличается природной добротой по отношению к братьям своим меньшим, и многие казаки да егеря завели знакомства среди бывших наполеоновых гвардейцев, жалея и подкармливая бедолаг. Кошку или собаку потерять и тех жалко…

– Ну, Василь Прокопьич, выпьем здравие за государя императора! – провозгласил Самохин традиционный тост.

– И за погибель его недругов! – привычно откликнулся урядник. – Вздрогнем, ваше благородие.

На предложение вздрогнуть отозвался не только командир заградительного отряда – задрожала сама земля, от чего бутыль с вишневой наливкой подпрыгнула на столе и опрокинулась. Рубиновая струя плеснула на приготовленную закуску, но до залитого балыка уже никому не было дела. Мощные взрывы почти у самой палатки отвлекают внимание от подобных мелочей и портят аппетит.

Федор Саввич подхватил винтовку, лежавшую на походной кровати, и бросился наверх.

– Да что же они творят, твари?

Вид французов, бестолково мечущихся под обстрелом из дальнобойных орудий, кого угодно приведет в ярость. Неизвестно откуда прилетающая смерть посеяла панику, и свистки сержантов безуспешно пытались внести хоть какой-нибудь порядок в бессмысленную беготню перепуганных союзников. Они не были трусами – если бы это происходило на поле боя, то редкий из солдат дрогнул бы. Строй – великое дело, но научиться воевать вне его невозможно за какой-то месяц. В русской армии подобное умение вводилось постепенно в течение нескольких лет, да и то порой у склонных к подвигам молодых офицеров случались рецидивы дурных привычек.

А бывшую гвардию Наполеона никто и не собирался учить. Жить захотят – сами превзойдут тяжкую науку современной войны. Если, конечно, останутся живыми.

– Что за пушки лупят, ваше благородие?

– Да черт их знает, Василь Прокопьич… – Лейтенант прислушался к нарастающему вою. – Но очень уж издалека бьют.

Деловитая штабная тишина неожиданно была нарушена радостным криком:

– Они пошли, ваше превосходительство! Пошли!

Генерал-майор Тучков с укоризной покачал головой. Ну, пошли… Ну, в наступление… И что? Активность англичан ожидаема, и не стоит так возбуждаться при виде плывущей в руки удачи. В принципе, юного, только-только из училища лейтенанта можно понять: столько времени ждал установленного сигнала от воздухоплавательной разведки, и вот наконец-то дождался. Медаль «За боевые заслуги» вполне заслужил, а при производстве в следующий чин на награды обращают внимание в первую очередь. Волнуется вьюнош.

Воздушная разведка поначалу представлялась сущим баловством. Десяток шаров с наблюдателями висят в небе с утра до вечера и сообщают диспозицию с помощью флажковой азбуки, позаимствованной у флотских. Разве это разведка? Но ведь углядели!

Англичан ждали. Идея правильного генерального сражения рано или поздно должна была прийти в их головы – для того и пришлось разместить собственные войска в естественной узости между речкой и непроходимыми торфяными болотами, лишая себя возможности маневрировать на поле боя. Все для удобства противника, а то, не дай бог, передумает.

– Доложите, господин лейтенант, как полагается!

– Извините, – смутился связист и подошел к разложенной на столе карте. – Наблюдатели сообщили, что англичане начали интенсивный артиллерийский обстрел позиций Бобруйского полка, и сверху хорошо видно, как туда стягивается пехота противника численностью до трех дивизий.

– Как посчитали?

– Так самоеды же… Они и разглядели.

Тучков усмехнулся. Несколько лет назад его идея обучать в качестве воздушных наблюдателей сибирских и северных инородцев была встречена в штыки почти всеми, и только вмешательство светлейшего князя Голенищева-Кутузова дало дорогу начинанию. Определенные трудности доставила полная неграмотность новобранцев, но объявление о возможности вернуться домой со службы с новой кулибинкой заставило их грызть гранит науки не в пример усерднее студиозусов любого из университетов.

– Бобруйцы часа полтора продержатся? – обратился генерал к капитану Воробьицкому, после исчезновения Наполеона вернувшемуся к привычным обязанностям начальника разведки Красной гвардии.

– Это вряд ли, Александр Андреевич. У Самохина только полусотня казаков да взвод егерей, остальные – французы. Так что не более получаса. Винтовки против новых английских гаубиц долго не протянут.

Генерал-майор в задумчивости постучал кончиками пальцев по карте. Чертовы гаубицы тоже ждали, и упускать момент перехватить наисекретнейшие орудия никак нельзя.

– Полчаса? Нам хватит этого времени. – Тучков встал и перекрестился на походный складень. – И упокой, Господи, их души. Жалко, но что же теперь поделать…

Лейтенант Самохин потерял счет времени. Сколько прошло с начала английской бомбардировки? Час, полтора, два? Неизвестно, и посмотреть негде: подаренные невестой часы пали смертью храбрых, не выдержав встречи с гранатным осколком на излете, а по солнышку, неделю не показывающемуся из-за низких облаков, не определить.

– Когда же вы кончитесь, сволочи? – Лейтенант поймал в прицел неприятельского барабанщика и, когда тот завалился навзничь от попадания в грудь, с удовлетворением кивнул сам себе. – Который это уже у меня? Забыл…

Поначалу считал, но на втором десятке начал сбиваться, повторяя одни и те же числа по нескольку раз, а потом вовсе оставил бесполезное занятие. Когда противник идет плотным строем и любая выпущенная в него пуля в конце концов обязательно находит свою жертву, вести подсчет глупо.

– А ведь из лягушатников тоже кое-кто держится, ваше благородие! – Урядник, расположившийся неподалеку от командира, вытянул шею, пытаясь поверх бруствера разглядеть хоть что-то на позициях французских стрелков. – Я грешным делом думал, что все разбежались.

Французам досталось больше всех. Согласно диспозиции, они должны были находиться в первой линии окопов, но легкомысленные союзники очень не любили сидеть в земле и покидали укрытия при любом удобном случае. А уж если появился повод собраться толпой у сбитого урядником воздушного шара… Кто же упустит такую возможность? Вот эту толпу и накрыла дальнобойная английская артиллерия, стрелявшая снарядами невиданной мощности.

Результат известен и предсказуем: сотни полторы подданных Наполеона Бонапарта остались лежать возле растерзанного в клочья трофея, а остальные кинулись в разные стороны. Причем, заразы, в первую очередь старались держаться вне досягаемости винтовок заградотряда. К чести союзников нужно сказать, что не меньше пятидесяти человек вспомнили о присяге и рванули к русским окопам – туда, где хранилось их оружие. Каждый из этих храбрецов получил ружье, двойной запас патронов и приказ вернуться на ранее занимаемые позиции. Там они и остались…

– Черт с ними, Василь Прокопьич! – Самохин выстрелил еще раз и пошарил рукой в пустой патронной сумке. – Где Гришка с боеприпасом?

Такого расхода патронов лейтенант не ожидал. В его винтовке поменялась четвертая по счету ударная иголка, а красные мундиры все накатывали волна за волной. Под барабанный бой, с развернутыми знаменами, они шли, даже не делая попыток остановиться и произвести залп. Так не бывает, но так оно и было: англичане с завидным упорством лезли на завалы из тел своих предшественников, видимо, надеясь на штыковую атаку. Слава богу, дальнобойные винтовки позволили избежать рукопашной, но вот французов наступающая волна захлестнула.

– Тута я, вашбродь! – Примчавшийся по ходу сообщения казак сиял белозубой улыбкой на почерневшем от порохового дыма лице. – Принес вот.

– А чего так радуешься, дурень? – проворчал урядник.

– Так это… Сержант князь Черкасский просил сказать, что пленных взял. Ажно цельных двенадцать штук. И нецелых десятка два.

Лейтенант поежился. Если англичане добрались до занимаемых егерями окопов, то дело приняло скверный оборот.

– Потери у сержанта есть?

– Нет потерь, вашбродь. Только самому князю во время вылазки бабы аглицкие всю рожу расцарапали… ой… портрет попортили.

Тут Федор Саввич окончательно запутался. Какие, к чертям собачьим, бабы, и откуда они вообще взялись? И зачем понадобилась вылазка?

– Гриня, объясни по-человечески их благородию. – В голосе урядника появились угрожающие нотки. – Их светлость сержант Черкасский обоз с лядями в плен взял?

– Не ляди, а бабы, – обиделся Григорий. – Я же говорил… Одеты в мундиры, и еще с ружьями все. А патронов у них нету. То есть вообще нету.

– Не понял. Откуда они там?

– Ружья или бабы?

– Позубоскаль тут у меня, дурень! – нахмурился Василь Прокопьич.

– А сержанту скажи, чтоб сюда пришел, – распорядился лейтенант.

– С бабами?

– Да хоть с чертом, но чтоб быстро!

Документ 10

Из речи премьер-министра Великобритании сэра Персиваля Спенсера в Парламенте:

«Перед Богом и Его Величеством все равны в жизни и смерти, как мужчины, так и женщины. Поэтому мы не будем отрицать очевидный патриотический подъем и дадим британским женщинам равные права при вступлении в армию. Да, это непривычно и на первый взгляд кажется дикостью, но так сможет подумать только не болеющий за общее дело нашей победы человек. Перед лицом азиатской опасности мы должны или воевать, или много работать, другого выхода у нас нет, и долго еще не будет.

Во время войны как мужчины, так и женщины должны быть уверены, что никто не работает меньше, чем в мирное время. Напротив, в каждой области нужно трудиться еще больше. При этом не стоит совершать ошибку и оставлять все на попечение правительства и парламента. Они могут лишь устанавливать общие руководящие принципы, а вот воплощать данные принципы в жизнь – это уже дело армии. Причем действовать нужно очень быстро. Стоит пойти дальше законных требований.

“Доброволец” – вот наш лозунг. Как житель столицы, я обращаюсь сейчас прежде всего к жителям Лондона. Они должны служить примером отваги и благородного поведения во время войны, и, надеюсь, они сейчас не подведут. Их практичное поведение и энтузиазм при поступлении в армию уже завоевали им доброе имя во всем мире. И это доброе имя нужно хранить и укреплять! Если я призываю жителей Лондона делать работу быстро, тщательно и без жалоб, то я знаю, что они все меня послушаются.

Мы не хотим жаловаться на повседневные трудности и брюзжать друг на друга. Напротив, мы хотим подать пример всем британцам без исключения. А именно: работать, действовать, брать инициативу в свои руки и делать что-то, а не предоставлять это кому-то другому. Неужели хоть одна британская женщина захочет проигнорировать мой призыв? Неужели кто-то захочет поставить свой личный комфорт выше долга перед Его Величеством и всем Соединенным Королевством? Неужели кто-то в свете угрожающей нам страшной опасности станет думать о своих частных нуждах, а не о требованиях войны? Британская женщина лучше остальных поймет, что я имею в виду, ибо она давно уже знает, что война, которую сегодня ведут наши мужчины, – это прежде всего война для защиты ее детей. Но сейчас мало воевать только мужчинам – мы хотим победить, какие бы средства для этого ни понадобились. Мы должны сохранить самое святое, защищаемое ценнейшей кровью нашего народа. Британская женщина должна по собственной инициативе заявить о своей солидарности со сражающимися мужчинами и встать в строй вместе с ними.

Через британский народ должна пройти река готовности! Дающий быстро дает вдвое больше!»

Глава 11

Жизнь не часто улыбалась Сэмюелю Уотсону, и нынешним своим положением он был обязан не благоволению слепой фортуны, а исключительно собственному трудолюбию и упорству в достижении цели. Сыну священника из крохотной рыбацкой деревушки на западном побережье не так-то просто сделать карьеру в армии, но ежедневная работа над собой дает шанс. Главное, не упустить его. Да, тяжело приходилось, тут нечего говорить, но, уцелев под пулями американских колонистов и под стрелами дикарей, начинаешь понимать, что удача, в конце концов, приходит. Вынуждена прийти. Но иногда она решает отдохнуть и отворачивается…

– Джентльмены, от вас не требуется делать из этого отребья настоящих солдат! – Уотсон обвел офицеров своего полка тяжелым взглядом. – Этих животных невозможно ничему научить, да и поставленная перед нами задача не требует великих умений.

Господа офицеры внимали молча. Так уж получилось, что полк стал местом, куда из более приличных частей попадали провинившиеся и проштрафившиеся, и правом голоса здесь обладал только его командир. Разве что сам о чем-нибудь спросит, вот тогда и можно будет раскрыть рот.

– Мундиры покрасить заново. Противник должен видеть, что на них идет английская армия, а не те ублюдки, которые есть на самом деле.

– Извините, господин полковник… – Молоденький, лет двенадцати-тринадцати, энсин смотрел на командира полка с восторгом и обожанием. Неожиданно для самого себя получив под начало целую роту, он был готов молиться на полковника. Но дело требовало разъяснений. – Извините, сэр, но это тряпье трудно назвать мундирами.

– Какие солдаты, такое и обмундирование.

– Да, сэр.

Остальные офицеры опять промолчали. О чем говорить, если в полк пришло пополнение, набранное из жителей портовых трущоб. Опустившиеся пьяницы, курильщики опиума, воры, грабители, нищие, шлюхи… Да, этих тоже поставили в строй, а не использовали по прямому назначению – трудно считать женщиной существо неопределенной половой принадлежности с провалившимся от сифилиса носом. Таких только на виселицу. Или в бой, вот как сейчас. Война ненасытна, так что ей на прокорм сгодится и гнилое мясо.

Отданный полку приказ прост и незатейлив: нужно пойти и связать боем передовой отряд русской армии, тем самым позволив войскам Его Величества ударить во фланг их основным силам. Командование обещало произвести обстрел русских позиций из новейших гаубиц, но, скорее всего, это так и останется пустым обещанием. Стоимость секретного конического снаряда несоизмеримо выше стоимости жизни подонков с окраин Лондона, и вряд ли кто озаботится сохранностью этих самых жизней.

– Наступление назначено на завтра, джентльмены.

– Простите, господин полковник, а как же быть с патронами? – задал вопрос все тот же неугомонный энсин. – Запасы пороха в полку столь незначительны, что их хватит только сержантам и капралам.

Уотсон поморщился и нехотя бросил:

– Этого достаточно. Отребью никогда нельзя доверять, мой маленький Генри, так что обойдутся штыками. Неужели ты хочешь получить пулю в спину от своего солдата?

– Нет, но в этом случае потери составят…

– Какое нам дело до потерь, Генри? В старой доброй Англии сотни тысяч голодных ртов, и если русские варвары помогут от них избавиться, то эти смерти уже принесут пользу.

– Да, но…

– Слишком много вопросов, мой мальчик. – Полковник встал, показывая, что совещание закончено. – Джентльмены, прошу вас проследить за приведением обмундирования в надлежащий вид. И да хранит нас завтра Святой Георгий!

Командование, против обыкновения, не обмануло, и уже вечером в расположение полка прибыли четыре шестиорудийные батареи тяжелых секретных гаубиц. Каждую с большим трудом тянула восьмерка лошадей, причем из последних сил, так что драгунам охраны пришлось спешиться и подталкивать орудия сзади.

Полковник Уотсон неодобрительно покачал головой и не преминул упрекнуть драгунского капитана:

– У вас что, артиллеристы находятся в привилегированном положении?

Тот вытер пот со лба и устало улыбнулся:

– Добрый вечер, сэр! Капитан Маккормик, Второй Северо-Британский полк.

– Полковник Уотсон. И что же с моим вопросом, капитан?

– Так оно и есть, сэр. Сверхтяжелая артиллерия подчиняется только начальнику штаба Конной гвардии и Академии. В первую очередь Академии, а мы приданы в качестве охраны и подсобной силы.

– Академии? С каких это пор штатские начали помыкать кавалерией?

За спиной послышалось деликатное, но весьма настойчивое покашливание, и дребезжащий голос довольно сварливым тоном произнес:

– Вам действительно нужно это знать, сэр?

Полковник обернулся. Толстый джентльмен преклонных лет в смешно сидящем мундире смотрел на него с вызовом сквозь очки в массивной черепаховой оправе.

– С кем имею честь?

– Профессор Аткинсон. Бенджамин Аткинсон, с вашего позволения. Прибыл руководить испытаниями новых орудий в естественной, так сказать, среде, и ваша святая обязанность состоит в предоставлении нам наилучших для того условий. Я понятно изъясняюсь, сэр?

Куда уж понятнее. В последнее время Парламентом и Его Высочеством принцем-регентом завладела навязчивая идея создания чудо-оружия, способного спасти Соединенное Королевство и сокрушить азиатское нашествие, так что всевозможные ученые и изобретатели сейчас на коне. Колоссальные деньги уходят на многочисленные прожекты, а механиков ценят куда как выше заслуженных офицеров с десятилетиями военного опыта. Ладно пушки… но порой такого напридумывают…

Между тем профессор продолжил речь, не смущаясь наличием одного-единственного слушателя. Предусмотрительный капитан Маккормик сбежал, оставив полковника.

– Расчеты моих пушек составлены из выдающихся ученых современности, и мы не желаем отвлекаться на грязную работу. Зарубите себе это на носу, сэр!

– Я с удовольствием приму ваши пожелания к сведению, мистер Аткинсон, и постараюсь выполнить их в полном объеме и как можно лучше. – Столь любезные слова полковник Уотсон процедил сквозь крепко сжатые в приступе ненависти зубы. – Потрудитесь обосновать ваши потребности в письменном виде.

Профессор возмущенно замахал руками:

– Вы с ума сошли, господин полковник? Нам еще воздушные шары к вылету готовить, так что давайте обойдемся без бумаг.

– Воздушные шары? – хмыкнул Уотсон. – На этой неделе русские сбили несколько таких пузырей, а командира воздухоплавательного отряда я приказал арестовать за контрабандные поставки шелка противнику. Мерзавец обязательно предстанет перед судом.

– Вы в своем праве, господин полковник. – Аткинсон остался равнодушен к судьбе незадачливого воздухоплавателя. – Но наши летательные аппараты будут использованы не только для бомбардировки вражеских позиций, но и, в первую очередь, для корректировки артиллерийского огня, передавая условные знаки посредством переносного оптического телеграфа.

Уотсон удивился. Вечно эти ученые мудрят, пытаясь доказать собственную значимость. Для чего корректировать огонь гаубиц с воздушного шара, если результат их работы виден невооруженным взглядом? Тогда господину профессору стоит приобрести еще одну пару очков и не смешить людей.

Видимо, мысли полковника отразились на его лице, потому что Аткинсон нахмурился и заявил:

– Конический снаряд из моего орудия способен поразить цель на расстоянии в три мили.

– Долететь до цели или попасть в нее?

– Да, попасть, представьте себе.

Полковник не представлял. И вообще, как можно попасть в противника, совсем не видя его? Это же не осада крепости, где вражеские войска собраны в пределах стен, а каждая взорвавшаяся внутри граната теоретически способна причинить урон.

– Хорошо, мистер Аткинсон, завтра мы увидим ваши орудия в действии, а пока займемся вопросами размещения и оборудования позиций.

– От вас мне требуются только рабочие руки, господин полковник. Одной роты, думаю, будет достаточно. И распорядитесь накормить моих людей, сэр.

Вот последняя просьба полковнику Уотсону не понравилась. В условиях острой нехватки провианта лишние три сотни человек нанесут значительный ущерб полковым запасам. А ведь драгун и артиллеристов не станешь кормить той бурдой, что вынуждены есть его солдаты.

Эх, и угораздило же какого-то подлеца на самом верху скопировать русскую систему питания и снабжения войск. Раньше каждый заботился о пропитании сам, закупаясь у маркитантов и ориентируясь исключительно на толщину кошелька, а вот сейчас… Сейчас все мелкие торговцы, обычно живущие за счет полка, как блохи живут за счет бродячей собаки, поставлены в строй, а провизией занимается интендантская служба во главе с вызванным из отставки адмиралом сэром Уильямом Корнуоллисом. Разумеется, все лучшее теперь идет флоту, армии же достаются жалкие объедки скверного качества и в малом количестве.

– Хорошо, мистер Аткинсон, я немедленно распоряжусь. Но надеюсь, что утром… – Полковник оборвал фразу и повторил самым угрожающим тоном: – Я очень надеюсь, профессор.

Но утром все пошло наперекосяк. Сначала выяснилось: один из воздушных шаров прибыл на место в несколько нецелом виде. То есть из него были вырезаны огромные куски, достаточные для оснащения парусами небольшой яхты или пакетбота. И тут же обнаружилось дезертирство сигнальщика-наблюдателя с этого шара. Оставшийся воздухоплаватель с горячностью доказывал свою невиновность и сваливал все на исчезнувшего напарника, но почему-то старательно прятал взгляд.

– Точно вам говорю, мистер Аткинсон, это Дик Мослей во всем виноват. Вы же знаете, что он трус и всегда боялся подниматься в небо.

– Тогда бы он просто порезал оболочку, – усомнился профессор, чувствующий себя очень неуютно под насмешливым взглядом полковника Уотсона. – Зачем ему похищать шелк?

Воздухоплаватель посмотрел на Аткинсона как на последнего идиота и машинально погладил тугой кошелек в кармане. Отвечать он не стал, а на повторный вопрос коротко бросил:

– Врожденная тяга к воровству, по-научному – клептомания.

Полковник рассмеялся во весь голос, что с ним случалось крайне редко, плюнул профессору на сапог и ушел, насвистывая мотив старинной песенки про приключения ученого из Британской Академии и пятнадцати диких негров на необитаемом острове. Так что второй шар наполняли горячим воздухом уже без него. Да и нет ничего интересного в этих летающих пузырях! В жизни есть вещи более достойные внимания порядочного джентльмена. Виски, например, или хороший французский бренди ливерпульского изготовления. Что может быть лучше хорошей выпивки перед боем? Разве что хорошая выпивка после боя или вместо него.

Примеру командира полка последовали многие. Британский офицер не боится сражений и в любой момент готов умереть за Его Величество, но принятое заранее некоторое количество виски делает возможную гибель не такой обидной, придает твердость рукам, а еще уменьшает боль от предполагаемых ран.

– Он летит, сэр!

Юный энсин, по молодости лет не принимавший участие в небольшом празднике жизни, восторженно смотрел в небо. Ему самому хотелось вот так же воспарить к облакам и посмотреть сверху на старую добрую Англию. Неправда, что люди не летают так, как птицы! Вот пример. Он летит!

– Ты это про кого? – Полковник неохотно оторвался от созерцания сервированного на свежем воздухе столика. – И зачем так кричать?

– Воздушный шар полетел.

Уотсон пошарил в кармане мундира и выудил монету:

– Ставлю соверен против дырявого шестипенсовика, что русские собьют недоумков раньше, чем через десять минут.

Генри не решился поддержать пари. И без того была понятна дальнейшая судьба воздухоплавателей. В лучшем случае продержатся пятнадцать минут, а потом рухнут даже без обстрела снизу. Это русские умудряются парить в небе часами, преодолевая значительные расстояния, а цивилизованным народам это, увы, пока недоступно.

– Жалко их, сэр.

– Не смеши, мой мальчик. Англия правит морями, и какое ей дело до этих облаков.

– Но это же небо, сэр!

– И ты готов ради него расшибиться в лепешку?

Полковник сглазил. Неспешно удаляющийся шар едва успел сбросить на русские позиции несколько ручных бомб, как его настигло возмездие: будто невидимый великанский кулак ударил снизу по корзине, отчего та в буквальном смысле вывернулась наизнанку, и две едва заметные с полутора миль фигурки полетели к земле. Вот жуткий вопль падающих воздухоплавателей был слышен очень хорошо, несмотря на большое расстояние.

Энсин растерянно посмотрел на командира полка:

– Так быстро? Но это невозможно, ведь дно корзины укреплено железом. Я сам видел!

Полковник вскочил, опрокидывая стол, и заревел бешеным медведем:

– Где этот чертов Аткинсон? Почему его людей убивают безнаказанно? Приведите сюда профессора!

Сэр Сэмюель играл на публику, и хорошо изучившие его офицеры полка предпочли помолчать. Хочется джентльмену предстать перед юнцом суровым и решительным воином? Джентльмен имеет на это право, и никто не смеет ему мешать. Правда, тишина простояла совсем недолго: из неглубокой лощинки, где под прикрытием редких вересковых кустов пряталась секретная артиллерия, вырвались длинные языки пламени, сопровождаемые оглушительным грохотом. Заржали напуганные лошади – залп двенадцати орудий не шел ни в какое сравнение с тем, что им приходилось слышать раньше. Да и на самого полковника грохот произвел впечатление. Остался один вопрос.

– Генри, мальчик мой, спроси у профессора, почему стреляет только половина пушек?

– Да, сэр.

– А потом потрудись дать сигнал.

– Какой, сэр?

– Любой, черт побери, но чтоб через полчаса полк был готов к бою.

– А кого мы будем атаковать, сэр?

Самообладание на этот раз окончательно изменило полковнику:

– Скройся с глаз моих, недоносок!

Какой-то древний мудрец говорил, будто первый бой подобен первой любви и первой женщине, а потому запоминается на всю жизнь. Может быть, это и так, но энсину Генри Блеквотеру сравнивать не с чем – не в его возрасте судить о любви. Впрочем, и о женщинах тоже. А вот бой… Вот он, этот первый бой. И дрожит рука, сжимающая рукоять доставшейся от погибшего в Индии отца сабли… Но хочется верить, что не страх тому виной, а ярость и предвкушение сражения. Или барабанная дробь отзывается в стиснутых и побелевших пальцах.

– Мне не страшно.

Надо бы прочитать молитву, но упрямые губы повторяют как заклинание одни и те же слова. Вновь и вновь.

– Мне не страшно.

Пот заливает глаза. Сегодня как никогда жарко, хотя солнце больше двух недель не показывается из-за облаков, и небо время от времени бросает вниз пригоршни водяной пыли. Еще не дождь, способный превратить землю под ногами в непроходимое болото, но хватит, чтобы у неумелых солдат отсырел порох. Он бы и отсырел, если бы был.

– Держать равнение!

Ходят слухи, будто русская армия не воюет правильным строем. Варвары, что еще можно сказать. Как можно не понимать преимущества, даваемые чувством сплоченности и одновременной мощи, помноженным на чувство локтя. Опытный солдат, ощущая поддержку своих товарищей, способен творить чудеса.

– Мне не страшно… – опять прошептал энсин, и тут же по спине пробежал холодок от понимания простой мысли: опытных солдат у него нет.

Вообще во всей роте нет… К Генри Блеквотеру спихнули самый настоящий человеческий мусор, не подошедший командирам других рот. Выбирать, в принципе, было не из кого, пополнение целиком состояло из жителей лондонского дна, но даже среди них нашлись худшие. Господи, как такую падаль земля носит?

Господь услышал молитву, но, скорее всего, понял ее не так, как хотелось энсину. Брустверы неприятельских окопов украсились вспышками, и вокруг Генри начали падать его солдаты. Он в растерянности огляделся и обнаружил себя внутри строя.

– Мне не страшно…

Повторяемое много раз заклинание не действовало, и хотя щеки запылали румянцем жгучего стыда за собственную трусость, ноги сами собой укорачивали шаг, стремясь увести энсина под защиту чужих спин. Генри споткнулся, едва не отхватив ухо лежащей на плече саблей, выпрямился, и тут же в лицо плеснуло горячим и липким…

В это же самое время в окопе сдержанно матерился сквозь зубы князь Черкасский и все пытался поймать на мушку низкорослого английского офицера. Тот против обыкновения не изображал удобную мишень, а постоянно перемещался, сбивая прицел. То нырнет в строй, то выглянет на мгновение на фланге и опять скроется. Опытный, наверное, сволочь… Рубль за сто можно дать, что еще в Испании успел повоевать, иначе с чего бы такая прыть. Это тамошние герильясы меткой стрельбой быстро приучили британцев не оставаться долго на одном месте. Очень хорошо приучили.

Выстрел! Мимо… То есть не совсем мимо – пуля разнесла череп долговязому солдату слева от офицера, а тот, будто заговоренный, пропал из виду и появился далеко за строем. Умный, зараза. Выстрел! И опять промах. Да что это сегодня день так не задался? Досадно…

Досада была тем больше, что еще недавно сержант Черкасский слыл одним из лучших стрелков во всей армии и на прошлогоднем состязании получил наградные часы из рук самого государя императора Павла Петровича. А будучи в отпуску, заказал на Тульском заводе винтовку штучной работы и потом на спор бил из нее уток влет. Причем попадал в любую по выбору.

– Вот я тебя ужо достану!

С каждым промахом князя все больше и больше разбирал азарт. Как же так, его, потомка древнего рода, оставляет в дураках какой-то англичанин? Засмеют друзья и знакомые, а приличные девицы, того гляди, и от дома откажут. Стыдно, право слово… Князья Черкасские воевали еще в те поры, когда предки нынешних англичан в звериных шкурах бегали и ели не только сырое мясо, но даже человечиной не брезговали. Не уйдешь, сволочь!

– Не по зубам добыча, Матвей? Это тебе не девок в батюшкином имении щупать. – Младший сержант Салихов, огромный рыжий татарин, углядел направление выстрелов взводного командира и не удержался от шутки.

– Иди к черту, Дамир!

– У нас к шайтану посылают.

– Тогда к нему иди.

– Зачем пугать старого шайтана? Пусть поживет спокойно.

Извечный соперник Черкасского на состязаниях, младший сержант Салихов проигрывал только потому, что уступал командиру взвода в скорострельности. Ну никак не приспособлены огромные ладони бывшего крючника с Макарьевской ярмарки к быстрому заряжанию. То патрон раздавит невзначай, а то вообще его потеряет в спешке.

– Я вот думаю, Матвей, что этого хлыща надо живым взять.

– Зачем?

– Лейтенанту нашему подарим на свадьбу. После войны поедем и подарим.

– А ему зачем?

– Не знаю, но вдруг пригодится? Воду на нем возить станет.

– И как ты себе это представляешь?

– В телегу запряжет или еще как. Придумает.

– Да я про взятие живьем.

– Так пошли.

– Куда?

– Брать, куда же еще?

Документ 11

Из речи премьер-министра Великобритании сэра Персиваля Спенсера в Парламенте:

«Многие рассуждают, что наши решительные меры уничтожат сословие состоятельных людей и разрушат благополучие остального населения. Это большая ошибка или заведомая ложь: после войны обеспеченные люди вернут себе свои позиции, а остальной народ станет жить богаче. Но нынешние меры необходимы для военной экономики. Их цель – не разорить Соединенное Королевство, а всего лишь выиграть войну как можно быстрее. Они придадут нам второе дыхание. Мы готовим фундамент для предстоящего решительного разгрома азиатских орд, не обращая внимания на угрозы и бахвальство врага. Я счастлив раскрыть этот план победы британскому народу и Парламенту.

Все мы не только понимаем эти меры, мы требуем их сильнее, чем когда-либо в истории нашей страны. Народ хочет действия! Настало время для этого! Мы должны использовать наше время для того, чтобы подготовить предстоящие сюрпризы. Я обращаюсь ко всему британскому народу, и в первую очередь к Парламенту, как инициатор тотализации всей нашей внутренней экономики. Это не первая серьезная задача, с которой мы столкнулись. И, чтобы с ней справиться, мы должны привнести сюда традиционный англосаксонский натиск. Нам придется иметь дело с ленью и праздностью, которые время от времени будут проявляться у некоторых несознательных личностей. Эти недостатки должны выжигаться каленым железом в прямом и переносном смыслах.

Его Величество и Его Высочество принц-регент издали указы и отдали общие директивы, и в ближайшие дни появятся дополнительные директивы с пояснениями предыдущих. О мелких заботах, не затрагиваемых в этих указах, должен позаботиться сам народ в лице назначенных военных комендантов. Для каждого из нас превыше всего стоит один-единственный нравственный закон: не делать ничего, что вредит Соединенному Королевству, и делать все, что приближает долгожданную победу.

В недавнем прошлом мы нередко приводили пример короля Гарольда Годвинсона. Мы не имели права так поступать, так как он потерпел поражение в деле защиты своей страны. Гарольд потерпел сокрушительное поражение, потрясшее Англию до самого основания. У него никогда не было достаточного количества солдат и оружия, чтобы сражаться, не рискуя при этом всем. У нас есть и солдаты, и оружие.

Как можно сравнивать нашу ситуацию с его? Давайте просто покажем такую же волю и решимость, как показал он, но с прямо противоположным результатом. Нас ждет победа! Пришло время, когда нужно действовать так же, как он, оставаясь непоколебимыми, несмотря ни на какие капризы судьбы, и одержим победу даже при самых неблагоприятных для нас обстоятельствах. И давайте же ни на миг не сомневаться в величии нашего дела!

Я твердо убежден, что британский народ был глубоко потрясен ударом судьбы в Нормандии. Он взглянул в лицо страшной и безжалостной войны. Теперь он знает страшную правду и полон решимости следовать за Его Величеством и Его Высочеством принцем-регентом в огонь и в воду.

В последние дни французские, голландские и датские газеты много писали об отношении британского народа к принимаемым для дела войны мерам. Похоже, французы думают, что они знают британский народ лучше, чем мы, его правительство. Они дают лицемерные советы насчет того, что нам делать и что нам не делать. Они решили, что сегодняшний британский народ – это тот же самый народ, что и весной 1801 года, который пал жертвой агрессивной русской политики в сражении за Санкт-Петербург. Мне нет нужды доказывать лживость их утверждений. Это сделает сражающийся и много работающий британский народ.

Впрочем, мои друзья, для того, чтобы еще больше прояснить ситуацию, я хочу задать вам ряд вопросов. Я хочу, чтобы вы ответили на них по мере ваших знаний, согласно вашей совести. И вы ответите на них не только для себя, но и для наших врагов, утверждающих, будто старая добрая Англия потеряла веру в победу…»

Глава 12

Сначала Генри Блеквотер почувствовал сильные шлепки по щекам, потом вздрогнул от льющейся на голову холодной воды и только тогда с удивлением и радостью понял, что судьба сжалилась и решила оставить его в живых. Да, это можно считать удачей, потому что последнее, что видел энсин в том бою, был стремительно летящий в лицо приклад русской винтовки. Так почему же его тогда не добили?

Разум отказывался отвечать на вопрос, мысли путались, а память вообще потерялась где-то в тяжелой и гудящей, подобно колоколу, голове. Когда все случилось? Сколько он так пролежал? Вчера была пятница… завтра суббота… Сегодня-то какой день?

– Очухался, болезный? – Незнакомый голос с выговором уроженца северной Англии выразил свою радость сильным ударом чем-то твердым под ребра. – Открывай глаза, ты уже приехал.

– Куда? – спросил Генри и поспешил последовать совету.

– Куда надо, туда и приехал! – Недобро улыбающийся человек с темными волосами и тонкими усиками не походил на англичанина, а мундир странного вида и покроя наводил на грустные мысли. – Ты с плену, милок.

То, что перед ним стоит солдат русской армии, энсин сообразил не сразу. Да, в газетах писали: Российская империя бедна до такой степени, что царь Павел вынужден нарядить войска в убогое рубище, но кто бы мог подумать, что оно настолько убого. Нелепые зеленые и светло-коричневые пятна, смешные сапоги, напоминающие то ли укороченные ботфорты, то ли удлиненные башмаки… На голове – островерхая войлочная шапка… Дикари, как есть дикари! Вон как кровожадно сверкают глаза.

Вот только испытываемые сержантом князем Черкасским чувства вряд ли можно было назвать кровожадными. Тут скорее недоумение пополам с разочарованием: он надеялся захватить опытного британского офицера, а результатом вылазки стал перепуганный до мокрых штанов мальчишка. Такого даже прикладом бить не пришлось… Сомлел малец, как красна девица, и едва не отдал Богу душу.

– Говорить будем, юноша?

– О чем? – вздрогнул энсин.

– О военных тайнах, разумеется.

Генри печально вздохнул. Чтоб остаться живым, он бы с превеликим удовольствием выдал любую тайну, вот только никто ему их пока не доверил по причине молодости и невеликого чина. Разве что поведать о пристрастии полковника Уотсона к курению опиума? Но вряд ли это вызовет интерес, тем более сэр Сэмюель секрета из своей привычки не делал и под хорошее настроение угощал офицеров полка. Да и не только офицеров – перед наступлением на русские позиции полковник распорядился дать солдатам эликсир собственного изобретения, убирающий страх, придающий силы и притупляющий боль от ран. Правда, противный на вкус до такой степени, что самого Генри, решившего попробовать зелье, долго и мучительно тошнило. Нет, это вряд ли интересно. Может быть, хоть намек какой дадут?

– Спрашивайте, сэр!

– Обращайся ко мне – господин сержант.

– Так точно, сэр!

– Тьфу ты…

Готовность англичанина к разговору сержанта Черкасского радовала. Сейчас, когда противник наконец-то остановил свою самоубийственную атаку, появилось время для задушевной беседы, и не хотелось портить его банальным ускоренным допросом. А кого еще сподручнее взять за душу и встряхнуть ее хорошенько, как не предрасположенного к ответам пленного?

– Так что ты говорил насчет секретных пушек, дружок?

Энсин опасливо покосился на сидевшего чуть в стороне человека, по виду явного командира этих страшных русских. Именно своей молчаливостью и полным равнодушием офицер внушал страх – вроде не произнес ни одного слова, только смотрит брезгливо и отстраненно, а нарастающая паника сама помогает выталкивать из пересохшей глотки торопливые фразы:

– Да, господин сержант, я видел эти пушки.

Через полчаса лейтенант Самохин собрал младших командиров в своей палатке, изрядно пострадавшей, но еще пригодной для совещания. Полотняная крыша в нескольких местах посечена осколками, но так даже лучше – больше света, и не нужно зажигать лампу.

– Итак, господа, какие будут предложения?

Собственно, командиров немного – два сержанта от егерей да один казачий урядник. Все, на этом список начальствующего состава заградительного отряда исчерпан. Государь император Павел Петрович вообще старается избавиться от порочной практики прошлых царствований, когда на трех солдат приходилось два офицера и четыре генерала. Причем большая часть и тех и других предпочитала нести службу как можно дальше от линии непосредственного соприкосновения с неприятельскими войсками.

Экономия, опять же. Жалованье младшего командира куда как меньше офицерского, и при значительном сокращении казенных расходов государство оставило мощнейший стимул к карьерному росту. Не у всех кошелек регулярно пополняется арендной платой с наследственных земель, как вот у князя Черкасского… Кстати, именно он и пожелал высказаться первым.

– Пожалуйста, Матвей Дмитриевич.

– Спасибо, Федор Саввич. – Сержант встал, хотя новый Устав позволял не делать этого в боевой обстановке. – Господа, опрос пленных показал, что нам противостоят части, больше похожие не на армию, а на шайку скоморохов. Ряженые комедианты, опоенные дурманом и идущие на убой с покорностью баранов. И вообще я считаю, что, посылая против нас переодетых в мундиры баб, англичане нанесли тем самым тяжкое оскорбление и выказали пренебрежение нашему мужеству.

– Это все так, – согласился Самохин. – Но я просил выводы, а не простое перечисление фактов. Они у вас есть?

– Есть, – с готовностью подтвердил Черкасский. – По нашему отряду, то есть по Бобруйскому полку французской армии, нанесен отвлекающий удар. Противник надеется, что генерал-майор Тучков пойдет на выручку, и тогда они атакуют растянутые по дороге колонны на марше. Мне, во всяком случае, так кажется.

– Пленный энсин ничего такого не говорил.

– Да, не говорил. Зато рассказал, как полковник Уотсон планировал отпраздновать свои именины и рассылал курьеров с приглашениями. Я отметил на карте расположение адресатов посланий полковника, и…

Лейтенант покачал головой. Действительно, значки на карте сержанта Черкасского явно указывали не только размещение английских частей, но и направление их будущего наступления. Слишком все характерно и узнаваемо, в полном соответствии с канонами традиционной военной науки.

Мысль позабавила. В русской армии за слепое следование таким традициям легко можно загреметь под трибунал. Военное искусство не стоит на месте, и то, что сто лет назад казалось верхом совершенства и верным шагом к победе, сейчас вполне приведет к сокрушительному поражению. Да что далеко ходить, взять хотя бы сегодняшнюю английскую атаку! По плотному строю трудно промахнуться даже слепому и пьяному. Правда, с английскими ружьями иначе воевать и не получится. И слава богу!

Меж тем Черкасский продолжил:

– Меня больше беспокоят пушки.

– Гаубицы.

– Ага, пушки, именуемые гаубицами…

Сержант Салихов кивнул и поддакнул:

– Матвей дело говорит.

– Дело? – ненатурально удивился Самохин. – Я пока слышу только обеспокоенность, но не предложения.

– Да какие тут могут быть предложения? – А вот Черкасский удивился на полном серьезе. – Заберем пушки себе, да как е… в смысле… хм… сами стрелять будем.

– По кому?

– По всем! Кто не спрятался, я не виноват!

– Похвальная жизненная позиция.

С высоты своих лет Самохин мог иронизировать по поводу энтузиазма едва разменявшего третий десяток сержанта. Мог, но не стал, потому что предложение сержанта полностью соответствовало характеру самого Федора Саввича. Забрать у противника пушки? Да, это вполне по-крестьянски, рачительно и хозяйственно. А что до возможного риска… Так от судьбы не уйдешь, даже став «его благородием». Офицеру, кстати, сам бог велел рисковать. Или, во всяком случае, временно замещающий обязанности Господа Бога Устав. Благородное это дело…

Казачий урядник сразу прочитал отразившиеся на лице командира заградительного отряда мысли и попросил:

– Дозволите нам исполнить захват, Федор Саввич?

– Я сам поведу охотников, – отмахнулся Самохин. – Твои орлы, Василь Прокопьич, в артиллерии ни ухом ни рылом.

– Как будто остальные в ней хоть чего-нибудь понимают.

Недовольство урядника понять легко: казна за сданные трофеи платит хоть и немного, но исправно, а если английские гаубицы на самом деле такие секретные, то за них кроме денег орден какой перепасть может. А это тоже доход в виде небольшого пожизненного пенсиона. Мелочь, а приятно! Только достанется та мелочь исключительно непосредственным участникам захвата. И командиру отряда, разумеется.

Князь Черкасский тоже возмущался, но не командирским словам, а сомнениям Василия Прокопьевича. Для того ли егеря по восемь месяцев в году уродуются на учениях и маневрах, чтобы какой-то старый хрыч упрекал их в незнании чего-либо? Настоящий егерь умеет все и невозможное делает сразу! Чудо же требует некоторой подготовки.

Но вслух он сказал совсем другое:

– Вам, Федор Саввич, общее руководство полком оставлять никак нельзя. Где это видано, чтобы старшие командиры самолично в вылазках участвовали? Непорядок… На такое только красногвардейцы из дивизии генерала Тучкова способны.

Сказал и спохватился. Красная гвардия являлась для всей армии не только примером для подражания, но и объектом негласного состязания. Такого состязания, в коем никто и никогда не признается, но которое существует, ширится и процветает. Теперь Федора Саввича на месте не удержать.

– Вы, Матвей Дмитриевич, не преувеличивайте. Во-первых, я вовсе не старший командир, а во-вторых, от всего Бобруйского полка осталось тридцать четыре человека, так что с командованием справится простой сержант. А если тот сержант с княжеским титулом, то тем более.

– При чем здесь титул? – обиделся Черкасский. – Его Императорское Величество Павел Петрович всегда говорит, что происхождение лишь обязывает служить, но не дает в службе никаких преимуществ. Ваши намеки на мое привилегированное положение оскорбительны, Федор Саввич. Я обучался в Рязанском егерском училище на общих основаниях, следуя велению души, и моя семья не позволяла себе вмешиваться ни в сам процесс обучения, ни в распределение в полк после него.

– Не хотел вас обидеть, Матвей Дмитриевич, – заметил Самохин, но, увидев, что князь продолжает обижаться, добавил в голос теплые интонации. – Твою мать, Матвей… Прекращай мне тут рожи корчить, и без этого тошно!

– Так я же для пользы дела возражаю, – пошел на попятную Черкасский. – Вы, Федор Саввич, с больной ногой можете не в полной мере… ну и прочее. Там же будут нужны быстрота и натиск, а у вас…

– Не больная, а раненая. – Лейтенант не любил, когда ему указывали на полученное в прошлой войне ранение, лишь стараниями хирургов не приведшее к увечью. – Но ход ваших мыслей мне понятен. Только вот с казаками все же придется поделиться малой толикой славы. Мы в армии, а не в партизанском отряде.

Урядник вздохнул. Войну он начинал как раз в партизанах под началом самого Михаила Касьяновича Нечихаева и не видел в этом никакого умаления достоинства. Наоборот, действия в тылу врага приносили неплохую прибыль, что полностью соответствовало представлениям Василия Прокопьевича о настоящей войне. Меньше рубля в день настоящему русскому патриоту зарабатывать неприлично, а капитан Нечихаев позволял доводить степень любви к Родине до трешницы. Славное было времечко!

– Я готов, Федор Саввич! – В глазах урядника так и светилась жажда подвига. – Возьму половину своих, и как…

– Харя не треснет? – Мрачности князя Черкасского смог бы позавидовать любой гробовщик. – И вообще это моя идея.

– Я разве возражаю? – вскинулся Василь Прокопьич. – Пойдем вдвоем. Возьмем два отделения егерей да моих казаков десятка два. Этого хватит?

– Думаю, что хватит, – сказал Самохин, пресекая дальнейшее обсуждение. – Так и решим. Матвей Дмитриевич, вы пойдете старшим.

– Есть, ваше благородие!

– И постарайтесь без потерь, князь.

– Сделаем, Федор Саввич. – Черкасский стал предельно серьезен. – Или не сделаем, но не посрамим…

– Только попробуй сдохнуть, – пообещал лейтенант.

– Какая пошлость!

– Знаю, князь. И тем не менее потрудитесь вернуться живым и невредимым. Вас это тоже касается, Василь Прокопьич.

– Нас?

– Тебя, черт возьми, тебя…

Профессор Аткинсон всю свою сознательную жизнь искренне ненавидел людей в военной форме. Это чувство появилось в самом раннем детстве, когда маленького Бенджамина напугал пьяный солдат, и укрепилось значительно позже, после дуэли с отставным майором, из которой молодой ученый совершенно случайно вышел победителем. В принципе, этот поединок и определил дальнейшее научное творчество будущего профессора – ему так понравилось стрелять из пистолета… И тут уж сам Бог велел заняться артиллерией, дабы одним выстрелом уничтожить максимально возможное количество ненавистных военных.

Но вот полковника Уотсона он был готов стереть в порошок собственными руками, не прибегая к оружию:

– Вы понимаете, полковник, что ваши солдаты поставили под угрозу безопасность моих батарей? Я буду жаловаться Его Высочеству принцу-регенту! Вы слышите меня, мистер Уотсон?

Полковник Уотсон профессора слышал и очень жалел, что не может прихлопнуть надоедливого человека как муху. Ну про какую безопасность он говорит? Бред, право слово! И принц-регент вряд ли будет заниматься разбирательством в деле о забитых солдатами лошадях. Ведь что такое лошадь? Это не только тягловая скотина для перевозки артиллерийских орудий, но и внушительное количество вполне съедобного мяса. Особенно хороша конская печенка – после окончания действия эликсира храбрости у солдат просыпается чудовищный аппетит, и пока они не насытятся хоть чем-нибудь питательным, повторную порцию давать смертельно опасно. А печень, как известно, помогает быстро восстановить силы.

– Да, мистер Аткинсон, я все понимаю, и виновные в забое ваших лошадей будут непременно наказаны.

– Вы их повесите? Хотелось бы поприсутствовать.

– Я их пошлю в атаку на русские позиции.

– Да, но…

– И они умрут с пользой. Или вы, любезный мистер Аткинсон, тайный католик, если допускаете бесполезное уничтожение подданных Его Величества? Вы читали в газетах речь лорда Персиваля? Даже смерть должна приносить пользу Соединенному Королевству.

Красноречие полковника Уотсона объяснялось простой причиной – его полк не выполнил приказ и не прорвал русскую оборону, а профессор Аткинсон как нельзя лучше подходил на роль козла отпущения. Всегда можно сказать, что именно вынужденная помощь секретным артиллеристам отвлекла основные силы от выполнения поставленной задачи. Да так оно и есть на самом деле, черт побери! Разве профессор не обещал, что после работы его гаубиц от русских земляных укреплений ничего не останется? Обещал, но обманул!

– Не уходите от ответа, полковник! – нахмурился Аткинсон. – Лучше скажите, какие меры вы собираетесь предпринять для перемещения моих гаубиц на новые позиции? Уж не хотите ли вы сказать, что мы присланы к вам навечно? Дайте солдат, и они вручную дотолкают…

– Солдат? – перебил Уотсон. – У меня от полка осталось две с половиной роты, да и те еле живы. Идите к черту, любезный мистер Аткинсон!

Если профессор и собирался возмутиться, то сделать этого он не успел – глухо стукнувший в спину нож бросил его в объятия полковника.

– Что вы себе позволяете? – воскликнул не до конца разобравшийся в ситуации Уотсон. – Эй, мистер, я не интересуюсь итальянской любовью! Хотя… если вы настаиваете…

Урядник пнул связанного по рукам и ногам полковника и с укором посмотрел на сержанта Черкасского:

– Торопливый ты человек, Матвей, аж до неприличности. Вот какого хрена тебе не швырялось ножом вот в этого борова, а? Его не жалко – в английской армии полковников больше, чем блох на бродячем барбоске, а единственного ценного… Да о чем теперь говорить.

– Не поднимай панику раньше времени, Василь Прокопьич.

– Ага, не поднимай, – покачал головой казак. – Кто теперь из этих самоваров стрелять будет, ты? Артиллеристов вы тоже порезали.

Черкасский обиженно засопел. Никто не любит, когда ему указывают на ошибку, пусть даже сделанную в самых благих целях. Ну вот как было не взять англичан в ножи, если их беспечность сама просила об этом? Никакой охраны, собственных часовых не выставили… Приходи и режь сонных.

– А ты драгун упустил!

– Да какие из них драгуны без коней-то? Так, мундиры одни. И потом, как бы я двумя десятками с целой ротой справился? Это по-нашему, считай, полуэскадрон выходит.

На самом деле вылазка получилась более чем удачной. Застигнутые врасплох британцы совсем не помышляли о сопротивлении и были озабочены спасением собственных жизней, но никак не защитой от неожиданного нападения. Ну да, когда среди палаток взрываются гранаты и ракеты ручных ракетометов, как-то не до подвигов. Страх и внезапность увеличивают количество противника многократно, и бегство кажется единственным разумным поступком. Уцелевшие после атаки солдаты думали точно таким же образом, и полковник Уотсон достался егерям единственной добычей. Не считая убитых, разумеется.

Вот как раз с ними вышла незадача: убили не тех, кого нужно, а тех, кто под горячую руку подвернулся. Орудия больше напоминали рабочее место алхимика и звездочета, но никак не привычную артиллерию, и разобраться в хитром механизме смог бы разве что сам Кулибин. Но он-то в Петербурге, а не в тридцати верстах от Лондона! Печаль, мать ее за ногу!

– Будем проводить научные изыскания! – твердо заявил сержант Черкасский. – Неужели не разберемся? Я однажды швейную машину чинил, вот там была техника с механикой, а здесь…

– Поторопиться бы, Матвей Дмитриевич. Не ровен час сбежавшие драгуны подмогу приведут.

– Зачем нам подмога, Василь Прокопьич? – засмеялся сержант. – Мы и сами прекрасно справимся.

А в это же самое время генерал-майор Тучков замучил связистов и воздушных наблюдателей требованиями каждые десять минут докладывать о состоянии дел заградительного отряда лейтенанта Самохина.

– Федор Саввич – хороший офицер, – заметил капитан Воробьицкий, раскуривая толстенную сигару. – Опыта ему немного не хватает, но это ведь наживное, не так ли?

– Согласен, – с недовольным видом кивнул генерал. – Но в данный момент все его превосходные качества являются одним огромным недостатком. Пока не сбит заградительный отряд, англичане ни за что не двинут против нас основные силы.

– А может, они ждут ответного хода?

– В каком смысле?

– В самом прямом. Англичане нас атаковали в одном месте и теперь ожидают, что мы пойдем на выручку погибающему Бобруйскому полку, чтобы в этот момент и ударить. Как вам такое предположение, Александр Андреевич?

– Хм… Не лишено смысла. А что доносит разведка?

Воробьицкий фыркнул:

– Если верить показаниям пленных, то армией противника командует одновременно восемь генералов, причем каждый назначен лично принцем-регентом. Теперь сам черт не разберется в их планах. Известно одно: генерального сражения они желают больше, чем мы, и скопили достаточно сил, чтобы быть уверенными в своей победе. Впрочем, расположение частей на вечер вчерашнего дня нанесено на карту, и с определенной долей уверенности можно сказать…

– Я это видел. Но пойдут ли англичане через болота? Там же артиллерия утонет.

– У короля много! Тем более, если бы хотели пройти через позиции Самохина, то бросили бы туда не какой-то жалкий полк с усилением, а…

Вежливый стук в дверь перебил речь начальника разведки дивизии, и появившийся лейтенант-связист с сияющей физиономией доложил:

– Ваше Высокопревосходительство, противник подвергнут артиллерийскому обстрелу и выходит из-под него в нашем направлении.

– По болоту?

– Так точно.

– А что за обстрел? Кто стреляет?

– Крупным калибром со стороны Бобруйского полка.

– Чертовщина.

– Она самая, Ваше Высокопревосходительство.

Документ 12

Из речи премьер-министра Великобритании сэра Персиваля Спенсера в Парламенте:

«Первый вопрос. Русские и французы утверждают, будто британский народ потерял веру в победу. Они лгут! Я спрашиваю вас: верите ли вы вместе с Его Величеством и нами в полную и окончательную победу британского народа? Я спрашиваю вас: намерены ли вы следовать за Его Величеством и Его Высочеством принцем-регентом в огонь и в воду к победе и готовы ли вы взять на себя даже самое тяжелое бремя?

Второе. Петербурге говорят, будто британский народ устал воевать. Я спрашиваю вас: готовы ли вы следовать в бой и вести войну с фанатичной решимостью, несмотря ни на какие повороты судьбы, до тех пор, пока победа не будет за нами?

Третье. Русские газеты утверждают, будто у британского народа больше нет сил и желания принимать растущие требования правительства. Я спрашиваю вас: намерены ли вы отдать все для победы?

Четвертое. Вся Европа утверждает, будто британский народ не одобряет принятые правительством меры по тотальной войне. Будто он хочет не тотальную войну, а капитуляцию. Я спрашиваю вас: хотите ли вы тотальную войну? Если потребуется, хотите ли вы более тотальную и радикальную войну, чем вы вообще можете себе представить?

Пятое. Русские утверждают, что англичане утратили веру в своего короля. Я спрашиваю вас: доверяете ли вы Его Величеству сильнее, крепче и непоколебимей, чем прежде? Готовы ли вы целиком и полностью следовать ему, куда бы он ни пошел, и делать все, что только потребуется для доведения войны до победного конца?

Шестое. Я спрашиваю вас: готовы ли вы отныне отдавать все свои силы для обеспечения армии людьми и оружием, чтобы нанести азиатским ордам смертельный удар?

Седьмой вопрос. Я спрашиваю вас: клянетесь ли вы торжественно перед армией, что отдадите ей все, что только потребуется для победы?

Восьмое. Я спрашиваю вас: хотите ли вы, в особенности женщины, чтобы правительство дало возможность женщинам защищать свой дом и своих детей с оружием в руках?

Девятое. Я спрашиваю вас: одобряете ли вы, в случае необходимости, самые жестокие меры против небольшой кучки торговцев, делающих вид, будто сейчас не война, а мирное время, и использующих тяжелое положение в корыстных целях? Согласны ли вы, что наносящие вред делу победы люди должны лишиться головы?

Десятый и последний вопрос. Я спрашиваю вас: согласны ли вы, что во время войны все должны иметь равные права на равную ответственность? Что бремя следует разделить поровну между богатыми и бедными?

Я задал вопросы, и вы на них ответили мне и себе. Вы – лучшая часть британского народа, и ваши ответы – это ответы народа. Вы сказали нашим врагам то, что они должны были услышать, чтобы у них не было никаких иллюзий и ложных идей.

Сейчас мы тесно сплочены с народом. За нами самый могучий союзник на всей земле – сам народ, и он полон решимости следовать к победе, что бы ни случилось. Он готов нести самое тяжелое бремя, лишь бы это привело к победе. Какая сила на земле сможет помешать нам достичь этой цели? Мы должны победить, и мы победим. Я сейчас стою перед вами не только как глава правительства, но и как представитель британского народа. Мы все – дети народа, сплоченные самым критическим моментом.

Мы торжественно клянемся, что будем делать в нашей жизни все, что только необходимо для достижения победы. Мы наполним наши сердца рвением и огнем – это то, что наш враг сделать не в состоянии. Никогда во время этой войны мы не позволим себе стать жертвой лживой жалости и лицемерной объективности, которые в истории человечества не раз губили самые великие государства. Когда началась война, мы обратили свой взор к народу и только к народу! То, что служит его борьбе за жизнь, – хорошо, и это нужно поощрять.

С горячим сердцем и холодной головой мы преодолеем нелегкие проблемы этой войны. Мы на пути к окончательной победе!»

Глава 13

Путешествовать в компании Шона Макгоуэна оказалось довольно удобно. Простодушный ирландец полностью взял на себя обеспечение неожиданного попутчика съестными припасами, что само по себе немаловажно, и если бы не обязательное употребление виски на завтрак, обед и ужин, то на жизнь можно было бы не жаловаться. Да, если бы не чертов виски… Видимо, его нужно пить с детства, чтобы находить в этом адском пойле не только особый вкус, но и извращенное удовольствие.

– Ты, Бонни, человек хороший, но к жизни совершенно не приспособленный! – Подвыпивший ирландец становился чрезмерно словоохотливым и начинал донимать французского императора занудливыми нравоучениями. – От своего полка ты отбился, оружие потерял, английский язык почти не знаешь. Прямо багдадский калиф, решивший переодеться и пойти в народ. А я, стало быть, твой визирь! Молчишь? Оно и правильно, молчи дальше.

По уговору с Шоном Наполеон изображал немого моряка, возвращающегося на свой корабль после излечения от тяжелейшей контузии. На нее, кстати, легко списывались любые странности в его поведении. У человека большой непорядок с головой, чего тут непонятного? Ирландец молчаливости француза не расстраивался, так как он нуждался скорее в собутыльнике и слушателе, а не в собеседнике, и собственные монологи его вполне устраивали.

– Вот знаешь, Бонни, какая между нами разница? Вроде мы с тобой оба служим русским, так? А эта разница есть, и она заключается в том, что ты служишь по приказу своего императора, а я исключительно по велению души. Душа у меня такая, понимаешь? Как увижу английский мундир, так все в ней переворачивается и хочется убивать. Да сиди спокойно, не тебя же убивать. Хотя, может быть, нужно и тебя. Молчишь? Вот и молчи.

Шон ненадолго остановил нескончаемый словесный поток, но только лишь для того, чтобы снять пробу с булькающей в котелке каши. Попробовал, сплюнул и недовольно поморщился:

– Ну и отраву приходится жрать, друг мой Бонни.

Наполеон опять промолчал, хотя идея набрать грибов в качестве приварка к изрядно опостылевшей овсянке принадлежала именно ему. Все хоть какое-то разнообразие.

– Так вот про различия, – продолжил ирландец. – Возьмем для примера твоего тезку, французского императора. Что мычишь, не тезка, что ли? А у вас разве можно имя от фамилии отличить? Вообще-то мне без разницы… Ну и вот, кто он есть, этот ваш Наполеон Бонапарт? А он есть существо вредное, вроде саранчи или таракана.

– Почему? – Император не выдержал и наконец-то нарушил молчание.

– Да потому что мне так думается! Ирландцы, друг мой, с самого рождения философы все до единого, и если ирландец что-то говорит, то так оно и есть на самом деле. Виски, кстати, пить будешь?

Где Шон брал это мерзкое пойло в столь больших количествах, для Бонапарта так и осталось загадкой. На одном из привалов, пока ирландец собирал хворост в лесу, император полностью обыскал их скромную телегу и не поленился перетряхнуть слежавшееся сено, но ничего не нашел. Зато оловянная фляжка в кожаной оплетке, болтающаяся у попутчика на поясе, каждый раз неизменно оказывалась заполненной под самое горлышко.

– Не будешь, значит, – вздохнул Макгоуэн. – И это плохо, потому как возбудит ненужные подозрения. А это нам нужно, а?

– У кого возбудит?

– У любого военного патруля.

– Их здесь нет.

– Да? Тогда будем считать, что вон те драгуны нам приснились.

Рожи двух оборванцев, варящих на костре то ли ранний ужин, то ли поздний обед, майору Толстому не понравились сразу. Было в этих физиономиях что-то подозрительное и настороженное. Маленький и мордастенький еще ничего, а вот у рыжего во взгляде легко читается желание вцепиться в глотку. Повернись к такому спиной, и прощай, дорогая Родина! Или отравит одним только запахом своей стряпни.

– Кто такие? Почему не на службе? Или указ Его Величества о добровольном и обязательном для всех поступлении в армию для вас пустое место? А может быть, вы русские шпионы?

– А давай их расстреляем? – Капитан Лопухин не всегда одобрял шутки командира батальона, но если уж доводилось при них присутствовать, то никогда не отказывался поучаствовать. Для того и нужны друзья.

– Тратить порох на бродяг?

– Тогда повесим. Не отпускать же?

Рыжий оборванец, прислушивавшийся к ведущемуся вполголоса разговору, выудил из-за пазухи небольшой кожаный футляр на длинном ремешке:

– Мы состоим на службе, сэр! Вот мои бумаги.

– Фальшивые, конечно?

– Настоящие! Выданы командиром 13-го Ярмутского полка полковником Эшли Бредфордом! Мне предписано прибыть в Ярмут, сэр!

– Зачем?

– Военная тайна, разглашению не подлежащая.

Толстой и Лопухин переглянулись. Похоже, что это и есть обещанный Нечихаевым проводник. Тогда кто второй? В присланном голубиной почтой письме о нем ничего не говорилось. Или Мишка решил подстраховаться? Похвальная предусмотрительность. Тогда почему этот мордастый недомерок смотрит с ужасом, будто увидел не обычного королевского драгуна, а, по меньшей мере, голову горгоны Медузы.

В отличие от майора Толстого, французский император узнал как его, так и капитана Лопухина мгновенно. Трудно не узнать человека, которого практически каждый день видел в собственном штабе и который имел гнусную привычку никогда не стучаться при входе в кабинет. Господи, как они сюда попали и почему в английских мундирах? Это противоречит правилам!

Федор Иванович все же взял протянутый посланцем Нечихаева пенал с бумагами. Почерк полковника Бредфорда ему хорошо знаком, и к тому же если этот человек действительно является проводником, то в условленном месте должен стоять значок в виде улыбающейся рожицы. Ага, вот он… присутствует.

– Шон Макгоуэн?

– Так точно!

– Ты должен был появиться в Ярмуте еще позавчера.

– Извините, но непредвиденные задержки… Полковник предупредил, но так получилось…

– Не перебивай офицера, болван! Ты должен был еще позавчера появиться в таверне «Свинья и епископ» и спросить у ее хозяина, не продается ли где-нибудь легавая сука с одним ухом, причем хромающая на левую переднюю лапу.

– На правую заднюю, сэр! Но откуда…

– От верблюда! Они идут в Глазго в колонну по три.

Шон выдохнул с видимым облегчением. Глупейшие фразы пароля и ответа на него невозможно произнести случайно, их нужно знать заранее. Так что позволительно расслабиться и переложить тяжкий груз ответственности на русского офицера.

– Но ведь мы могли разминуться? – Осторожность все же заставила ирландца сделать робкую попытку окончательно прояснить ситуацию.

– Мимо Федора Ивановича даже мышь не проскочит незамеченной, – рассмеялся капитан Лопухин. – Разве что очень маленькая, размером с французского императора.

– Какого-какого? – не понял Толстой.

– Вот этого! – Хлыст в руке Ивана Михайловича уперся в самый нос второму бродяге. – Друг мой Теодор, поздоровайся с Его Императорским Величеством! Император всех французов Наполеон Бонапарт! Добрый вечер, сир.

Никогда еще французскому императору не было так стыдно. Мало того, что русские нашли его в самом неприглядном виде, так еще и демонстративно не требуют объяснений. Вообще ничему! Да, именно из-за этого к стыду примешивалась изрядная доля холодной и рассудочной ненависти. Насмешки переносить легче, чем выказываемое равнодушие. Оно ранит больнее отточенной стали, и раны долго не заживают и кровоточат. Даже чертов ирландец перестал предлагать императору свой дрянной виски, теперь кажущийся не таким уж и плохим.

– Куда вы меня везете, месье?

Майор Толстой сделал вид, что не расслышал вопроса, и вместо него соизволил ответить Иван Лопухин:

– А вам куда нужно попасть, Ваше Величество?

– Мне все равно, месье капитан.

– Вот мы туда и едем.

Путешествие, если марш целого батальона по вражеской стране можно назвать путешествием, проходило спокойно. Встреченные на дороге английские патрули безжалостно вырубались в скоротечных схватках, пару раз колонну обстреляли неизвестные, не причинив, впрочем, никакого ущерба, а ближе к Лондону местность вообще обезлюдела. Видимо, тут хорошо поработали армейские вербовщики, забирая под королевские знамена всех без исключения.

– Когда мы будем на месте, капитан?

Лопухин пожал плечами и не ответил. Император не стал больше его беспокоить и сам замолчал, погрузившись в размышления. Вернее, мысль была всего одна: не сделал ли он самую главную в жизни ошибку, доверившись предложениям герцога Роберта? И где теперь искать этого чертова Кавендиша с его кораблем и возможностью отплыть в Новый Свет? И еще одна мысль всплывала из глубин сознания, но вот ее Бонапарт в себе изо всех сил давил и не давал выбраться наружу. Мысль о повторном побеге оказалась на диво живучей и оставлять императора категорически отказывалась. А может, и в самом деле…

Пока Бонапарт отдавался во власть мрачных дум, произошло зауряднейшее, на первый взгляд, событие, впоследствии оказавшееся роковым для жителей всего Соединенного Королевства вообще и особенно жителей Лондона в частности. Точнее, не само событие, а образовавшаяся цепочка совпадений, случайностей и прочих мелочей, давшая толчок к бесславному падению британской столицы. Итак, передовой дозор привел пленного…

Заинтересовавшийся Наполеон попридержал коня и в полной мере смог оценить красоту специфических выражений русского языка, употребляемых майором Толстым для объяснения двум сержантам всей их неправоты. В переводе на более-менее человеческую речь это звучало примерно так:

– Позвольте узнать, господа сержанты, какого черта вы приперли эту дохлятину? У нас, слава богу, не передвижная живодерня, и даже не мастерская по выделке немецких сосисок. Зачем притащили мне эту падаль, кто ответит?

– Федор Иванович, он же еще живой!

– Вот в этом и заключается ваша ошибка, господа! Даже не ошибка, тут целым преступлением попахивает. Маленьким таким преступлением, вроде неуместного благородства по отношению к противнику. Кто и чем его кормить будет, я спрашиваю? – Толстой сделал паузу, набирая в грудь воздух, и с новой силой обрушил на виновных начальственный гнев. – Или вам подвигов захотелось? Вот это, как я понимаю, офицер?

– Так точно!

– Ага, и за его пленение полагается награда. – Майор опять замолчал, и лица сержантов озарились довольными улыбками. – Кошачью пипирду вам, господа, а не медали. У нас есть приказ, и наши награды ждут нас только после его выполнения, и никак не раньше. И за выполнение! Надеюсь, я понятно объясняю? А желающим отметиться в истории великими подвигами говорю ясно и четко: удавлю собственноручно, и государь император за это только похвалит. И вас похвалит, и, может быть, даже наградит. Но посмертно. Вы хотите Святого Владимира с мечами на могилку, господин Голицын?

– Да что уж я… – смутился сержант.

– Ага, значит, вы еще не потеряны для Красной гвардии.

– А я? – решился второй из распекаемых красногвардейцев.

– В каком смысле?

– Я не потерян?

– Прочь с глаз моих, герои…

Последний эпитет в устах командира батальона прозвучал одновременно угрозой и диагнозом, но никак не похвалой. Иначе нельзя, особенно с этими. Аристократы, мать их… Но в Красную гвардию попали исключительно в силу своих способностей, выдержав высокий конкурс, и на оскорбительные намеки об использовании родственных связей очень обижаются. Но в целом молодцы, ежели не распускать.

– Мы же не просто так его привели, Федор Иванович. – Сержанты скрываться не стали и предприняли согласованную атаку на командира. – Он много чего интересного рассказывает.

– Про что?

– Да про все. Но с особенной ненавистью – о большом отряде русских егерей и казаков, расположившемся в пяти верстах отсюда. Тот отряд вооружен каким-то чудовищным оружием и не далее как сегодня утром разогнал два английских батальона, посланных на его уничтожение.

– Вот как?

– Так и есть, Федор Иванович. А этот пленный как раз из остатков тех самых батальонов.

– Что-то сомнения берут, господа. Сколько человек там может быть в строю? Если это заградительный отряд для поддержки наступательного духа французских союзников, то больше ста человек быть не должно. Обычно взвод егерей да казачья полусотня при одном офицере. Против двух батальонов только бы выстоять. Да, победят, но чтоб разогнать?!

– А если в наличии артиллерия большого калибра?

– Откуда?

– Не знаем, Федор Иванович, но она в отряде имеется.

Толстой внимательно посмотрел на своего начальника штаба:

– Иван Михайлович, такие люди нашему батальону очень бы пригодились. Съездишь?

Заскучавший без особых дел Лопухин оживился:

– Почему бы нет? Это я мигом.

– Только мундиры смените, – посоветовал майор и с отвращением посмотрел на свой собственный. – Отвык я от подобных фасонов. Как шлюхи портовые, ей-богу.

Лейтенант Самохин не жаловался ни на обмундирование, ни на жизнь, хотя и то и другое в последнее время не блистали красотой и чистотой. Живой, и ладно… и даже сумел почти без потерь вывести отряд из-под удара. Французы за потери не считаются, так как неизвестно, сколько их на самом деле погибло, а сколько разбежалось и до сих пор прячется в окрестных лесах. Пусть их Наполеон пересчитывает.

Главное, казаков с егерями сохранил, что само по себе сойдет за чудо, и оторвался от противника с большим прибытком в виде секретных английских гаубиц. То еще дерьмо, кстати. Одна слава, что новейшие, а нарезка в стволах наполовину стерлась после полутора дюжин выстрелов, и лупят теперь не туда, куда нужно, а как их английский бог на душу положит. Взрываются примерно так же. Некоторыми хоть в городки играй: снаряд начинает кувыркаться сразу после вылета из ствола и прокладывает в неприятельских рядах просеки. Но, опять же, без взрыва.

И бросить добычу жалко – за каждое захваченное оружие полагается премия, а их тут двадцать одна штука. Было больше, но у трех гаубиц раздуло стволы. У казаков слезы в глазах стояли, когда топили в болоте испорченную добычу. У самого сердце сжималось. Пришлось пообещать, что исхлопочет хотя бы четверть суммы за утопленное, без предъявления материальных доказательств, только под честное слово.

Но удача, судя по всему, решила сделать Федора Саввича своим любимцем и тут же послала компенсацию – обоз из мастерских Британской Академии со снарядами к секретным орудиям вышел точно к дневному биваку заградительного отряда, и после первых же выстрелов обозники кинулись бежать с удивительной скоростью. Однако после осмотра груза Самохин решил, что сам бы в этом случае бежал гораздо быстрее. Достаточно было одной пуле попасть туда, куда не следовало бы попадать, и…

– Ваше благородие. – Василий Прокопьевич принял на себя обязанности командирского адъютанта и секретаря, не доверяя ответственное дело непутевой молодежи. – Ваше благородие, до вас капитан Лопухин. На прием, говорят, желают попасть.

– Их там несколько?

– Капитан Лопухин в единственном числе пребывать изволят, а двух прибывших с ним сержантов я сюда не пущу, ибо нечего младшим чинам на офицерских разговорах уши греть.

– Слушай, Прокопьич, а откуда он здесь взялся? Почему часовые не остановили и не доложили по команде?

– Так красногвардейцы же!

Это многое объясняло, в том числе и удивительную невнимательность часовых.

– Зови. – Лейтенант одернул мундир и решительно склонился над походным сундучком, где хранилась последняя бутылка вишневой наливки. – И закуски нам какой сообрази.

– Само собой, – кивнул Василь Прокопьич. – Мы же не без понятия.

Красногвардейский капитан появился буквально через минуту после ухода урядника, но почему-то вместо приветствия восхищенно покрутил головой по сторонам и произнес с некоторой долей зависти в голосе:

– Умеете же вы устраиваться с удобствами даже в походных условиях, Федор Саввич. Ох, простите, я не представился – капитан Лопухин Иван Михайлович.

– Моя фамилия, как я понял, вам известна? – Самохин с удовольствием пожал протянутую руку. Не каждый день доводится здороваться с человеком, чье имя не исчезает из газетных заголовков и о чьих приключениях написаны штук восемь толстых романов. – И что вы говорите про удобства? Увы, они у нас на улице. Монголы, знаете ли, свои жилища ватерклозетами не оборудуют.

Настоящая монгольская юрта досталась лейтенанту в том самом обозе, что вез снаряды секретным артиллеристам, и можно было лишь гадать, каким образом она оказалась на берегах туманного Альбиона. Скорее всего, ее привез какой-нибудь ученый из экспедиции на Восток и решил использовать на войне в качестве походного шатра. Ну а судьба так распорядилась, что у монгольского жилища появился новый владелец.

Лопухин шутку оценил, но развивать ее далее не стал. Произнес со всевозможной серьезностью:

– Я послан к вам, Федор Саввич, командиром моего батальона Федором Ивановичем Толстым с предложением объединить силы. Вы, как мне думается, в настоящий момент не имеете приказов от вышестоящего командования и вынуждены действовать по обстановке.

– Да, это так.

– В таком случае я уполномочен предложить вашему заградительному отряду войти в состав батальона на правах отдельной роты с должным содержанием согласно уложению Его Императорского Величества о Красной гвардии! – Отбарабанив торжественную часть, капитан Лопухин закончил негромким пожеланием: – Соглашайтесь, Федор Саввич, у нас ведь все равно общее начальство.

Такого Самохин не ожидал, но не раздумывал ни секунды:

– Я согласен, Иван Михайлович!

А в голове Федора Саввича уже щелкали невидимые счеты, осваивая и распределяя еще не полученное жалованье. Эх, пару бы месяцев продержаться в батальоне, и тогда по выходе в отставку можно будет не только организовать хозяйство по последнему слову науки и техники, но и подумать над расширением угодий. Если, конечно, суждено остаться живым.

Забегая много вперед, успокою моего многоуважаемого читателя: лейтенант останется жив, и через сто с лишним лет его потомки будут гордиться великим предком и рассказывать о нем в своих школьных сочинениях. А если кому-то доведется побывать в Нижнем Новгороде, то не поленитесь прогуляться от Императорского Драматического театра мимо Черного пруда и Поземельного банка прямиком к высокому волжскому откосу, по улице, носящей имя георгиевского кавалера, отставного капитана и действительного академика Федора Саввича Самохина. Он честно заслужил добрую память о себе.

Документ 13

Из сочинения ученицы Первой Градской гимназии им. Императрицы Марии Федоровны «Почему мы любим свою страну»:

«…Мы любим Российскую империю не только за ее красоты и богатство, хотя от Рейна до Калифорнии и Гудзонова залива найдется немало милых русскому сердцу уголков. В первую очередь мы любим свою страну за то, что она впервые в истории человечества предоставила своему народу равные права на ответственность перед Родиной независимо от происхождения.

Наглядным тому примером может послужить история моего прадеда, действительного академика Императорской Академии сельскохозяйственных наук, знаменитого селекционера и основателя династии хлебопромышленников Федора Саввича Самохина. Родился он в ту пору, которую мы называем веком низкопоклонничества перед Европой, и успел в полной мере вкусить прелестей “просвещенной деспотии с вольтерьянским душком”. Что бы его ждало в будущем, не приведи судьба и божий промысел на престол государства Российского императора Павла Петровича? Его будущее было предопределено: в те времена крестьянское сословие еще не считалось опорой самодержавия, и крестьяне страдали из-за малых земельных наделов и постоянных неурожаев, перебиваясь с хлеба на воду и с редьки на квас. Да, тяжелая жизнь была уготована нашим предкам.

Но после отражения британского нашествия на Санкт-Петербург весной 1801 года император Павел Петрович провозгласил независимость русской политики от европейского мнения и произнес историческую фразу:

– Немытая Европа нам не указ, а кому сие не по нутру, тот сам себе злой дурак![33]

Времена менялись, и вместе с ними менялись люди. Мой прадед принимал участие в двух войнах, и если с первой вернулся в сержантском чине, то со второй пришел уже капитаном, георгиевским кавалером и кавалером других боевых орденов. Бесплатное образование позволило подняться ему от самых низов до высших слоев общества и считаться другом у таких замечательных героев, как Михаил Касьянович Нечихаев, Федор Иванович Толстой, Иван Михайлович Лопухин, Матвей Дмитриевич Черкасский. Будущие выдающиеся российские полководцы подарили бывшему крестьянину свои портреты и нередко заезжали погостить, чтобы в спокойной обстановке и спокойствии сельской жизни отдохнуть от ратных трудов и вспомнить совместное участие в жарких баталиях.

Это ли не стало показателем того, что в Российской империи на самые верха пробиваются исключительно талантом и способностями, но никак не с помощью связей и происхождения.

“Мои подданные являются людьми благородными уже по праву рождения!” – так сказал другой великий император, Николай Павлович, продолживший дело отца и вознесший страну к небывалым вершинам процветания.

А еще мы любим Россию не только за все описанное выше. Мы ее любим просто за то, что она у нас есть. И этого достаточно…»

(Сочинение Елизаветы Самохиной удостоено Похвального листа от Военного министерства, и полный его текст был опубликован в газете «Нижегородские ведомости» 2 июня 1925 года.)

Глава 14

– Ты, Миша, натуральный вредитель и враг народа. – После дружеских посиделок, на которых отпраздновали новое звание Нечихаева, Федор Иванович Толстой постарался остаться с новоиспеченным героем с глазу на глаз и теперь сурово тому выговаривал: – Что за бордель ты тут устроил, Миша? Вместо того чтобы спокойно и тихо отстреливать британских лордов, вами организованы полноценные боевые действия с многократно превосходящими силами противника.

Мишка оценил замаскированную под выволочку похвалу. Майор Толстой сам отличался живостью характера и сейчас попросту завидовал пропущенным приключениям. Завидует, а вслух этого сказать не может – несолидно при его звании.

Да, они нынче оба майоры, но для понимающего человека майорский чин в Красной гвардии куда как выше генеральского в какой-нибудь инфантерии или кавалерии и примерно равен полковнику воздушной гусарии. Нечихаев как раз и был тем самым понимающим человеком.

– Да нормально мы воюем, Федор Иванович. Мне нравится.

– А зачем ты пытался ограбить Банк Англии и кофейню Ллойда?

– Скажете тоже… ограбить, – обиделся Мишка. – Мы предотвратили вывоз материальных ценностей, и если бы к противнику не подоспела подмога, то вообще могли их спасти. Да что уж теперь рассуждать.

– Между прочим, бой с применением ручных ракетометов на одной из центральных улиц Лондона прямо указывает на присутствие в городе частей нашей армии. Ракеты на мародеров не спишешь, и британцы обязательно сделают выводы.

– Как будто они до этого не догадывались, – рассмеялся Нечихаев. – Тоже мне загадка природы. Да чтобы сделать такие выводы, достаточно достать пулю из любой простреленной мной или Николаем Павловичем башки!

При упоминании наследника престола Толстой построжел.

– Кстати, как себя цесаревич показал? Открою страшную тайну: именно государь император негласно одобрил урок так называемой «политики прямых действий» в полевых условиях. Ну, или в городских, если тебе так будет угодно.

– Я догадывался об этом с самого начала.

– Но ты не ответил на мой вопрос.

– Про Николая Павловича? Хороший у государя императора наследник, пусть не беспокоится. Через пару лет я бы ему доверил командование взводом, а еще через пять дал какое-нибудь захудалое государство вроде Голландии или Пруссии. Или сразу будем рассчитывать на Францию?

– И об этом догадался? Молодец.

– Спасибо за комплимент, Федор Иванович. У меня были хорошие учителя, и вы – один из них.

– Тебе тоже спасибо, Миша.

– Я вот что думаю. – Нечихаев поймал взгляд майора Толстого и улыбнулся какой-то хищной улыбкой. – Корону с головы Наполеона будем снимать аккуратно или как получится?

– Война идет, Миша, и тут уж не до галантерейного обхождения. Ну, ты понимаешь…

– Понимаю, причем очень давно это понимаю.

– Спасибо еще раз.

– Да пока не за что. Вот сделаем дело, тогда и станем разбираться с благодарностями. Кстати, Федор Иванович, вы не слышали, где теперь пребывает Денис Васильевич Давыдов?

– В свое время вы, как мне показалось, неплохо дополняли друг друга. Так?

– Было дело. И где же он?

– А где во время войны должен быть морской офицер? Конечно же, на палубе боевого корабля. И по его уверениям, это лучший в мире и самый грозный корабль. Во всяком случае, никто, кроме Дениса Васильевича, не решился принять под командование чудовищное безобразие, по недоразумению или попущению божию не тонущее в воде. И знаешь, Миша, мне почему-то кажется, что мы скоро услышим про капитана третьего ранга Давыдова. Кто сказал, будто военно-морских партизан не бывает?

С точки зрения привыкшего ходить под парусами человека, «Ласточка» действительно выглядела сущим безобразием, но ее командир вызвал бы на дуэль любого, посмевшего это высказать. Отсталые люди не имеют права ни глумиться над чудом технической мысли, воплощенном в металле, ни жить после такого оскорбления. А суеверия пусть оставят для черных кошек. Гроб плавающий, видите ли… Сволочи…

Да, «Ласточка» чуть-чуть похожа на огромный гроб, ну и что? Более совершенной формы не придумать, а плохих примет должен бояться неприятель, обнаруживший «истребитель» на позиции пуска самодвижущихся мин. По четыре минных аппарата на каждый борт! Это, господа, внушает! И две ракетные установки по двадцать семь направляющих. Сила, способная отправить в гости к морскому царю любой из ныне существующих линейных кораблей любого флота.

В истребители «Ласточку» определили в Адмиралтействе после долгих споров. Ни один из рангов новинке не подходил, поэтому решили утвердить особый, для единственного корабля. Так Давыдову не впервой обкатывать и испытывать в бою новшества – как-никак был первым командиром первого в мире военного парохода. Сейчас и вспоминать смешно, как тогда гордился невиданной мощью деревянного недоразумения…

Ну что же, пройдет еще несколько лет, и таким же наивным будет выглядеть восхищение клепаной броней и наклонными бортами, способными отразить вражеские ядра без малейшего для себя вреда. Пусть так и будет, но сегодня нефтяные котлы истребителя выдают бешеную скорость в девятнадцать узлов из двадцати одного обещанного, и горе тому англичанину, что слишком поздно увидит стелющийся низко над водой дым. Впрочем, если и разглядит, то это ему не слишком поможет.

Условный стук по переговорной трубе дал Давыдову знать, что штурман просит его подняться в рубку. Недоработка изобретателей, черт побери! Неужели не могли догадаться, что если каюту командира расположить рядом с машинным отделением, то спокойно разговаривать в ней смогут только глухонемые. Да и это под сомнением: при отсутствии иллюминаторов свет дает маленькая керосиновая лампа, но из соображений безопасности она зажигается крайне редко.

И вообще, все на «Ласточке» подчинено идее наибольшей прочности и скорости хода, удобству же экипажа отдано столь малое внимание, что порой кажется, будто корабль проектировался под состоящую из карликов и гномов команду. Да, и эти карлики не должны ни отдыхать, ни принимать пищу, ни мыться, ни, извините за напоминание, отправлять естественные надобности.

Наверх Денис Васильевич поднялся не в самом лучшем настроении и на ходу потирал ушибленную голову. Масляное пятно на фуражке тоже не добавило удовольствия.

– Что там у нас, Дмитрий Дмитриевич?

Штурман, и он же старший офицер «Ласточки», протянул командиру бинокль:

– Паруса, Денис Васильевич.

– И это все? Ради каких-то парусов на горизонте вы решили лишить меня заслуженного отдыха? Неужели сами не справитесь?

Штурман не смутился. Он как раз рассчитывал на такой ответ и надеялся сегодня открыть личный счет потопленным неприятельским судам. Не мичманам-механикам же этим заниматься, а других офицеров на «Ласточке» нет.

– Разрешите действовать самостоятельно?

Давыдов делано зевнул, изображая скуку, и кивнул:

– Постарайтесь только не шуметь, Дмитрий Дмитриевич. Хочу нормально выспаться, а тут как раз вы со своими парусами.

Капитан третьего ранга слегка лукавил. Ему самому хотелось пустить ко дну парочку английских корыт, прикрывающихся несуществующим ирландским флагом, но Адмиралтейство требовало фактического подтверждения своей теории, согласно которой командовать в бою истребителем сможет даже неопытный офицер.

Да и разве это настоящий бой будет? Вчера вот тоже вроде как воевали, ага. Испанские рыбаки заранее донесли о формирующемся в порту конвое, а хитрые контрабандисты арматора маркиза де Бонжеленя сделали все, чтобы не проскочить мимо поджидающей их «Ласточки». Правда, и место было выбрано с учетом удобства спасения команд, а если повезет, то и перевозимых ими войск. Зачем проявлять излишнюю жестокость, если судьбе оказавшихся во враждебной стране солдат не позавидует даже висельник? А моряков со шлюпок снимет отирающийся неподалеку голландский фрегат.

Атлантика к западу от Понтеведры. Шхуна «Святая Бригитта»

– Ты полный болван, Чарли, и все это потому, что только наполовину ирландец. В час твоего зачатия святой Патрик отвернулся от Ирландии и смотрел в другую сторону.

Капитан потрепанной морями и жизнью шхуны привычно костерил своего боцмана, единственного, кто отваживался не только подворачиваться старому ворчуну под горячую руку, но и перечить, отбивая нападки не менее едкими высказываниями:

– Да, святой Патрик смотрел на север, где твою покойную матушку обрюхатил вонючий шведский китобой. Скажешь, не было такого?

– Вранье, он был норвежцем. И не трогай мою мать, свинья!

– Хорошо, ее трогать не будем и вспомним твою сестру, вышедшую замуж за людоеда.

– Испанские плантаторы на Филиппинах не едят человечину, дурень.

– А по мне, так они хуже папуасов, хотя и католики.

Давнишние друзья могли переругиваться часами, но сегодня капитан не был настроен на долгое развлечение. Неясные предчувствия томили его душу и сжимали сердце, а опыт подсказывал, что к их мнению нужно обязательно прислушиваться. Любой моряк со временем становится суеверным и не считает глупостями любые приметы, будь они хорошие или плохие. На хорошие еще можно не обращать внимание, а вот наоборот…

– Что-то меня корежит, Чарли, прямо с самого утра.

– Угу, – согласился боцман. – Тоже есть такое дело. Примерно так же меня ломало, когда в Малаккском проливе пропало корыто рыжего Салли. Прямо точь-в-точь!

– А ты набрался рому в Сингапуре и опоздал к отходу.

– Так я же чувствовал! Слушай, Нил, а вдруг это из-за солдат в трюме? Они ведь англичане, и Господь гневается на добрых ирландцев.

– Да какие из нас ирландцы?

– Ну, не скажи. Если до сих пор не пошли на корм рыбам, то самые настоящие. Верная примета!

«Святая Бригитта» за тридцать лет своего существования что только не перевозила. Не раз в ее трюмах оказывались черные невольники для хлопковых и сахарных плантаций Нового Света, четырежды ходила на китобойный промысел к берегам Гренландии и Исландии, курсировала с грузом опиума между Калькуттой и Сингапуром, а потом старой шхуне не повезло. Или, наоборот, повезло, это как еще посмотреть. Нилу О’Лири, выкупившему видавшее виды судно у прежнего владельца, до смерти надоели теплые воды и захотелось достойно встретить старость, пробавляясь таким почтенным и достойным промыслом, как контрабанда. Вот тут и вышли на него люди маркиза де Бонжеленя с предложением. Моряк подумал-подумал да и согласился, тем более отказаться ему все равно бы не позволили. И откуда только гнусный француз прознал о прошлогодних шалостях в Карибском море, если ни одного из ловцов жемчуга не осталось в живых?

Но все оказалось не так страшно, как это представлялось в первый момент – его сиятельство согласился не предавать дело огласке, сулящей значительные неприятности вплоть до виселицы, но поставил условием работу только на него одного. Не очень прибыльно, зато стабильно и достаточно безопасно.

И вот впервые «Святая Бригитта» попробовала себя в качестве военного корабля под командованием самого настоящего лейтенанта флота Его Величества, что подтверждалось выданным Нилу О’Лири патентом. Насмешка судьбы, право слово… Шхуна так и осталась старой, провонявшей протухшей ворванью посудиной, а вся ее воинственность заключалась в забитых солдатней трюмах. И внушительная премия от маркиза, если ни один из этих солдат никогда не ступит на английскую землю. Премия с подробным описанием необходимых для ее получения действий.

– Как ты думаешь, Чарли, русские моряки нас не обманут?

– Это смотря какие попадутся, – поежился боцман.

– А что, между ними есть какая-то разница? Я раньше не замечал.

– А ты их много видел?

– Ну… дважды был в Архангельске. Лет пятнадцать назад.

– Они изменились, Нил, причем очень сильно. Те, что начинали службу при их царице Екатерине, еще помнят и соблюдают хоть какие-то правила благородной войны…

– Есть и другие?

– Есть, – вздохнул Чарли. – Император Павел выпестовал целый выводок голодных и жадных до славы волчат, и не дай нам бог попасться им в лапы.

– Ужасы ты какие-то рассказываешь.

– Чистая правда, Нил. Знаешь, сколько английских кораблей вышли в море, и больше о них никто и никогда не слышал? Сотни! Ушли из порта и пропали.

– Что, даже спасшихся не было?

– А я про что говорю?

Капитан нахмурился, хотя вроде и до этого его физиономия не блистала благодушием:

– А если не испытывать судьбу и не ложиться в дрейф в условленном месте? Знаешь, как-то не хочется зависеть от настроения и желаний желторотых юнцов в русских мундирах, вдруг решивших потренировать канониров в стрельбе по беззащитной шхуне. Уйдем на всех парусах, да и плевать на премию!

– Маркиз тебя потом даже в преисподней достанет. Да и куда ты собрался идти? У нас ни воды, ни припасов.

– Надо было взять.

– А смысл тратить деньги, если все равно все утонет? И я бы не советовал обманывать арматора.

– Тоже верно, – согласился Нил, прекрасно понимающий, что контракт с маркизом может расторгнуть только одна сторона, и он сам ею никак не является. – Ты офицеров запереть не забыл?

– И солдат тоже запер, а что?

– Ничего, – отмахнулся О’Лири, которому померещился промелькнувший около канатного ящика красный мундир. – Показалось.

Но вот щелчки взводимых пистолетных замков не спутать ни с чем, как и лошадиную физиономию с роскошными рыжими бакенбардами.

– Офицер для особых поручений при генерале Голдсуотри майор Джон Маккейн. Вы арестованы, господа предатели.

– Черт побери, Нил, откуда он взялся?

– Уже неважно, – отозвался капитан шхуны, хорошо помнивший, как начальник разведки английского экспедиционного корпуса в Испании махал им с причала шелковым платочком. – По-моему, мы крепко влипли.

И, как назло, под рукой нет даже ножа, а из трюма, заполняя всю палубу, выбегают вооруженные солдаты. Сейчас Нил О’Лири не дал бы за свою жизнь и потертого фартинга…

– Надеюсь, вы поделитесь со мной подробностями вашего предательства, господа?

План майора Маккейна был незатейлив и прост, но самому ему он казался верхом совершенства, так как учитывал самую большую слабость противника – желание избежать лишних потерь среди экипажей судов. Они не будут топить шхуну без всяких предупреждений. Русские излишне самоуверенны, или это обычная, свойственная диким народам беспечность и убежденность, что заключенное соглашение выполняется обеими сторонами в обязательном порядке? А может, вообще желание прослыть гуманистами? Смешно, право слово! В нынешнее жестокое время побеждает сильный и решительный, но никак не доверчивый и добрый.

Бывший капитан «Святой Бригитты», благополучно отправившийся в мешке на дно морское, перед смертью рассказал о договоренности с русскими немало интересного, и при появлении вражеского корабля майор намеревался просто-напросто захватить его, подняв условный знак с просьбой подойти ближе для передачи важного сообщения. А что, роты стрелков под командованием прошедших огни и воды офицеров вполне достаточно. И пусть ни у кого нет за плечами опыта абордажей, но несколько залпов в упор достаточно проредят русскую команду, чтобы та не смогла дать достойный отпор. Впрочем, отпор, организованный азиатскими варварами, всегда недостойный.

– И долго нам еще ждать? – Маккейн нетерпеливо поглядывал то на часы, то на оставленного в живых боцмана. – Скоро стемнеет.

– Да, сэр, мы и должны подать сигнал фонарями. Я же рассказывал…

Чарли разговаривал тихо, опасаясь лишний раз разозлить раздражительного майора. Мало ли что взбредет тому в голову – почудится попытка бунта, например, а отправиться кормить крабов вслед за неудачливым Нилом ой как не хочется. Жалко, конечно, старого друга, но… И да поможет ему на том свете святой Патрик.

Хуже нет на свете занятий, чем ждать и догонять, поэтому мичман Новиков в буквальном смысле не находил себе места, от волнения замучив проверками всех, начиная от расчетов аппаратов для запуска самодвижущихся мин до наводчиков шестиствольных картечниц. Хорошо капитану третьего ранга Давыдову – отдал необходимые распоряжения да завалился спать в крохотной каюте, а тут… Денис Васильевич еще в Персидском походе канонеркой командовал, так что может не волноваться перед боем. Опыт, знаете ли, и уверенность в собственном корабле.

Дмитрия Дмитриевича отпустило только тогда, когда пришла пора, и над морем блеснули сигнальные огни конвоя. Тут уже не до раздумий и переживаний – вбитые упорными учениями действия не оставляют места всяческим самокопаниям и философии.

Три шхуны и одну бригантину утопили без затей, благо не пришлось тратить время на переговоры с командами. Предупрежденные арматором моряки заранее покинули суда на шлюпках, и треск ломаемых таранным ударом бортов заставлял их сильнее нажать на весла. О перевозимых в трюмах солдатах так никто и не вспомнил, да и черт с ними… А вот последний корабль преподнес сюрприз.

Мичман заколотил специально приготовленным молоточком по переговорной трубе и для верности крикнул в нее что было сил:

– Денис Васильевич, нам хотят передать важные и совершенно секретные сведения!

Машины как раз работали на малых оборотах, поэтому командир расслышал сообщение, так как из широкого раструба переговорника раздалась сдержанная ругань, а потом долетела эмоциональная фраза:

– Сейчас буду! Мать… какому… железо… и в руки нагадить…

Давыдов появился через две минуты – на «Ласточке» вообще нет больших расстояний, и большая часть времени в пути от каюты до рубки тратится на преодоление устроенных человеческим гением препятствий.

– Что у нас тут, Дмитрий Дмитриевич?

– Четверых утопили, Денис Васильевич, а пятый поднял на мачте семь фонарей.

Невыспавшийся капитан третьего ранга выдал малый загиб, но потом махнул рукой:

– Так давайте полюбопытствуем. Они нас пока не видят?

Мог и не спрашивать. Палуба «Ласточки» едва возвышается над водой, а при хорошей волне сверху вообще одна труба торчит, так что разглядеть истребитель даже днем – задача не из простых. Это вам не паруса, появляющиеся из-за горизонта задолго до самого корабля. А дым ночью незаметен.

– Осветить их прожектором, Денис Васильевич? Или сразу рантьер зажжем?

– Зачем? Подойдем поближе и поговорим, все равно там никто не разбирается в русской военно-морской азбуке.

Мичман кивнул, что в кромешной темноте было не обязательно, и «Ласточка» на самом малом ходу пошла на сближение. Ее, конечно, выдавал глухой гул паровой машины, но этот недостаток можно перетерпеть ради почти полной невидимости. Вот так же принесенный из лесу домой обыкновенный ежик ночью производит звуки, приличествующие зверю много крупнее его, но попробуйте найти этот колючий клубочек! Пока не вступишь босой ногой…

Денис Васильевич вооружился жестяным рупором и загремел задрайками толстого люка, предназначенного для стрельбы из тут же установленной картечницы:

– Здравия желаю, господа! – крикнул он в направлении близких фонарей. – Какого черта вам от нас понадобилось?

Вспышки пороха на полках ружей неприятно удивили капитана третьего ранга, но прилетевшие на голос пули бессильно расплющились о железо молниеносно захлопнутого люка.

– Это хамство с их стороны, Дмитрий Дмитриевич, вы не находите? И долг каждого воспитанного человека…

– Утопить мерзавцев, – продолжил за командира мичман. – Чтоб другим неповадно было.

Ружейные залпы следовали один за другим, и Новиков всерьез обеспокоился сохранностью краски на рубке «Ласточки». Слава богу, что большинство выстрелов было сделано много выше – туда, где должна была находиться палуба у любого нормального корабля. Истребитель к нормальным кораблям не причислит и самый неисправимый оптимист.

– Прикажете выпустить самодвижущуюся мину?

– Е… В смысле, бейте зажигательными ракетами. Люблю, знаете ли, запах греческого огня по ночам. И с этого момента будем топить всех встреченных, не вступая ни в какие переговоры. Своих в этих водах нет и быть не может, в чужие нам как-то… Ну вы понимаете, Дмитрий Дмитриевич?

– А союзники?

– Разве что они… Ладно, на флаги тоже обращаем внимание.

Документ 14

Большая Морская энциклопедия (т. 12 гл. 22)

«Новиков Дмитрий Дмитриевич [23.6(5.7).1788, с. Мошкино Городецкого уезда Нижегородской губернии, ныне с. Новиково, – 30.6(12.7).1855, Петропавловск-Калифорнийский], русский флотоводец, адмирал (1834). Родился в семье офицера. Окончил Морской кадетский корпус им. Ушакова (1807), служил под началом Д.В. Давыдова на первом бронированном истребителе кораблей “Ласточка”.

В 1808 г. принимал участие в блокаде Англии в составе объединенного союзного флота. Участвовал в Царьградском сражении 1818 г., командуя соединением минных катеров. Во время русско-американской войны 1828–1829 гг. командовал броненосцем при блокаде Бостона и Нью-Йорка, а с 1829 г. по возвращении в Кронштадт – отдельным отрядом бронепалубных крейсеров.

С 1834 г. – на Тихоокеанском флоте, командующий эскадрой. В 40-х гг. совершал крейсерства у калифорнийских и мексиканских берегов, участвовал в высадке десантов и укреплении береговой линии. В 1840 г. произведен в вице-адмиралы, с 1848 г. – полный адмирал, военный губернатор Русской Америки.

Был ближайшим сподвижником адмирала Д.В. Давыдова и завоевал большой авторитет в области военно-морского искусства. Во время Мексиканской войны 1853–1854 гг., командуя эскадрой Тихоокеанского флота, Новиков обнаружил и заблокировал главные силы конфедеративного флота в Калифорнийском заливе, а 18 (30) ноября разгромил их в сражении в бухте Ла-Паса (1853). Для действий Новикова в этом бою характерны наступательный дух, решительность в достижении цели, эффективное использование артиллерийских, ракетных средств, а также усовершенствованных самодвижущихся мин собственной системы.

Во время осады Панамы в 1854 г. правильно оценил стратегическое значение перешейка и использовал все имевшиеся в его распоряжении силы и средства для начала работ по проектированию знаменитого канала его имени.

Погиб в 1855 г. в результате покушения, организованного правительством САСШ, что послужило поводом к войне и последующему присоединению к Русской Америке шести новых губерний. Похоронен в Форт-Россе в соборе Крестовоздвижения Господня.

В Петропавловске-Калифорнийском воздвигнут памятник адмиралу Новикову (бронза, гранит, 1860, скульптор Е.В. Миргородский).

Имя Новикова присвоено одному из крейсеров Российской империи».

Глава 15

Поначалу предложение обстрелять Лондон из своих гаубиц лейтенант Самохин встретил с воодушевлением, но при здравом размышлении эта идея показалась ему не такой уж и хорошей. Нет, его не смущали возможные потери среди мирного населения – в превращенной в крепость вражеской столице нет и не может быть мирных жителей. А если и есть, то ответственность за их гибель ляжет на совесть короля Георга и английского премьер-министра лорда Персиваля Спенсера, проигнорировавших ультиматум русского командования. И какое дело, что он напечатан в «Санкт-Петербургских ведомостях»? Судя по речам сэра Персиваля, российские газеты попадают в Англию с минимальным запозданием.

С обстрелом немного другое: изношенные донельзя стволы «секретных» орудий не позволяют обеспечить не только нормальную точность, но и более-менее приемлемую дальность выстрела. Бьют на три с половиной версты, и хоть ты тресни, дальше не хотят. Есть опасения без всякого толку растратить запас снарядов, отнюдь не безграничный, а его пополнения не предвидится.

– Да ладно вам переживать, Федор Саввич, – успокаивал Самохина майор Толстой. – Отнеситесь к ситуации проще. Мы же совсем не рассчитывали на эти гаубицы, так что любое причиненное ими разрушение стоит рассматривать как подарок свыше. Сколько у вас зарядов?

– По двенадцать штук на ствол.

– Вот! Представьте ощущения англичан, когда на их головы одновременно упадут… Сколько будет умножить двенадцать на двадцать один?

– Двадцать, – поправил лейтенант. – Только что доложили о найденной неисправности в механизме вертикальной наводки.

– Без разницы, – отмахнулся Федор Иванович. – Ну так что, начинаем? Дадим британцам прикурить от их же спичек?

Мишка Нечихаев, изучавший устройство незнакомой доселе артиллерийской системы, коротко обронил:

– Лондон забит войсками, так что промахнуться невозможно.

Так оно и было на самом деле. Четыре дня назад все же состоялось генеральное сражение, в котором английская армия под командованием генерал-майора Берлинга ожидаемо потерпела поражение. Оно вообще могло превратиться в катастрофу, так как изначально имелось аж восемь командующих с равными правами, но хранящий старую добрую Англию святой Георгий спас ситуацию, направив на шатер, где проводилось совещание, тяжелый снаряд. Полтора пуда пороха – самый внушительный аргумент в спорах о старшинстве, и сэр Сессил оказался единственным кандидатом на высокий пост. Ему удалось привести в порядок деморализованных внезапным обстрелом солдат и офицеров, так что на минные поля перед дивизией Красной гвардии вышли вполне боеспособные части.

У Тучкова имелось достаточно времени для устройства полосы заграждения, и Александр Андреевич воспользовался им в полной мере. Впервые примененная новинка – колючая проволока на вбитых в землю колах – со стороны казалась безобидным украшением пейзажа, но, прикрываемая французскими стрелками, она оказалась неприступной крепостью. А в оставленных узких проходах англичан встречала картечь. Глупо отказываться от оружия, зарекомендовавшего себя с лучшей стороны в течение нескольких столетий, не правда ли?

Генерал-майор Берлинг и тут не растерялся: бросив на заграждения сформированные из новобранцев полки, он сумел сохранить самые боеспособные части и увел их в сторону Лондона. Общие потери английской армии составили около семи тысяч убитыми, две с половиной тысячи сдались в плен, а раненых никто не считал – сэр Сессил приказал не задерживаться и уповать на милосердие азиатских варваров.

Увы, но Александр Андреевич Тучков задавил в себе неуместный в данной ситуации гуманизм и пообещал расстрелять любого, кто попытается заняться спасением неприятельских раненых.

– Лазареты рассчитаны только на своих, и я не хочу, чтобы мои солдаты страдали из-за проявлений ложно понятого человеколюбия. Количество доброты в мире строго ограничено, и при выборе между своими и чужими…

Вот таким образом в Лондоне и оказались сосредоточены значительные силы британцев. Окруженный со всех сторон город сдаваться не собирался.

– Вот смотри, Николя, здесь все довольно просто.

Разобравшийся самостоятельно в последовательности заряжания английских гаубиц майор Нечихаев терпеливо объяснял цесаревичу свои действия. Первый выстрел по вражеской столице доверили произвести наследнику русского престола, и тому хотелось не просто сделать символический жест, но и самому досконально представлять процесс.

– Снаряд, правда, лучше вдвоем подавать, – продолжил Нечихаев.

Двухпудовая болванка легла в желоб, а дальше ее пришлось проталкивать длинной жердиной с нанесенными мерными делениями. Она продвинулась всего на двадцать дюймов, после чего снаряд уперся, оставив достаточно места для пороховых картузов.

– А это что такое, Михаил Касьянович?

– Затвор.

Цесаревич посмотрел на свою винтовку, прислоненную к станине гаубицы, и с сомнением покачал головой:

– Совсем не похож.

– Это точно, – согласился Мишка. – Помогай… Ага, влезло… А теперь вот сюда стучим кувалдой, а тут одновременно нажимаем ломом. Держи! Ух, мать ее…

Старинное заклинание, заставляющее работать любой механизм, не подвело и сегодня: с лязгом встал на место клиновой затвор, и гаубица из кучи железного хлама стала хоть немного походить на грозное оружие. Еще минут десять, и оно будет готово к стрельбе. Правда, лейтенант Самохин уверяет, будто бы его егеря управляются за меньшее время… Ой лукавит Федор Саввич.

– Николя, крути вот эти рукоятки.

– Зачем?

– Вертикальная наводка. А вот этой ты сможешь чуть-чуть довернуть ствол по горизонту, вправо и влево.

– На наш миномет похоже, только у того скорострельность в сто раз выше. Не вижу я, Михаил Касьянович, будущего у такой артиллерии.

– Пока не видишь. Но техника развивается, и, может быть, лет через десять ты сам изобретешь пушку, перевозимую всего лишь парой лошадей, но способную выстрелить на тридцать верст. И попасть, что самое главное. Как тебе задачка?

– Да, но я не механик.

– А что мешает выучиться? Царственный плотник в России уже был, есть с кого брать пример.

– Не сравнивайте, Михаил Касьянович.

– Это почему же? Петр Великий в твои годы только в солдатиков играл, а кое у кого уже боевые награды имеются.

– Орден дан авансом, – засмущался Николай.

Нечихаев рассмеялся:

– Авансом государь император может только на каторгу отправить, а на награды он довольно скуп.

– Не похоже, – упрямо помотал головой наследник. – Сколько их у вас в походном мешке? Если при полном параде в бой выходить, то и пуля в грудь не страшна. Там одного серебра фунтов десять.

– Однако, мы отвлеклись. – Не прекращая разговора, Мишка аккуратно забил порохом затравочную трубку и осторожно вставил ее в затвор. – Ну что, прицелился?

– Смеетесь, Михаил Касьянович?

Да, крутить рукояти архимедовых винтов подъемного механизма ствола сил не хватило бы и у Ильи Муромца, особенно если бы он тоже позабыл перекинуть стопор из походного положения в боевое.

– Давай-ка помогу.

После долгих совместных усилий гаубица наконец-то оказалась готова к выстрелу, и лейтенант Самохин, руководивший зарядкой остальных орудий, нетерпеливо спросил:

– Начинаем, Ваше Императорское Высочество?

– Не торопитесь, Федор Саввич, еще настреляетесь, – вместо цесаревича ответил Нечихаев. – Таблицы у вас?

– Какие еще таблицы?

– Ну как же… Англичане производили испытания и должны были сделать хоть какие-то замеры и записи. Зависимость дальности от возвышения, например. Как вы собираетесь корректировать огонь?

– Разве его можно… – Лейтенант вдруг что-то вспомнил и с досадой хлопнул себя ладонью по лбу. – Сержант Черкасский, принесите господину майору тетрадь профессора Аткинсона.

– Вот, что и требовалось доказать.

– Но откуда вы знали о таблицах, Михаил Касьянович?

– А вам разве не приходилось стрелять из минометов?

Самохин покраснел и признался:

– Я из отставки добровольцем… трехмесячные офицерские классы…

– Понятно. Как говорит наш государь император, «взлет-посадка».

Князь Черкасский принес толстую тетрадь в коленкоровом переплете и вытянулся во фрунт, поедая глазами прославленного, но такого молодого героя. Была у Матвея Дмитриевича мечта всей жизни, о существовании которой он узнал буквально только что. Как из кулибинки прострелило или молнией ударило, и сержант понял одно: полцарства за перевод в воздушную гусарию! Правда, и четверти царства не имелось, даже пятой части любого захудалого герцогства… Но появился смысл дальнейшего существования, и доселе не бедного на приключения и подвиги.

Нечихаев на мелкий подхалимаж чужого подчиненного внимания не обращал, слишком был озабочен изучением страниц, покрытых мелким, неудобочитаемым почерком. Наконец поднял голову и невесело посмотрел на Самохина:

– Вы, Федор Саввич, взрыватель на какое расстояние выставили? Я, честно говоря, о существовании такового и не подозревал.

– Взрыватель?

– Ну да, он самый. Устроен по тому же принципу, что и на наших разрывных ракетах с картечными пулями. Наверняка какая-то скотина секрет продала.

– Однако, – огорчился лейтенант. – А я-то думал, почему у нас снаряды так ху… хм… Будем разряжать орудия?

– Да и черт с ними, – вдруг решил Нечихаев. – Николай Павлович, поджигайте затравку.

Великий князь щелкнул новомодной зажигалкой, подарком от капитана Лопухина, и, как учил Михаил Касьянович, громко закричал:

– Берегись! В стороны, мать вашу за ногу!

Последние слова, впрочем, он добавил по собственной инициативе. Для пущей надежности, так сказать.

Высшее общество Соединенного Королевства не монолитное, как, кстати, и любое другое, и представляет собой несколько более-менее крупных собраний, иногда даже не пересекающихся друг с другом. У мужчин, разумеется, точек соприкосновения больше, а вот женщины живут скучнее, отдавая время салонам, редким по нынешним временам балам, делая визиты знакомым и родственникам и устраивая скромные праздники.

Сегодняшнее торжество вряд ли назовет скромным даже самый скептически настроенный человек – Его Высочество стоит выше собственных указов и распорядился чествовать победителей в битве при Лонгфорде со всевозможной пышностью. Народу нужны положительные эмоции, особенно лучшей его части! Так решил принц-регент по совету премьер-министра, и пусть война подождет!

– Название вашей загородной усадьбы входит в моду и становится именем нарицательным, милая Анна! – Сухопарая девица лет тридцати от роду улыбалась своей молодой подруге, но в глубине души отчаянно завидовала отблескам славы, невольно ложащимся на юную леди. – Но я бы не стала обольщаться: по слухам, вполне заслуживающим доверия, лорд Сессил не победил, а вовсе даже наоборот. И вся его заслуга состоит в том, что он удачно свалил все неудачи на погибших в той страшной резне.

– Не смей так говорить о герое! – Леди Анна поискала взглядом предмет обожания всех лондонских красавиц. – Он хороший! И как ты думаешь, близость нашей усадьбы к месту его победы является достаточным поводом для того, чтобы подойти к маршалу, не нарушая приличий?

Да, юная леди не ошиблась, называя генерала Берлинга маршалом. Милости, посыпавшиеся на сэра Сессила по возвращении в Лондон, оказались поистине королевскими: за спасение армии он получил новый чин, должность главнокомандующего и, самое приятное, освободившийся недавно титул герцога Девонширского.

– Зачем подходить самой? Я попрошу кузена Уильяма, и он представит вас друг другу. Но, милая моя, ты не находишь, что сорок с лишним лет разницы в возрасте – это слишком много?

– Ах, Элеонора, расположение Его Высочества к лорду Сессилу перевешивает любые недостатки! Ну и где же твой Уильям?

– Не будь такой нетерпеливой, дорогая. Мой кузен – человек занятой, и даже на праздниках его время расписано поминутно. Он ненадолго вышел и обещал скоро вернуться. Прямо так и сказал: одна нога здесь, а другая там.

Впоследствии леди Элеонора проклинала себя за нечаянное пророчество: капитан Уильям Бентинк оказался одной из первых жертв прилетевших откуда-то из-за Темзы снарядов, и его растерзанный труп нашли в строгом соответствии с неудачным обещанием – без обеих ног. Но это случилось много позже, а сейчас Лондон вдруг превратился в маленький ад на земле.

Первым опомнился от потрясения, вызванного близким взрывом, Его Высочество, но принц-регент не нашел ничего лучше, чем забраться под кресло и уже оттуда скомандовать:

– Убейте их, мой храбрый маршал! Враг уже на пороге! Русские идут!

Громкое восклицание вывело людей из оцепенения и одновременно вызвало панику. Блестящие и учтивые джентльмены, цвет Британии и ее опора, галантные рыцари просвещенного века… они вдруг бросились к дверям, мигом растеряв непрочный налет цивилизованных манер. Вопли затоптанных дам оставлены без внимания – мужчины должны как можно быстрее выбраться отсюда и встретить врага лицом к лицу, ибо таков приказ Его Высочества!

Застывшая на месте Элеонора с ужасом наблюдала, как маршал Сессил Берлинг саблей прорубает себе дорогу сквозь шелк и муслин женских платьев… как они окрашиваются красным… как от упавшего канделябра вспыхивает роскошная прическа леди Палмерстон… как падает на ревущую толпу огромная люстра. А потом рухнувший потолок милосердно прекратил этот кошмар.

Ее нашли под завалами через три дня, запертую в нише обломками балки вместе со статуей обольстительной Венеры. Лукавая богиня любви не дала старой девушке семейного счастья, но спасла жизнь. Только вот зачем нужна жизнь тридцатилетней развалине с жуткими шрамами от ожогов на лице, с тех самых пор передвигающейся исключительно в коляске? Насмешница Венера…

А леди Анна все же встретилась со своим кумиром. Когда их откопали, разрубленная голова юной красавицы покоилась на пробитой осколками снаряда груди несостоявшегося спасителя Соединенного Королевства. Примечательная картина, достойная кисти великих мастеров прошлого.

В будущем тоже нашлись талантливые живописцы, посвятившие немало полотен этому трогательному и страшному событию, и многие из них… Впрочем, это уже другая история.

То, что казалось адом попавшим под обстрел людям, не произвело никакого впечатления на остальных жителей Лондона. Он слишком большой, чтобы сразу оценить масштабы происходящего, и значительная часть огромного города продолжала жить беспокойной жизнью, каковая является нормой для любой осажденной крепости. Где-то что-то взрывается? Да храни их святой Георгий, а у нас есть дела поважнее. Эка невидаль, взрывы…

У британской столицы нет стен, но это не означает ее беззащитности. Воодушевленные пламенными речами премьер-министра горожане дружно и массово приходили к командирам полков и настойчиво требовали предоставить место в строю и дать в руки оружие. Равнодушных не осталось. Так, во всяком случае, докладывали начальники вербовочных команд, частым гребнем прочесывающих город в поисках добровольцев. Каждый дом превращался в неприступный бастион, а каждая улица – в ловушку для будущих захватчиков.

Каждый занимался посильной работой, в том числе и дети. За таскание камней для строительства баррикад полагается всего одна миска жидкого супа в день, но это лучше, чем умирать с голода, сидя без дела. А голод уже вот-вот начнется. Его костлявый призрак бродит по Лондону, с довольной ухмылкой заглядывает в пустые хлебные и мясные лавки, радуется при виде скудных запасов наводнивших город войск, а от сгоревших в порту складов приходит в полный восторг.

Пожар случился на прошлой неделе, и виновных в поджоге так и не нашли. Повесили десятка два подвернувшихся под руку бродяг, но в столице циркулируют упорные слухи, будто на самом деле провиант вывезен по распоряжению Парламента и премьер-министра для последующей перепродажи. Но попробуй проверь! Даже говорить об этом не стоит, так как особо болтливых вздергивают без всякого суда и разбирательства. Сэр Персиваль объявил тотальную войну, и любая помеха должна быть устранена. Жестоко? Зато справедливо.

Делу обороны подчинена вся жизнь города. И непривычно видеть благородных леди, жертвующих для строительства баррикад любимую оттоманку своей комнатной собачки или целую гору шляпных коробок. Невеликая защита от русских пуль, но ведь тут главное душевный порыв и энтузиазм, не так ли?

Немалое количество горожан являлось с собственным оружием. Англия всегда где-нибудь воевала, пусть даже с дикими туземцами, и отставники привозили домой многочисленные и самые фантастические свидетельства своих подвигов. Да, это не новейшие ружья или нарезные штуцеры, но аркебуза времен битвы при Павии или мушкет эпохи Вильгельма Оранского нанесут атакующим не меньший урон. А в ближнем бою ассегай из Южной Африки или древний пуштунский кинжал вполне составят конкуренцию сабле и шпаге.

Лондон готов встретить азиатские орды, и те получат достойный отпор!

Документ 15

«Le moniteur universel», Париж, 8 ноября 1808 г.

«Пришел и на нашу улицу праздник!

Поздний ночной час. Но на улицах города, в полицейских участках, в казармах – необычайное и радостное оживление. Город проснулся и весь ликует. Центральные улицы Санкт-Петербурга заполнены народом – мастеровыми, солдатами-отпускниками, гимназистами и гимназистками, студентами. Незнакомые люди радостно жмут друг другу руки, крепко обнимаются, целуются. Слышны возгласы:

– Свершилось! Разбойничье логово взято в кольцо осады!

– Да здравствует Его Императорское Величество Павел Петрович, отец нашей победы!

В парках и скверах стихийно возникли народные гуляния. В них участвуют все до единого человека, оказавшиеся на улицах в этот час. Особенно ярко и торжественно проходит праздник в военной гошпитали, где производят награждение отличившихся в боях и находящихся на излечении. Эти люди более чем достойны воздаваемых им почестей.

На набережной Фонтанки выступил вернувшийся с Высочайшей аудиенции военный губернатор Вены генерал-лейтенант Милорадович.

– Наша славная героическая армия на территории Соединенного Королевства, – говорит он, – вместе с армиями наших союзников она вот-вот завершит разгром проклятого Богом и людьми государства и его военной машины. Отечественная война Российской империи с вероломной Британией скоро закончится нашей блистательной победой. К этой победе русский народ привела наша святая православная церковь, привел любимый император, гениальный полководец Павел Петрович. Слава русским войскам, дошедшим до Лондона и Темзы! Слава великому императору!

Вслед за ним произнес речь министр Его Величества князь Беляков.

– Господа и дамы, – говорит он, – заканчивается великая историческая битва. Вероломная и злокозненная Британия поставлена на колени. Вчера наши войска замкнули кольцо окружения вокруг вражеской столицы и приступили к осаде. Непобедимо наше оружие. Особенно велика радость у нас, жителей Санкт-Петербурга, переживших английское нашествие семилетней давности. Еще тогда государь император произнес великие слова: “Наше дело правое, враг будет разбит, победа будет за нами!” Пророчество свершилось, ибо оно подтверждено знаниями российской науки и славой русского оружия!

От собственного репортера из Санкт-Петербурга по телеграфу».

Глава 16

Тринадцатый Ярмутский стрелковый полк от обстрела не пострадал. Предупрежденный Нечихаевым полковник Бредфорд выпросил у командования самый опасный участок обороны – поближе к обложившим город русским войскам. Если кто-то и удивился героическому порыву сэра Эшли, то приписал его всеобщему воодушевлению, охватившему британскую столицу. И совсем никто не обратил внимания на тот факт, что в строительстве укреплений принимали участие люди, разговаривающие на английском языке с ярко выраженным акцентом. Должно быть, жители Оркнейских или Шетландских островов, привлеченные невиданным в их бедных местах жалованьем. Целый шиллинг в месяц! Он, знаете ли, на дороге не валяется и на дереве не растет. За такие деньги можно убивать!

Но пока убийств не случалось, и сержанты Ярмутского полка внимательно прислушивались к мнению этих самых незнакомцев, незаметно оказавшихся главными распорядителями работ.

– Зазоры между бочками оставляйте, tvoju mamu, иначе там темно будет! И какой dolbojob забыл выбить днище?

Технические термины помогали правильно сделать, а потом замаскировать многочисленные проходы в баррикадах. Лежат себе дубовые бочки из-под соленой рыбы, заваленные горой всевозможного мусора, и лежат… Кому какое дело? Зато со стороны противника через тайные туннели нескончаемым потоком текут крупные партии самого ходового по нынешним временам товара: муки, вяленого и копченого мяса, овечьего сыра и топленого свиного сала.

Поначалу сэр Эшли удивлялся неслыханному гуманизму русских и в разговоре с майором Нечихаевым не удержался от вопроса:

– Скажите, сэр Майкл, зачем вы это делаете? Осажденные города всегда брали измором, а ваш провиант позволит хоть на чуть-чуть, но отодвинуть голод.

Ответ оказался столь же неожиданным, сколь и рациональным, что не могло не найти одобрения в душе старого циника:

– Видите ли, господин полковник, мы не торопимся брать Лондон. Ведь в этом случае никак не избежать пожаров и больших разрушений, и потом потерявшее все средства к существованию население нам же придется и кормить. И, что самое печальное, кормить за счет казны Российской империи. Но наше государство не так богато, как утверждает всеобщее заблуждение, и не сможет содержать столько голодных ртов бесплатно. Заначки-то у них останутся под завалами, так?

– Заначки?

– Кубышки, тайники с золотом и серебром, горшочки лепреконов-башмачников…

– Понятно! – воскликнул проникшийся великолепием замысла полковник. – И штурм начнется только после того, как у жителей кончатся деньги?

– На обмен тоже соглашайтесь. Российская империя заинтересована в спасении произведений искусства, украшений, древних книг, рукописей и архивов. На последнее обратите особое внимание – государь император Павел Петрович не может допустить гибели культурного наследия европейской цивилизации.

– Да, но…

– Опасаетесь, что в старинных хрониках обнаружится подтверждение прав русского императора на английский престол?

– Нет, что вы!

На самом деле сэр Эшли был достаточно наслышан о заявлении Павла Петровича, что английская корона принадлежит потомкам великого князя Владимира Мономаха после женитьбы оного на дочери короля Гарольда Второго. И как теперь все повернется?

– Трон обещан вам, господин полковник, и это не ставится под сомнение! – твердо заявил Нечихаев. – Кстати, вы в профиль очень похожи на прижизненные портреты своего великого предка, подло убитого норманнскими завоевателями при молчаливом одобрении всей Европы.

– Извините, но портретов Гарольда не существует.

– Так найдите! Неужели и это нужно объяснять?

Мысль так запала в голову сэра Эшли, что и сейчас, спустя три дня после разговора, он не перестал ее обдумывать. Даже появились кое-какие планы по претворению в жизнь, но требовался совет приближенного к особе русского императора человека. Господи, ну почему сэр Майкл так долго не появляется? Как ушел в сопровождении двух сержантов в сторону центра города, так до сих пор от него никаких известий. Уж не случилось ли чего-нибудь?

– И откуда их здесь столько? – Князь Иоселиани вытер нож о штаны только что прирезанного им английского солдата. – Темно, сыро, пауки везде… Нет же, так и тянет в подвалы. Или тут у них гнездо?

– Ага, берлога, – охотно откликнулся граф Замойский. – Прямо тут и размножаются неизвестным науке способом.

– Я серьезно спрашиваю.

– А ты про Гая Фокса никогда не слышал?

– Нет, не слышал. А он кто?

– Историю, Мишико, нужно учить, потому что она всегда может пригодиться.

– Зачем, если минно-взрывное дело интереснее и полезнее? И потом, русскому князю вовсе не обязательно знать байки диких древних бриттов. Я, друг мой Александр, сказками не увлекаюсь.

– Ты же грузин. Или нет?

– А ты поляк. Это разве мешает быть русским? Наша национальность от происхождения не зависит.

Нечихаев в споры не вмешивался. Он был занят закладкой мины и отвлекаться от сего действия не собирался. Сама взрывчатка, представляющая собой прямоугольные бруски бурого цвета, довольно безопасна в обращении и не любит лишь резких ударов, а вот химический взрыватель покойного профессора Товия Егоровича Ловица – штука капризная, требующая внимательности и повышенной аккуратности. И тем и другим майор обладал в избытке, но лишних предосторожностей не бывает по определению. А разговоры мешают, как и приближающиеся громкие голоса. Их всего трое? До чего же опрометчивый поступок и преступная беспечность.

Ага, готово… Теперь осталось продублировать взрыватель двумя нажимными запалами, и почти все. Это на случай, если мину все-таки обнаружат и захотят обезвредить. Обманка, опять же, не помешает. Всего лишь один старинный пистолет с колесцовым замком, но попытавшегося его убрать тоже ждет неприятный сюрприз.

Через десять минут Нечихаев закончил работу и бросил за пределы очерченного светом масляного фонаря круга короткое:

– Как там?

Граф Замойский вынырнул из темноты с довольной улыбкой, брызгами чужой крови на мундире и трофейной саблей в великолепных ножнах в руке:

– Все в порядке, Михаил Касьянович, но мы не знаем общую численность охраняющего подвалы караула. Вдруг обеспокоятся пропажей патрулей и пойдут на поиски? Шум поднимут, а он нашим планам повредит.

Мишка задумался. Он не рассчитывал на такую активность англичан в подземельях Парламента. Традиции традициями, но проверять подвалы каждые десять минут – это явное излишество[34].

– Живым никого не взяли?

– Никак нельзя было. Они же втроем ходят, так что хочешь не хочешь, а приходится убирать с первого удара. А то мало ли…

– Покойников хоть спрятали?

– Куда? Кругом голые стены, а если есть двери, то обязательно заперты на замок.

– И где же эти неприступные двери?

– Да вот тут, за угол, а потом два раза направо.

Воспитывавший Нечихаева генерал-майор Борчугов в свое время постарался дать приемному сыну всестороннее образование, не ограниченное ни курсом классических наук, ни рамками неправильно толкуемой и понимаемой морали. Старый ахтырский гусар имел отличающиеся от общепринятых взгляды на жизнь и нанимал Мишке лучших учителей во всех сферах человеческой деятельности, начиная от стрелкового мастерства и фехтования до ножевого боя и карманных краж. Танцы и поэзия тоже не остались обделены вниманием, но основной упор был сделан на умение выживать в любых обстоятельствах с нанесением максимального ущерба противнику. Наука вскрытия замков и проникновения за запертые двери тоже изучалась, и пара завсегдатаев Шлиссельбургской крепости получила помилование именно за выдающиеся успехи своего ученика.

Мой многоуважаемый читатель, несомненно видевший в синематографе старую фильму «Сверхчеловек против лис-оборотней Микадо» с Федором Ивановичем Шаляпиным в главной роли, воскликнет: «В жизни таких людей не бывает!» – и окажется не прав. Судьба Михаила Касьяновича Нечихаева гораздо интереснее любой фильмы, и когда будут рассекречены некоторые обстоятельства его жизни и карьеры, вы ахнете от изумления!

На возню с замком ушло чуть больше времени, чем на изготовление подходящей отмычки – шомпол от английского ружья слишком толстый, а искать что-то более подходящее просто некогда. Но и эта железка в конце концов поддалась усилиям, и замок, проскрежетав на прощание внутренностями, открылся.

Нечихаев заглянул за дверь, чертыхнулся и знаком попросил Замойского посветить фонарем. Потом оба одновременно скривились от ударившего в нос мерзкого запаха и открывшегося не менее мерзкого вида.

– Что это, Михаил Касьянович? – Граф остановился на пороге и разглядывал кажущиеся бесконечными уходящие в темноту ряды клеток. – Тюрьма?

– Нет, Александр Степанович, это мастерская по изготовлению английского оружия возмездия.

– Они? – Замойский сделал шаг вперед, чтобы получше разглядеть людей в клетках, но Нечихаев попридержал его за локоть. – Как они могут стать оружием возмездия?

Мишка криво усмехнулся. До командования Красной гвардии и до ее особого отдела доходили слухи о работе британских ученых над некой проблемой, способной не только остановить русскую армию, но и полностью ее уничтожить, не считаясь с собственными потерями. Поначалу за это «чудо-оружие» приняли английские ракеты, совсем недавно – дальнобойные секретные гаубицы большого калибра, а тут вот оно как…

– Знаете, Александр Степанович, от каких причин возникают заразные болезни? Не вдавайтесь в научные рассуждения, а попробуйте сказать своими словами.

Замойский пожал плечами:

– Наш батальонный фельдшер говорит, что все болезни происходят от грязи и нечистот.

– Именно так. А здесь мы видим идеальные условия для любой заразы, от оспы и холеры до бубонной чумы.

Заглянувший в дверь Иоселиани сморщил нос и тоже спросил:

– Разве чуму разносят не крысы, а китайцы с индусами и негритосами?

– Африка и Азия есть территории, где болезни зарождаются сами собой, и существует теория, согласно которой тамошние жители с самого рождения являются носителями любой заразы, и стоит только поместить их в условия скученности и содержать в ослабленном состоянии… И добавьте сюда нечистоты.

– Российская академия наук не разделяет подобные заблуждения, – возразил граф Замойский. – Дикая и бесчеловечная теория.

– Но тем не менее британские ученые захотели ее проверить.

– Именно здесь, в подвалах Вестминстерского дворца?

– А что такого? На штурм этого английского символа пойдут наши лучшие части, включая Красную гвардию, воздушно-гусарские полки и две бригады егерей, так что в случае успеха эксперимента окажутся зараженными именно они, а потом уже и вся армия. Как думаете, Александр Степанович, русский солдат откажет в помощи этим вот бедолагам? Конечно же нет… Будут выносить, отмывать, кормить…

– А мы?

Нечихаев вздохнул:

– А мы оставим все как есть. Если британская научная теория верна, то ну их к черту! – Он потянул за цепочку карманных часов. – До взрыва мины остается чуть больше часа, и нам остается только надеяться на очистительную силу огня и посочувствовать несчастным. А потом сделать все, чтобы наказать их убийц. Не кривите рожу, сержант, вы видите перед собой именно покойников, и никак иначе.

– Но они еще не заразные?

– Пока, может быть, и нет. Но кто знает? А вот что будет через месяц, когда сюда войдут наши войска?

– Да, но…

– Отставить пререкания, сержант Замойский! Пять минут на перетаскивание сторожей, и вперед! Есть тут одно интересное место, куда мне очень хочется наведаться. Составите компанию, господа?

После трагической гибели принца-регента Парламент постановил временно передать всю полноту власти в Соединенном Королевстве премьер-министру лорду Персивалю Спенсеру. Кому еще, как не ему, выполнять привычные обязанности? Ведь Его Высочество никогда не утруждал себя государственными делами, предпочитая проводить время в развлечениях и увеселениях. Династия, опять же, не прервалась, так как жив еще один наследник престола, пребывающий сейчас в Индии, и нет повода менять устоявшееся положение дел. Знамя, каковым является Его Величество король Георг III, сохранилось, и борьба продолжится его именем.

В связи с тревожной обстановкой в Лондоне лорд Спенсер вообще перебрался жить в Вестминстер, приказав обустроить подобающие должности и положению апартаменты рядом с залом заседаний верхней палаты. Во-первых, очень удобно и не приходится подвергать свою жизнь опасности при поездках от дома и обратно, а во-вторых, господа из парламента постоянно находятся под контролем, что гарантирует отсутствие нездоровых поползновений к капитуляции. Не то чтобы у кого-то такие мысли появлялись, но кто знает, как оно дальше повернется. Аристократия тем и отличается от плебса, что может делать со своим честным словом все, что заблагорассудится, и понятие предательства по отношению к джентльмену применять некорректно. Право перейти на сторону сильного освящено веками британской истории и не подвергается сомнению. Главное – не дать шанс им воспользоваться.

Невзрачный человек в потертой одежде, сидевший в кресле напротив премьер-министра, не принадлежал к древнему роду и не мог похвастаться двенадцатью поколениями славных предков, но его польза для Соединенного Королевства заключается отнюдь не в длинной родословной. В палате лордов немало родовитых болванов, так что поневоле начинаешь сожалеть, что их пращуров не прибили где-нибудь в Палестине во время очередного крестового похода.

– Итак, мистер Керри, вы утверждаете, что вашим людям удалось встретиться с самим французским императором? Учтите, здесь не книжная лавка, и за сказки платить никто не собирается. Помните недавнее утверждение, будто бы покушение на русского генерала Тучкова подготовлено идеально? Кто обещал успешный исход той операции?

Человек, названный мистером Керри, сохранил невозмутимое выражение лица, но про себя отчаянно чертыхался. Покушение на командующего всей армией вторжения генерал-майора Тучкова готовил он лично, но брать на себя ответственность за провал не собирался. Кто мог предположить, что подкупленного французского гвардейца в тот же вечер арестуют по обвинению в совершении военных преступлений на территории Российской империи во время Восточного похода? Слава богу, русское Министерство госбезопасности не любит бюрократических проволочек и долгих судебных спектаклей, так что француза повесили прежде, чем он сообразил купить право на жизнь рассказами о связях с английской разведкой.

– Это исключено, сэр Персиваль. – Керри извлек из кармана поношенного сюртука вчетверо сложенный бумажный лист. – Вы узнаете руку Наполеона? Вот письмо, прочитайте.

– Какая неосмотрительность с его стороны! – Премьер-министр выхватил из рук своего лучшего шпиона послание императора. – А если бы оно попало к русским?

– Во-первых, сэр, такого случиться не могло. Мои люди вне подозрений и пользуются полным доверием самого майора Нечихаева.

– Он уже майор? А вам не кажется, мистер Керри, что настала пора подрезать птичке крылья?

– Как вам будет угодно, сэр. Но не стоит ли подождать еще немного?

Лорд Спенсер задумался. Вопрос не такой простой, каким он кажется на первый взгляд. Да, пробравшиеся в город гусары майора Нечихаева устраивают диверсии и отстреливают занимающих весьма высокие посты людей, но они же одновременно аккумулируют в своих руках поистине гигантские суммы в наличности, драгоценностях, векселях и предметах искусства. И воспользоваться услугами врага для улучшения личного благосостояния для любого истинного британца является делом богоугодным и благородным. Вот только излишняя алчность как бы не повредила – русские непредсказуемы, их византийское коварство общеизвестно, хотя многими ошибочно трактуется как готовность идти на уступки… Да, если затянуть с развязкой, то майор оставит всех с носом, и несколько миллионов фунтов уплывут в Петербург.

– Передайте своим людям, мистер Керри, пусть разберутся с наглецом и окончательно решат проблему. И что там вы говорили про второе?

– Во-вторых, сэр, я хотел рассказать о намерении этого майора сделать то, что когда-то не удалось Гаю Фоксу. Поступившее в его распоряжение взрывчатое вещество в десятки раз превосходит по мощности все известные виды пороха, и, по непроверенным данным…

– Вы идиот и тупица, Керри! – Премьер-министр подскочил с кресла и затрезвонил в серебряный колокольчик. – С этого сообщения и нужно было начинать! Государство в опасности, а я в это время выслушиваю глупые истории про Наполеона Бонапарта и его желание вступить в переговоры! Это бред, мистер Керри!

Так и не развернутый листок полетел на пол, а лорд Спенсер рявкнул на появившегося секретаря:

– Льюис, мы немедленно покидаем Вестминстер.

– Да, сэр. Куда, сэр?

– Куда угодно, хоть в Тауэр, но лишь бы подальше от этих болванов. Передайте мое распоряжение выделить конвой.

Покинутый премьер-министром кабинет пустовал совсем недолго – минут через пять после его ухода тихонько приотворилась дверь, и раздосадованный обманутыми ожиданиями Нечихаев произнес:

– Уплыла рыбка, черт побери! Вот же денек не задался.

– Что-то случилось, Михаил Касьянович? – Граф Замойский проскользнул мимо командира внутрь и огляделся. – Здесь довольно мило. Но вы обещали нам сюрприз?

– Обещал, – мрачно кивнул майор. – Но, как видите, мы никого не застали.

– А кто должен быть?

– Да так, ерунда… Всего лишь премьер-министр.

– Английский?

– А чей же еще? – Нечихаев тяжело вздохнул и подобрал валяющуюся около двери бумажку. – Документы, если какие найдем, забираем с собой.

– Зачем нам они? – Иоселиани, из всех наук уважающий только минно-взрывное дело, с подозрением относился к любым бумагам, особенно к их перетаскиванию. – Вон в том шкафу их пуда полтора будет, а то и все два. Может быть, просто подожжем?

– Грузимся и уходим. А будет время, то и почитаем. Надеюсь, вы, князь, не ставите под сомнение пользу самообразования?

– Нет! То есть да… В смысле, не ставлю.

– Это хорошо. На все про все у нас десять минут. Начали, господа!

Документ 16

Обращение председательствующего офицера Парламента Шотландии к шотландскому народу по поводу капитуляции Эдинбурга и провозглашения независимости Шотландии

Эдинбург, 7 ноября. Как передает телеграфная служба Российской империи, шотландские газеты напечатали приказ генерал-лейтенанта Ирвина Уэлша, фактического правителя Шотландии, о безоговорочной капитуляции всех сражающихся шотландских частей и подразделений в составе иных полков. В приказе было сказано:

«Шотландские мужчины и женщины! Парламент Шотландии принял закон о выходе из Соединенного Королевства и реставрации монархии. Сегодня, 7 ноября, издан указ о безоговорочной капитуляции всех сражающихся шотландских войск, так как королевство Шотландия не находится в состоянии войны с Российской империей, Французской империей, королевствами Дания и Нидерланды. В качестве местоблюстителя престола, которому командование союзников поручило ведать военными делами, я обращаюсь в этот торжественный момент нашей истории к шотландской нации.

После героической борьбы с непревзойденной стойкостью в течение почти тысячи лет Шотландия наконец-то избавилась от своего главного врага. Продолжение войны на стороне британской короны будет означать лишь бессмысленное кровопролитие и бесполезное разрушение. Правительство, чувствуя ответственность за будущее своей нации, было вынуждено действовать, учитывая крах всех физических и материальных сил, и просить императора Павла Петровича о прекращении военных действий и назначении монарха на пустующий престол нашего королевства.

Это было благороднейшей задачей Парламента Шотландии и правительства, поддержавшего его после страшных жертв, которые потребовались для того, чтобы спасти на последнем этапе войны жизнь максимального числа соотечественников. То, что война не была закончена немедленно и одновременно, должно объясняться единственно этой причиной. Завершается этот серьезнейший час для шотландской нации и ее будущего.

В этот торжественный момент мы исполнены чувства глубокого благоговения по отношению к погибшим в этой войне. Эти жертвы возлагают на нас высочайшие обязательства. Наше сочувствие, в первую очередь, принадлежит раненым, осиротевшим и всем, пострадавшим в этой борьбе. Никто не должен питать иллюзий по поводу суровости условий, которые будут поставлены шотландскому народу нашими новыми союзниками во искупление вины. Сейчас мы должны посмотреть в глаза нашей судьбе прямо и безоговорочно.

Никто не может усомниться в том, что будущее будет трудным для каждого из нас и что оно потребует жертв от каждого из нас во всех областях жизни. Мы должны принять это бремя и верно выполнить обязательства, которые мы на себя берем. Да здравствует свободная Шотландия! Да здравствует император Павел Петрович! Да здравствует будущий король Шотландии, имя которого будет озвучено чуть позднее, после консультаций с прибывшим в Эдинбург графом Александром Христофоровичем Бенкендорфом!»

Глава 17

Мистер Керри не мог поверить своей удаче, опознав в молодом офицере Саутгемптонского полка того самого майора Нечихаева, судьбу которого он только что обсуждал с лордом Персивалем Спенсером. Этот русский шел по улице в сопровождении двух груженных мешками сержантов того же полка и вел себя столь непринужденно, что на краткое мгновение возникли сомнения. Ну не может вражеский лазутчик насвистывать веселую песенку и отпускать затейливые комплименты встреченным дамам! Он должен красться незаметно, постоянно оглядываться по сторонам и выглядеть натуральным злодеем.

Да, капитан Пибоди из фальшивого полка самозваного полковника Бредфорда предупреждал о чрезвычайном нахальстве мистера Нечихаева, как и о его огромном самообладании. Но чтоб до такой степени? А ведь поначалу не верил – на первый взгляд майор показался романтичным и меланхоличным юнцом, слава которого умышленно преувеличена для сокрытия действительно значимых фигур. Во всяком случае, портретный рисунок именно такое впечатление и производил. И вживую, правда, издали, то же самое… Воистину по-настоящему узнать человека можно только в деле.

В деле? Черт возьми, так это он несет мину для закладки под парламент? Боже всемилостивый, его нужно срочно остановить!

– Хватайте русских лазутчиков! Хватайте их! Вот они!

Нечихаев недоуменно посмотрел на дерущего глотку англичанина, но первым проявил инициативу граф Замойский.

– Смерть азиатским захватчикам! – Сержант бросил изрядно надоевший кожаный мешок с трофейными документами на мостовую и в три огромных прыжка оказался рядом с мистером Керри. – Умри, монголо-казацкий лазутчик!

Обернувшийся на вопли армейский патруль с удивлением наблюдал необычную картину: сержант Саутгемптонского полка сидел верхом на каком-то невзрачном типе в партикулярной одежде и душил его с большим энтузиазмом. Неужели и правда поймал русского шпиона? По слухам, они наводнили город до такой степени, что теоретически половина прохожих может состоять на службе царя Павла. Этот наверняка тоже… Но вмешаться все равно придется, ибо так предписывает инструкция.

– Простите, господин лейтенант, но не могли бы вы объяснить действия своего солдата? – Старший патрульный обратился к Нечихаеву со всевозможной почтительностью.

Тот если и собирался что-то объяснить, то не успел – мощнейший взрыв заглушил все звуки и напрочь отбил как желание говорить, так и желание задавать вопросы.

– Вот же чертовы химики… Ведь пообещали задержку от часа до полутора.

– Что, сэр?

– Русские в городе, болван! Немедленно занять оборону за ближайшей баррикадой! Пошевеливайтесь, сволочи!

В голосе лейтенанта-саутгемптонца звучало столько уверенности в своем праве отдавать приказы, что патрульных как ветром сдуло. А граф Замойский, отвлекшись от увлекательного занятия, вдруг предложил:

– Давайте его с собой заберем?

– Покойника?

– Он еще живой. Почти живой… Но если не нужен, то это ненадолго.

Желание допросить неизвестного типа сыграло с гусарами дурную шутку, и следующий же патруль, спешащий к горящему Вестминстеру, поинтересовался лежащим на плече сержанта Иоселиани бездыханным телом. В аресте подозрительного лица нет ничего странного, но вот зачем тащить его на себе, да еще с такой скоростью? Князь не был настроен на долгие разговоры и на недоуменный вопрос ответил со свойственной южным народам непосредственностью – кинжалом в печень. Нечего какой-то британской сволочи загораживать дорогу потомку грузинских царей. И понеслось…

Федор Иванович Толстой пребывал в беспокойстве: время, отведенное Нечихаеву на операцию, давным-давно вышло, а от него ни слуху ни духу. То есть взрыв был слышен, как и видно стало поднявшееся над центром Лондона пыльное облако, но этим все и закончилось. Частую ружейную стрельбу во внимание можно не принимать – англичане палят в любую привидевшуюся опасность, и эти звуки стали привычными и естественными для осажденного города.

– Да где же его черти носят?

Капитан Лопухин высказал предположение:

– Да где угодно. Но в последнее время Мишей завладела идея закончить начатое дело в Английском банке.

– Он там уже был.

– И что? Скажу тебе по секрету, друг мой Теодор… Как бы правильно выразиться? Михаил Касьянович хочет осуществить мечту – построить самодвижущийся бронированный механизм по прожекту светлейшего князя фельдмаршала Кутузова, но испытывает недостаток средств. Отсюда и все его финансовые предприятия, называемые государем императором экспроприацией экспроприаторов.

– Его Императорское Величество в хорошем смысле этого слова безумен, но не до такой же степени!

– До такой, друг мой Теодор, именно до такой. Иначе почему мы с тобой платим налог в десять процентов от стоимости захваченных трофеев, а Нечихаев только полтора?

Между тем далекая стрельба усилилась, и в общей какофонии стали явственно слышны хлесткие щелчки кулибинских винтовок. Потом в низкие облака ушла красная сигнальная ракета.

– Попался, черти бы его побрали! – со злостью выдохнул Толстой. – Иван, поднимай батальон по тревоге!

– А мы как третьего дня ее объявили, так до сих пор отбой не давали. Люди в обнимку с оружием спят. – Капитан Лопухин машинально проверил ход сабли в ножнах и уточнил без всякой надежды на положительный ответ: – Разреши мне пойти Мишку выручать?

– Здесь останешься, – жестко отрезал Федор Иванович. – На тебе охрана Бонапарта и присмотр за цесаревичем.

– Вот Николай Павлович за императором и приглядит, а я тем временем…

– Останешься.

– А тебе, понятное дело, все самое интересное?

– На то я и командир, друг мой Иоганн, чтоб впереди, на боевом коне…

– Ты же пешим порядком…

– Это несущественно. Людей строй, твою мать!

– Нехорошо так о своей теще.

– Ладно… Нашу мать! И чтоб быстро!

Лопухин вытащил из кармана костяной свисток и, прежде чем отдать команду, тихонько пробормотал:

– Обойдется Бонапартий без моего догляда.

Нечихаев никак не мог предполагать, что снятый им флигель и устроенный в нем тайник пригодятся так скоро. Собственно, старался-то не для себя, а делал закладки по ранее утвержденной схеме, исполняя пожелания господ из ведомства графа Бенкендорфа иметь в Лондоне два-три десятка оборудованных со всеми удобствами квартир. Под удобствами понимался вовсе не привычный ватерклозет производства завода братьев Нобилей и не чугунная ванна с дровяной колонкой для нагрева воды – в данном случае это понятие подразумевало хорошие сектора обстрела на случай провала, уединенность помещения, наличие оружия и достаточного количества боеприпасов. Мало ли что и когда может пригодиться? Политика, она дама изменчивая, и вдруг Лондон так и останется столицей враждебного государства… а тут все готово, приходи и сразу приступай к работе.

Везде одинаковый набор: шесть потрепанных временем и боями кулибинских винтовок, три ручных ракетомета, десяток английских ружей, полпуда пороха и запас пуль к ним, ящик рубчатых чугунных гранат, большой моток веревки и кусок душистого лавандового мыла. Граф Замойский при виде последнего рассмеялся:

– Эстеты, право слово. Наверняка кто-то из наших составлял списки.

– Из кого?

– Из поляков, – объяснил бывший житель славного Ченстохова. – Немцы бы на мыле сэкономили, а русский человек положит самое простое.

– Не вижу связи.

– А она есть. Лавандовое – это так элегантно, черт возьми!

Нечихаев пожал плечами, что в последнее время начинало превращаться в дурную привычку. Вешать он никого не собирался, даже мистера Керри, скромно лежащего в углу и до сих пор пребывающего в беспамятстве.

– Давайте, Александр Степанович, не будем рассуждать о национальных пристрастиях к сортам мыла, а произведем ревизию боеприпасов.

Сержант Иоселиани отшвырнул ногой кучку пустых гильз и многозначительно промолчал. Патронов оставалось минут на сорок хорошей перестрелки, а потом придется переходить на стрельбу из старинных английских ружей. Древность несусветная – в России такие только в лавках охотничьего оружия и встретишь. Лет восемь барахлу, не меньше. Сделаны еще до эпохи исторического материализма, как непонятно, но эмоционально выражается фельдмаршал Кутузов.

– Если прижмет, то даже из оглобли выстрелишь, – прокомментировал Мишка невысказанный намек князя. – Или с дула заряжать разучились?

Пуля, ударившая в стену над головой, принудила Нечихаева пригнуться и спрятаться в простенке. Что, опять под прикрытием стрелков попробуют выбить дверь с помощью тяжелой дубовой скамейки из ближайшей харчевни?

– Александр Степанович, гляньте, пожалуйста.

– Одну минуточку, Михаил Касьянович. – Замойский выставил в разбитое окно палку с примотанным к ней зеркальцем и удивленно присвистнул. – Пушку притащили. Шестифунтовку, не меньше.

– И с моей стороны еще одна, – невозмутимо заметил Иоселиани и мечтательно добавил: – Вот бы домой такую привезти. Отцу подарю.

– Виноградники сторожить? – усмехнулся граф, неоднократно отдававший должное почтение винодельческому таланту Иоселиани-старшего.

– Турок пугать будем, ага. И ворон со скворцами.

Шутливое настроение лишь слегка маскировало общую озабоченность, но не могло скрыть ее полностью. Положение складывалось неприятное и почти безнадежное. Если от ружейного огня во флигеле пострадали только стекла, то против пушек стенам не устоять. Разве что попробовать достать артиллеристов пулей? Так ведь в доме напротив засели стрелки с нарезными штуцерами и не дают поднять головы, не то что даже высунуться из окна. Мастера снайпинга, будь они неладны.

– Мишико, из ракетомета в пушку попадешь? – спросил Замойский.

– Сами же сгорим, – отмахнулся грузинский князь.

Резонное замечание. Ракета при запуске дает огненный хвост в полторы сажени, если старыми мерками мерить, и ее применение в закрытых помещениях запрещено категорически. Угловая комнатка, где они держат оборону, не больше пяти шагов в любую сторону и раньше использовалась как кладовка расположенной здесь же шляпной мастерской. Того и гляди от случайной искры полыхнет, не говоря уже о ракетном пуске.

Вообще-то флигель выбирался исходя из соображений дешевизны, и по большому счету никто не собирался сидеть в нем в осаде, исключая разве что непредвиденные случаи. И мог ли Нечихаев предугадать наступление этого самого случая так скоро?

Иоселиани на одно мгновение появился напротив оконного проема, выстрелил навскидку и, упав на пол, расплылся в довольной улыбке:

– Точно в лоб залепил мерзавцу! – И тут же без всякого перехода: – Уходить надо из ловушки, командир. Залпируем осколочными ракетами, и на прорыв.

– А этого куда? – Мишка мотнул головой в сторону пленного.

– Зарежем. Ну не живым же его в огне оставлять? Мы не звери.

– Хорошее предложение, хотя и несколько запоздавшее.

– А если подумать, Михаил Касьянович?

– Думать нужно было перед тем, как тыкать кинжалом в патрульного, тем более четыре раза! Неужели не почувствовал, что ему и одного достаточно? Распустились, и взнуздать вас некому! Вот я ужо займусь!

– Бес попутал, Михаил Касьянович, – улыбнулся хитрый грузин.

Он-то хорошо помнил гуляющую по Санкт-Петербургу легенду о некоем гусаре, на спор оседлавшем полицейского исправника и проскакавшем на нем по Невской першпективе. И расплатился за провоз не чем-нибудь, а четырьмя зуботычинами, да еще добрым советом не обкладывать данью ломовых извозчиков. И остальных тоже.

– Так будем англичанина резать или прямо так бросим?

Упомянутый англичанин выбрал этот момент для возвращения в сознание и весьма удивился свершившемуся факту. Мистер Керри не сразу сообразил, что видит тех же самых людей, и первые произнесенные им слова были требованием немедленно доставить его к премьер-министру лорду Персивалю Спенсеру.

Нечихаев слегка опешил от неожиданной наглости пленника:

– Может быть, вам все мои деньги отдать?

– Не нужно, – слабо простонал Керри, вдруг осознавший степень своей ошибки. – Я и так предполагаю, где они могут храниться.

– Откуда?

Лучший личный шпион английского премьер-министра недолго раздумывал. Если для спасения шкуры требуется раскрыть кое-какие государственные тайны, то настоящий джентльмен пойдет на это без колебаний. А он чем хуже? Выдачей крупных секретов можно будет чуть позже упрочить положение ценного свидетеля, готового к откровенному разговору, и, чем черт не шутит, даже немного заработать.

– Список устроенных вами тайников, господин майор, составлен по нашим рекомендациям, высказанным через капитана Пибоди из фальшивого Ярмутского полка.

– Ах ты гадина! – возмутился Иоселиани.

– Подожди, Мишико, – остановил его Нечихаев. – Скажите, мистер…

– Керри. Джон Керри к вашим услугам.

– Ага… Скажите, мистер Керри, почему же мои тайники не обезвредили сразу?

– Зачем? Ведь самое ценное там отнюдь не железо в ящиках, хотя и оно вызвало бы немалый интерес у наших ученых. Самое ценное – люди. Мы предполагали следить за тайными квартирами и производить аресты по мере появления постояльцев.

– Что-то сегодня арест не получился, не находите? Или вы собирались каждый раз устраивать побоище? Не слишком ли неравноценный обмен?

– Роту недоумков в красных мундирах за двоих-троих опытных лазутчиков? Да о такой выгоде можно только мечтать! Тем более квартиры выбирались с таким учетом, чтобы в каждой имелся потайной вход. Я просто не успел…

Князь Иоселиани посмотрел на пленника не сулящим ничего доброго взглядом и от возмущения заговорил на русском языке с жутким акцентом:

– Слюшай, дарагой, ты идиот, да? Пачиму малчал, да? Савсэм балной?

Как ни странно, мистер Керри его понял:

– Но мне нужны гарантии. Честного слова будет вполне достаточно.

Сержант перешел на английский:

– За гарантиями и страховкой обратитесь в кофейню Ллойда.

– Но попытаться все равно стоило, верно? – немного разочарованно вздохнул англичанин. – И не будете ли вы так любезны развязать мне хотя бы ноги?

Спустя некоторое время английские солдаты увидели вывешенный в окне осажденного флигеля белый флаг. Шелковая нижняя рубашка уныло обвисла на длинной палке, символизируя горечь поражения и бессилие обороняющихся. Богато, однако, живут русские лазутчики, если могут себе позволить дорогое белье.

Командовавший артиллерией капитан удовлетворенно хмыкнул и сделал в уме заметку на предмет тщательного обыска будущих пленников. Вопреки всеобщему мнению, офицеры британской армии получают довольно маленькое жалованье, хотя пускают пыль в глаза и доказывают обратное, так что возможность подзаработать они никогда не упустят. А еще можно продать винтовки – русское оружие ценится среди знатоков, и редкие попадающие в Англию экземпляры уходят с молотка за приличные суммы. А пехота обойдется славой победителей и пустой благодарностью от экономного премьер-министра. Что они сделали? Потери понесли, и все, а артиллерия же одним только своим видом принудила противника к сдаче, и лишь она может рассчитывать на трофеи. А еще лучше – почет поровну, а прибыль себе.

Капитан шел принимать капитуляцию, нисколько не беспокоясь за собственную безопасность. Русские не настолько глупы, чтобы стрелять в парламентера, ведь в таком случае их ожидает не быстрая и милосердная смерть на виселице, а что-нибудь пострашнее. Да, сейчас просвещенный век, и в моде гуманизм, но не везде и не для всех. Новые веяния приходят в Тауэр и Ньюгейт с опозданием в пару веков.

За исключением белого флага иных свидетельств сдачи так и не появилось. Наверняка боятся мести со стороны разозленных большими потерями пехотинцев. Что же, власти и авторитета капитана вполне хватит на обуздание низменных инстинктов быдла в солдатских мундирах.

– Выходите с поднятыми руками, господа! Не беспокойтесь, мы не будем стрелять, клянусь честью офицера!

Тишина ответом. Не могут говорить от отчаяния, или среди азиатов нет ни одного, кто владеет нормальной человеческой речью?

– Выходите, иначе мы войдем сами, и тогда заговорят ружья!

Громко хлопнула обитая толстым листом железа дверь. Приглашают внутрь? Английский джентльмен в собственной столице не нуждается в приглашении чужаков и сам заходит туда, куда ему захочется!

– Сдавайтесь, господа лазутчики!

Последние слова капитана совпали с моментом, когда опустилась крышка замаскированного в углу комнаты люка, а огонек по огнепроводному шнуру добрался до жестяной банки с порохом, предусмотрительно спрятанной под кучей разнообразного металлического хлама. Извините за невежливость, сэр, но у русского гусара есть масса интересных дел, и сдачи в плен в их списке нет даже на последнем месте. Русские не сдаются! А грузинского происхождения этот русский человек или вовсе польского… Это настолько второстепенно, что внимания не удостаивается.

Появление в центре Лондона батальона Красной гвардии произвело впечатление гораздо большее, чем ожидал его командир. Сравнивать немного некорректно, но если бы во время проповеди Папы Римского на площади Святого Петра в Ватикане вдруг расступилась земля и на собравшуюся толпу пошли в атаку легионы чертей с вилами наперевес… Может быть, Федору Ивановичу стоило позаботиться о маскировке? Характерное обмундирование как-то не способствует сохранению инкогнито.

Или так даже лучше? Наступающим четырьмя колоннами ротам никто не осмеливался не то чтобы воспрепятствовать, а даже на глаза попасться. Подвернувшиеся под горячую руку уже поплатились за неосторожность – майор приказал не жалеть ракет и ручных гранат. Казалось бы, что такое один батальон в масштабах огромного города? Чуть больше семисот человек, если считать заградительный отряд лейтенанта Самохина, против десятков тысяч солдат британской регулярной армии и почти ста тысяч добровольно-принудительно набранных ополченцев? Волна против скалы, капля дождя в песках знойной пустыни, Давид против дивизии Голиафов…

Но тем не менее качество одерживало верх над количеством. Вполне боеспособные части оставляли баррикады, едва заметив тянущиеся к ним дымные следы, и очень часто бывало, что жертвами оказывались только два-три верных присяге или просто самых медлительных защитника. Впоследствии ученые-историки назвали эту ситуацию «началом заключительной стадии лондонской агонии», а сейчас все только начиналось… Боже, тебе не надоело хранить Англию?

Капитан Лопухин ради экстраординарного случая предпочел позабыть о запрете командира, как и об обязанностях начальника штаба батальона, и лично возглавил один из взводов. Иван Михайлович ориентировался на звуки выстрелов, в которых тонкий музыкальный слух аристократа в бог ведает каком поколении без труда вычленял знакомые голоса кулибинских винтовок, и планировал прибыть на помощь к Нечихаеву самым первым. А еще надеялся на знание города и его закоулков – в свое время немало исходил их вдоль и поперек, составляя подробные карты и определяя возможные узлы будущей английской обороны.

Что интересно, почти ни одно из тогдашних предположений не походило на нынешнее положение дел. Островитяне усвоили истину о необходимости строительства укреплений, но подошли к этому в строгом соответствии с принципом «кашу маслом не испортишь», так что завалили весь Лондон с достойным уважения и лучшего применения энтузиазмом. Господа британцы, ну нельзя же так бездарно разбрасываться столь ценным ресурсом, как время!

Кстати, о времени и его экономии:

– Сворачиваем здесь!

Сержант Оболенский, самозванно объявивший себя при капитане кем-то вроде телохранителя, на всякий случай уточнил:

– Прямо через окно, Иван Михайлович?

– Чем оно вам не нравится? Зато через окошко с той стороны сразу попадем на соседнюю улицу. Идем обычным порядком.

– Слушаюсь, господин капитан! – Оболенский зашвырнул в дом гранату и, дождавшись взрыва, сделал гостеприимный жест рукой: – Добро пожаловать, Иван Михайлович!

Документ 17

Заявление графа А.Х. Бенкендорфа на заседании Парламента Шотландии:

«Теперь можно подвести итог первой части работы заседания. Закончились прения о поправках в обращении к императору Павлу Петровичу. При этом достигнуто важное для успеха единодушие. Приступили к работе комиссии и подкомиссии, в которых представители всех сословий возрождаемого королевства Шотландия примут участие в рассмотрении многочисленных старых и новых предложений и поправок. Российская делегация придает главное значение следующим принятым на совещании четырем поправкам:

1. В параграфе “Цели” теперь специально сказано о соблюдении принципов справедливости и международного права. Здесь сказано также о необходимости уважения и поощрении равноправия и самоопределения народов, чему Российская империя всегда придавала первостепенное значение. К принципам равноправия и самоопределения будет привлечено особое внимание народов бывшего Соединенного Королевства, что поможет столь необходимому ускорению осуществления этих великих принципов. Кроме того, в параграфе “Цели” теперь сделано указание о поощрении уважения прав подданных российской короны без различия расы, языка, религии и пола.

Российская делегация настояла на своем предложении указать, что к важнейшим правам российского подданного должно быть отнесено право на защиту его жизни и имущества от посягательств любого иного государства.

2. Как известно, в печати высказывалась мысль о желательности раздела остальных частей Соединенного Королевства на более мелкие государства. При этом, видимо, подразумевалось образование независимых от Лондона королевств Ирландии, Уэльса, Англии, Корнуолла, Эссекса и Республики Ливерпуль. Российская империя готова поддержать это разумное предложение при условии запрета вновь образованным государствам иметь военный и торговый флот в течение последующих 99 лет.

3. Вопрос о смене династии в королевстве Англия отложен до окончания войны и будет решен после подписания полной и безоговорочной капитуляции.

В заключение я хочу выразить уверенность, что Парламент Шотландии сумеет уже в ближайшие две-три недели рассмотреть все основные вопросы, связанные с выплатой компенсаций за издержки, понесенные Российской империей во время проведения операции по восстановлению шотландской монархии и независимости. Теперь, когда героизм русской и армий союзников обеспечил нашу победу в Европе, надо быстро двинуть вперед всю работу по урегулированию финансовых споров и заложить основы послевоенной организации международной безопасности».

Глава 18

Странное невезение преследовало Нечихаева весь сегодняшний день. Взрыв мины в подвале английского парламента несколько выбивался из общей череды несчастливых событий, а вот остальное внушало тревогу и опасение не вернуться живым из опасной экспедиции. В общем-то, на жизнь наплевать, на благое дело ее положить не жалко и не обидно, сложнее примириться с мыслью, что важнейший документ не попадет в нужные руки. А ведь к этому все идет.

Сначала совершенно нелепая и ненужная встреча с мистером Керри, оказавшимся доверенным лицом и лучшим личным шпионом самого английского премьер-министра, потом глупая схватка с патрулем. А уж бегство с мешками бумаг и пленником на плече и вовсе стыдно вспомнить.

Еще в бывшей шляпной мастерской осаду держали – тут можно гордиться, так как под стенами чертова флигеля положили не менее взвода англичан. И ушли оттуда, напоследок громко хлопнув дверью. Полпуда лучшего артиллерийского пороха оказалось достаточно для превращения маленького строения в груду развалин. Заявившихся принимать капитуляцию солдат во главе с офицером насмерть посекло обломками разлетевшихся кирпичей – к огромному сожалению сержанта Иоселиани, совсем было приготовившегося пустить туда ракету.

На этом злоключения не закончились – шальной пулей убило мистера Керри. Дрянной был человечишка, если честно сказать, но мог бы послужить неисчерпаемым кладезем информации, ушедшей, увы, вместе с ним. Наверное, сам Господь не захотел разглашения тайн британского премьер-министра. Неужели они настолько грязные?

– Справа двое! – Предупреждение сержанта Замойского прозвучало одновременно с его же выстрелом. – И еще, пся крев!

В сложные минуты граф использовал польские ругательства, так как русские, по его мнению, нужно учить с младенчества, и лишь тогда их можно применять с полной силой и отдачей. Правда, когда становилось совсем плохо, Александр Степанович забывал об этом и легко переходил на командно-матерный, как его называли с легкой руки фельдмаршала Кутузова.

Англичане попались то ли неопытные, то ли непуганые, раз собрались остановить рассерженных гусар ввосьмером. А может быть, они не подозревали о существовании многозарядных пистолетов?

– Мать… и через колено вперехлест… и бабушку тоже! – Замойский бросил мешок с бумагами и стрелял с двух рук, что было редким зрелищем и ранее считалось невозможным из-за слишком сильной отдачи. И попадал, что самое удивительное. Четырехлинейные тупоконечные пули, будучи направлены твердой рукой, способны творить чудеса, а выходные отверстия после них не закроешь и суповой тарелкой. – Съели, хамские отродья? Кончилось ваше время!

Однако граф поторопился праздновать победу – расстрелянные солдаты оказались авангардом большого отряда, неприцельный залп сразу поубавил энтузиазм сержанта и сбил шапкозакидательное настроение.

– Сворачиваем! – крикнул Нечихаев.

Замойский взглянул удивленно:

– Что, прямо сквозь дом пойдем? Меня мама учила, что в чужие окна можно залезать только к прекрасным паненкам. Или это говорил мой папа?

– Твою мать! – Возглас майора относился вовсе не к почтенной матушке сержанта Замойского – грохнувший внутри дома взрыв вынес наружу тучу стеклянных осколков, и довольно крупный кусок воткнулся пригнувшемуся Мишке точнехонько ниже поясницы. – Уходим отсюда! Мешки бросайте к чертям собачьим!

Вот эти приказы сержанты выполнили с превеликим удовольствием, особенно последний, насчет бумаг. Господи, как же ты долго не мог услышать молитву измученного тяжелой ношей гусара! Тебе не стыдно, Господи?

Без мешка на плече бежать значительно легче, и граф Замойский вырвался вперед. Да, совсем было вырвался, но вовремя заметил, как командир отстает и при беге припадает на левую ногу. Вот ведь незадача…

– Мишико, помоги господину майору!

Иоселиани подхватил Нечихаева и, недолго думая, потащил к двери ближайшего дома:

– Сейчас перевяжем.

– Иди ты к черту со своими перевязками, князь! – попытался отмахнуться Мишка, у которого понимание комизма ранения в задницу заглушала боль от глубоко засевшего стеклянного осколка.

– Сам к нему иди, – вполголоса огрызнулся Иоселиани и ловко пристроил ручную гранату к дверному замку, попросту привязав ее к ручке веревочкой. – Сейчас откроется, я волшебное слово знаю.

Мишка оторопел, не сразу разглядев, что князь успел снять с гранаты осколочную рубашку. Интересно, где он успел раздобыть новинку, если ее начали выпускать всего два месяца назад и в войска до сих пор поступают старые, еще в чугунном литом корпусе? Неужели опять скажет, будто бы прикупил по случаю на базаре у незнакомого мужика с рыжей бородой, прихрамывающего на правую ногу?

Взрывом вышибло не только замок, но и саму дверь. Сержант Иоселиани не стал дожидаться, пока осядут дым и пыль, и шагнул внутрь с вопросом:

– Есть кто дома? Гостей принимаете?

В ответ послышался тонкий женский визг, вспышка осветила полутемную прихожую с уходящей наверх лестницей, и князь вдруг с удивлением почувствовал слабость в ногах. И лишь потом тупая боль от попавшей в грудь пули кольнула уходящее сознание. Всего на краткий миг кольнула… и ушла, чтобы не вернуться никогда. Вместе с жизнью.

– Мать… – Нечихаев влетел в дом и едва не попал под вторую, выпущенную почти в упор пулю. – Ах ты сучка!

На Мишку смотрели огромные девичьи глаза, полные страха и слез. Яркие голубые звезды, при иных обстоятельствах способные завладеть разумом, пленить душу и сделать счастливым любого мужчину. Да, при иных… А сейчас сабельный удар перечеркнул красивое бледное лицо, и глухо стукнули, падая на пол из тонких пальцев, дымящиеся пистолеты. Следующее движение оставило без руки даму средних лет, ловко орудующую шомполом в стволе короткого кавалерийского ружья.

Заскочивший следом сержант Замойский опустился на колено и попытался нащупать пульс у лежащего на боку князя. Не нашел и зло ощерился:

– Они у меня за все ответят.

– Уже ответили, Александр Степанович. – Нечихаев милосердно добил обеих раненых англичанок и пояснил: – Ты пойми, граф, мы воюем со страной, а не с ее населением, так что давай не будем переносить ненависть с отдельных личностей на весь народ. Взявший меч от меча и погибнет, но не стоит убивать просто так, за принадлежность к определенной нации.

Замойский кивнул, если и не соглашаясь со словами командира, то принимая их с сведению, и выглянул из дома на улицу.

– Наши, Михаил Касьянович! Ей-богу, наши!

Он вскинул винтовку к плечу, повел стволом, выбирая достойную цель, и нажал на спусковой крючок. Английский сержант, пытавшийся организовать хоть какое-то сопротивление появившимся невесть откуда красногвардейцам, сложился пополам. Еще выстрел! Пся крев, господа бритты, как вам нравится переход из охотников в категорию дичи? Хотели сожрать воздушную гусарию без хрена и соли? Так и подавиться недолго! Свинцовым хлебушком…

Французский император метался по комнате, подобно запертому в клетку льву. Собственно, так оно и есть – окна казармы Ярмутского полка забраны коваными решетками, крепкая дверь заперта на замок, а снаружи ее караулит донельзя серьезный и решительно настроенный наследник российского престола. Его решимость такова, что попытавшийся пройти к Наполеону капитан Пибоди получил пулю в колено и сейчас составляет компанию взятому под домашний арест императору всех французов. А сволочной полковник Бредфорд, только недавно поставленный в известность о личности малолетнего русского гусара, целиком и полностью на стороне цесаревича. Магия титула… Настоящего титула, а не самопровозглашенного.

– Ваше Императорское Высочество! – Наполеон постучал в дверь, привлекая внимание высокородного сторожа. – Раненый истекает кровью, и его нужно немедленно перевязать. Пришлите лекаря.

– Вы не можете оказать помощь самостоятельно, Ваше Величество? – откликнулся Николай. – Тем более ему уже ничего не поможет – люди еще не придумали лекарство от виселицы.

Мстительность никогда не входила в число недостатков характера цесаревича, но прощать человека, пытавшегося напасть на него с ножом, он не собирался. Это каким же нужно быть тупым, чтобы подойти с недобрыми намерениями к стоящему перед зеркалом человеку?

– Капитан Пибоди умрет, Ваше Высочество!

– Он подохнет, Ваше Величество! – поправил императора Николай. – Туда ему и дорога.

Наполеон усмехнулся наивной серьезности цесаревича. Неужели он действительно уверен, будто император всех французов обеспокоен сохранением жизни какого-то английского офицера, тем более не настоящего? Мавр сделал свое дело, и мавр должен уйти! Капитан Пибоди является единственной ниточкой, потянув за которую, можно вытащить на свет божий свидетельство связи императора с лордом Персивалем Спенсером. И кому это нужно? Стоит ли разочаровывать русских союзников оглаской неудачной попытки исполнить самостоятельную партию в этом скверном оркестре?

Или еще есть надежда договориться с премьер-министром? Восемьдесят тысяч французских штыков – весомый аргумент в переговорах, и пусть даже половина из них не сможет ударить в спину немногочисленным русским силам… В любом случае Пибоди тут лишний.

Дверь распахнулась ровно в тот момент, когда незадачливый капитан уже перестал дергать ногами, но подушка с его лица еще не вернулась на место. Застигнутый врасплох император вымученно улыбнулся и нашел нужные слова для оправдания:

– Я не люблю предателей, господа!

Майор Нечихаев, явившийся в порванном и грязном мундире английского лейтенанта, с потемневшим от порохового дыма и пыли лицом, скривился в болезненной гримасе:

– Какое совпадение, Ваше Величество, я их тоже терпеть не могу.

– Да, зло должно быть наказано! – с наигранным пафосом воскликнул Наполеон. – Только неотвратимость возмездия…

– Несомненно, – перебил его Нечихаев и достал из-за голенища сложенный лист бумаги. – Я очень рад схожести наших мыслей, Ваше Величество.

Вид знакомого документа заставил императора побледнеть. Это то самое письмо, узнаваемое по приметной кляксе. Господи, как же оно попало в руки майора?

– Подделка! Клевета и ложное обвинение!

– Простите, но вам никто не предъявлял обвинений. Более того, вы даже не ознакомились с содержанием этой бумаги.

– Да, но…

– Сюрприз, не правда ли? – Нечихаев бросил листок на пол. – И стоит ли вообще знакомиться? Умейте проигрывать достойно, Ваше Величество.

Встретившийся взглядом с императором полковник Бредфорд покачал головой и сделал шаг назад, показывая, что не собирается вмешиваться в происходящее. Капитан Лопухин вежливо взял его под руку и доверительным тоном спросил:

– Вы не хотите оказать услугу Его Величеству, сэр Эшли?

– Да, с удовольствием.

– Тогда распорядитесь принести ему письменные принадлежности. Его Императорское Величество желает поставить подпись под отречением в пользу присутствующего здесь великого князя Николая Павловича и сгорает от нетерпения сделать это как можно скорее.

– Постойте! – Лицо императора окаменело и превратилось в серую злую маску. – Я не собираюсь отдавать Францию! Никому! Никогда!

Нечихаев подошел к Наполеону, заметно припадая на левую ногу:

– В этом письме утверждается обратное. Да, Николай Павлович не предоставит взамен короны ни Камчатку, ни Алеутские острова, но он поможет сохранить вашу честь!

– Отречение, сохраняющее честь? Не смешите, месье майор!

– Именно. Еще ни один из европейских монархов не был повешен, и место первопроходца пока свободно. Желаете занять вакантное место?

– Вы не посмеете!

– Да? – Мишка махнул рукой, и вынырнувший из-за его спины сержант Замойский сбил императора с ног ударом приклада. – Александр Степанович, окажите Его Величеству любезность, сопроводив до виселицы. А вас, Иван Михайлович, я попрошу передать в газеты подробности переписки господина Бонапарта с премьер-министром Соединенного Королевства. Убийство капитана Пибоди можно не упоминать, но вот смерть бедняги Жака Лепажа без внимания не оставьте.

– Вставайте, сир, вас ждет эшафот. – Замойский протянул руку. – Вы не против, если я потом возьму на память веревку? Говорят, будто она приносит удачу.

– Будьте вы все прокляты! – Император отверг предложенную помощь и поднялся сам. – Перо, бумагу и чернила!

– Непостоянство вас не красит, – огорчился сержант. – Тогда придется взять гильзы.

– В каком смысле?

– После подписания отречения монархов не принято оставлять в живых. Традиция, сир. Умрете, как подобает мужчине – от пули.

Наполеон вздрогнул и перевел взгляд на Нечихаева:

– И вы решитесь расстрелять императора Франции без суда и следствия?

– Предателя. Кто-то пару минут назад говорил, что зло должно быть наказано. Но в этом случае даю слово офицера: никто и никогда не узнает подробностей.

– Перо, бумагу и чернила! – повторил просьбу Наполеон. – И еще раз будьте прокляты.

– Будем, – согласился Нечихаев. – Или не будем. Кысмет!

На следующий день все происходило просто и обыденно, без присущей печальным церемониям торжественности. Не было ни зловеще рокочущих барабанов, ни свежесколоченного эшафота, ни волнующейся толпы. Была кирпичная стена казармы 13-го Ярмутского полка, император, стоящий спиной к ней, и невозмутимый граф Замойский, меняющий иголку в ударном механизме верной винтовки.

Наполеон в своем привычном мундире – негоже бывшему повелителю Франции и почти всей Европы умирать в обносках с чужого плеча, и полковые портные всю ночь трудились не покладая рук, чтобы успеть к сроку. Низко надвинутая треуголка не могла скрыть сбегающие из-под нее капельки пота, но император держался мужественно и попросил не завязывать ему глаза.

– Я многое видел в своей жизни, месье Нечихаев, и сейчас хотел бы взглянуть на собственную смерть. Вы ведь не откажете в такой малости?

Мишка молча кивнул. Все шло так, как выглядело в часто повторяющихся уже не первый год снах. Наполеон, красная кирпичная стена, поднятый на уровень груди винтовочный ствол…

– Александр Степанович, вы готовы?

– Да, – коротко ответил Замойский. – Начинать?

– Заканчивайте, пожалуй.

Сержант выстрелил не прицеливаясь и сразу же пошел прочь, повесив кулибинку на плечо. Второй пули не потребовалось.

Два дня спустя. Тауэр

– Извините, сэр, но обстоятельства требуют, чтобы вы спустились в подвалы. Здесь оставаться слишком опасно!

Премьер-министр Соединенного Королевства смотрел на секретаря и не видел его. Разум лорда Персиваля Спенсера был полностью захвачен разыгравшимся воображением, рисующим перед внутренним взором картины ужасного будущего. Видения, одно страшнее другого, сменялись мгновенно, но навечно отпечатывались в памяти. Предсказания судьбы или продукт воспаленного мозга?

– Сэр, нам нужно уходить вниз! Русские подтянули артиллерию!

Настойчивость секретаря наконец-то принесла свои плоды, и взгляд премьер-министра приобрел осмысленность:

– Это ты, Льюис?

– Да, сэр! Но если мы не поторопимся…

– Зачем спешить тому, кто все равно везде опоздал?

– Ваша жизнь, сэр…

– Оставь в покое мою жизнь, Льюис! – неожиданно вскипел премьер-министр. – Доложи обстановку в Лондоне.

– Города с таким названием больше не существует, сэр. Если, по непроверенным слухам, даже от Букингемского дворца остались лишь развалины, то что говорить об остальном? Русские открывают артиллерийский и ракетный огонь в ответ на любой сделанный в их сторону выстрел, а немногочисленные очаги сопротивления минируют и взрывают вместе с защитниками. Они берегут своих людей.

– Даже французов?

– Точно неизвестно, но, скорее всего, нет. Как только объявили о вашем приказе расстрелять императора Наполеона Бонапарта и сделать из него чучело для Британского музея…

– Что за чушь?

– Это слухи, сэр. Упорно циркулирующие слухи. Но чертовы лягушатники верят им и буквально сорвались с цепи. Увы, но они ожесточились до такой степени, что перед их деяниями развлечения морских пехотинцев Его Величества кажутся невинными шалостями. Пленных не берут вообще.

– Даже мирное население?

– Извините, сэр, но, согласно вашему приказу о тотальной войне, во всем Соединенном Королевстве нет мирного населения.

– Черт бы их побрал!

– Кого, сэр?

– Всех, Льюис, абсолютно всех. И тебя в том числе! – Раздраженный премьер-министр подошел к застекленной только позавчера бойнице и выглянул наружу. – Сколько человек в гарнизоне Тауэра?

– Уже чуть больше трехсот солдат и восемь офицеров.

– Немало. Ожидаются еще подкрепления?

– Нет, сэр! Просто я хотел сказать, что до обстрела из этих страшных минометов было около тысячи.

– И?..

– И когда русские начнут обстреливать Тауэр зажигательными ракетами, английские солдаты повесят вас на стене, чтобы таким образом заслужить снисхождение и право на жизнь. Или хотя бы на беспристрастный суд.

– Они посмеют это сделать?

– Да, сэр Персиваль, они посмеют. Собственно, я именно по этому вопросу и пришел. Не соблаговолите пройти в подвал? Там уже все готово…

Секретарь ошибался. Обстрел Тауэра не прекратился после того, как тело премьер-министра повисло на крепкой веревке в тридцати футах от земли. Приказ, отданный штурмующим войскам, двойных толкований не допускал: «Символы британского позорного прошлого не имеют права на существование».

А вместе с древним замком умирал и весь город. В нем горело все, что только могло загореться, и ревущее пламя бежало впереди обозленных французских стрелков, вскрывая оборону противника лучше пушек и ракет. В Лондоне царил хаос.

Так, во всяком случае, казалось со стороны. На самом же деле пожарами управляла опытная рука, и огонь исполнял торжественную и страшную симфонию, подчиняясь невидимому дирижеру. Нескольким десяткам дирижеров, одетых в мундиры со щитом и мечом на петлицах. Чудесным образом в стороне от разгула стихии оказались банки, крупнейшие торговые дома, богатейшие особняки и дворцы…

– А это куда тащить, ваше благородие? – Пожилой казачий урядник с седой бородой поставил перед капитаном Воробьицким мраморную статую и предупредил: – Руки у нее не я отшиб! Так и было, ей-богу!

– Да прямо здесь пока и поставь. Как думаешь, грекам захочется вернуть свидетельства своей славной истории?

– Так они же сейчас под турком.

– Это пока, – усмехнулся Воробьицкий. – Или ты думаешь, что Лондоном все и закончится? Нет, Василь Прокопьич, Россия только входит во вкус побед, и все только еще начинается!

– Вот оно как… Опять война?

– Историческая необходимость.

– Тогда ладно, тогда повоюем, – кивнул старый казак. – Чего уж там… если оно надо.

Документ 18

«Вестник Священного Синода», 12 ноября 1808 г.

«Победа! Великая война русского народа против англосаксонских захватчиков победоносно завершена! Настал для нас долгожданный Праздник Победы. Всеобщее ликование бурлит на улицах наших городов и деревень.

Победа! Как сладостно и волнующе звучит великое слово: Победа!

Еще вчера государь император призвал своих воинов бить вероломных и коварных британцев, пока они не прекратят сопротивления. Шел последний штурм разбойничьего логова. В завершающих боях русские войска при незначительной поддержке союзников доконали островного бульдога. Уже негде было британцам держаться: пал Лондон, пал Йорк, пал Дувр. Никакие жульнические трюки не помогли авантюристам. Как и предвидел Его Императорское Величество Павел Петрович, последние фокусы разбойничьей шайки, вроде заигрывания с союзниками, провалились. Главари разбойничьей британской банды частью повешены, частью убиты в боях, и совсем малое количество разбежалось, как крысы, закончив свое кровавое господство над половиной мира шутовским фарсом с переодеванием. Английскому военному командованию не оставалось ничего другого, как полностью и безоговорочно капитулировать.

Вчера еще гремели над Санкт-Петербургом победные салюты. Вчера еще Красная гвардия в боях добывала победу. Сегодня замолкли пушки. Впервые после долгих лет молчат орудия. Победа добыта. Враг повержен, сложил оружие и отдал себя на милость победителей.

Сегодня доблестная Российская армия вручает своему народу самую великую в истории победу. Прими, героический русский народ, ты заслужил ее с честью и славой!

В ней – твой многолетний терпеливый труд, в ней – твои самоотверженные усилия и лишения, в ней – плод твоих воли, бесстрашия, мужества, в ней – награда за горечь утрат и разрушений. Ты добыл ее в трудах и крови. Пусть радость придет в твое сердце: правое наше дело восторжествовало!

На веки веков войдет этот день в историю. Отныне 12 ноября для всех поколений станет днем всенародного торжества – Праздником Победы.

И в день безмерного счастья наша мысль обращена к доблестной нашей армии. С великой любовью под руководством Его Императорского Величества лелеяли наши люди армию, оплот родной страны, растили для нее своих сыновей, питали ее своей мыслью, ковали для нее верное, прочное, безотказное оружие. Все оправдала она – и труды, и лишения, и любовь нашу, и наши надежды! И вот вынесла она на себе основную тяжесть войны с британским чудовищем. До последней минуты вела она сражения. Вчера еще она добивала англичан в Глазго и Эдинбурге. И то, что свершила она для России, для народов земли, для свободы и мира, навсегда останется в благодарной памяти человечества.

Непобедимое знамя великих полководцев прошлого осеняло нашу армию в сражениях. Непобедимый гений вел и привел ее к победе. Нет слов, чтобы выразить всю глубину любви, благодарности, преданности всего народа великому императору и первому труженику страны, спасителю России, освободителю народов – государю Павлу Петровичу. Его ясной мыслью, его стальной волей, его вдохновляющей верой в народные силы, его безмерной любовью к нашей Отчизне проложена дорога к нашему счастью. И сегодня, как всегда, во всех испытаниях и радостях народ стоит за ним единой семьей, единой боевой ратью и повторяет, как самое заветное, самое верное, что есть на Земле:

– Павел – это Победа!

Ничто не может сравниться с сегодняшним торжеством русского народа. Ведь ради этого дня мы жили, забывая о себе, ради того, чтобы уничтожить англосаксонское государство, британскую армию, британский порядок, шла в свой бессмертный поход богатырская рать. Слава и доблесть сопутствовали ей в ее беспримерных подвигах.

И вот цель достигнута. Британская гадина издохла, раздавленная оружием справедливости. Великий, незабываемый урок вынесло для себя человечество: враги Российской империи заклянут правнуков своих посягать на нашу землю и достояние. В прахе и пыли, в ничтожестве и позоре лежит бездыханное разбойное кубло, поверженное нашей мощью. Навстречу новому дню мира поднимается ликующий народ-исполин, народ-победитель в сиянии бессмертной славы и непобедимого могущества.

Да живет и процветает наша могучая Родина!

Да здравствует великий народ, народ-победитель!

Да славится вовеки наша победоносная армия!

Да здравствует солнце нашей победы – великий император Павел!

С великим праздником – Праздником Победы!»

Эпилог

С взятием Лондона война закончилась лишь на бумаге договоров и подписанных капитуляций, а на самом деле еще три месяца русско-французские войска гоняли по островам недобитые остатки английской армии. Случилось даже одно полноценное сражение, несколько осад не пожелавших сдаться городов, пришлось подавить три восстания и два стихийных бунта, и только тогда жизнь вошла в мирное русло. Но опять ненадолго.

Самостоятельные государства, образованные из раздерганного на мелкие части Соединенного Королевства, не смогли удержаться от искушения округлить территорию за счет более слабого соседа и тут же схватились между собой. По правде сказать, каждое из них считало сильнейшим именно себя, так что найти изначального агрессора не получилось. Кто там разберет, чьи войска первыми пересекли свежую границу и наткнулись на готовую к наступлению сопредельную армию?

Генерал-майор Тучков и не стал разбираться – дивизия Красной гвардии одним своим появлением на поле боя заставляла противоборствующие стороны бросать оружие и тут же провозглашать смену династии из-за скоропостижной кончины представителей предыдущей. Прямо мор какой-то напал – из новых монархов в живых остался лишь король Англии полковник Эшли Бредфорд, да и то не от великого благоразумия, а по причине ранения.

Пуля, доставшаяся командиру 13-го Ярмутского полка еще при взятии Лондона, приковала старого разбойника к постели и не позволила пуститься в самоубийственную авантюру. Впрочем, Его Величество Эшли I никогда потом об этом не сожалел.

А сегодня его одолевали совсем другие заботы: туманный Альбион готовился встречать императора Павла Петровича.

Звездопад, просыпавшийся на победителей, впечатлял оных щедростью и масштабностью. По итогам кампании в Российской Императорской армии появилось аж восемь новых генерал-майоров, и один из них в данный момент пребывал в наипрекраснейшем расположении духа. А как же, ведь перепрыгнуть через несколько чинов удается не каждому, и оказаться в числе счастливчиков – многого стоит.

Новоиспеченный генерал-майор Федор Иванович Толстой от избытка чувств так хлопнул Нечихаева по плечу, что тот едва не упал на колени:

– Ну как, ваше превосходительство, привыкаешь?

Мишка скосил взгляд на золотой эполет парадного мундира и признался:

– Как-то оно не по себе. Будто и не я это.

– Ерунда! – Федор Иванович щелкнул пальцами, подзывая разносящего цимлянское вестового, и предложил: – Выпьем, Миша, за наше с тобой генеральство. Честно признаться, оного я никак не ожидал так скоро.

– Государь император сказал, что в меньших чинах расстреливать французских императоров неприлично. Поэтому нам с вами и Ивану Михайловичу Лопухину… А еще Павел Петрович предупредил: ежели нечто подобное учиним и в Стамбуле, то разжалует до полковников. Меня, во всяком случае… Твердо обещал[35].

– Стамбул, значит? – задумался Толстой. – Прямо отсюда?

– Думаю, что пара лет у нас есть в запасе.

– Подождем. Мы же народ терпеливый, правда, Миша?

Примечания

1

На сегодняшний день сохранилось шесть деревьев (Прим. авт.).

2

Орфография реального документа по возможности сохранена (Прим. авт.).

3

Через тридцать лет, вдохновлённый примером учителя, генерал-лейтенант А.С. Пушкин напишет поэму «Взятие Вены». Впрочем, уважаемый читатель и сам её помнит со школьных лет. Но если память подводит, то всегда можно заглянуть в учебник (Прим. авт.).

4

«Ром, плеть и содомия – вот единственные традиции королевского флота». Цитата приписывается сэру Уинстону Черчиллю. Черчилль вообще-то не говорил этого. Это сделал его помощник Энтони Монтегю-Браун. Но позднее Черчилль признался, что сам бы хотел сказать эту фразу.

5

Князь по-английски и по-французски – princе.

6

Автор намеренно сгустил краски, приведя более поздние данные. Но только потому, что ранних просто не существует. А вообще загляните в книгу И. Г. Прыжова «История кабаков в России в связи с историей русского народа», издательство «Молодые силы» в Казани, 1913 год. Вот где страшно…

7

Основатель династии Каршадов Ага-Мухаммед-хан был убит в 1797 году в Карабахе собственными слугами во время подготовки к войне с Грузией.

8

Вокзал устроен иностранцем смутного происхождения Медоксом близ Рогожской заставы и Дурного переулка и являлся одним из модных мест. Имел недурной летний театр, после представления давался бал или маскарад, заканчивавшиеся ужином.

9

Названия карет по лондонской и парижской моде.

10

Картель – письменный вызов на дуэль.

11

Вторая Русско-Американская война 1897–1900 гг. началась с нападения САСШ на заокеанские территории РИ, что привело к временной их потере. Капитуляция САСШ подписана 15 января 1900 г. в Ново-Орловске (бывш. Новый Орлеан).

12

Vox pópuli vox Déi (лат. «Голос народа – голос Бога») – латинская поговорка, эквивалент русской пословицы «Глас народа – глас Божий».

13

Извините, друзья, миллион извинений! (фр.)

14

Дуван (от тюрк. divan – собрание, совет), у казаков – военная добыча. С момента зарождения казачества походы «за зипунами» и «ясырем» являлись одним из главных источников существования казачьих сообществ.

15

Papiеź – «папеж» (польск.) – папа римский.

16

Скромный партизанский священник не претендует на авторство фразы, в другом времени и другом мире приписываемой И. В. Сталину.

17

В реальной истории в некоторых полках неаполитанской армии оружие солдатам вообще не выдавали, чтобы многочисленные дезертиры наносили казне наименьший ущерб.

18

На Авиньонском мосту танцуют, на Авиньонском мосту танцуют, взявшись за руки (Пер. с фр.).

19

Уроки латыни остались в далеком детстве, и Денис Васильевич искренне считал себя автором сей сентенции.

20

Красная гвардия не имеет привычного деления на полки и состоит из батальонов, в достаточной степени автономных и самостоятельных для решения собственных задач.

21

Cochon (фр.) – свинья.

22

Запас оружия, провианта, амуниции, вещей для военных нужд; здание, место хранения подобных припасов (воен.).

23

Товарищ в гусарии считался младшим офицером, но его статус был выше, чем у обычных офицеров-драгун или офицеров-пехотинцев. Товарищи имели право не выполнять приказы офицеров негусарских полков.

24

Орден Красной Звезды учрежден императором Павлом Петровичем в 1803 году и пришел на смену ордену Святой Анны. Третья степень предназначалась для награждения офицеров до майора включительно. Награждения статских лиц не предусматривалось.

25

Многие узнают эту речь, произнесенную через сто тридцать пять лет после описываемых событий. Но разве не могли ее произнести в то время и в том месте? (Прим. авт.)

26

Авраам-Луи Бреге.

27

Аrmator (от лат. «вооружающий, снаряжающий») – судовладелец; лицо, эксплуатирующее морское судно безотносительно к тому, принадлежит ли оно ему по праву собственности или нет. Арматор снаряжает судно в рейс, снабжает средствами, нанимает экипаж, приглашает капитана и несет ответственность за действия последнего.

28

Педди – прозвище ирландцев.

29

Председатель Ллойда в описываемое время.

30

Лондонское королевское общество по развитию знаний о природе, в просторечии – Королевское общество (англ. Thе Royal Sociеty of London for thе Improvеmеnt of Natural Knowlеdgе).

31

Вильгельм I Завоеватель (фр. Guillaumе lе Conquérant).

32

«Не держитесь устава, яко слепой стены; в нем бо порядки писаны, а времен и случаев нет».

33

Это официальная и рекомендованная к распространению версия знаменитого высказывания императора Павла I. Документально же зафиксированное изречение гласит: «Какая-такая Европа, Михаил Илларионович? Да на х… я вертел твою Европу».

34

До сих пор здание парламента перед каждой церемонией торжественного открытия с тронной речью монарха обыскивают йомены (стражники), чтобы убедиться, что никакие современные Фоксы не спрятались в подвалах, хотя в данном случае это скорее костюмированный обычай, а не серьезная антитеррористическая мера.

35

В первой книге упоминается улица в Царьграде, названная в честь полковника Нечихаева. Это не опечатка – император сдержал свое обещание, и Михаил Касьянович вернул себе генеральский чин только через два года, после Бомбейской экспедиции.

Content

Сергей Шкенёв
Штрафбат Павла Первого: Штрафбат Его Императорского Величества. Спецназ Его Величества. Диверсанты Его Величества. Заградотряд Его Величества

Штрафбат Его Императорского Величества

Пролог

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Вместо эпилога

Спецназ Его Величества

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Эпилог

Диверсанты Его Величества

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Заградотряд Его Величества

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Эпилог

Примечания