Евгений Сухов

Гений столичного сыска

Записки придворного сыщика

© Сухов Е., 2024

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

Глава 1

Что случилось третьего дня

Бывшее здание Сената в Кремле, где ныне размещается Судебная палата и Московский окружной суд, видно издалека. Особенно если смотреть с Красной площади близ Сенатской башни. А все благодаря мощному куполу трехэтажного здания, венчающемуся столпом с царской короной и надписью «ЗАКОНЪ».

Кто-то, зная или догадываясь, что под куполом здания находятся судебные учреждения, пройдет себе мимо, что вполне объяснимо: лучше вовсе ничего не знать про все эти присутственные места, посещение которых отнюдь не добавляет радости. Другие, увидев столп с символом царской власти и означенной надписью, уверятся, что закон превыше всего. Даже власти царя… Запамятовав о том, что даже в свете новых веяний наступившего века царская власть и есть незыблемый закон…

Судебный следователь по важнейшим делам Иван Федорович Воловцов, направляясь в приемную своего непосредственного начальника председателя Департамента уголовных дел Судебной палаты статского советника Геннадия Никифоровича Радченко, не думал ни о законе, ни о царской власти. Он вообще не думал ни о чем таком серьезном. Мысль его была предельно проста: как бы не повстречаться с судебным следователем Караваевым, человеком, по его мнению, весьма неприятным. А все потому, что из-за лености и тугоумия Караваева несколько непростых дел, находящихся в его производстве, были переданы Воловцову. Не случись этой передачи, следствие так и осталось бы незавершенным. Непонятно, куда смотрит руководство. Давно бы надлежало гнать этого Караваева из Департамента уголовных дел Судебной палаты взашей! Возможно, прокурор Московской судебной палаты его превосходительство Владимир Александрович Завадский так бы и поступил, поскольку на дух не переносил лентяев, если бы тот не имел знатного покровителя – Владимира Даниловича Караваева, сенатора и тайного советника.

А еще Ивану Федоровичу подумалось, что наверняка после трехнедельной вакации[1], с таким трудом им выпрошенной, ему наверняка подсунут какое-нибудь гиблое дело. Уж в этом-то будьте уверены!

В приемной председателя Департамента уголовных дел Судебной палаты никого не было. Кроме секретаря, конечно, молодого франта с тоненькими усиками под длинным носом, важно сидевшего за своим столом. Он поздоровался с Иваном Федоровичем и, приняв сосредоточенное выражение, занялся бумагами на столе. А может, просто делал вид… Все эти секретари при больших господах – с хитрецой и преисполненные какого-то тайного величия.

До десяти часов дня оставалось несколько минут. И вот когда малая стрелка напольных часов указала на десять часов, а большая уверенно расположилась на цифре двенадцать, комнату наполнили глухие торжественные удары, двери приемной отворились, и вошел румяный Радченко Геннадий Никифорович, непосредственный начальник коллежского советника Воловцова.

Радченко был на несколько лет старше Ивана Федоровича и имел чин статского советника, что, впрочем, не мешало им быть накоротке и обращаться друг к другу на «ты». Надо признать, что с начальником Воловцову повезло: Геннадий Никифорович был человеком благоразумным, грамотным, знающим свое дело обстоятельно и до мельчайших тонкостей.

– Прибыл, значит? – спросил он по-дружески, взглянув на Воловцова.

– Так точно! – по-военному ответил Иван Федорович.

– Ну, тогда заходи. – Радченко прошел в кабинет, оставив двери открытыми.

Воловцов вошел следом и сел на стул, ожидая, пока статский советник разденется и уберет верхнюю одежду в громоздкий шкап, стоящий у входа.

– Как отдохнул? – Радченко метнул на Воловцова взгляд и чуть заметно усмехнулся: – Как здоровье тетушки?

– Да все слава богу, она ведь… – начал было отвечать на вопросы начальника Иван Федорович, но Радченко его перебил:

– Наслышаны мы о твоем рязанском деле. Значит, ты для этого отпуск себе вымаливал, чтобы в соседней губернии убивцев и поджигателей на чистую воду вывести? А говорил, устал, передых требуется… Ох, хитер! – Он слегка погрозил подчиненному пальцем. – Тебе здесь работы не хватает, так ты там решил себя проявить? Вот что значит Воловцов – не человек, а кремень! Не может без работы сидеть. А вообще, молодец, хвалю!

– Так получилось, – тоном виноватого ученика произнес Воловцов. – А разве Рязань не входит в состав округа нашей Судебной палаты? – поднял Иван Федорович свой взор на статского советника.

– Входит, входит, – насмешливо произнес Радченко и, уже не скрываясь, усмехнулся: – Так для тебя же все равно границ не существует. Ты покуда его превосходительству Владимиру Александровичу доложись, что на службу вышел вовремя и в полной готовности. Может, наш генерал[2] тебе чего ладного посулит или чего дельного скажет, – продолжал хитро улыбаться Геннадий Никифорович. – А то мы боимся, что ты всех убивцев по округе отловишь и другим ничего не оставишь. Наверняка подберет для тебе дельце, достойное твоего масштаба!

– Геннадий Никифорович, но ведь я же…

– Ладно-ладно, не благодари, иди уж!

– Нет, я не о том. Я хотел сказать…

– Хочешь, чтобы я подобрал? Какой ты все-таки, Иван Федорович, злой на работу! Хорошо, так и быть, подберу для тебя новое дельце. Как раз такое, какое, кроме тебя, вряд ли кто сумеет раскрыть. Думаю, ты останешься доволен.

Судебный следователь по важнейшим делам Воловцов вышел из кабинета Радченко слегка озадаченный. По тому, как это было сказано – «новое дельце», – Иван Федорович понял, что его опасения насчет «гиблого дела», похоже, небезосновательны…

Окружной прокурор Московской судебной палаты действительный статский советник Владимир Александрович Завадский, кавалер семи орденов, включая орден Святой Анны второй степени, встретил Воловцова с распростертыми объятиями. Сказано, конечно, образно. Ежели выразиться более приземленно, то, завидев Ивана Федоровича входящим в кабинет, Завадский поднялся, вышел из-за стола и даже сделал несколько шагов навстречу Воловцову, что должно было означать особое к нему расположение, протянул сухощавую ладошку:

– Вот он наш герой… Какой молодчина! Рад, рад, Иван Федорович!

Владимир Александрович предложил Воловцову присесть и вернулся за свой огромный стол, занимавший едва ли не четверть кабинета. Действительный статский советник Завадский часто был придирчив, скрупулезен и считал себя обязанным быть в курсе всего происходящего в обоих гражданских и уголовном департаментах палаты. Вследствие этого он периодически докучал своим подчиненным всяческими проверками, часто заставляя их писать различного рода отчеты, доклады и рапорты по поводу и без. Характер окружной прокурор имел нервический и по-стариковски тревожный, и зачастую не без вредности. Его норов усугублялся еще и тем, что, разменяв год назад седьмой десяток, Владимир Александрович рассчитывал в скором времени получить почетное и достойное его беспорочной службы и заслуг звание сенатора. А поэтому весьма опасался допустить хоть какую-нибудь промашку или, не приведи господь, серьезную ошибку и тем самым перечеркнуть все надежды на сенаторское звание.

В добром расположении духа, какое виделось сейчас коллежскому советнику Воловцову, его превосходительство бывал нечасто, потому Иван Федорович немного успокоился, уж чего-чего, а распеканции[3] от Завадского сейчас не будет.

– Рад сообщить вам, Иван Федорович, что нами получены благодарственные письма от господ рязанского губернатора и прокурора тамошнего Окружного суда о вашей помощи в расследовании известного вам дела, – бодро произнес окружной прокурор Московской судебной палаты Завадский. – Весьма нашумевшего! – И несколько тише продолжил: – Великий князь Сергей Александрович[4] о нем выспрашивал… Эти господа, помимо прочего, положительно ходатайствуют о награждении вас орденом, о чем мною уже написано представление. Так что в самом недолгом времени я надеюсь вручить вам орден Святой Анны третьей степени, вполне заслуженный. Признаюсь, я очень доволен, что в нашей Судебной палате служат лица, считающие себя на службе государю и Отечеству и в вакационное время. Это весьма и весьма похвально…

– Благодарю вас, – привстал со своего стула Иван Федорович, но Завадский жестом усадил его обратно.

– И еще, – несколько строже продолжил его превосходительство, – принято решение и уже получено письменное согласие от генерал-прокурора и министра юстиции действительного тайного советника Николая Валериановича Муравьева о весьма значительном расширении ваших полномочий. Вы теперь по должности являетесь судебным следователем по особо важным делам, то есть наделяетесь полномочиями расследовать уголовные и иные дела не только на территории округа Московского окружного суда и Судебной палаты, но и на территории всей Российской империи. Хотя, полагаю, вам к этому не привыкать, – улыбнулся Завадский. – Это очень почетно, но и весьма ответственно. И заметьте: должность сия вам вменяется безо всякой предварительной аттестации, – после этих слов действительный статский советник Завадский со значением посмотрел на Воловцова, – поскольку будем считать, что вы прошли ее, раскрыв такое непростое дело в Рязани. А теперь, – Владимир Александрович отвел взгляд от собеседника, – не смею вас больше задерживать…

У Радченко был посетитель, поэтому Воловцову пришлось с четверть часа подождать в приемной, пролистывая газеты, лежащие на небольшом столике. Когда статский советник освободился, Иван Федорович вошел в кабинет начальника с некоторой опаской, поскольку вспомнил его слова про «новое дельце».

– Ну что, как тебе наш окружной прокурор? – поинтересовался Радченко, складывая бумаги в аккуратную стопочку на столе.

– Я застал его в благостном расположении духа, – отозвался Иван Федорович.

– Значит, быть ему вскорости сенатором, – резюмировал статский советник. – А тут еще сам градоначальник его поддерживает. О новом деле для тебя он ничего не сказывал?

– Нет, – ответил Воловцов, насторожившись.

– Ясно. Решил все перевалить на мои плечи… Ну, мне это не впервой, а потом, в сенаторы я пока не стремлюсь, – после недолгого молчания и глубокого вздоха посмотрел на Ивана Федоровича Радченко. – Ты слышал что-нибудь об убийстве в Рязани генеральши Безобразовой и ее горничной двадцать восьмого августа сего года? Тетушка тебе об этом ничего не рассказывала?

– Да что-то такое слышал, однако сейчас не припомню точно, – нахмурил лоб Воловцов.

– А вот и напрасно, – заметил ему на это Геннадий Никифорович. – Дело обещает быть весьма громким…

– Так, а я здесь при чем? – пытливо посмотрел прямо в глаза статскому советнику Иван Федорович.

– Хм… А вот сейчас ты узнаешь, – не отвел взгляда от Воловцова председатель Департамента уголовных дел Судебной палаты. – Третьего дня случилось одно происшествие, на первый взгляд странное и вызывающее множество вопросов. О нем нам сообщили вчера, когда уже ничего нельзя было предпринять и исправить.

– Вы говорите загадками, – почему-то перешел на «вы» Иван Федорович.

– Все верно. Само это происшествие и есть не что иное, как полная загадка, – задумчиво произнес Геннадий Никифорович, – которую именно тебе и придется разрешить…

– Или не придется, – добавил за своего начальника следователь теперь уже по особо важным делам.

– Или не придется, – согласился с Иваном Федоровичем Радченко. И добавил: – Но ты ведь постараешься?

– Постараюсь, куда же я денусь? – усмехнулся Воловцов. – Будем считать, что интригу ты подпустил. А теперь рассказывай поподробнее.

– Хорошо, – кивнул статский советник. – Слушай… Третьего дня, поздно вечером, в управление Сретенской полицейской части постучался молодой человек болезненного вида. Когда ему открыли, он представился мещанином Иваном Александровичем Колобовым и заявил дежурному полицейскому чину, что, дескать, его надлежит немедля арестовать, поскольку он проживал в августе месяце в Рязани и знает, кто совершил убийство генеральши Безобразовой и ее горничной. Более того, по его словам, возможно, и он сам принимал в этом душегубстве участие. Свой допрос Колобов попросил отложить до утра, сказал, что ему нужно все тщательно обдумать, после чего его закрыли в камере. А утром, когда камеру открыли, Колобов оказался мертвый… Твоя задача состоит в том, – статский советник взглянул в глаза Воловцову, – чтобы прояснить личность этого Колобова, а также проверить правдивость его слов.

– Так мне что, опять в Рязань придется ехать? – удивился Иван Федорович.

– По всей вероятности, да. Что поделаешь, у тебя работа такая. А потом, ты ведь не любишь сидеть на одном месте, тебе оперативный простор подавай! – ответил Радченко. – Ну и с делом генеральши Безобразовой придется познакомиться, поскольку без этого, похоже, не обойтись, – добавил он.

– Поня-атно, – протянул Воловцов и опять перешел с Радченко на «вы»: – Разрешите приступить к выполнению задания?

– Приступайте, – вполне серьезно ответил Геннадий Никифорович и углубился в деловые бумаги.

Глава 2

Самооговоры бывают разными

В России ноябрь месяц только по календарю осенний. Так сказать, де-юре. А на практике, то есть де-факто, ноябрь – это уже решительно зима. Со льдом, со снегом, который случается выше щиколотки, с ночными морозами и инеем на деревьях, делающим их неживыми, словно искусственная театральная декорация для детской сказки. И это только начало пьесы под названием «Зима». А сама пьеса всегда со многими действиями будет играться и в декабре, и в январе, в феврале – кульминация представления, а в марте и начале апреля будут завершающие сцены. Случается, что и в мае месяце, после весеннего тепла, выпадает тяжелый мокрый снег и лежит по несколько дней кряду. Это заставляет многих городских обывателей, чертыхаясь и кляня непогоду, лезть в чуланы и кладовки и доставать обратно недавно вычищенные и сложенные в сундуки шерстяные и меховые вещи, переложенные стружкой хозяйственного мыла и посыпанные нафталином. А те из горожан, кто не желает или ленится доставать уложенные на хранение зимние вещи и продолжает ходить в весеннем одеянии, цепляют в скором времени болезнь, именуемую инфлюэнца. И ладно бы они сами болели, единолично. Так нет же! Своим чиханием и кашлем они заражают других. И вот вам уже эпидемия и множество больных самых разных сословий, в том числе и граждан, состоящих на государевой службе, отсутствие коих на своем месте в нужный момент может сказаться на состоянии дел в городе, уезде, губернии, а то и во всей Российской империи. А это уже дело государственной важности!

Иван Федорович Воловцов болел нечасто, поскольку всегда одевался по погоде. Вот и на этот раз он был одет по-зимнему: в теплых штиблетах-балморалах с галошами, габардиновой бекеше с каракулевым воротником и зимней касторовой шляпе.

Из Кремля Иван Федорович пешочком прошел через Александровский сад, на улице Манежной взял извозчика и через Моховую, а потом через Неглинный проезд выехал на Цветной бульвар. С него повернул в Первый Знаменский переулок, доехал до его конца и повернул направо, в Третий Знаменский.

– Дальше-то куды, ваш бродь? – оглянувшись, спросил извозчик в овчинном тулупе.

– Дуй до пожарной каланчи, – приказал Воловцов.

Сретенская полицейская часть располагалась вместе с пожарным депо на Сретенской горке в Третьем Знаменском переулке недалеко от Цветного бульвара. Это был длинный и весьма старый двухэтажный дом, построенный еще в середине восемнадцатого века: первый этаж дома уже начал потихоньку врастать в землю, что случается с домами, имеющими вековую и более историю.

Иван Федорович вошел в здание и, представившись дежурному полицейскому чину, прошел внутрь. Участковый пристав Земцов, которого Воловцов немного знал, находился на месте.

– Я по поводу Колобова, – поздоровавшись, заявил Земцову Воловцов. – Когда он пришел в часть, кто был дежурным офицером?

– Старший унтер-офицер Подвойский, – последовал быстрый ответ.

– Я могу с ним переговорить? – спросил Иван Федорович в надежде, что унтер окажется на месте.

– Отчего же нет? Конечно, – с готовностью ответил пристав Земцов, оправдав надежды Воловцова, и вышел из кабинета.

Через минуту он вернулся с высоким добродушным здоровяком в полицейских шароварах, круглой мерлушковой шапке и черной шинели с контр-погонами, на которых витые оранжевые плечевые шнуры имели по три посеребренные гомбочки.

– Городовой старшего оклада старший унтер-офицер Подвойский, – бодро отрапортовал полициант, за плечами которого в жизненном багаже явно находилась суровая воинская служба.

– Судебный следователь по особо важным делам коллежский советник Воловцов, – в свою очередь, представился гость. – У меня к вам будет несколько вопросов.

Старший унтер-офицер кивнул и вопросительно уставился на судебного следователя.

– Это ведь вы дежурили вечером третьего дня? – задал первый вопрос Воловцов.

– Так точно! – гаркнул старший унтер-офицер Подвойский и вытянулся во фрунт, как и положено по уставу, развернув плечи, подав корпус немного вперед и подобрав подбородок.

– Вольно, – был вынужден сказать Иван Федорович и добавил: – Мы же с вами не на плацу, а просто беседуем.

– Слушаюсь, – уже спокойнее произнес старший унтер-офицер и ослабил стойку.

– Расскажите мне подробно, как все происходило, – дружелюбно попросил Воловцов.

– Через два с половиной часа по заступлении мною на дежурство я услышал стук в дверь, – ровным голосом начал повествование Подвойский. – Я открыл и увидел на пороге молодого человека лет двадцати пяти. Он был трезвый как стеклышко, однако изрядно замерзший и вид имел очень нездоровый.

– Как вы все это определили? – воспользовавшись паузой, спросил Воловцов.

– У него блеск в глазах был такой… не совсем хороший, что ли, – немного подумав, ответил Подвойский. – Еще его бил озноб, – добавил унтер. – И он все время шмыгал носом.

– Понятно, – констатировал Иван Федорович и кивнул старшему унтер-офицеру, что означало приглашение продолжать.

– Когда я ему открыл дверь, он сразу заявил, что его следует немедленно заарестовать, – охотно заговорил унтер-офицер Подвойский. – Я для начала, как и положено, попросил его представиться. Он назвался московским мещанином Иваном Александровичем Колобовым. Он вошел, я попросил его покуда присесть, полагая, что у него зашел ум за разум и, немного оклемавшись, он поймет, что несет чушь, повинится и уйдет. Знаете, – глянул на Воловцова старший унтер-офицер, – таких граждан к нам иногда заносит, которые вдруг признаются в законопротивных проступках, которых на самом-то деле они никогда не совершали. В основном это нездоровые на голову люди, отпущенные из психических клиник, поскольку опасности никакой они не представляют. Случается, таких людей и не отличишь от здоровых. Вот как этого Колобова, к примеру.

– Да, такое бывает, – согласился с Подвойским Иван Федорович. В его следственной практике было несколько случаев самооговора, но более всего запомнился один…

* * *

Дело об убиении мещанки Анфисы Петровой и ее троих детей в Третьем Лаврском проезде два года назад наделало немало шума. Вся Москва следила за ходом этого расследования из газет, ведь городской обыватель весьма падок до всего такого, где имеется романтическая подоплека, загадочность или невиданная доселе жестокость. А ежедневная пресса просто рада потакать подобным запросам публики, тем самым значительно увеличивая тиражи, а стало быть, и собственный доход.

Тогда, два года назад, Иван Федорович всего-то два месяца как был переведен из Рязани в Первопрестольную на службу в Департамент уголовных дел Московской судебной палаты с предоставлением должности судебного следователя по важнейшим делам. Ему положили оклад в семьсот пятьдесят рублей в год и предоставили казенную квартиру в одном из Кавалерских корпусов Кремля, где проживали сенатские и судебные чиновники.

Вскоре Воловцов получил чин коллежского советника, соответствующий чину пехотного полковника. После чего ему стали поручаться дела, подпадающие по своей значимости и общественному резонансу в разряд «важнейших».

Дело об убиении мещанки Анфисы Петровой и ее троих детей попало в особую категорию после того, как наделало в Москве много шума, а участковый пристав Мещанской полицейской части надворный советник Покровский, проводивший дознание, от всего увиденного потерял самообладание и впал в глубочайшую меланхолию, приведшую к его душевному расстройству, что негативно сказалось на ведении дела: оно оставалось нераскрытым. После того как пристава Покровского свезли в Преображенский смирительный дом под психиатрический патронаж практикующего приват-доцента Московского университета Николая Баженова, это дело поручили вести судебному следователю Ивану Воловцову. Расследование началось с изучения фотографий произошедшего. В какой-то степени оно и к лучшему, а иначе – кто знает, – может, пришлось бы и Воловцову последовать за приставом Покровским…

Суть дела была такова.

В субботу, двадцатого апреля тысяча девятьсот первого года, в половине пятого пополудни к постовому городовому Емельянову обратился взволнованный молодой человек, назвавшийся мещанином Василием Жилиным. Он поведал городовому, что, придя домой, обнаружил свою квартирную хозяйку Анфису Петрову лежащей на кухне в луже крови. Городовой Емельянов поспешил в Третий Лаврский проезд близ Екатерининского парка, где находилась квартира Петровой.

Войдя в квартиру, Емельянов и правда увидел распластанную на полу окровавленную женщину, лежащую недалеко от входной кухонной двери. Это была квартирная хозяйка, двадцативосьмилетняя Анфиса Петрова. По всем признакам она была мертва. В смежной с кухней комнате вся в крови лежала ее одиннадцатилетняя дочь Тамара, также не подававшая признаков жизни. Увидев ужасающую картину, городовой Емельянов поспешил к проживающему на Старой Божедомке (близ Мещанской полицейской части) участковому приставу Покровскому, который тотчас прибыл на место преступления.

Помимо изрубленных топором и исколотых, по всей видимости, ножом Анфисы Петровой и ее дочери Тамары пристав обнаружил еще одну дочь Анфисы, Клавдию, шести лет, у которой было перерезано горло и исколото лицо, а также сына Петра двух лет, изрубленного едва ли не на куски.

В комнатах царил полнейший беспорядок, какой бывает при ограблениях. Два сундука Анфисы Петровой были взломаны, лежащие в них вещи разбросаны по полу. В комнате, где лежало почти расчлененное тело маленького Петра, был обнаружен окровавленный топор, на полу кухни возле порога – испачканный кровью кухонный нож. Пораженный увиденным, Покровский долго не мог прийти в себя: последующие три дня он не выходил из дома и, запершись, пил горькую. А когда его немного отпустило, участковый пристав взялся за следствие.

Удалось выяснить, что Анфиса Петрова вместе с мужем Афиногеном и детьми снимали трехкомнатную квартиру с кухней и чуланом, сдавая, в свою очередь, две из трех комнат жильцам. А недельки через две Покровский слегка тронулся рассудком и был помещен в Преображенский смирительный дом, поскольку нуждался в тамошнем уходе. Так что судебному следователю Воловцову пришлось начинать все с самого начала: вникать в суть дела, поднимать имевшиеся материалы, заново опрашивать свидетелей. Все это крайне затрудняло продвижение следствия.

Воловцов начал с допроса мужа Анфисы и выяснил, что из взломленных сундуков ничего не пропало, кроме двухсот восемнадцати рублей, которые они скопили, сдавая комнаты внаем.

Потом недели две Иван Федорович опрашивал соседей Анфисы Петровой касательно посещений ее квартиры посторонними людьми, а также выяснял личности жильцов, которым хозяйка сдавала комнаты. И тут выяснилась интересная подробность: никто в ее квартиру из посторонних лиц в день преступления не входил. Постояльцы в преступлении участвовать не могли, потому что в тот злополучный час их не было в квартире. Железное алиби. Кроме разве что одного – нигде не работающего восемнадцатилетнего Василия Жилина, того самого, что сообщил городовому Емельянову о преступлении, возможно, с целью отвести от себя вероятное подозрение. Кроме того, Жилин, по словам буквально всех, кто его хорошо знал, всегда страдавший безденежьем и задолжавший нескольким лицам более восьмидесяти рублей, вдруг раздал все долги и купил себе длинное демисезонное пальто, фетровую шляпу с репсовой лентой на тулье и черные хромовые штиблеты из французского шевро на шнуровке. Такой гардероб стоил немалых денег. Вот только откуда они у него взялись? И не теми ли двумястами восемнадцатью рублями, пропавшими из сундука Петровых, так разухабисто распорядился Жилин?

На допросе подозреваемый держался (или старался держаться) на удивление невозмутимо, на все вопросы Воловцова отвечал охотно и обстоятельно. Это означало, что он либо невиновен, либо хорошо подготовился. На вопрос о происхождении денег Жилин пояснил, что недавно получил по почте обещанный расчет из Тулы, где он служил конторщиком.

– А еще городской управою мне было заплачено сорок восемь рублей за участие в общественных работах, – добавил Жилин и честно посмотрел в глаза Ивана Федоровича.

Оставалось выяснить правдивость сказанного. Если его слова подтвердятся, скорее всего, он не является убивцем молодой женщины и ее детей. А вот если Жилин соврал, то напрашивался однозначный вывод: убил именно он. Ну а дальше следует принудить Жилина дать признательные показания, что будет делом техники, каковой судебный следователь Иван Федорович Воловцов обладал в полной мере…

Пока Воловцов ожидал ответа из почтового ведомства, он посетил городскую управу и выяснил, что Василий Жилин действительно получал причитающиеся ему деньги за участие в общественных работах. Однако сумма, которую он назвал – сорок восемь рублей, – существенно разнилась с суммой, подлинно ему выплаченной, – двенадцать рублей восемьдесят четыре копейки. Это означало, что один раз он уже солгал, и вера его словам крепко пошатнулась. Ежели он солжет еще и про сумму, присланную ему по почте, Воловцов, а он уже так решил, прикажет взять Василия под стражу и станет допрашивать его уже в качестве обвиняемого.

Наконец почтовое ведомство ответило следующее: никаких денег из Тулы или вообще откуда бы то ни было тульский мещанин Василий Дементьевич Жилин не получал. И вот как только следователь Воловцов решил, что настала пора взять Жилина под стражу и помесить его в следственное отделение Таганской тюрьмы, вдруг объявился некто Алексей Игнатьевич Рогожский, который заявил, что Анфису Петрову и ее детей убил он…

А произошло это следующим образом…

Рогожский подкараулил Воловцова, когда тот выходил из здания Судебной палаты и Окружного суда. От стены отделился мужчина лет сорока в драповой крылатке и фуражке и заступил Ивану Федоровичу дорогу:

– Это ведь вы ведете дело по убийству мещанки Анфисы Петровой и ее детей в Третьем Лаврском проезде?

– Откуда вам это известно? – недовольно спросил Воловцов, оглядывая незнакомого мужчину.

– Москва – это большая деревня, – туманно изрек незнакомец и улыбнулся. – Позвольте представиться: губернский секретарь Рогожский Алексей Игнатьевич. Вы можете не называться, я вас знаю, – добавил он с улыбкой.

– Простите, но я тороплюсь, – буркнул Иван Федорович и даже успел сделать несколько шагов, после чего услышал от Рогожского насмешливое:

– Торопитесь арестовать этого юношу Васю Жилина и предъявить ему обвинение?

– Кто вы такой? И что вам угодно? – обернулся Воловцов и остро посмотрел на мужчину в крылатке.

– Кто я такой, вы уже знаете, я же представился, – произнес Рогожский тоном, каким добрые учителя разговаривают с нерадивыми учениками. – Что же касается вашего второго вопроса «что мне угодно», я отвечу так: мне угодно сделать вам признание. – Иван Федорович ничего не сказал, он продолжал неотрывно смотреть на Рогожского. – Это я совершил все убийства в Третьем Лаврском проезде. И теперь нет мне прощения. – Мужчина в драповом пальто шумно сглотнул и повесил голову, выражая всем своим видом сожаление и покорность. – Совесть меня заела!

Несколько мгновений Воловцов решительно не знал, что делать. Потом, осмыслив наконец услышанное, цепко взял мужчину под локоток и повел его обратно в бывшее здание Сената. Доведя молчавшего Рогожского до своего кабинета и по-прежнему не отпуская его локоть, Воловцов открыл ключом дверь и втолкнул мужчину в кабинет.

– Садитесь, – отпустил он наконец локоть Рогожского. Вызывать секретаря из канцелярии Иван Федорович не стал, решив лично записать показания Рогожского.

– Итак, ваше имя и сословная принадлежность?

– Я же вам уже представился, – несколько удивленно протянул Рогожский.

– Так положено, протокольная форма.

– Ну, конечно, если так, мне приходится впервые делать подобное признание. Опыта, как говорится, никакого… Извольте! Рогожский Алексей Игнатьевич. Дворянин.

Воловцов быстро записал.

– Где служите? Должность? Чин?

– Более не служу… Устал, знаете ли… Имею чин губернского секретаря как бывший действительный студент университета.

– На какие средства проживаете? – Воловцов поднял взгляд от бумаги.

– Отец оставил мне некоторый капитал в облигациях и процентных бумагах, достаточный для вполне сносного существования. Так что не тужу!

– Задаю вам следующий вопрос… Это вы убили мещанку Анфису Петрову и ее троих детей? – Воловцов буквально впился в лицо задержанного строгим взглядом.

– Да, – уверенно произнес Рогожский. – Это я убивец.

– Расскажите, почему вы это сделали.

– Объяснение простое… Так случается… Мы были давними любовниками с Анфисой. А потом она вдруг дала мне от ворот поворот, заявив, что больше не желает обманывать мужа. Понимаете? – он посмотрел прямо в глаза Воловцову. – До этого мужа обманывать она хотела, а вот теперь перестала хотеть. Ну и как это прикажете понимать?

– И вы считаете это веской причиной для убийства?

– Я был очень зол! – произнес он, негодуя.

– Значит, вы в запале чувств убили свою любовницу, а заодно и ее детей?

– Именно так.

– Надо полагать, спонтанно…

– Вам ответить правду?

– Разумеется. Разве вы сюда не для этого пришли?

– Отнюдь не спонтанно… Я весьма основательно готовился и терпеливо выжидал подходящий момент. Дождавшись наконец, когда в квартире Петровой не будет постояльцев, я через черный ход, от которого у меня был ключ, проник на кухню, где и встретил Анфису.

– Та-ак, продолжайте. Что же она вам ответила?

– Она была удивлена: «Я же тебя просила, чтобы ты больше ко мне не приходил. У меня есть муж, и я боюсь его потерять». А я ей отвечаю: «Я пришел к тебе не для того, чтобы прелюбодействовать». Мне даже показалась, что она выглядела немного удивленной: «Тогда для чего?» – «А вот для чего», – ответил я и, выхватив стилет, ударил ее в самое сердце. Стилет был длинным и очень острым и легко прошел меж ребер, пронзив сердце и легкое. Она умерла, даже не пикнув. – Рогожский с виноватой улыбкой опять посмотрел на Воловцова: – Вы даже не представляете, как я страдаю!

– Простите, – немного опешил от услышанного Иван Федорович. – Согласно экспертному медицинскому заключению, Анфиса Петрова умерла вследствие проломов и раздробления черепа, полученного от ударов топором…

– Вы меня не дослушали… Я же потом еще несколько раз ударил ее по голове топором, – как-то излишне бодро проговорил Рогожский, что тотчас же насторожило Воловцова.

– Зачем же вам нужны были все эти зверства, позвольте полюбопытствовать? – Иван Федорович не отрывал взгляда от капельки пота, медленно ползущей по виску собеседника.

– Потому что… я был очень зол на нее, – не сразу нашелся что ответить Рогожский.

– А сколько раз вы ее ударили топором? – вкрадчиво поинтересовался судебный следователь, в голову которого стало закрадываться необъяснимое пока подозрение.

– Три, – ответил Рогожский и, похоже, увидев что-то на лице Ивана Федоровича, быстро поправился: – Нет, шесть раз… Хотя точно не могу сказать. Вы думаете, я колошматил ее по голове и считал удары, полагая, что все это мне понадобится во время следствия?

«Ударов было девять», – хотел было сказать Иван Воловцов, но промолчал. Необъяснимое подозрение стало быстро перерастать в твердую уверенность, что его собеседник просто «вколачивает ему баки»[5], как принято выражаться среди уркаганов[6]. Вот только зачем ему это нужно?

– Хорошо, – внешне спокойно и даже доброжелательно промолвил Иван Федорович. – А сколько раз вы еще использовали свой стилет?

– Еще два раза, – без запинки ответил Рогожский.

– Когда именно? – спросил Воловцов.

– Когда убивал обеих дочерей Анфисы, – последовал ответ.

– Как их звали, кстати? – быстро глянул на собеседника Иван Федорович.

– Тамара и Клавдия, – ответил Рогожский. – Вы даже не представляете, как я любил этих девочек! Они мне были словно дочери. Боже, что я натворил! А как смотрела на меня младшая, когда я… – Рогожский горестно умолк и отвернулся.

На последние вопросы он ответил правильно и весьма убедительно, но чувство, что ему врут, не оставляло судебного следователя. Это ощущение усилилось, когда на вопрос Ивана Федоровича, где же стилет находится сейчас, Рогожский ответил, что выбросил его в Москву-реку с Москворецкого моста. И тут же с готовностью добавил, что может показать место, с которого он бросил стилет.

Воловцов решил привести Рогожского на место преступления, в квартиру Анфисы Петровой, где собирался провести следственный эксперимент, проверить полученные вследствие допроса Рогожского сведения путем воспроизведения обстановки и действий в процессе совершенного (или не совершенного) им противузаконного деяния, и стал подробно расспрашивать, где стоял он сам, где в это время находились жертвы. Каким образом подозреваемый совершал свои злодеяния…

В результате следственного эксперимента Алексей Игнатьевич Рогожский не сумел правильно показать ни одно из мест, где происходило убийство Анфисы Петровой и ее детей, что протокольно зафиксировал участковый пристав Мещанской полицейской части надворный советник Покровский. Также Рогожский не смог правильно показать, где лежали деньги семьи Петровых, и точно назвать сумму.

– А сколько вы взяли денег?

– Где-то около семидесяти рублей. – Рогожский назвал цифру, далекую от действительной, чем окончательно переполнил чашу недоверия к его показаниям. Но зачем же ему нужно было себя оговаривать?

Судебный следователь Воловцов в своей практике не единожды встречался с самооговорами. Два раза мотив добровольного самооговора находящихся под следствием граждан заключался в том, чтобы избежать ответственности за более тяжкое преступление и быть осужденным за мелкое противузаконное деяние. Дважды подследственные охотно брали вину на себя, чтобы выгородить родных или близких им людей. Один раз Ивану Федоровичу попался достаточно пожилой человек, который готов был пойти за другого в бессрочную каторгу в обмен на денежное вознаграждение его семье. А однажды слабый человек совершил самооговор под принуждением подельников.

Воловцов прекрасно осознавал, что самооговор – явление нередкое и помимо вышеперечисленных мотивов он может иметь и некоторые иные, среди каковых: невыносимость существования, желание поскорее попасть в тюрьму, чтобы получить кров и пищу; великодушный порыв принять на себя чужую вину, ложное чувство товарищества; желание показать себя матерым блатовым[7]; применение к подследственному физического или психического насилия или давления, а иные, в особенности из богатой молодежи, приобрести опыт «презабавного» приключения.

Но как быть с Рогожским и его истинным мотивом самооговора?

И тут Иван Федорович вспомнил прочитанную не так давно переводную статью германского профессора Штрипке, напечатанную в «Приложении к ежемесячному “Журналу Министерства юстиции”». В статье немецкий ученый-юрист утверждал, что причинами самооговора являются по большей части душевные болезни и расстройства истерического характера, характеризующиеся потребностью в демонстрации себя и получении внимания, завышенной самооценкой, театральностью и наигранным поведением. Все же остальные причины самооговора крайне редки и не являются превалирующими.

Так, может, этот Рогожский попросту душевно нездоровый человек?

Выдвинув для себя эту версию как ключевую, судебный следователь Воловцов нанес визиты главврачам всех психиатрических клиник Москвы, разрешивших ему просмотреть больничные листы пациентов. И в небольшой частной лечебнице Марии Федоровны Беккер, зовущейся в народе «Красносельской», он обнаружил больничный лист бывшего пациента, некоего Алексея Игнатьевича Рогожского, дворянина. После уточнения Воловцов установил, что это был тот самый Рогожский, что пытался приписать себе убийство Анфисы Петровой и ее троих детей.

Вот оно как обернулось: славы, значит, захотел!

Рогожский пребывал в клинике на излечении дважды. Первый раз в тысяча восемьсот девяносто восьмом году, когда клиникой руководил доктор медицины Ардалион Ардалионович Токарский. Второй раз Алексей Игнатьевич находился на излечении в клинике Беккер ровно год назад, уже после смерти доктора Токарского. Оба раза его лечащим врачом был опытный ординатор Виссарион Успенский. Иван Федорович решил побеседовать с ним о бывшем пациенте Рогожском.

– Как вы думаете, он способен на убийство? – поинтересовался судебный следователь.

– Опасности для общества он не представляет, – безапелляционно, ни на секунду не засомневавшись, заявил Воловцову ординатор Успенский. – Что вам сказать о нем… Это тихий меланхолик с повышенной чувствительностью нервной системы и склонностью к глубоким эмоциональным переживаниям.

– А меланхолик – это не слишком опасно для общества? – на всякий случай спросил Воловцов.

Доктор Успенский едва заметно улыбнулся:

– Что вы! Это совсем не смертельно… Меланхоликами были Рене Декарт, Фредерик Шопен и Петр Ильич Чайковский, не говоря уж о нашем литературном гении Николае Васильевиче Гоголе. Вот кто классический пример меланхолика! – заметил Виссарион Успенский. – Как видите, это все успешные и весьма талантливые люди. У Рогожского тоже наблюдался талант к вымыслу, он часто подавал придуманные события в таких ярких красках и с такими тонкими деталями, что не поверить ему было просто невозможно. Знаете, я сам на такое попадался… Однажды, еще в его первое пребывание в нашей лечебнице, он рассказал мне историю о том, как он, служа бухгалтером в сети мануфактурных магазинов товарищества «И. В. Щукин с сыновьями», растратил несколько тысяч казенных денег и, чтобы вернуть их, стал играть на скачках. И весьма удачно. А однажды, по его словам, он несказанно крупно выиграл! Надо было слышать, в каких красках он расписывал забег и публику, находившуюся на трибунах. И как потом ночью он вскрыл сейф бухгалтерской конторы Товарищества Щукина, тайно в нее пробравшись, и положил туда выигранные на скачках деньги взамен ранее растраченных. Мы вынуждены были навести справки… Выяснилось, что Рогожский никогда не служил бухгалтером и, кажется, вообще не служил. После выпуска из университета он какое-то время продолжал обучение за границей, но после смерти отца вернулся в Россию, получил наследство в виде процентных бумаг и облигаций и стал обыкновенным рантье, живущим на проценты. Вот здесь он точно ничего не выдумывает!

– Что ж, благодарю вас. Вы многое прояснили, – кивнул судебный следователь и покинул лечебницу.

С тихим и душевно нездоровым меланхоликом Рогожским все было понятно. Из-под стражи он был отпущен с настоятельным требованием впредь более не беспокоить служителей Судебной палаты и Окружного суда своими небылицами.

Иван Федорович вновь принялся за Васю Жилина, который, слава богу, не дал деру в дальние края, а продолжал проживать в качестве жильца на квартире убиенной Анфисы Петровой, вполне уверовав, что в ее деле все обошлось.

Ан нет, не обошлось. Иван Федорович, используя различные приемы ведения допроса, изложенные в специальной брошюре сугубо для служебного пользования судебных следователей и полицейских дознавателей, получил в конце концов от Жилина признательные показания. Вскоре тот сознался, что убил Анфису Петрову с целью совершения кражи, а ее детей был вынужден убить как свидетелей своего преступления. Умеют они, судебные следователи, сбить подследственного с панталыку и нагнать жути, после чего вызвать человека на откровенность и развязать ему язык, посулив минимум того, что они на самом деле могут. К тому же было похоже, что к злодеянию Василий Жилин специально не готовился, поэтому для себя Иван Федорович классифицировал содеянное Жилиным как непредумышленное преступление с внезапно возникшим умыслом. То есть не подпадающее под высшую меру наказания.

Через пять месяцев состоялся судебный процесс. Присяжные заседатели признали Жилина виновным в убийстве Анфисы Петровой и ее детей с целью грабежа, но без обдуманного заранее намерения. Согласно вердикту присяжных, решением суда Василий Жилин был приговорен к каторжным работам на срок четырнадцать лет с лишением всех прав состояния…

* * *

Уже два года прошло после закрытия прогремевшего на всю Российскую империю дела, однако помнилось оно в мельчайших деталях, словно случилось все это только вчера. Да-а… Иван Федорович все же заставил себя отвлечься от нахлынувших невеселых воспоминаний и, посмотрев на старшего унтер-офицера Подвойского, произнес:

– Вы остановились на том, что незнакомец, явившийся в часть, представился мещанином Иваном Колобовым и вы предложили ему присесть. Что дальше?

– Дальше я спросил его, по какому он пришел делу, – ответил полицейский унтер.

– И что же он сказал вам? – продолжал смотреть на него Иван Федорович.

– Он повторился… то есть стал говорить, что его следует прямо сейчас арестовать, поскольку он хорошо знает лиц, совершивших в августе в Рязани убийство генеральши Безобразовой и ее горничной, – продолжил свой рассказ старший унтер-офицер Подвойский. – А еще он сказал, что в августе месяце он пребывал в Рязани и очень может быть, что и он сам, как он выразился, «принимал в убиении двух беззащитных женщин самое деятельное участие»… Я начал было задавать ему разные вопросы, касающиеся двойного убийства в Рязани, но Колобов попросил отложить дознание до утра и закрыть его в камере. «Я все равно сегодня больше ничего не скажу», – добавил он, как мне показалось, весьма категорически, после чего я повел его к нашим камерам и поместил в одну из свободных одиночек. Он сразу лег и закрылся с головой одеялом. Было видно, что его колотит сильный озноб. Несколько раз в течение ночи я открывал дверной глазок и наблюдал за ним. Он все время ворочался и что-то бурчал. Могу точно сказать, что успокоился он только к трем часам пополуночи. А утром, когда я по приказанию пришедшего на службу господина пристава открыл камеру, Колобов оказался мертвый. Лекарь, который его осматривал, сказал, что имеются все признаки отравления каким-то ртутным соединением, возможно, сулемой. И правда, – уже от себя добавил Подвойский, – этот Колобов лежал весь синюшный, а язык и десны у него были серыми и распухшими.

– Сегодня утром мне принесли врачебное заключение по медицинскому освидетельствованию трупа Колобова, – посчитав, что допрос старшего унтер-офицера Подвойского закончен, вмешался в разговор пристав Земцов. – Наш лекарь оказался совершенно прав: мещанин Иван Колобов либо отравился сам, либо был отравлен медленно действующим ядом из группы тяжелых металлов, в частности производным ртути, во многом напоминающим сулему.

– Вы полагаете, что возможно самоотравление? – поинтересовался Иван Федорович.

– А почему бы нет? – пристав Земцов посмотрел на него внимательно. – Скорее всего, так и есть – самоубийство. В нашей практике подобное случалось. На человека накатило запоздалое раскаяние, он не выдержал угрызений совести и покончил с собой.

– То есть открывать уголовное дело по факту смерти Колобова вы не будете, – скорее констатировал, нежели спросил Воловцов.

– Насколько я понял, доказать лживость или правдивость его слов относительно двойного убийства в Рязани Судебной палатой поручено вам, – не захотел напрямую отвечать на вопрос судебного следователя по особо важным делам пристав Земцов. – И вам, так или иначе, придется прояснять личность этого Коробова и обстоятельства его жизни и смерти. Так что вам, как говорится, и карты в руки…

– Я вас понял, – холодно произнес Иван Федорович и сухо добавил, глядя прямо в глаза приставу Земцову: – К завтрашнему дню в канцелярии Департамента уголовных дел Судебной палаты должны находиться копия врачебного заключения по медицинскому освидетельствованию трупа московского мещанина Ивана Колобова, протокол происшествия и письменные показания старшего унтер-офицера Подвойского. Вам все понятно, любезнейший?

– Но…

– Никаких «но», господин пристав, – не дал договорить Земцову судебный следователь по особо важным делам. – Все указанные бумаги должны быть завтра у меня на руках. Иначе… Честь имею!

Глава 3

Первый из апостолов

Что нужно, чтобы заделаться начальником Московской сыскной полиции и стать их высокоблагородием, получив в Первопрестольной известность и чин коллежского советника, равный чину армейского полковника?

Нет ничего проще: надобно просто родиться в тысяча восемьсот шестьдесят восьмом году в Новгородской губернии крестьянским сыном Владимиром Ивановичем Лебедевым, пройти обучение и получить воспитание в сельском церковно-приходском начальном училище и успешно окончить двухгодичную учительскую семинарию. Затем, плюнув на полученные знания и педагогическую карьеру, круто изменить свою жизнь, уехать в Киев и в тысяча восемьсот восемьдесят пятом году надеть форму Киевского пехотного юнкерского училища.

В первых числах октября того же года, выстояв долгую и нудную церковную службу и встав в строй на плацу перед аналоем с Евангелием и Животворящим Крестом, обнажить голову и громогласно повторить за священником слова воинской присяги: «Обещаюсь и клянусь Всемогущим Богом пред святым Его Евангелием в том, что хочу и должен Его Императорскому Величеству, своему истинному и природному Всемилостивейшему и Великому государю императору Александру Александровичу, Самодержцу Всероссийскому, и Его Императорского Величества Всероссийского престола Наследнику верно и нелицемерно служить, не щадя живота своего, до последней капли крови…» После чего под церемониальный марш проследовать на праздничный обед.

Еще надобно получить ко второму году обучения звание унтер-офицера. И выпуститься из училища в тысяча восемьсот восемьдесят седьмом году по второму разряду в чине подпрапорщика с направлением в сорок седьмой пехотный Украинский Его Императорского Высочества великого князя Владимира Александровича полк, стоящий в Виннице. В этом славном ратными делами на поле брани воинском подразделении под командованием полковника Дмитрия Петровича Обезьянинова надлежало прослужить шесть лет и дослужиться до чина поручика. После чего неожиданно для сослуживцев и начальства прервать карьеру и подать рапорт на увольнение в запас с намерением снова круто изменить свою жизнь и неожиданно для всех поступить на службу в Московскую городскую полицию на должность помощника пристава второго участка Сущевской полицейской части.

Служить на новом поприще надлежало ревностно, денно и нощно, не жалея живота своего, как гласила одна из строк принятой некогда воинской присяги. Дабы уже в январе тысяча восемьсот девяносто четвертого года начать исправлять должность участкового пристава, а в тысяча восемьсот девяносто седьмом году сделаться полноправным приставом Сущевской полицейской части и прослужить в этой должности три года, покуда в тысяча девятисотом году не последует назначение на должность исправляющего обязанности начальника Московского сыскного отделения полиции вместо тяжело заболевшего надворного советника Платонова. А в феврале тысяча девятьсот третьего года формулировка «исправляющий обязанности» отпала. Пожалуй, нужно еще одно: любить то, чем занимаешься, иметь склонность к разыскным делам и обладать незаурядным умом. Как видите, все просто…

С осени сего года Владимир Иванович отпустил бороду, и когда Воловцов зашел к нему в кабинет, то поначалу даже не понял, кто это идет к нему навстречу, улыбаясь и протягивая руку для пожатия.

– Знаешь, встретил бы я тебя где-нибудь на улице, то прошел бы мимо, – заметил Воловцов, пожимая Лебедеву руку.

– Что, так трудно меня узнать? – улыбнулся главный сыщик Москвы.

– Непросто, – произнес Иван Федорович, вглядываясь в лицо своего товарища…

До сентября месяца тысяча девятьсот третьего года два коллежских советника, их высокоблагородия господа Воловцов и Лебедев, не имели чести быть лично знакомыми. Но друг о друге, конечно же, были наслышаны. Кроме того, именно Владимир Иванович Лебедев вел поначалу розыск по делу о двойном убийстве в доме Стрельцовой супруги главного пивовара Хамовнического завода австрийского подданного Алоизия Осиповича Кара Юлии Карловны и его дочери Марты. И именно Лебедев вышел на Александра Кара, сына Алоизия Осиповича, как главного подозреваемого. Кстати, на этом деле Воловцов и Лебедев и свели личное знакомство и по прошествии менее суток уже перешли на «ты», найдя общий язык и начав сотрудничать. Вывести на чистую воду Александра Кара, убийцу матери и сестры, Воловцову удалось не без помощи начальника Московского сыска Лебедева.

Чуть позже, когда судебный следователь по важнейшим делам Воловцов вел весьма запутанное и даже таинственное дело об убийстве коммивояжера Стасько в Дмитрове, Владимир Иванович также помогал Ивану Федоровичу по сыскной части. И дело было не только в том, что у Воловцова имелась бумага с гербом, в которой всем чинам и должностным лицам, невзирая на статус и ранг, предписывалось оказывать ему всяческое содействие и помощь по первому требованию. И не только в том, что одной из уставных служебных обязанностей чинов Московского сыскного отделения было выполнять поручения судебных следователей. Дело было еще и в том, что мгновенно вспыхнувшая между двумя служителями благочиния и правопорядка симпатия превратилась в крепкую мужскую дружбу и настоящее товарищество. Между Воловцовым и Лебедевым было много общего: единое мировоззрение, похожие пристрастия, вкусы и даже привычки, ревностное исполнение служебного долга, отношение к понятиям «честь», «порядочность» и «совесть» не как к пустым звукам, а как к велению души и сердца и иное прочее. Дружба, как известно, завязывается не на пустом месте.

– Что, опять нужна моя помощь, господин судебный следователь по особо важным делам? – слегка прищурившись, поинтересовался Владимир Иванович.

– Откуда тебе известно, что я следователь по особо важным? – подивился Воловцов. – Я сам это только на днях узнал.

– Ты, верно, забыл, к кому ты пришел, – усмехнулся начальник Московского сыска. – Впрочем, после отпуска и не то еще бывает… Сколь по всей стране таких, как ты, судебных следователей по особо важным? Человек десять? Пятнадцать?

– Двенадцать, – сдержанно ответил Воловцов.

– Вот! – едва не воскликнул Владимир Иванович. – Таких, как ты, всего двенадцать человек. Вы прямо как апостолы. Думаю, это число даже не случайно… Гордись!

– Так я и горжусь, – спокойно ответил Иван Федорович, постепенно привыкая к новому облику Лебедева.

– Что-то не видно, – заметил начальник сыскного отделения. – Признаться, в своей полицейской жизни я всего один раз имел дело с судебным следователем по особо важным делам.

– Вот как? И когда же?

– Когда он расследовал серию уличных убийств, в том числе и на моем участке, в бытность мою помощником пристава второго участка Сущевской полицейской части. Этот судебный следователь был по происхождению поляк. Звали его Владиславом Рудольфовичем Рыковским. Умница, каких мало. Хотя и не без странностей… – Главный московский сыщик немного помолчал. – Позже Рыковский сделался одним из моих предшественников на посту начальника Московского сыскного отделения. – Лебедев посмотрел на Ивана Федоровича: – Ну вот, теперь я знаю еще одного следователя по особо важным делам. Так ты ко мне по делу или так, как говорится, мимо проходил? – сыскарь кинул острый взгляд на судебного следователя по особо важным делам.

– По делу, Владимир Иванович, – ответил Воловцов и, в свою очередь, спросил: – Ты что-нибудь слышал об убийстве генеральши Безобразовой в Рязани?

– Только то, что писали газеты, – последовал ответ. – Кажется, главным подозреваемым там был то ли племянник генеральши, то ли ее внук, – добавил Лебедев. – Его даже взяли под стражу и предъявили обвинение в двойном убийстве и поджоге…

– Вполне возможно, что в этом деле открылись новые обстоятельства, – раздумчиво изрек Иван Федорович.

– Все понятно… Тебе поручено с этими обстоятельствами разобраться, имеют они место быть или нет, – без всякой вопросительной интонации произнес начальник сыскной полиции Москвы.

– Именно так, – согласно кивнул Воловцов.

– Ну и что это за обстоятельства? – в упор посмотрел на собеседника Лебедев.

– Излагаю, – начал Иван Федорович. – Три дня назад поздно вечером в Сретенскую полицейскую часть обратился молодой человек, представившийся московским мещанином Иваном Колобовым. Он заявил, что его следует немедля арестовать, поскольку он хорошо знает лиц, совершивших в Рязани убийство генеральши Безобразовой и ее горничной. Мало того, этот Колобов сказал, что, возможно, он сам принимал в этом преступлении участие, ибо пребывал во время этого двойного убийства в Рязани. Больше на вопросы дежурного полицейского Колобов отвечать не стал, попросил отложить допрос до утра и отвести его в камеру. Пожелание его было исполнено. Но тут случилась вот какая досада: до утра Колобов не дожил. Согласно врачебному заключению по медицинскому освидетельствованию трупа мещанина Ивана Колобова, в его желудке был обнаружен медленно действующий яд, полученный как производное ртути и напоминающий сулему…

– Получается, его отравили? – спросил Владимир Иванович, до того внимательно слушавший собеседника.

– Возможно, – как-то не очень уверенно проговорил Иван Федорович. – Или имеет место факт самоотравления. И это первый вопрос, на который мне предстоит найти ответ. Второй вопрос, – произнес судебный следователь по особо важным делам после небольшой паузы, – правду ли сказал перед своей смертью Колобов. И наконец, третий – был ли он во время убийства генеральши Безобразовой и ее горничной в Рязани.

– Ты хочешь, чтобы я ответил на все эти вопросы? – поднял брови главный сыщик Москвы.

– Было бы славно, – улыбнулся Воловцов. – Но все это поручено мне. Хотя… – немного подумав, произнес Иван Федорович. – Узнать, покидал ли Колобов Москву в августе сего года и проживал ли он на момент убийства в Рязани, тебе не составит особого труда.

– Ну да, – задумчиво произнес Лебедев. – А когда убили генеральшу? – спросил он.

– Двадцать восьмого августа, – быстро ответил Иван Федорович.

– Понял, – констатировал начальник Московского сыска и шутливо спросил: – Что еще изволите?

– Еще нужно прояснить личность этого Колобова, – объявил наконец главную цель своего визита в сыскное отделение судебный следователь по особо важным делам. – Мне нужно знать о нем все. Совсем все, понимаешь? – посмотрел на Лебедева Иван Федорович. – Всю подноготную, начиная с младых ногтей и первой любви и заканчивая личной перепиской с родными и близкими и состоянием его пищеварения. Сам понимаешь, полномочия у меня самые широкие.

– Понима-аю, – протянул Владимир Иванович. – Только вот кто всем этим займется?

– Так известное дело: Василий Степанович Стефанов, – без тени сомнения произнес Воловцов, глядя, однако, мимо Лебедева.

– Экий ты прыткий! Ты что, лучшего сыскаря у меня забрать хочешь? – спросил начальник Московского сыскного отделения, понимая, что Стефанова все равно придется временно определить в помощь судебному следователю по особо важным делам Воловцову.

– Никто его забирать у тебя не собирается, – мягко возразил товарищу Иван Федорович. – Как был он у тебя старшим чиновником особых поручений и первым сыщиком, так им и останется. Просто какое-то время он поработает моим агентом. Не думаю, что ты забыл, – тут наконец Воловцов взглянул на Лебедева, – что исполнение поручений судебных следователей в перечне обязанностей служащих сыскных участков и отделений…

– У вас забудешь, как же, – ворчливо, но вполне добродушно промолвил Лебедев. – Сразу напомните! Что ж, придется подчиниться, – нарочито смиренно произнес главный сыщик Москвы. – Ведь таких, как ты, всего двенадцать… апостолов!

* * *

Быть лучшим – совсем непросто. Случается, что найти и раскрыть банду преступников, разоблачить аферистов и мазуриков[8] зачастую бывает несложно, если при этом имеешь сыскной склад ума, опыт и агентов в среде блатных. Другое дело – держать соответствующую марку и все время доказывать, что ты лучший. Вот для этого следует прикладывать немалые усилия, и кроме недюжинной работоспособности надлежит быть завсегда собранным, внимательным и точным. Достигнув соответствующего уровня, ты понимаешь, что на тебя смотрят, на тебя рассчитывают, а если ты не сумел сработать должным образом, значит, подвел людей и не оправдал возложенных на тебя надежд. Что никак не позволительно…

Так или примерно так думал Василий Степанович Стефанов, получая очередное назначение.

Вскоре бывшего околоточного надзирателя Третьего участка Лефортовской полицейской части заприметил начальник Московского сыскного отделения Лебедев и перевел к себе по прошению на имя обер-полицмейстера Москвы его превосходительства генерал-майора Трепова.

В сыскном Стефанов быстро сделался чиновником особых поручений, потом старшим чиновником с принятием на себя должности столоначальника. Однако все это не мешало ему заниматься своим основным делом – розыском преступников. Правда, теперь Василий Степанович чаще руководил расследованием преступлений, нежели занимался сыском лично, направляя и контролируя действия своих подчиненных. Именно таким образом была раскрыта и арестована банда Фимы Сенькина, два года промышлявшая в Москве грабежами во время поджогов, которые сами же и устраивали. Стефанов и его люди брали «короля воров» – известного московского маза[9] Костю Родзиковского, подмявшего под себя половину воровской Москвы. А совсем недавно был взят с поличным на проведении «благотворительной» лотереи некто генерал Дудышкин, оказавшийся вовсе не генералом и отнюдь не Дудышкиным, а мещанином Яковом Ароновичем Сандлером, махровым аферистом, занимающимся собиранием «благотворительных вспоможений» аж с тысяча восемьсот восемьдесят восьмого года.

Когда Василия Степановича вызвал к себе начальник Московского сыскного отделения коллежский советник Лебедев, у него в кабинете находился судебный следователь Воловцов. Стефанов не был с ним знаком, хотя имел честь быть представленным Воловцову Владимиром Ивановичем, после этого они с Иваном Федоровичем несколько раз виделись по служебным делам.

– Вот, Василий Степанович, господин Воловцов прибыл по твою душу, – так начал разговор Лебедев. – Пришел за помощью, на что, собственно говоря, имеет по своему служебному положению полное право.

– А в чем надо помочь? – заинтересованно посмотрел сначала на своего начальника, а затем на Ивана Федоровича сыщик Стефанов.

– А это он сам тебе расскажет, – устранился от дальнейшего разговора Владимир Иванович.

– Дело вот в чем, – обратился к Стефанову Иван Федорович. – Имеется труп некоего московского мещанина Ивана Александровича Колобова. По информации, сообщенной им лично, когда он был еще жив, в августе месяце сего года он находился в Рязани. Более о нем ничего не известно. Вам надлежит узнать, правду ли он сказал про свое нахождение в Рязани, и выяснить, кто, собственно, таков этот Колобов. Меня интересует все! Даже любая мелочь, с ним связанная. Его место проживания, род занятий, друзья, родственники, переписка, если таковая имелась… Словом, вся подноготная о человеке. Полагаю, – добавил без тени сомнения судебный следователь по особо важным делам, – заниматься сбором информации о человеке вам не впервой, поэтому надеюсь на скорый положительный результат.

– Я, конечно, постараюсь, – заверил Воловцова Василий Степанович. – Привлеку к этому делу для быстроты еще Игнатьева и Колмановича… – Стефанов вопросительно посмотрел на Лебедева: – Так, Владимир Иванович?

– Ты столоначальник, тебе решать, – ответил Лебедев и со значением добавил: – Главное, чтобы не в ущерб остальным делам, сам понимаешь…

– Не в ущерб, уверяю, – твердо произнес Стефанов. – Могу идти?

– Ступай, Василий Степанович, – отпустил подчиненного Владимир Иванович.

Когда старший чиновник по особым поручениям покинул кабинет, Лебедев спросил:

– Ну что, довольна теперь твоя душенька?

– Довольна, – ответил Воловцов, улыбнувшись.

– Будь спокоен, Стефанов сделает все в лучшем виде, – заверил Владимир Иванович.

– А я спокоен, – на полном серьезе ответил Иван Федорович и протянул руку: – Благодарю за помощь.

– Обращайся, – тоже вполне серьезно произнес Лебедев. – Всегда буду рад помочь.

Глава 4

Что произошло в рязани

Расследование убийства генеральши Безобразовой и ее горничной обещало быть трудным, а потому предстояло как следует ознакомиться со всеми материалами дела, не упуская при этом даже малейшей детали. Прочитав имеющиеся бумаги, Иван Федорович уже мог составить для себя картину преступления, кое о чем догадавшись, а кое-что и домыслив.

Дело развивалось примерно так…

Двадцать восьмого августа текущего года, в пятом часу пополуночи на улице Владимирской, во флигеле бывшего дома генерал-майора Всеволода Александровича Безобразова, занимаемом Платонидой Евграфовной Безобразовой, его вдовою, приключился пожар. По-видимому, возгорание произошло не столь давно, и вскорости благодаря своевременному прибытию пожарной команды и ее слаженным усилиям пожар был ликвидирован. Последствия его были не очень велики: в спальне генеральши обуглился пол и сгорел комод со стоящими на нем шкатулками, а в соседней со спальней девичьей комнате прогорело несколько половиц и частично прокоптился потолок и стеновые обои.

Во время тушения огня Платонида Евграфовна Безобразова и ее служанка горничная Алевтина Сенчина были найдены в своих комнатах мертвыми. Предварительный осмотр трупов показал, что на них имеются явные признаки умышленного лишения жизни в виде смертельных ран, нанесенных колюще-режущим предметом с обоюдоострым лезвием-клинком. Поскольку девичья комната находилась тотчас же за прихожей, то первой была обнаружена мертвая горничная.

Алевтина Сенчина лежала на животе близ двери, ведущей в спальню генеральши, уткнувшись лицом в пол. На ней была сорочка и верхняя юбка. Ноги были босы. Под девушкой была лужа крови, доходящая до порога двери в спальню Платониды Евграфовны. Рядом с трупом Сенчиной валялись медный подсвечник и выпавший из него огарок свечи, приставший к полу. Из этого можно было сделать вывод, что горничная была разбужена шумом в спальне генеральши, встала с постели, надела юбку и, взяв подсвечник с горевшей свечкой, пошла посмотреть, что происходит в спальне хозяйки. Алевтина Сенчина не дошла двух шагов до комнаты генеральши, как двери перед ней вдруг распахнулись, навстречу шагнул убийца и нанес ей смертельный удар кинжалом или ножом. Падая, Алевтина выронила из рук подсвечник, из которого от удара о пол выпала и прилепилась к полу свеча. Можно было не сомневаться, что дело обстояло именно так…

А вот генеральша Безобразова, судя по всему, была убита иначе. Нашли ее лежащей на полу навзничь, с поднятыми вверх предплечьями и сжатыми кулачками. По всему было видно, что Платонида Евграфовна пыталась сопротивляться убийце. Отсюда и шум, от которого на свою беду проснулась горничная Сенчина. Две раны, полученные генеральшей Безобразовой, безусловно, были нанесены той же рукой, которая нанесла смертельную рану горничной. Очевидно, преступнику пришлось повозиться с генеральшей, значит, на его одежду должна была попасть ее кровь.

Анализ обстановки выгоревших помещений позволяет сделать вывод, что обе комнаты были подожжены умышленно с помощью предварительно разлитого из ламп керосина. Цель поджога также была очевидной: сокрытие преступником двойного убийства. Большая керосиновая лампа с отвинченной горелкой и приставшим к ней пухом, найденная в спальне генеральши на столике у кровати, и две малые лампы также с отвинченными горелками, обнаруженные на столе в девичьей комнате, не имели внутри ни единой капли керосина…

При осмотре флигеля полицейскими чинами запоры, преграждающие вход во флигель, были найдены неповрежденными, слуховое окно на чердаке было забито досками, оторванными позже пожарными, парадная дверь до приезда огнеборцев также была заперта. Ее позже открыл дворник Савельев.

Комод, стоявший недалеко от двери в спальне генеральши, был полностью уничтожен огнем. Среди его головешек были найдены четыре внутренних замка. У трех были опущены снычи. Это означало, что три из четырех ящиков комода либо были не заперты, либо их вскрыл злоумышленник. Вскрытые замки не имели повреждений. Стало быть, открывались они родными ключами. Деньги, процентные бумаги и ювелирные украшения, принадлежавшие генеральше Безобразовой, бесследно исчезли.

Далее Иван Федорович перечитал все газетные публикации, касающиеся двойного убийства. Поначалу их было очень много. Потом стало поменьше – общественность увлеклась похождениями великого князя в Париже, проживавшего в шикарных апартаментах и едва ли не ежедневно менявшего любовниц. Далее по теме двойного убийства в печатных изданиях наступило затишье. Лишь некто неугомонный д‑р Nemo, как он подписывал свои статьи в «Рязанском листке», время от времени возвращался к убийству во флигеле на улице Владимирской, публикуя свои измышления, претендующие на репортерское расследование, в коих вопрошал: когда же будет найден убийца или будет предъявлено кому-нибудь обвинение?

Пятнадцатого октября в связи с тем, что дело генеральши Безобразовой и ее горничной стал вести судебный следователь Рязанского окружного суда (д‑р Nemo не сообщал его имени и фамилии), во флигеле в присутствии понятых был произведен вторичный осмотр. Оказалось, что ключей от комода ни в вещах Безобразовой, ни где-либо в спальне нет.

– Вот оно как, – с чувством произнес Иван Федорович, любивший иногда поговорить сам с собой, а вернее, с оппонентом, сидевшим внутри него.

Нашли во флигеле два замочка от сгоревших шкатулок. Они были тоже отперты без повреждений. Ключей от шкатулок также не обнаружилось.

В спальне генеральши Безобразовой на кровати лежали разбросанные подушки. Две из них были распороты, пух из них вытряхнут. Сами наволочки имели кровавые отпечатки, верно, от рук убийцы. Очевидно, преступник, порешив старушку-генеральшу, искал спрятанные в подушках ценности. Но вот нашел ли он их – неизвестно.

Далее вторичный осмотр флигеля показал, что трубы в печах были открыты и дым вследствие наличия тяги выходил наружу. Наверняка это сделал злоумышленник. Кроме спальни генеральши, порядок нигде больше не был нарушен. Если не считать того, что в гостиной были расставлены ширмы, за которыми стояли застеленная кровать и стул, на котором лежало свежее мужское белье: Платонида Евграфовна ожидала рано утром двадцать восьмого августа приезда из Петербурга полковника Александра Осиповича Тальского, ее сына от первого мужа Осипа Зиновьевича Тальского. Значит, злоумышленник знал, где хранятся ценности старухи Безобразовой, если искал их только в спальне и нигде более.

При осмотре флигеля присутствовал Константин Леопольдович Тальский, племянник генеральши и муж домовладелицы Ольги Тальской, дочери генерала Безобразова от его первой жены. Когда судебный следователь задавал ему вопросы, Константин Леопольдович отвечал охотно, обстоятельно, а старушку-генеральшу называл не иначе как «матушкой», поясняя, что Платонида Евграфовна всегда была ему как родная мать и он, Константин Тальский, испытывал к ней самые теплые родственные чувства. Очевидно, судебному следователю эти слова показались наигранными, и он как бы ненароком спросил полковника Александра Тальского об отношениях его двоюродного брата Константина Леопольдовича с тетушкой. На что полковник, нисколько не сомневаясь, ответил:

– Самые теплые, которые только могут быть между тетушкой и племянником.

Видно, слова Александра Тальского о своем младшем двоюродном брате Константине Леопольдовиче мало что сказали судебному следователю, если сказали что-то вообще, поскольку тот с самого начала расследования двойного убийства подозревал именно Константина Тальского. Такое заключение Воловцов сделал по небольшой заметке в «Рязанских губернских ведомостях», где сообщалось, что того же пятнадцатого октября на квартире Константина Тальского в доме Ольги Всеволодовны Тальской (бывшем доме усадьбы почившего в бозе полтора года назад генерала Безобразова) по Владимирской улице в присутствии понятых был произведен обыск. Следует заметить, что разрешение на обыск судебным следователям и полициантам просто так, а тем более по первому их требованию не дают, на то требуется специальное разрешение прокурора. А он выдает разрешение только при условии наличия подозрения на совершение противоправного деяния. Отсюда следует вывод: Константин Тальский подозревался в убийстве своей тетушки и ее горничной.

При обыске на квартире Тальского-младшего (а он по летам был младше Александра Тальского на двадцать два года) были найдены бостоновые брюки с плохо замытыми бурыми пятнами в виде брызг. Позже после проведения экспертизы выяснилось, что бурые пятна – следы крови. Еще были найдены: мелкие ключи на тесемочке, один из которых в точности подошел к замочку одной из сгоревших шкатулок из спальни Платониды Евграфовны; кожаный бумажник желтого цвета, принадлежавший убитой генеральше Безобразовой; два кинжала в ножнах. В одном из бумажников самого Константина Тальского была найдена квитанция от тысяча восемьсот девяносто девятого года Городского общественного банка Сергея Живаго в принятии от генерала Безобразова на хранение одиннадцати выигрышных билетов пятипроцентного займа.

Находки были исключительными и составили первую серию улик против Тальского-младшего, пусть и косвенных. Когда Иван Федорович прочитал эти строки, у него перед глазами тотчас предстала картинка допроса судебным следователем Окружного суда Тальского-младшего в связи с обнаруженными уликами…

СУДЕБНЫЙ СЛЕДОВАТЕЛЬ. Скажите, господин Тальский, как вы объясните наличие кровяных пятен на ваших брюках?

КОНСТАНТИН ТАЛЬСКИЙ. Это у меня в вагоне поезда пошла из носа кровь, когда я год назад возвращался из поездки к брату в Петербург. С тех пор я эти брюки не надевал.

СУДЕБНЫЙ СЛЕДОВАТЕЛЬ. Почему же вы их не выбросили?

КОНСТАНТИН ТАЛЬСКИЙ. Я о них просто позабыл.

СУДЕБНЫЙ СЛЕДОВАТЕЛЬ. Ах вот оно что… Скажу вам по своему опыту, господин Тальский, что при кровотечении из носа кровяные пятна не могли бы появиться в таком месте и в таком виде. Это также может подтвердить любой городовой врач, имеющий хоть какой-то опыт. Вы могли бы запачкать рубашку, но не брюки.

КОНСТАНТИН ТАЛЬСКИЙ (с живостью в голосе). Вспомнил! В июне этого года я порезал палец.

СУДЕБНЫЙ СЛЕДОВАТЕЛЬ. Но вы же только что сказали, что уже год как не надевали этих брюк. И вообще о них позабыли!

КОНСТАНТИН ТАЛЬСКИЙ (нимало не смутившись). Я, верно, перепутал.

СУДЕБНЫЙ СЛЕДОВАТЕЛЬ. Хорошо. От пореза, когда хлещет кровь, такие пятна возможны. Но для этого должна быть приличная рана, и от нее должен остаться заметный шрам. Не могли бы вы показать, какой палец вы порезали?

КОНСТАНТИН ТАЛЬСКИЙ (предъявляет палец). Вот!

СУДЕБНЫЙ СЛЕДОВАТЕЛЬ (осматривая палец). Ничего не вижу, Боже правый!

КОНСТАНТИН ТАЛЬСКИЙ. Да вот же! Посмотрите повнимательнее.

СУДЕБНЫЙ СЛЕДОВАТЕЛЬ (едва разглядев крохотный шрамик). Порез столь ничтожен, что из него и несколько капель не выдавишь. На рану, из которой хлестала бы обильно кровь, этот порез никак не похож. (Подняв глаза на допрашиваемого.) Что вы скажете на это?

Константин Тальский молча пожимает плечами.

СУДЕБНЫЙ СЛЕДОВАТЕЛЬ (указывая на желтый бумажник). А как вы объясните, что бумажник, принадлежавший госпоже Безобразовой, при обыске найден у вас?

КОНСТАНТИН ТАЛЬСКИЙ. Матушка Платонида Евграфовна сама мне его передала.

СУДЕБНЫЙ СЛЕДОВАТЕЛЬ (не без язвочки). А квитанцию из банка Живаго на помещение выигрышных билетов тоже она вам передала?

КОНСТАНТИН ТАЛЬСКИЙ (уверенным голосом). Вам это может показаться странным, но это так.

По поводу связки мелких ключей, один из которых подошел к замку сгоревшей в спальне генеральши шкатулки, Тальский-младший ответил таким образом:

– Не знаю. Очевидно, их принесли в дом вместе с другими мелкими вещами из спальни матушки после пожара…

На Константина Тальского как на подозреваемого номер один указывало еще одно важное обстоятельство: оба убийства невозможно было совершить лицу постороннему. Чему имеются самые достоверные факты…

Алоизий Буткевич (держатель лавки бакалейных и колониальных товаров), проживающий в доме на противоположной стороне Владимирской улицы, как раз напротив флигеля, возвращался в ночь убийства генеральши и ее горничной к себе на квартиру в третьем часу ночи. У крыльца дома, где он квартировал, Буткевич повстречал ночного сторожа Вахрамея Николаенко, охраняющего квартал по улице Владимирской. Поздоровавшись, Николаенко стрельнул у лавочника Буткевича папироску, и они оба закурили. Через минуту к ним подошел постовой городовой Зотов, который тоже попросил у Буткевича папироску. Так они стояли и курили втроем минут семь-восемь, покуда Алоизий Буткевич не пошел домой. Никого посторонних ни во дворе, ни на улице никто из этих троих не видел. Когда примерно через полчаса, ложась спать, Буткевич выглянул в окно, сторож Николаенко и городовой Зотов по-прежнему стояли возле крыльца дома и о чем-то беседовали.

Спустя еще некоторое время по Владимирской улице в сторону железнодорожного вокзала проехали два извозчика, Галимзянов и Утехин, поспешавшие к приходу ночного поезда. Оба видели сторожа Николаенко и городового Зотова близ злополучного флигеля уже перед самым началом пожара, а именно около четырех утра. Сторож Дворянской улицы Обухов, тушивший фонари на углу Дворянской и Владимирской улиц в четыре часа утра, тоже никого постороннего не видал. Выходило, что флигель был все время на виду и если бы кто-то из посторонних людей входил в него или выходил, то был бы непременно замечен.

На то, что убийцей генеральши и горничной был кто-то из своих, указывало и поведение собак во дворе: ни одна из них в ту ночь даже не тявкнула, пока не занялся пожар и не приехали пожарные. А псы были на редкость злые и никого посторонних во двор усадьбы не впускали. Об этом было известно. Так, например, молочник, булочник и рассыльный, принося телеграммы и письма, чтобы не иметь неприятностей с собаками, никогда не входили во двор дома и во флигель – стучались в окошко с улицы.

Были допрошены супруга Константина Тальского, а также прислуга Тальских и генеральши Безобразовой. Ольга Тальская, конечно, показала, что той злополучной ночью ее муж никуда не отлучался и проснулся лишь тогда, когда во флигеле возник пожар. Веры ей как лицу заинтересованному было не много. А вот прислуга Константина и Ольги Тальских горничная Кузьмина показала, что неделю назад барин ругался с генеральшей и даже разбил в гневе окно в гостиной флигеля. А через две недели после убийства генеральши поведала своей товарке Михайловой, что «в ту ночь барин куда-то выходил из квартиры».

По совокупности всех имеющихся улик Константин Леопольдович Тальский был заключен под стражу и помещен в следственное отделение Рязанского тюремного замка. Там ему, согласно результатам предварительного следствия, было предъявлено обвинение. Заключалось оно в том, что, во‑первых, он заранее спланировал убийство Безобразовой и ее горничной Сенчиной с целью ограбления. Для этого в ночь на двадцать восьмое августа в районе двух часов пополуночи Константин Тальский проник во флигель дома на Владимирской улице, занимаемый названными лицами, и там совершил двойное душегубство: Безобразову ударил ножом в брюшную полость и в легкое, а Сенчину – в грудь.

Во‑вторых, Константин Тальский попытался скрыть следы преступления. Он облил керосином пол, на котором лежали трупы Безобразовой и Сенчиной, и поджег его. Преступления, по которым обвинялся Тальский-младший, подпадали под действия статей 1453, пункт 4, и 1610, пункт 2. Последняя статья была о пожаре, учиненном через поджог и потушенном в самом начале возгорания, предусматривающая лишение «всех особенных, лично и по состоянию присвоенных, прав и преимуществ и к ссылке в Сибирь или к отдаче в исправительные арестантские отделения по второй степени», то есть на срок от трех до трех с половиною лет. Но это было ничто против пункта 4 статьи 1453, гласящего об учинении убийства с целью ограбления «с обдуманным заранее намерением или умыслом» и предусматривающего наказание в виде лишения всех прав состояния и ссылки в каторжные работы на время от пятнадцати до двадцати лет.

Конечно, сведения, почерпнутые из печати, были далеко не полными. В них отсутствовали показания многих свидетелей, протоколы допросов обвиняемого, описание улик, места преступления и еще много чего, что обычно имеется в папке следователя, ведущего конкретное дело. То, о чем Ивану Федоровичу пришлось самостоятельно догадываться и что домысливать, привлекая свои знания и опыт, на самом деле, могло быть не совсем так. Однако для того, чтобы составить для себя картину преступления в общих чертах, прочитанных Воловцовым материалов было вполне достаточно.

Глава 5

Кто таков этот мещанин колобов

Старшему чиновнику особых поручений Московского сыскного полицейского отделения Василию Стефанову за годы службы приходилось разыскивать всяких людей.

А что такое «розыск»?

Нужно выведать местонахождение конкретного человека (чаще всего приходится разыскивать татей и преступников всех мастей), а еще установить его точную личность: собрать о нем как можно больше материала, в перечне которого определение его характера, привычек, каких-то скрытых наклонностей. В общем, всего того, что может помочь следствию в раскрытии преступления.

В его карьере были победы, которыми по-настоящему можно было гордиться. Полгода Василий Степанович охотился за «королем медвежатников», шнифером[10] с погонялом[11] Инженер, с наступлением нового века почти завязавшего с профессией и работающего исключительно по приглашению. И нашел-таки! А если выражаться точнее – сыскал. Инженер проживал в Столешниковом переулке близ Тверской площади по липовым очкам[12] на имя Игната Туговертова. Числился он бывшим инженером одного из Московских казенных заводов и якобы получателем государственного годового пенсиона без малого в три тысячи рублей за выслугу лет и долгую беспорочную службу.

Не так давно сыщик Стефанов вычислил глубоко законспирированного бирочника[13] только по имеющейся в Сыскном отделении антропометрической карточке, благо начальник Московского сыска Лебедев завел таковые в своем регистрационном бюро. А сколько Василий Степанович разыскал людей, имея на руках только фотографическую карточку или мало-мальское словесное описание, он и сам не помнил…

В копилке закрытых дел по розыску граждан, представляющих интерес для организаций, блюдущих благочиние, добронравие и порядок, водился у Василия Степановича один человек, про которого всего-то и было известно, что он имеет нос пуговкой и слегка картавит. Попробуйте сыщите в Москве человека по таким приметам! А Василий Степанович сыскал.

Иное дело, когда знаешь, что ищешь, когда имеются какие-то особые приметы. В таких случаях всегда будет ожидаемый результат. Московский мещанин Иван Александрович Колобов входил в число таковых. В качестве исходных данных имелись его сословная принадлежность, фамилия, имя и отчество и факт проживания в августе месяце в Рязани. Правда, с его слов, но это было нетрудно проверить. Что и было вскорости произведено титулярным советником Стефановым.

Оказалось, и правда Колобов с августа до первой декады сентября пребывал в Рязани и исполнял должность учетчика на винном складе торгового дома «Панкратий Морозов с сыновьями» с месячным окладом в шестьдесят пять рублей. Это место он получил сразу после прибытия из Москвы в понедельник тринадцатого июля и служил до пятницы одиннадцатого сентября, покуда ему не отказали в должности за нерадивостью к службе и не рассчитали. Проживая в Рязани, Колобов снимал квартиру в меблирашках для приезжих по улице Семинарской недалеко от железнодорожного вокзала. Когда его рассчитали, он вернулся в Москву…

Об этом Василий Степанович доложил судебному следователю по особо важным делам Воловцову. А еще люди Стефанова узнали про Колобова и его житие в Москве много интересного, что помогло бы Воловцову прояснить его личность. Собранные об этом человеке данные были изложены на одиннадцати страницах отчета, который Василий Степанович передал Воловцову из рук в руки.

– Благодарствуйте, Василий Степанович, – искренне и с оттенком восхищения произнес Иван Федорович, принимая из рук Стефанова драгоценный отчет. – Вами была произведена поистине огромная работа.

– Ну что вы, – слегка порозовел Василий Степанович. – Такое нам не впервой.

– Ну а на словах что вы можете сказать об этом Колобове? – заинтересованно спросил Воловцов. – Вы же наверняка составили о нем свое мнение. Не поделитесь?

Старший чиновник особых поручений сыскного отделения Москвы думал недолго:

– Судя по всему, он душевно не здоров. По-человечески его жаль. Но он не из тех умалишенных, кто ходит по полицейским участкам и признается в громких убийствах, чтобы побыть какое-то время в центре внимания и тем самым потешить свое самомнение. – Немного помолчав, чиновник добавил, глядя прямо в глаза Воловцова: – Я бы не стал утверждать, что в Сретенской полицейской части он говорил неправду…

* * *

Отчет, составленный на одиннадцати рукописных страницах, к каковым были прикреплены копии дневниковых записей и писем, написанных рукою Колобова, и его фотографическая карточка, сделанная примерно год назад, начинался с момента рождения Ивана Александровича. Он появился на свет в тысяча восемьсот семьдесят восьмом году в семье Александра Васильевича Колобова, писаря, то есть мелкого канцелярского служителя, имеющего месячный оклад чуть более тридцати рублей. Матушка Ивана Колобова, Параскева Ильинична, в девичестве Холмогорова, была дочерью отставного унтер-офицера и, выходя замуж, принесла в семью в качестве приданого пару сарафанов, самотканые скатерку, простынь, две подушки и шаль Павловопосадской платочной мануфактуры.

Учитывая, что Ваня был вторым сыном в семье (первый, Игорь, был на семь лет старше), жили они бедно, на всем экономя. Конечно, в вечернем чае Александр Васильевич ни себе, ни своим домочадцам не отказывал и не ходил на цыпочках, чтобы не истерлись раньше времени штиблеты, как поступал мелкий чиновник Акакий Акакиевич Башмачкин, сентиментально выведенный гением русской литературы Гоголем в повести «Шинель». Однако не раз случалось, что семейство сидело на хлебе и воде – Александр Васильевич предпочитал в срок отдать плату за нанимаемую квартиру в две крохотные комнатки с кухней и вовремя расплатиться с молочником и бакалейщиком, нежели быть сытыми, но погрязнуть в долгах.

В тысяча восемьсот восемьдесят шестом году Ваня Колобов был отдан в подготовительный класс гимназии и на следующий год был принят в первый гимназический класс полным пансионером, поскольку учился на отлично. Столь же блестяще он проучился и последующие шесть лет, поскольку если бы он не успевал по всем предметам с максимальным баллом, то лишился бы пансиона, что никак не входило в планы Александра Васильевича. Очевидно, он не давал слабину сыну, заставляя его прилежно учиться и успевать по всем предметам.

В выпускном классе Ваня Колобов сделался вдруг отстающим и по некоторым предметам стал едва успевать на удовлетворительно. Выглядело это так, будто у него кончился завод или лопнула пружинка, находившаяся все время в опасном натяжении. В голове его многое перемешалось и спуталось. В классах по разным предметам он вдруг стал отвечать невпопад, а однажды на уроке истории переселил Наполеона Бонапарта в Древний Рим, а государя императора Александра Первого Благословенного назвал сыном Филиппа Второго, царем Азии и «великим завоевателем мира», перепутав с Александром Македонским. Бывшего отличника кое-как довели до выпуска, после чего он какое-то время проживал с родителями дома, помогая отцу в переписывании бумаг.

Зимой одна тысяча восемьсот девяносто шестого года Александр Васильевич Колобов сильно простудился, получил двухстороннюю пневмонию и умер в земской больнице, повторив судьбу гоголевского Акакия Акакиевича. Дела в оставшейся без кормильца семье пошли совсем худо. Кое-чем помогал брат, получивший по службе чин коллежского регистратора. Но когда он женился и заимел ребенка, помощь прекратилась. Мать, года полтора как сделавшаяся прачкой-поденщицей, приносила в день когда копеек семьдесят, когда полтину, а когда одну только еду. Сидеть на ее шее Ваня не мог и в следующем году в результате долговременных хождений и увещеваний получил-таки место младшего бухгалтера в товариществе «Эмиль Липгарт и К°», располагавшемся на Мясницкой в бывшем доме братьев‑фабрикантов Бутеноп.

Все было ладно почти три года. До того самого времени, когда у Ивана Колобова случилась большая любовь. Ее звали Нелли Светлицкая. Она была модисткой и обеспечивала вторую жизнь женским поношенным вещам, преимущественно платьям и блузкам, перешивая их и отделывая вышивкой, лентами или бахромой.

Они встретились в Солодовниковском пассаже. Колобов зашел туда в надежде купить недорогое осеннее пальто, а Нелли Светлицкая – прикупить тесьмы и лент. И как-то так случилось, что они столкнулись и Нелли выронила из рук сверток с покупками.

– Прошу прощения, – произнес Колобов и быстро наклонился, чтобы поднять упавший сверток. С этой же целью присела и Нелли, и они едва не стукнулись лбами. Какое-то время их лица были настолько близки друг к другу, что Иван разглядел мелкие точечки коричневого цвета на зеленоватой радужке глаз девушки.

Иван успел поднять сверток первым.

– Благодарю вас, – произнесла Нелли, принимая из рук Колобова перевязанный шпагатом пакет.

– Пустяки, – промолвил Иван, понимая, что если сейчас он уйдет, то никогда не простит себе этого и будет долго мучиться и укорять себя за малодушие.

С девушками, которые ему нравились, Ваня Колобов невероятно робел, становился косноязычен, после чего они быстро теряли к нему интерес.

Нелли отошла уже на несколько шагов, когда Колобов все же решился остановить ее:

– Подождите, прошу вас!

Он произнес эту фразу так, словно в эту минуту решался вопрос жизни и смерти. А может, так оно и было. Нелли остановилась.

– Я… не имею чести быть представленным вам… – Колобов запнулся, не зная, что сказать, потом с отчаянной решимостью произнес: – Позвольте представиться: Колобов Иван Александрович.

– Нелли Светлицкая, – промолвила в ответ девушка и протянула ручку, которую Иван сначала легонько пожал, а потом, склонившись в поклоне, поцеловал.

– Мне очень не хочется, чтобы вы уходили, – признался Колобов и с той же отчаянной решимостью спросил: – Может, у вас есть время и мы немного прогуляемся?

Оказалось, что Нелли располагает получасом времени. Покинув пассаж, они вышли на Кузнецкий Мост и, пройдя полквартала, зашли в кондитерскую Бежо со стеклянными дверьми.

– Я очень люблю горячий шоколад, – призналась Нелли и пытливо посмотрела на Ивана.

Колобов заказал ей шоколад, а себе кофе. И еще сдобные булочки, которые были совсем теплыми.

Удивительное дело, но Иван, будучи с девушками стеснительным и малоразговорчивым, с Нелли стеснения не чувствовал и говорил с ней так, будто знал ее сто лет. Так бывает, когда между людьми возникает симпатия, как только они встретятся взглядами. Она укрепляется более, когда они перекинутся несколькими фразами. Первое впечатление о человеке самое верное. От него во многом зависит, насколько крепко будет развиваться дальнейшее знакомство.

Они договорились встретиться на следующий день. Еще через несколько дней Колобову было разрешено проводить Нелли до дома. Чуть позже, недели через две, они впервые поцеловались, и Колобов признался Нелли в любви, что было выслушано более чем благосклонно. Иван был на седьмом небе от счастья! Если бы он сильно захотел, у него бы точно выросли крылья за спиной. Но он не думал о крыльях. Он думал о Нелли.

Встречались они практически каждый день, а когда по каким-либо причинам не могли увидеться, Колобов приходил в кондитерскую Бежо и пил кофе со сдобной булочкой, как тогда, в первый день их знакомства. И хотя Нелли не было рядом, Иван чувствовал ее присутствие. Он думал, какая же она хорошая и как будет здорово, когда они поженятся и станут жить вместе, любя друг друга и оберегая от всяческих невзгод. А потом у них родится сын, и они назовут его Евгением в честь пушкинского Евгения Онегина. Если же родится девочка, то они дадут ей имя Татьяна. И все будет славно, потому что иначе и быть не может…

Однажды, когда Нелли должна была уехать в Коломну, чтобы проведать свою больную тетушку – так она сама сказала, – Иван по старой привычке направился в кондитерскую один. Уже подходя к дверям, он увидел подъехавший экипаж – рессорное ландо с открытым верхом и ливрейным кучером, – в котором сидел представительный мужчина, а рядом с ним… Нелли. Причем франт сидел не напротив, а рядом с ней, как человек ей близкий.

Молодой мужчина ловко соскочил с подножки и подал Нелли руку, что-то весело при этом сказав ей. Опираясь на его широкую ладонь, девушка сошла на тротуар и весело рассмеялась.

Раненое сердце сжалось от нестерпимой боли, Колобов невольно застонал. Импозантный, с закрученными кверху усами, в узких полосатых брюках, желтом жилете, визитке цвета маренго и в черных лаковых штиблетах с белым кожаным верхом, мужчина смотрелся весьма авантажно, и Нелли не сводила с него восхищенных глаз. Даже неискушенным было ясно, что их отношения зашли весьма далеко, что между ними близость и для третьего в судьбе этих людей просто не осталось места.

Спутник, придерживая стеклянную дверцу кондитерской, подождал, пока Нелли войдет внутрь, после чего направился следом.

Иван Колобов застыл, словно столб, потеряв счет времени. Ноги отказывались слушаться, его привычный мир был обрушен и разбит на мелкие осколки. Как дальше жить, Иван просто не знал. Людской поток, по обыкновению густой в этот час, обходил его – так ручей обтекает лежащий на его пути камень, многие недоуменно оглядывались на нелепого господина, стоящего посреди дороги. Наконец Иван сделал над собой усилие и потерянно поплелся домой. Добравшись до квартиры, он без чувств упал на кровать.

После случившегося жизнь потеряла прежнюю остроту. В голове опять все перепуталось, как уже случалось в выпускном классе гимназии. В последующие дни ему было худо – и физически, и душевно. Его уныние сказывалось и на службе, куда Колобов стал являться неаккуратно, а то и вовсе ее игнорировал. Поначалу ему было сделано вежливое замечание, потом – замечание построже, затем последнее, после чего ему отказали от должности.

С этого момента Ивана Александровича начали преследовать неудачи: ему отказали от места дважды; деньги, им скопленные, закончились, вдобавок в феврале тысяча девятьсот первого года умерла от горячки его мать. Один, без работы и без родственников в Москве (брат с семьей перебрался в Малороссию), перебиваясь случайными заработками, Колобов с большим трудом стал сводить концы с концами, однако вскоре вынужден был отказаться и от квартиры.

Если бы не открывшаяся в Рязани вакансия на место учетчика на винном складе торгового дома «Панкратий Морозов с сыновьями», принятая Колобовым в июне тысяча девятьсот третьего, он бы пополнил список московских бездомных, поскольку был кроток и совестлив: перекантовавшись ночь у какого-нибудь бывшего своего сослуживца, более к нему ночевать не напрашивался.

В Рязани Колобов задержался на службе всего на два месяца. Ему было отказано в должности за те же самые прегрешения, что и в Москве: опоздания и пропуск служебных занятий, что, возможно, являлось следствием его болезненного состояния.

По возвращении в Москву Иван Александрович отписал брату письмо, в котором были такие строки:

«…Вот и Москва. По сравнению с Рязанью людей много. И странная вещь: едва ли не всякий прохожий заговаривает со мною и, смеясь, говорит колкости, стараясь задеть. Может быть, мне это только казалось, может, я галлюцинировал, но на все эти нападки я отвечал руганью, и все эти люди еще более насмешливо смотрели на меня, словно на сумасшедшего…»

Помыкавшись в Москве, не отыскав себе места и оставшись совершенно без средств, Колобов попытался покончить с собой, выпив какую-то отраву, после чего отправился помирать в Сокольническую полицейскую часть. «Хоть похоронят по совести, а не как бродягу, а потом чего же это на улице подыхать, как собаке-то». Притворившись пьяным, он был задержан до утра, что ему и было нужно. А для брата он оставил записку: «Пусть дурная трава выйдет из поля вон. Я жизнь кончаю потому, что деваться мне некуда: слугой быть не могу и не приучен, а чтобы быть барином, у меня нет средств. Коли все получится ладно, опишу тебе с того света сущность небытия».

В тот раз Колобов не помер – отрава оказалась недейственной. А еще ему крайне не понравилось, как по-хамски с ним обращаются нижние полицейские чины. Поэтому он больше не решился представляться пьяным и в следующий раз, придя уже в Сретенскую полицейскую часть, объявил себя причастным к двойному убийству в Рязани. На этот раз с ним обошлись уважительно…

Стефанов, по-видимому, оказался прав: Колобов был человеком не совсем здоровым, если не душевно, то нервически наверняка. После всего того, что с ним приключилось, не мудрено! Однако это вовсе не означало, что, говоря об убийстве генеральши Безобразовой и ее горничной, он лгал. Проверять сказанное, так или иначе, было нужно.

Иван Федорович, выправив в канцелярии Судебной палаты командировочные бумаги и получив под отчет деньги на проезд и проживание, отправился в Рязань.

Глава 6

Не ко двору

Рязань – это копия Москвы. Пусть плохонькая, блеклая, не столь величавая и размерами поскромнее, но – копия!

В Рязани имеется все, чем славна Москва. Только кремль помельче, улицы мощены похуже, магазины встречаются реже, соборы пониже, кладбища не так торжественны и ухожены менее. Ну, еще дома пообшарпаннее и подеревяннее; людей на улицах поменьше, одеты они не так броско, экипажи не очень богатые. Конечно же, имеются гимназии, народные училища, банки, ссудные кассы и меновые лавки. Дворянское и Купеческое собрания. Клиники, лечебницы и земские больницы. Есть еще ресторации, кондитерские, трактиры, питейные дома, штофные лавки, шинки и – куда же без них губернскому городу – дома свиданий разного пошиба. То бишь все, как в Первопрестольной. Только мельче да хлипче. А вот козы, гуси и куры встречаются чаще, особливо в бывших слободах, что довольно давно вошли в черту города.

А еще в Рязани грибы с глазами. Их едят, а они глядят…

Соскучиться по родному городу Иван Федорович не успел: совсем недавно он провел в нем трехнедельный отпуск, едва выпрошенный у начальства. Правда, «провел отпуск» – слишком громко сказано: пришлось послужить Отечеству и правопорядку и совместно с местной полицейской и судебно-следственной властью поучаствовать в раскрытии весьма загадочного, если не сказать таинственного убийства.

Взяв лихача с пролеткой на извозчичьей бирже близ пятиглавой часовни в честь убиенного государя императора Александра Второго Освободителя, Иван Федорович, погруженный в невеселые мысли, покатил в Ямскую слободу. Там проживала его любимая тетушка Феодора Силантьевна Пестрякова (по отцу Воловцова), у которой он недавно останавливался, будучи отпускником.

Мысли, конечно, мыслями, однако ехать от вокзала, что на севере города, в южную его часть – путь не шибко близкий. И хочешь не хочешь, но бросишь взгляд-другой по сторонам, отмечая, где ты сейчас едешь и далеко ли еще до конечного пункта…

Проехали Конюшенную улицу. Вот трехэтажные артиллерийские казармы. Значит, это уже улица Московская. На ней – лавки, магазины, трактиры.

Миновали двухэтажный дом купца-лесопромышленника и гласного Городской думы Федота Игнатьевича Масленникова с нарядными лепными портиками на фасаде и шатровой башенкой со шпилем со стороны парадного входа, что на углу с Никольской улицей. Потом, когда Воловцов снова кинул взор на дорогу, они уже ехали по Базарной площади. Квартал по улице Почтовой, затем поворот направо – и вот под колесами пролетки уже длиннющая Астраханская улица, что некогда была частью тракта, связывающего Москву с Астраханью. После Ямской заставы, как и по сей день старожилы называли нынешнюю Ямскую площадь, Астраханская улица разветвлялась на две: Касимовское шоссе и Астраханское шоссе. Извозчик, само собой разумеется, свернул на шоссе Астраханское – главную улицу Ямской слободы, на которой стоял дом Феодоры Силантьевны.

– С вас трешница, – обернулся он к Ивану Федоровичу, остановившись возле ворот дома.

– Сколько? – невольно удивился нахальству возницы судебный следователь по особо важным делам. – Еще месяц назад дорога сюда от вокзала обходилась в два с полтиной. Это ты за лихость, что ли, берешь, братец?

– Дык, зима на носу, – ответил извозчик непонятно к чему и посмотрел на Ивана Федоровича такими ясными глазами, что можно было не сомневаться в полнейшей обоснованности его ответа. Спорить с человеком с такими честными глазами Воловцов не посчитал для себя возможным и выдал вознице «зелененькую»:

– Держи, это тебе на корма.

– Благодарствуйте, барин, – услышал Иван Федорович, и ему показалось, что в словах извозчика проскользнула насмешка. Когда Воловцов оглянулся, то увидел лишь спину в кафтане и тыльную сторону не один год ношенной барашковой шапки, сначала медленно, а потом все быстрее и быстрее удаляющиеся прочь.

Тетушка Феодора Силантьевна была несказанно удивлена его приездом. Ее племянник Ваня Воловцов, уроженец Рязани, отлично себя зарекомендовавший за четыре года службы судебным следователем Рязанского окружного суда и переведенный в Москву с повышением в чине и должности, целых пять лет не казал в Рязань глаз. Чуть более месяца тому назад приехал в отпуск, три недели гостил, занимаясь вместе с местными полициантами загадочным убийством Марьи Кокошиной, соседки Феодоры Силантьевны, потом, раскрыв дело, уехал, чтобы не показываться еще лет пять. И вдруг нате вам: снова тут как тут! И как это прикажете понимать?

– Что-то ты зачастил в наши края. Неужто по тетушке своей соскучился? А может, тебе моя настойка на зверобое понравилась?

– По делам я, тетушка, – ответил на ее вопрос Иван Федорович. – Пустишь?

Что надлежит первым делом проделать с гостем, приехавшим с дороги? Верно, накормить. Потом дать отдохнуть часок-другой. И уж потом приставать с расспросами. Конечно, Феодоре Силантьевне очень хотелось узнать, что за дело принесло племянничка опять в их город. Однако заведенного порядка менять она не пожелала: сперва накормила, потом застелила постель. Иван Федорович ложиться не стал – уткнулся в бумаги, что привез с собой, и что-то в них долго вычитывал.

– А что за дела-то? – выждав, когда Воловцов отвлечется от бумаг, спросила тетушка.

– Тебе об убийстве генеральши Безобразовой и ее горничной что-нибудь известно? – вопросом на вопрос ответил Иван Федорович.

– Да то же самое, что и всем в городе, – удивленно посмотрела на племянника Феодора Силантьевна. – Убили их во флигеле, хотели поджечь, чтобы следы замести, да пожарные вовремя подоспели.

– А что говорят, кто убил? – поинтересовался Воловцов.

– Сначала ходил слух, что это солдат убил, который к горничной генеральши хаживал, – отозвалась Феодора Силантьевна. – Потом сказывали, что это один из должников генеральши ее порешил, после чего и горничную зарезал, чтобы свидетелей не оставлять. Она же, генеральша-то, выдачей денег в рост промышляла…

Оба слуха были интересные и совершенно новые для Воловцова. Их, конечно, надлежало еще проверить должным образом, но, скорее всего, это уже было сделано. Иначе на месте Тальского-младшего сидел бы сейчас в следственном отделении Рязанского тюремного замка либо угрюмый солдат, любовник горничной, либо этот самый незадачливый должник…

– А теперь что говорят? – поинтересовался Воловцов как бы между прочим.

– А ничего уже не говорят. Все недоумевают. Кто-то, конечно, верит, что это племянник генеральши ее порешил. Но многие сомневаются. И я тоже… – с вызовом произнесла тетушка и заговорщицки добавила: – Да и Тальский этот, Константин, вовсе генеральше не племянник…

– А кто? – насторожился Иван Федорович.

– Внук. Он сын полковника Александра Тальского. Прижитый от какой-то актриски…

Иван Федорович молча покосился на тетушку. Да-а‑а, ну и дела! Прямо кладезь новостей, а ведь только что порог переступил. Что же тогда в следующие дни будет! Ясность может внести только обстоятельный разговор с судебным следователем, что ведет это дело. Что ж, пора явиться для представления к господину окружному прокурору…

* * *

Его высокородие господин статский советник Петр Петрович Ляпунов, прокурор окружного суда, был, конечно, извещен о скором визите в город судебного следователя по особо важным делам Московской судебной палаты Ивана Федоровича Воловцова. И когда в кабинет статского советника вошел молодой еще человек годов тридцати с небольшим, с прямой спиной и ясным чистым взором, Петр Петрович тотчас догадался, что это тот самый московский гость и есть, поскольку свои в кабинет окружного прокурора входят иначе: не так быстро и решительно и преимущественно бочком в полураскрытую дверь. Затворяют ее после себя тихо-тихо. А этот после приглашения секретаря дверь распахнул на всю ширь и вошел стремительно и прямо.

– Позвольте представиться: судебный следователь по особо важным делам коллежский советник Воловцов Иван Федорович. Прибыл к вам с целью расследования причастности московского мещанина Колобова к двойному убийству и поджогу, случившемуся двадцать восьмого августа сего года на улице Владимирской во флигеле бывшей усадьбы генерала Безобразова, – быстро отрапортовал гость.

– Ляпунов Петр Петрович, прокурор здешнего Окружного суда. – Статский советник вышел из-за стола и протянул гостю пухлую руку.

Воловцов пожал ее и вопросительно посмотрел на хозяина кабинета, ожидая вопросов. Иван Федорович по себе знал, что появление судебного следователя со стороны, призванного по каким-то причинам включиться в уже идущее расследование, далеко не радостное событие для местных полицейских и прокурорских служителей. Особенно когда расследование уже подходит к концу и имеется подозреваемый, превратившийся в обвиняемого. Почти всегда к стороннему следователю у местных пинкертонов рождается предвзятое и весьма прохладное отношение. Да и то правда: кому может понравиться, когда после огромной черновой работы по дознанию и обнаружению обвиняемого вдруг на все готовенькое появляется некто, претендующий вместе со всеми на лавры победителя. Дескать, «и мы пахали»! Естественно, для местных это несправедливо и обидно. На данный момент в роли этого «некто», претендующего на заслуженные лавры, выступал Иван Воловцов. И он прекрасно понимал возникшее обстоятельство…

– Нам сообщили об инциденте с этим вашим Колобовым, – заметил после рукопожатия Петр Петрович, выделив несколько пренебрежительным тоном последние три слова.

Это означало, что в признание Колобова, сделанное в одной из полицейских частей Москвы, прокурор Рязанского окружного суда статский советник Ляпунов абсолютно не верит. Стало быть, и рассматривать устное заявление Колобова как обстоятельство, ставящее под сомнение вину Константина Тальского в двойном убийстве и поджоге, Петр Петрович не собирается. По крайней мере, так воспринял Иван Федорович пренебрежительный тон окружного прокурора при упоминании имени Колобова.

И все же Воловцов счел нужным спросить:

– И каково ваше мнение о нем?

– Я полагаю, – начал после недолгого размышления прокурор Окружного суда, – что вашему самоотравителю Колобову попросту было негде отдать богу душу. Не хотел он прощаться с жизнью в канаве или под забором, ведь своего угла у него не имелось… Можно было, наверное, пойти в лечебницу и сказаться больным. И умереть на постели, в тепле и под крышей. Но в лечебнице ему ведь могли и помочь, – резонно заметил Ляпунов. – Промыть желудок, напичкать всяческими лекарствами… То бишь может статься, что его спасли бы от смерти. Это не входило в планы самоубийцы, твердо и бесповоротно решившего расстаться с жизнью. Поэтому он заявился в полицейскую часть, где тоже мог получить кров и постель. А чтобы его не выгнали и обращались не как, к примеру, с пьяным, он наплел всякую несуразицу ради того, чтоб его закрыли до утра в камере, где он мог бы спокойно умереть. Как вы думаете, такое могло быть? – посмотрел на судебного следователя из Москвы главный рязанский прокурор.

– Могло, – вынужден был согласиться Иван Федорович. На что Ляпунов удовлетворенно кивнул и спросил:

– Ну а сами вы что об этом думаете?

Воловцов ответил неопределенно:

– Не знаю… Надо познакомиться с этим делом поподробнее.

Ивану Федоровичу предоставили кабинет в здании суда, причем в том же крыле первого этажа, где когда-то, будучи простым судебным следователем, он в течение четырех лет занимал небольшой светлый кабинетик с одним высоким, в рост человека, окном… И вообще, это длинное двухэтажное здание на углу Астраханской и Мальшинской улиц, бывшее некогда главным домом усадьбы надворного советника Мальшина и проданное четверть века назад Министерству юстиции, было Ивану Федоровичу хорошо знакомо. Впрочем, как и всякому жителю Рязани, родившемуся в этом городе и по сей день в нем проживавшему. А любопытство приезжих вполне удовлетворяла неброская вывеска на фасаде со стороны улицы Мальшинской: «ОКРУЖНОЙ СУД».

Первым делом Воловцов вытребовал себе «Дело об убиении генеральской вдовы П. Е. Безобразовой и ея служанки горничной А. Сенчиной и о пожаре, случившемся августа 28‑го числа 1903 года».

Не успел Иван Федорович раскрыть папку и ознакомиться с протоколами осмотра места преступления и обстоятельствами смерти генеральши и ее горничной (что, впрочем, Воловцову было уже в достаточной степени известно), как в его кабинет без стука вошел низенький плешивый господин лет под шестьдесят в двубортном сюртуке с двумя просветами на галунных петлицах. Это означало, что господин является коллежским советником и по чину есть ровня Воловцову.

– Я судебный следователь Окружного суда Харлампий Варлаамович Сусальский, – заявил плешивый коллежский советник, гордо вскинув голову и выставив крохотную ножку вперед. – Вот я гляжу, – Харлампий Варлаамович покосился на раскрытую папку на столе Воловцова, – вы истребовали себе дело, которое веду я. А с какой такой надобностью, позвольте узнать?

Иван Федорович хотел было подробнейшим образом ответить, что он знакомится с делом, поскольку в нем возникли новые обстоятельства в лице самоотравителя Колобова, а точнее, в связи с его заявлением, сделанным в Сретенской полицейской части города Москвы. Надлежит проверить возникшие обстоятельства, для чего придется искать новых свидетелей, способных пролить свет на дело об убийстве генеральши Безобразовой и ее горничной Сенчиной. Потребуется тщательно перечитать и проанализировать протоколы допросов свидетелей. А вообще, он судебный следователь по особо важным делам, наделенный особыми полномочиями, и имеет полное право изыскивать и получать любые сведения и доказательства, необходимые для составления картины преступления и постановления справедливого приговора. А если у судебного следователя Рязанского окружного суда Сусальского имеются какие-либо претензии, то их в первую очередь надлежит предъявлять к законам, регламентирующим деятельность судебных следователей.

Но потом Иван Федорович вполне резонно задался вопросом: а с какой стати он будет отчитываться перед этим занудным плешивым стариканом? Разве он его непосредственный начальник?

И Воловцов ответил как можно более холодно и сухо:

– Разве я должен держать перед вами отчет? Вовсе нет… Более того, у меня не имеется никакого желания отчитываться перед вами.

– Вот как? – криво усмехнулся плешивый коллежский советник и недобро посмотрел на Воловцова.

– Да, так, господин Сусальский, – спокойно подтвердил Иван Федорович. – У вас еще имеются ко мне вопросы?

– Вопросов больше не имею. – Харлампий Варлаамович сотворил презрительную гримасу, давая понять заносчивому следователю из Москвы, что тот ему крайне неприятен. – Обвиняемый полностью изобличен, дело это на днях передается в суд, так что ваш приезд никакого значения не имеет. И повлиять на ход следствия вы не сможете…

– Мне кажется, вы должны помнить, что судебному следователю дано право получать у дознания или изыскивать самостоятельно любые сведения и доказательства, которые могут помочь составить ему картину преступления. – После этих слов Иван Федорович остро посмотрел на Сусальского и добавил: – И этим правом я намерен непременно воспользоваться. Что касается передачи дела Константина Тальского в суд, – в том же тоне продолжил Воловцов, – то с этим придется повременить до тех пор, покуда я не проясню, какое отношение к убийству вдовы генерала Безобразова и ее горничной имеет московский мещанин Колобов, сделавший серьезное признание. Это решение Московской судебной палаты. В моем лице, естественно… А поскольку Рязанский окружной суд со всеми его служащими, и вами в том числе, входит в состав округа Московской судебной палаты, которую я в настоящий момент представляю, вам, как это для вас ни прискорбно, придется считаться с моими намерениями и планами. Такие вот на сегодняшний день дела, господин Сусальский, – с нескрываемым сарказмом добавил, не удержавшись, Иван Федорович.

Харлампий Варлаамович выслушал ядовитую тираду скрепя сердце. По сути, этот следователь-выскочка из Москвы прав. И возразить ему было нечего. Сусальский резко повернулся и вышел из кабинета, едва не столкнувшись в дверях с молодым человеком лет двадцати шести – двадцати восьми, в сюртуке с отложным воротником, сидевшим на нем вызывающе щегольски, несмотря на галунные петлицы с одним просветом. Молодой человек в чине титулярного советника, дав дорогу Харлампию Варлаамовичу, вошел в кабинет и улыбнулся.

– Песков?! Виталий Викторович, ты? – одновременно удивился и обрадовался Воловцов.

– Я, – еще шире улыбнулся титулярный советник. – Позвольте войти, ваше высокоблагородие?

– Да входи ты, – двинулся навстречу гостю Воловцов. – А что так официально?

Песков пожал плечами:

– Вы же нынче начальство, Иван Федорович, а не частное лицо, каковым были, когда мы вместе с вами расследовали обстоятельства гибели домовладелицы Кокошиной, – наполовину шутя, наполовину серьезно ответил Виталий Викторович. – Поэтому я и обращаюсь к вам как простой судебный следователь к лицу, облада…

– …пустое это, Виталий Викторович, – оборвал Пескова на полуслове Иван Федорович и протянул ему руку для пожатия. – То, что я нынче лицо официальное, ничего не значит. Для тебя, по крайней мере.

– Хорошо, – кивнул Песков и пожал Воловцову руку, обдав его легким запахом одеколона «Цветочный» коммерческого товарищества «Брокар и К°». – Слышал, твой визит к нам связан с убийством генеральши Безобразовой и ее служанки? Видно, поэтому Сусальский выскочил от тебя как ошпаренный?

– Да. Он все допытывался, с какой надобностью я интересуюсь этим делом, – ответил Иван Федорович. – И был очень недоволен этим обстоятельством. Видать, не ко двору я ему пришелся.

– А ты сам посуди: следствие ведется уже несколько недель. Опрошены десятки свидетелей. У следствия имеется обвиняемый, найдены улики, его изобличающие, еще немного, и начнется судебный процесс. И тут вдруг наˆ тебе: как снег на голову сваливается судебный следователь по важнейшим делам…

– Теперь по особо важным, – поправил Иван Федорович Пескова. Тот уважительно посмотрел на Воловцова и продолжил:

– …сваливается судебный следователь по особо важным делам из Москвы, мол, будьте любезны принять и всячески содействовать. Кому ж такое может понравиться?

– Да, я понимаю, – развел руками Иван Федорович. – Но не по своей же воле я здесь. И это тоже надо понимать. К тому же, – добавил он, – имеются обстоятельства, которые не принять во внимание нельзя. Это я про заявление Колобова.

– А эти обстоятельства могут разрушить версию Сусальского, что убийцей является Константин Тальский? – осторожно поинтересовался Песков, присаживаясь наконец на стул. – К тому же, судя по материалам, которые собрал Харлампий Варлаамович, это уже и не версия, а самый что ни на есть непреложный факт.

– Если Колобов действительно как-то замешан в двойном убийстве во флигеле на Владимирской улице – а это мне и предстоит выяснить, – возможно, виновность Константина Тальского перестанет быть фактом. – Иван Федорович немного помолчал, после чего задал вопрос, в достаточной мере его интересующий: – Кстати, я тут слышал, что этот Тальский вовсе не племянник убитой генеральши, а ее внук. Это что, досужие измышления рязанских матрон или правда?

– Это правда, – кивнул Песков. – Он сын полковника Тальского.

– Гм, – раздумчиво произнес в ответ Воловцов.

– Вот тебе и «гм», – хмыкнул титулярный советник и на полном серьезе добавил: – Советую приготовиться к тому, что тебе будут вставлять палки в колеса.

– И кто же? – не очень доверчиво отнесся к предупреждению Пескова Иван Федорович.

– Сусальский, – как само собой разумеющееся ответил Песков. – Ему до почетной отставки осталось всего ничего. Ляпунов ему так и сказал: у тебя два пути. Первый – ты раскрываешь это дело, находишь убийцу и изобличаешь его неопровержимыми доказательствами, после чего уходишь с почестями, орденом Святой Анны третьей степени и полным пенсионом по первому разряду плюс надбавка за орден. Второй путь – дело остается нераскрытым, и ты увольняешься от службы по выслуге лет с пенсионом в половину оклада без ордена и прочих почестей. Сусальский, как он считает, дело раскрыл, убийцу нашел и сделает все, чтобы так оно и было…

– Благодарю, что предупредил, – слегка нахмурившись, промолвил Иван Федорович.

– Не за что, – отозвался Песков. – Ну, я пойду.

– Если понадобится помощь, я могу на тебя рассчитывать? – спросил Воловцов, когда Песков уже выходил из кабинета.

– Всегда! – кивнул титулярный советник и вышел из кабинета, плотно закрыв за собой дверь.

Глава 7

По следам покойного мещанина колобова

Кожаная папка с «Делом об убиении генеральской вдовы П. Е. Безобразовой и ея служанки горничной А. Сенчиной и о пожаре, случившемся августа 28‑го числа 1903 года» была толстенной. И тяжелой. Иван Федорович знакомился с собранными в ней материалами не торопясь, делая нужные записи в своей памятной книжке, способные впоследствии пригодиться.

Шутка ли: только свидетельских показаний более восьмидесяти! Плюс показания обвиняемого, медицинские заключения, заключения экспертов и прочие бумаги, обычно присутствующие в подобного рода делах. И еще – а это неприятно поразило Ивана Федоровича – в деле наличествовало обилие явно ненужного материала, часто в виде слухов и сплетен, загромождающего и отвлекающего от имеющихся фактов и чаще всего выставляющего обвиняемого, да и всех прочих участников произошедшей драмы, в негативном свете.

Конечно, судебный следователь Сусальский постарался и провел предварительное следствие досконально и скрупулезно.

Обвиняемый в двойном убийстве и поджоге Константин Тальский был придавлен тщательно собранными уликами так, что не поверить в его причастность если не разумом, то сердцем было нельзя. Все указывало на то, что именно Тальский-младший повинен в убийстве генеральши Безобразовой и ее горничной и последующем поджоге дома. Возможно, так оно и было. Усугубляло положение Константина Тальского еще и то, что он сам не единожды пытался разными намеками и измышлениями в своих показаниях увести следствие в сторону. Так, он заявил о любовной связи горничной Сенчиной с неким фельдфебелем Прохоренко и ненавязчиво, как бы между прочим подводил дознавателей к мысли, что фельдфебель вполне мог знать, что и где находится во флигеле и где искать у генеральши Безобразовой деньги и ценные бумаги.

А что?

Совершенное преступление могли замыслить они оба – Сенчина и Прохоренко. В ночь на двадцать восьмое августа Сенчина могла тайно впустить его ночью во флигель. Прохоренко сделал свое черное дело, то есть убил генеральшу и ограбил ее. После чего решил покончить и с Сенчиной как со свидетельницей преступления. Или – чтобы с ней не делиться. Такое тоже случается. После чего преспокойно покинул флигель, выйдя через дверь черного входа. Злые собаки во дворе дома на фельдфебеля не лаяли, поскольку знали его: к Сенчиной он ходил открыто и не единожды пивал у нее в девичьей чай с бубликами.

Такая версия была проверена следствием. Оказалось, что фельдфебель Прохоренко в ночь на двадцать восьмое августа был суточным дежурным по батальону, заступив на дежурство в двенадцать часов пополудни двадцать седьмого августа и сменившись в двенадцать часов пополудни двадцать восьмого августа. То есть имел полное алиби.

Еще Константин Тальский утверждал, что двадцать восьмого августа, ночью, от крыльца флигеля, где квартировала его тетушка, в сторону Рыбацкой слободы отъехала тройка. Однако следствием было установлено, что ни вечером двадцать седьмого августа, ни в ночь на двадцать восьмое августа, ни рано утром того же дня никаких троек по улице Владимирской не проезжало, чему свидетелями были трое человек.

Имелось в протоколах допросов Тальского-младшего и утверждение, что у Платониды Евграфовны имелся некий должник, которому она уже довольно давно ссудила под проценты немалые деньги. Этого господина, фамилию которого он не помнит, генеральша Безобразова крайне опасалась. И всегда, когда он к ней приходил, посылала за городовым, чтобы тот побыл в девичьей комнате, покуда должник не уйдет.

Делать нечего: стали опрашивать всех должников Платониды Евграфовны. Благо старушка была доскональной и записывала своих должников в специальную тетрадочку, где у нее значились и номера выигрышных и процентных билетов. Однако самый крупный ее должник вернул все деньги с процентами еще в начале двадцатых чисел августа, а у остальных опять-таки оказалось твердое алиби.

Все эти факты, которые, казалось, должны были сыграть на пользу обвиняемого, не подтвердившись, наоборот, обернулись против него. Однако все улики против Тальского-младшего были косвенные и довольно шаткие.

Еще в деле имелись два момента, на которые Воловцов не мог не обратить внимания.

Первый. Раны, полученные жертвами преступления генеральшей Безобразовой и ее горничной Сенчиной, по заключению городового врача Павла Николаевича Правицкого, не могли быть нанесены ни одним из тех двух кинжалов, что были найдены пятнадцатого октября при обыске в квартире Константина Тальского.

Второй. В деле имелось показание члена Казанского военно-окружного суда полковника Семена Глебовича Панкратова, в котором он заявляет, что одиннадцатого ноября, пребывая в городе Рязани и проходя по Иерусалимской улице в половине одиннадцатого вечера, он нагнал недалеко от церкви Благовещения двух мужиков и стал невольным свидетелем их разговора. Один из них заявил своему спутнику, что, судя по всему, в скором времени состоится суд над Константином Тальским и его наверняка осудят на каторгу. После чего добавил: «Кабы я всего лишь одно слово сказал, то его сейчас же выпустили бы». На что второй мужик ответил: «Не лезь, куда не просят. Не то и тебя посадят». Когда полковник Панкратов вмешался в разговор и стал расспрашивать, что же они такого знают, мужики разом разбежались.

На это показание приезжего полковника тем более следовало обратить внимание, однако судебный следователь Сусальский его проигнорировал. Не было предпринято никаких действий по поиску этих двоих мужиков, хотя они наверняка были здешние и проживали недалеко от того места, где их повстречал полковник Панкратов. Более того, не были составлены даже их словесные описания, хотя член Казанского военно-окружного суда Панкратов успел рассмотреть лицо того, что проговорил: «Кабы я всего лишь одно слово сказал, то его сейчас же выпустили бы».

Возникал вопрос: это невнимательность Сусальского или он сознательно игнорировал оба важных момента?

Предстоящая работа заметно осложнялась: в дело об убийстве генеральши и ее служанки предстояло залезать с головой. Одной проверкой заявления Колобова в управлении Сретенской полицейской части тут не обойтись.

А куда деваться? Дать возможность посадить невиновного, в то время как настоящий убийца будет разгуливать на свободе?

Непозволительно сие для следователя по особо важным делам… Да-с!

* * *

Как уроженец Рязани Иван Федорович Воловцов знал о купцах Морозовых много, ежели не все. Конечно, в их семейные тайны он посвящен не был, так как это ему было без надобности. А вот то, что родоначальник рязанской купеческой династии Федор Васильевич Морозов был вольноотпущенным крестьянином просвещенного помещика Казначеева, Воловцов знал. В середине девятнадцатого века тот вместе с сыновьями Иваном и Панкратом был зачислен в рязанское гильдейное купечество.

Знал Воловцов и то, что после смерти Федора Васильевича в тысяча восемьсот пятьдесят четвертом году все его начинания вполне успешно продолжили его сыновья. Особенно деятельным оказался младший – Панкратий.

Для расширения батюшкиного дела Панкратий Федорович купил дом близ церкви Спаса-на-Яру и совсем недалеко от кремля устроил солодовенный заводик для производства вина и пива. А что? Дело прибыльное: пиво и вино на Руси – товар ходовой, почти как хлеб. Получилось так: Панкратий Федорович сам получал спиртовой и пивоваренный солод, сам производил из него вино и пиво и сам же продавал продукцию рязанцам через собственные трактиры и винную лавку. Его ренсковый погреб считался лучшим в городе. Прейскурант винного магазина насчитывал девять с лишним сотен наименований русских и заграничных вин, ликеров, водок, коньяков и прочей горячительной продукции.

В тысяча восемьсот девяносто третьем году Панкратий Федорович, передав в управление солодовенный завод и всю виноторговлю своему сыну от первой жены Михаилу, с тремя другими сыновьями от второй жены открывает Торговый дом Панкратия Морозова с сыновьями. В договоре-уставе указывалось, что Торговый дом Морозовых учрежден «для торговли в городе Рязани всеми товарами, дозволенными купцам Второй гильдии, и для содержания гостиниц, трактиров и всякого рода складов».

Через год купец второй гильдии Панкратий Морозов отдал богу душу, почти всеми его делами стали заведовать три его сына от второго брака: Дмитрий, Николай и Сергей. А унаследовать им было чего. Составными частями торгового дома были: гостиница «Олимпия» с ресторацией в собственном доме Морозовых на улице Соборной. В самом начале двадцатого века при гостинице появился первый в городе электротеатр, заведение модное, собирающее на кинопросмотры всю рязанскую молодежь.

Немалой частью Торгового дома братьев Морозовых, уже потомственных почетных граждан, были аптекарский и парфюмерный магазины на той же Соборной улице, а также палатки с пряностями, церковными, фотографическими и дорожными принадлежностями.

В состав торгового дома входила техническая контора с мастерскими. Наипервейшим делом этой конторы стало устройство водопровода и канализации, что для города давно было необходимо и являлось несомненным благом. А еще Морозовы сдавали в аренду дома, им принадлежащие, что тоже приносило немалый доход. Только солодовенный завод, и вся винная торговля, и винный склад оставались в руках их старшего единокровного брата Михаила. Именно к нему первому и наведался судебный следователь по особо важным делам Иван Федорович Воловцов.

Михаилу Панкратьевичу было слегка за пятьдесят. Проживал он с семьей на улице Николодворянской в бывшем доме вице-губернатора Салтыкова-Щедрина, купленном у города отцом Михаила лет тридцать назад.

Когда Иван Федорович представился Морозову, тот вскинул голову и произнес:

– А ведь мы с вами знакомы, господин Воловцов. Пересекались семь… нет, восемь лет назад, когда вы вели дознание по делу о злоупотреблениях председателя попечительского совета Ремесленного училища для мальчиков из бедных семей и сирот, содержащегося на средства Городского банка Сергея Живаго.

– Верно! – вспомнил знакомство Иван Федорович. – Вы тогда были гласным Городской думы и отвечали за устройство и функционирование городских благотворительных заведений…

– …и больниц, – добавил Морозов.

– Да, и больниц, – произнес вслед за купцом и потомственным почетным гражданином судебный следователь по особо важным делам.

– Что вас привело ко мне, позвольте вас спросить? – поинтересовался Михаил Панкратьевич, предложив Воловцову присесть и усаживаясь напротив. – Вы, я слышал, теперь служите в Белокаменной?

– Да, – ответил Иван Федорович и тотчас перешел к делу, приведшему его к старшему из братьев Морозовых: – Я хотел бы расспросить вас о бывшем вашем служащем Колобове Иване Александровиче. Он служил у вас на винном складе учетчиком. Помните такого?

– Конечно, помню, – немного помрачнел Михаил Панкратьевич. – А это как-то связано с делом генеральши Безобразовой?

– Почему вы так думаете? – Иван Федорович поднял глаза на Морозова.

– Ну, ваш приезд ведь связан с этим делом, – не отвел взгляда Михаил Панкратьевич. Фраза прозвучала с самым малым намеком на вопросительную интонацию.

– Отчасти, – неопределенно ответил Воловцов. – А позвольте спросить: откуда вы это знаете?

– Так весь город знает, – ответил Михаил Панкратьевич и улыбнулся. – Что же касается Колобова, то он принял место учетчика на оптовом винном складе на Соборной улице в середине июля месяца и занимал его до одиннадцатого сентября. Оклад ему был положен в шестьдесят пять рублей, и будь вместо него кто другой, то держался бы за это место руками и ногами.

– А он? – быстро спросил Воловцов.

– А он к месту не радел, хотя был вовсе не глуп, – с некоторым удивлением и обидой произнес Морозов. – Случалось, опаздывал, а несколько раз и вовсе не выходил на службу, на что мною было не единожды строго ему указано… – Михаил Панкратьевич немного помолчал. – Вообще, он был смирный. Внешне выглядел хилым и больным. Еще этот нездоровый блеск в глазах… – Морозов снова немного помолчал, потом встрепенулся, будто что-то вспомнил: – Еще он был чрезвычайно рассеянный. Будто все время думал о чем-то тяжелом. Складывалось впечатление, что все остальные занятия, включая службу, отвлекали его от этой думы. Бывало, ему говорят одно, а он отвечает совершенно другое. И абсолютно невпопад. Однажды ему надлежало переписать наименования вин, находящихся на складе. Стал писать. Да так, будто торопится куда. Я ненароком заглянул, что он там такое пишет. Смотрю и глазам своим не верю: вместо названий вин… – Михаил Панкратьевич наморщил лоб, вспоминая. – «Средства для отправки на тот свет должны быть непорченые, иначе сущность небытия останется для меня непостижимой, и я не смогу дать ей научного толкования…» – Морозов недоуменно посмотрел на Ивана Федоровича: – Каково? Полнейший бред!

– М‑да-а, – только и ответил Воловцов.

– Я его тогда спрашиваю, что, мол, вы, сударь, такое пишете. И получаю совершенно изумительный ответ: «Это мои соображения». Ну, я отказал ему в должности и рассчитал…

– Про генеральшу Безобразову или ее горничную Сенчину он не заговаривал? – без всякой надежды спросил Иван Федорович.

– Нет, я не слышал.

– Знакомые у него здесь были? – задал новый вопрос Воловцов.

– Были. Но знакомства такие, чисто шапочные, – ответил Михаил Панкратьевич.

– И что, за время службы у вас он так ни с кем и не сблизился? – снова спросил Иван Федорович.

– А знаете, – после небольшой паузы раздумчиво произнес Морозов, – пожалуй, были такие! Вернее, такой… Не берусь утверждать точно, но мне кажется, что у него были приятельские отношения с Зиновием Феофилактовичем Кайдановским, товарным экспедитором.

– А где я его могу найти? – заинтересовался Иван Федорович.

– В моей конторе на Соборной улице в экспедиторском отделе, – ответил Морозов.

– Как мне его узнать? – поинтересовался Воловцов.

– Да проще простого, – усмехнулся Михаил Панкратьевич. – Как увидите молодого человека с длинными волосами, стало быть, это и есть Кайдановский. И учтите, этот Зиновий Феофилактович тоже человек не без странностей. Кто знает, может, на этой почве они и сошлись.

«Кто бы сомневался», – подумал про себя Иван Федорович и, тепло попрощавшись с потомственным почетным гражданином как со старым знакомым, отбыл из его дома по направлению к Соборной улице.

Три квартала от улицы Николодворянской до Соборной запросто можно пройти пешком. Воловцов так и сделал, тем более что к пешей прогулке располагала теплая погода.

Контора, где служил в экспедиторском отделе Зиновий Кайдановский, находилась рядом с оптовым винным складом во дворе дома Морозовых, где размещались гостиница «Олимпия» и ресторация, одна из лучших в городе. Воловцов обнаружил Зиновия Феофилактовича сразу по весьма колоритной внешности: высокий, пухлый и розовощекий, похожий на младенца, если не обращать внимания на его гоголевскую прическу. Он громко спорил во дворе с мужиком в поддевке и бородой на два раствора.

– Идиот! – кричал прямо в лицо розовощекого и пухлого мужик в поддевке и бороде.

– Вы не смеете! – негодовал «младенец» с гоголевской прической и становился еще розовощекее.

– Как же не смею, когда право на то имею! – орал мужик.

– Все равно не смеете! – старался перекричать его розовощекий и пучил глаза, отчего сравнение его с младенцем становилось еще более точным.

– Прошу прощения, что вынужден вмешаться в вашу содержательную беседу, – не без иронии произнес Иван Федорович, – но мне позарез необходимо переговорить с господином Кайдановским.

– Это я, – повернулся к Воловцову розовощекий, поправив прядь волос, съехавшую на его правый глаз.

– Это он самый! – со злорадством подтвердил мужик в поддевке и смачно плюнул в сторону Кайдановского. – И как только таких придурков на службе держат!

– Вы не смеете… – завел было прежнюю песню Зиновий Феофилактович, но Воловцов, встав между спорщиками, объявил:

– Я, судебный следователь по особо важным делам Московской судебной палаты коллежский советник Воловцов, приказываю прекратить!

Кайдановский замолчал, уставившись выпученными глазами на Ивана Федоровича, а мужик в поддевке ехидно изрек:

– Ага! Допрыгался, поганец! Щас тебя в оковы да под белы рученьки – в острог…

– А вас я попросил бы оставить нас наедине, – строго произнес Воловцов, полуобернувшись к мужику.

Бросая колкие взгляды на Кайдановского, тот ушел.

Иван Федорович задал на данный момент совершенно ненужный, но всегда начинающий дознание формальный вопрос:

– Ваше имя и фамилия?

– Кайдановский Зиновий Феофилактович, – ответил розовощекий и добавил: – Из рязанских мещан. А вы что, правда из Москвы?

– Вы служите экспедитором в конторе Михаила Панкратьевича Морозова? – не счел нужным отвечать на вопрос Кайдановского Иван Федорович. Чего два раза представляться?

– Да, – последовал короткий ответ.

– Как долго служите?

– С мая прошлого года, – ответил Зиновий Феофилактович. – Как вы думаете, поговорка «Москва слезам не верит» обязана своим появлением, когда Москва стала брать дань с других городов и никакие отговорки и слезные мольбы не помогали? Или когда пала вольность Новгорода, после чего его жители, а за ними и иные прочие стали говорить, что Москва, мол, слезам не верит?

– А давайте сделаем так: вопросы вам задаю я, а вы отвечаете. Тем более что вы обязаны это делать, – немного раздраженно произнес Воловцов и тут же взял себя в руки: судебный следователь должен быть беспристрастен и холоден, как итальянский мрамор. Что, конечно, не исключает применения той или иной методы ведения допроса, исходя из тактических соображений.

– Почему это – обязан? – перестал наконец пучить глаза Кайдановский, теперь он смотрел на судебного следователя по особым делам из-под полуприкрытых век с некоторым удивлением.

– Потому что вы классифицируетесь мною как свидетель по делу о безвременной кончине Ивана Александровича Колобова, – заявил Воловцов и свел брови к переносице. – А свидетели по закону обязаны исполнять все требования судебных следователей, производящих предварительное следствие. В противном случае противодействие свидетеля можно классифицировать как попытку создания помех следствию, что по нашему законодательству уголовно наказуемо.

После такой тирады Иван Федорович немного помолчал, потом спросил:

– Знаком вам был гражданин Колобов Иван Александрович?

– Он умер, – грустно произнес Зиновий Феофилактович, и его глаза, вновь широко раскрытые, наполнились слезами.

– Да, – сделался мягче Воловцов и, избрав манерой ведения допроса доверительный разговор-беседу, добавил, сокрушенно покачав головой: – Возможно, его отравили.

– Отравили? – воскликнул Кайдановский.

– Возможно… – невесело произнес Иван Федорович. – Так вы хорошо его знали?

– Хорошо, – как-то безвольно и совершенно без интонации ответил Зиновий Феофилактович.

– Что он был за человек? – сделал попытку заглянуть в глаза Кайдановского Иван Федорович.

– Хороший он был человек, зла никому не делал, – произнес Зиновий Феофилактович. – Мы с ним много беседовали на самые разные темы… – Кайдановский замолчал и печально посмотрел на Воловцова: – А теперь он разговаривает с другими сущностями там, на небесах. Как вы думаете, – Зиновий Феофилактович с надеждой посмотрел на Ивана Федоровича, – у него будет такая возможность, чтобы прислать мне весточку оттуда?

«Этот Зиновий Феофилактович тоже человек не без странностей». Воловцов вспомнил слова потомственного почетного гражданина Морозова. Что ж, Михаил Панкратьевич абсолютно прав. Кайдановский и правда малость не в себе, и это явно видно. Тогда почему Морозову тоже не рассчитать его, как он сделал это с Колобовым? Наверное, Михаил Панкратьевич просто жалел Кайдановского. Ведь он был свой, рязанский. А Колобов – пришлый и, стало быть, чужой. Возможно, за Кайдановского кто-то просил, а за Колобова просить было некому. Кроме того, Михаил Панкратьевич как гласный Городской думы отвечал за благотворительность и призрение в городе (а может, отвечает и по сей день), и ему, верно, не с руки увольнять убогого…

– Я не знаю, – просто ответил Воловцов на вопрос Кайдановского. – А скажите, Зиновий Феофилактович, Иван Александрович когда-нибудь упоминал о вдове генерала Безобразова Платониде Евграфовне? Или о ее служанке Сенчиной?

Кайдановский задумался. Потом вскинул голову, убрал прядь волос, закрывшую правый глаз и произнес:

– Никогда.

Больше говорить с Зиновием Феофилактовичем было не о чем. Да и необходимость уже как-то отпала: его показания, даже если бы сейчас он ответил, что Колобов был знаком с обеими женщинами и не единожды бывал во флигеле на Владимирской улице, на суде ничего не будут значить, поскольку исходили от человека, не очень дружного с головой. Это признал бы любой врач или лекарь, хотя бы единожды встретившийся с Зиновием Феофилактовичем…

– Благодарю вас, – вполне искренне произнес Иван Федорович и поспешил удалиться, покуда Кайдановский не принялся искать вместе с ним корни поговорки «В Москву идти – голову нести». Или того забавнее: «Москва что доска: спать широко, кругом метет да под мотню поддувает».

Глава 8

«Этот человек никакого отношения к двойному убийству не имеет»

От Соборной до Семинарской всего ничего: миновать пожарный двор, пройти через небольшой пустырь, и вот вам уже улица Семинарская. Пройти по ней чуть вверх, там недалеко от двухэтажного здания епархиального общежития стоит почти такое же здание меблированных комнат для приезжих с одним балкончиком на втором этаже. В этом доме и снимал квартиру из одной комнаты и прихожей московский мещанин Иван Колобов, принявший место учетчика на оптовом винном складе купца Морозова.

В холле гостиницы Воловцова встретила приветливая женщина лет тридцати пяти в закрытом чайном платье.

– Я владелица этого небольшого, но уютного отеля, – не без гордости заявила она. – Хотите снять у нас комнату? Какую вы желаете: с кухней, ватерклозетом? Или, может, с ванной? У нас есть превосходные нумера на самый разный вкус…

– Благодарю вас. Мне не нужна комната, – ответил Иван Федорович.

– Так вы наш гость? – не отставала женщина в чайном платье. – А кого вы пришли навестить?

– Я пришел навестить вас, – неожиданно для женщины чуть насмешливо произнес Воловцов.

– Меня? – вопросительно посмотрела на Ивана Федоровича владелица «отеля» и слегка отстранилась.

– Вас, – кивнул гость. – Позвольте представиться: судебный следователь по особо важным делам Воловцов Иван Федорович.

– Завалишина Анастасия Романовна, – нерешительно назвала себя владелица меблирашек. – А вы к нам… с какой целью?

– С целью задать несколько вопросов касательно вашего бывшего постояльца Ивана Александровича Колобова, – скорее отрапортовал, нежели промолвил Воловцов.

– Минуточку. – Анастасия Романовна все еще пребывала в легкой прострации. – Сейчас я принесу книгу записи приезжих…

Она отошла и через минуту вернулась с толстой амбарной книгой. Полистав ее, она вскинула на Воловцова взгляд и сообщила, что мещанин Колобов Иван Александрович прибыл в «отель» с поклажей, состоящей из двух чемоданов, двенадцатого июля, в воскресенье, предъявил вид на жительство и был записан в книгу постояльцем. Выписан в понедельник четырнадцатого сентября в связи с отъездом в Москву…

– Что-нибудь об этом постояльце вы можете сказать? – поинтересовался Воловцов.

– Ну а что я могу сказать? – пожала плечами Завалишина. – Проблем с ним никаких не было, платил исправно…

– Может, какие-то гости к нему приходили? – спросил Иван Федорович.

– Кажется, да. Но нечасто, – немного подумав, ответила Анастасия Романовна.

– Женщины?

– Не помню такого, – пожала плечами Анастасия Романовна. – Не могу сказать.

– А кто может помнить? – задал вопрос судебный следователь по особо важным делам.

– Горничная, – ответила владелица мебельных комнат.

– Ее имя, фамилия? – спросил Воловцов.

– Марфа Кормилицына, – последовал ответ.

– Она сейчас здесь? – Иван Федорович непроизвольно огляделся по сторонам.

– Ну а где же ей быть, – немного удивилась вопросу Завалишина и, взяв со стойки колокольчик, громко позвонила.

Горничная явилась через несколько мгновений.

– Вот, Марфа, господин судебный следователь желает с тобой побеседовать, – слегка подтолкнула горничную к Воловцову Анастасия Романовна.

– Об чем? Я ничего такого не делала. – Марфа застыла в нескольких шагах от Ивана Федоровича, зарделась и принялась теребить передник. Как ее ни подталкивала сзади Завалишина, подвинуть горничную ближе к Воловцову не удалось.

– А никто и не утверждает, что вы что-то сделали. Ни о чем таком я вас спрашивать и не буду, – тоном родителя, успокаивающего малого дитятю, произнес Иван Федорович. – Скажите только, хорошо ли вы помните вашего постояльца Колобова?

– Это Ивана Александровича-то? – впервые посмотрела на Воловцова горничная.

– Именно так, – кивнул Иван Федорович.

– Ну, так помню. А что?

– И как он вам показался? – стараясь быть понятным Марфе, спросил Воловцов.

– Смирный такой господин, – одним словом ответила горничная Кормилицына. – Не дрался.

– И больше о нем ничего не можете сказать? – продолжал допытываться Воловцов.

– А что говорить-то? – растерянно посмотрела на него Марфа. – Дурного ничего не скажу, приличный такой господин. Всем бы такими быть, – добавила горничная, метнув взгляд на Воловцова.

– Понятно, – пробурчал себе под нос Иван Федорович. И поди тут разберись, доволен он ответом или не очень. – А гости к нему часто ходили?

– Нет, не часто, – ответила горничная и, помолчав, добавила: – Раз в неделю, может.

– И чем они занимались? – поинтересовался Воловцов.

– Чем, чем… Вино пили. Закусывали… А еще они в карты играли, – вспомнила Марфа.

– А женщины приходили к Ивану Александровичу? – как бы мимоходом спросил Иван Федорович.

Горничная сделала обиженное лицо:

– Да что вы такое говорите? Иван Александрович были порядочным господином…

– Почему «были»? – вдруг спросил Воловцов, насторожившись, и внимательно посмотрел в лицо Кормилицыной.

– Так ведь съехали же они давно. И теперь их здесь нет. А коли нет, значит, были, – вполне резонно заключила Марфа.

– Все так… Понятно… – опять пробурчал себе под нос Иван Федорович. – А вы помните, что происходило двадцать седьмого августа? – вдруг резко перешел к другой теме Воловцов.

– Это за день до того, когда генеральшу Безобразову до смерти убили? – спросила горничная.

– Именно так, – коротко ответил судебный следователь по особо важным делам.

– Помню? – так же коротко переспросила Марфа.

– Можете мне рассказать об этом дне подробно? – попросил Иван Федорович. – Начиная с полудня, к примеру?

– Отчего ж не могу? Могу, конечно. Чай, не старуха какая-нибудь. Память имеется… В двенадцать часов дня аккурат служба моя и начинается, – изрекла Марфа Кормилицына и сморщила лоб, вспоминая. – Значит, я убиралась в нумере четвертом, оттуда жилец Парамонов поутру съехал. Намусорил, ну прям как в конюшне. А что, коль не у себя дома проживаешь, так и мусорить можно? Горничная-то уберет… Потом готовила комнату для госпожи Розалии Антоновны, – продолжала Кормилицына, – которая баронесса Кнорринг. Они завсегда, когда приезжают в Рязань, останавливаются у нас в одиннадцатом нумере, – пояснила горничная.

– Во сколько вы закончили убираться в этих комнатах? – деловито спросил Воловцов.

– Без четверти три пополудни, – ответила горничная.

– А что в это время делал Иван Александрович?

– Как что? – несколько раз сморгнула Марфа. – Они же в это время на службе пребывают…

– И в тот день, конечно, тоже пребывали, – произнес Воловцов без всякой вопросительной интонации.

– Конечно, – последовал ответ.

– А когда он пришел?

– Обыкновенно, в шестом часу.

– И что господин Колобов делал потом? – поинтересовался Воловцов.

– Пребывали в своей комнате, – снова сморгнула Марфа. Теперь вопросы ей не казались страшными.

– А вечером в котором часу он ее покинул? – задал провокационный вопрос Иван Федорович и получил от Марфы Кормилицыной исчерпывающий ответ:

– Ни в котором. Они не выходили из своей комнаты. Все время сидели у себя в комнате. Когда я пришла менять постельное белье в половине девятого вечера, они сидели в креслах и читали книгу.

– Ну, может, он выходил поздно вечером? Или ночью? – уже без всякой надежды спросил Иван Федорович. И услышал примерно то, что и рассчитывал услышать:

– Не-е. Ежели бы они выходили, я бы заметила. Потому как иначе как мимо меня им никак не пройти… Не через окошко же вылазить.

– И то верно…

Все было ясно: это было чистейшее алиби. Иван Колобов, похоже, никакого участия в убийствах не принимал. Конечно, пребывая в конце августа и первой декаде сентября в Рязани, он слышал о двойном убийстве на улице Владимирской генеральши Безобразовой и ее горничной, которое занимало весь город. Однако в нем московский мещанин Иван Александрович Колобов никак не замешан. А его рассказ в полицейском участке есть не что иное, как выдумка его больного ума. Все-таки прав рязанский прокурор Ляпунов: самоотравителю Колобову было просто негде умереть. И он выбрал камеру в полицейской части своим последним пристанищем в грешном мире. А чтобы с ним обращались в должной мере уважительно и, не дай бог, не прогнали, он и наплел про себя всякую несуразицу…

После горничной Марфы Кормилицыной был опрошен швейцар гостиницы. Как и ожидал судебный следователь по особо важным делам Воловцов, ни вечером двадцать седьмого августа, ни в ночь на двадцать восьмое постоялец Колобов меблированных комнат не покидал. Иными словами, швейцар подтвердил алиби Колобова, что, в свою очередь, уже полностью убедило Воловцова в том, что Иван Александрович Колобов никакого отношения к двойному убийству на Владимирской улице не имеет. Что ж, господин судебный следователь Рязанского окружного суда Сусальский. Пользуясь термином карточной игры преферанс, «первая взятка» ваша. Но это еще не конец игры. Это лишь ее начало.

Конечно, предстояло еще показать фотографическую карточку Колобова на предмет опознания всем проживающим в бывшей усадьбе генерала Безобразова и их соседям. Увы, интуиция подсказывала Воловцову, что все эти действия никакого результата не дадут. Однако провести их (в том числе и для очистки совести) непременно следовало…

* * *

Ведя расследование, Воловцов всегда сначала принимался за самое сложное и необъяснимое, оставляя простое и понятное на потом. Это было непременное правило, которое судебный следователь по особо важным делам неукоснительно соблюдал и не изменял ему ни при каких обстоятельствах. Было решено показывать фотографию Колобова для опознания свидетелям или тем лицам, которые, по его мнению, должны были его знать, и заодно, не привлекая к себе внимания, вести следственные действия на предмет причастности к двойному убийству Константина Тальского.

Чем Иван Федорович и занялся с утра следующего дня.

Первой, кому Воловцов показал фотографическую карточку Ивана Колобова, была Ольга Всеволодовна, супруга Тальского-младшего, взятого под стражу. Ивану Федоровичу было известно, что Платонида Евграфовна оженила своего племянника, сиречь внука, на дочери генерала Безобразова. Генерал достойно позаботился об обеспечении дочери: положил на ее имя в Городской общественный банк Сергея Живаго двадцать семь тысяч рублей. Когда Ольга выходила замуж, то получила из банка деньги отца с набежавшими процентами, то есть около тридцати тысяч рублей. В результате чего Константин Тальский из тетушкиного приживальщика превратился во вполне обеспеченного человека. Правда, не на очень долгое время…

В тысяча девятьсот втором году генерал Безобразов отбыл в мир иной, и Ольге Всеволодовне отошла по завещанию генеральская усадьба: каменный дом с четырьмя колоннами на парадном входе, с семью окнами на фасаде и деревянным мезонином-светелкой и деревянным флигелем, в котором поселилась генеральская вдова Платонида Евграфовна.

В этот дом с мезонином и направил свои стопы Иван Федорович Воловцов.

Позвонив в дверь, он терпеливо прождал несколько минут, пока ему открыла молодая интересная женщина.

– Покорнейше прошу меня извинить, – слегка приподнял он шляпу. – Меня зовут Иван Федорович Воловцов, я судебный следователь по особо важным делам Московской судебной палаты. Вы госпожа Ольга Всеволодовна Тальская, хозяйка этого дома?

– Да, это я.

– Позвольте пройти, мне нужно задать вам несколько вопросов в связи с арестом вашего мужа.

– Пожалуйста, проходите, – отступила женщина.

После светских любезностей Воловцов показал ей фотографию Колобова:

– Взгляните повнимательнее, вы, случайно, не встречали этого человека?

Ольга Всеволодовна взяла фотографию, пристально всмотрелась и через несколько секунд вернула, равнодушно добавив:

– Этот человек мне совершенно незнаком. Уверена, что никогда его не встречала.

– А события того трагического дня вы хорошо помните? – спросил Воловцов, внимательно рассматривая Ольгу Всеволодовну: мила, воспитанна, получила весьма неплохое образование.

Всего-то небольшая заминка, после которой она уверенно отвечала:

– Обо всем я уже говорила полицейскому дознавателю… Знаете, совсем не помню его фамилии – она мне была как-то без надобности. А еще рассказывала судебному следователю Сусальскому… Но если это хоть как-то сможет помочь моему мужу, я могу об этом рассказывать хоть сто раз.

– Ну, сто раз будет излишне, а вот еще один раз, если вас не затруднит, будьте любезны, – улыбнулся Воловцов и достал памятную книжку.

– Не затруднит, – согласилась Ольга Всеволодовна и начала рассказывать: – В тот день Костя, простите, Константин Леопольдович весь вечер находился дома. Играл с детьми, их у нас двое. Особенно его забавляла Варенька, наша младшая дочка, которой недавно исполнился годик. Где-то около восьми вечера к нам пришла Платонида Евграфовна и пробыла у нас до половины первого ночи. Мы играли в карты и пили чай с вареньем…

Иван Федорович вспомнил из уголовного дела, что то же самое показала кухарка Тальских Наталья Белова. Она же рассказала, что чуть позже половины первого супруги Тальские легли спать и никуда не выходили вплоть до того момента, пока не возник пожар во флигеле…

– А что было потом, после того как ушла Безобразова? – спросил судебный следователь по особо важным делам.

– Я удостоверилась, что дети спят, и пошла в спальню. Минут через десять пришел Константин Леопольдович, и мы уснули.

– Прошу прощения за нескромный вопрос, – предупредил Воловцов. – Вы спите вместе?

– Да, – спокойно ответила Ольга Всеволодовна и, предвосхищая последующий вопрос, добавила: – Если бы муж вставал ночью, я бы заметила. Я очень чутко сплю.

– А муж ваш, стало быть, той ночью никуда не выходил? – с едва уловимой иронией в голосе спросил Иван Федорович и пытливо посмотрел в глаза Тальской.

– Нет, – без всякого колебания ответила Ольга Всеволодовна, спокойно выдержав его взгляд.

– Ваш муж обычно крепко спит? – как бы между прочим спросил Воловцов.

– Да, – как-то не очень решительно ответила Ольга Всеволодовна и отвела от судебного следователя взгляд. Что, конечно, не означало, что она говорит неправду, хотя…

– Поэтому-то его насилу разбудили, – сделав вид, что говорит это сугубо для себя, негромко произнес Иван Федорович.

– Да, поэтому, – уже тверже произнесла Ольга Всеволодовна. – Когда наша служанка прибежала нас будить, крича о пожаре, я проснулась первой и едва добудилась мужа. Так что в ту ночь он крепко спал…

– Ну, то, что он «крепко» спал, говорит скорее не в его пользу, – слегка нахмурившись, произнес Воловцов. – Обычно так делают преступники, желающие обеспечить себе алиби.

– Вы думаете, он притворялся? – с нотками гнева в голосе спросила Ольга Всеволодовна.

Воловцов отрицательно покачал головой:

– Насчет того, притворялся ваш муж или нет, я ничего не думаю. У меня хватает мыслей по разным иным поводам, – заверил Тальскую судебный следователь. – Покуда я только собираю следственный материал. Кстати, согласно показаниям горничной Кузьминой, ваш муж в ночь на двадцать восьмое августа все же куда-то выходил.

– Она лжет. – Ольга Всеволодовна едва не прожгла взглядом Воловцова. – И это ее вторичные показания. А первые показания, которые она давала полицейскому дознавателю, не отличались от моих: Константин Леопольдович после ухода Платониды Евграфовны лег спать и спал, пока его не разбудили в связи с пожаром во флигеле.

– А почему она вдруг изменила свои показания? – поежился от такого взгляда Иван Федорович. – И зачем ей лгать?

– Не так давно она просила у меня прощения и умоляла не увольнять ее… – отвела наконец испепеляющий взгляд от Воловцова Ольга Всеволодовна. – Тот судебный следователь, что допрашивал ее, как его…

– …Сусальский, – подсказал Иван Федорович.

– …Сусальский, да, – повторила Тальская, – так он просто до смерти напугал ее, сказав, что против Константина Леопольдовича достаточно улик, чтобы сослать его на каторгу. А она пойдет за ним следом как соучастница, поскольку покрывает убийцу и поджигателя, заявляя, что в ночь на двадцать восьмое августа он никуда из своей спальни не выходил. Вот она, испугавшись, и оговорила моего мужа, изменив правдивые показания на ложные… – Ольга Всеволодовна помолчала, а потом добавила: – Но я ее все равно уволила.

– Напрасно, – заметил ей Иван Федорович, черкнув что-то в своей памятной книжке. – Она может повторить ложные показания на суде. Уже в отместку за увольнение.

– Вы полагаете, что моего мужа будут судить? – Тут Воловцов почти физически почувствовал, как внутри женщины все похолодело.

– Не исключено, – не сразу ответил он и с нотками участия добавил: – Улики против него…

Теперь настала очередь помолчать Тальской…

– Мне думалось, что вы приехали из Москвы, чтобы наконец разобраться в этом деле и не дать неповинному человеку незаслуженно пострадать, – с большим укором произнесла Ольга Всеволодовна. – Похоже, я ошиблась.

– Искренне жаль, что не оправдал ваших надежд… – решил откланяться Иван Федорович. В чем-то убеждать эту женщину, а тем более оправдываться не имело смысла. Да и незачем!

А почему, собственно, этот Константин Тальский не может быть виновным? Судебный следователь Сусальский, скрупулезно и детально проведший предварительное следствие, вполне может оказаться прав. Тальский зарезал генеральшу Безобразову и горничную Сенчину, а потом тихонько лег под бочок к супруге. Не зря же он выдумывал в свое оправдание то тройку, которая в ночь на двадцать восьмое августа отъехала от крыльца флигеля и поскакала в сторону Рыбацкой слободы, то наличие некоего давнего должника генеральши Безобразовой, которого она крайне страшилась… Да и то, что в ночь убийства его «едва добудились», весьма и весьма подозрительно…

Ладно. Поживем – увидим.

Глава 9

Над чем ломал голову судебный следователь песков

Кухарка Тальских Наталья Белова, женщина сорока с хвостиком лет, встреченная Воловцовым во дворе, смотрела на Ивана Федоровича открыто и честно и так же отвечала на вопросы, которые он задавал.

– Значит, хозяин ночью не вставал и никуда не выходил? – спросил Иван Федорович.

– Не вставал и не выходил, – ответила кухарка.

– А когда во флигеле обнаружился пожар, его долго будили? – внимательно поглядел на нее Воловцов.

– Долго, – ответила Наталья Белова, глядя прямо в глаза судебного следователя. – У хозяина сон крепкий.

– Почему же бывшая горничная Кузьмина утверждает, что господин Тальский в ночь на двадцать восьмое августа куда-то отлучался? – задал вопрос Иван Федорович.

На что последовал ответ:

– А это вы у нее спрашивайте, почему она такое говорит…

Воловцов решил припугнуть кухарку.

– Хочу вас предупредить, – строго произнес он, – если вы сейчас говорите неправду, то я имею право привлечь вас за укрывательство преступника. Таковое деяние с вашей стороны уголовно наказуемо. А это Сахалин, матушка!

– Прежний следователь мне то же самое говорил, – с легкой насмешкой отреагировала на заявление Воловцова кухарка.

– И что вы ему ответили? – поинтересовался Иван Федорович.

– То же, что отвечу и вам: на все воля Божья.

– Значит, Божья? – переспросил Воловцов.

– Ага, – охотно ответила Наталья Белова и для убедительности еще и кивнула.

Иван Федорович удовлетворенно хмыкнул, после чего черкнул пару строк в свою памятную книжку. Потом показал кухарке Беловой фотографическую карточку Ивана Колобова:

– Видели вы этого человека?

Кухарка отрицательно мотнула головой:

– Не знаю и никогда не видела…

Непонятно по какой причине, но кухарка Наталья Белова показалась Воловцову симпатичной. А вот господин Тальский-младший уже заочно был ему неприятен. Однако в делах, где решается человеческая жизнь, не следует руководствоваться симпатиями или антипатиями. Иначе последует неминуемая ошибка с самыми горькими последствиями, за которые потом придется корить себя всю оставшуюся жизнь…

Следующим был допрошен дворник Евсей Савельев. Показав фотоснимок Колобова, Воловцов спросил:

– Вы видели когда-нибудь этого человека?

Пристально глянув на фотографию, дворник уверенно ответствовал:

– Никогда не видал, ваш бродь!

Именно Савельев открывал парадный вход дома Тальских для пожарных и был вторым, кто заметил пожар во флигеле: его разбудил медник Карпухин, заметивший огонь первым. Савельев бросился к флигелю, обнаружил, что дверь черного входа открыта, вошел в переднюю, потом в девичью («все было в дыму, не продохнуть») и споткнулся о ноги убитой горничной Сенчиной. После чего побежал в пожарное депо. Помимо прочего, дворник Савельев показал, что Константин Тальский все время до приезда пожарных находился во дворе, общем для дома и флигеля.

– У меня к вам будет такой вопрос. Вы ведь во время пожара все время были во дворе?

– Так оно и есть.

– Пожарные что-нибудь говорили о возникшем пожаре? Может, строили какие-то предположения? Вы ведь должны были слышать.

Дворник почесал затылок:

– Слышал… Старший там среди них был… Так он говорил, что пожар, кажись, от лампы керосиновой произошел.

– «Кажись» или точно говорил? – строгим голосом уточнил Воловцов.

– Точно говорил, – заверил дворник и для убедительности ударил себя кулаком в грудь.

– А вправду говорят, что у вас собаки злые? – как бы между прочим поинтересовался судебный следователь по особо важным делам.

– Злые, ваш бродь. Лают так, что спасу нет, – охотно ответил дворник Савельев. И тотчас пояснил: – Это когда кто мимо двора проходит. А чтобы кому из посторонних людей во двор войти, так это ни-ни. Коли кто ночью во двор сунется, так они и покусать могут…

– А где они сейчас? – поинтересовался Воловцов. – Что-то я их не слышу совсем.

– Так закрыл от греха подальше, – пояснил Евсей Савельев. – Чтобы, не дай бог, не покусали кого. Последнее время по двору много разного люда ходит: полицейские, следователи, вы вот опять же…

– Ясно… А в ту ночь, когда все это случилось, собаки, выходит, не лаяли, – то ли для дворника, то ли для самого себя заключил Иван Федорович.

– Не, ваш бродь, не лаяли, – приняв последние слова судебного следователя за вопрос, ответил Савельев.

– А где мне медника Федота Карпухина найти?

– Так вон его дверь, – Савельев показал на высокое крыльцо с зеленой дверью.

Поднявшись по ступенькам, Воловцов потянул за ручку, но дверь оказалась открыта.

– Хозяева, можно к вам? – крикнул Иван Федорович, переступая порог.

Ему навстречу вышел худощавый крепкий мужчина лет сорока пяти.

– Вы Федот Карпухин? – спросил Воловцов.

– Именно так, барин.

– Я судебный следователь по особо важным делам Воловцов, – представился Иван Федорович.

– Знаю. Вы присаживайтесь вот сюда, – показал он на две табуретки, стоявшие подле стола. – Спрашивайте.

– Значит, вы первым обнаружили пожар? – спросил Воловцов, присаживаясь. – Расскажите, как это было.

– Вышел я в пятом часу утра справить малую нужду. Квасу вечером выпил две большие кружки, вот к утру и повело, – словно оправдываясь, заговорил медник. – Встал, значит, вышел на крыльцо. И вдруг чую – дымом пахнет. Опосля гляжу: дым-то из флигеля идет. Думаю, генеральша к утру замерзла, велела, значит, печь растопить. Ан нет, дым-то из-под кровли вьется. И огонь в стеклах отражается, где, значит, сама генеральша квартирует. Ну, я, извиняюсь, так и не оправившись, ноги в руки и к дворнику нашему, Евсею, будить его. Опосля сына своего разбудил, послал за будочником, сам же дунул в участок, а дворник Евсей, стало быть, за пожарными побег. Покуда те ехали, тушить помогал вместе с сыном… Вот такие дела.

– А вы, значит, в доме Тальских проживаете? – подлаживаясь под тон медника, спросил Иван Федорович.

– Да, я с сыном Алешкой, дочерью Ульяной и супружницей своею Лизаветою квартиру тут, в доме, нанимаю с тех еще пор, как усадьба за генералом Безобразовым была. Ну а как его дочка во владение вошла, не погнала нас, дай бог ей здравствовать многие лета, оставила тут проживать… Да я не один с семьей в доме-то квартирую. – Федот Карпухин говорил охотно, как это частенько бывает с людьми, которым нечего скрывать, и нередко случается с людьми, пытающимися утаить в разговоре то, что от них надеются услышать. – Есть еще один жилец, отставной, значит, корнет Тимошин, старикан годов под восемьдесят. Тоже живет в доме с тех пор, как усадьба генеральскою была.

– Коли вы такой стародавний здесь житель, должны знать: ладила генеральша с мужем или нет? – спросил Воловцов и прямо посмотрел в глаза меднику Карпухину.

Тот глаза не отвел и ответил так:

– Всяко бывало. Как оно без того…

– То есть без ругани и скандалов у них, выходит, не обходилось? – уточнил судебный следователь Воловцов и взялся за карандаш.

– Мы с супружницей Лизаветой тоже, бывает, лаемся, – пожал плечами Карпухин, – и что? На то она и семья!

– А как ладила генеральша с племянником? – задал новый вопрос Иван Федорович.

– Это с Константином Леопольдовичем-то? – посмотрел на Воловцова медник Карпухин.

– С ним, – подтвердил Воловцов.

– А не племянник он ей, – неожиданно изрек Карпухин.

– А кто? – изобразил удивление Иван Федорович.

– Внук, – ответил медник. – Ее сынок, Александр Осипович, его с какой-то актриской нагулял.

– Да вы что? – промолвил Воловцов с изумлением, какое встречается от впервые услышанной новости.

– Ага, – охотно подтвердил Карпухин и, воровато оглядевшись по сторонам, понизил голос: – А еще сказывают, что Константин Леопольдович вовсе не племянник генеральши и не внук, значит, а сын ейный, незаконнорожденный. О как!

– Ну это вы, право, загнули, – заключил Воловцов, прикинув, что, ежели Константину Леопольдовичу сейчас (согласно данным в деле) двадцать семь лет, а генеральше Безобразовой на момент смерти было семьдесят шесть, стало быть, рожала она его без малого в пятьдесят лет. Чего быть, скорее всего, не могло.

– Говорят… – пожал плечами медник Карпухин, изобразив на лице показное безразличие. – А уж верить этому али нет, дело ваше…

Конечно, слухи про то, что Тальский-младший не племянник и не внук генеральши Безобразовой, а незаконнорожденный ее сынок, были явно из разряда сплетен, которые рождаются либо недоброжелателями, либо воспаленными умами, видящими во всем негативную сторону.

Недоброжелателей у Платониды Евграфовны хватало. У ростовщицы, ссужающей деньги под проценты, их не могло не быть. Что тут говорить, ведь даже люди, которым мы когда-то помогли, нередко относятся к нам с нелюбовью, поскольку считают себя обязанными, а случается, и униженными. Ну а если кому-то помогли за проценты, то рассчитывать на любовь и даже благодарность не приходится…

Слух о том, что Константин Тальский – незаконнорожденный сын Платониды Евграфовны, могла распустить дворня, которая во все времена любила перемывать косточки своим хозяевам.

– Так ладила генеральша с Константином Тальским или все-таки нет? – повторил вопрос Воловцов.

– Знающие люди сказывали, что не так давно у молодого барина с генеральшей скандал случился, что он даже стекла в ее спальне побил.

– Получается, Константин Леопольдович характера вспыльчивого и необузданного, – заключил Иван Федорович и что-то черкнул в своей памятной книжке.

Медник Карпухин посчитал это за вопрос и ответил охотно, не задумываясь:

– Еще какого!

– А кто, прошу прощения, говорил вам про скандал с битьем окон? – как бы вскользь поинтересовался Воловцов.

– Так, покойная Сенчина и говорила, – простодушно пояснил Карпухин и добавил: – Меня, значит, тогда дома не было, а кто в то время во дворе да во флигеле был, те все и слышали…

– Я‑асно, – задумчиво произнес судебный следователь по особо важным делам. После чего, засунув руку в карман, вынул оттуда фотографическую карточку. – Посмотрите, пожалуйста, внимательно: вам этот господин знаком? Может, вы его видели поблизости от дома когда-нибудь?

– Не, незнаком, – посмотрев на фотографию, ответил Карпухин. – Не видал такого господина ни поблизости, ни поодаль, – виновато добавил он.

– Ясно, – снова изрек Иван Федорович уже без всякой задумчивости, поскольку ответ для него был вполне ожидаем.

– Может, кого другого покажете, так я с охотой, – вдохновился медник.

– Хм, может, и показал бы, но при себе у меня фотографий более нет. А вот еще говорят, – сделал небольшую паузу Воловцов, – что в ту ночь, когда убили генеральшу Безобразову и ее служанку, собаки во дворе не лаяли. Они же у вас, говорят, злые. Должны же были залаять, когда убийца проходил по двору.

– Да не… – отмахнулся медник. – Собаки-то еще генеральские. Старые уже, ленивые… Тявкнут разок, и то ладно.

– Благодарю за помощь, – промолвил Воловцов и снова что-то черкнул в своей книжке. – А с сыном вашим можно побеседовать?

– Отчего же нельзя, можно, – ответил Федот Карпухин. – Ему полезно будет с умным человеком-то побалакать. Алешка, подь сюда!

Поскольку разговор с медником происходил в зале, то бишь в большой комнате, а сын его находился в смежной, малой, то появился он тотчас же после окрика отца. Иван Федорович сразу определил, что их разговор с отцом Карпухин-младший слышал. Случайно? Или нарочно подслушивал? Впрочем, любопытство свойственно человеческой натуре, особенно молодой и неокрепшей.

– Вот, Лешка, господин судебный следователь хочет с тобой побеседовать, – Федот Карпухин посмотрел на сына и поднялся со своего стула. – А я, с вашего разрешения, ваш бродь, отойду покуда. Дела не ждут…

– Конечно, занимайтесь своими делами, – охотно согласился Иван Федорович. Разговаривать с молодым человеком наедине было намного удобнее, нежели в присутствии отца.

Алексей Карпухин и правда был очень молод. Росточка он был небольшого, сложение тела имел сухощавое, однако по всему было видно, что из него со временем выйдет жилистый крепкий мужик. На представителя закона парень смотрел спокойно, без испуга или опаски. В смышленых глазах его присутствовал искренний интерес. Судебный следователь Воловцов по опыту знал: так смотрят люди, когда они ни в чем не повинны или уверены, что никакая опасность им не грозит.

– Скажите, Алексей Федотович, сколько вам лет? – задал первый вопрос Иван Федорович.

– На днях, значит, будет восемнадцать, – ответил сын медника, которому перешла привычка отца вставлять где нужно и ненужно словечко «значит»…

– Чем вы занимаетесь?

– Покуда помогаю отцу.

– Что вы можете рассказать о том, что случилось в ночь на двадцать восьмое августа? – Воловцов снова достал карандаш и памятную книжку.

– А что вы хотите знать? – посмотрел на Воловцова Алексей.

– Все, что вы знаете по этому делу, – ответил судебный следователь по особо важным делам. – Чем вы занимались вечером двадцать седьмого августа, как узнали о пожаре во флигеле, что делали, покуда не подъехала пожарная команда, кого видели во дворе усадьбы, кто и что при этом говорил… Словом, все! – повторил Иван Федорович.

– Значит, вечером двадцать седьмого августа я находился дома, лудил ломовский самовар из красной меди[14]. Работу закончил в восемь вечера, – начал по порядку Алексей. – Потом меня позвали ужинать. Мы поели… После меня сморил сон. В начале пятого утра меня разбудил батя и сказал, что во флигеле пожар. Я, значит, вышел посмотреть и увидел в окошках огонь, и еще дымом шибко пахнет. В это время дворник Евсей из флигеля с черного входа выбегает и кричит, что горничная генеральши мертвая в девичьей лежит. И что надо, значит, в полицию сообщить и за пожарными в ихнее депо бежать. Тут отец и говорит, ты, значит, Евсей, беги в пожарное депо, я в участок, а Алешка, мол, пущай за будочником бежит. – Алексей замолчал, перевел дух, заново переживая произошедшее, и через минуту заговорил с тем же возбуждением: – Ну, я побег к будочнику. У него тут недалече пост. Прибег и говорю, значит, пожар. Флигель наш горит. Городовой сказывает, надо, дескать, в участок сообщить. А я ему: мол, в участок мой батя побег, он и сообщит. И мы побежали к флигелю. Покуда я за городовым ходил, народ у флигеля собрался: кухарка, значит, с горничною Тальских, сам барин… Даже жилец Тальских старик Тимошин из квартиры своей вышел, что нечасто случается. Ну, мы с отцом к колонке с ведрами. Тушить пытались, да куда там! А потом пожарные приехали с двумя ручными пожарными машинами, бочками и лестницами, дворник Евсей им парадную дверь во флигель отпер. И скоро они пожар потушили…

– Много народу собралось… А что те, кто собрался у флигеля, про пожар говорили? – поинтересовался Воловцов.

– Да я не слышал, – ответил Алексей, но потом, немного помолчав, поправился: – А, не, кой-чего слышал.

– Что именно? – насторожился судебный следователь по особо важным делам.

– Слышал, как Тальский сказал, что, значит, матушку с горничной зарезали, – произнес Алексей.

– Что, так прямо и сказал: «Матушку с горничной зарезали»? – уставился на парня Воловцов.

– Ага, – кивнул Алексей.

– А откуда он узнал, что их зарезали? – выделив последнее слово, спросил Иван Федорович.

– Про то я не знаю, – пожал плечами сын медника. – Может быть, ему кто уже сказал?

– Кто же? – скорее сам себе задал вопрос Воловцов и снова обратился к Алексею: – Когда дворник Евсей выбежал из флигеля через черный вход и закричал, что горничная генеральши мертвая лежит, он не говорил, случаем, что ее зарезали?

– Нет, – немного подумав, ответил Алексей.

– А Константин Тальский во дворе был, когда из флигеля дворник выбежал? – продолжал терзать парня Воловцов.

– Кроме нас с отцом, во дворе еще никого не было.

– Так откуда Тальский мог знать, что генеральшу и ее служанку зарезали? – продолжал недоумевать Иван Федорович.

– Может, пожарные сказали… Или городовой, – посмотрел на судебного следователя Алексей Карпухин, полагая, что вопрос был задан именно ему.

– А когда они успели ему это сказать? – произнес в раздумье Воловцов. На этот раз он ответа не получил.

Какое-то время Иван Федорович молчал, размышляя о том, что истина находится на поверхности – вполне возможно, что Тальский-младший и есть убийца двух женщин и поджигатель. Но по неопытности и поддавшись сильному волнению, просто проговорился.

– Скажите, Алексей Федотович, а собаки в вашем дворе шибко злые? – прервал молчание Воловцов.

– Да нет, что вы. Они старые и смирные, – ответил Алексей.

– Что ж, благодарю вас… Ах да, – спохватился Иван Федорович, доставая из кармана фотографическую карточку Колобова. – Этот человек вам когда-нибудь встречался?

Сын медника внимательно посмотрел на карточку и уверенно ответил:

– Никогда.

Отставной корнет Тимошин долго не хотел открывать. А может, не слышал стука. Наконец дверь открылась, и в образовавшуюся щель высунулась плешивая с редкими седыми волосами на висках сморщенная голова:

– Вам кого?

– Вы господин Тимошин? – вежливо спросил Воловцов.

– Да, – последовал ответ. После чего прозвучал все тот же вопрос: – А вам кого?

– Вас, – вынужден был ответить Воловцов, поскольку ничего иного на ум не пришло. – Я судебный следователь по особо важным делам Воловцов. Позвольте войти?

Какое-то время отставной корнет смотрел на Воловцова мутными глазами неопределенного цвета, затем отступил внутрь и раскрыл дверь. Но не настолько, чтобы можно было свободно пройти, и Иван Федорович был вынужден протиснуться в квартиру старика боком.

Тимошин закрыл дверь, прошаркал в комнату с круглым столом на резных ножках и, сев на стул, жестом пригласил Воловцова устраиваться напротив.

– Слушаю вас.

– Я к вам по поводу опознания одного человека, – начал судебный следователь и достал фотографическую карточку Колобова. – Вот этого человека вы не встречали? Может, где-нибудь мельком?

Отставной корнет взял карточку узловатыми стариковскими пальцами и поднес к глазам.

– Нет, не встречал и не видел, – изрек Тимошин после долгого созерцания фотографии. – Да я и не выхожу никуда.

– Понятно, – констатировал Иван Федорович. – А события ночи на двадцать восьмое августа вы помните?

Старик посмотрел на него мутным взглядом, пожевал губами и отрицательно мотнул головой.

– Это когда во флигеле усадьбы случился пожар, – решил, что надо пояснить, Воловцов. – И вы выходили во двор посмотреть…

– А‑а, – неопределенно протянул Тимошин и умолк.

Молчание затягивалось. Иван Федорович решил, что отставному корнету надлежит задавать исключительно конкретные и по возможности короткие вопросы.

– Вы помните, что во флигеле был пожар?

– Помню.

– Как вы узнали о нем?

– Стало шумно. Кричали много. Вот я и пробудился.

– То есть вы проснулись от шума?

– Да.

– А когда вы заснули?

– Около полуночи.

– А накануне вечером ничего особенного не происходило? – спросил Иван Федорович и, посчитав, что вопрос для старика слишком сложный, добавил: – Такого, чего обычно не происходит?

– Что-то не припомню такого, – не очень уверенно ответил отставной корнет.

– А какие-нибудь посторонние люди вечером двадцать седьмого августа во двор не заходили? – продолжил задавать вопросы судебный следователь по особо важным делам.

– Нет, – ответил Тимошин. – Иначе бы залаяли собаки Тальских.

– Вот как? – удивился Иван Федорович. – А они у вас что, такие злые?

– Лютые, – произнес отставной корнет с обидой. Можно было предположить, что Тимошину доводилось познакомиться с собаками и что знакомство это было не из приятных.

Воловцов сделал запись в памятной книжке и продолжил расспрашивать отставного корнета. Но ничего, что могло бы заинтересовать судебного следователя, Тимошин больше не сообщил.

После разговора с отставным корнетом желание продолжать дознание у Воловцова заметно поубавилось, и он решил вернуться в выделенный ему кабинет в здании Окружного суда, чтобы привести в порядок сделанные им записи.

Иван Федорович уже собирался отбыть домой, к тетушке, когда в кабинет заглянул Песков:

– Занят?

– Уже нет, – ответил Воловцов. – Заходи.

– Ну что, Иван Федорович, удалось тебе выяснить причастность вашего Колобова к нашему двойному убийству? – спросил Виталий Викторович, когда они, обменявшись рукопожатием, уселись друг против друга.

– Да как тебе сказать, – неопределенно начал Воловцов, – что-то уже прояснилось, что-то еще требует дополнительного уточнения…

– Ясно, – изрек судебный следователь Рязанского окружного суда. – А в моем деле полный швах.

– В каком это? – посмотрел на Пескова Иван Федорович.

– А тебе интересно? – спросил Виталий Викторович.

– Рязань – мой родной город, – напомнил Воловцов. – И мне интересно все, что в нем происходит.

– Хорошо, – заявил Песков. – Тогда слушай…

* * *

– Как тебе известно, наша консистория до тысяча восемьсот девяносто второго года находилась в Консисторском корпусе в кремле, – начал свой рассказ Виталий Викторович. – Потом все административные службы консистории перебрались на Дворянскую улицу в дом откупщика Рюмина, проданный им Епархиальному управлению…

– Да, это мне известно, – кивнул Воловцов, удобнее устраиваясь на стуле и приготовляясь слушать длинный рассказ приятеля.

– Наверное, тебе тоже известно, что консистория есть присутственное место, состоящее из собственно присутствия и канцелярии. Присутствием управляет председатель, канцелярией – секретарь. Рязанский архиерей преосвященнейший владыка Аркадий посредством лиц иерейского сана консисторского присутствия управляет епархией и вершит духовный суд, а канцелярия осуществляет производство текущих консисторских дел через своего секретаря, казначея, нескольких столоначальников, регистратора, архивариуса и прочих чиновников и служителей. Нелишне будет напомнить, – здесь Песков со значением посмотрел на Воловцова, – что ведению консистории подлежат дела о сохранении и распространении веры православной, о надзоре по благоустройству церквей и благолепии храмов, о рассылке по епархии указов и постановлений, одинаково как подбор кандидатов на места церковнослужителей и наведение справок о них. Еще в ведении консистории находится надзор за хозяйственными делами церквей епархии; проверка и надлежащее хранение церковных документов; приведение в исполнение распоряжений владыки Аркадия и, конечно, Святейшего синода; расторжение браков по различным причинам и принятие пожертвований на церкви и храмы. – Песков чуть помолчал, давая понять, что вступительная часть его рассказа закончилась, после чего продолжил: – Суть дела такова: во вторник третьего ноября этого года недалеко от дорожки, что ведет от улицы Дворянской до Газетного переулка через Верхний городской сад, был обнаружен труп секретаря консистории Алексея Яковлевича Комаровского с явными признаками насильственной смерти. Тело консисторского секретаря лежало от дорожки в отдалении не более двенадцати-пятнадцати шагов на небольшой полянке в окружении кустов и деревьев так, что с тропинки его совершенно не было видно. От тропинки до полянки были замечены следы волочения трупа. Также на то, что труп волокли, указывают полы пальто и брюки Комаровского, выпачканные грязью и глиной. А вот признаков самообороны на теле убиенного секретаря не замечено…

– А что этот Комаровский делал в Верхнем городском саду? – спросил Иван Федорович, воспользовавшись случившейся паузой.

– Он ходит на службу в консисторию на Дворянскую улицу через Верхний городской сад, поскольку проживает в Газетном переулке, – пояснил Виталий Викторович. – А также ходит домой обедать и возвращается со службы по этой же дорожке.

– Когда его нашли, он шел на службу или возвращался с нее? – последовал новый вопрос судебного следователя по особо важным делам.

– Ни то, ни другое, – ответил Песков. – Комаровского нашли третьего ноября утром. По врачебному заключению, смерть наступила в середине прошлого дня, то есть второго ноября. По показаниям жены, второго ноября он не пришел обедать. А на обед он ходит к трем часам пополудни.

– Что ж, понятно, – констатировал Иван Федорович. – Как, ты говоришь, его убили?

– Я этого не говорил, – слегка улыбнувшись, заметил судебный следователь Песков и продолжил: – При осмотре трупа было обнаружено следующее. Вокруг шеи секретаря Комаровского имелась дважды обмотанная бечева, не бывшая в употреблении до этого случая. Иначе – совершенно новая. Когда бечеву сняли, оказалось, что длина ее два аршина[15] с тремя четвертями. На шее, как и положено в подобных случаях, были заметны вдавленные полосы от бечевы. Рот покойного был приоткрыт, язык ущемлен зубами. На основании данных, полученных в результате вскрытия трупа и описанных во врачебном протоколе внутреннего исследования слизистой оболочки глотки, дыхательного горла, где наличествовало много пенистой кровянистой жидкости, и начала пищеприемника, смерть потерпевшего последовала от удавления. То есть от воспрепятствования доступа воздуха в легкие посредством сдавливания шеи бечевою…

– Ты что, врачебное заключение по вскрытию этого Комаровского наизусть помнишь? – удивился Воловцов.

– Почти, – ответил Виталий Викторович. – А что?

– Да ничего, похвально, – уважительно отозвался Иван Федорович. – Давай теперь про осмотр тела и места происшествия.

Песков молча кивнул.

– Согласно протоколам осмотра, труп лежал лицом к земле. На нем были осеннее драповое пальто, высокие кожаные ботинки с калошами, теплые суконные брюки, чесучовый пиджак и жилет из того же материала. Одежда нигде не была порвана, лишь запачкана в результате волочения трупа. В правом наружном кармане пальто обнаружены коробка шведских спичек и кожаный портсигар с шестью поломанными папиросами. В левом кармане пальто найден чистый носовой платок. В правом кармане брюк лежало кожаное портмоне с ключами и серебряными монетами на сумму один рубль двадцать три копейки. На указательном пальце правой руки покойного Комаровского было надето золотое обручальное кольцо. На мизинце той же руки имелось еще одно золотое кольцо с бирюзовым камнем. В четырех шагах от тела по направлению к садовой дорожке лежали фетровая шляпа и золотые очки с разбитым левым стеклом, принадлежавшие покойному. Очевидно, шляпа и очки слетели с несчастного, когда его волоком тащили через кусты. В шести шагах от тела по направлению к дорожке был найден ношеный суконный картуз, на то время неизвестно, кому принадлежащий. Близ того места, где был обнаружен труп, между большими кустами найдено вытоптанное место, с которого хорошо просматривается садовая дорожка, по которой шел Комаровский. С дорожки же это место совершенно не видно. Судя по всему, это место было облюбовано убийцей или убийцами, где он или они и поджидали свою жертву…

– Погоди-ка, – прервал Виталия Викторовича Иван Воловцов. – Давай вернемся к картузу, который, как ты сказал, на то время неизвестно кому принадлежал. А сейчас что, известно кому?

– Да, – просто ответил Песков. – Это картуз сторожа консистории.

– Вот как? – удивился Иван Федорович.

– Да, так, – почему-то уныло ответил Виталий Викторович. – Вернее, картуз с недавнего времени стал принадлежать сторожу. А до этого картузом владел один извозчик, давно приятельствующий с консисторским сторожем. Как-то в пьяном виде сторож потерял свою фуражку, и извозчик дал ему на время поносить свой старый картуз, чтобы у того не мерзла лысина. Потом сторож купил себе новую фуражку, а картуз извозчику не вернул, забыл, наверное, и повесил на гвоздик в своей сторожке. Когда случилось убийство консисторского секретаря Комаровского и началось дознание, сторож на допросе картуз не признал. Сказал, что он неизвестно чей. Однако нашлись свидетели, которые видели, что именно этот картуз висел на гвоздике в сторожке. Припертый к стенке, сторож признал картуз за тот самый, что был позаимствован у извозчика, однако клялся и божился, что этот картуз дня за три или четыре до убийства Комаровского с гвоздика бесследно исчез. Мол, взял кто-то, а кто – сторож не ведает. Но после того, как он не признал картуз, то бишь соврал следствию, веры ему уже не было, и его взяли под стражу. Теперь консисторский сторож – единственный подозреваемый в убийстве…

– А мотив убить секретаря консистории у сторожа имеется? – поинтересовался Воловцов. – Хоть какой-нибудь?

– Я такового не вижу, – просто ответил Песков.

– Не видишь мотива или его нет вовсе? – попробовал уточнить Иван Федорович, на что судебный следователь Рязанского окружного суда только пожал плечами.

– Ясно, – заключил Воловцов. – Стало быть, точек соприкосновения у секретаря консистории и ее сторожа не имеется никаких, что вполне резонно. Если, конечно, не считать, что они оба консисторские. – Иван Федорович немного подумал. – Тогда ищи, кому больше всего выгодна эта смерть. Кому сильно мешал Комаровский и кто от его смерти больше других приобрел. Вот тебе и будет мотив. А коли найдется мотив, Виталий Викторович, то скоро обнаружится и виновный… – философски и весьма убедительно изрек коллежский советник. – Так что покопай в этом направлении, не упирайся в одну-единственную версию, – после недолгого молчания тоном всеведущего наставника произнес Воловцов и тотчас мысленно обругал себя последними словами… Ишь, какой всезнающий выискался. Давно ли был таким же неопытным следователем, тыкающимся носом, как слепой щенок… – И еще, – завершив самобичевание, уже иным тоном промолвил Иван Федорович, – коли все вещи убитого остались при нем, значит, убийство совершено не ради ограбления. Тогда ради чего? – вопросительно посмотрел на коллегу-собеседника Иван Федорович.

– Причины могут быть самые разные. Возможно, месть… Или женщина… – предположил Виталий Викторович.

– Вполне возможно, – согласился судебный следователь по особо важным делам. – И заметь, в обоих случаях фигура сторожа как-то не вписывается в обстоятельства, не так ли?

– Пожалуй, – согласился Песков, в голове которого пчелами начали суетливо роиться мысли и предположения, навеянные словами Воловцова.

Иван Федорович снова немного помолчал, а потом спросил:

– А тебе не приходило в голову, мой друг, что сторож во второй раз не соврал и что его картуз действительно исчез из сторожки? И взял его не кто-нибудь, а настоящий убийца. После чего подкинул картуз к месту преступления. Нате, мол, вам улику…

– То, что картуз мог подкинуть настоящий убийца, – была такая мысль, – раздумчиво произнес Песков.

– Тогда почему бы не прояснить вопрос: кто заходил в сторожку за три-четыре дня до убийства консисторского секретаря? – посмотрел на Виталия Викторовича Воловцов. – Задай его сторожу, пусть вспоминает. В конце концов, это в его интересах…

Виталий Песков ушел, а у Ивана Федоровича все же остался какой-то осадочек неловкости. Право, его наставнический тон, как он полагал, был излишне менторским. А с другой стороны, спокойный и лишенный эмоций разговор, близкий к равнодушию, плохо служит для усвоения сказанного.

Глава 10

О чем поведал городовой зотов

На следующий день судебный следователь по особо важным делам Иван Федорович Воловцов продолжил опознание по фотографии покойного мещанина Колобова. Это официально, так сказать. А не очень официально – были продолжены следственные действия по выяснению причастности (или непричастности) господина Константина Тальского к убийству генеральши Безобразовой, ее горничной и поджогу флигеля, где квартировали обе погибшие.

Городовой Зотов человека на фотографической карточке за знакомого или когда-либо виденного не признал и уверенно заявил Воловцову, глядя прямо в глаза, что ежели он на кого хоть раз поглядит, то навек запомнит. И не без бахвальства добавил, что такое свойство его памяти не единожды сослужило ему хорошую службу, чему подтверждением могут быть две серебряные медали: «За усердие» и «За беспорочную службу в полиции», последняя была вручена ему по случаю десятилетней выслуги с правом пожизненного ношения.

– Вы, наверное, знаете всех проживающих на своем участке, – подчеркнуто уважительно произнес Иван Федорович.

– А то, – не без гордости заявил городовой. – Почитай, двенадцатый годок службу несу.

– Тогда будьте любезны, расскажите про семейство Тальских, – попросил Иван Федорович.

– Ну а что, семейство как семейство, – городовой Зотов посмотрел куда-то вбок. Похоже, этот вопрос московского судебного следователя был ему неприятен. – Его превосходительство Всеволод Александрович Безобразов, генерал-майор, Царствие ему Небесное, добрейшей был души человек. Когда вышел в отставку, то продал свое родовое поместье, положил деньги в банк и мирно проживал в своей усадьбе на Владимирской улице вместе с дочерью Ольгой Всеволодовной. Сюда же он привел и новую свою жену, Платониду Евграфовну Тальскую, что стала по мужу генеральшей Безобразовой. У нее, в свою очередь, имелся сын от первого мужа, Александр Осипович Тальский, полковник, служивший в Петербурге, и племянник Константин Леопольдович Тальский, также служивший вольноопределяющимся…

– Ходит слух, что этот Константин Леопольдович вовсе не племянник Платониде Евграфовне, а внук. То есть сын полковника Тальского, – воспользовавшись паузой, сказал Иван Федорович.

– Похоже, так оно и есть, – полицейский Зотов хитро взглянул на судебного следователя по особо важным делам.

Виду Зотов не показывал, однако был горд тем, что вот так запросто разговаривает с господином в немалых чинах и при такой должности, о которой он, Зотов, только слышал, но никогда не видел человека, который бы эту должность представлял. Такие люди, как коллежский советник Воловцов, виделись городовому эдакими степенными и сильно пожилыми господами с большими седыми головами, ясным пронзительным взором и в ореоле значимости, который невозможно не увидеть и не почувствовать. И имя-отчество у таких людей должно быть каким-то особенным. Нечто вроде Зигмунда Фердинандовича или Франца Бартоломеевича. На поверку же оказалось, что один из представителей немногочисленной когорты судебных следователей по особо важным делам не очень-то и степенный. И отнюдь не пожилой. Голова у него, конечно, имелась, но вполне обычных размеров, взгляд был не то чтобы пронзительный, а скорее пытливый, да и имя-отчество оказалось самое что ни на есть простецкое: Иван Федорович. Правда, значимостью от него все же веяло. Вот только было не очень понятно, откуда она бралась…

– А еще я слышал, что Константин Леопольдович Тальский, возможно, приходится сыном Платониде Евграфовне, – неуверенно произнес Иван Федорович.

– Этому вы не верьте, – убежденно произнес Зотов. – Брехня!

– Так я и не верю, – не менее убежденно промолвил Воловцов.

Еще городовой Зотов поведал, что из полка Тальский-младший был отчислен за провинность («кажись, Константин Леопольдович ударил какого-то майора и сломал ему нос») и где-то с полгода управлял имением двоюродного брата – полковника в Гродненской губернии. Затем тот привез его в Рязань и оставил у своей матери, которая, как говорят в городе, оженила его на дочери генерал-майора Безобразова. А когда его превосходительство Всеволод Александрович преставились, все его имение перешло в руки его дочери, Ольги Всеволодовны, на то время уже госпожи Тальской…

– Вы сказали, что генерал Безобразов был добрейшей души человек, – напомнил городовому Иван Федорович.

– Точно так, – без сомнения ответил Зотов.

– А генеральша? Она тоже была добрейшая женщина? – судебный следователь Воловцов пытливо посмотрел на городового. Тот, верно, памятуя, что о покойниках либо хорошо, либо ничего, замялся, не зная, что ответить. Наконец, подобрав нужные слова, изрек:

– Платонида Евграфовна были дамой серьезной и весьма предприимчивой…

– Предприимчивой – это в смысле того, что ссужала деньги в рост? – задал уточняющий вопрос Воловцов.

– Не только, – помолчав, ответил городовой Зотов. – На ней после кончины его превосходительства Всеволода Александровича, почитай, весь дом Тальских держался.

– Понятно, – констатировал Иван Федорович. – Ну а каковы были отношения домочадцев к этой серьезной даме? – поинтересовался он.

– Разные, – опять немного подумав, произнес городовой Зотов. Похоже, он привык взвешивать слова, которые намеревался сказать, однако вряд ли умел врать начальству. А судебный следователь по особо важным делам Воловцов, да еще из Москвы, был для Зотова начальником очень большим, если не сказать недосягаемым.

– А если конкретнее? – попросил уточнить Воловцов.

– Его превосходительство Всеволод Александрович хоть и были генералом, но своей супруги побаивались, – начал отвечать Зотов, по своему обыкновению сначала подумав. – С его дочерью Ольгой Всеволодовной отношения у Платониды Евграфовны были ровные: вроде она для нее мачеха, а вроде и нет. Сына своего, Александра Осиповича, генеральша любила, как и все матери. Очень любила Константина Леопольдовича, хотя у них часто случались разногласия…

– По поводу чего? – вскинул голову Воловцов.

– Причины мне неизвестны, – пожал плечами городовой Зотов.

– А правду говорят, что за неделю до убийства Тальский-младший ругался с генеральшей и даже разбил в гневе окно в гостиной флигеля? – спросил Иван Федорович.

– Об этом вы прислугу тамошнюю расспросите, мне про то неведомо, – ответил Зотов.

– Но такое могло быть? – не отставал от городового судебный следователь по особо важным делам.

– Всякое могло быть, – после уже привычной паузы промолвил Зотов.

– Что, Константин Леопольдович крут характером?

– Горя-ач, – протянул городовой, и как ни ждал Воловцов пояснений, так и не дождался.

– А вот супруга Константина Леопольдовича утверждает, что ссор у ее мужа с генеральшей не было и что жили они душа в душу, – как бы мимоходом заметил Иван Федорович.

– Ну, так на то она и жена, – веско произнес Зотов, опять не удосужив себя пояснениями.

– Так то же самое и полковник Тальский говорит…

– Господин полковник у нас только наездами бывает и много чего не знает, – промолвил Зотов. – Но вот из управляющих своим имением он Константина Леопольдовича убрал, поскольку тот по горячности едва не застрелил мужика из ружья. Слава богу, промазал…

– Даже так, – почему-то не особо удивился Воловцов и, немного помолчав, спросил: – Скажите, а вы говорили Константину Леопольдовичу, что его тетушку и ее горничную зарезали?

– Когда? – немного отстранился от Воловцова городовой.

– В день убийства, – пояснил Иван Федорович. – Когда вы пришли во двор усадьбы Тальских.

– Нет, не говорил, – с явным недоумением в голосе ответил Зотов.

– Тогда кто же ему это сказал? – удивленно протянул Воловцов.

– Верно, пожарные. Или дознаватели.

– То есть когда пожар был уже потушен и начались допросы свидетелей, – задумчиво произнес судебный следователь по особо важным делам.

– Так точно, – опять ответил городовой.

Воловцов невольно посмотрел на Зотова и погрузился в размышления. Как же так? Сын медника Алексей Карпухин показал, что слышал, как Тальский-младший произнес: «Матушку с горничной зарезали». И сказал он это тогда, когда ни пожарных, ни полицейских во дворе усадьбы еще не было. Тогда откуда Константин Тальский мог знать, что случилось во флигеле? Тут одно из двух: либо Алексей Карпухин что-то перепутал, либо судебный следователь Сусальский взял под стражу именно того, кого нужно…

– Скажите, а у Тальских собаки во дворе злые? – прервал свои раздумья Иван Федорович.

– На своих они не лают, а попробуй кто чужой во двор проникнуть, особливо ночью, так тому несдобровать: и покусают, и лаем изойдут на всю округу, – ответил городовой.

– Ну, благодарствуйте, господин Зотов, за нашу обстоятельную беседу, – произнес Иван Федорович.

– Рад стараться! – вытянувшись в струнку, гаркнул городовой. На что Иван Федорович только кивнул и отправился в лавку бакалейных и колониальных товаров, что находилась недалеко на той же Владимирской улице.

* * *

Судебный следователь Рязанского окружного суда Харлампий Варлаамович Сусальский не то чтобы страшился того, что приезжий гость из Первопрестольной найдет в его следственном деле ошибки и недочеты, Сусальский знал, что его следственное дело сшито крепко, а вовсе не на живую нитку и развалить его практически невозможно, а просто ему было неприятно, что в его деле будет копаться посторонний.

Что касается показаний заезжего члена Казанского военно-окружного суда полковника Панкратова относительно подслушанного им разговора двух мужиков, в котором один другому сообщил, что ежели он скажет всего одно слово, то Тальского-младшего тотчас выпустят из-под стражи, так это вполне могло быть пустым трепом между двумя подвыпившими приятелями. Принимать всерьез такой разговор – значит давать вводить себя в заблуждение, или, как говорят в среде фартовых, быть бакланом[16], который позволяет вкручивать себе баки. Помимо прочего, имелось еще одно сомнение: а то ли слышал господин член Казанского военно-окружного суда Панкратов, о чем он показывал на допросе? Где гарантия, что он ничего не напутал? И что все, записанное с его слов в протоколе, не есть плод его воображения, основанный на одном-двух услышанных Панкратовым словах, понятых им превратно?

То же самое с заявлением московского мещанина Ивана Колобова, которое также нет резона принимать всерьез, поскольку все это лишь слова душевнобольного человека и не более того. Да если бы то, что Колобов действительно принимал участие в двойном убийстве на Владимирской улице, как он заявлял, оказалось правдой, то этот… Воловцов об этом уже давно бы всюду раззвонил. Но он, как мы видим, молчит. И, как стало известно ему, судебному следователю Сусальскому, копается в этом деле под предлогом опознания фотографической карточки полудурка Колобова, которого до сих пор никто не опознал. И не опознает, поскольку никакого касательства этот Колобов к делу убиения генеральши Безобразовой и ее горничной не имеет. В этом он, судебный следователь Харлампий Варлаамович Сусальский, нисколько не сомневается…

Ну а то, что раны, полученные генеральшей Безобразовой и ее горничной Сенчиной, по заключению городового врача Правицкого, не могли быть нанесены теми двумя кинжалами, что найдены при обыске в квартире Константина Тальского, так это частное мнение врача Правицкого. А у другого врача, к примеру земского доктора Клепикова, может быть прямо противоположное мнение. У них, у медиков, всегда так: один говорит, что у больного инфлюэнца, второй утверждает – лихоманка, а третий уверен, что у пациента натуральный триппер. Кроме того, кинжал, которым действительно могло быть осуществлено двойное убийство, Константин Тальский мог и выбросить. А и то: зачем его хранить у себя после использования в деле? Глупо как-то…

И все же в глубине души судебный следователь Сусальский чего-то опасался. Как в детстве, когда его гимназический товарищ Колька Бубнов разбил камнем окно в булочной и был за свой проступок нещадно выпорот отцом. Харламка Сусальский стекла не бил и выпорот не был. И все же его тяготило что-то необъяснимое, подобное чувству вины, хотя Харлам совершенно ни в чем не был повинен. Ну разве только в том, что находился рядом с Бубновым. Так разве это вина? Но опасения, как уже было сказано, имелись. Пусть необъяснимые и труднопонимаемые. А поскольку действия Воловцова здесь, в Рязани, Харлампия Варлаамовича еще и раздражали и не давали покоя, то он решился написать на московского гостя жалобу. На имя окружного прокурора статского советника Петра Петровича Ляпунова.

В своей кляузе судебный следователь Окружного суда города Рязани Сусальский доносил его высокородию, что судебный следователь по особо важным делам Московской судебной палаты господин коллежский советник Воловцов, как выяснилось, ведет двойную игру. Под видом предъявления фотографической карточки Колобова для его опознания среди свидетелей по делу убиения вдовы генерал-майора Безобразова и ее горничной означенный судебный следователь Воловцов проводит самостоятельное следственное дознание, направленное против результатов предварительного следствия, осуществленного им, Харлампием Варлаамовичем Сусальским. А таковое деяние есть не что иное, как оказание противодействия следствию с целью воспрепятствования установлению истины по данному уголовному делу.

Кроме того, у судебного следователя Окружного суда Сусальского имеется подозрение в том, что появление в деле о двойном убийстве таковой личности, как московский мещанин Колобов, вовсе не есть непредвзятая случайность, которые, впрочем, крайне редки в подобного рода делах. Признание Колобова в своем участии в деле убиения вдовы генерал-майора Безобразова и ее горничной и последующем поджоге флигеля с целью сокрытия следов преступления произошло в то самое время, когда в Москве находился двоюродный брат Константина Леопольдовича Тальского полковник Александр Осипович Тальский, являющийся на самом деле, как известно, его отцом. И он, судебный следователь Сусальский, совершенно не исключает того, что так называемое признание Колобова было сделано не без участия означенного полковника Тальского, прилагающего всевозможные усилия для того, чтобы спасти от каторги своего сына Константина Тальского. Вероятно, это полковник Тальский уговорил несчастного и больного Колобова, решившего свести счеты с жизнью, сделать такое признание, что-либо пообещав ему взамен. Более того, он, судебный следователь Сусальский, не исключает возможности знакомства полковника Александра Тальского с судебным следователем по особо важным делам Воловцовым. Равно как и личной заинтересованности последнего в оправдании находящегося ныне под стражею в следственном отделении тюремного замка обвиняемого в двойном убийстве и поджоге Константина Тальского.

– Вот так-то, – вслух произнес Харлампий Варлаамович, закончив писать. Он тщательно вытер перо и запечатал три листочка, исписанных красивым убористым почерком, в конверт. – А ты думал, тебе все сойдет с рук? – ухмыльнулся Сусальский, уставившись в пространство перед собою. – Ты просчитался…

* * *

Держатель лавки бакалейных и колониальных товаров Алоизий Януарьевич Буткевич не шибко удивился визиту хорошо одетого человека средних лет, представившегося судебным следователем по особо важным делам коллежским советником Воловцовым.

– Вы по делу убийства генеральши Безобразовой из Москвы приехали? – поинтересовался Алоизий Януарьевич, близоруко рассматривая гостя.

– Не совсем так, – ответил Иван Федорович и, в свою очередь, спросил: – А откуда вы узнали?

– Говорят… – замялся Буткевич.

– А кто говорит? – продолжал допытываться Воловцов, не надеясь, однако, получить исчерпывающий ответ.

– Да я уж и не упомню, – вполне ожидаемо ответил Алоизий Януарьевич. – Люди говорят.

– Понятно, – констатировал Иван Федорович и, достав из кармана фотографическую карточку Колобова, протянул ее Буткевичу: – Скажите, вам никогда не встречался этот человек? Может, он заходил в вашу лавку? Или вы видели его поблизости?

– Нет, – внимательно рассмотрев фотографию, ответил Алоизий Януарьевич. – Этого человека я не видел никогда. А кто это?

– Это не важно. – Иван Федорович убрал фотоснимок в карман.

И принялся задавать вопросы, которые он считал значимыми. Буткевич отвечал на них так, чтобы после его слов для судебного следователя не оставалось никаких неясностей. Когда речь зашла о ночи, в которую были совершены убийства генеральши Безобразовой и ее горничной Сенчиной и поджог флигеля, где те проживали, Буткевич почти слово в слово рассказал то, что Воловцов уже успел прочитать в «Деле об убиении генеральской вдовы П. Е. Безобразовой и ея служанки горничной А. Сенчиной и о пожаре, случившемся августа 28‑го числа 1903 года».

О скандалах между Константином Тальским и его тетушкой или бабушкой (Буткевич как сосед Тальских ведал о том, что Тальский-младший в действительности незаконнорожденный сын полковника Тальского) Алоизий Януарьевич кое-что знал. В частности, он являлся свидетелем того самого скандала, случившегося за неделю до убийства генеральши Безобразовой, когда из окна ее спальни со звоном вылетели бронзовые настольные часы.

Касательно собак Тальских лавочник Буткевич подтвердил, что те и правда дюже злые и заходятся лаем даже тогда, когда кто-либо просто проходит мимо усадьбы.

Конечно, можно было бы еще расспросить ночного сторожа Николаенко, сторожа Дворянской улицы Обухова, извозчиков, что в ту злополучную ночь проезжали по Владимирской улице в сторону железнодорожного вокзала. Однако судебный следователь Воловцов решил покуда ограничиться имеющимся материалом, вполне достаточным для того, чтобы спокойно и основательно поразмыслить над этим двойным убийством с неудавшимся поджогом.

Конечно, неплохо было бы допросить обоих Тальских, старшего и младшего, но это еще впереди…

Глава 11

Неожиданный визит

Это на службе судебный следователь Воловцов, исполняя свои должностные обязанности, мог источать флюиды значимости и невероятнейшим образом воздействовать на окружающих. Дома же, особенно облачившись в свои любимые плисовые штаны и белую рубаху-косоворотку навыпуск, подпоясанную тканым поясом, Иван Федорович выглядел совсем по-обывательски и флюидов значимости не испускал. Для любимой тетушки он был просто племянником, которого можно было отправить за водой или снарядить для рубки дров, не говоря уж о более мелких бытовых просьбах, которые Воловцов исполнял охотно и незамедлительно, как солдат, не могущий ослушаться приказа своего унтера.

Когда домашние задания были переделаны, уже ближе к обеду, в дом постучали. Тетушка впустила гостя, представившегося полковником Тальским Александром Осиповичем. Тот тоже не усмотрел в судебном следователе из Москвы ни грозы, ни значимости и, кажется, немного расстроился по этому поводу, хотя и не показал виду.

Был гость среднего роста, довольно красив, хотя лицо имел беспокойное и нервическое, еще более оживляемое яркими южными глазами. Как тотчас заприметил Иван Федорович, полковник Тальский был явно взволнован и совершал над собой огромные усилия, дабы скрыть нервоз и замаскировать его напускной корректностью.

– Прошу прощения за мой неожиданный визит, – начал гость после того, как присел на предложенный Воловцовым стул, – однако некоторые обстоятельства вынудили меня прибегнуть к нему. Этими обстоятельствами являются незаконное пребывание моего младшего брата Константина Леопольдовича под стражею в следственной тюрьме и будущий суд, который в скором времени должен состояться… Я, конечно, не сомневаюсь, что присяжные заседатели вынесут оправдательный вердикт, – как показалось Воловцову, наигранно бодро произнес полковник Тальский, – но уже достаточно долгое пребывание Константина под стражей в камере в окружении уголовных преступников может негативно сказаться на его психике. Мой брат и так не отличается спокойствием и уравновешенностью, а после пребывания в камере вместе с убийцами, ворами и жуликами…

– Прошу меня извинить, – перебил гостя Иван Федорович, – но ранее вы в своих показаниях утверждали, что брат ваш если не само олицетворение спокойствия и выдержанности, то вполне сдержанный и эмоционально уравновешенный человек…

– Все так, но…

– …а сейчас вы вдруг заявляете, что он не отличался спокойствием и уравновешенностью. Как это понимать? – внимательно посмотрел на собеседника следователь по особо важным делам.

– Как то, что я его… защищаю, как могу, – был вынужден признать полковник Тальский и добавил: – Поймите, я как старший брат несу ответственность за него.

– Как старший брат или как отец? – не счел нужным ходить вокруг да около Иван Федорович.

– Да, – с некоторым вызовом ответил Александр Осипович, блеснув южными темными глазами, – как отец. И не вижу ничего предосудительного в том, что я хочу его защитить…

– Ничего предосудительного в этом, может, и нет, – согласился Воловцов и, немного помолчав, добавил: – До тех пор, покуда лживые показания не меняют объективную картину произошедшего и не становятся тормозом следствию. Более того, они уже мешают установить истину.

– Так я как раз и хочу выяснить истину! – настолько громко и горячо воскликнул полковник Тальский, дав выход своему волнению, что у тетушки, подслушивающей разговор из кухни, от страха с грохотом выпал из рук половник.

Однако ни Александр Осипович, ни Иван Федорович не обратили на шум никакого внимания. Полковник Тальский, придя к судебному следователю, был увлечен разговором и горел желанием объяснить ему, что Константин ни в чем не виновен. Воловцов же, вполне довольный, что ему не пришлось разыскивать одного из главных свидетелей дела о двойном убийстве и поджоге, был также захвачен разговором и в настоящий момент прокручивал в голове наиболее подходящие варианты ведения дознания и подбирал вопросы, которые могли бы в деталях прояснить картину произошедшего.

– Значит, мы оба желаем одного и того же, – спокойно отреагировал Воловцов на эмоциональный всплеск полковника. – А позвольте поинтересоваться, с какой целью вы приезжали тогда, двадцать восьмого августа, в Рязань?

– Повидаться с матерью и с братом… То есть с сыном, – поправился Александр Осипович.

– Будьте добры, господин полковник, расскажите мне все с того момента, как вы сошли с поезда, – предложил Воловцов. – В котором часу вы прибыли в Рязань?

– В начале седьмого утра, – ответил полковник Тальский. – И был очень удивлен, когда меня никто не встретил. Я подождал где-то с четверть часа, потом взял извозчика и поехал к дому, омраченный тяжким предчувствием свершившейся беды. Когда я подъехал к усадьбе, я уже не сомневался, что матушку я больше не увижу…

– Почему именно матушку? – воспользовавшись случившейся паузой, поинтересовался Воловцов. – А не сына или сноху?

– Возраст, – уверенно посмотрел на судебного следователя полковник Тальский. – Ей ведь было уже крепко за семьдесят. И потом, эта толпа людей возле флигеля, где она жила…

– Хорошо. Прошу вас, продолжайте, – произнес Иван Федорович, доставая памятную книжку с карандашом и приготовляясь писать.

– Расплатившись с извозчиком, я вошел во двор усадьбы, – продолжил Александр Осипович. – Собаки молчали… А уж должны были лаять при таком скоплении народа. Все как-то было не так! Тогда я подумал, что их увел Костя или сторож. Во дворе на то время находились пожарные, собирающиеся уезжать, поскольку пожар во флигеле был уже потушен; полицейские чины, вся дворня Тальских и соседи, которых набралось более полутора десятков человек. Ко мне подошел полицейский пристав, немного меня знавший. Я спросил его, что случилось, он ответил мне, что матушку и ее горничную убили, зарезали ножом. «Или скорее кинжалом, а флигель попытались сжечь, чтобы скрыть следы преступления», – добавил он и выразил мне соболезнование. После чего снял с меня показания и занес их в протокол, где я расписался… Потом я начал искать Костю и нашел его в доме, в гостиной. Его допрашивал полицейский дознаватель, как мне показалось, мало доверявший его ответам. В спальне находилась его жена Ольга с детьми, заплаканная и какая-то вся донельзя растерянная. С дрожью в голосе она сказала мне, что Костю явно подозревают в этих убийствах, на что я ответил, что, надо полагать, под подозрением сейчас все, кто в эту ночь находился в непосредственной близости от флигеля. «Выходит, они и меня подозревают?» – посмотрела на меня Ольга Всеволодовна. «Полагаю, вас в меньшей степени», – ответил я. Потом пришла черная покойницкая карета, и матушку и ее горничную внесли в нее и куда-то повезли. Надо полагать, в морг. Я успел посмотреть на матушку: на лице ее имелись признаки беспокойства и некоей решимости, будто она и сейчас видит своего врага и сдаваться ему не собирается. Позже я узнал, что она, насколько могла, сопротивлялась убийце… А вот выражение лица ее горничной Алевтины Сенчиной было, скорее всего, удивленным… – Полковник Тальский замолчал и какое-то время смотрел в сторону. Потом перевел взгляд на Воловцова и произнес: – Не мог Костя убить свою бабку. Не мог…

– Но он же был вспыльчив.

– Ну мало ли вспыльчивых людей? Вы хотите сказать, что все они являются убийцами?

– Разумеется, нет… Но он еще был крайне неуравновешен, – глядя в глаза полковнику, напомнил Иван Федорович. – Мне кажется, что зачастую он себя просто не контролировал. Например, в бытность свою управляющим вашим имением, он, впав в ярость, едва не застрелил мужика, пытающегося о чем-то с ним спорить. Также в горячности Константин Леопольдович разбил настольными часами окно в спальне Платониды Евграфовны… Кстати, – как бы между прочим промолвил Воловцов, – отчего между ними возник спор, вы не знаете?

– Кажется, что-то насчет ценных бумаг… – неопределенно ответил Александр Осипович, явно не желая продолжать эту тему.

– А не могли бы вы сказать поточнее? – вызывая полковника на откровенность, спросил Воловцов. Причина ссоры могла быть ключевой в двойном убийстве.

Однако Александр Осипович распространяться о причине скандала не пожелал.

– Точнее я сказать не могу, – произнес он и развел руками. – Это какое-то их личное дело. А вдаваться в него мне было без надобности.

Воловцов вновь открыл блокнот и записал в него две строчки: «Выяснить, из-за чего возникла ссора между внуком и бабкой».

– Вы остановились у Ольги Всеволодовны?

– Нет, – ответил Александр Осипович. – Я снимаю нумер в гостинице «Олимпия».

Воловцов хотел было спросить: «Почему же не дома?» – но потом передумал, решив, что это будет нетактично. И задал другой вопрос:

– А сейчас вы надолго в город приехали?

– Я испросил себе долговременный отпуск и намерен дождаться здесь суда, который должен состояться уже на днях, – ответил Александр Осипович.

– А вы уверены, что на днях? – задал вопрос Воловцов, и в его глазах запрыгали искорки мальчишеского азарта.

* * *

Ведя расследование, особенно когда в нем таилось множество неразрешенных и туманных вопросов, Иван Федорович частенько устраивал дискуссии и даже споры со своим личным оппонентом, который сидел внутри него и которого особо не приходилось упрашивать вступить в дискуссию. Противостояние с самим собой было полезно и для дела, и для мозгов. Вот и сейчас, улегшись на топчан в отведенной ему комнате, Иван Федорович, заложив руки за голову и разбудив дремавшего в себе оппонента, принялся размышлять об этом непростом деле…

Начал Иван Федорович с того, что отбросил московского мещанина Ивана Колобова как человека, причастного к двойному убийству. Рассуждения рязанского окружного прокурора статского советника Ляпунова оказались на все сто процентов верными, и это следовало признать. Какое-то время Воловцов прислушивался к себе, ожидая возражений. Однако внутренний оппонент молчал. Вероятно, он имел такое же мнение.

Теперь Константин Леопольдович Тальский. Здесь посложнее…

Уроженец Варшавской губернии, двадцать семь лет. Юридически племянник генеральши Безобразовой, а фактически – ее внук, поскольку был прижит ее сыном Александром Осиповичем Тальским от одной актрисы, судьба которой неизвестна. Образование Константин Тальский получил в реальном училище, однако курса не закончил, после чего поступил вольноопределяющимся в петербургский полк. По совершении некоего проступка, связанного с мордобитием, из полка изгнан. Какое-то время служил управляющим имением брата в Гродненской губернии, но после инцидента с работником, которого едва не застрелил из ружья, от должности отстранен.

Горяч. Вспыльчив. В гневе себя не контролирует, чему подтверждением может служить его скандал с Платонидой Евграфовной, когда он в сердцах выбил окно в ее спальне настольными часами. Получается, что он мог и убить. Но вот убил ли?

Какое-то время Константин Леопольдович был ограничен в средствах, покуда его тетушка, а на самом деле бабушка не разрешила его бедность женитьбой на своей падчерице.

По показаниям супруги Тальского-младшего, в ту ночь он лег чуть позже половины первого ночи и до пробуждения никуда не выходил. Однако в деле имеются еще и показания горничной Тальских Кузьминой, которая после беседы с судебным следователем Сусальским решила изменить свои показания (ранее она утверждала, что Константин Леопольдович Тальский до обнаружения пожара во флигеле из спальни никуда не выходил) и призналась, что «в ту ночь барин куда-то выходил из квартиры». Не исключено, что такие показания она дала под давлением судебного следователя, обещавшего привлечь ее как соучастницу и покрывательницу преступника…

«Далеко не факт, – заявил Ивану Федоровичу его внутренний оппонент. – Вполне возможно, что Кузьмина врала именно тогда, когда говорила, что Константин Тальский той ночью из квартиры не выходил».

«А я все же почему-то склонен верить показаниям Ольги Всеволодовны, утверждающей, что Тальский-младший спал до того самого момента, пока его не разбудили в связи с пожаром во флигеле», – ответил внутреннему оппоненту Иван Федорович, правда, весьма неуверенно.

«То есть, по-твоему, не он является убийцей и поджигателем?» – язвительно поинтересовался сидящий внутри.

«Я этого не заявляю, – сделал попытку оправдаться Иван Федорович. – Но я не уверен, что это он…»

«А как же тогда понимать слова Тальского-младшего, что матушку и горничную зарезали? – Внутренний оппонент был неумолим и весьма ироничен. – Эти слова, как показал сын медника Алексей Карпухин, были сказаны Константином Леопольдовичем еще до приезда пожарных и полицейских, когда во дворе находились лишь медник, его сын и Тальский-младший. Откуда он мог знать, что генеральшу и ее служанку зарезали, если он до приезда пожарных и полицейских во флигель не входил? Кто ему такое мог сказать? Да никто! Он не мог этого знать, если только не сделал этого сам. Это он, Константин Леопольдович Тальский, незаметно проник во флигель через незапертую или открытую им дверь черного входа, пробрался в спальню своей бабки и убил ее, пытавшуюся сопротивляться, двумя ударами кинжала. После этого он вскрыл ящики комода и шкатулки найденными ключами (он знал, где они находятся) и забрал все ценности. Затем порешил и служанку генеральши Сенчину, на свою беду вышедшую на шум, разлил на пол спальни генеральши и девичьей керосин из ламп, зажег его и незаметно покинул флигель. После чего вернулся в дом и крепко уснул. Или долго притворялся спящим, пока его пытались разбудить, когда был замечен пожар во флигеле».

«А каков мотив? – задал Воловцов резонный вопрос. – С какой целью понадобилось Тальскому-младшему убивать свою бабку, устроившую ему безбедное существование за счет его женитьбы на дочери генерала Безобразова, а до того и ранее помогавшую ему средствами? Кроме того, после смерти генерал-майора Безобразова его дочь Ольга Всеволодовна, уже будучи супругой Константина Леопольдовича, получила весьма приличное наследство. Зачем Тальскому идти на такое преступление ради денег, если они у него и так есть?»

«Деньги никогда не бывают лишними. – Теперь, кажется, оппонент был не очень тверд, но быстро сумел взять себя в руки и уже прежним уверенным тоном возвестил: – Вполне возможно, мы с тобой еще многого не знаем во взаимоотношениях бабки и внука. А они, судя по всему, были весьма не простыми. К примеру, из-за каких ценных бумаг возник скандал между ними за неделю до убийства? И не является ли этот спор мотивом преступления?»

Это заявление внутреннего оппонента было вполне резонным, Иван Федорович записал в памятной книжке: «Выяснить причину скандала Тальского-младшего с генеральшей по поводу ценных бумаг».

Потом, отложив в сторону записную книжку и снова закинув руки за голову, Иван Федорович решил вконец посрамить собеседника и заявил вслух:

– Надо полагать, что ты не будешь возражать против моего утверждения, что убийца – с твоих слов, это Константин Тальский – готовился к преступлению? – сказав это, Воловцов прислушался к себе, но внутренний оппонент молчал… – И правильно, – продолжил Иван Федорович. – Убийца все продумал, был хладнокровен и все сделал чисто, как и замышлял. И вдруг, выйдя во двор, он проговаривается, что, мол, «матушку с горничной зарезали». Да еще так проговаривается, что его слышит сын медника, находящийся здесь же, во дворе. Что это? Как такое могло случиться?

– Чего ты там бормочешь? – послышалось из кухни.

– Ничего, тетушка, – привстав, крикнул Воловцов и снова улегся в той же позе.

«Ну, может, сын медника что-то и напутал, – примирительно ответил внутренний оппонент, что было почти равносильно его поражению. – Наверняка эти слова, что матушку и горничную зарезали, Тальский-младший произнес уже после того, как приехали пожарные и полицейские и установили убийство».

Иван Федорович думал именно так. Сын медника просто-напросто перепутал, что в суматохе и немудрено…

Имелось в этом деле еще одно несоответствие. Касательно собак. Все опрошенные Иваном Федоровичем говорили, что собаки у Тальских злые и чужого во двор не пустят, особенно ночью. Это косвенно подтверждало виновность Константина Леопольдовича в двойном убийстве и поджоге: на него-то собаки лаять бы не стали ни днем, ни ночью. А вот медник Карпухин и его сын утверждали, что собаки старые, смирные и ленивые. Получается, что они могли и не гавкнуть на чужого, проникнувшего во двор усадьбы Тальских ночью двадцать восьмого августа. А это означало, что убийцей генеральши Безобразовой и ее горничной Сенчиной мог быть человек посторонний.

Черт побери, где же кроется истина?

Глава 12

Ай да сусальский, ай да сукин сын!

– Я нашел, кому мешал секретарь консистории Комаровский! – с такими словами буквально ворвался в кабинет Воловцова судебный следователь Рязанского окружного суда Песков. – Теперь у меня на подозрении казначей консистории Степан Игнатьевич Холмский. Вернее, он и его младший брат Петр, который служит в консисторской канцелярии регистратором, – поправился Виталий Викторович.

– Рад за тебя, – искренне отозвался Иван Федорович, вспоминая, что по молодости и неопытности он так же был взволнован и нетерпелив, когда расследование дела наконец сдвигалось с мертвой точки и приобретало перспективу раскрытия.

– Вы оказались правы, когда говорили, что как только найдется мотив, так обнаружится и подозреваемый, – почему-то перешел на «вы» Песков. – И еще я, по вашему совету, допросил вторично сторожа консистории, – Виталий Викторович положительно светился и если в данный момент не купался в райском блаженстве, то, несомненно, испытывал нечто похожее на всеохватывающее чувство счастья, – и выяснил… Кто, как вы думаете, заходил в сторожку за три дня до свершения убийства?

– Полагаю…

– Правильно! Казначей консистории Степан Холмский, – поспешил ответить судебный следователь Песков. – Под каким предлогом заходил к нему Холмский, сторож уже не помнит, а вот то, что, скорее всего, картуз пропал именно после его посещения, это сторож вполне допускает, хотя и не может понять, на кой ляд его ношеный картуз мог понадобиться Холмскому. Так что, – тут Виталий Викторович с благодарностью посмотрел на Воловцова как на близкого товарища, – ты решительно оказался прав!

– А чем так крепко помешал этому Холмскому секретарь консистории? Он что, в правах ущемлять его стал? Третировать? Оскорблять на глазах сослуживцев? – поинтересовался Иван Федорович.

– И ущемлять, и делать замечания на глазах сослуживцев, что Холмским вполне могло было принято за оскорбление… Однако тут не все так просто, – с прежним воодушевлением продолжил судебный следователь Песков. – Комаровский поступил на должность секретаря консистории где-то полтора года назад. Молодой, энергичный, с академическим образованием и своим видением, как и что должно быть заведено в консисториях. Ну, как водится, новая метла по-новому и метет… Тотчас по вступлении в должность Комаровский отправляет в отставку старого казначея, по правде говоря не справляющегося со своей должностью, назначив на его место Степана Холмского, до того не менее десяти лет исполняющего должность столоначальника.

Потом новый секретарь начинает ломать установленные порядки: запрещает чиновникам канцелярии вступать в близкие сношения с просителями, лично принимает участие во всех делах, которые находятся в ведении канцелярии, часто оставаясь во мнении, отличном от мнения видных канцелярских чиновников, до его прихода имевших решающий голос. За небрежное исполнение обязанностей по службе или за ненадлежащее исполнение вмененных поручений Комаровский начинает раздавать чиновникам строгие выговоры. Не избегает подобной участи и Степан Холмский, служивший в консистории около двадцати двух лет и имеющий в консистории, да и в городе большое уважение. Многие просители приходили именно к нему, и даже сам преосвященнейший владыка Аркадий нередко пользовался его советами. А тут сразу два выговора: за упущения по текущим делам и уход со службы ранее положенного времени. Оба выговора были сделаны Степану Холмскому прилюдно, в присутствии членов консистории, причем выговор за оставление служебного места раньше времени был высказан в весьма резкой форме. Конечно, это сильно ударило по самолюбию старшего Холмского. Нелицеприятные служебные отношения между секретарем и казначеем все более усиливались, о чем знали многие, дошло до того, что Комаровский в нынешнюю Пасху лишил казначея Холмского праздничных наградных денег. Единственного из всех служащих канцелярии. А где-то дней за пять до убийства секретарь Комаровский через Петра, брата Холмского, предложил ему оставить должность казначея. Дело, похоже, грозило Холмскому-старшему полной отставкой…

– Ну, вот тебе и мотив: убийство из чувства мести вследствие неприязненных отношений, возникших на служебной почве, – официально изрек Иван Федорович во время паузы и уже другим тоном добавил: – Понимаешь, у Холмского-старшего было все: уважение и почет, который он завоевывал годами и даже десятилетиями; высокая должность; известность в городе; денежная или какая иная благодарность от посетителей, которым он устраивал их непростые дела в положительном ключе. И тут пришел новый начальник, в глазах старшего Холмского – выскочка, и стал устанавливать новые порядки, ни с чем и ни с кем не считаясь. И у Степана Холмского враз не осталось ничего! Кроме выговоров, скорой отставки, недалекого людского забвения и лютой ненависти к тому, кто у него все это отнял. А месть из ненависти – мотив очень сильный, чаще всего как раз и завершающийся убийством, – закончил судебный следователь по особо важным делам.

– Я тоже так думаю, – согласился Песков.

– Полагаю, Степан Холмский в деле убийства секретаря консистории Комаровского – главное действующее лицо, – продолжил свои размышления Воловцов. – А его брат Петр просто помогал ему. Так сказать, по-братски.

– Похоже на то, – снова выразил свое согласие Виталий Викторович.

– А улики на братьев‑убивцев имеются? – посмотрел на него Иван Федорович.

– Кое-что насобирал, – ответил Песков и, немного помолчав, начал излагать: – В день убийства секретаря Комаровского оба брата Холмских рано покинули консисторию, и до двух часов их видели в городе, а вот с двух часов пополудни, когда они предположительно могли засесть в Верхнем городском саду, и до самого вечера их никто не встречал. Получается, алиби у них нет… На другой день, когда поутру по распоряжению владыки Аркадия все консисторские чиновники отправились на поиски пропавшего секретаря Комаровского, Степана Холмского видели в магазине Ольшанского, спокойно покупающего себе папиросы. Брат же Петр на поиски Комаровского не пошел, а вместо того отправился в ресторан Городского сада, где спросил себе графин водки и тарелку соленых груздей. – Виталий Викторович немного помолчал и продолжил: – Бечева, которою был задушен секретарь консистории, была признана экспертами произведенной той же фабрикой, что и бечева, используемая для разных нужд в самой консистории. Помимо этого, оба брата не явились на похороны Комаровского… – Песков снова немного помолчал. – Конечно, все это улики косвенные, но при правильном ведении дальнейшего следствия найдутся и прямые улики…

– Найдутся, я уверен, – заверил Пескова Иван Федорович. – Не могут не найтись. – Он чуть помолчал. – Вот и в моем деле улики только косвенные. И мотив покуда весьма слабенький.

– Так, может, и вы смотрите не в том направлении? – предположил Виталий Викторович. – Как я, когда, кроме консисторского сторожа, не видел других подозреваемых.

– Может, – машинально ответил следователь по особо важным делам.

И замер. Слова, сказанные вскользь Песковым, похоже, всколыхнули в голове Воловцова целый ворох мыслей, среди которых была одна, которую Иван Федорович едва успел ухватить за юркий хвост.

Интересная, надо сказать, мыслишка…

* * *

После ухода судебного следователя Пескова, Иван Федорович впал в глубокие раздумья, прерванные стуком в дверь.

– Войдите! – разрешил Воловцов.

Удивительное дело: когда дверь отворилась, Иван Федорович увидел судебного следователя Сусальского. На этот раз Харлампий Варлаамович не ворвался в кабинет Воловцова, а вошел, как и подобает человеку воспитанному, спросив разрешения и слегка улыбаясь.

– Вот, – он выложил на стол два листка бумаги, сцепленные согнутой в несколько раз проволочкой.

– Что это? – поднял глаза на Сусальского Иван Федорович.

– Это черновик письма Константина Тальского своему отцу полковнику Тальскому, – с нотками полководца, одержавшего судьбоносную победу, произнес Харлампий Варлаамович. – Тальский-младший написал его за пять дней до убийства генеральши Безобразовой. Прочтите…

Иван Федорович нерешительно глянул на исписанные листочки.

– Прочтите, не стесняйтесь. – Харлампий Варлаамович пододвинул бумаги поближе к Воловцову и добавил тоном, не вызывающим сомнений: – Уверен, вам будет небезынтересно…

Иван Федорович жестом предложил Сусальскому присесть и принялся за чтение. Харлампий Варлаамович оказался прав: письмо Константина Леопольдовича полковнику Тальскому и правда выходило прелюбопытным. После короткого приветствия Тальский-младший тотчас приступил к делу, то бишь без всякой завуалированности сообщил Александру Осиповичу следующее:

«…Я опять разорен. Деньги, полученные от заложенных двух последних билетов выигрышного займа, подходят к концу. Мы с женой остались решительно без средств к существованию, и это притом, что у нас подрастают две дочери, воспитание которых требует немалых вложений. А все наша дражайшая матушка…

Ты, наверное, помнишь, что, когда мы с Ольгой Всеволодовной обвенчались, супруга моя получила из Общественного городского банка Сергея Живаго вклад, положенный на ее имя генералом Безобразовым, ее отцом, и составляющий с набежавшими процентами без малого тридцать тысяч рублей. Десять тысяч из этих денег мы благополучно прожили (коли б знать наперед, я не стал бы покупать орловских рысаков и вообще был бы в тратах много сдержаннее и аккуратнее). Оставшиеся девятнадцать тысяч я передал матушке, доверившись ей и соблазнившись ее предложением отдать эти деньги под заклад семисот пяти десятин богатейшей, по словам матушки, земли во всей губернии и под проценты, причем с получением их тотчас же за год вперед. А и то: как не согласиться на получение закладной на землю и трех тысяч рублей годовых процентов с верной перспективой возврата ссуженных денег через год; таковое предложение каждый посчитал бы совершенно безопасным и выгодным для себя. Так вот, деньги я матушке передал, однако ни закладной на землю, ни процентов с девятнадцати тысяч я не только не получил, но и не видел ни одним глазком: закладную на землю генеральша выписала на свое имя, а проценты с ссуженной суммы остались у нее на руках, поскольку сумма в девятнадцать тысяч была засчитана нотариусом как ее собственная. Стало быть, у меня никаких юридических прав на переданные девятнадцать тысяч не осталось, что сделало сомнительным и сам возврат переданных денег через год. Словом, матушка оставила нас с женой с большим носом и, несмотря на все мои увещевания и требования, твердила одно: чтобы я не беспокоился и всецело положился на нее. Мол, все будет хорошо и в конечном итоге выиграем мы все, то есть мы с Ольгой и она.

Неоднократно я требовал передать закладную и долговой контракт мне, и всегда генеральша находила какие-то оправдания, лишь бы не отдавать эти ценные бумаги в мои руки. А не далее как третьего дня я имел с матушкой нелицеприятный разговор, где я был принужден твердо и в категорической форме потребовать передачу закладной и долгового контракта мне на хранение. Мое требование было исполнено лишь после того, как я, вспылив, бросил настольными часами в окно спальни генеральши и разбил стекло. Да только что проку, что бумаги находятся теперь у меня? Живых денег с них мне все равно не получить. А денежки у матушки имеются, в этом нет никакого сомнения. И наличными, и в процентных бумагах…»

Дочитав черновик письма до конца, Иван Федорович положил листы на стол и пододвинул их Харлампию Варлаамовичу… Ай да Сусальский, ай да сукин сын! Это вам не тупой и ленивый следователь Караваев, у которого в покровителях сенатор и тайный советник, а иначе этот Караваев давно бы вылетел из судебных следователей как пробка из бутылки… Не-ет. Харлампий Варлаамович Сусальский – это судебный следователь иной формации: умный, хитрый, безжалостный. Привыкший достигать поставленных целей любыми средствами, лишь бы получить нужный конечный результат. И готовый ради личной выгоды отправить на каторгу невиновного человека. Да пусть даже человека, совершившего преступление, однако причастность которого к преступному деянию доказательно не выяснена. Вот нашел же Сусальский еще одну улику против Тальского-младшего, пусть и косвенную? А почему нашел? Да потому, что ставил целью найти. Десяток иных косвенных улик могут быть почище парочки-тройки улик прямых. Все дело в том, как их преподнести. Вернее, как их преподнесет на суде обвинитель. Теперь понятно, о чем спорили внук и бабка, когда в окно ее спальни вылетели со стола бронзовые часы! Ладно хоть не убили никого…

– Ну что, прочитали? – сахарно улыбнулся Харлампий Варлаамович, нарочито благожелательно взглянув на Воловцова.

– Да, господин Сусальский, – улыбнулся в ответ Иван Федорович и искренне заявил: – За что я вам, поверьте, премного благодарен, поскольку выяснение вопроса о причине скандала Тальского-младшего с генеральшей Безобразовой, да еще с битьем окон, находилось у меня в первостепенных задачах. Теперь этот вопрос положительно разрешен вашими стараниями, – слегка поклонился в сторону Сусальского Воловцов.

– Полагаю, теперь-то вы убедились, что Константин Тальский виновен в двойном убийстве и поджоге? – сделался серьезным Харлампий Варлаамович. – И что у него имелся сильный мотив – убийство ради обогащения и мести? Не мелкий и шаткий, как вы, надо полагать, заключили, когда знакомились со следственными материалами, – ядовито произнес Сусальский, – а веский и самый настоящий…

Воловцову очень хотелось ответить Харлампию Варлаамовичу, что чем сильнее тот хочет уверить его в виновности Тальского-младшего, тем меньше судебному следователю Сусальскому хочется верить. Но Иван Федорович так не сказал, а лишь мягко произнес:

– Позвольте мне не отвечать на ваш вопрос. Тем более что наличие мотива еще не есть доказательство преступления.

Внутренний оппонент молчал. Несмотря на черновик письма, указывающий на то, что у Тальского-младшего имелся мотив для убийства генеральши, Воловцов, как и раньше, не был уверен, что преступление совершил именно он. И это при всем том, что многое сходилось именно на Константине Тальском. Виной тому в большей степени был судебный следователь Сусальский: вначале он имел убеждение, что Тальский-младший виновен, а затем стал собирать факты, доказывающие правоту этого убеждения. А правильно – это когда наоборот…

Глава 13

Новая версия воловцова

Прокурор Окружного суда Петр Петрович Ляпунов находился в некотором замешательстве. На жалобу, полученную от судебного следователя Сусальского, надлежало как-то среагировать, тем более что некоторые предположения, в ней изложенные, просто обязывали сделать это как можно быстрее.

Конечно, копия полученной жалобы тотчас была отослана в Московскую судебную палату. И статский советник Ляпунов, дожидаясь ответа из Москвы, как мог оттягивал разговор с судебным следователем по особо важным делам Воловцовым, который в непосредственном подчинении у Петра Петровича не находился и распеканции с его стороны отнюдь не подлежал.

Наконец от окружного прокурора Московской судебной палаты Владимира Александровича Завадского пришел ответ с двумя посланиями. Одно предназначалось Ляпунову, другое – Воловцову. Петр Петрович свое послание прочел и написал скорый ответ, в котором заверил его превосходительство действительного статского советника Завадского в том, что разговор с судебным следователем по особо важным делам Воловцовым в самом скором времени непременно состоится и просьба его превосходительства Владимира Александровича непременно будет удовлетворена. После чего послал своего секретаря разыскать Воловцова и доложить ему о приказании… нет, о приглашении явиться к нему, прокурору Рязанского окружного суда Ляпунову, для срочной беседы. Секретарь поручение Петра Петровича исполнил, и Иван Федорович, отложив все свои текущие дела, явился на аудиенцию к Ляпунову.

– Присаживайтесь, – дружелюбно предложил Петр Петрович.

– Благодарю вас. – Иван Федорович присел возле обширного стола и вопросительно посмотрел на прокурора Окружного суда. Разговор обещал быть интересным. Воловцова прямо раздирало любопытство.

– На вас жалуется один из наших служащих, не буду называть кто, и я просто обязан как-то отреагировать… – Ляпунов, похоже, не хотел, но сказанная фраза прозвучала с заметными нотками оправдания.

– Понимаю вас, – сочувственно покачал головой Воловцов. – Ну а кто жалуется, можно не называть, я и так знаю. Это судебный следователь Сусальский, верно?

Петр Петрович покосился на Воловцова и на вопрос не ответил. Напротив, он задал следующий вопрос:

– Это правда, что вы ведете двойную игру?

– Не понял… О чем это вы? – Иван Федорович привстал было со стула, но Ляпунов жестом усадил его обратно.

– Прошу прощения, если я выразился несколько двусмысленно, – счел нужным поправиться Петр Петрович. – Но как вы прикажете объяснить тот факт, что под видом опознания небезызвестного Колобова по фотографической карточке среди свидетелей по делу убийства вдовы генерал-майора Безобразова и ее горничной вы проводите следственные действия? А ведь они явно нацелены на то, чтобы оспорить результаты предварительного следствия, проведенного судебным следователем Сусальским? – Окружной прокурор выжидающе посмотрел на Воловцова.

– Во‑первых, никакой игры я не веду, – твердо заявил Ляпунову Иван Федорович. – Называть проведение следственных действий игрой ни у меня, ни, я надеюсь, у вас не повернется язык. Полагаю, вы повторили слова заявителя-жалобщика, что не делает ему чести. Я же привык называть исполнение своих обязанностей службой своему Отечеству, но никак не игрой. И вообще, играть чужими судьбами никогда не входило в мои жизненные планы… – Воловцов глубоко вздохнул, после чего продолжил: – Что касается факта проведения мною следственных действий по свершению двойного убийства на Владимирской улице в ночь на двадцать восьмое августа, так это есть моя прямая обязанность: изыскивать, получать и накоплять сведения и доказательства, необходимые суду для вынесения правильного приговора. Я как судебный следователь по особо важным делам имею полномочия участвовать в ведении следственных действий по уже открытым уголовным делам. И это во‑вторых. Кроме того, я полномочен заводить и новые уголовные дела, если посчитаю это нужным. В‑третьих, относительно того, что мои следственные действия нацелены на то, чтобы «оспорить результаты предварительного следствия, проведенного судебным следователем Сусальским»… – Иван Федорович посмотрел прямо в глаза окружному прокурору. – А откуда это известно? Посудите сами: я что, уже обнародовал полученные мною результаты по этому делу? И они разнятся с данными, наработанными судебным следователем Сусальским? Или я утверждаю, что находящийся под стражею господин Тальский является невиновным?

Пауза, наступившая после этих слов Воловцова, затянулась. Наконец Петр Петрович то ли кашлянул, то ли хмыкнул, после чего произнес:

– А скажите, вы знакомы с полковником Александром Осиповичем Тальским?

– На днях познакомился, – ответил Иван Федорович, не понимая, к чему клонит окружной прокурор.

– А в Москве вы с ним встречались? – задал новый вопрос Петр Петрович и посмотрел куда-то выше головы собеседника.

– Нет, не встречался, – чувствуя, что в этих вопросах Ляпунова кроется какая-то западня, ответил Воловцов.

– И никакой личной заинтересованности в оправдании Константина Тальского, обвиняемого в двойном убийстве и поджоге, у вас нет? Я правильно понимаю?

– Совершенно верно, – довольно резко произнес Иван Федорович. – Такое утверждение – чистейшей воды навет и стремление меня опорочить.

– Жалобщик ничего не утверждает. – Петр Петрович сделался сама тактичность. – Он лишь высказывает предположение…

– Ну, если только предположение, – усмехнулся Воловцов, – тогда не о чем и говорить. – Сказав это, Иван Федорович в упор посмотрел на статского советника: – У вас есть ко мне еще что-нибудь? А то, знаете ли, у меня дела.

– Есть, – ответил Ляпунов и протянул Воловцову послание от окружного прокурора Московской судебной палаты Завадского. – Возьмите, это вам.

– Благодарю, – принял письмо из рук окружного прокурора судебный следователь по особо важным делам Воловцов. – И не смею вас больше обременять своим присутствием…

Иван Федорович пошел к выходу, чувствуя затылком недовольный взгляд Ляпунова. Впрочем, это мало беспокоило Воловцова, поскольку он никоим образом не зависел от окружного прокурора Рязани. А вот его превосходительство действительный статский советник Владимир Александрович Завадский как человек, по должности производящий надзор за деятельностью московских судебных следователей, мог причинить ему неприятности. Интересно, что там в письме?

Вернувшись к себе в кабинет, Иван Федорович вскрыл послание.

«Милостивый государь Иван Федорович.

До нас дошли неприятные слухи, что Вы манкируете нашими предписаниями и проводите по известному Вам делу собственное расследование, чем выставляете следственную и судебную власти Рязанской губернии в невыгодном свете.

Предлагаю Вам сосредоточиться единственно на выяснении причастности московского мещанина Колобова к убийству вдовы генерал-майора Безобразова и не вести следственные действия касательно самого убийства. А ежели вопрос о причастности Колобова уже разрешен, Вам следует незамедлительно выехать в Москву для исполнения своих непосредственных обязанностей. Дело же об убийстве генеральши Безобразовой Вам надлежит оставить, поскольку оно находится в ведении судебных следователей Рязанского окружного суда, кои, являясь в высшей степени мастерами своего дела, без сомнения, разрешат его самым наилучшим образом. Надеюсь, содержание сего письма Вы примете с правильным разумением, чем Вы всегда и отличались.

Окружной прокурор Московской судебной палаты действительный статский советник Завадский».

Ну, понятно: сия депеша есть следствие жалобы господина Сусальского. Ладно хоть окружной прокурор Завадский не пишет про его мнимую заинтересованность в оправдании взятого под стражу Константина Тальского. Хотя в самом факте появления подобного послания есть оттенок недоверия и явно просматривается попытка удержать его, Воловцова, на коротком поводке, чего он никогда никому не позволял. И не позволит!

Иван Федорович взял чистый лист бумаги, пододвинул к себе массивный письменный прибор и, обмакнув перо в чернильницу, принялся писать ответ. Менее чем через четверть часа ответ действительному статскому советнику Завадскому был готов. Воловцов поставил точку и перечитал письмо:

«Ваше превосходительство!

По прочтении Вашего послания я был несколько удивлен, что Вы верите слухам и по ним делаете заключение, что я якобы манкирую возложенными на меня обязанностями. Смею Вас заверить, что в своих обязанностях как следователя по особо важным делам я ни помыслом, ни действием не погрешил, чего и в дальнейшем делать не собираюсь. Напротив, я стараюсь все свои силы и возможности, данные мне должностными инструкциями, направить на скорейшее выяснение обстоятельств, которые и явились причиной моего приезда в город Рязань.

Касательно Вашего предложения сосредоточиться единственно на выяснении причастности мещанина Колобова к убийству вдовы генерал-майора Безобразова, то выявить сию причастность к означенному делу невозможно без ознакомления с самим делом и проведения самостоятельно некоторых следственных действий. Что не только не запрещено должностной инструкцией для судебных следователей по особо важным делам, но и напрямую регламентирует такую деятельность как в округе Московской судебной палаты, так и в любой точке Российской империи.

Смею Вам напомнить, что судебный следователь как должностное лицо является независимым и несменяемым. А посему оставляю за собой право решать, продолжать ли мне ведение следственных действий касательно случившегося двойного убийства, равно как и самостоятельно определять сроки своего возвращения в Москву.

С глубочайшим почтением, судебный следователь по особо важным делам коллежский советник И. Ф. Воловцов».

Иван Федорович какое-то время сомневался, не слишком ли резко он ответил действительному статскому советнику Завадскому. Затем вздохнул, понимая, что изменить что-то в письме будет выше его сил. Это уже судьба, ее не перекроишь. И запечатал конверт.

* * *

Размышление – это не какой-то физический предмет, способный разрушиться при ударе или куда-то кануть, что нередко случается с вещами. Мысль, которую один раз продумал, а потом, казалось бы, позабыл начисто, погрязнув в бытовых мелочах, зачастую возвращается в то самое время, когда она особенно нужна. Несколько раз в своих размышлениях Воловцову казалось, что он близок к разгадке, потяни за ниточку и распутаешь целый клубок. Но потом таинство куда-то ускользало, так и не открывшись окончательно. По опыту Воловцов знал, что находится на верном пути, а значит, следует топать дальше в этом же направлении. Разве что нужно поменять тропиночку.

Ну в самом деле! Чего это он, судебный следователь по особо важным делам, каковых в Российской империи по пальцам пересчитать, занят единственно тем, что пытается выяснить, виновен Тальский-младший или невиновен. Разве иных подозреваемых нет? Так может, настало время оглядеться по сторонам?

Почему, к примеру, отец и сын Карпухины говорят, что собаки Тальских смирные и ленивые, в то время как все остальные опрошенные утверждают обратное?

Почему дворник Евсей слышит от Тальского-младшего предположение, что пожар будто бы произошел от керосиновой лампы? И более не слышит ничего? А вот сын медника Алексей слышит от Константина Тальского совершенно иное: «Матушку и горничную зарезали»…

Предположение о возникновении пожара было рядовым и вполне оправданным: он запросто мог возникнуть, скажем, от опрокинутой керосиновой лампы. Но вот утверждение Тальского-младшего, которое слышал сын медника Алексей, что генеральшу и ее служанку зарезали, да еще сказанное в то время, когда этого никто не мог знать, кроме убийцы, отнюдь не рядовое и имеющее вполне конкретный намек…

А что, если сын медника намеренно оговаривает Константина Тальского? В таком случае под подозрение подпадает сам Алексей Карпухин и, скорее всего, его отец. Чем не новая версия? Очень даже может быть!

Все, с канцелярщиной на сегодня нужно заканчивать. Иван Федорович убрал папки с бумагами в стол, запер его и вышел из кабинета. Спросив, где находится кабинет судебного следователя Пескова, направился к товарищу.

Виталий Викторович был у себя. Он сидел за столом, закопавшись в бумагах, но, когда вошел Воловцов, просиял. С приходом Воловцова, явно зашедшего не просто так, можно было с чистым сердцем забросить куда подальше все эти рапорты и отчеты, опостылевшие хуже горькой редьки. Служба судебного следователя – это не только проведение следственных действий, направленных на изобличение и дальнейшую поимку преступника, но и написание разного рода бумаг, каковых к окончанию следствия по делу набирается целый воз.

– Писанина вконец измотала? – понимающе огляделся Воловцов.

– Ага, – кивнул Виталий Викторович и уныло указал на стол, заваленный бумагами.

– А я к тебе с одной просьбой, – произнес Воловцов. – Нет ли у тебя в знакомых такого человека, который мог бы проследить за одним фигурантом? И чтобы господин судебный следователь Сусальский об этом ничего не знал.

– Ну, сыскного отделения у нас покуда не имеется, – после недолгого раздумья ответил Песков, – но дельный человек найдется. Есть такой в Московской полицейской части у пристава Перова Ивана Петровича – околоточный надзиратель, дельный человек Мухин. Могу поговорить о нем с Перовым…

– Поговори, Виталий Викторович, – попросил Иван Федорович, – в долгу не останусь. Пусть этот околоточный Мухин какое-то время побудет нашим агентом. Походит за сыном медника Алексеем Карпухиным, узнает, где тот бывает, с кем водит дружбу… Человек он молодой, может, девица у него какая имеется… Словом, мне нужно знать о нем все. И даже немного больше, – добавил Воловцов и улыбнулся.

– Да какое там в долгу… Это я у вас в долгу, Иван Федорович, – отмахнулся от Воловцова судебный следователь Песков. – А что касается вашей просьбы, так можете не волноваться: все будет исполнено в лучшем виде, как говорят половые и приказчики.

– Ну, вот и славно, – резюмировал Воловцов. – Пусть Мухин докладывает тебе всякий раз, как только выведает что-либо интересное. Ну а ты, в свою очередь…

– …буду докладывать тебе, – закончил за Ивана Федоровича Песков.

– Именно, – согласился Воловцов. – Только не докладывать, а сообщать, – поправил он Виталия Викторовича и добавил: – Между нами начальников и подчиненных нет.

– Ну, нет так нет, – кивнул Песков. – Жди первых сообщений.

Глава 14

Житие катьки-шоколадницы

Рязань город не шибко большой. И всего две полицейские части, на которые делится город: Московская и Астраханская. Соответственно, два пожарных депо и одна вольная пожарная дружина Рязанского пожарного общества под председательством его основателя, губернатора и шталмейстера Двора Его Императорского Величества генерал-майора Николая Семеновича Брянчанинова.

В городе две тысячи жилых домов и чуть более полутысячи керосиновых фонарей, освещающих Городской и Губернского земства сады; пятнадцать площадей, пятьдесят четыре улицы, четырнадцать переулков и три тупика.

Неизвестно, какова освещенность переулков и тупиков, но вот улица Краснорядская, или, как ее называли местные, Краснорядка, что лежала по правую руку от Хлебной площади, освещена была вполне сносно, поскольку являлась в городе одной из центральных и торговых.

Само название – Краснорядская, то бишь ряды с лучшими товарами, или Красные ряды, – говорило само за себя: здесь было средоточие бакалейных, хозяйственных, галантерейных, обувных и готового платья магазинов и лавок; чайных, трактиров и питейных заведений. Правда, в последнее время масштаб Краснорядки значительно померк по сравнению с тем, какой была эта улица еще полсотни лет назад, когда до этого сгорел Старый базар на Астраханской и хлынувшие на Краснорядскую улицу ушлые купцы вместо деревянных лавок и навесов стали строить впритык друг к другу каменные двухэтажные здания с новыми лавками, магазинами, складами и подсобными помещениями. Ныне же улица приобрела подержанный вид, как сюртук из англицкого сукна, что перелицовывался после долгой носки и все равно подлежал реставрации. Товары на Краснорядке уже не были лучшими, и коренные рязанцы, еще помнившие лучшие дни этой улицы, стали неуважительно называть ее Толкучкой.

Краснорядка измельчала не только товаром, но и людьми. Несмотря на то что купля-продажа кипит по всей улице каждый день, крупная торговля вместе с гильдейными купцами с Краснорядской ушла. Вместо них появились выходцы из деревень, улицу заполонила мелочная торговля, щадящая худые кошельки покупателей-крестьян. И как следствие, улица обросла мусором, как худая деревня, жители которой привыкли жить в вековой грязи и попросту ее не замечают…

Вместе с падением значимости улицы и наплывом крестьянского народа улица подверглась еще и нашествию криминального элемента, ибо там, где все ладно и чистенько, фартовым скучно. И ежели еще лет десять-пятнадцать назад первенство по числу малин и фатер, взятых внаем уголовниками, держала улица Почтовая в ее дальней части, то ныне она разделила свое первенство с Краснорядкой.

В двухэтажном доме, что на углу Краснорядской и Хлебной улиц, несколько фатер снимали распутные девицы-надомницы, сделав второй этаж дома «этажом свиданий». Помимо уркачей к ним хаживали ударившиеся в загул местные купчики; уставшие от своих жен служащие железной дороги и чиновная сошка иных ведомств; крестьяне из пригородов, продавшие товар и решившие дать себе небольшой передых перед возвращением в родную деревню; воспитанники старших классов гимназий и училищ и прочий жаждущий телесных удовольствий люд. В выходные и праздничные дни случалось, что к фатерам надомниц выстраивалась очередь. Не такая, конечно, какую можно было наблюдать в апреле девятьсот третьего года у электротеатра на Соборной, когда там крутили французскую комедию-фантазию «Путешествие на луну». Однако бывало, что очередь из страждущих мужчин начиналась у дверей фатер блудниц и проходила через всю лестничную площадку, спускаясь по лестнице на первый этаж.

Особой популярностью у любителей провести время с девицами, не стесненными моралью и не отличающимися благонравием, пользовалась Катька-шоколадница. Прозвание такое она получила за большую любовь к шоколаду, проявившуюся еще в раннем детстве. За шоколадную конфетку или небольшую плитку шоколада бойкая девочка Катя могла сделать что угодно: спеть песенку, рассказать стишок и даже станцевать. Сделавшись отроковицей, Катя за большую шоколадку давала потрогать мальчишкам свою наливающуюся грудь, а за коробку шоколадных конфет позволяла юношам и мужчинам ласкать себя везде и всяко, делая им в ответ то же самое. Она и отдалась впервые в свои неполные пятнадцать лет за набор абрикосовского шоколада – губа у Катьки была совсем не дура. Это ведь только новоявленные социальные психологи полагали, что такое явление, как проституция, есть порождение безысходности, необразованности и нищеты. Дескать, бедным девушкам в обществе с неравным социальным положением различных групп населения и главенством в нем мужчин ничего не остается делать, как продавать свое тело, чтобы прокормить себя, своих маленьких братьев и сестер и престарелых родителей, ежели таковые имеются. На самом-то деле, большинство блудниц похотливы и бесстыдны по своей природе. И сознательно отдают предпочтение продажной любви, нежели стоянию у прядильного станка или сидению за швейной машинкой.

Выйдя из подросткового возраста, Катерина решила жить по желтому билету[17] и продаваться за деньги, а любовь к шоколаду реализовывать в качестве подарков, приносимых многочисленными клиентами. Поскольку начала она рано, то в своей профессии преуспела настолько, что знающие толк в телесных утехах мужчины предпочитали «отдыхать» непременно у нее. Катька-шоколадница охотно воплощала в жизнь самые невероятные и горячечные пожелания своих клиентов и сама выделывала такие любовные кунштюки, что оставляла у мужчин неизгладимые впечатления. Естественно, что посетители, проведшие с Катериной время, изъявляли желание повторить незабываемое удовольствие еще раз, после чего незаметно для себя становились ее постоянными клиентами. Так что простоя в работе Катерины не наблюдалось.

Однажды, где-то во второй половине ноября, к ней заявился некий крепко подвыпивший гражданин. Прямо с порога он заявил, что зовут его Никаша, что адресок этот ему подсказал близкий приятель Сема Порожняк и что он, Никаша, желает воплощения одной своей не совсем целомудренной мечты в реальность. Выслушав клиента до конца, Катька-шоколадница постаралась не выказать своего удивления и произнесла:

– Что ж, такое тоже возможно, наверное.

А ведь она уже давно перестала удивляться прихотям клиентов. Презабавный дядька… Не то чтобы она не слышала о таком способе получения телесного удовольствия, слышала, конечно, однако никогда еще подобное не воплощала. Поэтому решила взять с клиента хорошую цену, которую после недолгой паузы и назвала.

– Хорошо, – ответил тот и, заплатив, начал раздеваться.

Менее чем через четверть часа, осуществив не совсем целомудренную мечту клиента, Катька-шоколадница пила с ним крепкую мадеру, приходя в восторг от собственной смелости.

Когда клиент, едва держась на ногах, ушел, Катька решила, что на сегодня с экспериментами покончено, и отправилась спать. Кажется, в ее дверь несколько раз стучали, но она не слышала – настолько крепко сморил ее сон после необычного интима с этим Никашей. Ей снилось, что она находится за столом, уставленным пакетами, коробками и коробочками от шоколадного короля Алексея Абрикосова. А он сам сидит напротив нее при огромной седой бороде, закрывающей шею и грудь, положив очки на столешницу и опершись о спинку кресла, как на портрете художника Валентина Серова.

«Любишь мой шоколад?» – громко спрашивает ее король российских сладостей, и голос его звучит так, будто он раздается из глубокого колодца.

«Люблю», – отвечает она.

«Ну, тогда давай мы с тобою займемся этим самым…»

И тут шоколадный король предлагает ей проделать с ним то же, что она делала с Никашей.

«Вы уверены?» – недоверчиво спрашивает она и с опаской смотрит на старика.

«Абсолютно, душенька!» – отвечает шоколадный король и, встав с кресла, начинает раздеваться.

Он снимает сюртук и бросает его в сторону. За ним идут жилет и полосатая рубашка. Затем он расстегивает брюки. Они спадают с его ног на пол и вдруг неожиданным образом исчезают. После этого король российского шоколада отстегивает от лица бороду и становится похожим на Никашу.

«Это ты?» – удивляется Катька.

«Я, – отвечает Никаша и тянет к ней руки. – Ну что, продолжим наши игры?» – ухмыляется он и начинает гулко хохотать. Его руки, тянущиеся к ней, становятся неестественно длинными. Еще немного, и они вытянутся на целую сажень…

Катя проснулась будто от толчка. Вспотевшая, мокрая, растревоженная.

Встала, посмотрела на часы: половина двенадцатого. Вот это она поспала!

Хотелось есть. Протопала на кухню и приготовила себе завтрак.

Поела без привычного удовольствия: на душе было муторно, будто случилось что-то нехорошее, о чем она еще не знала. В желании поднять настроение достала абрикосовскую шоколадку, сняла с нее обертку, откусила малость. Ожидаемого вкуса не почувствовала и вместо обычной сладости ощутила неприятную горечь.

Потом минут двадцать сидела, уставившись в окошко, посматривая на прохожих. Настроение понемногу стало выравниваться, возможно, она просидела бы и больше, если бы не настойчивый стук в дверь. Вставать и открывать не хотелось. Но стук повторился, и ей пришлось подойти к двери.

– Кто там? – хмуро спросила Катька-шоколадница.

– Откройте, полиция, – последовал ответ.

Катерина в тревожном ожидании открыла дверь.

– Помощник пристава Московской полицейской части коллежский секретарь Голубицкий, – представился первый полицейский и вошел в прихожую. За ним вошли еще двое полицейских, потом двое мужчин, немного Катерине знакомых, которые первыми поздоровались, и следом… Никаша.

– Это она, – заявил он, указывая пальцем на Катерину.

– Ваше имя Екатерина Силантьевна Гудкова? – строго посмотрел на Катьку-шоколадницу помощник пристава.

– Да, – ответила она.

– Вот постановление на обыск, – показал ей бумагу Голубицкий. На что Катерина лишь сморгнула.

– Приступайте, – обернулся к полицейским помощник пристава. И первым прошел в комнату.

* * *

Московский коммивояжер Никанор Ервандович Аветисян, проснувшись, из вчерашнего помнил далеко не все. Помнил, что ужинал в гостиничном ресторане с коньяком, поскольку был повод: он продал почти весь товар, что брал с собой в качестве образцов. Заработать удалось триста сорок рубликов. А это немало! Как не отметить такую удачу?

После ресторана захотелось женской ласки и вообще приятного во всех отношениях отдыха в какой-нибудь уютной квартирке. Самое время осуществить одно не совсем целомудренное желание, которое можно было реализовать только с женщиной легкого поведения. Повстречав в ресторане своего старого знакомого по коммерческой части Семена Порожняка, большого ценителя борделей, Никанор Ервандович без обиняков спросил:

– А не знаешь ли, где можно получить женскую ласку, но чтобы это был не притон какой-нибудь, а приличная квартирка?

– Отчего же не знаю? Знаю!

– Мне надо, чтобы девица умела все, – заговорщицки понизил голос Никанор Ервандович.

– Знаю и такую, – еще больше осклабился Сема.

– А адрес ее знаешь? – едва не шепотом спросил Аветисян.

– И адрес знаю… – был ответ.

Извозчик по названному адресу домчал быстро, благо ехать было всего ничего. Снедаемый нетерпением, Никанор Ервандович поднялся на второй этаж и постучал в дверь. Открыла ему небольшого росточка рыжеватая девица в муслиновом пеньюаре, прозрачном настолько, что мужскому воображению нечего было и домысливать.

– Вы Катерина? – спросил Никанор Ервандович.

– Ага, – ответила Катька-шоколадница.

– Я Никаша, – заявил гость. – Мне ваш адрес подсказал мой приятель Семен Порожняк. Дело в том, что мне хотелось бы…

И тут Никанор Ервандович без обиняков поведал то, что он хочет получить от хозяйки квартиры. На что слегка удивленная Катька-шоколадница ответила, что такое, наверное, возможно, и потребовала от него за все про все синенькую, то бишь пять рублей.

Он положил банкноту в протянутую ладошку Катьки-шоколадницы, разделся, ну и началось! Сказать, что он был в восторге от происходящего, – не сказать ничего. Океан неги и блаженства обрушился на него; мир исчез, все пространство заняли их тела и глаза Катерины с огромными зрачками, в упор смотрящими на него. Кто-то из них двоих стонал, кто-то хрипел и рычал по-звериному, но, кто точно, понять было невозможно. Так продолжалось не более четверти часа…

Кажется, потом они пили вино, а вот что было после – как отрезало.

Никанор Ервандович совершенно не помнил, как вышел от Катьки, как добрался до гостиницы и плюхнулся, не раздеваясь, прямо в ботинках, на диван.

И только потом, когда он проснулся, его прошиб холодный пот: деньги!

Никанор вскочил с дивана и сунулся в правый карман сюртука, где обычно носил портмоне. Пусто! Ощупал другие карманы, залез даже во внутренний карман сюртука, хотя портмоне в него бы не поместилось.

Денег нигде не было…

Сорок рублей он мог и прокутить, но где еще три сотни? Когда он расплачивался с Катькой-шоколадницей, деньги были на месте. Никанор Ервандович стал вспоминать, что делал после того, как вышел от проститутки. Однако память возвращалась к нему с большим с трудом и сильно размытыми мазками.

Вот он выходит из дома Катьки. Улицы пустынны, он решает идти пешком, благо от Краснорядской до Соборной – всего лишь площадь перейти да два квартала протопать.

Встречал ли он кого по дороге?

Кажется, нет. Точно, не встречал.

А в гостинице?

Тоже вроде никого. Поднялся к себе, открыл номер и плюхнулся на диван.

Когда он был у Катьки-шоколадницы, портмоне с деньгами у него еще имелось. На улице он ни с кем не встречался, пришел в гостиницу, а портмоне уже не было. Выходит, что деньги все-таки сперла Катька! Больше некому…

Кое-как приведя себя в порядок, Никанор Ервандович уже собрался было идти к проститутке выручать утраченное, но потом сообразил, что просто так деньги она не вернет. А прямых доказательств того, что деньги украла именно она, у него никаких. Можно было махнуть рукой на неприятную историю, но триста рублей – деньги немалые… Придется пойти законным путем – привлечь на свою сторону полицию, хотя рассказывать обстоятельства произошедшего будет крайне неловко.

В участке Никанора Ервандовича выслушали внимательно, даже с сочувствием. Задали несколько официальных вопросов: кто таков, откуда, как узнал про Катьку-шоколадницу, крепко ли был вчера выпивши и сколь пропало денег. Когда Аветисян ответил, что пропало триста рублей, полицианты почесали затылки, посетовали, что любодейки совсем распоясались, и были вынуждены сообщить про неприятный инцидент своему начальству. Участковый пристав был занят, разбираться с Катькой-шоколадницей было поручено помощнику пристава коллежскому секретарю Голубицкому. Тот также начал с расспросов, а когда прояснил ситуацию, отбыл запрашивать разрешение на обыск, велев Никанору Ервандовичу сидеть в участке и дожидаться.

Где-то через час с четвертью помощник пристава вернулся с бумагами, разрешающими проводить дознание и обыск.

– Адрес помните? – покосился на потерпевшего помощник пристава.

– Помню, – кивнул Никанор Ервандович.

– Вы двое со мной, – сказал Голубицкий двум нижним чинам и вышел за дверь.

У полицейской части дежурили приписанные к ней на сегодняшний день две четырехместные коляски с дремлющими извозчиками.

– Угол Краснорядской и Хлебной, – назвал адрес одному из извозчиков помощник пристава Голубицкий, когда вся компания погрузилась в коляску. – Трогай!

Приехали по адресу. В дом заходили так: впереди помощник пристава Голубицкий, за ним двое полицейских и двое мужчин, привлеченных в качестве понятых, последним понуро потопал Аветисян.

Поднялись на второй этаж.

– Вон ее квартира, – указал на дверь Никанор Ервандович.

Голубицкий внимательно посмотрел на него, затем повернулся к двери и постучал.

За ней стояла тишина.

Помощник пристава постучал еще. На этот раз более настойчиво и громко. За дверью послышались шаги, женский заспанный голос спросил:

– Кто там?

– Откройте, полиция! – строго произнес Голубицкий.

Когда дверь наконец отворилась, помощник пристава увидел небольшого роста рыжеватую женщину. Представившись, он вошел в прихожую.

– Это она, – сказал из-за спин понятых Никанор Ервандович Аветисян. В его голосе можно было явно различить нотки праведного гнева.

* * *

– Ваше имя Екатерина Силантьевна Гудкова? – официальным тоном спросил помощник пристава Голубицкий.

Получив положительный ответ, помощник пристава показал Катьке-шоколаднице постановление на обыск и приказал двум сопровождавшим его полицейским приступить к делу. Сам же, по-хозяйски пройдя в комнату, усадил Катерину на стул и сел напротив.

– Поговорим? – предложил он.

– О чем? – удивленно пожала плечами блудница. – Госпошлину я плачу исправно, правила полицейско-врачебного надзора соблюдаю, о чем имеются отметки в заменительном билете.

– А я здесь совсем по иному поводу, – заявил ей помощник пристава и посмотрел в прихожую: – Господин Аветисян, подойдите.

Никанор Ервандович приблизился и подобострастно уставился на Голубицкого.

– Вы знаете эту гражданку? – задал вопрос помощник пристава Аветисяну.

– Знаю, – ответил тот. – Это Катька-шоколадница, проститутка.

– А вы узнаете этого господина? – обратился к Катерине Голубицкий.

– А то, – глянув на Никанора Ервандовича, усмехнулась она. – Это Никаша. Так он мне представился… Он оказался больши-им выдумщиком, – добавила она с коротким смешком.

– Когда вы познакомились? – продолжил очную ставку помощник пристава, пропустив мимо ушей «большого выдумщика».

– Вчера вечером, – ответила Катька-шоколадница.

– Это так? – посмотрел на Никанора Ервандовича Голубицкий.

– Да, – кивнул тот.

– Чем вы занимались? – адресуя вопрос скорее Никанору Ервандовичу, нежели Катьке-шоколаднице, произнес помощник пристава. Однако ответила Катька:

– Коммерция у меня.

– То есть? – недоумевающе посмотрел на блудницу Голубицкий.

– Торгую, что при мне, – ответила Катька-шоколадница. – Желающих получить товар достаточно, так что с голоду не пухну. Еще и на шоколад остается.

Какое-то время помощник пристава молчал, затем свел брови к переносице и спросил:

– Где деньги?

– Да! – поддакнул Никанор Ервандович.

– Какие деньги? – невольно округлила глаза Катька-шоколадница.

– Которые пропали у господина Аветисяна, – пояснил помощник пристава Голубицкий и сделался еще строже.

– Я не знаю ни про какие деньги, – с ненавистью посмотрела на своего вчерашнего клиента Катька-шоколадница. – Он мне заплатил, а больше я у него ничего не брала. Небось потерял по пьянке, а теперь вот ищет не там, где нужно…

– Советую вам подумать, – сделал еще одну попытку Голубицкий.

– Да тут и думать нечего! – сказала как отрезала Катька-шоколадница. – Не имею я такой привычки, чтобы чужое брать. А потом, чего это мне своих клиентов обворовывать? Не дай бог, слух такой пойдет, так и заработка можно начисто лишиться. Что мне, потом с голой задницей, что ли, ходить?

– Значит, по-хорошему ты не хочешь… – сделал заключение помощник пристава. – Что ж, тогда будет по-пло…

– Господин помощник пристава! – оборвал Голубицкого на полуслове один из полицейских, производящих обыск. – Можно вас?

Коллежский секретарь поднялся со своего места, пристально посмотрел на побледневшую Катерину и прошел к полицейскому.

– Вот, – сказал тот и показал на раскрытую книгу.

Это была «Битва русских с кабардинцами, или Прекрасная магометанка, умирающая на гробе своего мужа» писателя Николая Зряхова. Но дело было не в книге, а в том, что в ней находилось: сложенный вчетверо процентный тысячерублевый билет. Разумеется, проститутки-надомницы не шибко бедствуют, точнее, не бедствуют вовсе. Однако, учитывая государственную пошлину за занятия проституцией, частые и небесплатные медицинские освидетельствования, плату за наем квартиры и прочие расходы, наличие тысячерублевой ценной бумаги – это, без сомнения, перебор.

– Очень любопытная находка… Понятые! – позвал помощник пристава Голубицкий двоих мужчин. – Подойдите поближе. Видите? – показал он на процентный билет.

– Ага, – ответил один из мужчин с угрюмым лицом.

– Откуда это? – взялся за билет Голубицкий и поднес его к самому лицу Катьки-шоколадницы.

– Скопила… – Катька вдруг превратилась из бойкой девахи в рохлю, на которую было жалко смотреть.

– И сколь времени копила? – с иронией спросил помощник пристава. – За двадцать лет… своей коммерции? Или, может быть, за тридцать? – Голубицкий немного помолчал, после чего произнес без тени сомнения: – Значит, не только деньги у клиентов воруем, но еще и процентные бумаги?

– Да не мой это билет, – огрызнулась Катька-шоколадница. – Мне его на сохранение дали.

– Кто? – быстро спросил Голубицкий. Не дождавшись ответа, почти закричал: – Кто дал? Говори!

Но Катька-шоколадница молчала…

Глава 15

Неудавшаяся попытка константина тальского

Рязанский тюремный замок был построен восемьдесят лет назад в глубине квартала у Московской заставы так, чтобы его не было видно с тракта. Он сменил старый деревянный острог близ Редутного дома на Семинарской улице, который уже не справлялся со своим предназначением. Новый тюремный замок имел два отделения. В одном содержались пересыльные заключенные, в другом – лица, находящиеся под следствием. Сюда-то и прибыл судебный следователь по особо важным делам Московской судебной палаты Иван Федорович Воловцов для снятия показаний с подследственного Константина Леопольдовича Тальского, обвиняемого в двойном убийстве и поджоге.

Смотритель тюремного замка коллежский асессор Григорий Степанович Полуектов принял Воловцова, как подобает младшему по чину принимать старшего, то бишь уважительно и в меру подобострастно, хотя и являлся хозяином положения и мог, наверное, чинить заезжему судебному следователю из Москвы препоны и разного рода неловкости в плане согласования посещения подследственного с губернским и прокурорским начальством. Однако крючкотворством Григорий Степанович заниматься не стал. Сказал лишь, что Тальский временно переведен в одиночную камеру в качестве наказания, поскольку не далее как третьего дня пытался подговорить одного уголовного взять убийство генеральши Безобразовой и ее служанки на себя. Обещал за это немалые деньги.

– Как это? – невольно поднял брови Воловцов.

– А так, – усмехнулся смотритель тюремного замка. – Узнал, что один уголовный находится под следствием за убийство и что ему грозит бессрочная каторга, и предложил ему взять на себя еще два убийства и поджог, предложив за это полторы тысячи рублей. Все равно, мол, терять тебе нечего. А так хоть деньги получишь. С ними все легче срок тянуть…

– И что? – заинтересовался Иван Федорович. Новость эта была для него неожиданной, чаша весов вновь качнулась в сторону виновности Тальского-младшего.

– Уголовный запросил три тысячи, – продолжал смотритель тюрьмы. – Сошлись на двух с половиной…

– А как вы прознали про… эту сделку? – вновь спросил Воловцов, прикидывая в уме, как он теперь, в связи с полученной новостью, будет строить допрос Константина Тальского.

– Как и многое другое, – наставительно произнес смотритель тюремного замка и хитро посмотрел на судебного следователя, явно незнакомого со спецификой работы с тюремными сидельцами. – Этот уголовный рассказал о предложении Тальского своему корешу[18], а их разговор слышал один из наших осведомителей. Он доложил о разговоре караульному офицеру, а тот в свою очередь – мне. Я сначала побеседовал с осведомителем, а потом вызвал к себе уркагана. Спрашиваю: был такой разговор? Тот сначала в отказ: дескать, ничего подобного ему никто не говорил. А я ему: это же проверить несложно. Как на твой счет деньги поступят, значит, такой разговор был и предложение Тальского ты принял. – Григорий Степанович довольно крякнул, затем продолжил: – Ссориться сидельцам со мной не с руки… Так что уркаган скоро признался, что такой разговор имел место. И добавил, что с этого Тальского он только денег хотел поиметь. Но чужого – двойного убийства и поджога – он брать на себя не собирался…

– Так вы полагаете, что Тальский по делу у вас сидит? – пристально глянул на смотрителя тюремного замка Иван Федорович.

– Конечно, – без тени сомнения произнес смотритель Полуектов и добавил: – А иначе зачем ему тогда деньги уголовному предлагать, чтобы тот вину на себя взял?

– Оно, конечно, так, – в задумчивости проговорил Воловцов. – Так где, вы говорите, он теперь у вас сидит?

* * *

Собственно, Константина Тальского Воловцов так себе и представлял: худой, бледный, с нервическими порывистыми движениями, он производил впечатление человека, удивленного и одновременно удрученного тем, что с ним происходит. Внешне он старался быть спокойным. К вопросам судебного следователя по особо важным делам Воловцова был внимателен, отвечал ясно и четко, старательно подбирая слова, чтобы не дай бог не ляпнуть чего лишнего. Это настораживало и опять-таки работало не в пользу Константина Леопольдовича.

Проговорив с ним полчаса, Иван Федорович так и не смог определить для себя, почему, несмотря на то что Тальский ему неприятен, он никак не может уверить себя в том, что тот виновен. Ведь куда ни поверни, все против него! И то, что он хотел за деньги свалить вину на другого, разве это не подтверждает лишний раз его виновность? Вопрос в другом: вот только свою ли вину Тальский пытался передать уголовнику?

– Значит, вы по-прежнему утверждаете, что в ту злосчастную ночь не выходили из спальни?

– Утверждаю: не выходил.

Сказано твердо, без малейшей заминки и сомнения. Так говорят люди, уверенные в своей нерушимой внутренней правоте. Либо опытные преступники из тех, про которых говорят: тертые калачи, мятые бока…

– И то, что «матушку с горничной зарезали», вы тоже не говорили?

– Не говорил… Ни единым словом!

– А вот сын медника Алексей Карпухин слышал, как вы это говорили. Причем еще до приезда пожарных и полиции.

– Видно, малый что-то путает.

Странно. Вот бы тут как раз зацепиться за слова сына медника и сказать совсем другое. К примеру, так: «Значит, у него имелась какая-то цель, чтобы так говорить». Чтобы он, судебный следователь, заподозрил Алексея Карпухина во лжи, а стало быть, и в причастности к убийству. Ан нет, Тальский полагает, что сын медника просто «что-то путает».

Почему он так говорит? Не хочет возводить на юношу напраслину? А как же выдумка про несуществующую тройку, что в ночь на двадцать восьмое августа якобы отъехала от крыльца флигеля, где квартировала его тетушка, в сторону Рыбацкой слободы? Как же еще одна попытка увести следствие в сторону намеками на должника генеральши Безобразовой, которого она боялась до такой степени, что во время его приходов посылала за городовым, чтобы тот побыл в девичьей комнате, покуда этот должник не уйдет? И как, в конце концов, рассматривать попытку подкупить махрового уркагана, чтобы тот признался в убийстве генеральши и ее служанки?

– Я знаю, что вы пытались подкупить одного уголовника взять вину в убийстве Платониды Евграфовны Безобразовой и ее горничной Сенчиной на себя, – не сводя пытливого взгляда с лица Тальского, произнес Воловцов. – Виновным в этом деле вы себя не признаете… Зачем же вы совершаете такие проступки, по которым однозначно можно судить, что вы как будто хотите свалить свою вину на чужие плечи? Ну, раз вы подговаривали уголовника, да еще за немалые деньги, взять вину на себя, получается, вы виновны и таким образом хотите уйти от правосудия. Только так можно подумать по этому вашему поступку. Вы это понимаете?

– Я защищаюсь, как могу, – не сразу ответил Константин Тальский. – Хватаюсь за любой шанс, чтобы не дать себя осудить без вины. За любой, понимаете?

Иван Федорович отвел от Тальского глаза. Где-то в его словах логика прослеживается… Защищается, как может. Ведь иначе у него не получается, поскольку он уже не подозреваемый, а обвиняемый. И он использует любые способы и возможности, в том числе и идущие против закона, чтобы избежать каторги.

И понять его можно…

Судебный следователь по особо важным делам Иван Федорович Воловцов вышел из ворот тюремного замка с тем же, с чем и пришел. А именно с большим сомнением в причастности Константина Тальского к нашумевшему в городе двойному убийству и поджогу…

Глава 16

Капелька крови на нижней губе катьки-шоколадницы

Как и было уговорено между Воловцовым и Песковым, последний должен был сообщать Ивану Федоровичу все, что выведал касательно Алексея Карпухина «дельный человек» из Московской полицейской части по фамилии Мухин.

Покамест ничего особенного за сыном медника Алексеем замечено не было. Кроме разве что вот чего: в один из вечеров он отправился на Краснорядку и посетил тот самый дом на углу Краснорядской и Хлебной улиц, второй этаж которого занимали распутные девки. Более того, «дельному человеку» из Московской полицейской части удалось заприметить и квартирку, в которую вошел интересующий Воловцова фигурант. Оказалось, что квартирку эту нанимает небезызвестная в определенных кругах легальная проститутка Екатерина Гудкова, за свою неизбывную любовь к шоколаду прозывающаяся Катькой-шоколадницей.

– Выходит, сын медника любит сладенькое, – усмехнувшись, произнес Иван Федорович.

– Да, – согласно кивнул Песков. – И еще… По словам околоточного Мухина, юноша посещает Катьку-шоколадницу явно не впервые.

Воловцов заинтересованно вскинул голову:

– И по каким признакам околоточный это определил?

– Он сказал, что парень вел себя очень уверенно, – ответил Песков. – Явно знал, к кому и с какой целью идет. Катька на его стук открыла ему немедленно и впустила как хорошего знакомого.

– Вот как? – еще более заинтересовался судебный следователь по особо важным делам.

– Так сказал мне Мухин, – пожал плечами Виталий Викторович.

– А еще что он сказал? – спросил Иван Федорович.

– Да так, разное… – неопределенно ответил Песков. – Вряд ли это имеет какое-то отношение к убийству генеральши Безобразовой.

– И все же, – продолжал настаивать Воловцов.

И был абсолютно прав: когда производится следствие по весьма туманному и запутанному делу, разного рода побочные и второстепенные сведения могут если не натолкнуть на разгадку, то уж непременно подскажут нужную мысль. Так уже неоднократно бывало с некоторыми делами, которые вел Иван Федорович.

Однажды, к примеру, весть о временном закрытии драматического кружка Даниловских текстильщиков помогла тогда еще просто судебному следователю Воловцову разоблачить преступную шайку, костяком которой являлись актеры-любители. Они промышляли «покупками тувилей», то есть кражей бумажников в театрах, на выставках, в общественных собраниях и прочих людных местах, куда проникали, выдавая себя за состоятельных господ и людей в больших чинах, и ловко обчищали карманы прыцев[19].

– Ну, коли речь зашла о Катьке-шоколаднице, – продолжил Виталий Викторович, – может, оно и к месту будет… Когда околоточный Мухин говорил, кто такая Катька-шоколадница, то поведал мне, что у нее как раз на днях был обыск. Один клиент пожаловался, что после ее посещения у него пропали триста рублей. Он заявил об этом в полицию, у Катьки был устроен обыск, но вместо похищенных денег нашли процентный билет на тысячу рублей…

– Что нашли? – невольно переспросил Иван Федорович, почувствовав холодок под лопатками.

– Тысячерублевый процентный билет, – повторил Песков, не понимая, чего это судебного следователя по особо важным делам заинтересовала какая-то там проститутка.

– А денег, якобы похищенных у клиента, не нашли? – переспросил Воловцов и невольно передернул плечами, избавляясь от озноба.

– Нет, не нашли.

Какое-то время Иван Федорович молчал, упершись взглядом в одному ему видимую точку. Потом перевел взгляд на Пескова:

– Мне необходимо ее допросить.

– Катьку-шоколадницу? – переспросил Виталий Викторович, удивившись в свою очередь.

– Да, – ответил Воловцов. – Ты можешь мне это устроить?

– Ты со своим статусом следователя по особо важным делам сам можешь преспокойно устроить этот допрос, – ответил Песков.

– Могу, – согласился Иван Федорович. – Но я тут все же в гостях. Как тебе сказать… Такт должен быть.

– Хорошо, – согласился Виталий Викторович. – Она сейчас покуда содержится в Московской полицейской части у пристава Перова. Так что можем туда подъехать. Когда ты намерен допросить Катьку-шоколадницу?

– Немедля! – решительно ответил Воловцов и первым пошел к выходу.

* * *

– И что вы все прицепились к этому билету? Мой он, мой!

Катерина с ненавистью посмотрела на Воловцова, что его, впрочем, ничуть не задело. Какая разница, как смотрят на судебного следователя допрашиваемые? Ведь в конечном итоге важны показания, а не проявление каких-то там симпатий или антипатий…

– Хорошо, пусть будет так. Тогда у меня следующий вопрос: где вы его приобрели? У кого? Сколько времени этот билет у вас находится? Сколько раз вы по нему уже получали проценты? – Иван Федорович засыпал вопросами Катьку-шоколадницу, исподволь наблюдая, как она их восприняла и как собирается выкарабкиваться.

– Мне чего, одним разом на все вопросы ответ держать? – съехидничала она, однако по глазам было видно, что Катька лихорадочно соображает, что и как будет говорить судебному следователю. Хитра девка, да и умом не обделена.

– Можете отвечать по порядку, – спокойно ответил Воловцов, прекрасно понимая состояние допрашиваемой. – Итак, где вы приобрели найденный у вас процентный билет?

– У товарки своей купила, – последовал бодрый ответ.

– Род занятий этой вашей товарки такой же, как у вас? – с легкой иронией спросил Иван Федорович.

– Да, такой же! – не без вызова ответила Катька-шоколадница.

– Как ее зовут? – задал новый вопрос Воловцов.

– Кого? – как и прежде, старалась тянуть время, чтобы найти мало-мальски подходящий ответ, Катька-шоколадница.

– Вашу товарку, у которой вы купили процентный билет? – по-прежнему оставаясь спокойным, как озерная гладь в летний безветренный день, уточнил Иван Федорович.

– Лулу, – услышал он в ответ.

– Это, насколько я понимаю, ее сценическое имя, – доброжелательно произнес Воловцов. И тотчас поинтересовался: – А что написано в заменительном билете?

– Евдокия Муромцева, – ответила Катька-шоколадница, вспомнив одну свою знакомую. – Отчество ее я запамятовала, уж не обессудьте…

– Как мне ее найти? – спросил Воловцов, готовый биться об заклад, что Катька сейчас скажет, что эта Муромцева уехала, а куда – неведомо.

– А она уехала, – нахально посмотрела Воловцову прямо в глаза Катька.

– Экая досада, – сокрушенно покачал головой судебный следователь по особо важным делам, и в его глазах запрыгали искорки. – И нового адреса, надо полагать, не оставила?

– Не оставила, – сделалась печальной Катька-шоколадница.

– И где она теперь, вам, конечно, неизвестно, – иронично заключил Иван Федорович.

– Конечно, неизвестно, – ответила Катька-шоколадница и сделалась еще печальнее. – Я бы, конечно, рада вам помочь. Но видите, как оно неудачно складывается.

– А позвольте поинтересоваться: сколько раз вы снимали проценты с вашего билета? – спросил судебный следователь Воловцов, совершенно не надеясь получить правдивый ответ.

– Да не снимала еще, – пожала плечами Катерина и добавила: – Не было покуда такой надобности. Они ведь, проценты эти, никуда не денутся, верно?

– Верно, – согласился Иван Федорович. – Как верно и то, что, если вы не расскажете, откуда действительно у вас появился этот процентный билет, может так статься, что вы получите кучу неприятностей.

Катька молча посмотрела на судебного следователя. На этот раз взгляд Воловцова был неумолимо холоден, от него так и веяло сибирским холодом.

– Вы можете продолжать утверждать, что купили процентный билет достоинством в тысячу рублей у своей знакомой, – без всякого выражения произнес Иван Федорович, что подействовало на Катерину намного сильнее, нежели его холодный взгляд. – Но первое, что я сделаю, попрощавшись с вами и выйдя отсюда, так это отнюдь не то, что стану искать вашу Лулу, то бишь Евдокию Муромцеву, тем более что она к этому билету не имеет никакого отношения. Первым делом я сверю номер изъятого у вас процентного билета с номерами процентных и выигрышных билетов, принадлежавших генеральше Безобразовой и пропавших в ночь ее убийства. Она ведь записывала номера своих ценных бумаг в специальную тетрадочку, – пояснил судебный следователь по особо важным делам уже другим, более доброжелательным тоном, – которая, к счастью, уцелела во время пожара.

Катька-шоколадница в волнении прикусила губу – крохотная капелька крови проступила на розовой коже, и Воловцов, конечно, это заметил. Заключив, что выбранная им тактика допроса является верной, он решил действовать так же и дальше.

– …Мне почему-то думается, что номер процентного билета, найденного у вас при обыске, имеется в тетрадочке генеральши, – продолжил судебный следователь Воловцов вкрадчивым тоном. – Это будет означать, что процентный билет, изъятый у вас, принадлежал убиенной генеральше Безобразовой. А еще это будет означать, что вы являетесь соучастницей двойного убийства и пособницей убийцы и поджигателя. И ваше место на сахалинской каторге среди уркачей и громил. – И, выдержав паузу, добавил: – Если, конечно, вы не скажете, откуда у вас этот билет на самом деле.

Иван Федорович закончил и в упор посмотрел на Катьку-шоколадницу. На какое-то мгновение в ее крупных глазах застыл животный ужас. Наконец, справившись с собой, она постаралась улыбнуться:

– Ладно. Слушайте…

Глава 17

Как юрка чикин кинжал нашел

Еще одно событие, имеющее прямое касательство к делу, случилось на второй день после посещения Воловцовым тюремного замка и беседы с Константином Тальским.

Юрка Чикин, мальчишка девяти лет от роду, топал поутру во Вторую Губернскую мужскую гимназию, находившуюся на углу Астраханской и Николодворянской улиц. Парнишка он был вполне самостоятельный, поэтому шел один, без всяких там мамок-нянек, каковых не терпел с детства, а ежели говорить по существу, то просто стеснялся. Ведь он считал себя уже вполне большим, почти взрослым.

Перед самым поворотом с Владимирской на Астраханскую по мостовой мимо тротуара, по которому шел Юрка, промчался лихач с седоком, одетым в серую шинель и круглую барашковую шапку. И почти тотчас едва ли не к самым ногам Юрки с металлическим звоном, ударившись острием о мостовую, упал кинжал с длинным лезвием.

«Эй», – хотел было крикнуть мальчишка, однако коляски с седоком, выронившим или выбросившим кинжал, уже и след простыл.

Юрка поднял кинжал, оглядел его и вспомнил слова отца: «Если что найдешь на улице, всегда надо отдавать городовому». Конечно, находка была интересная, неплохо было бы оставить ее у себя, чтобы после похвастаться перед ребятами, однако мальчик вовремя вспомнил, что он уже большой. А это означает, что и поступать он обязан по-взрослому.

И Юрий Чикин потопал к будке городового.

– Вот, – протянул он постовому найденный кинжал.

– Что это? – недоуменно спросил городовой.

Юрка Чикин был несказанно удивлен. Такой большой дядька, полицейский, да еще с медалями, а не знает, что этот большой ножик, заточенный с двух сторон, называется кинжалом!

– Как что? Кинжал, – тоном большого затока изрек Юрка и снисходительно глянул на городового.

Тот только усмехнулся:

– Вижу, что кинжал. Твой, что ли?

– Нет, – ответил Юрка. И добавил, предвосхищая следующий вопрос городового: – Нашел.

– Где?

– Во‑он там, – Юрка указал рукой в сторону перекрестка Владимирской и Астраханской улиц.

Городовой внимательно посмотрел туда, куда указывал мальчишка, затем аккуратно взял из его руки кинжал, потрогал пальцем погнутый от удара о каменную мостовую кончик лезвия, после чего сосредоточил свое внимание на рукояти. Затем хмыкнул, пристально посмотрел на мальчика и попросил его рассказать, при каких обстоятельствах и где именно он нашел кинжал.

– Я шел в гимназию. Мимо меня быстро проехала коляска, и из нее выпал этот кинжал. Я его подобрал и принес вам, – выпалил Юрка Чикин и нетерпеливо посмотрел на городового. Юрке пора было в гимназию, не хотелось опаздывать на первый урок. Но городовой, как нарочно, принялся задавать разные вопросы: как его зовут, где он проживает, кто родители…

После чего спросил:

– Куда повернула коляска?

– На Архангельскую улицу, – ответил Юрка.

– А кто ехал в коляске?

– Я не видел.

– Выходит, ты не разглядел седока?

– Нет, – чуть подумав, промолвил Юрка.

– Но кто это хоть был – мужчина или женщина? – продолжал допытываться городовой.

– Мужчина, – уверенно ответил Юрка.

– Откуда ты знаешь, что это был мужчина? – слегка прищурился городовой. – Ты же говоришь, что не разглядел седока.

– Я видел пальто и шапку, – убедительно ответил Юрка Чикин. – Такие военные носят.

– Военные? – переспросил городовой.

– Ага, – подтвердил Юрка.

– Стало быть, седок в коляске был в пальто… А точнее, в шинели, – последняя фраза Юрке не предназначалась, в отличие от следующей: – Пальто было серого цвета?

– Да, серого.

– А шапка на нем была такая круглая, барашковая? – снова предположил городовой.

– Да, – последовал ответ.

– Хорошо, – кивнул городовой и куда-то заторопился.

Случись подобная находка не на улице Владимирской, бывшей у всего города на слуху после убийства генеральши Безобразовой и ее служанки Сенчиной, не попадись кинжал гимназисту Юрке Чикину, отнесшему его городовому Зотову, проходившему по означенному делу одним из главных свидетелей, возможно, этому событию и не было бы придано никакого значения.

Городовой Зотов, служака ответственный и рьяный в самом положительном значении этого слова, отнес кинжал в свою полицейскую часть, написав полный рапорт о времени, месте и обстоятельствах нахождения холодного оружия. Кинжал зафиксировали как возможную улику двойного убийства, произошедшего на Владимирской улице, и без промедления показали врачам-экспертам. После чего городовой врач Павел Николаевич Правицкий (делавший заключение по двум найденным при обыске у Константина Тальского кинжалам и признавший, что раны генеральше Безобразовой и ее горничной Сенчиной были нанесены не ими) вынес и собственноручно подписал экспертное заключение, что найденный кинжал по размерам и форме полностью соответствует ранам, нанесенным убитым женщинам. На то, что кинжал мог быть орудием убийства, указывала засохшая кровь, обнаруженная на лезвии, у самой его рукоятки. И еще то, что кончик лезвия кинжала был загнут. Поскольку второй удар, нанесенный убийцей генеральши Безобразовой прямо в печень, вырвал из нее небольшой кусочек, то такое ранение могло быть произведено оружием с загнутым концом клинка. А то, что кончик кинжала согнулся при падении его острием на мостовую, никто, кроме Юрки Чикина, не знал. Да и он сам про это забыл…

Когда Воловцов узнал про найденный кинжал, который вполне мог быть орудием убийства, он тотчас же заторопился к Зотову. Городовой, заложив руки за спину, значительно топтался подле будки. Судебный следователь по особо важным делам шагнул ему навстречу.

– Значит, это вы нашли кинжал?

– Так точно, ваше благородие, – отозвался городовой и подробно рассказал о произошедшем.

Воловцов какое-то время молчал, о чем-то напряженно думая, после чего задал следующий вопрос:

– Вы не сказали, откуда известно, что в коляске сидел военный.

На что получил вполне конкретный ответ:

– На нем была военная форма: серая шинель и круглая барашковая шапка…

– Благодарю, служивый, – сказал Воловцов.

Взяв извозчика, он покатил в гостиницу «Олимпия» на Соборную, где квартировал полковник Тальский.

Иван Федорович нашел Александра Тальского обедающим в гостиничном ресторане. Полковник Тальский изволили кушать суп-прентаньер, ростбиф а‑ля Маренго и разварную лососину под соусом тартар, что выказывало в нем любителя французской кухни. Спросив разрешения присесть за его столик и получив согласие, Воловцов спросил себе кофею и какое-то время исподволь посматривал на Александра Осиповича, подбирая нужные для разговора слова. Затем, решив, что на этот раз быть с полковником тактичным необязательно, судебный следователь по особо важным делам упер свой взгляд в переносицу сидящего напротив человека и выпалил:

– Это ведь вы подбросили кинжал на улице Владимирской.

Сказано это было в утвердительной форме без всяких вопросительных интонаций и малейшего намека на сомнения. Что, очевидно, задело Александра Осиповича.

– Не понимаю, о чем вы говорите. Я ничего не подбрасывал. – Полковник Тальский изобразил на своем лице негодование и даже приподнялся со стула. – А вас я попрошу впредь не высказываться в столь категоричной форме касательно вещей, про которые вы не имеете ни малейшего…

– Не стоит изображать из себя незаслуженно обиженного, господин полковник, – оборвал его Воловцов. – Тем более там, где никакой обиды нет, а есть лишь констатация свершившегося факта, – добавил Иван Федорович уже несколько мягче. – Неужели вы не понимаете, что вы оба, вы и Константин Леопольдович, всеми этими вашими… необдуманными действиями (выкрутасами, хотел поначалу сказать Воловцов, но попридержал язык) только вредите себе! Один пытается договориться с уголовником взять вину в убийстве генеральши и ее горничной на себя, посулив за это немало денег; другой подбрасывает кинжал на мостовую, где было совершено двойное убийство… Этим вы только портите все! Неужели вы этого не понимаете?

Воловцов в упор посмотрел на полковника Тальского. Тот не выдержал взгляда и опустил голову.

– Значит, так: с этого момента никаких подобных действий с вашей стороны, – безапелляционно заявил Иван Федорович. – И брату своему, то бишь сыну, скажите то же самое. Если вас к нему, конечно, пустят, – добавил судебный следователь по особо важным делам и уже иным, доверительным тоном произнес: – И вообще, перестаньте мне мешать.

Глава 18

Признание алексея карпухина

Восемнадцать лет – это уже тот возраст, когда юноше разрешено жениться по закону. То есть заводить собственную семью, отделяться от родителей и самостоятельно вести хозяйство. Да и то: сколь можно быть у отца на побегушках, когда ремесло медника вот оно, в руках. Разве у него получается хуже, чем у отца? Разве он худо лудит и мало посуды и прочей утвари уже починил самостоятельно?

Кроме того, можно наладить собственное дело, мастерскую завести или даже небольшой ремонтно-механический заводик. А что? Панкратий Федорович Морозов тоже начинал с солодовенного заводика. А потом вон как развернулся! Сейчас его торговый дом «Панкратий Морозов с сыновьями» всякому жителю Рязани знаком. Все большое завсегда с малого начинается…

Алексей Карпухин дошел до дома на углу улиц Краснорядской и Хлебной, поднялся на второй этаж и постучался в одну из дверей. Однако никто ему не открыл. Он постучал еще, затем прислонился ухом к полотну двери. За ней было тихо. Алексей начал стучаться громче, так, что нельзя было не услышать. Но вместо квартирной двери Катьки-шоколадницы отворилась соседняя дверь, и из нее высунулась голова девицы в бумажных папильотках[20]:

– Чего колотишься как оглашенный?

– А Катька где? – обернулся в ее сторону Алексей.

– Нет ее. – Девица в папильотках понизила голос и, опасливо покосившись в сторону лестницы, сообщила: – Забрали ее…

– Кто? – не понял юноша.

– Полиция, кто… – Девица в папильотках посмотрела на Алексея, как смотрят подростки, считающие себя взрослыми, на маленьких детей.

– За что? – продолжал недоумевать Карпухин.

– Хмырь один заявил, будто она деньги у него украла, когда тот пьяненький у нее был. – Девица с презрением посмотрела куда-то вдаль. – Пришли фараоны[21], учинили шмон[22] и нашли у нее какую-то богатую бумагу аж на тысячу рублей, – девица перешла на шепот. – Ну и забрали…

При упоминании про «богатую бумагу аж на тысячу рублей» внутри Алексея будто что-то оборвалось. Похоже, он заметно побледнел, на что собеседница отреагировала по-своему:

– Да ладно тебе… Что, на Катьке свет, что ли, клином сошелся? – Она пошире открыла дверь и, оценивающе поглядывая на парня, произнесла: – Может, зайдешь?

– Чего?

– Может, ко мне зайдешь, говорю? – повторила девица и призывно посмотрела на Алексея.

– Да нет, пойду… – рассеянно буркнул Карпухин и, повернувшись, стал, глядя в одну точку, как сомнамбула, медленно спускаться по ступеням.

Когда он вышел на улицу, ветер забросил ему в лицо горсть мелких жестких снежинок. Это привело его в чувство.

А что, собственно, произошло? У проститутки нашли ценную бумагу достоинством в тысячу рублей? А он-то тут при чем?

Она говорит, что это его, Алексея Карпухина, процентный билет? И он дал его ей на сохранение?

Чушь! Ничего он ей ни на какое сохранение не давал. Да и таких ценных бумаг у него отродясь не бывало и быть не может. Не заработал покуда. Так что ее слово против его. Ну и кому больше поверят? Ему, московскому мещанину и цеховому, не замеченному не только в противозаконных деяниях, но даже в мелких проступках и ребяческих шалостях, или какой-то там проститутке?

Бывал ли он у Катьки-шоколадницы?

Да, случалось. Но приходил он к ней не для того, чтобы давать ей что-то на сохранение, а за тем, чтобы… Ну, вы сами понимаете…

«А может, сбежать, покуда не поздно?» – подумалось вдруг Алексею Карпухину. Но он отмел эту мысль как опасную и бесполезную (сбежал – значит, виноват).

* * *

Судебный следователь по особо важным делам Московской судебной палаты Иван Воловцов вместе с помощником пристава Голубицким и городовым шли к дому сына медника, чтобы задержать его и произвести у него обыск.

Перед этим Иван Федорович зашел к окружному прокурору Ляпунову и уведомил его о том, что сего дня им будет произведено задержание Алексея Карпухина, подозреваемого в убийстве генеральши Безобразовой и ее горничной Сенчиной, а также сделан обыск в его квартире.

Хмуро выслушав доводы Воловцова, прокурор Петр Петрович заявил в категоричной форме:

– Разрешения на задержание Карпухина и на обыск у него в квартире я вам не дам. В деле об убийстве генеральши Безобразовой и ее служанки уже имеется обвиняемый, и, покуда с него не сняты обвинения, считаю новые задержания необоснованными и несвоевременными.

Статский советник Ляпунов переложил с места на место бумаги на столе и строго посмотрел на Воловцова. Этот, как окрестил его для себя Петр Петрович, молодой субчик, получивший не по летам статус судебного следователя по особо важным делам, положительно ему не нравился. Лезет везде, куда его не просят, предает сомнению результаты проведенного предварительного расследования, нервирует и старается опорочить дела и чаяния старейших прокурорских работников, в том числе и его самого, прокурора Рязанского окружного суда Петра Петровича Ляпунова.

– Вы, господин статский советник, верно, забыли, что я отнюдь не судебный следователь вашего Окружного суда, – промолвил Иван Федорович без всякого сарказма и иронии. – Поэтому разрешения вашего на задержание подозреваемого лица и на обыск у него в квартире мне не требуется. Да и пришел я, – тем же тоном добавил судебный следователь по особо важным делам, – не за разрешением, а для того, чтобы поставить вас как окружного прокурора в известность о своих намерениях, что предписывают мне устав и действующие правила. Следуя им, смею вас заверить, по окончании проводимого мною расследования все материалы проведенного мною предварительного следствия будут представлены вам для проверки его полноты, убедительности и правильности…

И сухо попрощавшись, Воловцов вышел из кабинета.

В квартире Карпухина находились все: сам хозяин, Федот Никифорович Карпухин, московский мещанин, по профессии медник, сорока двух лет, его венчанная супруга Елизавета Ильинична, домохозяйка тридцати девяти лет, их дочь Ульяна, обучающаяся в выпускном классе Епархиального женского училища, пятнадцати лет, и их сын Алексей, подмастерье, коему совсем недавно исполнилось восемнадцать лет.

Когда в квартиру Карпухиных вошли Воловцов с помощником пристава Голубицким и городовым Зотовым и Иван Федорович громогласно объявил о цели их посещения, Федот Никифорович мгновенно помрачнел, отошел в сторонку, к дочери, жене и сыну, и стал исподлобья наблюдать за действиями судебного следователя и полицейских, изредка поглядывая на понятых. В его взгляде Воловцов увидел смесь страха, жалости и стыда. Это во многом говорило о том, что Федот Никифорович если и не ожидал, то наверняка предполагал, что рано или поздно произойдет нечто подобное. Стало быть, он знает об убийстве генеральши Безобразовой и ее горничной Сенчиной больше, нежели показал на первом допросе. С Карпухиным-старшим и решил первым поговорить Иван Федорович, покуда Голубицкий и Зотов производили обыск. Однако Федот Никифорович шансом, предоставленным ему судебным следователем Воловцовым, не воспользовался – а добровольное признание в содеянном преступлении весьма значительно сокращает срок – и на все вопросы, задаваемые Иваном Федоровичем, отвечал так же, как и при первом допросе.

Конечно, Воловцов не сильно рассчитывал, что медник впадет в искреннее раскаяние и станет давать правдивые показания. Хотя и надеялся на то, что нынешние его показания будут разниться с предыдущими и его можно будет поймать на слове и прижать к стенке. Однако Федот Никифорович отвечал так же, как и тогда, когда Воловцов впервые допрашивал его, слово в слово. Скорее всего, Федот Карпухин хорошо подготовился и выучил все ответы на вопросы, которые могли быть ему заданы. Поэтому и не допустил ни единой ошибки.

А вот шанс не сделаться укрывателем убийцы и, стало быть, его пособником Федот Никифорович упустил. Поскольку убийцей генеральши Безобразовой и ее горничной Сенчиной – а в этом судебный следователь Воловцов уже не сомневался – является не кто иной, как его сын.

* * *

Катька-шоколадница на допросе в Московской полицейской части не стала испытывать судьбу и рассказала все как есть:

– Этот билет дал мне на сохранение Алексей Карпухин. Сказал: пусть полежит у тебя, покуда мы с тобой не поженимся.

– А он не сказал, как этот билет оказался у него? – поинтересовался Воловцов, не спуская глаз с Катьки-шоколадницы.

– Нет, – отрицательно мотнула она головой, словно отбиваясь от назойливого взгляда судебного следователя. – Он сказал только, что из-за этого билета убили генеральшу Безобразову, а заодно и ее горничную.

– Вот, значит, как, – заключил Иван Федорович, продолжая рассматривать допрашиваемую девицу. – А откуда ему это известно, вы не спросили?

– Нет, – ответила Катька-шоколадница и отвела взгляд.

Иван Федорович был уже готов услышать нечто подобное, поэтому удивления не выказал, а после короткого молчания спросил:

– Как давно вы знакомы с Алексеем Карпухиным?

– Ну, где-то около восьми месяцев, – ответила, чуть подумав, Катька.

– А вы как познакомились? – задал новый вопрос судебный следователь Воловцов.

Девица с некоторым удивлением посмотрела на него:

– Познакомились так, как это обычно и происходит: он пришел ко мне как обычный клиент.

– И что дальше?

– Ну… ему все это понравилось.

– И только? – пытливо посмотрел в глаза жрице любви Иван Федорович.

– Влюбился в меня, наверное, – ответила Катька так, что последнее слово «наверное» смело можно было пропустить. – Ведь бывает же так.

– Бывает. А вы? – поинтересовался Воловцов.

– А что я? – пожала плечами Катька, глядя мимо Воловцова. – Мальчик он еще совсем…

Иван Федорович хотел было сказать, что этот «мальчик» двумя ударами кинжала порешил старуху-генеральшу и нанес смертельную рану горничной. Затем ограбил старуху Безобразову и попытался замести следы путем поджога флигеля. И во многом это случилось из-за нее, Катьки-шоколадницы, сильно преуспевшей в своей профессии.

* * *

– Посмотрите-ка, господин судебный следователь, что тут у нас нашлось, – помощник пристава Голубицкий подошел к Ивану Федоровичу, держа в руках два футляра с бархатной подложкой. Один футляр был от сережек, другой от колечка.

– А где все это отыскалось? – поинтересовался Воловцов.

– В комнате дочери хозяина, – ответил помощник пристава.

– Это мои коробочки, – выступила вперед дочь медника.

– А украшения где? – посмотрел на нее судебный следователь по особо важным делам.

– Их не было, – просто ответила Ульяна.

– А коробочки эти вам кто дал? – вкрадчиво спросил Воловцов, подавив при этом желание посмотреть на Алексея. Но вместо ожидаемого «брат дал» Ульяна уверенно произнесла:

– Одну мне Алевтина Сенчина подарила, а другую… – Голос у Ульяны дрогнул, глаза наполнились слезами, и она едва сдержалась, чтобы не разрыдаться в голос. Она бы и разрыдалась, не случись рядом посторонних людей. Кое-как сладив с нахлынувшими чувствами, девушка хлюпнула носом и закончила: – А другую я во дворе нашла.

Судебный следователь Воловцов понимающе кивнул. Хороший ответ. Придется принять его на веру, поскольку уже не проверишь. Хотя, похоже, дочь медника говорит правду.

– Скажите, Ульяна Федотовна, – подчеркнуто вежливо обратился к ней судебный следователь, – а в ту ночь, двадцать восьмого августа, вы что делали?

– Спа-а‑ла-а, – протянула Ульяна удивленно.

– И ничего не видели?

– А чего я могу видеть, коли глаза закрыты? – еще больше удивилась девушка

– Резонно, – заметил Воловцов. – А когда проснулись?

– А когда проснулась, то пожар во флигеле уже потушили, – ответила Ульяна.

– А что вы делали дальше? – поинтересовался Иван Федорович.

– Оделась и вышла во двор, – последовал ответ.

– Тогда вы и нашли один из футляров?

– Это коробочку? – посмотрела на судебного следователя дочь медника. – Нет. Коробочку я нашла позже.

– Когда?

– Когда все уехали и господин Тальский приказал все мелкие вещи из флигеля в дом снести.

– А что ж вы не отдали коробочку Константину Леопольдовичу? – слегка приподнял брови Воловцов. – Ее ведь, наверное, просто потеряли при выносе вещей из флигеля.

– Так она ж пустая была… – виновато ответила Ульяна и вопросительно посмотрела на судебного следователя.

– Ну да, можно было подумать, что пустую коробочку попросту выбросили, – ответил на ее взгляд Иван Федорович. Похоже, что девица не врала. – А скажите, Ульяна Федотовна, собаки у вас во дворе какие – сердитые и злые или ленивые и спокойные? – вдруг спросил Воловцов и, не удержавшись, кинул быстрый взгляд на Алексея Карпухина, по лицу которого пробежала тень. Он заметно напрягся, ожидая, что ответит сестра.

– Ну, своих-то они не трогают, а вот если кто чужой во двор зайдет, то лают. Даже покусать могут.

Услышав ответ Ульяны, Алексей мельком глянул на Воловцова, пытаясь определить, как к этим словам отнесется судебный следователь. Ведь сам он, Алексей Карпухин, говорил про собак совершенно обратное. Его отец тоже утверждал, что собаки во дворе старые и ленивые. Но Иван Федорович, казалось, особого значения ответу Ульяны не придал. Хотя на самом деле было совершенно иначе…

– Благодарю, – произнес он, обращаясь к Ульяне. – Вы можете идти по своим делам. Если они у вас, конечно, имеются, – добавил с легкой доброжелательной улыбкой Иван Федорович и обернулся к помощнику пристава Голубицкому: – Продолжайте досмотр квартиры. А мы пока побеседуем… с вами, Елизавета Ильинична. – Воловцов посмотрел на супругу Федота Никифоровича: – Не возражаете?

Елизавета Ильинична Карпухина не возражала. Вернее, на вопрос судебного следователя она не ответила, лишь неопределенно пожала плечами. Что за возражение принять было никак нельзя.

Разговор с женой медника был коротким…

Двадцать восьмого августа она проснулась под утро, когда во дворе стало шумно, поскольку прибыла пожарная команда с ручными пожарными машинами и бочками и занялась тушением пожара во флигеле. Муж и сын были уже на ногах.

– А ночью кто-нибудь выходил из квартиры? – для проформы задал вопрос Воловцов, хотя загодя знал ответ. И он не ошибся: Елизавета Ильинична заученно ответила, что никто до того момента, пока Федот Никифорович не пошел на двор и не обнаружил пожар во флигеле, из квартиры не выходил.

– И не заходил, стало быть, – скорее сам для себя сказал Иван Федорович и, уверившись, что Елизавета Карпухина, как и Федот Никифорович, знает о преступлении сына, бросил быстрый взгляд на Алексея Карпухина. На этот раз он не был спокойным и даже равнодушным, как на первом допросе, когда он полагал, что если Константина Тальского взяли под стражу, то все уже позади и ему бояться нечего. Сын медника стоял бледный, бессильно прислонившись к стенке (не держали ноги?), и часто сглатывал слюну. По опыту Воловцов знал, что подозреваемого в таком состоянии надлежит дожимать: он весьма близок к тому, чтобы начать давать признательные показания. К тому же картина преступления в голове у Ивана Федоровича к этому времени уже вполне сложилась.

И он задал вопрос, старясь смотреть прямо в глаза младшему Карпухину:

– А вы, Алексей Федотович, ничего не хотите мне рассказать?

– Мне нечего… вам… рассказывать… – с трудом выдавил из себя Алексей и снова сглотнул.

– Ну, тогда, если вы позволите, за вас расскажу я, – добродушно предложил Иван Федорович, продолжая смотреть на потупившегося Алексея. – А вы меня поправите, если я собьюсь. Договорились?

Ответа Иван Федорович не дождался и начал свой рассказ:

– Жил на одной из улиц Рязани молодой человек. По сути, еще отрок. С малолетства помогал отцу в его ремесле. Этот молодой человек был любопытен и внимателен, что помогало ему учиться и быстро набираться опыта. А еще помогало видеть, как несправедливо устроен этот грешный мир. Множество их таких, которые принимают эту несправедливость как неизменную данность, то есть как то, что трава зеленая, вода – мокрая и когда дует сильный ветер, то он срывает с головы шляпу или картуз. Наш отрок был другой, он не желал с этим мириться… Почему его должна ждать такая же участь, как отца: целыми днями с утра до вечера трудиться, не разгибая спины, и все ради того, чтобы иметь для себя и своей семьи какой-никакой угол и быть сытыми и одетыми? Почему его семья проживает в доме, принадлежащем кому-то другому? И почему эти, другие, не трудятся, не служат, но имеют все, что нужно для беспечной жизни? И свысока смотрят на таких, как он и его отец? Ответы на эти вопросы молодой человек в конечном счете нашел, но они его отнюдь не устроили. Когда же молодой человек вошел в юношеский возраст, то решил для себя, что уж он-то не станет, как прочие иные из его круга, считать каждую копейку и отыщет возможность жить иначе. Как те, кто владеет домами, не трудится и не служит, но имеют все для беспечной жизни…

– Есть! – помощник пристава Голубицкий вновь подошел к Ивану Федоровичу, на сей раз держа в руках солидную пачку государственных кредитных билетов.

– Где нашли? – посмотрел на кипу денег Воловцов.

– В личных вещах вот этого юноши, – ответил помощник пристава и указал на Алексея Карпухина.

– Гм, – буркнул Иван Федорович и в упор посмотрел на Алексея: – Это ваши деньги?

Наступило гнетущее молчание, которое было прервано Федотом Никифоровичем.

– Это мои деньги, – произнес он глухо.

– Верно, скопили? – понимающе кивнул Воловцов.

– Да, – ответил медник.

– Ну, коли вы скопили эти деньги, стало быть, сможете назвать точную сумму? – вопросительно посмотрел на посмурневшего Карпухина-старшего Иван Федорович.

– Около тысячи рублей, – не сразу ответил Федот Никифорович.

– Это весьма приблизительная сумма, господин Карпухин, – заметил судебный следователь по особо важным делам и обратился к помощнику пристава Голубицкому, указывая на пачку государственных кредитных билетов в его руках: – Сколько там на самом деле?

– Семьсот шестьдесят восемь рублей! – торжественно произнес Голубицкий и со значением посмотрел на Воловцова.

– Это больше моего прежнего годичного оклада, – сдержанно заметил Иван Федорович, ни к кому не обращаясь. После чего снова посмотрел на старшего Карпухина: – Как-то у нас не очень сходится, господин Карпухин… Нет, если бы в пачке было девятьсот шестьдесят восемь рублей, то это еще куда ни шло. Но, согласитесь: семьсот шестьдесят восемь рублей – это отнюдь не около тысячи… Это весьма большая сумма!

Гнетущее молчание вновь повисло в гостиной, где собралось все семейство Карпухиных и судебный следователь Воловцов. Молчание грозило затянуться, однако Иван Федорович сделать этого не дал.

– Хорошо. Зафиксируйте улику и покажите ее понятым, – произнес он и добавил, обращаясь к Алексею Карпухину: – А я, с вашего позволения, продолжу… Итак, наш молодой человек уже юноша. А юношам свойственно делать разного рода ошибки и излишне торопиться стать взрослыми. Эта торопливость и присущее молодому человеку любопытство привели его в один известный определенному кругу дом на углу Краснорядской и Хлебной улиц, где проживали девицы легкого поведения и где он сделался мужчиной. В этом доме молодой человек познакомился с бойкой распутной девицей по прозвищу Катька-шоколадница. Она была настоящей профессионалкой и многое умела, причем лучше других. Посему нет ничего удивительного, что, несмотря на род ее занятий, наш юноша в нее влюбился! Такое часто случается с молодыми людьми, чувствующими неодолимое благорасположение к женщинам опытным и старше их по возрасту. А категоричность юношеских суждений! Им ведь кажется, что лишь они одни мыслят верно и современно, в то время как все остальные погрязли в ретроградстве. Ну и что с того, дескать, что любимая девушка проститутка! Ее ведь к тому вынудили обстоятельства. И если исправить эти обстоятельства, изменится и сама ситуация. Грубо говоря, появится любящий мужчина и деньги – необходимость заниматься проституцией отпадет. И блудливая развратная девица, – тут в слова судебного следователя Воловцова вкрались нотки сарказма, – сама собой обернется чистой и непорочной девушкой, и в мыслях не допускающей возможности когда-либо еще предаться прежним занятиям. А любящий мужчина уже есть. Это тот самый молодой человек. А если женщина пока не относится к нему должным образом, то со временем изменится, потому что в нем очень много любви, которой хватит на двоих. Оставалось найти деньги…

Иван Федорович сделал небольшую паузу, во время которой украдкой взглянул на Алексея Карпухина. К бледности и бессилию сына медника прибавилось полнейшее безразличие ко всему происходящему. Это явно читалось в его потухших глазах. Было видно, что он уже смирился с предстоящей участью и готов был сдаться. Судебному следователю оставалось совсем немного постараться, чтобы окончательно его дожать.

– Смею предположить, что молодой человек уже подумывал о том, чтобы убить и ограбить знакомую вдовствующую старуху, проживающую с ним в одном дворе. Старуха ссужала под проценты, у нее, без сомнения, имелись деньги и ценные бумаги и кое-какие безделушки. А ей было уже далеко за семьдесят. И куда ей все это добро? В могилу вместе с собой? Или оставить его своим наследникам, у которых и так все есть? Несправедливо. Лучше все это у нее отнять. И разрешить сразу три задачи: восстановить справедливость, о которой мы говорили выше, получить возможность жить иначе, нежели до сих пор, и одновременно с этим изменить обстоятельства, заставляющие Катьку-шоколадницу заниматься своим непотребным ремеслом. А поскольку молодой человек не единожды бывал на квартире старухи, помогая ей по-соседски, то, где хранятся ценные бумаги и деньги, он прекрасно знал. А еще он знал, что ключи от комода и шкатулок старуха всегда носила при себе.

Иван Воловцов снова мельком взглянул на Алексея Карпухина. Казалось, еще чуть-чуть, и он либо разрыдается, либо упадет в обморок. Надлежало продолжать в том же духе…

– И молодой человек начал готовиться к своему злодейству. Но старая женщина практически никуда из своего флигеля не выходила, разве что по вечерам в дом к своему внуку и его жене поиграть в карты. Кроме того, во флигеле проживали еще ее горничная и кухарка. Так, чтобы подгадать подходящий момент, когда во флигеле никого не будет, надо было обзавестись большим терпением и очень постараться… И вот наступило двадцать восьмое августа, – почти торжественно объявил Воловцов. – Вечером, отпустив кухарку по ее надобностям, старуха, по своему обыкновению, покинула флигель черным входом и ушла к внуку и его жене играть в карты. Ее горничная, воспользовавшись этим, тоже ушла из флигеля, закрыв его на ключ. Наступил момент, который молодой человек так долго ждал. Кроме того, поутру следующего дня должен был приехать сын старухи, и, как долго он у нее задержится, было известно одному богу. Стало быть, настала пора действовать… Молодой человек через оконную форточку проникает в спальню старухи и прячется за шкафом. Он ждет ее в темноте, лихорадочно соображая, что и как он будет делать, когда добудет ключи. Наконец раздаются шаги: в спальню входит старуха, а следом за ней горничная. В руках у последней большая керосиновая лампа. Она ставит ее на столик возле кровати старухи, помогает ей раздеться, после чего, подкрутив фитиль лампы, уходит. Старуха запирает дверь на крючок и ложится, отвернувшись к стенке. Выждав еще какое-то время, молодой человек выходит из своей засады, подходит к кровати и наносит лежащей старухе удар припасенным заранее кинжалом. Однако старуха вместо того, чтобы отдать богу душу, с криком вскакивает с кровати и набрасывается на молодого человека. Отбиваясь, он наносит ей еще один удар кинжалом и попадает точно в печень. Удар смертельный, старуха падает на пол. В это время он слышит шум в девичьей комнате. Он срывает крючок, распахивает дверь и видит на пороге горничную Сенчину. В руках у той подсвечник. Недолго думая, он наносит ей смертельный удар кинжалом, и она, выронив подсвечник, падает замертво. Потом он возвращается в спальню старухи, находит ключи от ящиков комода и шкатулок и…

– Это был подпилок…

Голос Алексея прозвучал еле слышно, однако присутствующим в гостиной показалось, что это был отчаянный крик.

– Что? – спросил Воловцов, чтобы еще раз услышать долгожданное признание.

– Это был не кинжал, а подпилок, – повторил Алексей Карпухин. – Я его просто подточил как надо…

Карпухин-старший застонал. Он схватился за голову и сполз по стене на пол.

– Что ты такое говоришь? – сестренка Ульяна, ничего не знавшая, в отличие от Федота Никифоровича и Елизаветы Ильиничны, о том, что это ее брат Алеша порешил старуху-генеральшу и ее служанку, во все глаза смотрела то на брата, то на судебного следователя. Она решительно отказывалась верить услышанному и еще не понимала, что пройдет не так уж много времени и она останется в этой квартире одна. Впрочем, вряд ли она останется жить в этой квартире. Тальские ее наверняка прогонят…

– После свершения преступления вы его выбросили? – спросил судебный следователь по особо важным делам, имея в виду подпилок.

– Да. – Алексей Карпухин правильно понял Воловцова.

– Куда?

– Утопил в Лыбеди, – последовал ответ.

– После того как вы нанесли удар подпилком горничной Сенчиной и, вернувшись в спальню генеральши Безобразовой, нашли ключи, вы… – Воловцов замолчал и вопросительно посмотрел на сына медника.

– …стал открывать замки ящиков комода и шкатулок, – продолжил рассказ Алексей. – В одной из них я обнаружил деньги, в другой несколько брошей и сережки. А в одном из ящиков комода среди белья лежали три процентных тысячерублевых билета…

– Один билет вы дали на сохранение Катьке-шоколаднице, – продолжил за Карпухина-младшего Иван Федорович. – Второй билет поменяли, скорее всего, в Москве. И найденные нами семьсот шестьдесят восемь рублей – это остатки от второго процентного билета. Так?

– Так, – глухо отозвался сын медника.

– А где третий билет?

Алексей Карпухин отделился от стены и отправился на кухню. За ним тенью скользнул опытный городовой Зотов: а ну как подозреваемый попытается нарезать плеть?[23] Случается, что не только такие, как этот сын медника, но и тертые калачи норовят сплетовать[24], покуда их под стражу не взяли. Так что береженого бог бережет…

Карпухин-младший вернулся из кухни со старым медным чайником без крышки, которым, похоже, давно не пользовались. А стоял он на кухне потому, что жалко было выкинуть…

– Третий билет здесь, – произнес парень и протянул чайник Воловцову.

– Где? – заглянул внутрь чайника судебный следователь по особо важным делам.

– Здесь, – постучал по донышку чайника Алексей Карпухин. – У чайника я сделал второе дно. А между ними запаял тысячерублевый билет.

– Вы слышали, понятые? – громко спросил Иван Федорович.

– Слышали, – отозвался один из понятых.

Медный чайник перекочевал из рук Карпухина-младшего в руки судебного следователя, после чего тот передал чайник помощнику пристава Голубицкому. Сам же Воловцов продолжил допрос Алексея, записывая за ним почти дословно…

– Что было после того, как вы изъяли из комода и шкатулок деньги, процентные билеты и ювелирные изделия?

– Я решил поджечь флигель, воспользовавшись керосином из ламп, – ответил сын медника с такой безысходностью в голосе, что его отец опять схватился за голову, а мать всхлипнула и тоненько запричитала.

– Тише, пожалуйста, – попросил судебный следователь по особо важным делам и строго посмотрел сначала на Федота Никифоровича, затем на Елизавету Ильиничну. И хоть выглядели они весьма жалкими, добавил с металлическими нотками в голосе: – Иначе я прикажу немедленно взять вас под стражу и препроводить в следственное отделение Рязанского тюремного замка. И сына своего вы больше не увидите. По крайней мере, до суда…

Замечание Воловцова подействовало: мать Алексея перестала причитать, в гостиной воцарилась тишина, которая вскоре была прервана новым вопросом Ивана Федоровича:

– Зачем вы решили поджечь флигель?

– Чтобы замести следы, – ответил Алексей Карпухин, кажется даже удивившись такому вопросу. – Ведь если бы флигель сгорел, то в пожаре исчезли бы следы ограбления и то… – было заметно, что последние слова дались сыну медника с большим трудом, – что Платонида Евграфовна и Алевтина Сенчина были убиты…

– Ну, это далеко не факт, – сдержанно заметил судебный следователь Воловцов. – Даже если бы флигель сгорел дотла, найденные свинченные горелки от керосиновых ламп навели бы следствие на мысль о поджоге. Вследствие этого врачи при вскрытии останков женщин были бы более внимательны и, вполне возможно, обнаружили бы нанесенные им при жизни смертельные раны. А открытые замки ящиков комода и шкатулок вкупе с двумя насильственными смертями, вне всякого сомнения, породили бы версию об учинении двойного убийства ради ограбления с обдуманным заранее умыслом… Рано или поздно, но за совершенные злодеяния приходится платить, – выдержав паузу, изрек Иван Федорович. И добавил философски: – За все в этой жизни приходится платить. Итак, вы разлили керосин в спальне генеральши и в девичьей комнате и таким же манером, как вошли, вышли из флигеля…

– Нет, я вышел через дверь черного хода, – поправил Ивана Федоровича Алексей.

– «Через дверь черного хода», – быстро записал Воловцов. – Понятно. Ясно теперь, почему в ту ночь не лаяли собаки: вы ведь были во дворе усадьбы своим… Кстати, а почему на допросах вы показывали, что собаки Тальских старые и смирные? Ведь на самом-то деле они злые. Даже, по выражению одного из свидетелей, «лютые».

– Чтобы навести вас на мысль, что убийца и грабитель мог прийти со стороны, – последовал ответ.

– А как же слова Константина Тальского, что «матушку с горничной зарезали», которые вы от него «слышали» еще до приезда полицейских и пожарных? – в упор глянул на Алексея Карпухина судебный следователь по особо важным делам. – Разве этими показаниями вы не давали понять… нет, прямо указывали, что убийца – именно Тальский?

– Я не был уверен, что его обвинят, – Алексей произнес это так тихо, что Воловцов едва расслышал.

– То есть, попросту говоря, вы решили подстраховаться? – задал уточняющий вопрос Иван Федорович.

– Ну… да, – ответил сын медника.

– А Тальский-младший ничего подобного не произносил?

– Нет.

Воловцов отвел взгляд от Алексея. Пора было с ним заканчивать и брать всех троих – отца, мать и сына – под стражу.

– Вам не повезло, что ваш батюшка слишком быстро заметил пожар, – произнес Иван Федорович, обращаясь к сыну медника, но уже не глядя на него. – Это говорит о том, что он не был с вами в сговоре и о вашем преступлении узнал позже, как и ваша матушка. Полагаю, это обстоятельство будет учтено на суде. Более для вас я сделать ничего не могу, – обратился уже ко всем троим судебный следователь Воловцов. – Собирайтесь.

Произнеся эти слова, Иван Федорович виновато посмотрел на поникшую Ульяну. Вот ее судебному следователю по особо важным делам было действительно жалко.

Глава 19

Скатертью дорожка

– Ну вот, теперь можно отправляться обратно в Москву, – произнес Иван Федорович вслух.

– Чего ты там бормочешь? – отозвалась из кухни тетушка.

– Ничего, это я сам с собой, – ответил Воловцов.

– Молод ты еще, чтобы сам с собой разговаривать, – Феодора Силантьевна вошла в комнату, вытирая руки о фартук. – Что, последний денечек у меня гостишь?

– Последний, – кивнул Иван Федорович и изобразил на лице неутешную скорбь.

– Укатишь и опять поминай как звали? – этими словами Феодора Силантьевна намекала на то, что после перевода из Рязани в Москву ее племянничек не показывался в Рязани пять лет кряду.

– Это уж как получится, дорогая тетушка, – виновато улыбнулся Воловцов, пытаясь хоть как-то обнадежить Феодору Силантьевну, которую сильно печалил его скорый отъезд. – Служба у меня такая…

– Слу-ужба, – ворчливо протянула тетушка и ушла на кухню готовить любимому племяннику пирожки в дорогу.

Воловцов приложил к своему отчету последнюю бумагу. В ней сообщалось, что номера процентных билетов, изъятых во время обысков у проститутки Екатерины Силантьевны Гудковой и в квартире медника Федота Никифоровича Карпухина, сошлись с номерами, записанными в тетради генеральши Безобразовой. После чего загнул стержни замка папки и закрыл ее. Все! Оставалось только зайти в Окружной суд и положить эту папку на стол прокурору Ляпунову, поскольку судебный следователь по особо важным делам коллежский советник Иван Федорович Воловцов являлся не только честным и исполнительным государственным служащим, но и человеком, неукоснительно соблюдающим установленные для его должности инструкции и предписания. А одно из них гласило, что после завершения расследования все материалы проведенного предварительного следствия надлежит представить прокурору Окружного суда для проверки полноты, убедительности и правильности произведенного следствия…

* * *

Когда Иван Федорович подходил к дверям приемной окружного прокурора, из них выскочил, как пробка из бутылки, судебный следователь Окружного суда Сусальский. Харлампий Варлаамович был красный, как вареный рак, что позволяло сделать вывод о нелицеприятности его разговора с Петром Петровичем и полученной выволочке от его высокородия. Едва не столкнувшись с Воловцовым, Харлампий Варлаамович так глянул на него, что Ивана Федоровича слегка передернуло и между лопатками пробежали прохладные мурашки.

Давно, еще в юности, Воловцов вычитал в какой-то бульварной книжонке, как некий мелкий чиновник, что-то вроде гоголевского Акакия Акакиевича, купил однажды на барахолке роговые очки. Они оказались непростыми, и если долго и пристально смотреть через них на кого-то или что-то, то в этом «ком-то» или «чем-то» можно было насквозь прожечь дырку. Взгляд судебного следователя Сусальского, который он сейчас бросил на Ивана Федоровича, был примерно такого же свойства. Хорошо еще, что на Харлампии Варлаамовиче не было этих роговых очков…

Его высокородие статский советник Петр Петрович Ляпунов был явно недоволен визитом Воловцова. Указав на стул, он сел напротив и какое-то время молча ждал, когда Иван Федорович заговорит. Однако Воловцов говорить не торопился, прикидывая в уме, что и как следует сказать прокурору Рязанского окружного суда. Посему статский советник начал первым:

– Значит, вы все же провели собственное расследование в пику уже имеющемуся? А говорили, что ваши следственные действия не нацелены на то, чтобы опорочить результаты предварительного следствия, проведенного судебным следователем Сусальским.

– Говорил, – согласился с Ляпуновым Иван Федорович, не сильно, но все же удивившись, что в Окружном суде уже знают про Алексея Карпухина. – Еще я говорил, что как судебный следователь по особо важным делам имею все полномочия участвовать в ведении следственных действий по уже открытым уголовным делам. А еще, если вы изволите припомнить, я заявлял, что моя прямая обязанность изыскивать, получать и накоплять сведения и доказательства, необходимые суду для постановления правильного приговора… Я отмел обвинения в двойном убийстве и поджоге невиновного в этих преступлениях человека, – выдержав небольшую паузу, продолжил Воловцов. – Это вы называете «провести собственное следствие в пику уже имеющемуся расследованию ради того, чтобы его опорочить»? Вам же известно, что спасти человека, осужденного присяжными заседателями и получившего наказание по судебному вердикту, крайне сложно. Зачастую это вообще невозможно, поскольку судебная машина не имеет механизмов, чтобы закрутить процесс в обратном направлении. Да и особого желания у тех, кто может исправить это положение, не наблюдается, поскольку в ошибки судебной и прокурорской властей простым людям верится с большим трудом. Здесь еще имеется чисто психологический момент: если обвиняемый пока еще пользуется симпатиями со стороны присяжных и публики, то уже осужденный каких бы то ни было симпатий лишен начисто. Все рассуждают примерно так: уж коли осудили, стало быть, виновен!

Иван Федорович отвел взгляд от Ляпунова и выложил на стол папку.

– Что это? – чуть приподнял брови прокурор Окружного суда.

– Это следственные материалы, доказательно изобличающие убийцу и поджигателя и его укрывателей в «деле об убиении генеральской вдовы Платониды Евграфовны Безобразовой и ея служанки горничной Алевтины Сенчиной и о пожаре, случившемся двадцать восьмого августа одна тысяча девятьсот третьего года в городе Рязани на улице Владимирской», – отчеканил судебный следователь по особо важным делам. – Все эти материалы предоставляются, согласно моему должностному предписанию, вам как прокурору Окружного суда для проверки полноты, убедительности и правильности произведенного мною следствия…

Ляпунов боком, как смотрят птицы, покосился на Воловцова и ничего не сказал.

– Разрешите быть свободным? – произнес Иван Федорович, привставая со стула. – У меня сегодня поезд.

– Уезжаете? – с большой надеждой спросил Петр Петрович.

– Да, – ответил Воловцов. – Прощайте.

– Прощайте, – ледяным тоном ответил Ляпунов, который можно было расценить не иначе как скатертью дорожка!

* * *

Песков, к счастью, был в своем кабинете.

– Наслышан, наслышан, – обрадовался он появлению Воловцова. – Значит, утер нос Сусальскому?

– Ну, если бы он проводил предварительное расследование более тщательно, не подгоняя факты под имеющуюся версию, а наоборот, то и утирать было бы нечего, – резонно заметил Воловцов. – Вот ты мне скажи, как это так получается, что я еще не успел выложить материалы следствия на стол прокурора, а они уже всем здесь известны?

– Так ты в нашем городе личность заметная, – усмехнулся Виталий Викторович. – А в Рязани и грибы с глазами. Так что есть кому подсмотреть, чем и кем ты занят.

– Ясно, – резюмировал Иван Федорович. – Я, собственно, попрощаться зашел.

– Да я уж понял, – кивнул Песков. – Когда поезд?

– Через три часа, – ответил Воловцов.

– Ты извини, не смогу тебя проводить, – виновато произнес Виталий Викторович. – Дел навалилось невпроворот.

– А чего меня провожать, что я, красна девица, что ли? – ничуть не обиделся Иван Федорович.

– Ну, тогда прощай, – протянул руку Песков.

– Прощай, – ответил на рукопожатие Воловцов и вышел из кабинета.

На улице шел снег. Ослепительный. Хрупкий. Кто-то невидимый с силой швырял его охапками сверху, заставляя завихряться, кружить, норовил попасть за шиворот. Когда это получалось, Воловцов невольно ежился, что совершенно не портило его радостного настроения. Легкая улыбка не сходила с губ следователя.

Дело было исполнено наилучшим образом.

ОГЛАВЛЕНИЕ

Ãëàâà 1. ×òî ñëó÷èëîñü òðåòüåãî äíÿ 5

Ãëàâà 2. Ñàìîîãîâîðû áûâàþò ðàçíûìè 17

Ãëàâà 3. Ïåðâûé èç àïîñòîëîâ 46

Ãëàâà 4. ×òî ïðîèçîøëî â Ðÿçàíè 62

Ãëàâà 5. Êòî òàêîâ ýòîò ìåùàíèí Êîëîáîâ 77

Ãëàâà 6. Íå êî äâîðó 92

Ãëàâà 7. Ïî ñëåäàì ïîêîéíîãî ìåùàíèíà Êîëîáîâà 111

Ãëàâà 8. «Ýòîò ÷åëîâåê íèêàêîãî îòíîøåíèÿ ê äâîéíîìó óáèéñòâó íå èìååò» 131

Ãëàâà 9. Íàä ÷åì ëîìàë ãîëîâó ñóäåáíûé ñëåäîâàòåëü Ïåñêîâ 148

Ãëàâà 10. Î ÷åì ïîâåäàë ãîðîäîâîé Çîòîâ 177

Ãëàâà 11. Íåîæèäàííûé âèçèò 194

Ãëàâà 12. Àé äà Ñóñàëüñêèé, àé äà ñóêèí ñûí! 209

Ãëàâà 13. Íîâàÿ âåðñèÿ Âîëîâöîâà 222

Ãëàâà 14. Æèòèå Êàòüêè-øîêîëàäíèöû 235

Ãëàâà 15. Íåóäàâøàÿñÿ ïîïûòêà Êîíñòàíòèíà Òàëüñêîãî 255

Ãëàâà 16. Êàïåëüêà êðîâè íà íèæíåé ãóáå Êàòüêè-øîêîëàäíèöû 262

Ãëàâà 17. Êàê Þðêà ×èêèí êèíæàë íàøåë 271

Ãëàâà 18. Ïðèçíàíèå Àëåêñåÿ Êàðïóõèíà 279

Ãëàâà 19. Ñêàòåðòüþ äîðîæêà 309

Примечания

1

Вакация – (здесь) время, свободное от службы; отпуск.

2

Генерал – чин действительного статского советника, согласно «Табели о рангах» соответствовал воинскому званию генерал-майора.

3

Распеканция – от глагола «распекать», то есть учинять выговор, порицание, нагоняй.

4

Великий князь Сергей Александрович Романов – градоначальник Москвы (26.02.1891—01.01.1905).

5

Вколачивать (вкручивать) баки – врать; отвлекать внимание (жарг.).

6

Уркаганы – преступники (жарг.).

7

Блатовой – (здесь) преступник (жарг.).

8

Мазурик – (здесь) жулик (жарг.).

9

Маз – опытный и авторитетный вор (жарг.).

10

Шнифер – взломщик несгораемых шкафов и касс (жарг.).

11

Погонялово – (здесь) воровское прозвище, псевдоним (жарг.).

12

Липовые очки – поддельный паспорт (жарг.).

13

Бирочник – изготовитель фальшивых паспортов (жарг.).

14

Самовары из чистой меди и латуни тульского производства фабрики Ивана и Василия Ломовых.

15

Аршин – мера длины, равная 0,71 метра.

16

Баклан – недалекий, неопытный человек (жарг.).

17

Желтый билет – удостоверение профессиональной проститутки, или замещающий паспорт (заменительный) билет желтого цвета, дающий право легально заниматься проституцией.

18

Кореш – друг, товарищ; компаньон (жарг.).

19

Прыц – прилично одетый человек, аристократ (жарг.).

20

Папильотки – то же, что сегодня бигуди. Папильотки представляли собой бумажные или тканевые жгуты, на которые накручивались пряди волос, чтобы их завить.

21

Фараон – полицейский (жарг.).

22

Шмон – обыск (жарг.).

23

Нарезать плеть – сбежать (жарг.).

24

Сплетовать – сбежать (жарг.).

Content

Евгений Сухов
Гений столичного сыска

Глава 1 Что случилось третьего дня

Глава 2 Самооговоры бывают разными

Глава 3 Первый из апостолов

Глава 4 Что произошло в рязани

Глава 5 Кто таков этот мещанин колобов

Глава 6 Не ко двору

Глава 7 По следам покойного мещанина колобова

Глава 8 «Этот человек никакого отношения к двойному убийству не имеет»

Глава 9 Над чем ломал голову судебный следователь песков

Глава 10 О чем поведал городовой зотов

Глава 11 Неожиданный визит

Глава 12 Ай да сусальский, ай да сукин сын!

Глава 13 Новая версия воловцова

Глава 14 Житие катьки-шоколадницы

Глава 15 Неудавшаяся попытка константина тальского

Глава 16 Капелька крови на нижней губе катьки-шоколадницы

Глава 17 Как юрка чикин кинжал нашел

Глава 18 Признание алексея карпухина

Глава 19 Скатертью дорожка

Примечания