Эль-Мюрид/Анатолий Несмиян/

Эра войн и катастроф. Хроники конца света

Второе издание

После Третьего Рима

Предисловие ко второму изданию

Председатель Генеральной Ассамблеи ООН поднял тревогу о нарастающей угрозе применения ядерного оружия, которая сегодня превышает уровень последних 100 лет. Это заявление вызывает серьезные опасения и требует незамедлительных действий со стороны международного сообщества.

Современный мир стал свидетелем нескольких конфликтов, которые только усугубляют эту угрозу. Один из таких конфликтов — украинский кризис!

Война на Ближнем Востоке является ещё одной серьезной угрозой для мировой безопасности. Конфликты между различными государствами и террористическими организациями в этом регионе вызывают волну насилия и нестабильности.

Боевые действия на Южном Кавказе также добавляют к напряженности в мировой политике. Конфликт между Арменией и Азербайджаном вокруг Нагорного Карабаха привел к боевым действиям. В такой обстановке существует риск, что стороны могут прибегнуть к экстремальным мерам.

Предстоящее будущее вызывает серьезные опасения. Вместо того чтобы приближаться к миру и стабильности, человечество сталкивается с растущей угрозой глобальной катастрофы.

Презентация первого издания этой книги проходила во время пандемии. Маски, бдительная охрана на входе, требующая поголовного развешивания на лицо индивидуальных средств защиты, которые сразу после прохода через неё сдвигались куда-то в район подбородка. На фоне сегодняшних событий буквально пасторальная картина.

Прямо сейчас, когда я пишу это предисловие, находясь в Анапе, по головам у нас ходят военные самолеты, с анапского аэропорта что-то взлетает, с крымской (город Крымск) авиабазы что-то куда-то летит; когда я еду на автомобиле в Новороссийск, то, спускаясь с Волчьих ворот по трассе к городу, я сразу же шарю взглядом горизонт — не стоит ли над портом или городом столб дыма? В общем, коронавирус был как-то поспокойнее…

В 2018 году, в Санкт-Петербурге на семинаре с Михаилом Хазиным, я сказал, что страна находится в шаге от входа в катастрофу, что аудитория восприняла недовольным гулом. Однако уже тогда было совершенно очевидно, что системный кризис, в который мы вошли в 2012 году, и который можно маркировать «майскими указами» Путина, подходит к своему логическому завершению. Впереди — только катастрофа, которая обладает рядом совершенно специфических свойств, главное из которых — необратимость. Через год мы вошли в это состояние, и сегодня проходим через эту катастрофу, в конце которой — абсолютно неизбежный крах нынешней системы и возможное возникновение новой. При этом нужно сразу понимать — новая система не будет лучше или хуже нынешней с точки зрения отношения к человеку. Её единственная характеристика, которую мы можем сегодня прогнозировать — она будет более устойчивой. Или её не будет совсем.

История, которая является проекцией природы на человеческое общество, вообще не оперирует понятиями справедливости, она не понимает терминов «хорошо», «плохо», «человечно» или «негуманно». Она понимает только одно — разрешает ли она существующие противоречия или нет. Если разрешает — система устойчива. Нет — значит, нет.

Нынешняя система власти и управления России неустойчива. Она, в общем-то, и не могла быть таковой, так как была сформирована уникальной для любого социального субъекта криминальной стратой общества. Криминал во все времена и во всех обществах является неотъемлемой, но в то же самое время андерграундной и маргинальной их частью. Проникновение во власть в виде коррупции — это всегда пожалуйста, однако чтобы само криминальное сообщество стало государственной властью — это чистой воды феномен, который для нашей страны является абсолютно уникальным явлением. Никогда до двухтысячного года в России к власти не приходили бандиты, убийцы, преступники. А потому сегодняшний режим власти и управления мало того, что неустойчив и не имеет шансов на создание хоть какой-то стабильной системы, но у нас просто нет опыта взаимодействия общества и государства уголовных преступников.

В своё время советский прокурор Руденко на Нюрнбергском трибунале начал своё вступительное слово, сказав: «Впервые в истории человечества правосудие сталкивается с преступлениями такого масштаба, вызвавшими такие тяжелые последствия. Впервые перед судом предстали преступники, завладевшие целым государством и самое государство сделавшие орудием своих чудовищных преступлений». Не знаю, состоится ли когда-нибудь суд над деятелями нынешнего российского режима, но фразу Руденко можно уже прямо сейчас записывать в качестве вступительного слова обвинения на этом суде. И всё, кстати, по делу: криминал захватил власть в огромной стране, превратил государство в орудие своих преступлений и довел страну до сегодняшнего состояния, которое характеризуется только одним словом «катастрофа».

Я в данном случае выступаю не как публицист или (прости господи) политик. Я сейчас лишь констатирую происходящее с точки зрения человека, который уже полтора десятилетия занимается буквально вплотную социальными кризисами и катастрофами. И, надеюсь, достаточно неплохо понимаю закономерности этих процессов.

Эта книга — о катастрофах. В заглавие книги вынесено это слово, но не для привлечения аудитории или чтобы нагнать жути. Катастрофа — вполне тривиальный системный процесс, с которым мы сталкиваемся в течение жизни много раз и даже не всегда отдаем себе отчет в том, что прошли через катастрофу.

Ребенок ходит в детский сад, у него есть привычный круг общения, он привык к воспитательнице Анне Ивановне, он знает дорогу в садик, куда каждый день его отводит папа или мама. И вдруг завтра он должен начать ходить в школу. Новое окружение, новый маршрут, новое расписание, новые обязанности. И главное — нет никакой возможности вернуться назад, в привычное и спокойное. Это и есть катастрофа. Кардинальное изменение той социальной системы, в рамках которой существует человек. И таких катастроф в его жизни будет достаточно много. Даже женитьба и рождение теперь его детей — это тоже катастрофический процесс, так как он полностью меняет привычный уклад жизни, добавляет новые противоречия, требует создания совершенно новой системы взаимоотношений и так далее. И главное — катастрофу невозможно «откатить» назад. Теперь вы одномоментно переходите в новое состояние, в котором вам предстоит жить.

В общем, катастрофа — это не плохо и не хорошо. Это не страшно, хотя и всегда некомфортно. Нужно понимать это состояние, этот процесс. И нужно не пугаться неизвестности, а быть готовым к тому, что она наступит, что вы с ней разберетесь, и она станет новой частью вашей жизни.

Проблема состоит в том, что сегодня мы как раз и находимся в состоянии катастрофы — глобальной, которая связана с распадом существующего мирового порядка, а также катастрофы, происходящей в нашей стране. Она тоже носит объективный характер, связанный с полным исчерпанием воровской модели развития. (Хотя, откровенно говоря, это, конечно, модель деградации, но если употреблять строгие термины, то это всё равно развитие. С противоположным знаком. Так сказать, «отрицательное развитие».)

Всё рождается, живет и умирает. Это вполне естественно. Нам лишь не повезло жить в период угасания страны, что всегда невесело и вряд ли может вызвать положительные эмоции. Впрочем, в подобной ситуации в разное время жили разные люди. Рождались и умирали империи, и люди, жившие во время их заката, тоже, скорее всего, испытывали схожие чувства.

Но и здесь есть хорошая новость. В любом конце всегда есть начало. Начало чего-то нового. Любой хаос рано или поздно структурируется, и из него возникает что-то ещё. Оно будет иным, чем то, что было раньше. Со своими противоречиями, проблемами, но и со своими преимуществами. Поэтому крах нынешней системы власти и управления — это плохо с точки зрения желания человека жить в стабильной социальной системе, в нормальной стране с перспективами на будущее. Но хорошо с точки зрения того, что воровская модель рано или поздно, но сожрет сама себя. И тогда у страны, у народа появится шанс, что следующая модель будет именно моделью развития.

Правда, шанс — это не предопределенность. Это лишь шанс. Некоторая вероятность. И для того, чтобы она воплотилась, нужно совершить достаточно серьезные усилия. Само собой ничего не происходит. Социальная система — это всегда проект. Проект, в котором есть организующая сила, формулирующая его, и созидательная сила, воплощающая его в материальном мире. И мы должны как минимум понимать, чего мы сами-то хотим, чтобы выбрать из большого числа проектов, которые неизбежно появятся в хаосе после краха нынешнего режима, тот, который соответствует нашим представлениям о прекрасном. Это, кстати, очень нелегкое занятие — выбирать. Выбор — это всегда рассудочное решение. Когда выбор делается на эмоциях, да ещё и под гипнотическим воздействием харизматичного лидера — он может оказаться неверным.

Уж на что известный всем и уже покойный Евгений Пригожин рубил правду-матку и внезапно стал буквально кумиром чуть ли не миллионов российских граждан, но будем откровенны — его будущее для страны и народа выглядело как-то очень уж страшновато.

С другой стороны — прекраснодушные говоруны, обещающие не кровь, грязь, пот и слезы, а рассыпающие бисер и кисельные берега, рассказывая про свободную Россию будущего во главе с каким-нибудь Алексеем Навальным или Ильей Пономаревым. И вдруг выяснится, что на самом деле они против нынешней системы ничего, в сущности, не имеют, она их устраивает полностью. Их не устраивает их собственное место вне рамок этой системы. А вот в ней — очень даже.

Так что выбор в любом случае делать придется. И лучше, если делать его с холодной головой, вооруженной если не знанием, то хотя бы пониманием происходящих процессов.

Книга, собственно, об этом. Если точнее, то книга пытается объяснить, что кризис, предваряющий катастрофу, и сама катастрофическая ситуация — это нечто объективное. А раз так, то нужно понимать закономерности их возникновения. Нужно отдавать себе отчет, когда процесс накопления противоречий является негативным, а когда — напротив, вполне себе позитивным. Скажем, крах нынешнего режима власти в России — это негативное явление или наоборот, позитивное? С точки зрения текущих последствий — конечно, негативное. Режим, умирая, ведет себя как агонизирующий крокодил, он бьет хвостом, щелкает челюстями, убивая всех, кто попадает под его удары. Нынешний режим убивает прямо сейчас сотни и тысячи людей в развязанных им бойнях, бросая людей в тюрьмы и вышвыривая их из страны. Безусловно, эта агония является негативной, калечащей судьбы людей, убивающей остатки страны, высасывая из неё последние ресурсы.

Но в то же самое время это — позитивный процесс, так как гибель этого режима означает шанс для страны. Шанс, который можно использовать, а можно «профукать». Но это всё равно шанс. Сегодня нет даже его.

Я, рассматривая все эти процессы, особенно, когда они касаются непосредственно нас и нашей страны, нашего будущего, всегда чувствую себя двойственно. Как исследователь, я смотрю на происходящее, если так можно выразиться, предельно цинично — не давая никаких оценок, в том числе и нравственных, тому, что происходит. Иначе и нельзя, если ты хочешь понять суть явления. С другой стороны, как нормальный человек, у которого есть семья, есть сын, который будет жить и после меня — естественно, что происходящее в стране и с нами всеми неизбежно вызывает и оценки происходящего.

Эта двойственность всегда с нами, и если кто-то в процессе прочтения этой книги увидит её, то не стоит ей удивляться.

В книге, которая сейчас у вас в руках, я постарался очень рамочно, не перегружая текст сложной терминологией, описать, что же такое вообще катастрофа для социальной системы. Не для того, чтобы нагнать жути на читателя, а наоборот — вооружить его если не знанием, то хотя бы пониманием. Я, занимаясь этим вопросом уже полтора десятилетия буквально вплотную, могу точно сказать, что уровень моего знания всех этих чрезвычайно сложных процессов не достиг той величины, за которой можно удовлетворенно выдохнуть и сказать: теперь-то я знаю об этом всё. Наоборот — чем глубже я погружаюсь в этот предмет, тем больше вижу лакун в этом знании, так как социальная система — одна из сложнейших среди всех остальных и прочих.

Помимо рационального знания, то есть понимания закономерностей развития самой системы, как некоего объекта, есть ещё и иррациональная составляющая, которая присуща только ей. Каждый человек, являясь частью социальной системы, является носителем свободы воли, которая полностью отсутствует в термодинамических неживых системах. Даже сложные экологические системы, в которых животные тоже имеют возможность проявлять какие-то индивидуальные качества — их поведение определяется вполне рациональными, то есть исчисляемыми, алгоритмами поведения, продиктованными инстинктами и их поведенческим опытом. Не существует психологии животных как фактора, влияющего на экологические системы, но зато существует индивидуальная и коллективная психология человека, которая самым существенным образом влияет на развитие социальной системы.

Уже поэтому строгое рациональное знание о поведении и закономерностях развития социальных систем в обязательном порядке должно интегрироваться со знанием коллективной и индивидуальной психологии, как уникального фактора, отличающего нас всех от любых иных систем.

При этом психология и вообще иррациональное знание, к стыду своему признаюсь — не мой конёк. Я могу обозначить наличие проблемы, я могу указать, что в описываемых мной моделях развития, включая и катастрофические сюжеты, присутствует иррациональный фактор, но профессионально описать его я бы не взялся. Именно поэтому любые модели, которыми я оперирую, нужно принимать с поправкой на эту иррациональную составляющую и дополнять их ею.

Я знаю людей, которые параллельно со мной работают в этой тематике, и как раз с упором на иррациональные факторы поведения больших масс людей. В частности, могу назвать фамилию Алексея Арестовича, который в России в силу разных политических соображений считается и признан на официальном уровне то ли террористом, то ли экстремистом — не очень разбираюсь в этих сложных рангах врагов нынешнего режима. Но для меня это в первую очередь исследователь, который крайне удачно дополняет то, о чём я пишу с точки зрения рациональных факторов развития социальных систем в период их катастрофических изменений. Естественно, я не навязываю Арестовича к прочтению и изучению, тем более что вообще неясно, как это может аукнуться для любого, кто заинтересуется тематикой его работ, но не упомянуть о самой проблеме и людях, которые ею занимаются, считаю неверным.

В этом предисловии я хотел бы выразить совершенно искреннюю признательность моему издателю Дмитрию Лобанову. Во-первых, за возможность вообще издания моих книг, а, во-вторых, за его терпение в ожидании от меня текстов. Для меня очень сложным является как раз процесс сборки текстов, которые я пишу, в нечто цельное. Это отнимает огромное время, которого, увы, но буквально нет. Однако я очень надеюсь, что наше сотрудничество продолжится, и постараюсь в каком-то обозримом будущем создать самый важный для меня текст, в котором я обобщу все мои мысли последних полутора десятилетий, касающиеся крайне интересной, и в то же самое время чрезвычайно непростой темы катастроф социальных систем — как они возникают, как протекают и чем завершаются.

И спасибо, буквально огромное и безразмерное спасибо, всем моим читателям.

Часть 1

Общая теория катастроф

Предисловие

«Всё меняется, когда приходят они» ©.

Основу конфуцианства составляет специфическое мировоззрение, которое мы бы сегодня назвали конформизмом. Одно из ключевых высказываний, авторство которого приписывается как раз Конфуцию — «Не дай вам бог жить во время перемен». Оно в полной мере отражает психологический дискомфорт, присущий большей части взрослых людей вне зависимости от их культурных, ментальных, цивилизационных особенностей при столкновении с изменениями. В исламе есть понятие бид’а (новшество), которое самым тщательным образом зарегулировано и подлежит внимательному изучению подготовленных и уполномоченных на то толкователей священных текстов. Консерватизм, стремление удержать привычные (называв-мые традиционными) ценности и порядки — естественное свойство человеческой психики.

Психика — удивительный инструмент природы. В самом начале жизни человека это необычайно гибкий инструмент познания мира, позволяющий человеку очень быстро, буквально мгновенно, впитать опыт предыдущих поколений и встретить взрослую жизнь, вооружившись накопленными ранее знаниями. Однако сразу после того, как этот опыт в целом оказывается «записанным», психика перестраивается в свою прямую противоположность: из инструмента развития она превращается в инструмент устойчивости, создавая барьеры и системы запретов на любую новую информацию, фильтруя ее в полном соответствии с уже сформированным мировоззрением и опытом.

Природа экономна и рациональна. Когда создавалась психика, человек жил коротко и в пределах очень небольшой по своим размерам локации. На большее у него просто не было времени. А потому создавать два инструмента познания было нерационально, и природа обошлась одним.

Пока человек жил в мире, который менялся очень медленно, такой подход себя вполне оправдывал. Даже расселение человечества по самым разным климатическим и природным зонам не изменил рационализм природы: скорость перемещения людей по планете была существенно ниже их способности к адаптации, а потому механизм работал практически без сбоев.

Социальная система — это более высокая форма организации живой материи, чем биологическая. И несмотря на то, что в целом законы, которые управляют социальной системой, подобны законам эволюции и развития систем более низкого порядка (биологической, экологической, геологической и иных), качественно иной вид социальной системы приводит и к существенному изменению параметров развития. В частности, темпов.

Если темпы развития человеческого социума не слишком отличались от биологических темпов эволюции в древности, то по мере усложнения и перехода на иные уровни развития: от архаичного к традиционному, от традиционного к индустриальному, а теперь и от индустриального к когнитивному темпы социального эволюционирования стали кардинально расходиться с теми, которые были нормой в прошлом. А потому природный биологический инструментарий, заложенный в человеке, стал буквально тормозом и одним из ключевых противоречий для социального эволюционирования.

Человеческая психика, как инструмент познания, перестала работать так, как это было заложено в нее изначально. С одной стороны, увеличившаяся продолжительность жизни, обширная специализация внутри человеческого социума и огромный объем знаний, необходимый для полноценной взрослой жизни, требуют от психики продлить свой «пластичный период», в течение которого она позволяет проходить обучение и адаптацию, с другой — темпы развития социума уже сравнялись и даже превосходят продолжительность биологической жизни человека. А это означает, что накопленный в начале жизни опыт перестает отвечать изменившимся условиям существования не только к концу жизни, но и уже в самом продуктивном среднем возрасте. «Охранительская» функция психики начинает тормозить развитие, вносить в него свой собственный возмущающий вклад. Из инструмента прогресса и устойчивости она превращается в инструмент регресса и дестабилизации.

Всё это началось не сегодня, однако именно сейчас, в период крайне высоких темпов развития социальных систем, накопленные ранее и возникшие прямо сейчас противоречия ставят перед человечеством вполне очевидный вопрос: либо создавать более консервативную социальную систему, ориентированную на медленный прогресс, либо менять собственную психику, превращаясь в своеобразных люденов Стругацких. И при этом продолжая стремительное запредельное по темпам развитие.

По всей видимости, человечество пойдет по обоим путям сразу. Что, с одной стороны, оправдано, так как создает выбор, а значит, и большую устойчивость человечества, как биологического вида.

Однако тут же возникает и очевидная угроза. Два вида на одной ресурсной площадке обречены на конкуренцию и беспощадную борьбу на уничтожение. «Кроманьонцы vs неандертальцы», но в новом изложении и на другом уровне — когнитивном.

Стругацкие в неявной форме разрешили этот конфликт, выведя новое человечество — люде-нов — за пределы обитаемой зоны, отправив их куда-то далеко, оставив внутри «старого» человечества лишь своих полномочных представителей и механизм отбора, внедренный в «старое» человечество, способный проводить его сепарацию и выделение «новых» людей.

Тонкость в том, что и «старое» человечество в этом случае превращается в «новое» — лишенное возможностей к быстрому развитию, сознательно затормаживающее прогресс и уходящее к архаичным способам развития, но на новых технологических уровнях. Это будет «новое человечество», сознательно ушедшее в консерватизм, признаваемый за высшую ценность.

Иного выхода из возникшего на сегодняшний момент противоречия не существует. Только дивергенция, расщепление человечества по одному, но предельно важному когнитивному признаку — адаптивности психики. В будущем, возможно, возникнут иные противоречия, требующие новых признаков новых дивергенций, но сегодня человечество вплотную подошло к этому выбору.

С фактической точки зрения речь идет о катастрофе. Войдя в нее, человечество не сможет вернуться обратно. Оно, как и в любых катастрофах, будет вынуждено пройти в ней до конца, однако каков именно окажется этот выход, станет известно лишь тогда, когда он состоится.

Парадокс заключается в том, что мы стоим перед двумя расходящимися траекториями развития. Даже переход к консервативной модели — это все равно развитие. Выход на новый более высокий его этап. Уже поэтому говорить о деградации социума не приходится. Он будет совершенно иным, чем сегодня, он будет предельно враждебен сегодняшнему, он будет с нашей нынешней точки зрения бесчеловечным — но это будет всё то же человечество. Просто иное человечество, разрешившее очередное противоречие и вышедшее из него на более высокую ступень развития. Природа (и ее проекция на социальную систему — история) равнодушна к тем, кто остается в прошлом. Она всегда думает о будущем.

Мы, то есть, человечество, уже вплотную подошли к точке выбора. Точке катастрофы (ее называют еще точкой бифуркации). И как раз здесь мы сталкиваемся с особенностью нашей «взрослой» психики — неприятием перемен. Попыткой максимально отдалить любые изменения. Чисто психологически обычный и вполне нормальный человек всегда пытается проецировать свое нежелание изменений на окружающую действительность, отказывается принимать происходящие перемены и понимать их причины. В ход идут всевозможные теории заговоров, причем чем более масштабными являются изменения, тем более изощренными становятся эти теории.

В целом такой подход можно понять (но не принять). Новизна всегда пугает, нужно прикладывать усилия, чтобы в нее встроиться, проще баюкать себя тем, что всё это выдумки или в худшем случае чьи-то происки. Вот сгинут вороги — и всё станет как прежде.

Увы. Не станет. С сугубо бытовой точки зрения в понятие «катастрофа» человек вкладывает значительную эмоциональную составляющую. Своё неприятие её. Однако на самом деле катастрофа — это вполне тривиальное событие перехода системы из одного состояния в другое. И мы в своей жизни проходим через целый ряд катастрофических событий, не всегда даже отдавая себе отчет в том, что это именно они.

Скажем, ребенок еще вчера ходил в детский сад, у него было привычное окружение, его окружали одни и те же дети, воспитатели, нянечки, был знакомый маршрут и он уже привык, что вечером за ним приходят родители. И вдруг с завтрашнего дня он должен начать ходить в школу. Обыденная и абсолютно тривиальная история, но это и есть катастрофа — переход из одного состояния в другое. И ребенок должен заново привыкать к изменившейся вокруг него обстановке, новым знакомым, новому распорядку, где от него теперь начинают требовать что-то дополнительное. Логично, что возникает стресс, который, впрочем, быстро купируется всё ещё гибкой детской психикой, вполне справляющейся с резкими качественными изменениями. Окончание школы — новая катастрофа, более высокого порядка, так как перед выпускником появляется выбор. В зависимости от которого будет складываться его дальнейшая жизнь. Он может пойти учиться дальше, может пойти работать. Возможно, есть и другие варианты. И это — тоже катастрофа, и мы через нее проходим, даже не подозревая о ней.

Всё это к тому, что на самом деле, если подходить к проблеме достаточно строго, можно сказать, что катастрофические события — это ни хорошо, ни плохо. Это часть окружающей нас жизни. Применительно к социуму — часть истории.

Любое развитие всегда идет через кризис, и некоторые кризисы заканчиваются именно катастрофой. То есть — переходом в иное стационарное состояние. Жизнь (если мы говорим о конкретном человеке) или история (если речь идет о социальной системе) развивается именно так и не иначе.

Поэтому то, что сегодняшние мы входим в катастрофический сюжет — это точно так же не стоит воспринимать эмоционально. Рациональный, холодный и безэмоциональный подход дается не каждому, но рассудочное понимание происходящего никогда не помешает.

Я это пишу и говорю не для того, чтобы поделиться сакральным знанием или своей «мудростью». Занимаясь уже более полутора десятков лет вопросами именно социальных катастроф, проблемами социальной термодинамики, я, безусловно, обладаю определенным набором информации, опыта и понимания происходящих процессов. И отдаю себе отчет в том, что далеко не все обладают (и могут обладать) моими знаниями. Собственно, для этого и написаны те тексты, которые вошли в книгу, которую вы сейчас держите в руках.

Прежде чем понять закономерности и процессы, происходящие в том или ином объекте, присущие тому или иному процессу или явлению, их необходимо изучить. А для изучения — описать. Любой эксперимент всегда описателен — исследователь набирает базу фактов, которые затем и нужно будет интерпретировать и искать в них закономерности. И, естественно, любое описание, как и любой набор данных эксперимента, может содержать некоторое количество ошибок. Которые рано или поздно, но будут выявлены.

Книга, которую вы будете сейчас читать — это именно описание процессов, происходящих как в нашей стране, так и в мире. Предкатастрофических процессов, потому что социальная система — как глобальная, так и наша, российская — накопили колоссальное количество противоречий, загнавших систему вначале в структурный, затем в системный кризис и теперь, исчерпав буквально весь ресурс на удержание стабильности, вплотную вышли к процессу перехода, сдвига.

В будущем (недалёком, надеюсь) на основе этого описания я постараюсь выделить закономерности, присущие социальной катастрофе, в которую мы вступаем. Человечество уже проходило через столь масштабные катастрофы — минимум трижды. Архаика сменилась традиционным укладом, затем традиционный — индустриальным. Индустриальный этап развития перешел в постиндустриальный (в котором мы, в общем-то, сейчас и живем). И вот теперь нам предстоит перейти на принципиально новый когнитивный этап развития.

Особенность нынешнего перехода (или нынешней катастрофы) и отличие от предыдущих заключается в невиданных ранее темпах. Первые переходы занимали не просто годы или поколения — столетия. Обычный человек в силу того, что его продолжительность жизни была существенно короче периода катастрофы, попросту не замечал ее, воспринимая катастрофу как норму. Однако последние переходы были гораздо более стремительными, а промежуток между ними резко сократился. Фактически постиндустриальный этап прошел в течение жизни всего лишь одного поколения, которое на излете биологического существования входит во второй катастрофический цикл.

Уже поэтому переход к когнитивному этапу развития в силу стремительности происходящих процессов будет отличаться — и по всей видимости, качественно отличаться — от всех предыдущих сдвигов. Однако для того, чтобы перейти непосредственно к попытке систематизации и моделирования, нам вначале требуется описание происходящего.

Оно у вас в руках.

* * *

Существует такое устоявшееся выражение «Чтобы ты жил в эпоху перемен», выдаваемое за некое китайское проклятие. Именно проклятие, а не какую-нибудь поговорку, то есть, высказываться это пожелание должно на высокой эмоциональной ноте, буквально в ярости.

Правда, есть и сомнения в китайском происхождении этой фразы, так как въедливые китаеведы ничего похожего у китайцев так и не высмотрели. Из наиболее близкого по смыслу они нашли лишь фразу — «лучше быть собакой в спокойное время, чем человеком во время хаоса». Но как-то далековато это от конечного перевода.

Тем не менее, даже неважно, кто автор исходной фразы. Важно то, что она отражает неприятие перемен, отрицательное к ним отношение или, по крайней мере, не восторженное уж точно.

Интуитивно, наверное, многие с этим согласятся. И даже очень многие, если не большинство. Всё дело в нашей психике.

Природа — дама очень экономная. Она старается не плодить избыточный функционал, предпочитая минимизировать (сейчас есть такое модное слово — «оптимизировать») весь имеющийся набор инструментов. Человеческая психика — прекрасный пример такой «оптимизации».

Жизнь — это баланс. Всегда. Поэтому, с одной стороны, только что родившийся ребенок для того, чтобы выжить в этом крайне недружелюбном мире, должен пройти ускоренный курс «молодого бойца» и получить максимум знаний и умений выживать и противостоять невзгодам, опасностям и рискам. Хотя бы до той поры, пока он сможет вырасти и дать потомство. По возможности вырастив его до того состояния и возраста, когда оно само может дать уже своё потомство. Здесь ничего личного — природа выполняет программу выживания вида. И на каком-то этапе эта программа вполне совпадает с программой личного выживания конкретной особи.

Инструментом обучения и приспособления ребенка становится его психика. В детстве она невероятно пластична и принимает любые знания буквально на веру, не вдаваясь в подробности и не пытаясь их обосновать или тем паче оспорить. Если чукча попадет в руки туземцев племени Амазонки, все знания предков о жизни в тундре окажутся для него бесполезными и даже вредными. Поэтому ребенок-чукча, воспитанный и выращенный индейцами сельвы, будет прекрасным охотником на ягуаров, но совершенно никаким — на китов. Он, в общем-то, и знать про китов-то не будет.

Однако как только первичная информация об окружающем пространстве будет получена и зафиксирована, необходимость в таком мощном инструмента познания если не пропадает, то становится избыточной. Человек уже приспособлен к жизни, учиться ему больше некогда, пришло время выполнить основной долг любого живого существа — дать потомство. Наоборот — теперь он должен сохранить зафиксированную информацию, чтобы передать ее следующему поколению. И экономная мать-природа не выдумывает новый инструмент, а приспосабливает уже имеющийся — психику. С возрастом она буквально «костенеет», превращаясь в свою противоположность. Теперь она отвечает не за познание (или развитие), а за фиксацию усвоенного (то есть, за устойчивость)

Жизнь — это баланс. Всегда. И баланс между устойчивостью и развитием познания окружающего мира решен природой именно в рамках механизма трансформации человеческой психики. Экономно и достаточно аккуратно. Ничего лишнего, всё при нас.

И всё бы ничего, живи мы в благословенном первобытном мире. Жизнь интересная, яркая, насыщенная — но очень уж короткая. И, кстати говоря, человечество большую часть своей истории так, в общем-то, и жило. Ярко и коротко. Как набережночелнинский бандит из группировки «29 комплекс». И отработанный даже не тысячелетиями, а десятками тысяч лет и бессчетными поколениями механизм, позволяющий выживать в крайне негостеприимном окружающем пространстве, работал если не идеально, то без сбоев. По сути, человек еще не был человеком в полном понимании этого слова, он был высокоразвитым специализированным и социализированным абсолютным хищником — венцом творения именно животного мира.

Но случилось то, что мы с полным правом можем назвать катастрофой. Первой полномасштабной и полноценной катастрофой, которая поставила человека уже как вид перед выбором — жить или не жить ему как виду.

Человек за бессчетные поколения своего существования, просто проел (в буквальном смысле этого слова) окружающую его пищевую инфраструктуру. Плюс, по всей видимости, в силу природных процессов пищевая инфраструктура претерпела значительные изменения, которые и поставили человечество на грань голодной смерти и вымирания. Понятно, что речь в данном случае идет не обо всем человечестве, а об отдельных его группах. В благоприятных природных условиях восстановление пищевой инфраструктуры происходило быстрее, чем человек успевал ее проедать, а потому никакой катастрофы не возникало, а раз так, то и никакого выбора тоже. В совсем неблагоприятных условиях, кстати (в арктических или наоборот, жарких континентальных пустынях), катастрофа не наступала тоже по понятной причине — человеческие группы были настолько малочисленны, что пищевая инфраструктура просто не успевала «быть проеденной». А потому на Крайнем Севере или в номадных пустынях причин для постановки вопроса — «выжить или умереть» тоже не возникало. А вот в условиях среднего по суровости климата человек рано или поздно, но попадал в ситуацию, когда его численность становилась угрозой для существования пищевого ресурса, и перед ним возникал выбор — умереть либо найти решение.

Решения, на самом деле, два. Есть такое умное слово — «бифуркация», то есть, раздвоение выбора. Обычно критический выбор всегда двояк: либо так, либо эдак. Без оттенков. В случае инфраструктурной катастрофы выбор оказывался всегда одним и тем же — откочевать на новые охотничьи угодья или изменить образ жизни, под чем понимается переход к новому (принципиально новому) экономическому и хозяйственному укладу. Точнее, вначале хозяйственному, а затем уже и к экономическому — то есть, меновой торговле с другими такими же перешедшими на следующий уровень развития группами людей.

По понятным причинам «откочевать» было всегда самым напрашивающимся решением. И в первую очередь по причинам психического свойства. Выше мы уже говорили о психике как инструменте когнитивной устойчивости. Сам факт того, что нужно менять веками и поколениями устоявшиеся привычные методы хозяйствования, требовал как минимум осмысления и формулирования абсолютно непривычной смысловой конструкции. Представим себе на минутку собрание племени, где молодой охотник говорит — народ, а давайте не бить мамонтов или медведей, а разводить курочек и козочек. По сути — то же самое мясо. Зато не из магазина, а свое, без консервантов и добавок!

Ну, во-первых, до такого этот охотник должен был вначале додуматься. А когда думать, если ты встал — ис друзьями на охоту. Да еще и в условиях скудеющей пищевой инфраструктуры. Понятно, охотник такого мудреного слова просто не знал, но в практическом плане это означало, что нужно уходить за добычей на несколько недель, причем совершенно не факт, что вернешься с нею, да и вернешься ли — тоже вопрос. Поэтому думать особо некогда. Но даже если такая светлая мысль и посетит голову, высказать ее на собрании племени означает только одно: слово в прениях немедленно возьмет местный шаман (а он по долгу службы — самый косный и непробиваемый, так как поставлен блюсти заветы предков) и скажет — да вы рехнулись. Какие козочки? Какие курочки? А как же скрепы? Да предки наши из могил встанут, чтобы посмотреть на вас, идиотов! А как же духовность? Мой дед на охоту ходил, его дед на охоту ходил и деды его дедов тоже мамонтов били. И не для того, чтобы вы тут нам чушь духопротивную несли. А может, ты иностранный агент? Так мы тебя быстро определим куда надо.

В общем, «откочевать» — самое напрашивающееся решение. И вполне разумное, кстати. Не так уж и сложно отбить новую пещеру у занимающего ее не по праву медведя или саблезубой тигры (ну, конечно, если медведь не окажется проворнее) или прогнать соседнее племя, организовав ему маленький геноцид. Впрочем, как раз с геноцидом древние были куда как аккуратнее нынешних, война с соседями насмерть — это штука исключительно редкая и только по абсолютно железной необходимости. Так как победить, конечно, можно. Но при этом неизбежны собственные потери, зачастую настолько фатальные, что смысл победы утрачивается — воюют-то не какие-нибудь наемники. А всё те же охотники. Еще нет специализации, а потому военные потери автоматически ведут к утрате добычного потенциала племени. Поэтому если и откочевывать — то по возможности на безлюдные пространства.

Но рано или поздно катастрофа всё равно происходит. Не сейчас, так через тысячу лет. Не через тысячу, так через пять. Архаичная жизнь на такие мелочи не заморачивается, времени у нее немерено. В любом случае наступает момент, когда либо откочевывать уже некуда, либо есть куда — но в совершенно новые и совершенно непривычные условия, где весь накопленный опыт предков не даёт никакого шанса на выживание. А потому возникает именно когнитивный тупик, когда психика даёт системный сбой.

На практике это означает лишь то, что любое из двух решений — остаться на прежнем уровне хозяйственного уклада или менять этот самый уклад — всё равно будет связано с полным переформатированием всего прежнего смысла существования.

И вот только тогда молодой охотник, вышедший перед племенем со своими смущающими ум речами, будет выслушан с угрюмым, но неизбежным вниманием. И аргументы шамана перестанут быть очевидными и непререкаемыми.

Племя столкнется с двумя одинаково неприемлемыми вариантами будущего. Остаться в степи, но завести курочек, или уйти в тайгу и полностью менять все техники и практики охотничьих навыков. Да и женщины с их ягодами-корешками окажутся в той же ситуации: одно дело знать все степные травы: какие от головы, какие от диареи, а какие можно кинуть в суп для аромата, и совсем другое — заново приобретать опыт в копании и использовании совершенно неизвестной ранее таёжной флоры.

В любом случае каждый из двух выборов потребует коренной ломки всех прежних моделей поведения, жизни, хозяйствования. Даже жилище теперь придется строить совершенно иначе, да и вообще всё по-другому.

И опять же: сделавшие выбор в пользу сохранения привычного уклада (то есть, оставшись в рамках охоты и собирательства) так и останутся на прежнем уровне хозяйственной деятельности. То есть, говоря проще — не эволюционируют. И таких групп людей, возможно, было немало. Не знаю — большинство ли, но косность вполне могла победить, и тяжелое решение уходить в новые природные и климатические условия на самом деле решением не являлось, так как в ином виде, но возобновляло привычный уклад жизни. Через два-три-пять поколений племя привыкало к жизни в новых условиях и вообще ничем не отличалось от прежнего себя. Только меняло привычки, образ жизни, меню, но все равно оставалось в архаичной фазе своего существования, не слишком интересуясь значением этого термина.

Но нам интереснее другие. Которые делали выбор в пользу курочек и козочек. Вот эти люди куда как важнее для всей последующей истории, включая и нашу новейшую.

По сути, описанный пример — классическая катастрофа. Суть любой катастрофы на самом деле очень проста. Есть некое стационарное сбалансированное состояние системы. Поэтому стационарное состояние — это уравновешенное механизмами противоречие (точнее, комплекс противоречий), где система колеблется вокруг некой точки равновесия, не слишком от нее удаляясь.

Однако возникает (всегда возникает, рано или поздно) возмущающий этот баланс фактор — или совокупность факторов — когда «шарик» равновесного состояния системы начинает колебаться вокруг точки равновесия со всё большей амплитудой. В конце концов «шарик» выскакивает на условный «гребень», отделяющий прежнее состояние системы от какого-то нового. Гребень — это и есть состояние катастрофы. Она может длиться достаточно долго («шарик» может «зависнуть» на «гребне»), причем иногда даже продолжительное время. По-научному такое положение можно назвать неустойчивым. Видимым аналогом такого состояния можно назвать переохлажденную жидкость. Налейте в бутылку чистую воду, без примесей, без газа и положите ее в морозилку. Достаньте бутылку через некоторое время — в ней будет точно та же вода, но уже с температурой морозилки. Она не превратилась в лёд, так как в ней просто нет центров кристаллизации. Но стоит ее встряхнуть, и небольшие изменения в плотности воды от соударения молекул друг с другом или со стенками создадут эти центры, и вода замерзнет прямо у вас на глазах.

В любом случае это квази-стабильное состояние неустойчиво, и «шарик» рано или поздно, но скатится к новой точке равновесия. Катастрофа произошла. Система вошла в новое устойчивое и равновесное состояние.

Вот, собственно, что такое катастрофа в самом упрощенном виде. Мы, конечно, вкладываем в это понятие избыточную эмоциональную составляющую, но на самом деле, если строго и без эмоций, то катастрофа — это всего лишь переход системы из одного устойчивого состояния в другое устойчивое.

Мы сталкиваемся с такого рода переходами в течение всей своей жизни, и далеко не всегда даже называем их катастрофой. Заканчивая школу, человек переходит к новому этапу своей жизни. Он либо выбирает новую учебу, либо идет на завод — и через это проходим все мы, это в порядке вещей и нормально. Но в то же самое время это классическая катастрофа, то есть тот самый переход их одного состояния в другое.

И еще одно небольшое отступление. Катастрофические процессы — штука весьма непростая. Математическая теория катастроф оперирует семью (!) типами катастроф, которые описываются разными математическими функциями. Я категорически не намерен использовать сложные и узкоспециализированные термины, пользоваться формулами и графиками функций, но лишь для того, чтобы попытаться максимально доступно пояснить читателю не самые простые процессы, происходящие в социальных системах. Далее могут использоваться понятия из социальной термодинамики и термодинамики «обычной» — и я также намерен применять их в максимально упрощенном виде, чтобы человек, не сталкивающийся в своей обычной жизни (включая и профессиональную деятельность) с этими терминами, сумел понять, о чем, собственно, идёт речь. Однако у простоты есть и оборотная сторона — неточность. Любая модель есть лишь приблизительное описание реальной картины. Упрощенная модель — очень приблизительное описание. Но иногда без неё попросту нельзя обойтись. И сейчас — как раз такой случай. Поэтому хочу заранее предупредить, что упрощённые представления и облегчённые модели могут вызвать скептическую ухмылку у человека, знакомого с предметом. Но это сознательное упрощение, а потому ухмылки не принимаются.

Но вернемся к козочкам и курочкам. Это гораздо важнее.

Группа людей, принявшая решение перейти от охоты и собирательства к сельскохозяйственному производству, внезапно совершает революцию, делающую их особым видом живых существ. Впервые человек становится именно человеком, принципиально отличающимся от всех остальных животных на планете.

Дело в том, что теперь пищевая пустыня (а в рамках архаичной страты хозяйствования территория, на которой практически отсутствует ресурс для ведения охоты, является пустыней) внезапно превращается в территорию, пригодную для жизни. Ни одно другое живое существо не способно к такому. Любой гепард после того, как закончится дичь, либо умирает, либо уходит на другую территорию, где она есть. Группа людей, сменившая степь на тайгу, поступает в рамках логики (а точнее, инстинктов) гепарда. А вот люди, поставившие оградку и начавшие разводить животных, засеявшие плодородную землю зернами пра-пшеницы, становятся людьми. Они создают новую пищевую инфраструктуру, становятся субъектами хозяйственной деятельности. Переходят на принципиально новый уровень развития, с которого без катастрофы они уже не могут вернуться обратно в архаику.

С катастрофой, кстати, всё понятно: архаичная страта создает свой строгий баланс между численностью племени на данной территории и ее пищевым ресурсом. Много пищи (много дичи) — племя имеет возможность быстро прирастать численностью. Что становится причиной быстрого оскудевания пищевой инфраструктуры, после чего племя вынуждено в том числе и регулировать свою численность путем банального вымирания. В любом случае на каждой конкретной территории создается свой баланс между пищевым ресурсом и численностью кормящихся на нем видов, в том числе и человеческим. Человек в этом случае объектен — он зависит от внешних от себя факторов.

Переход к традиционной фазе хозяйствования делает человека субъектом. Теперь он начинает сам производить пищевой ресурс, который ограничен лишь размерами плодородных земель. Ключевой ценностью становится земля, причем не просто земля, а земля плодородная.

Здесь возникает и еще одно противоречие, которого не может быть в животном мире. Племена архаичной страты начинают воспринимать людей-землепашцев как пищевой ресурс, такой же, как и животных, которых они добывают. Конечно, не сами крестьяне рассматриваются в качестве пищи, а производимый ими пищевой ресурс. Возникает конфликт между варварами-охотниками и цивилизацией-землепашцем. Конфликт между предыдущей и текущей фазами развития, когда предыдущая всегда выступает в роли агрессора, пытающегося захватить плоды чужого труда. При этом для землепашца охотничьи ресурсы особой ценности не представляют — ну что можно взять у варвара, кроме земли, которую он занимает и даже не представляет, что с ней делать. Конфликт между двумя фазами развития приобретает устойчивый характер, но вот только целью захватов становятся разные ресурсы.

Естественно, что в традиционном социуме, то есть, обществе людей, перешедших на новый уровень развития, неизбежно возникает разделение и специализация, связанная с увеличением числа угроз.

Если в охотничьем племени выбор у молодого человека как таковой отсутствовал: практически все мальчики становились охотниками (за исключением калек, которые все-таки оказывались полезными на каких-то работах), а все девочки очень быстро становились матерями, то в традиционном обществе хочешь не хочешь, но начинали появляться профессии. К примеру, солдат. То есть, группы людей, впервые в человеческой истории не связанные прямо с задачей производства (или добычи) пищевого ресурса. Строго говоря, в природе специализация тоже имеет место быть. В тех же муравейниках есть рабочие муравьи, есть муравьи-солдаты, есть группы особей, занятых специализированной деятельностью. Однако они руководствуются инстинктом — то есть, заложенной программой. Уже поэтому муравей-солдат в принципе не может стать рабочей особью, он не способен на иные, выходящие за рамки его специализации действия, и даже в рамках своей деятельности он не способен к развитию — проще говоря, «умный» муравей-солдат никогда не станет даже глупым муравьем-»генералом».

И вот здесь мы подходим к наиболее важному. Усложнение хозяйственной деятельности человека, переход его на новую ступень развития от архаичной к традиционной фазе приводит к тому, что время становится одним из ресурсов развития. Чего никогда не было в прошлом.

Означает на практике это вполне понятную вещь — кто быстрее развивается в рамках нового уровня, новой страты хозяйствования, тот и становится победителем. Соревнование начинается между всеми специализациями нового социума. Крестьяне создают новые технологии обработки почвы, новые культуры растений, новые виды хозяйственных животных. На кону — увеличение производства пищевого ресурса. У какой группы людей пищевой ресурс больше, та может высвободить от процесса производства пищи большее число людей и специализировать их для других видов деятельности — военной в первую очередь. Соответственно, по мере количественного роста освобожденных от хозяйственной деятельности военных возникает своя собственная конкурентная борьба между «армиями» разных групп, идет интенсивный поиск новых военных технологий. Сильная армия позволяет надежней защитить «своё» и отобрать «чужое».

Темпы развития начинают играть свою собственную роль, превращаясь в ресурс, иногда — критически важный. Теперь борьба приобретает иное измерение. С этого момента любая борьба — это соревнование структур, ресурсов и технологий, в любом виде деятельности.

В реальности, конечно, всё это происходит не так стремительно, как я это описываю. Время только обозначило свою заявку на значимость. На самом деле развитие социума все равно происходит как и прежде — поколениями.

При этом нужно понимать две крайне важные вещи. Первая заключается в том, что традиционная фаза хозяйствования сделала голод гораздо менее вероятным событием, чем это было в архаичном обществе. Да, конечно, неурожайные годы, природные аномалии и катастрофы никуда не деваются, а потому угроза голода остаётся. Однако человечество впервые в своей истории получило возможность опережающего роста пищевого ресурса, что само по себе становится источником взрывного роста численности популяции. Теперь эта численность регулируется иными, чем ранее, факторами — к примеру, болезнями. Или геноцидом, который ранее был, скорее, исключением, чем нормой.

Один из самых жестоких в ментальном смысле народов мира — это иракцы. Российский востоковед Георгий Мирский писал: ««Стоит упомянуть национальный характер, менталитет иракцев. Из всех арабских народов только у них и у алжирцев политическая культура насквозь пронизана жестокостью. При любом перевороте у них был только один способ расправы с побежденными — «К стенке». Этого не понимали те американские политики, которые объявляли миру о намерении сделать из Ирака «витрину демократии» в Арабском мире». Георгий Мирский писал о современных нам иракцах, но объяснение этому феномену вполне очевидно — одно из наиболее благоприятных мест в мире для выращивания сельскохозяйственных культур, где урожаи снимаются несколько раз в год, всю известную историю человечества привлекало к себе завоевателей. Там было за что воевать и убивать. А потому схватки за столь привлекательную территорию принимали невероятный по своему накалу характер. Геноцид был единственной мерой отбиться от захватчиков или наоборот, зачистить ее от прежних хозяев. Всех поголовно. Отсюда и менталитет, впитавший запредельную жестокость. Любая война велась исключительно на истребление, что было рационально — победитель на столь плодородной земле быстро восстанавливал силы и численность. Альтернативой было изгнание, зачастую в пустынные области, где высокая численность изгоев становилась их критической проблемой — у них просто не было ресурса для поддержания популяции.

Здесь мы подходим ко второй важной вещи, о которой нужно помнить. И которую нужно понимать, так как она будет повторяться на всех последующих уровнях развития. Ресурсная обеспеченность позволяет резко нарастить социальную группу численно. А так как производством пищи заняты теперь не все члены группы, то она может позволить себе содержать более многочисленное «силовое крыло», защищающее группу от набегов врагов, а также осуществляющее свои собственные нападения на соседей.

У сильной социальной группы появляется преимущество перед иными группами, которое начинает выражаться вначале в ресурсном обеспечении, а затем — и в организационном, так как силовые структуры группы неизбежно должны управляться, причем в силу специфики рода деятельности они всегда иерархичны. Любая война (или борьба), напомню — это соревнование организационных структур и ресурсов. Поэтому оседлая цивилизация, перешедшая к традиционной фазе развития, всегда будет опережать архаичную, оставшуюся на уровне охоты и собирательства.

Если перейти к более научным терминам (хотя, как и обещалось, — без избыточного фанатизма), то социальная система, перешедшая на новый уровень развития с архаичного в традиционный, вначале проходит через этап экзистенциального системного тупика, в котором ей приходится делать принципиальный выбор (это и есть та самая точка бифуркации), затем осваивать новые методы хозяйственной деятельности (оставаясь при этом в тяжелейшем кризисе — пока ты научишься копать землю, пока у тебя вырастет урожай, пока ты его обработаешь и соберешь… А жить и есть-то нужно в течение этого периода. Соответственно, в период фазового перехода система находится в предельно уязвимом состоянии, априори являясь более слабой, чем была до кризиса и катастрофы. И вот только когда твое племя (социальная группа, социальная система), наконец, начинает получать устойчивый урожай, когда численность племени выросла до такой, что есть возможность выделить особую группу или касту воинов — вот тогда социальная система может считать себе перешедшей через фазовый переход и вышедшей на устойчивое новое состояние более высокого, чем ранее, уровня развития.

При этом социальная группа, оставшаяся осваивать новый технологический уклад, продолжает жить на территории, которая абсолютно непригодна для жизни предыдущей фазы развития. Мамонты вымерли и уже не появятся. Поэтому с точки зрения племени охотников и собирателей эта территория — пустыня. В ней нет ничего достойного и полезного. А потому в целом племя, осевшее на этой территории, может опасаться варваров из предыдущей формации только с точки зрения их набегов по типу «налетели-пограбили-убежали». Обычно оседлые социальные группы, не вышедшие на устойчивое «плато» развития, а потому всё ещё уязвимые, предпочитают не воевать с варварами-кочевниками, а откупаться от них данью. Что мы, кстати, наблюдаем практически в истории любой цивилизации.

Для оседлых, возможно, выплата дани и унизительна, но рациональна: лучше лишиться части ресурса, чем пожертвовать всем, так как набег — это всегда риск военного поражения, а теперь-то социальная группа специализирована, теперь не все мужчины умеют держать в руке копье. В случае поражения от варваров-кочевников потеря военных и неизбежная потеря крестьян с утратой значительной части пищевого ресурса могут поставить вопрос о существовании всей оседлой социальной группы.

Однако со временем по мере развития оседлой формации ее возможности становятся все более серьезными, она получает достаточный силовой ресурс и неизбежно начинает развивать коммуникативные качества, предпочитая сталкивать архаичных противников друг с другом, чем воевать с ними напрямую. Так появляется политика.

С каждым новым приобретением социальная система в новой традиционной фазе развития все сильнее опережает предыдущую стадию развития, и та практически перестает представлять значимую угрозу. Теперь соревнование переходит на новый уровень — уже с другими социальными группами своей собственной фазы развития, традиционной.

(В скобках могу упомянуть устоявшийся миф о героическом афганском народе, который бил всех завоевателей и всегда их побеждал. Миф устойчивый, но к реальности не имеет ни малейшего отношения. Так как завоеватели всегда представляли собой стоящего на гораздо более высокой ступени развития противника и решали свои задачи в Афганистане, лишь отвлекаясь на местных туземцев, как неблагоприятный природный фактор. А потому уходили из Афганистана, решив свои задачи — либо не решив их. Но в любом случае их уход никак не был связан с героизмом местных жителей. Просто потому, что серьезным военным противником афганские партизаны ни для кого из завоевателей не были)

Безусловно, иногда случаются абсолютные катастрофы, которые в принципе невозможно ни предусмотреть, ни предугадать. Именно так появилась Монгольская империя, когда на не слишком продолжительное, но достаточное время климат монгольской степи изменился с резко-континентального засушливого и холодного на теплый и влажный, что обеспечило монгольские племена колоссальным по прежним меркам ресурсом и привело к резкому увеличению численности всей популяции Степи. И возвращение климата к своему привычному виду поставило огромные массы кочевников перед фактом неизбежного вымирания ввиду банальной нехватки пищи. При этом скорость изменений в ту и другую сторону не оставила им времени на «обычный» выбор и переход к иному типу хозяйствования. Тотальная война стала единственным выходом, и огромные (даже по нынешним меркам) орды двинулись на завоевания во все стороны. И здесь даже более организованный противник, находящийся на более высокой ступени развития, просто не смог ничего противопоставить гигантскому превосходящему людскому ресурсу. Своеобразный «зерг-раш» в историческом контексте. Плюсом для монголов стал, видимо, гений их предводителя Чингисхана (либо под этим брендом была целая группа вождей — тут по давности лет версий предостаточно).

В любом случае монголы сумели создать идеальную организационную структуру управления этим архаичным воинством и по совокупности факторов сумели компенсировать свое отставание в развитии принципиально новой невиданной ранее оргструктурой и военными технологиями. Вкупе с ресурсной обеспеченностью это позволило им построить свою империю, которая, естественно, в предельно короткие сроки буквально растворилась в покоренных ею социальных субъектах.

На самом деле это тоже вполне объяснимо — при взаимодействии двух систем всегда побеждает более структурная. Что это такое — чуть позже, здесь важно понять, что даже если по каким-то причинам архаичный социальный субъект и побеждает (в политическом и военном смыслах) более развитый традиционный, то практически всегда он, как менее развитый, приобретает черты, структуру побежденного, а затем переходит на новые формы хозяйственной деятельности просто потому, что она уже есть. Ничего не нужно изобретать, придумывать. Бери и пользуйся. Естественно, что в каждом конкретном случае возникает свой собственный специфический сплав (фьюжн), который принимает наиболее рациональные формы обеих страт. Работает это в обе стороны — если победителем становится более развитый субъект или наоборот — он становится побежденным.

Примерно так, кстати, развивалась послевоенная Япония и Южная Корея. Победители (Соединенные Штаты и Запад в целом) принесли новые формы хозяйствования, новые технологии, но японцы и корейцы оставили привычные традиционные формы хозяйственного управления — дзайбацу и чеболи (фактически это феодально-клановые хозяйственные конгломераты, построенные по клановому принципу, традиционному и привычному для Японии и Кореи). Как всегда бывает в смешанных браках, дети получились невероятно красивыми, и мы видели и японское чудо, и прямо сейчас продолжаем наблюдать южно-корейское. Сплав западного капитализма и китайских традиций, уклада и философии способствовали стремительному взлёту Китая, который мы наблюдаем последние два десятилетия.

Монгольская империя тоже оставила неизгладимый след там, где она стояла, и многие её формы управления, хозяйствования, практики и технологии, ментальные и символьные смыслы, сплавившись с локальными аналогами, превратились в местные обычаи и традиции.

Такой же, наверное, пример, можно привести и с Римской империей, которая хотя и была поглощена варварами, но индуцировала свои собственные смыслы в новые социальные субъекты-государства, да, в общем-то, и современная Европа в полном праве считать себя проекцией Римской империи, сохранив и транспортную инфраструктуру, и правовые нормы, да те же города и дороги, построенные еще тысячи лет назад.

Подведем некий промежуточный итог.

Любая социальная система всегда развивается через кризисы. Нет кризиса — нет развития. При этом кризис должен обладать всеми признаками системного, то есть, абсолютно неразрешимого в рамках механизмов разрешения противоречий данной системы. Затем следует катастрофа, в ходе которой делается выбор — деградация или развитие. Не сумевшая сделать этот выбор система погибает. Сделав выбор в пользу развития, система далеко не всегда способна пройти через период катастрофы (то есть, перехода через фазовый барьер) и не всегда способна выйти в устойчивое положение. В этом случае она так же погибает. В человеческой истории есть десятки цивилизаций и государств, исчезавших буквально в считанные годы — максимум поколения. Как раз по этой причине: они не преодолевали барьер или не могли создать устойчивые формы более развитого уклада хозяйствования. Трудно сказать, каков процент сумевших пройти весь путь от начала и до конца, но вряд ли он слишком высок. Природа (а в случае с социальными системами мы должны говорить об Истории) вполне равнодушна. Она дает шанс, а как и кто им воспользуется — вопрос второстепенный. У Истории всегда в запасе есть новый кандидат, и не один.

Второй промежуточный итог можно охарактеризовать, как существование известного всем закона индукции применительно к социальным системам. Системы взаимодействуют между собой. И в случае борьбы или даже слияния всегда действует правило, по которому наибольший шанс на победу появляется у более структурной социальной системы. Той, которая по совокупности факторов и признаков обладает большим запасом ответов на вызовы. Когда ниже мы будем говорить о системах и законах, действующих в них, мы подробнее коснемся этого вопроса. Но если коротко, то в любой системе действуют одновременно противоречия (внешние и внутренние) и механизмы их разрешения. Чем больше вызовов-противоречий, тем больше требуется таких механизмов. Совокупность противоречий и механизмов из разрешения называется структурой системы. Чем она сложнее — тем устойчивее вся система в целом, так как способна реагировать на большее число вызовов.

Поэтому даже если верх одерживает менее структурная социальная организация (варвары против Рима или Чингисхан против Китая, Средней Азии, Руси), она неизбежно приобретает форму и структуру побежденного, переходя в конечном итоге на тот уровень развития, которым обладала побежденная (поглощенная) ею социальная система.

И последнее. Деградация — это, в общем-то, тоже развитие. Только с обратным знаком. В современной России есть даже специальный термин: «отрицательный рост». А значит, переход от более высокой формы развития к более низкой тоже проходит через системный кризис, а затем и катастрофу. Для социальной системы деградация всегда (подчеркну — всегда) означает масштабное вымирание-гекатомбу популяции. Просто потому, что более высокая модель развития позволяет не только выживать, но и полноценно жить большему числу людей. Падение уровня развития означает стремительное угасание ресурсных возможностей, ранее развитая территория превращается в «антропустыню», в которой нет достаточного пищевого (и любого иного пригодного для существования) ресурса, а значит — социальная система не в состоянии поддерживать имеющуюся численность населения. Оно вымирает. Механизмы вымирания могу быть разными. В современной России, к примеру, вымирание происходит через падение рождаемости с одновременным подъемом смертности. Так, буквально за один год с 1 июля 2020 года по 1 июля 2021 года по данным Росстата число получателей пенсии сократилось почти на 2 миллиона человек.

Применительно к современной России это можно проиллюстрировать трендом на вымирание коренной популяции. Предыдущая высокоразвитая советская цивилизация обладала более развитым здравоохранением, кормила людей гораздо менее вредной пищей, обеспечивала их скромными, но вполне сносными условиями существования. Современная «молодая двадцатилетняя (уже тридцатилетняя) Россия» «оптимизировала» социальную сферу по некоторым параметрам до ее полного истребления. Нынешняя «пандемия» коронавируса стала фатальной просто потому, что буквально к ее началу под вывеской исполнения известных «майских указов» Путина по отрасли здравоохранения прошли косой «оптимизации расходов», что привело по признанию министра здравоохранения Мурашко к сокращению инфекционных мощностей на 40 процентов по сравнению с «дооптимизированным» периодом. Нетрудно понять, почему банальная инфекционная вспышка привела к катастрофическим последствиям со сверхсмертностью почти в полмиллиона человек всего лишь за неполный 2020 год. И можно сколько угодно рассказывать про то, что этот вирус «не такой», но ответ на вопрос: для чего нужно было истреблять инфекционные мощности, этот рассказ не содержит.

И так деградация проходит по всем отраслям и видам деятельности. Интегральная сумма всех деградационных процессов делает невозможным обеспечение прежней численности популяции, она банально вымирает. Что, собственно, мы по России и наблюдаем — общая численность держится примерно на одном уровне исключительно за счет массовой паспортизации прибывающих в Россию мигрантов.

И еще одно замечание, которое не является выводом и ранее сказанного. Но я предпочту сделать его сейчас. Катастрофа — это не значит быстро. Катастрофа — это процесс перехода из одного устойчивого (пока устойчивого) состояния социальной системы к другому устойчивому (уже устойчивому) состоянию. Этот переход может быть относительно быстрым, но может затянуться и на поколения. Чем сложнее катастрофа, чем больше в ней промежуточных неравновесных и квазистабильных состояний, тем дольше длится переход. И всегда действует всё то же правило: ничего не предопределено. Система может и не выйти из состояния катастрофы. Может не найти точку выхода, может не достигнуть устойчивого положения. А значит — умрет. Исчезнет. И в этом смысле катастрофа — это всегда шанс. Но только шанс, и не более того.

Катастрофы социальных систем

Написанное выше — это, наверное, можно назвать предисловием. Или введением, в данном случае не слишком принципиально. Однако сейчас, прежде чем перейти собственно к основной теме книги, нужно сделать небольшое, но крайне важное отступление.

При изучении любого объекта, события, процесса или явления, с самого начала нужно договориться об определениях. Просто для того, чтобы под одним и тем же словом или термином понимать тоже что-то одно. Ключевой проблемой непонимания является как раз несовпадение в понятийных смыслах. Вроде бы разговариваем на одном языке, а понять друг друга не можем.

Основной темой книги является рассказ о катастрофах социальных систем. Три слова — катастрофа, система, социальная. Вот именно их и нужно описать и охарактеризовать. По отдельности, а затем в сочетаниях и вместе. Без этого любые попытки разговора о предмете становятся бесперспективными.

Вообще говоря, данная тема меня заинтересовала достаточно давно. Наверное, уже лет двадцать назад. Я, как человек, имеющий классическое системное советское образование, владею, как и любой выпускник этой системы, инструментом, с помощью которого человек может осваивать неизвестные для себя ранее области знания. Этот инструмент — системный подход. Советская система, возможно, не давала фундаментальные знания в узкой области, чем славится западная модель образования, заточенная на максимальный профессионализм в выбранном сегменте знаний. Но она давала методологию познания. Своеобразный протокол, следуя которому, можно самостоятельно овладеть необходимым тебе знанием.

Что делает человек согласно такому протоколу? Он берет в руки учебник. Точнее, несколько учебников, методических пособий, справочники, задачники с примерами. И начинает с азов, переходя от простого к сложному. И вот тут-то и начались проблемы: с учебниками было весьма негусто. И с иной литературой тоже. Системно изложенного предмета мне найти не удалось. По вполне понятной мне теперь причине — эта область знаний вообще достаточно бедна на исследования (во всяком случае, в том разрезе, который меня интересовал). Огромное количество чисто прикладного материала — не вопрос. Мощнейший математический аппарат, с помощью которого по всем направлениям исследуются общественные срезы «в моменте» — сколько угодно. Но как только вопрос касался динамики процесса — тут начиналась магия, волшебство и полное отсутствие даже попыток поиска закономерностей. Хотя, безусловно, отдельные исследователи и энтузиасты буквально крупицами, но высказывали крайне полезные и очень важные мысли. Однако, по большей части, и они занимались несколько иным, чем то, чего хотел я.

А потому мне пришлось начинать буквально с нуля. Что, в общем-то, советская школа тоже внесла в свои протоколы системного образования. Ничего страшного, решение есть всегда. Просто оно немного иное и несколько длиннее, чем с учебником.

Любое исследование всегда начинается с описания, накопления некой суммы фактов, их систематизации и поиска закономерностей. От частного — к общему. Затем следует попытка моделирования некого условного объекта исследований, после чего модель сравнивается с реальной картиной. И, конечно, она крайне редко с ней совпадает. Что означает лишь одно — нужна корректировка и накопление новых данных с последующими итерациями всего процесса. Чем я, собственно, и занимался все эти годы.

И тут, очень кстати (хотя «кстати» здесь, конечно, слово крайне двусмысленное) мир вступил как раз в период социальных катастроф — вначале локальных, затем без передышки региональных, а теперь мы в полной мере «вкатились» уже и в глобальную катастрофу. Материала — бездна. Исследуй — не хочу.

Социальная сеть «Живой Журнал» по своему функционалу стала очень хорошим инструментом описания и накопления фактов. Что и вызвало определенный интерес к тому, что я писал и описывал в нем. Хотя, откровенно говоря, читатели были, скорее, опцией и бонусом, не всегда полезными просто потому, что создавали стойкий «белый шум». Безусловно, обратная связь сама по себе вещь важная в практическом плане, но невероятно затратная по ресурсам — в первую очередь временным. Что и вынуждает ограничивать ее, возможно, избыточно радикальными методами. К сожалению, инструментарий социальных сетей в этом смысле достаточно беден, хотя, возможно, в будущем какой-то искусственный интеллект и поможет решить задачу сепарации комментариев на полезные и нет.

Я, безусловно, не являлся и не являюсь ни востоковедом, ни военным экспертом, ни блогером, ни… (далее можно подставить достаточно большой список профессий, не имеющих ко мне ни малейшего отношения) — в общем, как меня представляют. Но, по правде говоря, я не слишком уверен, что люди, меня цитирующие или приглашающие на те или иные публичные мероприятия, могут точно понять, чем именно я занимаюсь. Отсюда, наверное, и целый ряд предположений и догадок, кто я такой. Принцип обсуждения человека, а не аргументов мне всегда был непонятен, но увы — он крайне соблазнителен.

Тем не менее, моя биография — это, конечно, крайне важно, но только для меня. Я вынужден объясниться лишь для того, чтобы перейти к тому, что, собственно, и стало причиной попытки обобщения накопленного материала в этой книге.

Ключевой проблемой изложения, а точнее, даже двумя ее частями, является то, что тема действительно сложная. И более того — чем глубже я в нее погружаюсь, тем более явственно понимаю, насколько сложная. А значит, понимаю и степень своего невежества в ней несмотря на добросовестное и скрупулёзное её исследование уже добрых два десятка лет.

Сложность — враг простоты. Поэтому изложить материал доступным языком означает очень серьезно его упростить. Упрощенные модели хороши для понимания, но не слишком хороши для применения — они всегда дают достаточно большие ошибки, отклонения от реальности. Но более строгое изложение резко сужает число людей, способных понять материал. Хотя бы потому, что требует от них и специальных дополнительных знаний, и желания им овладеть.

Поэтому научно-популярный жанр в данном случае, на мой взгляд, будет оправдан. И именно в нем и будет излагаться то, что вы прочтете далее. Понятно, что придется делать определенные скидки на строгость изложения, особенно со стороны тех, кто изучал смежные науки и может оценить прочитанное с аналогами из этих областей знания.

Итак. Три заветных слова. Система, причем система социальная, и катастрофа. И начнем мы, пожалуй, с относительно простого — разберемся, что из себя представляет система вообще.

Система

Строгого определения системы не существует. Просто потому, что краткое определение слишком расплывчато, но стоит попытаться его уточнить, как немедленно возникает многозначность, которую тоже нужно раскрывать, уточнять и определять.

Без подробностей систему можно определить как совокупность однородных элементов, обладающих связями между собой и образующие определенное единство. Проблема в том, что на самом деле любая система — это всегда часть более сложной системы, при этом она же всегда состоит из связанных между собой подсистем.

Тот же человек — это составная часть более крупных систем (семья, производственная или военная корпорация, народ, страна, человечество) и в то же время сам он состоит из системы органов, которые в свою очередь тоже можно рассматривать «вглубь» как совокупность еще более мелких систем.

Элементы системы всегда связаны между собой взаимодействием. Иначе его называют противоречиями. В идеальной системе каждому противоречию соответствует свой собственный механизм его разрешения. Противоречие-механизм его разрешения называется структурным фактором. Совокупность структурных факторов называется структурой системы.

Противоречия в свою очередь, делятся на внутренние и внешние. Взаимодействие элементов, составляющих систему, называется внутренним противоречием, если же элементы системы или система в целом взаимодействует с элементами внешней по отношению к ней системы или внешней системой в целом — такое противоречие называется внешним. И ему (в идеале) тоже всегда соответствует свой собственный механизм его разрешения.

В реальности в силу целого ряда причин часть противоречий всегда не обеспечены разрешающими их механизмами. К примеру, в кристалле обязательно найдется так называемый дефект — то есть, в узле кристаллической решетки будет отсутствовать соответствующий ему элемент либо вместо него будет какая-то примесь. В этом случае система компенсирует существующее противоречие за счет остальных структурных элементов системы. Такой дефект называется структурным кризисом. Компенсация осуществляется за счет внутренних ресурсов системы.

В случае если число структурных кризисов растет, система расходует на их компенсацию всё большее количество внутренних ресурсов. Возможно возникновение ситуации, когда все свободные ресурсы системы тратятся на компенсацию возникающих структурных кризисов. При достижении такого положения можно говорить о системном кризисе.

Состояние системного кризиса — качественный скачок в существовании системы. Теперь у нее нет свободного ресурса для компенсации новых структурных кризисов. А это означает, что системный кризис неразрешим без внешнего притока ресурсов или без перестройки структуры системы. В том случае, если нет ни того, ни другого, происходит самопроизвольная деградация (упрощение) системы, в конце которой имеющихся ресурсов становится недостаточно для поддержания устойчивости всей системы как единого целого. Системный кризис переходит в катастрофу — процесс перехода к поиску нового положения устойчивости. В процессе перехода система может упроститься или наоборот — усложниться. Но вернуться к исходному состоянию она уже не может.

Любая система всегда существует в балансе между устойчивостью и развитием. В условиях «нормального» существования — то есть, отсутствия системного кризиса — система обычно колеблется вокруг некой условной «точки равновесия». Возникают структурные кризисы, система разрешает их, возникают новые — это и есть колебания, которые графически можно представить как функцию-зависимость количества свободных ресурсов системы от времени.

Подобное состояние системы называется стационарным. И вот здесь начинаются определенные нюансы. Для термодинамической системы стационарное состояние означает неизменность во времени ее термодинамических величин — температуры, давления, химического потенциала. Если мы будем говорить об экологической системе, ее стационарное состояние определяется неизменностью видового разнообразия и основным функционалом. То есть, «внутри» системы виды могут появляться и исчезать, однако общее (интегральное) количество видов в ней остается примерно на одном уровне, что означает: всем пищевым (они же ресурсные) нишам соответствует свой собственный вид, участвующий в общей пищевой цепи. Так же можно определить стационарность любой иной системы — геологической, космологической, биологической или социальной. В любом случае стационарное состояние (думаю, интуитивно это понятно и без сложных объяснений) — это существование системы в пределах некой «потенциальной ямы», где она колеблется вокруг условной точки равновесия.

Могу привести пример прямо из нынешнего животрепещущего настоящего. Респираторные заболевания — это весьма специфический механизм отбраковки ослабленных особей в популяции. При этом сами по себе респираторные заболевания — это еще и механизм адаптации людей к меняющимся погодным условиям. Именно поэтому пики ОРЗ приходятся на так называемое «межсезонье». Ранее ОРЗ вызывались в основном бактериями разных видов, однако после открытия антибиотиков человек сумел победить бактерии, но не сам механизм. И место бактерий заняли вирусы, решая ровно ту же двойственную задачу: здоровых в иммунном отношении людей они «взбадривали» для перехода к новым погодным условиям и отбраковывали слабых и больных. В этом смысле система осталась стационарной — место одного возбудителя заболевания занял другой, но сам механизм остался. Теперь вот вирус гриппа заместился коронавирусом, а в будущем, возможно, и ему на смену придет что-то еще. Система все равно останется стационарной. А лозунг «Победим коронавирус», развешанный по всей Москве, так и останется памятником безграмотности московского руководства (впрочем, не только московского).

В противовес стационарному состоянию есть и нестационарное. Это такое состояние, в котором хотя бы один из параметров системы перестает быть неизменным и динамично меняется во времени. Но, строго говоря, этот термин не совсем корректен, так как требует постоянного уточнения — какой (или какие) параметры перестают быть неизменными. Поэтому проще исходить из того, что есть стационарные системы и все остальные.

Специфика равновесного состояния системы заключается в том, что она устойчива, а потому развитие в ней происходит по пути оптимизации структуры. Какие-то структурные элементы «отмирают», какие-то «возникают», но любая система всегда стремится сохранить максимальную структурность и в то же время — сократить расход свободного ресурса на поддержание структуры. В таких условиях качественного развития системы не происходит (и вообще-то говоря, не может происходить). Это можно проиллюстрировать на примерах древних животных, доживших до наших дней. Иногда доживших в прямом смысле этого слова — не так давно я читал сообщение о том, что была найдена акула возрастом в 512 лет. Был найден моллюск возрастом в 507 лет (правда, от неосторожного обращения ученых он свою рекордную жизнь прекратил досрочно). Представители фауны могут похвастать вообще тысячелетними сроками жизни — баобабы могут живут более 5 тысяч лет, секвойя «Мафусаил» достигла возраста 4000 лет.

Секрет этих долгожителей, по всей видимости, в неизменности окружающих их условий и внутренних механизмах, позволяющих реагировать на возможные изменения в некотором диапазоне без фатальных для себя последствий. Однако важнее не индивидуальные сроки жизни, а видовые — виды, представителями которых являются эти организмы, существуют сотни тысяч, а то и миллионы лет примерно в одном и том же виде и состоянии. Все потому, что они заняли такие экологические ниши, которые остаются неизменными в течение целых геологических эпох. Всё вокруг может меняться, но именно эти ниши пребывают в устойчивом равновесии (а если и происходят изменения, то они растянуты во времени и занимают целые эпохи, позволяя оседлавшим их живым видам медленно вслед за ними приспосабливаться), и виды, занявшие их в незапамятные геологические эпохи, не имеют никаких причин для кардинальных изменений, оставаясь такими же и тогда, и сейчас. И уж тем более не видят ни малейших мотивов для исчезновения. Конечно, что-то меняется (та же современная акула по сравнению с доисторическим предком мегалодоном легко поместится в его пасти), но эти изменения не носят системного характера, они лишь структурно приспосабливают вид к медленным (очень медленным) изменениям экологической ниши.

Это очень важный момент, который нужно держать в голове. Стационарное состояние системы позволяет ей пребывать в устойчивости, но в то же самое время категорически препятствует ее развитию. Что, на самом деле, не всегда хорошо. Система, обладающая развитыми механизмами изменчивости, способна пережить катаклизм (то есть, резкий выход из стационарного состояния). А вот окаменевшая в устойчивости система — у нее с шансами гораздо хуже. Хотя бы потому, что для выживания ей еще нужно эти механизмы изменчивости создать.

Знакомый всем по собственной жизни пример — все мы в детстве бегаем по улице, расшибаем коленки, лазим по разным опасным местам, дерёмся, в конце концов. Я в детстве приходил с мороза зимой домой с каменными мочками ушей, которые буквально оттаивали и потом зверски болели. Но при этом мы держали свою иммунную систему в тонусе, и она добросовестно исполняла свой долг, вынуждая нас ходить в школу, когда вокруг свирепствовали эпидемии разнообразных ОРЗ, которые категорически отказывались цепляться к нам, когда это было так необходимо, чтобы хоть ненадолго остаться дома. Мать-природа заложила в нас механизмы противодействия разнообразным кризисам, и поддержание их в порядке позволяет значительную часть этих самых кризисов проходить, даже не отдавая себе в этом отчет. И напротив — если вас будут засыпать горстями таблеток на любой чих, то в конце концов эффект будет достигнут прямо противоположный: ваша иммунная система, детренированная и разбалансированная, будет всё хуже и хуже реагировать на вполне тривиальные вызовы. Конечно, во всём нужен баланс, и всегда возможен сюжет, когда без внешней помощи не обойтись. Но усердие в решении текущих тактических задач в поддержании здоровья (можно назвать это устойчивостью организма как системы) легко обернется стратегическим проигрышем в борьбе с более серьезной болезнью, на которую у вас вдруг не окажется достаточного внутреннего ресурса.

Россия. Развитие — структурный кризис — системный кризис — катастрофа

У нас прямо перед глазами имеется живой пример того, о чем написано выше. Это мы сами. Всего лишь за какие-то 15 лет, буквально мгновение с исторической точки зрения — в любом учебнике истории 15 лет могут уложиться буквально в абзац — мы прошли все четыре ключевые стадии существования социальной системы. От развития до катастрофы. Другой вопрос, что далеко не всем это очевидно, и далеко не все захотят взглянуть в лицо реальным фактам, но это уже другая история.

Структурный кризис — это практически будничная проблема. Структурный кризис означает, что система устойчива, запас ресурса достаточен, но ей необходима переконфигурация структуры и приведение ее в соответствие с изменившимися внешними условиями. Грубо говоря — наступают холода, и нормальный человек надевает свитер, куртку и шапку. Ненормальный — делает вид, что здоровье богатырское, а потому продолжает ходить в майке и шлёпках. Что, собственно, и сделало российское руководство, свято уверенное, что трудности кризиса, обрушившегося на глобальную экономику и на нас в 2008 году, носят временный характер, а цена нефти ниже 80 долларов за баррель просто не может упасть, так как это станет катастрофой для всей мировой экономики. «Нам бы день простоять, да ночь продержаться». Правда, у такой стратегии есть и оборотная сторона, которую озвучил в известной песне поэт Слепаков: «…Я понял, всё исправится, когда подорожает нефть. А че, б… если нет? Вот так вот раз и нет?..» И вот этот сюжет российское руководство буквально гнало из своей головы, излучая уверенность и безмятежность. Накопленные ресурсы приятно грели нулями цифр, ну вот что плохого могло произойти? Нужно немножечко потерпеть — именно эту мантру буквально повторяли все российские руководители.

Любопытно, что в это же самое время примерно аналогичную проблему решало и китайское руководство. Китайская модель экономики, ориентированная на экспорт, получила в 2008 году торпеду в борт, но китайское руководство, в отличие от российского, отнеслось к своему структурному кризису не в пример серьёзнее и немедленно отрефлексировало ситуацию, выдвинув, вероятно, единственный приемлемый и возможный вариант реструктуризации попавшей в кризис модели: был выдвинут лозунг построения общества среднего достатка. Что в переводе на понятный язык означало переход к курсу на ускоренное развитие внутреннего рынка, который должен был заместить выпавшие экспортные объемы и обеспечить дальнейший рост производства.

Стоит отметить, что задача, поставленная китайским руководством, хотя и была логичной, но шансов ее реализации было немного. Решение требовало ювелирной точности управления, так как ускоренное, буквально мобилизационное развитие внутреннего рынка создавало свои собственные противоречия и перекосы. По сути, Китай начал накачивать внутренний рынок кредитами, буквально заливая его деньгами. Понятно, чем всё это должно закончиться — масштабным долговым кризисом. Объем общего долга Китая к 2019 году (это интегральная величина, включающая в себя государственный долг, корпоративный и долг домохозяйств) превысил 40 триллионов долларов, а события 2020 года вынудили китайское руководство вообще отбросить все сколь-либо рациональные соображения и вливать в рухнувшую от карантинных ограничений экономику новые и новые триллионы ликвидности. Вне всяких сомнений, теперь у Китая вообще нет приемлемого выхода из сложившейся ситуации. Однако китайское руководство хотя бы попыталось разрешить структурный кризис 2008 года, осознавая перспективы ничегонеделания.

Но вернемся к России. Политика «нам бы день простоять» продолжалась достаточно долго, резервы таяли, а иллюзии и надежды — нет. Но всё когда-нибудь заканчивается, и структурный кризис развивался по своим законам, высасывая свободный ресурс системы. Можно с уверенностью говорить, что примерно к 2011 году высшее руководство начало смутно о чём-то догадываться.

Системный кризис характеризуется исчерпанием свободного ресурса системы. И в какой-то момент он заканчивается. Не ресурс вообще, а свободный ресурс. Для поддержания устойчивости есть только две стратегии. Первая — поиск и изыскание внешнего по отношению к системе ресурсного источника. Вторая — оптимизация внутренних источников ресурсов и отсечение тех функций и тех структур, которые непосредственно не оказывают влияния на текущую устойчивость системы.

Первая стратегия — это стратегия экспансии, стратегия агрессии и захвата чужих ресурсов. Деваться некуда, когда на кон выставляется само существование, правила мирного времени перестают работать. Агрессивность обусловлена обостряющимся системным кризисом и увеличивающимся дефицитом свободных ресурсов системы. Не стоит и упоминать, что как раз в этот период агрессивность начала зашкаливать — страна начала вести войны, целью которых как раз и был захват внешних ресурсов.

Реализация второй стратегии была запущена «майскими указами» 2012 года. Если отбросить всю словесную шелуху, суть «майских указов» выглядит вполне объяснимо: структурный кризис буквально «высосал» накопленный в «тучные годы» ресурс, и у кубышки показалось дно. А значит, свободный ресурс системы оказался близок к исчерпанию. Что позволяет маркировать 2012 год как год завершения структурного и начало системного кризиса.

Смысл стратегии «оптимизации» — в перераспределении ресурсов, а точнее — изъятие их в первую очередь из социальной сферы. Холопы перебьются. Выбор жертвы, которая оплатит кризис, вполне очевиден — самые обездоленные, которые не способны сопротивляться. Сейчас объектом изъятия ресурса стал уже средний класс России, поэтому объективно возникла необходимость в массовом терроре, так как средний класс способен к объединению в борьбе за свои права. Отсюда и жесточайший разгром любых форм организации — посадки, аресты, штрафы, присвоение меток «иностранный агент» и много чего еще.

Как верно сказал один из российских капитанов бизнеса, давясь очередным миллиардом честно заработанных на грабеже страны долларов: «У нас была всегда норма — 125 грамм хлеба в сутки, и право победить». Отсюда же и пресловутая «пенсионная реформа». Та же цель и та же задача — изъять. Хоть сколько-нибудь. Непомерный налоговый пресс, поборы, дикие штрафы за всё — это тоже «оптимизация». Изъятие дохода у разжиревшего от щедрот государства среднего класса. Да и не только среднего — бедные тоже должны нести бремя ответственности за судьбу Родины.

Мобилизация ресурса может быть действенной стратегией борьбы с системным кризисом. Но лишь в том случае, если у вас есть проект реформ, проект трансформации неработающей модели. Однако в России буквально официально провозглашен курс на «стабильность», что само по себе противоречит любым реформам.

Отказ от реформ и трансформации системы носит объективный характер. Смена модели автоматически выбрасывает прежнюю элиту за борт. Отлучает её от власти, а в имеющейся дихотомии «власть-собственность» лишение власти автоматически означает и перераспределение (а фактически конфискацию) собственности. И кто же на такое пойдет, да еще и по доброй воле?

В результате элита вынуждена держать зубами обанкротившуюся модель экономики, а вместе с ней — и обанкротившуюся политическую модель, модель управления, пытаясь маневрировать имеющимися у нее и постоянно уменьшающимися ресурсами. Альтернатива слишком неприятна для правящей верхушки, чтобы она могла рисковать непосильно нажитым.

В такой парадигме выхода из кризиса нет. Неработающая структура вымыла свободный ресурс. Наступивший системный кризис продолжает выедать ресурс системы, который теперь она вынуждена брать исключительно через перераспределение и отлучение от ресурсной базы «избыточных» функций. Как результат — начинают сыпаться целые подсистемы.

Кризис 2020 года, вызванный донельзя странной «эпидемией» коронавируса, обрушил истощенную систему здравоохранения, вызвав так называемую «сверхсмертность» (то есть, превышение над среднегодовой смертностью прошлых лет) практически в полмиллиона человек. Причина же сверхсмертности — не в зловредном коронавирусе. Причину озвучил министр здравоохранения Мурашко, сообщив, что еще до «эпидемии» примерно 40 % всех инфекционных мощностей в России были ликвидированы под вывеской оптимизации. По сути, полмиллиона человек были убиты сознательно и хладнокровно просто потому, что правящей элите потребовались ресурсы, которые «непродуктивно» съедал инфекционный сектор здравоохранения. Но ликвидированные койко-места — это ведь не просто выставленные за порог кровати. Это ликвидация целых медицинских учреждений, увольнение специалистов, сокращение среднего и младшего медперсонала. И когда грянула «эпидемия», инфекционная система предсказуемо рухнула. Попытки перераспределить медицинские мощности привели, во-первых, к падению качества помощи (терапевт и инфекционист — это всё-таки разные медицинские специальности), а во-вторых, усложнили, а зачастую и вообще лишили помощи иные категории больных. Массовая отмена плановых процедур и операций по иным, кроме инфекционных, заболеваниям привела к существенному ухудшению здоровья у неинфекционных больных, нуждающихся в помощи. Как следствие — повышенной смертности. Вот вам и пресловутая «сверхсмертность», в которой основная доля умерших — это не больные ковидом, а те, кто не получил своевременной помощи по иным заболеваниям.

Причина катастрофы — изъятие из отрасли здравоохранения ресурса, который был брошен на удержание стабильности всей системы-банкрота. Это цена отказа от системных реформ, цена продления агонии неработающей модели.

Логично, что системный кризис тоже быстро и споро подъел все возможные ресурсы, изъятые у различных подсистем, а попытки захвата чужих ресурсов при текущем деградировавшем состоянии современной России не могут принести сколь-либо значимый приток внешнего ресурса.

Системный же кризис всегда завершается одним и тем же сюжетом — переходом к катастрофе. Последняя фаза существования системы, за которой будущего у нее уже нет.

Собственно, мы и подобрались к тому, что может и должно интересовать нас, живущих прямо сейчас на территории катастрофы: «Что же будет с родиной и с нами?»

* * *

Я примерно году в 2015 для себя пришел к выводу о том, что системный кризис, в который к тому времени попала страна, в рамках существующей модели развития неразрешим. В 2018 году на семинаре, в котором я участвовал с Михаилом Хазиным, сказал о том, что Россия вошла в сюжет распада, который по своей сути является второй фазой распада Советского Союза. Аудитория тогда восприняла это весьма недружелюбно, но прошло три года, и я еще больше укрепился в своем предположении.

Далее я как раз и буду описывать сложившуюся ситуацию, но для этого и пришлось в максимально популярной и, надеюсь, доступной форме описать основные определения, которыми в дальнейшем я буду пользоваться. Вообще, это довольно непростая задача — дать определение. Два человека, говоря на одном и том же языке, могут не понимать друг друга просто потому, что в одно и то же понятие они вкладывают разные смыслы.

Здесь я неизбежно подхожу к понятию «катастрофа». В него на сугубо бытовом и понятийном уровне мы все вкладываем эмоциональный подтекст, который определяет наше негативное отношение к этому явлению. Однако, строго говоря, любая катастрофа — это всего лишь качественный переход системы (любой системы) из одного состояния в другое. Мы кипятим воду — и вода переходит из жидкого состояние в пар. Это катастрофа. Ребенок заканчивает школу и делает выбор — идти ли ему учиться дальше или пойти работать.

Это катастрофа, так как он уже никогда не вернется в свой класс, теперь у него совершенно новая жизнь. Молодой человек призывается в армию и увольняется из нее — каждый переход, строго говоря — это тоже катастрофа. Но так как всё это обыденные вещи, через которые проходит либо каждый, либо многие, то катастрофичность именно в том самом негативном эмоциональном контексте не воспринимается. Да, смена сюжета вокруг человека непривычна, необычна, иногда некомфортна, но вся наша жизнь — это череда катастроф, которые мы не воспринимаем за таковые.

Меня же побудила к написанию этой книги совершенно конкретная катастрофа. Катастрофище. То, что происходит прямо сейчас с нашей страной. То, во что мы вошли, и то, что мы пройдем до конца. Это, кстати, один из признаков любой катастрофы — необратимость. Нельзя повернуть назад, вернуться обратно. Если ты шагнул в пропасть, то либо ты ударишься о ее дно с понятным исходом, либо у тебя на этот случай есть парашют, и ты успеешь дернуть за кольцо. Но шагнув вперед, вернуться на место уже не выйдет. Придется проходить до конца.

Понятие катастрофы

Я уже обещал, что категорически не буду оперировать сложными понятиями и определениями.

Поэтому, раз уж мы начинаем говорить именно о катастрофе, то я буду исходить из того, что читатель никогда не читал (и, может быть, никогда и не будет читать) математическую теорию катастроф. Просто потому, что это ему совершенно без надобности.

Чисто познавательно я сообщу, что математическая теория катастроф оперирует семью их типами. Строго говоря, речь идет о математических функциях, в которых есть разное число параметров и переменных. Катастрофы можно изобразить (как и любую функцию) на координатной плоскости или в трехмерных осях координат. Но я делать этого не стану, а вместо этого предложу упрощенный (а значит — не совсем точный) вариант представления любой катастрофы на вполне наглядном примере.

Если мы поместим шарик в какую-нибудь ямку или лунку, то понятно, что он будет стремиться занять положение в самой нижней точке такой ямки. Шарик — это некая система. Любая система — геологическая, космогоническая, экологическая или биологическая. Ну, или социальная. Любая.

Как я уже говорил, в любой системе всегда есть те или иные противоречия и механизмы по их разрешению. Пара «противоречие-механизм» называется структурным фактором, а все вместе — структурой системы. Идеальная система на каждое противоречие имеет соответствующий ему ответ-механизм. Но в реальной системе бывает так, что механизм по каким-то причинам либо отсутствует, либо работает не так как надо. В кристаллике поваренной соли вместо атома натрия вдруг «затесался» атом калия — точно такой же щелочной металл, только размер атома у него побольше. А значит — в этой точке кристалл «перекашивается», но никакого разрушения всей системы не происходит, этот перекос компенсируют соседние атомы кристаллической решетки — перераспределяя возникающие напряжения. Это такая структурная аномалия.

Если структурных аномалий много, возникает структурный кризис — значительная (но не вся) энергия связей в кристалле тратится на компенсацию возникающих напряжений, свободный ресурс системы уменьшается. В тот момент, когда весь свободный ресурс начинает затрачиваться на компенсацию разных дефектов в кристалле, возникает качественно новое состояние — системный кризис. Кристаллу неоткуда брать ресурс, весь этот ресурс идет на поддержание устойчивости кристалла.

В случае с шариком в лунке то же самое можно представить как нарастание колебаний шарика вокруг точки равновесия. Он начинает вначале подрагивать, затем качаться вокруг самой нижней точки, его колебания становятся всё сильнее. Но энергии колебаний всё еще недостаточно, чтобы преодолеть высоту стенки лунки.

У системного кризиса есть неприятная особенность. Для того чтобы он был разрешен, системе требуется найти недостающий ресурс. И взять этот ресурс можно лишь из двух источников — извне системы или внутри нее. Внутри — значит, система должна «отключить» какие-то структуры, лишить их доступа к ресурсу и фактически ликвидировать тот функционал, за который отвечают «отключаемые» структуры. Проблема в том, что природа очень не любит что-то лишнее, и у каждой функции есть свои задачи, отвечающие либо за устойчивость, либо за развитие системы. Когда человек стареет, он как биологическая система, попадает в ситуацию системного кризиса. И вынужден «отключать» часть функций организма для того, чтобы перераспределить ресурс, который они потребляли, для увеличения устойчивости всей системы. Примерно по этой причине отключаются репродуктивные функции — они достаточно затратны, а свой функционал уже выполнили. Потомство зачато, выношено и рождено. Функция выполнена. К старости начинает отключаться мозг — крайне прожорливый в плане ресурсов орган нашего тела. К старости (как предполагает природа) весь накопленный опыт уже передан потомкам, ничего нового ты уже передать не можешь, а потому давай, дружок, потихонечку отключайся. Зато проживешь немножечко дольше.

В общем, природа (а когда мы будем говорить о социальных системах, то вместо природы я буду употреблять слово «история») — дама рациональная и экономная. С одной стороны, ничего лишнего, с другой — всё достаточно бережно, а с третьей — ни малейшего сожаления и жалости к проигравшему у нее не было, нет и не будет. Некогда жалеть, нужно идти дальше.

Так вот, наш шарик, раскачиваясь всё сильнее, в какой-то момент в силу неразрешимости системного кризиса достигает верхнего края «ямки». Внутренний ресурс весь «подъеден», все «лишние» функции отключены, внешний ресурс, даже если он и поступает в систему, то его может быть либо недостаточно, либо система, отключившая значительную часть своего функционала, просто не в состоянии «переваривать» внешний ресурс. Кстати, есть такое сугубо бытовое наблюдение — старики перед смертью начинают резко худеть, у них появляется специфический «старческий» запах. Это всё потому, что организм отключил так много внутренних функций, что уже перестаёт полноценно воспринимать внешний ресурс — пищу. И переключился на «поедание» самого себя. Понемногу — но это уже последняя финальная стадия, после которой смерть.

Шарик, выскочивший на край ямки — это и есть состояние катастрофы. Он, конечно, еще может качнуться обратно, но сила инерции плюс колебания все равно вынесут его наверх, только с другой стороны этой самой ямки.

Катастрофа — это всегда неопределенность. Никто и никогда не может сказать — на какой именно край вынесет шарик, и когда именно шарик «перевалится» за гребень. Это процесс вероятностный — и по времени, и по остальным параметрам нашего шарика — скорости, импульсу, вектору (направлению) движения. Конечно, эти вероятности можно посчитать, они могут быть оценены, но все равно это именно вероятности.

Так вот, мы и подобрались к сути того, что такое катастрофа. Я уже говорил, что математика оперирует семью разными типами катастроф. Но упрощенно их можно представить следующим образом — наш шарик, перевалившись за край «своей» ямки, попадает на некую поверхность, где находится большое (в каждый конкретный момент времени конечное, но всё равно большое) число других ямок-состояний системы. Простая катастрофа — это когда наш шарик, перевалив за гребень, попадает в соседнюю ямку и остается в ней. Она глубже, в ней есть, к примеру, вода, которая и тормозит наш шарик, и охлаждает его, уменьшая колебания. Поэтому, скатившись в соседнюю лунку шарик остается в ней и теперь находится в другом своем состоянии, более устойчивом, чем в предыдущем.

Более сложная катастрофа — если шарик «проскакивает» соседнюю лунку, заскакивает теперь уже на ее гребень и перекатывается в следующую. Здесь любопытно еще и то, что перекатившись из первой во вторую лунку, шарик может изменить и свою скорость (как по значению, так и по вектору), в процессе движения он может измениться (на него, условно, «налипнет» какая-то грязь), а значит — с изменением массы изменится и его импульс.

В общем, если даже простая катастрофа — это вероятностный процесс, то сложная катастрофа — еще более сложна в том смысле, что неопределенные факторы, описывающие ее, тоже растут. И количественно, и в числовом отношении. Именно поэтому любая катастрофа (даже самая простая) не поддается ни моделированию, ни прогнозированию — неопределенности растут и накапливаются так быстро, что их невозможно ни учесть, ни тем более просчитать.

Чем сложнее катастрофа (в математической теории катастроф это достигается увеличением параметров и переменных функции катастрофы), тем большее число «ямок» проскочит наш шарик, прежде чем, наконец, перейдет к устойчивому состоянию.

Кстати, интересный вопрос — почему всего семь типов катастроф? Да потому, что теоретически можно представить себе и более сложные типы катастроф, но в реальной жизни вы никогда не столкнетесь с катастрофой, выходящей за этот перечень.

Простой пример. Решило наше космическое ведомство отвлечься ненадолго от выпуска водки «Поехали» и строительства офисного центра в виде ракеты. Надо бы запустить в космос эту, как ее там, ракету, вот. По-быстрому собрали, датчик курсовой устойчивости молотком вверх ногами вбили в гнездо, проводку прикрутили болтом, на топливном баке дефектный сварной шов, сверху все это под Гжель и побольше святой воды — авось взлетит.

Понятно, что любой из дефектов может стать непосредственной причиной аварии. Но в реальной жизни только один из «косяков», первым окончательно выйдя из строя, запустит её. Может первым выйти из строя датчик — тогда ракета, получая ошибочные данные, будет отклоняться от курса все сильнее, и в какой-то момент потеряет устойчивость. Катастрофа будет развиваться по одному сценарию. Но первым может выйти из строя сварной шов — и топливо хлынет из прохудившегося бака, загорится-взорвется — и катастрофа тоже произойдет, но уже по другому сценарию. Заискрила проводка — перегорели контакты — каскадное отключение бортовых систем — тоже авария, но по какому-то третьему сценарию.

Чтобы в один и тот же момент времени «сработали» сразу два дефекта — так не бывает. А если и бывает — то невероятно редко. Сценарий катастрофы в этом случае будет очень сложным и комбинированным, в теории он будет описываться уравнением сразу с двумя переменными и катастрофа будет иметь красивое название «омбилическая». Редко и очень невероятно — но все-таки возможно.

Но чтобы в реальной жизни в один и тот же момент к катастрофе привели сразу три фактора — нет, это уже за гранью всех вероятностей. Во Вселенной, наверное, даже нет столько звезд, чтобы обратной от их количества величиной оценить вероятность такого события. Поэтому факторов, которые способствуют возникновению катастрофы, может быть много. Даже очень много. Но сама катастрофа начнется всегда с самого слабого звена. Именно это слабое звено станет тем самым «черным лебедем», который ее и запустит. Причем в самом «черном лебеде» нет ничего мистического — это причина, существующая вполне объективно. И ее можно даже описать и вычислить. Но вот какая именно из имеющихся критических причин станет тем самым «лебедем» — это уже процесс вероятностный. И чем больше таких потенциальных «черных лебедей», тем меньше шансов на то, что можно спрогнозировать, какой из них в итоге прилетит. Любой — но вот какой, не скажет никто.

Пожалуй, это всё, что нужно знать о катастрофах человеку, который никогда не будет ими заниматься.

* * *

Второй по важности вопрос русской интеллигенции (после того, как она не смогла найти единодушие по первому: «Кто виноват?») — это вопрос «Что делать?» По которому она точно никогда не способна прийти к единству.

Парадокс ситуации в том, что сами по себе извечные вопросы русской интеллигенции глубоко ошибочны, а потому ответ на них (даже если он когда-нибудь и будет найден) никакой полезной информации нести не может. Как известно, в правильном вопросе содержится половина ответа, но если вопрос неверный, то и ответ на него к делу не будет иметь никакого отношения.

С точки зрения системного подхода главный вопрос всегда один и он всегда звучит одинаково: «Каково базовое противоречие данной системы?»

Противоречие — это источник развития, что давно известно и не требует долгих объяснений. За одним небольшим, но крайне важным уточнением: противоречие, имеющее работающий механизм по его разрешению. Сбалансированное противоречие, иными словами. Специфика любого сбалансированного противоречия в том, что оно всегда производит больший ресурс, чем потребляет. А значит — система, находящаяся в сбалансированном виде, всегда производит свободный ресурс. Именно он и становится ресурсом развития.

Верно и обратное утверждение: любая несбалансированная система производит меньший ресурс, чем тот, который она потребляет. Дефицит ресурса становится источником деградации. Система попадает в структурный, затем в системный кризис, после чего проходит стадию катастрофы.

Система с нулевым балансом (которая производит и потребляет равное количество ресурса) — это крайне умозрительная и теоретическая конструкция. В какой-то момент времени подобное положение возможно — почему бы и нет. Но динамически система существует лишь в двух положениях — развитие или деградация. Если базовое противоречие сбалансировано — развиваемся. Не сбалансировано — увы, деградируем.

Это абсолютно объективный процесс, на который, конечно, можно влиять — благо социальная система отличается от всех иных именно наличием разума в ее управляющем контуре и свободой воли, то есть, возможностью принятия управляющих решений.

Но управляющий контур (в социуме он называется «элитой») может принять верное решение, а может — и неверное. Поэтому субъективная составляющая в процессе эволюции системы, безусловно, наличествует. Но она всё равно вынуждена маневрировать в границах объективных законов развития системы. Сформулировать и тем более воплотить решение, которое отрицало бы законы эволюции социальной системы, никакая элита не в состоянии. Хотя, конечно, в силу своего невежества она может думать как-то иначе.

Итак, мы возвращаемся к исходной проблеме. К ключевому вопросу, звучащему, повторюсь: «Какое базовое противоречие данной системы?» К слову сказать, базовых противоречий может быть несколько — но крайне ограниченное количество, так как они потому и базовые, что равнозначны между собой и лежат в основе существования всей социальной системы. Базовые противоречия могут иметь иерархизированный вид — то есть, ключевым будет одно из них, остальные — дополняющими или уточняющими его. Но в любом случае вместе они все равно будут представлять неразделимую и неразрушимую систему, из которой невозможно вытащить отдельный элемент.

В этой книге речь идёт в первую (и основную) очередь о России. О том положении и состоянии, в которое она попала, в котором она находится, и о том, что нас ждёт. Ну, а о ком еще? Мы живём здесь, мы намерены жить здесь и умереть здесь, здесь будут жить наши дети и наши внуки. О ком, как не о ней, нам беспокоиться и интересоваться больше всего?

Поэтому я не буду говорить об абстрактных (хотя и безусловно важных) теоретических понятиях, а сразу же стану проецировать сказанное на нашу страну.

Базовое противоречие России, не зависящее ни от характера правящего режима, ни от уровня производственных отношений, ни от уровня промышленного и экономического развития, в целом известно и сомнений не вызывает: это противоречие между центром и регионами.

Исторически так сложилось, что Россия развивалась экстенсивным приращением территорий. Здесь можно выдвигать массу теорий, объясняющих подобный процесс, но на мой взгляд, всё достаточно очевидно. Основа хозяйственной деятельности традиционного уклада — сельское хозяйство. И Европа, и Россия в первом тысячелетии нашей эры имели схожий хозяйственный уклад, основанный на подсечно-огневом земледелии. Вырубался лес, расчищалась пахотная делянка, на ней выращивался урожай до истощения земли, после чего крестьянин двигался дальше, вырубая, выжигая и снова засеивая освободившийся участок.

В Европе леса закончились примерно к началу второго тысячелетия, что поставило Европу перед очевидным кризисом. Выход из которого был найден в развитии аграрных технологий. Появилось двуполье, затем трехполье, появился плуг, начались первые эксперименты по рекультивации и удобрению почв. Это потянуло за собой развитие промышленного сектора (ну, строго говоря, промышленностью это еще очень рано называть, скорее, ремесла и промыслы). Для России подобная проблема была неактуальна — крестьянин двигался на восток, северо-восток и юго-восток, расчищая и распахивая все новые лесные массивы, которые кончаться не желали. До конца 19 века на русском Севере все еще вели подсечно-огневое земледелие и были вполне довольны.

Приращение территорий носило вполне естественный характер, во многом аналогично хорошо известному освоению Дикого Запада в Северной Америке. Пожалуй, за исключением того, что американский сюжет проходил в крайне сжатые сроки, а потому носил более агрессивный к окружающей среде и туземному населению характер. Что в целом объяснимо — демографическое давление гнало значительные массы переселенцев от побережья вглубь континента в том время как в России фрон-тир был куда как малочисленнее и по климатическим особенностям осваиваемых территорий имел вид, скорее, «острия», чем широкой полосы освоения как в Америке. Поэтому русские переселенцы были вынуждены не столько завоевывать, сколько осваивать территории, действуя в значительной мере дипломатией, чем грубой силой. Можно всё это списать на русскую душу, добрую и широкую, но в данном конкретном случае иные методы были менее рациональны.

Расширение территории России создало ранее неизвестную российской власти проблему управления столь обширными пространствами. Решение имело более чем разумный характер — при сохранении неких базовых граничных условий лояльности территории фактически были автономными от центральной власти и решали большинство вопросов самостоятельно. Что в целом было скорее вынужденным решением — скорость движения информации была слишком невелика для того, чтобы вводить централизованное управление удаленными территориями. Пока в столицу дойдет доклад о положении дел, пока руководство примет решение, пока оно вернется на места — там будет уже совершенно другая ситуация.

Распределенное управление требовало особых подходов к кадровым вопросам — и история освоения Сибири, Дальнего Востока, Северной Америки богата на имена выдающихся русских управленцев, которые на свой страх и риск принимали решения, определившие развитие огромной страны на столетия.

Понятно, что с включением новых территорий на востоке в хозяйственную деятельность огромной империи постепенно менялись и подходы к управлению — к управленцам всё более применялся принцип «Нам не нужны умные, нам надобны верные». В определенном смысле это тоже можно оправдать, так как развитие территорий постепенно уступало в своих приоритетах устойчивости всей системы в целом, а она требовала обеспечения механизмов лояльности удаленных областей и регионов. Здесь и возникло противоречие между интересами центральной власти и интересами местного развития.

Необходимость создания единой и относительно унифицированной системы взаимоотношений между центральной и местными властями привело к реформе Александра Второго, которая известна под наименованием Земской. Успех этой реформы можно оценить по тому, что губернские доходы в стране по ее итогам выросли в несколько раз (вспомним о сбалансированном противоречии, которое производит больше ресурса, чем потребляет). Земская реформа Александра Второго носила своего рода «пилотный характер», так как охватывала не все территории империи, в основном Европейскую ее часть. Сибирь и Дальний Восток получили земские права уже от Временного правительства, а значительная часть несомненных достижений реформы была сокращена и выхолощена в ходе контрреформ 1890-х годов. Но здесь речь идет именно о базовом, то есть, ключевом, противоречии государственного строительства, и естественно, что оно и не могло быть сбалансировано в короткий срок.

Схожим путем развивались и Северо-Американские Соединенные Штаты, которые на самом деле являются конфедерацией, то есть, добровольным объединением самостоятельных и суверенных государств-штатов. Любопытно, что отцы-основатели были более обеспокоены созданием механизмов, препятствующих узурпации власти федеральным правительством, чем раздачей полномочий непосредственно штатам. И большая часть поправок в Конституцию США — это тоже уточнения и ограничения в первую очередь в адрес федеральных властей, чем штатов. Якобы архаичная система выборов в США — это опять-таки существенные проблемы для манипуляций со стороны «федералов», хотя мы видим по новейшей истории, что здесь, чем дальше, тем чаще и больше возникают очевидные проблемы и пробелы, которые американцам еще только предстоит отрефлексировать и решить.

Советский период поставил перед страной на первом этапе принципиальную задачу мобилизационного характера. По сути, антикризисную, суть которой сформулировал И. Сталин: «… Мы отстали от передовых стран на 50-100 лет. Мы должны пробежать это расстояние в десять лет. Либо мы сделаем это, либо нас сомнут», — сказал он 4 февраля 1931 г. на 1 Всесоюзной конференции работников социалистической промышленности.

Антикризисное управление востребовало и соответствующий ему характер и механизмы управления. Сейчас хорошим тоном считается критика решений и действий того периода, но вообще-то говоря, оценивать любой исторический период нужно с точки зрения того периода, а не какого-либо иного. Прекраснодушные оценки с точки зрения реалий 21 века событий начала-середины 20 века выглядят несколько оторванными от жизни.

Стоит отметить, что к концу жизни Сталин либо осознанно пришел к выводу, либо принял решение из каких-то иных соображений, но предпринятая перед смертью попытка перебалансировать систему управления в пользу Советов от жесткой иерархической управленческой вертикали партии как раз и возвращала систему управления страной к решению базового противоречия. Слишком сложная социальная система, которой стал Советский Союз, уже не могла адекватно управляться вертикальными структурами. Требовалось разукрупнение этих структур и «разведение» их по горизонтали. Однако это ставило под сомнение монополию власти партии, что неизбежно вызывало следующие задачи, в числе которых было существенное обновление партаппарата, который умел работать только в условиях монополии власти. Понятно, что реформа (точнее, попытка реформы) Сталина была немедленно свернута после его смерти — и здесь партийная номенклатура стала грудью в защиту «вертикали управления».

Кстати говоря, противоречие было достаточно очевидным даже для той заскорузлой партийной камарильи. И попытка реформы Хрущева, разделившего партийные организации на парткомы по промышленности и по сельскому хозяйству, была как раз крайне неудачной, но все-таки попыткой как-то разрешить противоречие. Почему неудачной? Да потому что когда ты отвечаешь не на тот вопрос, который был задан, то неудивительно, что ответ получается неверным. Попытка решить вопрос балансирования полномочий между центром и регионами по отраслевому признаку была абсурдной изначально — но, повторюсь, вынужденность её диктовалась ростом негативных проявлений несбалансированности противоречия.

Распад Советского Союза носил во многом объективный характер. Слишком сложно устроенный, с огромным различием в развитии (и в экономическом, и культурном, и социальном отношении) разных частей и регионов — и всё тот же упрощенный вертикально-интегрированный мобилизационный характер управления, прекрасно зарекомендовавший себя для решения антикризисных задач, в которых просто не было места никаким альтернативам выработанной стратегии действий, но совершенно непригодный для гармоничного и согласованного поступательного развития. Вторичные и третичные противоречия, в основе которых лежало то самое неразрешенное базовое противоречие, к концу существования СССР попросту разрывали страну. И горбачевские реформы, начатые, как и во времена Хрущева, как ответ на совершенно иной и неправильный вопрос, лишь усугубили проблемы, доведя их до совершенно катастрофического состояния.

Лишь перед крахом Союза была отрефлексиро-вана и озвучена базовая проблема и предложено ее решение — переподписание Союзного договора. Но время было безнадежно упущено. «Правильное решение, принятое невовремя, — как говорил гениальный управленец Ли Якокка, — правильным не является».

По инерции решение все-таки было воплощено, уже на российском уровне. Договор о разграничении предметов ведения, заключенный между федеральным центром и регионами, стал началом долгого и непростого пути по выстраиванию балансов. Договор был очевидно «сырым», он требовал практической «обкатки» и последующего уточнения, а, скорее всего, полного пересмотра. Но это был гигантский шаг вперед и что крайне важно — в правильном направлении. Второй составной частью нарождающегося механизма стало партийное строительство (будем говорить откровенно — не в самом лучшем своем исполнении, но в рамках буржуазной демократии иного и быть, наверное, не могло). Я имею в виду создание двух номенклатурных партий — «Единство», как партии федеральной бюрократии, и «Отечество — вся Россия», как партийного объединения региональной знати. Парламент, сформированный в рамках этой двухпартийной системы, становился площадкой публичной борьбы, которая неизбежно балансировала интересы центра и регионов хотя бы по номенклатурному признаку.

Но всё было похоронено в нулевые годы, когда под вывеской восстановления единого правового пространства Путин и его группа начали выстраивать пресловутую «вертикаль управления», что снова вернуло страну в дичь и азиатчину, и перезапустило начавшее балансироваться базовое противоречие.

Чудес не бывает. И быть не может. Система, несбалансированная в своей основе, генерирует ресурсную недостаточность. Она прожирает больше, чем производит. И только накопленный в советские годы запас плюс совершенно незапланированная манна с небес в виде сверхдоходов от продажи сырья позволили продержаться нынешней власти до сего дня. Хотя повторюсь — чудес не бывает. В 2008 году начался структурный кризис экономики и управления, к 2012 году он перерос в системный, в 2019 году начались катастрофические процессы. Система, не генерирующая свободный ресурс, обречена. Каким бы ни был запас ее устойчивости, какой бы ни была «подушка безопасности», всё это исчерпывается — рано или поздно. Поэтому Россия сегодня стремительно проскакивает фазы кризиса, буквально разбазаривая накопленный ресурс. При этом в процессе деградации система производит всё меньше ресурса, зато потребляет его всё больше — падающее качество управления вынужденно компенсируется экстенсивным ростом чиновников и управленцев, которые ничего не производят, зато активно потребляют. Стоит сказать, что сегодняшняя численность бюрократического аппарата России в два раза превышает численность российских управленцев советской эпохи. Проще говоря, эффективность управления упала вдвое по сравнению с советским периодом, который, как раз и завершился катастрофой по причине недееспособного управления. Диспропорции нарастают, скорость деградации только растет. Буквально за десять лет Россия прошла от фазы развития к фазе катастрофы — при том, что все проблемы и противоречия имели исключительно внутренний характер. Ни войны, ни природного и стихийного бедствия, обрушившегося на страну.

«Какая шаткая система, если ее может разрушить пригоршня ягод!», — как сказала героиня известного фильма-антиутопии «Голодные игры».

* * *

Распад Советского Союза «сбросил» (и существенно сбросил) социальную температуру и возникшие в ходе нарастания в СССР «напряжения». Примерно так, как крупное землетрясение сбрасывает напряжения в земной коре, которые его вызвали. И на какое-то время наступает стабилизация.

Наш «шарик», о котором говорилось выше, перескочил в соседнюю ямку, и в процессе «перескакивания» остыл, поэтому в новой ямке его колебания стали существенно меньшими. Возникла иллюзия устойчивости найденного положения.

Однако базовое противоречие, которое и привело к краху СССР, так и не было преодолено. Оно продолжает нависать и накапливаться. Социальная температура нарастает, растет и социальная энтропия (или мера страдания людей). «Шарик» разогревается, его колебания растут. А так как противоречие несбалансировано, рост температуры продолжается.

Могу ради небольшого отвлечения привести еще одну аналогию, на мой взгляд, вполне удачную. Плутониевый ядерный заряд в силу физических особенностей плутония излучает тепло. Кстати, достаточно много. Нюанс в том, что плутоний существует в нескольких аллотропических модификациях (это разные виды кристаллической решетки, а значит — и разная плотность каждой модификации). Так вот, для боевого применения пригодна только одна аллотропическая форма — так называемая дельта-фаза. В случае нагрева плутония примерно до температуры в 300 градусов она самопроизвольно переходит в так называемую альфа-фазу, после чего заряд с боевой точки зрения необратимо деградирует. Проблема решается принудительным теплосъемом, но он тоже нуждается в подключении к стационарным системам обслуживания. Когда поступает приказ на применение, счет начинает идти на минуты, и отключение боеголовки от стационарных систем обслуживания уже некритично. Но при хранении соблюдение штатных условий носит принципиальный характер. Именно поэтому утраченная/потерянная плутониевая боеголовка не слишком опасна с точки зрения попадания ее в руки нетехнологичного террориста: ее системы теплосъема постоянно нужно поддерживать в рабочем состоянии, и если допустить сбой, вызванный нештатным хранением, то плутоний с боевой точки зрения становится непригодным. Происходит катастрофа — но не та, на которую рассчитывают владельцы ядерного заряда, а прямо противоположная.

Наш «шарик» можно поддерживать в неустойчивом положении, «снимая» с него растущую социальную температуру. Способов много — внутренний террор или индуцированный военный или политический психоз. Это сбрасывает на какое-то время растущую температуру социума, но сам процесс «теплосъема» затратен, он требует ресурса, дефицит которого и привел к системному кризису. Поэтому, кстати, террористическое государство конечно: оно избыточно затратно с ресурсной точки зрения. В какой-то момент ресурс террора исчерпывается, и наступает откат. Причем как всегда — чем жестче был террористический режим, тем более жестким получается «обвал» системы.

Я неоднократно говорил на своих и совместных семинарах, писал на своих ресурсах: если ранжировать все противоречия, которые легли в основу краха Советского Союза, то неизбежно выделится ключевое.

СССР стал, что называется, жертвой своего стремительного и бурного развития. В современной истории такие темпы, пожалуй, не демонстрировал вообще никто. Ни послевоенная Германия, ни США после выхода из Великой депрессии и Второй мировой войны (это, скорее, единый процесс, где выход из депрессии как раз и стал возможен по результатам войны), ни Китай последние 20 лет — СССР развивался настолько высокими темпами, что это является в буквальном смысле слова феноменом в мировой истории.

Любое развитие всегда неравномерно. И речь не только об экономике. Социальный субъект неизмеримо сложнее обычного экономического механизма. А неравномерное развитие — это всегда перекосы, перепады, напряжения. И главное — проектное развитие требует адекватного управления им.

Любой, кто хоть раз собирал «на коленке» компьютер или делал ему апгрейд, знает, что рано или поздно, но возникает несоответствие между программным обеспечением и аппаратной частью. Появляются всё более затратные в плане аппаратных ресурсов программы, растут объемы данных, в общем — обновление тех или иных компонентов компьютера неизбежно.

Но в том и дело, что нельзя взять новейший процессор и поставить его вместо старого. Сразу же возникает масса проблем — либо посадочное место на материнской плате не соответствует, либо начинаются конфликты с другими устройствами. Баланс компьютера нарушается, он перестает стабильно работать.

В социальной системе такая же история. Стремительно развивающаяся система (она же управляемый объект) ставит руководство страны (оно же управляющий контур) перед проблемами и противоречиями, которые этот управляющий контур всё менее способен даже осмыслить, не то чтобы решить.

Партийное руководство СССР сформировалось и пришло к власти в одной исторической и идеологической парадигме, а общество и социум в целом уже жили в другой. 60 годы 20 века стали золотым десятилетием СССР, но любой золотой век всегда предваряет будущий упадок. И уже в 70 годы (даже в конце шестидесятых) упадок начал проявляться все более явственно, зримо и буквально неотвратимо. И, как обычно, вначале он представлял из себя вполне разрешимый структурный кризис, который требовал проведения крупномасштабных реформ во всех областях — и в госстроительстве, и в экономике, и в идеологии.

Сформированный управленческий механизм Союза представлял из себя классическую антикризисную мобилизационную структуру, прекрасно показавшую себя в предыдущие десятилетия. Именно мобилизационный характер позволил советской управленческой машине совершить экономический рывок первых пятилеток, выстоять и выиграть чудовищную войну, восстановить значительную часть разрушенного войной. Именно мобилизация позволила реализовать сразу три крупнейшие программы — авиастроение, ракетостроение и ядерную отрасль. Причем даже сегодня любая страна, обладающая хотя бы одной из трех указанных отраслей на своей базе, по праву может считаться развитой, что уж говорить про середину 20 века.

Антикризисное управление, однако, обладает своим собственным функциональным набором, и как любая функция, эффективно только в некотором диапазоне — в обстановке кризиса. Качество управления при нём всегда вторично по отношению к скорости принятия решений.

Для кризисной ситуации такой баланс приемлем, однако в том и дело, что невозможно постоянно находиться в состоянии кризиса. И модель управления пришла в жесткое противоречие с потребностями поступательного развития. Эффективность принимаемых решений, снижение ресурсных затрат начали выходить на первое место. Понятно почему: в годы «рывков» система генерировала колоссальный объем свободных ресурсов, которые щедро плескались на антикризисные программы — будь то стройки пятилеток, война с Германией или послевоенное восстановление. Затем — решение стратегических программ по сдерживанию Соединенных Штатов. Однако поддерживать высокий рост бесконечно невозможно, рост экономики начал приходить в «норму», а значит — безоглядное разбрасывание ресурсом стало слишком затратным даже для столь мощной экономики, как советская. На повестку встал вопрос эффективности, а значит — полного реформирования всей управленческой модели.

Именно в этот момент и возникло «раздвоение», бифуркация. Либо «оптимизация» управления в рамках имеющейся мобилизационной модели, либо строительство принципиально новой модели, отвечающей совершенно новому социальному субъекту, возникшему в ходе мобилизационных рывков.

По сути, возникла задача того самого «компьютерного апгрейда». Либо мы ставим новый процессор на старую материнскую плату, либо меняем и ее тоже. Логика подсказывает, что рационально поднапрячься и поменять именно плату с процессором, а не только один процессор.

Советская элита понимала задачу Еще Сталин в конце жизни достаточно жестко поставил вопрос о переходе к советскому управлению от партийного. По сути, речь шла о перебалансировке системы, создании как минимум двух центров принятия решений. Но даже это довольно половинчатое предложение было торпедировано — партийная власть совершенно не собиралась сдавать позиции. Логика была вполне очевидной — партноменклатура сформировалась в рамках именно мобилизационной модели, и в любой другой она немедленно становилась социальным аутсайдером и рано или поздно, но была бы вынуждена вся и целиком сойти со сцены. Та же самая логика «компьютерного апгрейда» — уж если вы замените материнскую плату и процессор, то вам неизбежно придется менять и оперативную память, и видеокарту, и звуковую, и жесткий диск, и порты ввода-вывода… В противном случае половинчатое решение решением являться не будет — конфликты между устройствами разных поколений неизбежно будут «тормозить» устройство. А тогда в чем смысл апгрейда?

Итогом стало всё более увеличивающееся и усиливающееся несоответствие управляющего контура (номенклатуры) управляемому объекту (социальной системе). Структурный кризис перешел в системный — неэффективность советской системы управления «съела» весь имеющийся свободный ресурс и примерно с середины семидесятых началось использование ресурсов самой системы. Благо она была огромной, и что перераспределять, было в достатке. Но — только перераспределять. Теперь система уже не могла генерировать свободный ресурс, а потому системный кризис мог лишь нарастать.

К началу перестройки номенклатура подошла уже с четким пониманием приближающегося краха, отсюда и ее во многом вынужденное согласие на реформы. Однако проблема управления теперь «вызрела» в ходе почти двух десятилетий топтания на месте, дала метастазы и простого «лечения» не предвиделось. Мало того — попытки запустить реформы резко обострили все загнанные внутрь хронические болезни, которые немедленно проявились и дополнительно усугубили общую обстановку. Наконец, само «лечение» было, мягко говоря, сомнительным — перестройка, ускорение и гласность были инструментами решения структурного кризиса, но на дворе-то стоял уже системный, причем в развитой фазе.

Партруководство сумело в течение трех лет пыталось найти решение в стиле «чтобы у нас все было, но нам за это ничего не было», но так не бывает, и Горбачеву пришлось в 1988 году на 19 партконференции возвращаться к сталинской идее 1952 года разделения партийных и советских органов власти, перераспределения их властных полномочий. И мы снова возвращаемся к тому самому тезису: «Правильное решение, принятое с опозданием, правильным не является» © Ли Якокка.

То, что понимал выдающийся управленец американской автомобильной отрасли, не понимали советские руководители. И они прошлись по всем предыдущим решениям, наступили на все возможные грабли, теряя ключевой ресурс любых реформ — время.

Стихийно начавшаяся суверенизация советских республик показала, что решение лежит в отказе от обанкротившейся системы централизованного управления, переходе от унитарной модели управления с ее строгой иерархической подчиненностью сверху донизу к распределённой системе, которая через призму государственного строительства выглядела как «обновленная федерация». На повестку дня встал новый Союзный договор. Но время уже было упущено.

Безусловно, чем более кризисной и катастрофической становилась общая ситуация, тем большее значение начинал принимать и субъективный фактор — влияние личности на исторические процессы проявляется как раз на этапе слома, на этапе перехода от одного состояния системы к другому.

Но у этого есть вполне очевидная аналогия — если представить, как описано выше, состояние катастрофы в виде движения шарика-системы из одной потенциальной ямы в другую, то катастрофа — это точка «гребня» между двумя «ямами». И субъективный фактор, личность становятся значимыми именно в этой точке просто потому, что система на некоторое время замирает в неустойчивом равновесии, которое может быть смещено случайным фактором — буквально флуктуацией. Понятно, что в любое другое время такой случайный фактор не может сыграть определяющую роль, но на «гребне» — возможно всё.

Поэтому, конечно, во многом именно в последние моменты жизни Союза роль Ельцина, его окружения, роль внешних игроков — всё это оказало в конечном итоге влияние на то, куда именно покатился наш «шарик». Будь на месте Ельцина какой-то иной человек, возможно, все обернулось бы иначе. И, кстати, совсем не обязательно в лучшую сторону: приди к власти вместо него какой-нибудь российский Гамсахурдиа или Эльчибей, думаю, что нам мало точно не показалось бы.

Так или иначе, но к 1991 году решение было все-таки найдено. И решение довольно системное: переформатирование системы централизованного управления в федеративную. И стоит отметить, что очень немногие вообще сумели оценить определенное изящество такого решения.

Но оно не состоялось на общесоюзном уровне, что и привело к окончательному краху Союза. Проблема осталась даже после распада Советского Союза. И президент Ельцин буквально «протащил» решение о федерализации России, заключив с российскими регионами договор о разграничении предметов ведения.

В 2019 году в России произошло практически незаметное событие. Системный кризис, в который страна вошла приблизительно в 2011–2012 году, подошел к своему логическому завершению. Мы вступили в фазу катастрофы. Что принципиально отличает происходящее от любого вида кризиса — структурного или системного. Из кризиса можно выйти, находясь в рамках той же самой системы. Из катастрофы выхода нет — команда Undo у нее отсутствует.

Маркером перехода из структурного в системный кризис стали так называемые «майские указы» Путина. Не вдаваясь в подробности, их концентрированная суть — оптимизация системы, перераспределение ресурса от тех структур, которые признаны второстепенными для выживания системы в целом. Это, кстати, не означает, что они не нужны вообще. Как правило, такого рода структуры (и их функционал) — это структуры развития. Без них система обречена в перспективе, но на короткой дистанции изымаемый у них ресурс позволяет как-то «перебиться».

Каждый человек рано или поздно сталкивается с подобным системным кризисом. В пожилом возрасте организм вынужден «отключать» функции, потребляющие значительный ресурс, но которые не отвечают за текущее состояние. Задача «оптимизации» — перераспределить ресурс системы на падающем тренде. Развитие уходит на второй план, затем — отключается совсем. Задача — продлить существование как можно дольше.

В социальной системе всё ровно так же. Российская модель развития, основанная на торговле сырьем низкого передела, была успешной только в одном случае — благоприятной внешней конъюнктуре. Не экономический гений Путина и его советников, а банальные сверхцены на сырье стали причиной бума 2003–2008 годов. Они, в свою очередь, стали возможны после того, как США решили преодолеть свой собственный кризис привычным способом — через войну, и беспощадная борьба с мифическим международным терроризмом принесла временный успех. Но впрыснутые в войну триллионы ситуацию поправить не могли, став при этом причиной кризиса 2008 года. Правда, это другая история. Интересная, но не относящаяся прямо к нашему вопросу.

В общем, в 2008-м мы попали вначале в структурный кризис, из которого можно было выйти через смену модели. Тем более что имевшиеся запасы, накопленные за годы сверхцен, позволяли. И для этого не нужно было быть экономическим гением, достаточно было быть просто умным человеком. Такового в российском руководстве не оказалось. Вообще. Поэтому свободный ресурс был проеден и уже через три года пришло время перераспределять имеющееся. Начался системный кризис.

Из него выходить куда как тяжелее. Так как сценариев выхода только два, но ключевым вопросом для любого из них оставался все тот же — смена модели. Причем уже не в режиме реформ, а в режиме антикризисного управления. Что не только сложно само по себе, но еще и создает целый букет отложенных последствий, так как любое антикризисное управление — это скорость принятия решений в обмен на их качество. Проще говоря, избыточное количество ошибок уже заложено в сам принцип антикризисного управления.

Однако даже этим никто не занимался. И «оптимизация», целью которой на самом деле является мобилизация ресурса, банально прожирала этот ресурс, причем со все более увеличивающейся скоростью. Во что вылились «майские указы», мы уже видим по последствиям «пандемии» — катастрофа, которая произошла в 2020 году, была заложена раньше, чем случился коронавирус. Министр Мурашко вполне простодушно поведал, что еще до «эпидемии» были сокращены 40 процентов инфекционных мощностей. Инфекционная медицина и без коронавируса существовала на пределе своих возможностей. Неудивительно, что она рухнула, как только случилось что-то, выходящее за рамки обычной истории.

Степан Сулакшин еще в 2015–2016 годах сделал прогноз, согласно которому к 2019 году кризисные процессы в России сделают качественный скачок. Из системного кризиса на снижающемся тренде есть только одно направление, куда можно «скакнуть» — в фазу катастрофы. И в 2019 году она началась.

Любая система, особенно сложная, попадая в фазу катастрофы, входит в нее неравномерно. Быстро, но по частям. Поэтому мы все еще в переходном периоде, и в системе одновременно имеются как маркеры системного кризиса, так и маркеры начавшихся катастрофических процессов. Но это все равно дорога в один конец — если вы сделали шаг в пропасть, то вторая нога еще может опираться на край, хотя центр тяжести уже через край перевалил, и вариантов уже нет.

Переход режима к террору, как единственному методу управления, маркирует именно катастрофическую фазу. Прежние способы управления перестают работать. Ранее систему пытались балансировать, возмещая падающее качество управления наращиванием бюрократического аппарата. Но теперь и это уже невозможно — сам непомерно раздутый аппарат становится источником хаотических процессов. Это примерно как с налогами на убитый малый бизнес, когда сборы от налогов не покрывают даже их администрирование.

Поэтому наращивать управленческие штаты уже просто невозможно, да и бессмысленно. Террор становится последним инструментом удержания контроля. Но именно переход к террористическому управлению позволяет хотя бы приблизительно, но моделировать сценарий краха системы. Объяснение этому достаточно простое: террор полностью закрывает пространство решений. Оно входит в сингулярность, стягивается в точку Если до этого момента пространство решений имело более одного варианта, то террор — это всегда только один вариант — крах. Это можно расписать подробно, это можно даже отрисовать в виде каких-то графических построений, но пока есть смысл просто зафиксировать такое утверждение.

Итак. Что для социальной системы означает переход к террористической модели управления? (То, что террор начался, можно утверждать и на «ощущательном» уровне, и на уровне чисел: та же Госдума за 2020 год приняла 7 «социальных» законов, но 56 репрессивных. Про ежедневные аресты и все новые уголовные дела на всех уровнях я и не говорю — в любой новостной ленте за любой день этого добра навалом)

Террор — это острая фаза катастрофы управления. И как любая острая фаза, непродолжительная. «Ежовщина» длилась чуть более года, и ее с огромным трудом удалось загасить, причем крайне нетривиальными методами и решениями. Механизм прекращения террора всегда один — назначенцы. Террор, выкашивая эшелоны управления, освобождает места для нового поколения, и именно оно «гасит» террор, причем назначенцы кровно заинтересованы в его прекращении, так как совершенно не желают сами освобождать внезапно доставшиеся им места в иерархии. Это не только история 1937–1938 года в Советской России. В Китае хунвейбиновский террор был прекращен точно так же — через новых людей, пришедших на освободившиеся места.

Это проектное прекращение террора, которое может быть реализовано. А может и не быть. Дело в том, что поток новых людей, которые будут приходить на волне террора, нужно тоже вводить в проектные рамки, стихия и хаос в этом вопросе приведут в прямо противоположном направлении. И современная российская проблема в том, что проектный выход, скорее всего, реализовать не удастся. По сугубо интеллектуальным причинам — слишком глупы люди, управляющие сегодня страной. В вопросах разворовывания страны, выстраивания схем обворовывания народа — тут они дадут сто очков любому. Но в вопросах государственного управления — увы. Эти люди интеллектуально бедны. Они последовательно упустили несколько возможностей, которые могли решить имеющиеся проблемы на более ранних стадиях и с гораздо меньшими потерями. А раз так — то нет никаких причин предполагать, что они справятся с нынешней задачей, которая кратно сложнее всех предыдущих.

Поэтому проектное завершение террора, скорее всего, исключено. Хотя как один из вариантов завершения этой фазы катастрофы я его обязан упомянуть.

Более вероятен другой исход — переход к стихийным процессам. Террор — как ремонт. Его нельзя закончить, его можно только остановить. Принудительно. А потому все чаще и все больше он будет касаться все более высоких звеньев управления. Хотя бы по меркантильным соображениям — с посаженного блогера можно «слупить» премию и звездочку на погон. А вот с посаженного олигарха или высокого чиновника — материальную благодарность от тех, кто перехватит наследство посаженного. Поэтому террор достаточно быстро перейдет в стадию заказных дел, арестов и посадок. Проще говоря — банальное рейдерство. А с учетом того, что силовых структур у нас немерено, и внутри каждой структуры есть группировки, связанные с властными группировками, рубка очень быстро перейдет на меж- и внутриведомственный уровень. Что будет хаотизировать обстановку дополнительно к имеющемуся хаосу, который и потребовал введения террора.

Острая фаза — примерно на год-полтора. После чего правящая верхушка придет к единственному в сложившейся обстановке решению — попытке государственного переворота в каком-либо формате и списанию в расход всех противостоящих рискнувшему на переворот клану (или клановому конгломерату, хотя это менее вероятно — в такой ситуации доверие в дефиците, а потому верить можно только железно своим).

Переворот — штука непростая. Приобретешь ты немного, а вот потерять можно всё. На него идут в полном отчаянии, когда теряешь при любом раскладе. Но и здесь не всё предопределено, так как проигрывать не хочет никто. Фактически проигрыш будет означать смерть — и социальную, и (возможно) физическую. Правил больше нет. А значит, переворот может завершиться неудачей, которая приведет к единственно возможному финалу — началу полноценной гражданской войны (горячей или холодной, тут как сложится). Уточню: горячая — это локальные или региональные боевые действия, холодная — парад суверенитетов, причем суверенизироваться будут не столько территории, сколько экономические субъекты-монополии на подведомственных себе территориях. Ну, а там, где эти территории будут пересекаться — там и будут воевать уже по-взрослому.

Собственно, стихийное прекращение террора (на мой взгляд, более вероятное развитие событий, чем проектное) приведет нас либо к очень слабому Временному правительству победивших заговорщиков, либо к распаду страны на промышленно-территориальные улусы с высокой степенью вероятности ведения локальных теплых и горячих конфликтов.

На этом катастрофа не завершится. Но ее первый этап будет пройден. Следующие этапы сегодня обсуждать не имеет смысла, так как их можно считать только с хоть какого-то относительно устойчивого положения. А вот каким оно будет — сказать сегодня нельзя.

Безусловно, есть и неучтенные факторы вроде какой-нибудь внешней войны с кем угодно. Но подобные неучтенные факторы могут лишь отклонить общее направление, но не изменить его. В любом случае социальная система, перешедшая к террору, становится похожей на звезду, выгоревшую дотла. Излучение уже не может балансировать гравитацию, и вся масса звезды начинает устремляться в одну точку. Мы уже в этом сюжете, а потому дальнейшие события будут иметь только один — и однозначный вид.

Неразрешимое противоречие

Современная цивилизация, провозгласив новую нормальность (речь, конечно, идет о глобалистской повестке и Клаус Шваб — пророк её)…в общем, сегодня всё более явственно начинают прослеживаться определенные аналогии с уже происходившим и во многом аналогичным сюжетом.

Древний Рим к концу своего существования в общем и целом подошел к технологическому фазовому переходу и технологически (и даже частично институционально) был готов совершить переход от традиционного уклада в индустриальный. Точнее, в его первую стадию — мануфактурное производство. Объективных причин, препятствующих такому сдвигу, не было. Мало того — возник классический кризис, который можно было наблюдать в Англии на таком же процессе перехода к первой стадии индустриальной фазы — инфраструктурный кризис. Англия отказалась от продовольственной безопасности, базирующейся на собственном сельхозпроизводстве (известные «огораживания») просто потому, что возить пшеницу из колоний стало выгоднее, чем выращивать у себя под боком.

Аналогично и Древний Рим вошел в стадию инфраструктурной катастрофы, когда ввозить хлеб из Египта оказалось гораздо выгоднее, чем производить зерно у себя. Зато выгодно стало размещать на своей территории производства, которые довольно быстро по античным меркам проходили сугубо капиталистический процесс укрупнения.

Инфраструктурная катастрофа как раз и маркирует фазовый переход. Прежняя инфраструктура становится убыточной в любом из вариантов, и никакое вкладывание ресурса в нее эту проблему решить не может. Система уже находится в стадии фазовой катастрофы-перехода, а потому выход только в одном: как можно более быстрое разрушение предыдущей модели развития, соответствующей ей инфраструктуры, а главное — структуры управления. Затягивание этого процесса ведет к краху. У катастрофы же выбор всегда один: система либо выходит на устойчивый более высокий уровень развития, либо проваливается на более низкий (и тоже устойчивый — потому что система уже это проходила, а потому обладает архетипичными структурами, соответствующими прежней модели и прежнему уровню развития). На месте остаться в ходе катастрофы нельзя.

И Древний Рим не сумел преодолеть фазовый барьер, хотя, повторюсь, все объективные предпосылки для него складывались относительно благоприятно. Вмешался субъективный фактор. Античная психика должна была внутренне переформатироваться и создать соответствие, баланс, между коллективным трудом индустриальной фазы развития и личной индивидуальной свободой, без которой человек светлого индустриального будущего не может стать субъектом экономических взаимоотношений. Рынок в его индустриальном прочтении основан на свободном выборе конкурентного товара. А свободный выбор предполагает свободу от любых форм традиционного навязывания предпочтений. Маркс, кстати, поэтому и выделял «азиатский способ производства» в противовес рыночному капитализму Евро-атлантической цивилизации, так как свободного выбора предпочтений в жестком структурированном и несвободном азиатском социуме не существует. А значит — нет рынка в западном его прочтении, нет конкуренции, нет капитализма. И социализма, кстати, тоже, так как социализм — это продукт аномального развития капиталистической системы. Специфическая мутация. Что, в общем-то, не плохо и не хорошо — это просто констатация. Именно поэтому, опять же, кстати, ни в одной неевропейской стране социализм так и не был создан. Хотя, конечно, та же китайская компартия вслух с этим не согласится. Или венесуэльские наркокартели тоже свято верят в то, что нарко-социализм — это светлое будущее если не человечества, то Латинской Америки точно. Советская же экономика (и экономика стран Восточной Европы) была вполне рыночной, что бы на эту тему не несли нам всякие Гайдары и Чубайсы. Она базировалась (в отличие от капиталистической) на ином источнике развития — кооперации вместо западной конкуренции, отсюда и различия, иногда существенные. Что никак не отменяло факт соответствия.

Но вернусь к началу. Неспособность к психической перестройке, соответствующей по темпам перестройке технологической и структурноуправленческой, привела Древний Рим к фазовой катастрофе, которую он не выдержал (да и никто не выдержит), после чего на Европу упали тысяча лет Средневековья, в ходе которых перестройка сознания все-таки произошла и стартовала в видимом измерении с началом эпохи Возрождения. Но тысяча лет — это была плата за косность и негибкость психики.

Вообще, человеческая психика — невероятно консервативный фактор, стоящий на пути безудержного прогресса. Это и хорошо, и плохо. Плохо понятно почему — медленное развитие психических изменений тормозит развитие, вынуждая откатывать назад или «зависать» в неустойчивых неравновесных положениях, чреватых кризисами и даже катастрофами. Но и хорошо — потому что развитие всегда многовекторно. Сценариев и сюжетов развития так много, что человечество зачастую можно сравнить с высокомутирующим вирусом. Ну, вроде гриппа или нынче модного ковида. Коллективная психика в таком случае становится инструментом, с помощью которого наиболее радикальные и чреватые риском общей летальности «штаммы» развития быстро вымирают или маргинализируются.

К чему это всё? К тому, что сегодня мы примерно в том же положении, что и Древний Рим, пытающийся перейти в более высокую фазу развития.

Инфраструктурная катастрофа новейшего времени носит гораздо более разнесенный и диверсифицированный характер, чем традиционная, через которую проходили Древний Рим в начале новой эры и Западная Европа во второй половине второго тысячелетия. Но она налицо. Ключевой ценностью архаичной фазы развития является пища. Исчерпался пищевой ресурс на территории — нужно либо откочевывать на другую или проходить через тяжелейший переход к традиционной фазе с ее выращиванием пищи на месте. Для традиционной фазы развития, таким образом, ценностью является плодородная земля. Отсюда и захватнические войны. Проев инфраструктуру традиционной фазы (истощив плодородные земли), приходится либо воевать за другие территории, либо переходить на следующую — индустриальную — фазу развития. Истощение плодородных земель и есть инфраструктурная катастрофа традиционной фазы.

Для индустриальной фазы ключевой ценностью является связность и коммуникации. Наступление инфраструктурной катастрофы маркируется возрастанием расходов на поддержание коммуникаций в работоспособном состоянии до критических значений. Мало того — диверсификация связности приводит к неприятному эффекту: утрата хотя бы одного вида коммуникаций (допустим, электроэнергии) может привести к опустыниванию территории индустриальной фазы. К примеру, для менее развитых территорий пропавшее электричество создает неудобства, но не является фатальным. А вот выключите энергию на месяц в Москве — будет полный коллапс и массовый исход населения. Транспортная связность тоже подошла к катастрофическому пределу — никакие усилия по расширению дорожной сети в мегаполисах не приводят к исчезновению пробок. Напротив — чем больше строят дорог, тем более плотными становятся заторы. Это — тоже маркер инфраструктурной катастрофы.

В общем, ситуация вполне соответствующая. Мы объективно подошли к переходу на новый уровень развития. И даже понятно какой — цифровой (или когнитивный). Что именно будет являться ключевой ценностью новой фазы — вопрос пока открытый, так как неясен ответ на базовый вопрос новой фазы: как именно можно доставить любое количество грузов, товаров и услуг в точку с минимальной связностью. Частично этот ответ дается — это спутниковый интернет Маска, обеспечивающий связью всю планету. Это «зеленая энергетика» с ее упором на автономизацию производства энергии в любой точке. Это технологии массового производства индивидуальной продукции (то, что мы условно называем ЗЭ-печатью, хотя это гораздо боле широкий перечень технологий).

Проблема в том, что даже найдя решение технологическое, человечество пока не решило главный вопрос — вопрос психической адаптации к этому новому. Проблема когнитивной фазы состоит в том, что коллективная психика должна отрефлексировать, а управленческая страта создать структуры управления, где был бы дан ответ на вопрос — как совместить индивидуальные права и свободы с тотальной информационной открытостью конкретного человека, группы людей и целых социумов. Приватность, которая была ценностью предыдущих укладов, перестает существовать в цифровом мире. Но все права и свободы, все управление — все они базируются на примате приватных прав и свобод человека.

Сегодня совмещения нет. Нет ни в системно-управленческом поле, нет ни на базе психического принятия. Нет баланса — значит, появляется неразрешимое противоречие, которое рано или поздно, но разрушит любой проект и любую модель.

«Новая нормальность» Шваба с ее цифровым концлагерем и отказом от прав и свобод в обмен на иллюзорную безопасность не дает ответ на эти вопросы и не разрешает этого противоречия. Уже поэтому она бесполезна даже с точки зрения ее обсуждения. Чего-то другого пока тоже нет. А потому мы прямым ходом идем к фазовой катастрофе с последующим падением вниз — причем не в индустриальную эпоху (мы как раз в ней), а глубже — в традиционную фазу. В новое средневековье. И вот в этом сегодня и заключается основная, буквально глубинная проблема развития.

И это не абстрактная угроза. Численность современного человечества обусловлена степенью развития нынешней фазы. «Падение вниз» приведет к возвращению на более низкие уровни, которые неспособны поддерживать имеющееся количество населения. А это — прямая угроза вымирания. За примером ходить далеко не надо: в нашей стране социальная сфера, сфера образования, пенсионная система, здравоохранение сегодня существенно просели. Говорить о полном коллапсе этих систем рано, но в том состоянии, в котором они находятся, они не «вытягивают» свой функционал, исходя из размеров начеления страны. Ответ системы на дисбаланс очевиден — численность населения «приводится в соответствие» с возможностями этих сфер и областей. «На выходе» мы имеем перманентное сокращение коренной популяции и замещение ее пришельцами, которые прибывают с территорий более низкого уровня развития, а значит — приспособленных к тем зверским условиям, в которых сегодня находится коренное население.

В таком случае лозунги «Хватит кормить мигрантов» не имеют под собой ни малейшего смысла — проблема не в них. Проблема в характере современной российской власти, уничтожающей базовые структуры жизнеобеспечения народа. А пришельцы лишь заполняют возникающий вакуум. Они — следствие, но не причина.

Маркер

Эксперты рейтингового агентства Standard Poor’s (SP) рассчитали денежные резервы Москвы по состоянию на 1 июля 2021 года. Об этом пишет РБК со ссылкой на обзор аналитиков. По мнению специалистов, столица смогла накопить 940 миллиардов рублей к середине года. Эти средства состоят из собственных денег и финансов городских бюджетных учреждений. В SP считают, что Москва полностью потратит собственный капитал к концу декабря.

Я уже неоднократно говорил о том, что столь большая и неравномерно развитая система как Россия входит в кризис и катастрофу неравномерно. При этом сам по себе тренд сомнений не вызывает.

Есть довольно четко маркируемые «точки входа» в каждое новое состояние. Структурный кризис модели развития России начался в конце 2008-го — начале 2009 года синхронно с мировым кризисом, так как модель российской экономики — продажа сырья и товаров низкого передела на внешний рынок — критически зависима от ситуации «извне». В ходе 2009–2010 годов структурный кризис требовал своего разрешения через трансформацию экономической модели. Тот же Китай, попав примерно в аналогичные обстоятельства (с той лишь разницей, что он экспортировал не сырье, а товары с высокой добавленной стоимостью, но точно так же критично зависел от положения дел на внешних рынках), сумел в очень короткие сроки переосмыслить новое положение дел и в ударном темпе начал замещать выпадающие внешние доходы через развитие внутреннего рынка. Исполнение оказалось неважным, Китай получил новые, и очень серьезные проблемы — но, по крайней мере, китайское руководство подошло к решению задач вполне рационально.

Россия — нет. Россия банально проела накопленные ресурсы и с 2012 года уверенно вошла уже в системный кризис. Опять же — не вся. Но «точка входа» маркируется однозначно, чему стали свидетельством известные «майские указы», суть которых более чем очевидна: исчерпание свободных ресурсов (которые были растранжирены в надежде на то, что все исправится, и нефть снова вырастет если не до 120, то до 80 долларов уж точно) вынудило переходить к политике «оптимизации» — то есть, перераспределения ресурса, изымая его из структур развития в пользу структур, отвечающих за устойчивость.

Но и эта «стратегия» провалилась. Они и не могла не провалиться, так как мобилизация ресурса рациональна только в одном случае — если у вас есть проект трансформации кризисной модели. Проекта не было. Его и сейчас нет. А было и остается лишь ожидание будущих хороших времен.

Итог очевиден: с 2019 года в стране начали запускаться катастрофические процессы. Что принципиально меняет ситуацию. Если из кризиса (структурного или системного) выход еще есть, то катастрофа — это четвертая стадия рака, когда метастазы распространяются по всему телу. Лечить становится бесполезно. Остается лишь поддерживать и гадать, когда все закончится.

Сообщение Standard Poor’s — оно о том, что последний ресурсно достаточный анклав России — Москва — примерно к концу этого года исчерпает свободный ресурс и тоже войдет в состояние системного кризиса. Еще не катастрофы — но это теперь вопрос времени. В России не остается регионов и территорий, которые могут стать точкой роста. Точкой выхода. Теперь ключевым становится единственный вопрос — когда это всё грохнется окончательно. То, что это произойдет, сомнений уже нет.

Модель перехода

Мы столкнулись с ситуацией, которая никогда ранее не наблюдалась в человеческой истории. Текущая фаза развития — индустриальная — исчерпала свой базовый ресурс и вышла в состояние катастрофы, из которой всегда есть два устойчивых выхода: либо пройти фазовый барьер и перейти к следующей фазе развития, либо не пройти — и тогда придется возвращаться в предыдущую стадию. Остаться в нынешней невозможно: мировая экономика глобализирована, нам просто некуда «откочевывать» в географическом смысле.

Дело здесь вот в чем. У любой из известных нам трех фаз развития (архаичной, традиционной, индустриальной) есть четко выраженный ландшафтный базовый ресурс. Для архаики это — экологическая пирамида, в которую человек встроен, и в которой он имеет собственное место и пищевой ресурс. Кстати, достаточно большой, так как человек — это «абсолютный хищник». Исчерпав его, человек вынужден либо откочевывать на новое место, в котором есть пригодный для добычи пищевой ресурс (а значит, остаться в архаичной фазе развития), либо создать технологии новой фазы — перейти от охоты и собирательства к аграрному сельхозпроизводству и выращивать пищевой ресурс «на месте». Третий сценарий — вымереть, но его нет смысла рассматривать, так как это очевидный конец истории.

Аналогичный кризис наступает и для традиционной фазы, базовый ресурс которой — плодородная почва. Когда вся пригодная для обработки территория превращена в пастбища и поля, традиционная фаза входит в непреодолимый кризис, ей некуда развиваться в географическом смысле, а значит — она вынуждена делать выбор между деградацией и прорывом в следующую стадию. Деградация, понятно, означает катастрофическое сжатие численности населения, которое попросту не прокормится на технологиях предыдущей фазы.

У индустриальной фазы развития базовый ресурс — это инфраструктура, коммуникации. Проблема индустриальной фазы хорошо известна: в ходе ее развития возникает дивергенция производства и потребления — все формы капитала, включая человеческий, стремятся в мировые города, где капитализация максимальна. Все формы производства стремятся туда, где капитализация минимальна, где ключевые ресурсы минимальны по стоимости — в первую очередь, источники сырья и рабочей силы. При этом процесс, как всегда, обладает собственной внутренней динамикой — он всегда ускоряется с течением времени.

В отличие от традиционной (и тем более архаичной) фазы индустриальная экономика глобальна — кризис наступает тогда, когда индустриальная фаза «захватит» весь коммуникационно доступный мир. В архаичной фазе и традиционной в силу неразвитости коммуникаций и транспортных технологий фазовая катастрофа возникает на локальных территориях, скажем, Древний Рим, который не сумел пройти фазовый переход от традиционной экономики к мануфактурному производству (почему — вопрос отдельный, который здесь нет смысла разбирать), по современным масштабам был всего лишь макрорегиональным субъектом, но по меркам традиционной фазы его территория была избыточно большой, а потому даже распад Римской империи проходил в две стадии, растянувшись на тысячелетие между падением Рима и Константинополя.

И вот здесь, кстати, и возникает ситуация, с которой человечество никогда ранее не сталкивалась — скорость развития индустриальной фазы и протекание катастрофы ее завершения происходит с ранее невиданным темпом. Если архаика уступала место традиционной экономике несколько тысяч лет — именно на такой срок был растянут переход от «до-древнего» мира к просто древнему, то переход от традиционной фазы к индустриальной произошел буквально за несколько сот лет. А сама индустриальная экономика сумела глобализоваться буквально в течение столетия и подошла к состоянию кризиса буквально вот-вот по историческим меркам: первые маркеры надвигающейся катастрофы стали проявляться в начале 70-х годов XX века, а окончательно катастрофа оформилась к началу нынешнего. Сам фазовый переход будет также стремительным — никто не даст нескольких сот лет, чтобы его совершить, а значит, возникает проблема, решение которой придется находить «на ходу». Это проблема психического порядка — нормальный человек просто не в состоянии адаптироваться к столь стремительным изменениям.

Человеческая психика — невероятно гибкий инструмент познания окружающего мира в начале жизни, но при этом она же стремительно превращается в консервативный ресурс сохранения устойчивости человека как элемента социума после того, как этап взросления и обучения пройден. Есть, конечно, отклонения, и есть люди с пластичной психикой, но будучи чистой воды дивергентами, они принудительно изолируются от общества и пребывают под надзором психиатров. И, кстати, вполне обосновано.

Соответственно, возникает очевидная проблема стремительного перехода — большая часть человечества психически не готова к столь стремительным изменениям. Она просто не способна отреф-лексировать возникающие противоречия, не может выработать необходимые стратегии личного и коллективного поведения, а значит — по мере перехода будет сопротивляться изменениям, причем чем дальше эти изменения зайдут — тем более ожесточенные формы будет принимать и сопротивление.

Фон у процесса перехода, как всегда, крайне неблагоприятный. Изменения вообще происходят не от хорошей жизни, а от плохой. А глобальные изменения всегда происходят на фоне чудовищных и апокалиптических катастроф глобального же масштаба. В результате фазового кризиса на земном шаре возникла исключительно неустойчивая ситуация, когда производство и потребление географически разведены, а экономический механизм полностью зависит от сколь-либо нормального функционирования транспортной инфраструктуры.

Проблема коммуникаций, в сущности, давно известна — это так называемое правило последней мили. Суть его в том, что стоимость последнего отрезка любой коммуникации сравнима со стоимостью всей предыдущей инфраструктурной цепи. [Самый простейший и приблизительный расчет показывает, что в текущих ценах стоимость газификации остающихся неохваченных газовыми сетями российских домохозяйств составляет примерно 2,5 трлн рублей — и это самая минимальная сумма, в реальности она, по-видимому, в разы больше. При этом стоимость основных фондов Газпрома, да и вообще его стоимость сравнима с этой суммой — на ноябрь 2020 года капитализация Газпрома примерно 3,5 трлн, рублей. Это и есть видимый пример невероятной затратности «последней мили, так как вообще-то 2,5 трлн, рублей — это газификация 35 % российских домохозяйств, 65 % уже газифицированы. То есть, общая (валовая) стоимость «последней мили» для газификации страны существенно превосходит всю инфраструктуру газовой отрасли «до» последнего отрезка.]

Мало того — удельная стоимость последней мили по отношению к стоимости всей инфраструктуры только растет. И это справедливо для любой отрасли. А значит — наступает момент, когда доставка товара или услуги до конечного потребителя делает экономически нецелесообразной всю логистическую цепочку. Наступает кризис фазы, которая не в состоянии на базе имеющихся в ней технологий дать разумный ответ на вопрос: как обеспечить работоспособность коммуникаций между двумя критически различными областями — областью потребления и областью производства в ситуации непрерывного роста нагрузки на всю транспортную систему.

Специфика фазового кризиса между тем прямо противоположна революционной ситуации. Революционная ситуация возникает в самом слабом звене (или звеньях) однородной социальной системы, а вот фазовый кризис, напротив — в наиболее развитых звеньях, которые быстрее других исчерпали базовый ресурс развития индустриальной фазы — инфраструктуру.

Что, собственно, мы и наблюдаем в ходе текущего кризиса мировой капиталистической системы. Которая, конечно, ужа давно не та, как ее описывали Маркс и Энгельс, а потому использование инструментария и понятий марксизма, его понятийного аппарата довольно натянуто и условно. Более логично отталкиваться от мир-системного анализа и его инструментов, но в относительно упрощенном виде некоторые понятия и определения эпохи раннего капитализма, наверное, можно применять и использовать — хотя и отдавая себе отчет в их условности. Здесь я, конечно, буду идти вразрез с «верными марксистами», воспринимающими единственно верное учение как догму и руководство к любому действию и размахивающими цитатниками великих учителей по любому поводу.

Итак, от теории к практике. Фазовый переход и его законы развития неумолимы — его придется проходить, так как ресурсные возможности текущей фазы развития исчерпаны. Перенапряженные инфраструктура и коммуникации делают невозможным дальнейшее развитие глобального капитализма в рамках индустриальной фазы. Перед человечеством жестко стоит вопрос — либо прорыв к «заиндустриальному» развитию и поиск нового базового ресурса (вместе с технологиями по его использованию,) либо откат назад — с очевидной масштабнейшей депопуляцией, и в первую очередь в самых развитых странах и регионах, так как именно там инфраструктура «проедена» наиболее полно.

Паллиативный выход — это географическое расширение ареала обитания человечества в рамках нынешней индустриальной фазы. Расширяться можно в двух направлениях — океан и космос. Кстати, виднейшие фантасты 60–70 годов, работающие в космической тематике, очень четко уловили эту особенность — космос в большинстве их утопий — это всегда индустриальный уровень развития. И не потому, что фантасты не способны были представить что-то иное, а как раз потому, что это строго в рамках логики «кочевой» индустриальной фазы, разрешающей свои противоречия через географическую — в данном случае космическую — экспансию. Если взглянуть, к примеру, на Мир Кольца Ивана Ефремова — классический индустриальный уровень развития. Его же «Час быка» — Земля всё там же. Стругацкие в мире Полдня — индустриальная фаза и никак иначе. Экстенсивное расширение географии распространения человечества позволяет отсрочить безудержную гонку «вверх».

Однако можно предположить, что сейчас время упущено. Эта возможность уже закрыта. Человечество, вступив в космическую эру на пике индустриального развития, имело все шансы остаться в этой фазе, перейдя к стратегии неограниченного географического (или космического) расширения своего присутствия. Но эта возможность была упущена. Сегодняшний мир вступил в фазу катастрофы, а потому отыграть назад невозможно. Катастрофа — это путь в один конец, кнопки «Undo» в ней не предусмотрено. У человечества был шанс, оно его не использовало. Выхода нет, придется проходить через переход. В том состоянии, в котором в него вошли. Шаг в пропасть сделан, и теперь остается либо разбиться о скалы, либо в полете изобрести и сделать из того, что в руках, парашют. И выжить. Грустить об упущенных возможностях теперь бессмысленно. Поздно. Другой вопрос, что проблема все равно остается. Переход в когнитивную фазу рано или поздно снова поставит вопрос — либо интенсивное развитие через новый «подъем вверх», либо экстенсивное — через географию. И в этом смысле попытки продолжения космических исследований — в рамках логики ответа на этот вопрос.

Уникальность нынешней ситуации с переходом заставляет сделать весьма неприятный для понимания вывод. В случае если переход завершится неудачей — а вероятность такого исхода всегда существенно выше исхода положительного, то деградация приведет к появлению огромного количества — буквально миллиардов — лишних людей, которые банально не выживут на технологиях прошлых укладов. Мы прямо сейчас видим, как это происходит и будет происходить — разваливаются важнейшие отрасли, то же здравоохранение. Пустяковая инфекция, с которой здравоохранение почти любой страны справилось бы лет двадцать-тридцать назад «одной левой», теперь вводит в полный коллапс огромные макрорегионы, причем, казалось бы, технологически готовые к любым масштабным катаклизмам. Да что двадцать лет назад — сто лет назад человечество как-то справилось с «испанкой», причем после самой разрушительной на тот момент войны, параллельно ей бушевали настоящие, а не фейковые коронавирусные, эпидемии военного времени — тот же брюшной тиф или дизентерия. И ничего — выжили, справились, пошли дальше.

Коллапс здравоохранения — маркер, демонстрирующий кризис индустриальной фазы, неспособной к стандартным реакциям на сугубо стандартные проблемы и вызовы. Здравоохранение развитых стран стало жертвой своего собственного высокого уровня — оно полностью «проело» свой инфраструктурный базис, и чем более развита страна, тем катастрофичнее в ней протекает эта липовая «пандемия». Страшным коронавирусом пытаются прикрыть крах отрасли, который объективен. Не Ковид, так что-нибудь другое стало бы триггером обрушения здравоохранения. И когда всевозможные Гейтсы и их подпевалы стращают нас новыми более страшными эпидемиями, то они, конечно, правы — нынешнее здравоохранение — труп. Зомби. Оно не справляется и не вытягивает свой функционал, как и любая система, попавшая в катастрофу. Тем более катастрофу столь высокого порядка, как фазовая. А в условиях рухнувшего здравоохранения любая пустяковая инфекция может спровоцировать гекатомбу — медицина как система способна работать только во всё более тепличных условиях.

Соответственно, если мы не сумеем перейти в «заиндустриальное» будущее, мы банально вымрем как раз по тому сюжету, который развивается сейчас у нас перед глазами — через череду пандемий, с которыми умершее здравоохранение справиться не в состоянии. И более того — с каждой новой итерацией положение дел будет все хуже, а динамика ухудшения будет лишь ускоряться. Что логично — буквально год глобальных карантинных мероприятий уже подорвал здоровье и иммунитет миллионов и миллионов людей. Следующая вирусная вспышка по резко упавшему коллективному иммунитету пройдет как бензопила. И так — до тех пор, пока численность населения не выровняется с новым уровнем возможностей медицины, как системы. А она будет зависеть от глубины деградации, которая определится в ходе провала попытки перехода в новую фазу развития.

Но в том-то и дело, что даже прорыв в будущее, успешный прорыв и выход в новую заиндустриальную фазу развития, будет столь же катастрофическим для огромного числа людей. Темп перехода и неспособность адаптироваться к новому миру поставит вопрос о «лишних» людях столь же остро. Две фазы не могут существовать одновременно на одной территории — экономически более развитые технологии победят предыдущий уклад. А миллионы людей не сумеют в них встроиться. Что миллионы — десятки и сотни миллионов. Это — плата за темп. «Сопутствующие потери».

Беда не приходит одна. Новый технологический уклад вместе с новой фазой развития поставят еще один принципиальный вопрос — отказ от прежней морали. Те нравственные установки, которые возникли в ходе предыдущего перехода — эпохи Возрождения — в новом укладе будут чужеродными, а потому носители этих установок — угроза новому укладу.

И здесь мы видим вполне логичную попытку разрешить это противоречие — пожилое (и взрослое в целом) население развитых и большей части развивающихся стран предназначается архитекторами нынешнего перехода к утилизации (социализировать их никто, как мы понимаем, не будет — да и задачу такую никто не ставит). А вот молодое поколение ускоренно загоняют в принципиально новую среду массового дистанционного образования. Будет ли оно качественным или наоборот — резко просядет в своем уровне — этот вопрос мне неизвестен и непонятен, лучше, если его будут исследовать специалисты. Но то, что дистантное образование — это крест на социальной адаптации детей, крах прежней модели обучения социальным навыкам, общению, получению нравственных установок по принципу «глаза в глаза» («учитель-ученик») — факт. Новое, молодое поколение должно быть полностью освобождено от нынешних моральных, нравственных и этических норм.

Это не вина и не беда — это железный закон развития. Вспомним люденов Стругацких — их этика буквально в одно поколение полностью отошла от человеческой, создав свою систему ценностей. Новые люди, которые будут жить в новом заиндустриальном будущем, тоже получат новую психологию, этику, эстетику, логику. Новые нравственные ориентиры. Вся проблема в том, что раньше новую нравственность можно было взращивать на старой почве — времени было для этого предостаточно. Социальные катастрофы протекали долго, поколениями. Сегодня мы (ну, не мы, а человечество) будем проходить этот путь настолько стремительно, что новая нравственность просто не успеет зацепиться за старые нормы. А потому она станет расти буквально на камнях. У такого положения вещей есть, кстати, и следствие — уже через пару поколений XX–XXI века и всё, что было до них, будут восприниматься как глубоко доисторические времена. И вызывать интерес не больший, чем история Древнего Вавилона или взаимоотношения кроманьонцев с неандертальцами. У нового мира не будет вообще никакой ментальной связи с нами. Уже поэтому разнообразные политики, мечтающие вписать свое имя в историю, могут спать спокойно — истории не будет. Ну, то есть, будут, конечно, несколько специалистов, которые смогут приблизительно отличить Клинтона от Вашингтона, Путина от Керенского — но основная масса человечества интересоваться делами такой глубокой древности не будет просто по определению.

И вывод из сказанного выглядит тоже не очень-то оптимистичным: даже в случае успеха и прорыва в заиндустриальное будущее большую часть населения развитых и развивающихся стран это коснется исключительно с негативной стороны — оно обречено на быстрый и, возможно, не слишком безболезненный, уход. Впрочем, динозавры тоже куда-то исчезли и тоже — буквально в один момент. А весь остальной мир продолжил жить, перехватывая и осваивая территории, где когда-то бродили эти экзотические жители планеты.

И последнее. Несмотря на апокалиптичность описанной картины, у нее есть и вполне оптимистичные «ответвления». Тонкость в том, что для самых развитых и откровенно неразвитых стран в этом сюжете оптимизма почти нет — им придется проходить через катаклизмы очень высокого уровня и порядка. А вот для стран второго и третьего эшелона возможны просветы. И Россия, кстати, имеет ряд возможностей в этом перечне рисков. Возможностей для более плавного и щадящего перехода. Мы стараниями вначале партийных и комсомольских чинуш, а затем воров и бандитов вышли из списка и перечня развитых стран, что бы по этому поводу не рассказывали пропагандисты из разнообразных «Вечерних помётов». И это, конечно, минус. Но вот в ситуации катастрофического перехода более низкий уровень развития создает и резерв для более плавного перехода. С меньшими негативными последствиями и большим перечнем позитивных возможностей.

«Побочки» перехода

У процесса перехода к новому порядку, как обычно, будет весьма впечатляющий список «побочек» и неочевидных пока следствий.

Одно из побочных явлений можно видеть уже сейчас — идет резкий рост психических заболеваний и расстройств. Причем чем более развита страна, на которую упал карантин и всё причитающееся с ним, тем динамика и уровень обострений выше. Что в целом объяснимо — мы в России, к примеру, и так живем в обстановке перманентной катастрофы, а потому психика уже умеет отключаться от запредельных порогов. Жителю Европы или США здесь куда как сложнее — он попадает в совершенно стрессовую ситуацию, причем выходить из неё он самостоятельно особо-то и не умеет.

Стресс, между прочим — это не только чисто психическое состояние. Физиологическое в том числе. Организм борется со стрессом, задействуя возможности эндокринной системы. Но она, понятно, не беспредельна по своему ресурсу, а потому продолжительной стресс (полтора года беспрерывного информационного террора — это продолжительно или еще нет?) истощает возможности организма, и он перестает работать в «штатном» режиме. Тяжелые всплески заболеваемости — это в том числе следствие того террора, который ослабил личный иммунитет миллионов людей. Чему удивляться, когда они валятся с ног и заболевают, хотя в обычной обстановке могли бы пару дней почихать и на этом всё.

Уже поэтому новые ограничения, новый террор — это тушение пожара бензином. Власти ведут беспощадную борьбу (с чем или с кем?) через усугубление условий, запуская новые круги ада. Которые закручиваются всё туже и быстрее.

Если говорить о следствиях социального фазового перехода, то первое, что можно гарантировано предполагать — так это кардинальную смену мировых и страновых элит. Как по персоналиям, так и в социальном смысле. Что тоже вполне объяснимо — каждой социальной системе соответствует своя управляющая элита, свой управляющий контур. Люди, которые сегодня участвуют в терроре против своего (и не только своего) населения, по мере перехода к новым условиям будут уступать место более приспособленным к новым порядкам. В конце останутся единицы из тех, кто все начинал. В каком-то смысле это самоубийственная стратегия, но любая революция, как известно, пожирает своих детей. Причем целыми поколениями революционеров.

На первом этапе востребованы разрушители, способные качественно уничтожить и демонтировать прежние порядки, на следующих этапах возникает запрос на иные качества: обычно после процесса демонтажа начинается ожесточенная схватка проектов нового устройства, соответственно, начинают быть востребованными иные качества. Победивший проект требует строительства соответствующих ему структур управления и наполнение их кадрами — это вообще отдельный вид деятельности. И так далее. Революционеры меняются быстро и всегда уходят в никуда. Старая элита идет под нож первой, за ней — первое поколение революционеров-разрушителей, далее всё зависит от сюжета формирования новой социальной системы. Иногда он бывает коротким, но чаще — продолжительным. И каждому промежуточному состоянию будет соответствовать своя управляющая страта, соответствующий ей набор персоналий, которые будут постепенно исчезать с исторической шахматной доски.

Вместе с элитой идет и обслуживающий ее слой. Исчезнут сегодня на слуху находящиеся экспертные структуры и сообщества, медийные личности. Изменятся даже механизмы выработки и принятия решений, что полностью ликвидирует всех тех, кто задействован в них. И это — вполне объективный закон развития, нормальная историческая динамика любых революционных процессов. Причем чем быстрее будут происходить изменения, тем калейдоскопичнее будут меняться лица.

Кстати, из сказанного есть любопытный вывод — появится устойчивый спрос на механизмы и структуры, «вытаскивающие» новые лица и предъявляющие их на всеобщее обозрение. Запрос на новые лица станет ключевым — причем не только у нас в России, а везде. Потребуются какие-то новые механизмы и технологии рекрутирования новых элит.

Для нас это означает, что внезапно начнут исчезать из медийного пространства все те люди, которые до тошноты заполонили это поле. Пропагандистская обслуга или всевозможные маститые «эксперты» и руководители всевозможных центров стратегических исследований всего на свете, вдруг куда-то пропадут. В никуда. И дело не в том, что они не сумеют перестроиться — им-то без разницы, чью, простите, задницу, вылизывать. Но они — это их аудитория. Без аудитории они — пустое место. А вот аудитория такие кульбиты воспринимает болезненно. Она-то так быстро менять направление движения языка не способна.

Вообще, время наступает интересное. Страшненькое, но очень даже интересное.

Про дивергенции

Любая катастрофа всегда (подчеркну — всегда) сопровождается известным феноменом. Любое решение, принимаемое в ходе катастрофы, призванное замедлить темп катастрофы или тем более развернуть ее, лишь ухудшает позицию и главное — бессмысленно расходует ресурс системы, дефицит которого, кстати, и привел к обвалу.

Парадокс внутреннего управления катастрофой всегда заключается в том, что наиболее рациональным управленческим решением является ничего не делать. Или если делать — то исключительно в направлении ускорения катастрофических процессов. Смысл таких действий заключается не в мазохизме, а в понимании природы катастрофы. Катастрофа — это процесс перехода системы из одного стационарного состояния (которое она уже не может удерживать) к другому стационарному состоянию. На более низком или на каком-то ином уровне — но стационарном. Управлять можно лишь стационарными, то есть, прогнозируемыми, процессами. Поэтому рационально как можно скорее пройти хаотический нестационарный период и выйти хоть на какое-то, пускай даже промежуточное, но все-таки стационарное решение. И управлять уже им.

Здесь нужно оговориться — управление бывает внешним и внутренним. Управлять процессом идущей катастрофы можно — но лишь извне. Ей можно задать граничные условия, коридоры — но только в том случае, если управление осуществляется каким-то внешним по отношению к ней контуром. «Изнутри» сделать это невозможно. Если вы нагреваете колбу с водой, то внешний по отношению к ней источник тепла — это и есть внешний управляющий контур. Можно увеличить или уменьшить мощность источника, управляя процессом кипения. «Изнутри колбы» этого сделать нельзя. Но ниже я буду говорить только о внутреннем управлении системой, находящейся в состоянии катастрофы.

Ключевой проблемой управления в таком случае становится определение состояния управляемой системы — она еще в кризисе (пускай даже системном) или уже перешла в стадию катастрофы? Неадекватность в оценке приводит к описанному в первом абзаце феномену.

Искусство управления катастрофами, находясь внутри них, заключается в двух принципиальных моментах. Первый — определение начала катастрофы. Когда система из плохо, но управляемого состояния перешла в неуправляемый режим. Второй момент связан с пониманием течения катастрофы. Катастрофа создает дивергенцию — это всегда расхождение на два сценария, в конце которых — новое стационарное состояние системы. Точнее, два разных стационарных состояния. У сложной катастрофы может быть много точек бифуркации и много соответствующих им дивергенций. В каждый конкретный момент времени управление катастрофой возможно лишь в пределах одной дивергенции.

Задача управления в таком случае сводится к выбору одного из сценариев и максимально быстрого прохождения катастрофы от исходной точки к промежуточной, где система обретает устойчивость. Это — рациональное управление. Все остальные решения являются нерациональными.

Всё просто. В теории.

На практике, если мы возьмем нынешнюю Россию, мы можем констатировать: начиная с 2008 года она вошла в кризис. С 2008 по 2011–2012 годы этот кризис носил структурный характер и мог быть преодолен. Но у руководства страны не хватило интеллекта оценить обстановку и выработать решения структурного характера, вследствие чего примерно с 2012 года страна перешла в состояние системного кризиса. «Майские указы» Путина — реакция именно на системный кризис. В 2019 году, еще до «пандемии», системный кризис прошел все положенные стадии и вышел в режим катастрофы.

Сложная система переходит из одного состояния в другое не вся целиком, а по частям.

Но катастрофа отличается тем, что она как гангрена — начавшись в одном месте, будет безостановочно распространяться далее по всему организму. А вот хирурга и ножа у неё не предусмотрено. Хирург и нож — это инструменты разрешения системного кризиса. У катастрофы нет и не может быть внутренних инструментов для ее разрешения. Начавшись, она должна завершиться. Необратимой смертью системы или ее перерождением — но возврат к прежнему состоянию у нее не предусмотрен.

Проиллюстирую это утверждение известной катастрофой, которая 60 с лишним миллионов лет назад уничтожила чуть ли не 90 процентов всей биомассы планеты. Считается, что ее вызвало падение крупного метеорита (вроде как в районе современной Мезоамерики), что привело к короткому (с геологической точки зрения) периоду резкого климатического сдвига. Пыль в атмосфере, всемирное похолодание, короткий, но весьма свирепый ледниковый период, существенное снижение количества солнечной энергии, доходящей до поверхности. Всё это вызвало гибель огромной зеленой массы растений, совершенно не приспособленных к иному, чем ранее, климатическому окружению. За гибелью флоры последовала гибель растительноядной фауны, за ней — хищников. И хотя через тысячу лет ситуация вернулась к относительной норме, катастрофа уже произошла. Выжившие виды создали принципиально новые экологические и пищевые балансы, новые цепочки, в которых прежним видам места уже не было. «Откатить» назад катастрофу оказалось невозможным.

Катастрофа, в которую вошла наша страна в 2019 году, захватывает всё большие пространства и части всей российской социальной системы. Наиболее рациональным решением в таком случае становится, как сказано выше, не противодействие катастрофе, а наоборот — ее ускорение. До достижения нового (пусть и промежуточного) стационарного состояния.

Проблема в том, что любое новое стационарное состояние означает полный (или практически полный) уход нынешней управляющей страты. Добровольный, насильственный, с гарантиями или без. Но уход. Собственно, это и есть маркер достижения промежуточного стационарного состояния. До тех пор, пока нынешняя номенклатура находится у власти — мы будем продолжать находиться на первом этапе российской катастрофы.

Дивергенцией в данном случае является уход правящей касты. Он может произойти относительно проектно, и тогда ротация правящей касты будет более длительной, но менее кровавой и болезненной как для нее, так и для всей страны, либо уход произойдет стихийно — через социальный взрыв или переворот. Тогда всё будет проходить гораздо быстрее, но с более тяжелыми последствиями для всех.

После этого страна войдет в относительно стабильный (а главное, управляемый) период, в ходе которого будет вырабатываться проект новой России. Дивергенцией станет выбор между двумя основными проектами (поначалу их будет много, но очень быстро всё придет к закономерному выбору из «двух зол»). Этот выбор будет сделан в ходе нового этапа катастрофы, итогом которого станет победа одного из проектов и зачистка всей управляющей системы от сторонников проигравшего проекта.

Затем наступит новый стационарный этап, где управление снова будет восстановлено. В ходе этого этапа в рамках победившего проекта будет происходить борьба (как обычно, ожесточенная) за тактические решения реализации проекта-победителя — и, конечно, за ресурсы, с помощью которых будет происходить решение этих задач. И — система вновь войдет в хаотическое состояние в той же последовательности.

Здесь нужно понимать, что с каждой новой итерацией, если всё будет происходить в относительно рациональном поле, амплитуда и продолжительность хаотических нестационарных процессов катастрофы будут снижаться. И когда система выйдет из катастрофы, далее её развитие будет сопровождаться уже «обычными» кризисами, не выходящими в неуправляемый и нестационарный режим. Система будет создана, начнется ее структурная «настройка». А это уже процесс в рамках стационарного «поля», вполне управляемый на всех этапах. Катастрофа завершится, управление станет непрерывным.

Естественно, что стоит понимать и еще один важный нюанс — все те, кому суждено проиграть, с этим категорически не согласны. А потому на рациональность их действий рассчитывать не приходится. Она, эта нерациональность, будет мощным возмущающим фактором, серьезно колеблющим описанный выше сюжет. А раз так — то на первых этапах случайности и разного рода флуктуации будут играть очень существенную роль. Настолько существенную, что система (то есть, Россия — как государство и вообще: мы с вами) может находится в состоянии катастрофы весьма продолжительное время. Настолько продолжительное, что выйти из нее уже не сможет. Ресурс системы, даже такой огромной, как Россия, конечен и не беспределен. А учитывая, насколько страна разворована и уничтожена, он существенно подорван. Поэтому вероятность «невыхода» из катастрофы достаточно велика — особенно на первых этапах. Они будут самыми неопределенными, сложными и (возможно) длительными.

Новый тип войны

Запад во главе с США развязал против России новый тип войны — ментальную, последствия которой проявятся не сразу, заявил в интервью журналу «Арсенал Отечества» советник министра обороны, действительный государственный советник третьего класса Андрей Ильницкий. «Все это ведет к возникновению нового типа войн. Если в классических войнах целью является уничтожение живой силы противника, в современных кибервойнах — уничтожение инфраструктуры противника, то целью новой войны является уничтожение самосознания, изменение ментальной — цивилизационной — основы общества противника. Я бы назвал этот тип войны ментальным», — заявил Ильницкий.

Ну, вообще-то, у подобного типа войн давно есть определение — геокультурная борьба, поэтому изобретать названия, конечно, можно, но в целом это напускает пыль и туман. И только.

Есть три известных типа борьбы: геополитическая (борьба за ресурсы), геоэкономическая (борьба за инфраструктуру) и геокультурная (борьба за смыслы). Из них геополитика — наиболее архаичная форма борьбы. Борьба за территории — одно из ее проявлений. Захват и аннексия Крыма — яркий пример такой дикой архаики. И неудивительно, что современная Россия ведет исключительно геополитическую борьбу — это всё, на что она сегодня способна.

Проблема в том, что другие типы борьбы под силу лишь всё более развитым странам и субъектам. И геокультурная борьба на сегодняшний момент — это высший пилотаж, в который современная Россия просто не вписывается. Борьба за смыслы предполагает наличие диверсифицированного и пригодного к адаптации образа будущего. Советский Союз таким образом обладал. Назывался он «социальная справедливость» — в противовес образу будущего Запада, который базировался на ценности «свобода». Оба образа были высокоадаптивными и могли трансформироваться в зависимости от культурных, ментальных, исторических и иных традиций и особенностей практически любой территории планеты. В определенном смысле речь идет об идеологическом и секулярном аналоге мировой религии. Сект много, много и разных локальных религий, но мировыми из них стали только те, кто сумел создать систему ценностей, привлекательных для разных культур и цивилизаций.

Вопрос, который логично вытекает из сказанного: есть ли у России настоящего такая идея, которая могла бы стать инструментом геокультурной борьбы (или по Ильницкому — ментальной войны)? Что она может предложить хотя бы своему народу? Какой смысл, которого нет у вероятного противника?

Единственное, что сумел выдавить из себя режим — все тот же архаичный солидаризм, идейную предтечу фашизма. Нужно сплотиться вокруг скреп и ценностей, вокруг национального капитала, в противном случае придут солдаты НАТО и сами понимаете… Идея общности ограбленного ветерана с миллиардером, сколотившем свое состояние как раз на грабеже этих самых ветеранов, выглядит не слишком привлекательно. А строительство сословно-феодального общества, в котором новые владетельные сеньоры неподвластны и неподконтрольны ни народу, ни закону, ни совести — как такое общество способно конкурировать с враждебной идеологией, к примеру, свободы?

Неудивительно, что в исламских регионах России (и не только России) внезапно стали привлекательны идеи того же Исламского государства[1] — которое выдвинуло образ справедливого (пусть и специфически справедливого) устройства общества в качестве базового смысла. Пока эти идеи задавлены силой, но нет ни малейших сомнений, что мы увидим их реинкарнацию, как только пресс террора будет снят. В России или в какой-либо стране, где ислам является доминирующей или значимой религией. И даже не потому, что идеи ИГИЛ привлекательны, а потому, что в противовес им никто ничего не предлагает. Голая бесплодная пустыня вместо образа будущего, неудивительно, что она заждалась хоть чего-то. Теперь, в связи с победой еще одной запрещенной в России организации Талибан (хотя на самом деле он имеет все черты классического национально-освободительного движения, пусть и в клерикальном прочтении) теперь уже идеи строительства национального клерикального государства вполне могут стать привлекательными для значительной части социально обездоленного мусульманского населения, причем не только в окружающем Афганистан пространстве, но и на значительном удалении от него.

Понятно, почему министерство обороны завело речь о войне нового типа. Минобороны нуждается во внешнем противнике просто потому, что только внешняя угроза является источником роста бюджетных ассигнований на борьбу с ней. И чем непонятнее угроза, тем больше можно выбить средств на борьбу с ней.

Однако в данном случае вопрос не входит в компетенцию военного ведомства. Геокультурная борьба ведется всей системой одновременно.

И только успешная социальная система, способная генерировать привлекательные смыслы, имеет шанс в этой борьбе. Компрадорская, криминальная и деградирующая Россия проиграет такую войну, даже не вступив в нее.

* * *

Запад тоже бредит «войной нового типа», только агрессором он считает, понятно, не себя. Макрон, президент Франции, сообщил: «…Мы столкнулись с мировой войной нового типа, имея дело с действиями России и Китая, которые стремятся через поставки вакцин получить влияние…»

И опять-таки, никакой новизны в этом всём нет и быть не может. Любой, у кого в руках есть стратегическое преимущество, пытается конвертировать его в политические успехи. Не у каждого получается, но сам по себе подход совершенно естественен и не может вызывать никакого удивления. Запад точно так же использует любые имеющиеся у него возможности для насаждения своих интересов. И делает это отнюдь не в порядке благотворительности.

Тонкость в том, что Макрон, будучи представителем интересов глобалистской идеологии, должен понимать, что вся история с пандемией, коронавирусом и «всё вот это» — во многом проект тех самых глобалистов. То, что к нему готовились задолго и загодя, тоже известно. Достаточно вспомнить Обаму с его тремя угрозами глобального порядка — Россией, ИГИЛ и вирусом Эбола. С Эболой тогда не прокатило — слишком специфическая зараза, которая является угрозой на очень локальной территории, но за ее пределами шансов у нее нет. Но Обама-то зачем-то включал ее в список. Можно вспомнить и практические эксперименты — вспышки свиного, птичьего гриппов, атипичной пневмонии, на которых отрабатывали то, что в 2020 году было запущено в полный рост.

Так что кто тут агрессор, а кто жертва — вопрос интересный. Кризис, в который вошла мировая система капитализма, носит объективный и системный характер, а потому его пытаются разрешить. И как всегда, главный вопрос при разрешении любого системного кризиса — «за чей счет». Хотя бы потому, что всегда это решение находится через маневр ресурсом. Через перераспределение. В нашем конкретном случае — через перераспределение собственности и полномочий. Финансовая олигархия пытается захватить собственность олигархии корпоративной, корпорации активно пытаются отжать полномочия и функционал у национальных государств, макрорегиональные субъекты активно перераспределяют рынки — нынешняя война ведется не на одном фронте, как прежде, а одновременно на многих. И одна и та же пара субъектов может выступать и союзниками, и непримиримыми противниками в разных обстоятельствах. Причем одновременно.

В определенном смысле это даже очень хорошо, так как в такой борьбе невозможно получить однозначный результат. Не будет знамени победы над рейхстагом, а значит — и не будет новой Ялтинско-потсдамский системы. Будет гораздо более динамичная и постоянно меняющаяся система локальных и среднесрочных договоренностей, будут очень размытые границы союзов, а главное — будет очень много субъектных центров принятия решения. Мир резко усложняется у нас на глазах. И, кстати говоря, попытки вернуть нас в просвещенное средневековье и феодализм — это как раз попытки регресса, попытки упростить до максимума возникающий новый мировой порядок. Так как управляющие элиты не готовы управлять в настолько сложном мире. А уходить они, понятно, тоже не готовы.

Возможно, им это удастся, и новое средневековье все-таки будет создано. Но скорее всего, нет. В странах и на территориях дикости и архаики, возможно, это получится. Но для развитых стран — нет. Они обладают значительными запасами устойчивости, а потому обрушить их в феодализм, пусть и просвещенный, будет практически невозможно. Уже поэтому исходный проект «новой нормальности» неизбежно будет трансформироваться. И даже если в конечном итоге он победит (чего, по правде говоря, очень бы не хотелось), «на выходе получится что-то, кардинально отличное от задуманного.

Часть 2

Освенцим в каждый дом

Строительство нового мирового порядка идет полным ходом

Мир сознательно погружают в новое Средневековье

Процесс перехода к новому мировому порядку начался. Первый этап будет длиться не менее 3–5 лет. Возможно, и дольше, так как проблемы и противоречия накапливались десятилетиями, а значит, простого и линейного выхода уже не будет. И все это время мы будем жить в состоянии и ситуации непрекращающегося террора.

Это, конечно, можно не замечать — сознательно игнорируя очевидные факты или бессознательно отталкивая от себя саму мысль о гибели старого и привычного мира. Но в любом случае процесс начался и идет.

Совершенно однозначно можно сказать об одном, пожалуй, важнейшем итоге идущего перехода. Стремительное развитие мировой системы привело к предсказуемому результату: мир стал слишком сложен для управляющих им элит. Настолько сложен, что сам процесс управления стал невозможен. Даже саксонская школа управления, имеющая дело не с событиями, а вероятностями, перестала справляться с вызовами. И именно она на остатках управляемости и инициировала трансформацию избыточно сложной системы в более простую. Да, речь идет, конечно, о деградации социума, сознательной и проектной.

[Оговорюсь сразу — проектность любых преобразований никак не означает, что в итоге получится то, о чем говорилось в проекте. Скорее, случится чудо, если в конце проектировщики создадут то, о чем говорилось вначале. В ходе реализации любого проекта он сталкивается с массой сопутствующих и противодействующих факторов, которые зачастую до неузнаваемости меняют его и, соответственно, конечный результат. Однако логично было бы понимать, о чем шла речь в исходном варианте проекта, и именно о нем далее пойдет речь. Повторюсь — я буквально уверен в невозможности реализации проекта «новой нормальности», но совершенно не исключаю то, что он в конечном итоге может и победить. А вот что у него из этого выйдет — этого сегодня не скажет никто.]

Суть социальной деградации выглядит достаточно просто: трехзвенная структура общественного устройства, основанная на среднем классе, должна будет схлопнуться в привычную двухслойную пирамиду, где на вершине — новые феодалы, внизу — новые крепостные.

И между ними — небольшая прослойка остатков среднего класса (современные новые горожане). По сути, будут созданы два управляемых объекта — новое крепостное сословие с минимальным набором прав и бесконечным (в смысле совершенно не определенным) кругом обязанностей. Второй управляемый объект — те самые «новые горожане», обладающие эксклюзивными по отношению к крепостным набором прав, более свободные — но при этом достаточно малочисленные, чтобы стать той лабораторией, в которой будут проходить эксперименты по созданию нового Возрождения.

Перевести значительную часть современного среднего класса в крепостное сословие можно одним путем — через полный пересмотр института собственности и лишение среднего класса этой самой собственности.

Не всей, конечно — личная собственность роли не играет, но вот собственность на средства производства — очень даже. Фактически это означает ликвидацию прав собственности на недвижимость, средства транспорта, банковские и иные счета, сокровища (как инструмент хранения капитала). Всё это можно будет использовать — но только на условиях аренды. Новые феодалы в процессе перехода к новому мировому порядку перераспределят всю собственность среднего класса в свою пользу — и передадут ее обратно, но уже как свою. В реальной жизни изменится не так уж и много — люди так и будут жить в квартирах (или домах), ездить на автомобилях, работать в закусочных и мастерских, приходить в офис — но всё это будет уже не их. Соответственно, управление крепостным сословием станет на порядки проще нынешнего — сейчас нужно соблюдать права собственности, права человека и прочий гуманизм. Что, собственно, и стало причиной управленческого коллапса — совместить столь огромный и противоречивый конгломерат прав и интересов оказалось не под силу управляющему контуру.

Как именно будет происходить перераспределение собственности? Да как обычно — через долговые обязательства. Поэтому и локдауны, идущие непрерывной чередой — у людей, лишенных работы и возможности зарабатывать, на первом этапе банально вымывают сбережения.

Ровно так же прошла российская (и вообще постсоветская) приватизация, когда огромные сбережения людей обесценились, и они были выброшены из процесса приватизации полным отсутствием возможностей в ней участвовать. Более того — замордованное население, вынужденное выживать, вообще не успевало поднять голову и оценить происходящее. Сейчас население (уже в мировом масштабе) буквально насилуют террором и страшилками в стиле «мы все умрем», когда рациональное уступает место более древним инстинктам самовыживания.

Долги обязательно будут предъявлены к оплате, и когда ситуация накопит потенциал, будут приняты новые законы, в которых право собственности будет милостиво заменено на право пользования. Население еще и нахваливать будет мудрые власти за проявленный гуманизм.

Собственно, это и есть первый этап, к которому мы сейчас идем весьма бодрым шагом. Есть, конечно, приблизительное понимание, что будет за ним — но в том и проявляется невозможность детерминировать весь процесс, создать единый коридор, по которому мы пойдем. Очень многое будет зависеть от того, насколько полно и быстро будут пройдены промежуточные этапы. И лишь когда можно будет подвести (или оценить) предварительные итоги этих самых промежуточных этапов, можно относительно достоверно моделировать следующие.

Я думаю, что первый этап (как самый сложный) будет длиться не менее 3–5 лет. И все это время мы будем жить в состоянии и ситуации непрекращающегося террора. Террор — это не от дефицита гуманизма. Террор — всего лишь метод управления в кризисной ситуации. Его задача — как можно быстрее пройти этап нестационарного состояния, этап перехода, этап решения задачи первой фазы — «обнуления» среднего класса в масштабах всей человеческой цивилизации. Конечно, далеко не весь средний класс будет ликвидирован, но главное здесь — создание системных условий невозможности возврата. Остатки «недобитого» среднего класса будут добивать уже в плановом порядке в условиях новой системы, «новой нормальности». Сейчас главное — как можно скорее перейти к ней. Поэтому и террор, как наиболее быстрый, эффективный метод управления. Ничего, как говорится, личного.

А вот инструменты террора — это уже отдельный и в каком-то смысле второстепенный вопрос. Будет ли это коронавирус и локдауны, будет ли это серия компьютерных атак на системы жизнеобеспечения, будут ли это более привычные локальные войны — трудно сказать. Может быть, даже всё вместе, комбинированно. Но проскакивать этот этап придется быстро — любые новации нужно фиксировать и закреплять, в противном случае управлять процессом с течением времени будет всё сложнее. Проектировщикам перехода в новый мировой порядок придется решать противоречие между скоростью и качеством результата первого этапа. И скорее всего, он завершится с неоднозначными результатами. Темп преобразований всегда важнее итогового результата. Результат можно подправить — попозже, а вот время вернуть нельзя никак.

Коронавирус — первая фаза погружения мира в новое Средневековье

Первыми под нож глобалисты пустят средний класс, а вслед за ним начнется истребление национальных государств.

Система, выведенная из равновесия кризисом, не вернется в исходное положение, а займет в конечном итоге какое-то иное. Какое — предстоит понять и оценить: выгодоприобретатели нового положения системы будут оценивать его совершенно иначе, чем те, кто потеряет от сдвига.

Революция — это всегда перераспределение собственности, а происходящее в глобальном контексте — это, без сомнения, революция. Идеологи революции известны — это те, кого принято называть «глобалистами», у них даже есть свой собственный манифест — целая серия книг небезызвестного Клауса Шваба, в которых он прямо говорит о четвертой технологической революции и необходимых мероприятиях для ее победы в глобальном масштабе.

Любая революция, любой фазовый переход — это всегда колоссальный расход ресурсов. Он необходим для того, чтобы вывести существующую систему из точки равновесия и обеспечить ее движение в нужном направлении. В итоге всегда возникает вопрос — кто за все заплатит.

Сегодняшняя революция уже дала ответ на этот вопрос — глобалисты пускают под нож средний класс во всем мире. То, что раньше было высшей ценностью западной демократии, как системы управления, перестает быть таковым.

Средний класс стал тем ресурсом, который должен сгореть в огне революции. Целиком и без остатка. Логика Шваба и глобалистов в целом известна: средний класс за послевоенные годы накопил «жирок», он владеет «миноритарными» деньгами, вполне сопоставимыми с бюджетами государств и корпораций. И именно эти миноритарные деньги сегодня горят жарким пламенем в революционно-карантинном огне. Средний класс стремительно беднеет и будет беднеть далее — везде по всему миру. И это неизбежно приведет к социальному, политическому и экономическому сдвигу в глобальном масштабе.

Нет среднего класса — и сегодняшняя социальная пирамида, состоящая из трех основных слоев — бедные, средний класс и богатые — превращается в двухслойный пирог: огромное море бедных и небольшое количество крайне богатых. Управление такой пирамидой неизбежно должно трансформироваться. Прежняя формула — «вы выбираете — мы правим» теперь неработоспособна, так как бедные по определению не способны к демократическим процедурам (не зря, кстати, родоначальники демократии древние греки давали право голоса лишь состоятельным гражданам). Демократия становится бессмысленной по своему содержанию. Исчезновение среднего класса полностью меняет и экономические модели потребления, где мотивация безудержного шопоголизма была двигателем развития экономики. Бедным нужен гарантированный доход и система распределения (талоны на всё, проще говоря). Содержание собственности для бедных становится неподъемным грузом, а потому недвижимость и владение ею превращается в роскошь — мир быстро вернется к съёмным моделям обеспечения масс людей квадратными метрами и любыми иными товарами длительного потребления.

Фактически речь идет о новом феодализме, новом средневековье, где владетельные сеньоры будут сами решать проблемы в своем узком кругу, а сервы и прочая чернь — просто нести бремя своего долга перед теми, кто кормит-поит и дает крышу над головой.

Ключевое различие новых феодальных укладов дается в книгах-манифестах Шваба: он прямо говорит о том, что мир будет поделен на «технодемократии» и «техно-автократии». «Техно-демократии» будут базироваться на трех базовых направлениях так называемого «лидерства» — технологического, управленческого и лидерства в формировании ценностей. Поэтому «технодемократии» — это коллегиальное управление, а «техно-автократии» будут соединять все направления «лидерства» в фигуре автократа. В остальном разница между ними будет сугубо семантическая и культурная.

Собственно, это уже происходит: даже если коронавирус — сугубо природное явление (возможно, слегка подкорректированное проектным образом), то стремительная ликвидация среднего класса — целиком и полностью управляемый процесс. Для этого и вводятся локдауны, карантины, создаются невыносимые условия жизни, делая зависимость огромных масс людей тотальной.

И не стоит обольщаться — за средним классом последуют и национальные государства, которые в феодализме попросту не нужны. Их место займут корпоративные структуры управления, которые прекрасно справятся с небольшим по содержанию объемом социальных обременений в обмен на безусловную покорность огромных масс населения.

Которое, конечно, тоже будет существенно сокращено — и в первую очередь в той части, которая будет бесполезной с точки зрения извлечения из него дохода. Экономика, конечно, существенно упростится, и человечество на несколько поколений (а возможно, и столетий) снова опустится в средневековье. Новейшее.

Почему это происходит — ответ понятен. Стремительное развитие мировой цивилизации породило противоречие, с которым столкнулся Советский Союз (и которое он так и не сумел разрешить) — управляющий контур оказался неадекватен слишком сложному и динамичному управляемому объекту. Что вынудило управленцев под вывеской красивых лозунгов о рынке и свободе резко упростить через деградацию сложную социальную модель Советского Союза. Теперь ровно то же самое происходит и в масштабах всего мира. Под красивые разговоры о четвертой технологической революции управляющие миром элиты расписываются в собственном банкротстве и ведут дело к аналогичному упрощению управляемого объекта через деградацию.

А заплатить за все должен будет средний класс, который и предназначен к ликвидации. Тотальной и поголовной. После ликвидации среднего класса в мировом масштабе к истреблению придется приготовиться национальным государствам.

Готовьтесь к новым пандемиям

Генеральный директор Всемирной организации здравоохранения (ВОЗ) Тедрос Адханом Ге-брейесус призвал готовиться к новым пандемиям. «История говорит нам, что нынешняя пандемия не будет последней и что эпидемии являются жизненной реальностью», — сказал он в видеообращении в честь Международного дня противоэпидемической готовности.

Главная ошибка, которую допускают при общении с бандитами — когда платят в первый раз. Потом вариантов уже не будет — будете платить снова и снова. Я за 15 лет работы общался с разными представителями той социальной группы, которая теперь сидит в Кремле, но не платил никому и никогда. Хотя и были сложности.

ВОЗ — это классическая бандитская корпорация. Рэкетиры и террористы на прокорме у еще более серьезных бандитов. (Говоря «бандиты», я не вкладываю в это определение ни малейшей эмоциональной окраски. Это лишь констатация сущности той социальной группы, которая сегодня продвигает проект «новой нормальности» в рамках единственного правила, «Правил больше нет». Подобный подход в обычной жизни характерен как раз для уголовного сословия, сознательно игнорирующего любые законы и нормы, действующих в нормальном социуме.) После того, что им удалось сделать в 2020 году, они поймали волну и теперь ее не отпустят. Конечно, вынудить их можно, но теперь усилий по отказу от навязываемой «помощи» придется предпринимать несравненно больше.

Теперь пандемии и угрозы квазимедицин-ского характера будут постоянными. Не нужно ни малейших иллюзий — после коронавируса нам предложат еще одну-две страшных угрозы, за ними — следующие.

Краткосрочный профит — в накачке выручки фармацевтических корпораций, которые пухнут как на дрожжах, продавая свои бесполезные вакцины непонятно от чего непонятной степени безопасности.

Долгосрочный эффект — в перестройке мирового порядка, перераспределении собственности, ликвидации среднего класса в глобальном масштабе и строительстве неофеодального общества, в котором не будет прослойки между рабами и рабовладельцами. Прослойки, роль которой выполнял средний класс, возникший из европейских свободных городов и создававшийся более полутысячи лет. Сейчас всё это идёт под нож, а террористическая группировка ВОЗ — острие этого ножа.

С исчезновением среднего класса исчезнет и потребность в демократии и демократических институтах. В феодальном устройстве демократия и национальное государство — избыточная и ненужная опция, а потому главенствующую роль в новом социуме будут играть новые феодалы — корпорации. Так мир войдет в новую итерацию нового Средневековья, хотя это будет Средневековье с интернетом, ракетами и космосом.

Платные опыты

Россияне должны платить за вакцинацию от коронавируса, так как очень дорого вакцинировать 60 % жителей страны. Об этом в разговоре с URA. RU заявил профессор, доктор медицинских наук РНИМУ им. Н.И. Пирогова, пульмонолог, терапевт Александр Карабиненко. «Я считаю, что люди должны платить за вакцинацию. Будет очень дорого вакцинировать даже 60 % жителей России», — высказал свое мнение Александр Карабиненко.

При этом он и не отрицает того, что последствия вакцинации сегодня неизвестны. Он прямо говорит о том, что неизвестно, какие осложнения могут ожидать вакцинированных через годы. Однако полагает, что риск смерти «тысячи на миллион» вполне оправдан.

Идея платной вакцинации сильно напоминает анекдот, когда жителям предложено самостоятельно прибыть на место повешения. Со своими табуретками и верёвками. Хотя нет такого анекдота, который не был бы воплощен в нынешней России. У нас абсурд давно стал нормой.

Однако вряд ли власть пойдет на платную вакцинацию, по крайней мере пока. Задача — сломить сопротивление людей и заставить их пойти на неизвестную по степени риска медицинскую процедуру. При этом сами врачи, включая и врачей от политики вроде процитированного Карабиненко, не отрицают, что последствия и осложнения носят неизвестный характер.

Потом, когда сопротивление будет сломано, когда люди согласятся на то, что над ними могут проводить любые по степени риска эксперименты — возможно, что они же и будут оплачивать эти опыты над собой. Но не сейчас.

Поголовно всех

Министр здравоохранения Мурашко призвал вакцинировать всех пожилых людей, сделав оговорку про тех, у кого есть противопоказания.

Насчет противопоказаний уже есть история в Краснодарском крае, где целая семья погибла после того, как сделала первую прививку. Семья диабетиков, причем в достаточно тяжелой стадии протекания болезни, так как им требовался диализ. Естественно, в больнице их развернули, заявив, что процедуры (по жизненным показаниям, понятно) они получат только в обмен на справку о прививке. Итог — гибель четырех человек и шестилетняя девочка-сирота. Конечно, комиссия, назначенная из-за резонанса, выдаст свое компетентное мнение, и наверняка прививка окажется ни при чем — сами виноваты. Но здесь важен сам принцип — никто и не пытался изучить ситуацию на предмет противопоказаний. У медицинских лагерфюреров есть план, и они его выполняют. Принцип «не навреди» отброшен из-за излишнего гуманизма. Война с коронавирусом — сопутствующие потери неизбежны.

К чему может привести «призыв» Мурашко при практике таких медотвордов, предугадать несложно. Там, где врач еще сохраняет хоть какое-то понятие об этике профессии, у людей может быть шанс. Где врач — просто чиновник, подобные краснодарской ситуации будут повторяться, пополняя статистику сверхсмертности.

Ликвидация

Героические репортажи о беспощадной борьбе с коронавирусом упорно обходят стороной вопрос о причинах медицинской катастрофы в стране. Чиновники всех уровней, начиная с высших, представляют ситуацию весьма странным образом — мы тут мирно жили, растили хлеб и детишек, но напал коварный враг. А потому основной упор делается на коварство и злобность коронавируса. Особым спросом пользуются конкретные истории про тяжелейшие последствия, а любые вопросы, особенно недоуменные, всегда встречают примерно схожий ответ: вот сами заболеете, перестанете глупые вопросы задавать.

Тонкость в том, что у системной проблемы может быть только системная причина. А вот о ней и пропаганда, и чиновники упорно молчат и реагируют либо молчанием, либо переводом на другой объект обсуждения.

В реальности ответ давно известен: еще до «эпидемии» российское здравоохранение было буквально уничтожено «оптимизациями». Если открыть отчеты медчиновников за 2012–2019 годы, то в этих отчетах только одно — рапорты о сокращении учреждений, коек, персонала.

Совершенно стандартный отчет начала «оптимизационных мероприятий»: «…Если в целом по стране сокращения сети, коечного фонда и медицинских работников были пока небольшими: в 2013–2014 годах число государственных больниц уменьшилось на 9,3 %, коечный фонд — на 4,5 %, а численность врачей и среднего медицинского персонала — всего на 1 % и 2,8 % соответственно, то в столице масштабы сокращения коечного фонда достигли 33,6 %, а врачей — на 13,2 %. То есть были во много раз больше, чем в среднем по стране…»

Это всего лишь 2014 год, после которого темпы и масштабы истребления здравоохранения только нарастали. А Москва уже тогда в лидерах по уничтожению здравоохранения. Вопрос — а какой смысл удивляться нынешним данным, где Москва теперь в лидерах по заражаемости, заболеваемости, смертности?

Если Мурашко отчитывался, что в период с 2013 по 2019 год в стране было ликвидировано 40 % инфекционных мощностей, то уничтожали не только инфекционные больницы. Под истребление попала вся отрасль: «.. За период 2010–2018 гг. число стационаров в Российской Федерации уменьшилось с 5705 до 4323 (на 24,2 %) как за счет сокращения коечного фонда, так и в связи с объединением медицинских организаций. Число коек круглосуточного пребывания уменьшилось с 1250120 до 1044875 (на 16,4 %); снизились обеспеченность койками (с 87,5 до 71,1 на 1000 населения — на 18,7 %)…»

Поэтому «маневр», когда непрофильные места и врачи были переданы на борьбу с коронавирусом и привел к тому, что для больных с иными заболеваниями просто не осталось мест. И врачей. Отсюда и сотни тысяч умерших не от вируса. А от чего?

Есть поговорка — укради батон хлеба и сядешь в тюрьму. Укради миллиард — и станешь депу-татом/министром. Та же история и здесь. Убийца двух или трех человек — преступник. Всеобщее осуждение, справедливый суд и суровый приговор. А когда люди в пиджаках, галстуках, часах за миллион и при высоких кабинетах убивают сотни тысяч — то они не преступники. Они мудрые руководители.

Родился, вакцинировался, умер

Защитный эффект вакцин от COVID-19 может снижаться против дельта-штамма коронавируса, поэтому рекомендуется ревакцинироваться раз в полгода для достаточной защиты, заявили РИА Новости в пресс-службе Роспотребнадзора.

«Имеющиеся на данный момент исследования и результаты наблюдений указывают на то, что защитный эффект вакцин от COVID-19 против варианта «дельта» может снижаться. Поэтому методическими рекомендациями показана ревакцинация раз в полгода для достаточной защиты от новых штаммов», — говорится в сообщении.

Всё идёт к тому, что теперь смысл жизни должен заключаться в том, чтобы провести её в беспощадной борьбе с ковидом. И, в конце концов, умереть. Родился, поборолся, умер. Всё остальное — это просто второстепенный фон борьбы с коронавирусом. Вся жизнь всех людей теперь должна быть посвящена только одному Великому Делу. Укололся, очухался и начинаешь готовиться к следующему уколу. С рождения до смерти.

Это абсурд. Нельзя свести жизнь человека (и тем более целого народа) к одному-единственному действию. Но именно этот абсурд теперь будет называться нормой. Новой нормальностью. Если подобное будет реализовано, то всё, что мы делаем, будет увязано с бесконечными вакцинациями. Если для Роспотребнадзора, Шваба и прочих это нормально, то они могут вакцинироваться хоть два раза на дню. Почему все должны жить по такому абсурдному расписанию, неизвестно.

Раньше санэпидстанция была одним из многих надзорных органов. Иногда от нее была польза, иногда она создавала проблемы, как и прочие надзиратели, имеющие со своих не слишком пыльных занятий свой персональный маленький гешефтик. Сегодня эта структура вознамерилась править миром. Перспективы ударили ей в голову. И так просто отдавать свою внезапную глобальную политическую субъектность она вряд ли захочет. А потому рассчитывать, что Роспотребнадзор обеспокоен нашим благополучием, нелепо. Он обеспокоен, чтобы как можно дольше удерживать свой нынешний статус. Раз так — то подобные предложения будут сыпаться бесконечно.

Искусство заголовка

Сегодня в СМИ публикуется информация из США от группы ученых из Департамента здравоохранения и психической гигиены Нью-Йорка и Школы общественного здравоохранения им. Мейлмана при Колумбийском университете.

Звучит заголовок жутко: «…Ученые в США сообщили о штамме коронавируса с летальностью выше 82 %…»

Летальность — количественная доля умерших от числа зараженных. То есть, из каждой сотни заразившихся штаммом «йота» (так назвали этот ужас-ужас) 82 заболевших в итоге того…

Стоит отметить, что аналогичный показатель у отдельных видов чумы — порядка 30 %, а всего в 2010–2015 годах было зарегистрировано 3 тыс. 248 случаев заболевания чумой разных форм, от болезни умерли 584 человека. То есть, летальность в целом у нее составляет примерно 18 %. А тут — 82! Стоять-бояться.

Правда, в самом тексте сообщения буквально мелким шрифтом идет разъяснение — оказывается, ученые установили, что на 82 процента возрастает у штамма «йота» смертность по сравнению с другими штаммами коронавируса. Но это же совсем другой коленкор. Летальность коронавируса по всему миру составляет примерно 2,1 процента. Возросшая на 82 процента смертность у штамма «йота» в таком случае составит 3,8 процента. Неприятно, но с заголовком не сравнить.

Однако есть установка — сеять ужас и панику. Ровно то, что делают нормальные террористы. Им все равно кого убивать, для них главное — страх. Больше страха. Поэтому и жуткие заголовки. Наверняка сегодня дикторы на телеканалах со скорбными лицами а-ля «мы все умрем» скороговоркой зачитают это сообщение, упирая на 82 процента и не особо вдаваясь в подробности — от чего именно эти проценты. Важно, чтобы вы боялись до судорог. Важно побудить людей делать то, что от них ждут современные фашисты — бояться, бояться и еще больше бояться.

Подготовка к осени

Началась подготовка к осеннему террору сезона 2021 года. Четвертая волна коронавируса может начаться в России в октябре 2021 года, рассказали URA.RU врач аллерголог-иммунолог Владимир Болибок и иммунолог, кандидат медицинских наук Николай Крючков.

Предполагается, что пика заболеваемости «волна» достигнет к ноябрю-декабрю. Видимо, в это время и стоит ожидать новой серии насилия со стороны лагерной администрации, в которую незаметно трансформировалась российская власть.

Режим действует по примитивному принципу: если насилие и террор не помогают, нужно больше насилия и еще больше террора. В этом, собственно, и заключается вся «борьба» с коронавирусом. Население должно привыкнуть к тому, что теперь насилие является перманентным и радоваться не его прекращению, а снижению уровня. Размен свобод на мнимую безопасность — цель нынешних фашистов, как отечественных, так и глобальных.

Уничтожение среднего класса и перераспределение его собственности на погашение накопленных мировой экономикой долгов — это экономическая подоплека идущей мировой войны. Однако средний класс — это не только собственность. Это еще и свободы и гарантии, которые являются неотъемлемой принадлежностью среднего класса, как огромной социальной страты. Поэтому сбрасывание среднего класса в бедность и нищету (а это происходит по всему миру) неизбежно должно сопровождаться уничтожением всей прежней системы прав, свобод и гарантий этой страты.

Поэтому власть не делает ничего особенного: насилие становится инструментом окончательного перевода среднего класса (пусть и в его тощем российском исполнении) в разряд крепостных, имеющих лишь обязанности по отношению к феодалу. И для этого размен даже ощущения свободы на безопасность — это и есть механизм, с помощью которого режим будет переводить свободных людей в лагерные бараки.

Мир на пороге первой вакцинной войны

Ковидный террор создал запрос на безопасность, а рынок — это всегда баланс спроса и предложения.

Ковидная история создала крайне специфический рынок — рынок тотальной вакцинации. Нужно понимать, что COVID-19 — это лишь первая ласточка.

Это что-то вроде международного терроризма: как только против него был объявлен всемирный джихад, мгновенно возникло целое море террористических группировок, смертельно опасных и глобальных. Хотя еще вчера это были либо локальные, либо совсем маргинальные тусовки энтузиастов-надомников. Усердие в деле изготовления чудовищной угрозы доходило до абсурда — известная история про арабских террористов, прошедших ускоренные курсы полетов на легкомоторных «Сесснах» в режиме «взлет-посадка», после чего они же ювелирно сумели вписать два тяжелых «Боинга» с совершенно другой динамикой масс и скоростями в микроскопические для скоростей «Боинга» 100-метровые в поперечнике башни Всемирного торгового центра. Однако, как известно, эта абсолютно абсурдная история «прокатила» и теперь является официальной трактовкой тех событий.

Международный терроризм свое отыграл, и о нем уже практически не слышно. Отдельные теракты — да, но они уже почти никого не волнуют, разве что как фантомные боли. Из мейнстрима международный терроризм ушел в маргинальное подполье — хотя будем откровенны, он из него и не выползал. Врагом человечества номер один его сделала пропаганда, выполнявшая заказ на поиск глобального врага, в борьбе с которым очень удобно продвигать свои интересы.

Штаты, запустив эту волну в начале нулевых, решали свои задачи, Путин в Сирии решал свои — но к международному терроризму всё это не имело ни малейшего отношения. Впрочем, сложно бороться с тем, чего нет. Но мы о вирусах.

Сейчас глобальной угрозой становится именно вирус. Прямо сейчас это Ковид-19, но не стоит обольщаться: после него появится что-то еще, потом — еще. Либо коронавирус окажется таким уникальным, что мы будем с ним бороться лет десять-пятнадцать. Пока он не исчерпает себя в плане инструмента продвижения интересов заказчика.

У подобной борьбы есть много измерений. В принципе, любая война должна отвечать критерию экономической целесообразности и эффективности. Война — дело затратное, но победитель отбивает потери и убытки репарациями и захватом новых рынков. А значит, у любой войны должен быть выгодоприобретатель и тот, на кого запишут все убытки.

Так или иначе, но вирусная история внезапно создала огромный и очень ёмкий рынок продажи вакцин. Вроде бы ничего нового. Но количественные показатели создали качественный скачок. Чем-то создание этого рынка напоминает историю компании «Эппл» — она тоже ничего принципиально нового не создала. Персональные компьютеры она не изобрела, смартфоны и планшеты были известны до айфона и айпада. «Эппл» (а точнее, Стив Джобс) создала на базе уже существующих моделей и решений новую культуру и заняла в этой культуре нишу великого гуру. Создателя образов и смыслов. Так был создан рынок, куда потом пришли все. Но «Эппл» остается на этом рынке именно ведущим идеологом, и от нее ждут не столько нового айфона, сколько новых смыслов. И то, что Тим Кук — не Стив Джобс, для «Эппл», по-видимому, создает проблемы — Кук не может генерировать смыслы. Он может только продавать айфоны. А потому неизбежно появится новый гуру, и это лишь вопрос времени.

С рынком вакцин история очень и очень похожа. Теперь создан новый смысл — глобальная безопасность. Ковидный террор создал запрос на безопасность, а рынок — это всегда баланс спроса и предложения. Поэтому ответ на глобальный запрос — это глобальный рынок вакцин. И даже неважно, помогают они или нет, важно, что миллиарды людей должны уверовать в то, что они помогают.

Кстати, в фармацевтике был уже примерно похожий сюжет, когда великий химик Лайнус Полинг под конец жизни заработал маленький персональный психоз на теме витамина С, который он ел буквально горстями, а затем воспользовался идеей создателя БАДов американца Ренборга и, будучи человеком с мировым именем, фактически запустил в массовое сознание сам термин биологически активных добавок. Потом на базе вспыхнувшего наведенного массового психоза возник «Гербалайф», продававший за чудовищные деньги фактически траву. Возникла мировая мода — и с ней рынок нелекарственных чудо-препаратов от всего на свете, куда хлынули мировые фармацевтические монстры.

Если БАДы — это мода на здоровье, то вакцины — это мода на безопасность.

Любые витальные угрозы воспринимаются предельно остро, а потому включать разум в случае, когда на вас давит пресс пропаганды именно в адрес подобной угрозы, крайне сложно. Кстати, борьба с международным терроризмом педалировала тот же самый запрос — запрос на безопасность. И неважно, что от теракта вероятность погибнуть существенно ниже, чем от банального ДТП или бытового удара током. Важно, что был создан наведенный психоз — а далее возник рынок, где государства продавали свои услуги по обеспечению безопасности в обмен на свободу граждан.

Можно сказать, что рынок вакцин уже создан. Главное — теперь есть запрос на глобальное вакцинирование. И хотя очень немалое число людей не готовы прямо сейчас подставлять плечо под живительный укол, это лишь вопрос времени и степени террора, который обрушится на «диссидентов».

Сам террор будет многоплановым и системным, направленным на максимальное сокращение числа отказников и главное — перевод их в маргинальное состояние.

Массовая вакцинация (причем регулярная, так как мы же понимаем, что коронавирус — страшная вещь, а потому вакцина не дает гарантий в разовом применении. Нужно колоть регулярно и всю жизнь) — это скорее всего, неизбежность. Отдельным людям или сообществам удастся избежать ее, но в целом спрятаться от прививки будет крайне сложно.

Рынок создан, остается главный вопрос — кто за все заплатит. Кто получит прибыль, а кто — убыток. Именно поэтому разворачивается борьба вакцин. Цель борьбы — захватить максимально широкий и платежеспособный сегмент нового рынка и монополизировать его. И эта борьба только начинается.

Мы обязательно увидим войны XXI века, целью которых будет навязывание новых стандартов, будь то вакцина от «Пфайзер» или китайской «Си-новак Биотех». Рынок гигантский — семь миллиардов населения Земли по два укола каждые два года — можно себе представить астрономические суммы, которые будут оборачиваться на этом рынке. За такие деньги не просто убивают, за такие деньги можно с чистой совестью укатывать в пыль и щебень целые страны.

Так что вакцинные войны — дело уже очень недалекого будущего, и весь вопрос — будут ли они только холодными или все-таки перейдут в теплые стадии. Проигравший будет покупать вакцину победителя — вот и вся экономическая подоплека этих войн.

Освенцим в каждый дом

Элиты используют COVID-19 для строительства мирового концлагеря

Власти одной головой успокаивают, что никаких локдаунов не допустят, другими головами принимают решения, вводящие ограничения, причем ретивость и свирепость мер террора и принуждения пока выглядят существенно выше, чем даже весной-летом.

При этом в Китае уже нет ограничений, нет локдаунов, 25 человек на полуторамиллиардную страну зарегистрировано как носители вируса (не заболевшие — а именно носители, давшие положительный тест), 24 человека выздоровели и выписаны из больниц.

Тот же Китай в начале 2020 года демонстрировал ужасающие показатели и динамику, а свирепость китайских локдаунов не в пример суровее любых европейских или российских. В других странах ЮВА картина в целом схожая — буквально точечные заражения и фактическое прекращение даже признаков не то что эпидемии, а локальных вспышек.

По всей видимости, связь здесь прямая. Как только власти стран ЮВА перестали кошмарить свое население и экономики, как только они ввели в действие стандартные протоколы реагирования на инфекционные вспышки, прекратили тотальный террор — все наладилось. Не сказать, что мгновенно, но в целом ситуация уже приобрела абсолютно естественный вид, ход и течение. Как и в прошлые годы во время обычных сезонных заболеваний.

Европа, США, Россия, Латинская Америка категорически не желают возвращения к естественному и привычному ходу событий — им крайне необходим террор против населения, пусть даже и ценой падения экономик. Что лишь укрепляет в мысли, что коронавирус — просто повод. Подвернувшийся или проектно созданный — неважно. Не было бы его, нашлась бы другая причина, по которой население стали бы загонять в Бухенвальд.

Компьютерный вирус, новая вспышка международного терроризма — да какая разница. Политический рынок — это такой же рынок, как и рынок товаров и услуг. Есть спрос — появится и предложение.

У национальных управляющих элит возник острый спрос на сворачивание (хоть бы и временное) прав и свобод в силу крайней необходимости проведения каких-то решений и мероприятий.

Население должно быть выключено в этот период из числа потенциальных угроз и факторов неопределенности. Поэтому и Освенцим в каждый дом. И бесконечный информационный террор, деморализующий и пугающий.

Выборы в США — рубеж, определяющий аппаратные возможности и ресурсы, которые получит будущий победитель в этой войне. В случае победы Байдена карантинные мероприятия по всему миру будут усилены, переход к проектам Тихоокеанского и Трансатлантического партнерств будет в той или иной форме реанимирован (хотя и с неизбежными коррективами), причем четыре года, упущенных за время президентства Трампа, нужно будет наверстывать в ускоренном формате, а значит — недовольство и протесты миллионов людей по всему миру нужно будет гасить террором и прямым фашизмом. Что это такое — мы видим уже сегодня на примере как зарубежных карантинных мероприятий, так и отечественных. Тот же Собянин, создавая из Москвы Освенцим и Дахау, покажется невероятным гуманистом по сравнению с тем, что будут творить глобалисты в процессе ускоренного перехода к новому дивному миру.

В случае победы Трампа можно ожидать ослабления террора как в самих США, так и по всему миру — но не от избытка гуманизма у Трампа и стоящей за ним промышленной олигархии, а потому, что в ходе второго срока ему нужно будет создавать базовые предпосылки для перехода к своей версии. Они не требуют перехода прямо здесь и сейчас, а потому избыточное отвлечение ресурсов на террор против населения выглядит в этом случае лишним. Переход к новому укладу и новому миру в версии промышленной олигархии будет более плавным, а потому к нему можно адаптироваться и без технологий массового террора. Или, во всяком случае, они будут более щадящими — но опять-таки, не нужно иллюзий — гуманность здесь совершенно ни при чем. Просто нет смысла проводить переход без создания своих прочных позиций и ослабления позиций конкурента. Промышленники отстают от глобалистов, а потому им как раз-таки спешить не нужно, им нужно наоборот — притормаживать процесс и укреплять свои собственные возможности.

И в этом смысле победа Трампа выглядит более предпочтительной в плане уменьшения текущих зверств, которые творят с людьми ставленники глобальной финансовой олигархии. Однако мы должны понимать, что в обоих воюющих между собой проектах наших интересов нет. Если, конечно, мы не банкиры или владельцы какой-нибудь промышленной корпорации.

Как человечество под шумок коронавируса хотят взять под колпак

Под вывеской ликвидации эпидемии коронавируса Гейтс пытался провести в жизнь один из своих глобальных проектов. Прекращение (пока временное) финансирования ВОЗ, решение о котором принял Трамп, имеет и глубокую подоплеку, и достаточно серьезное продолжение.

Обвинения Трампом ВОЗ в том, что она распространяет дезинформацию, конечно, имеют весьма серьезное основание. После пандемии предыдущих атипичных заболеваний: свиного и птичьего гриппа, атипичной пневмонии ВОЗ получала прямые обвинения в том, что развязанная ею паника продвигает интересы фармацевтических корпораций.

В России, к примеру, именно на волне истерики возник феномен арбидола, который продвигался высшей российской властью ровно с такими же интересами и целями. Арбидол занял достойное место в ряду отечественных «фуфломицинов», обогащая фармацевтическую мафию. Пока дипломаты по-старинке приторговывали «в чёрную» кокаином, вывозя его литерными бортами с территории посольств и нещадно при этом «светясь», уважаемые люди вполне легально открыли с подачи высших чиновников, как отечественных, так и международных, новый рынок неограниченного сбыта.

Этот рынок работает очень просто — создаем проблему, нагоняем ужас, продаем средство спасения. Это, кстати, чистой воды терроризм — метод управления с помощью страха. Правда сегодня настоящие террористы выглядят гораздо солидно и презентабельно.

Логично, что ВОЗ, включенная в этот механизм продаж на ужасе, не могла остаться в стороне и от нынешней эпидемии. Вот только теперь речь пошла уже о более серьезных вещах, чем торговля очередным средством «спасения». Буквально на днях прошла информация о том, что Трамп и прокурор Барр отказали Фонду Билла Гейтса в проекте тотальной всемирной вакцинации нового типа с использованием чипов.

По сути, под вывеской ликвидации эпидемии коронавируса Гейтс пытался провести в жизнь один из своих глобальных проектов. Чипизация, кстати, это одна из технологий шестого технологического уклада, неотъемлемая часть глобальных проектов, технология управления «Биг Датой», отслеживающей перемещения всего населения Земли. Теоретически мы сегодня и так чипированы с помощью мобильных телефонов, но эти данные находятся в разных руках. Проект тотальной вакцинации нового типа передавал эту «Дату» в одни-единственные руки. Что, конечно, играло на руку и бизнес-интересам, и интересам политическим.

Проблема в том, что Трамп продвигает принципиально иной проект, проект дробления мира на отдельные обособленные платформы, а потому давать в руки своим противникам столь мощный ресурс с его точки зрения просто нелепо. Поэтому сразу два удара — по инициативе фонда Гейтса и по ВОЗ, как инструменту продвижения этой инициативы.

Фактически мы получаем вполне определенную картину. Вне зависимости от того, был ли кризис с нынешним коронавирусом стихийным или проектным (это точно чистой воды конспирология, причем без шансов на прояснение ситуации), но именно под эту эпидемию произошло новое обострение схватки двух глобальных проектов — финансовой и корпоративной олигархии. Пока Трамп держит позиции своего проекта, отбивая атаки противников.

Сама по себе эпидемия коронавируса стала скорее новым медийным проектом, в задачу которого входит создание атмосферы ужаса. Только теперь под вывеской спасения от него должны были предложить не просто спасительное лекарство (которое, понятно, в реальности является чистым плацебо), но еще и лекарство с двойным дном — чипом, сертифицировать который и предлагал фонд Гейтса. Как именно должна была пройти вакцинация, думаю, нет никакого секрета — через введение уголовной ответственности за отказ от нее. А если учесть, что в национальных элитах более чем достаточно марионеток и сторонников финансовой глобальной олигархии, именно на них и возлагалась работа по продвижению таких законов внутри национальных уголовных уложений.

Пока глобалистов постигла неудача. Но нет никаких сомнений, что они будут пытаться снова. А значит — будет новая эпидемия, новая волна ужаса и страха. Технология работает, почему бы не повторить?

Планы и цели «пандемии» коронавируса Ковид-19

Одна из загадок сегодняшнего массового истеричного психоза вокруг «пандемии» коронавируса Ковид-19 — это цель всех разворачивающихся мероприятий. То, что в целом обычная вирусная инфекция внезапно информационно получила накачку до угрозы глобального масштаба, не делает ее Т-вирусом из «Обители Зла». Да и корпорация «Амбрелла», на которую можно списать появление зловредного вируса, тоже существует лишь в голливудском сюжете.

В реальности есть законы природы, которые исключают появление чего-то одновременно убийственного и глобального. Или то, или это. Одновременно такой кадавр существовать не может. Причина более чем известна: вирус с высокой летальностью попросту убьет своих носителей буквально на месте возникновения, на чем его история завершится. Поэтому вирусы-убийцы существуют, но глобальную угрозу они не несут — именно потому, что они выкашивают свою кормовую базу.

Природа вообще живет в состоянии баланса. Любой выход из гомеостазиса немедленно приводит к появлению хорошо известного принципа Ле-Шателье, который создает возвращающие силы или процессы, приводящие систему вновь к точке равновесия. Жизнь — это всегда баланс, а не выбор какого-то крайнего положения. Вирусы — один из инструментов природы, контрольный механизм отбраковки слабых особей популяции. При этом сам механизм тоже вполне ремонтопригоден, и в случае сбоя в нем заложены свои внутренние механизмы, возвращающие его к исходному функционалу. Природа не любит ни пустоты, ни крайностей.

Да, безусловно, любой кризис может перерасти в катастрофу, но опять же — у любой катастрофы есть свои собственные признаки, позволяющие ее квалифицировать и классифицировать. В случае с Ковид-19 нет ни одного признака, что именно этот вирус является чем-то из ряда вон. Самое интересное, что с последней сезонной вспышки «обычного» гриппа (в России она произошла в конце августа — начале сентября 2019 года) об «обычном» гриппе не слышно почти ничего. Мало того — профильные учреждения вроде Института гриппа вообще ведут статистику по гриппу с огромными лакунами. Фактически Ковид-19 заменил грипп (а возможно, что эти две однотипных ОРВИ идут параллельно друг с другом, но в силу политического заказа были принудительно слиты в одну колонку статданных).

В общем, разумных доводов за то, что мы имеем дело с чем-то из ряда вон выходящим, нет. Отчаянные и откровенно мутные манипуляции со статистикой мало убеждают, скорее, вынуждают подозревать проектность этих подтасовок.

И вот здесь-то и возникает исходный вопрос. О проектности. Синхронность действий национальных правительств в ситуации с донельзя странной «пандемией» вынуждает задаваться вопросом — в чем цель такого проекта, а главное — кто его заказчик.

Пресловутое «мировое правительство» можно смело отбрасывать в сторону — его попросту не существует. То есть, на него можно смело списывать все, что не поддается осмыслению, но это сродни религии, когда любое необъяснимое заранее получает определение божьего промысла. Кто-то верит в бога, кто-то в мировое правительство и мировой заговор. В сущности, это вполне конгруэнтные вещи.

Однако с чем мы имеем дело?

Мир воткнулся в тупик развития. И воткнулся давно. Вначале в него вошла экономика, а за ней — управление, причем произошло это на нескольких уровнях. Во-первых, развитие технологий, которое привело к Третьей НТР, еще могло управляться теми структурами управления, которые существовали и в Первом, и во Втором мире. Однако к концу второго этапа Третьей НТР стало очевидно, что управляющие элиты уже не справляются даже с осознанием возникающих задач. Одна из причин краха Советского Союза — это как раз противоречие между управляемым объектом и управляющим контуром, которые перестали соответствовать друг другу — СССР стал слишком сложным для партийно-советской элиты, а потому она пошла по пути упрощения самого объекта. Проще говоря, деградации, которая не могла завершиться ничем, кроме распада. Однако и Запад подошел к тому же тупику, и действия американского руководства, которое попыталось разрешить возникший аналогичный кризис с помощью прежних инструментов, лишь убеждает в недостаточной компетенции этого руководства.

В любом случае теперь эта проблема — избыточная сложность мировой системы для управляющих ею элит — стала носить непреодолимый и критический характер. Со всеми признаками надвигающейся катастрофы. А катастрофа — штука довольно понятная и вполне известная. Это — всегда выбор из двух взаимоисключающих решений. Точка бифуркации. Чем сложнее катастрофа, тем больше в ней этапов и критических точек, но каждый этап — это всегда бинарный выбор. Два сценария, ни больше и ни меньше.

Сегодня сформировался такой бинарный выбор — между условными глобалистами и условными изоляционистами. Те и другие намерены раскрыть систему, которая замкнулась после краха СССР. Две мировые системы создавали баланс и устойчивость, а Третий мир выступал в качестве энтропийной ямы, куда сбрасывались противоречия — как внутренние, так и между двумя мировыми системами, Первым и Вторым мирами. Мировой порядок находился в состоянии гомеостазиса и устраивал в целом всех. Мало того — именно он и стал причиной ожесточенной конкуренции между двумя глобальными системами, а значит — обеспечил источник их стремительного развития. Которое и стало причиной их краха. Еще раз повторюсь — природа очень не любит крайностей. Плата за темп развития всегда одна и та же — долгая и мучительная стагнация или даже откат назад. Ле-Шательё никогда не ошибается.

Так при чем тут Ковид-19? Да при том, что единого проекта перехода от нынешнего состояния в какое-то иное, более устойчивое, так и нет. Глобалисты вцепились в изоляционистов, те рвут на немецкий крест глобалистов — но назвать победителем кого-либо их них все еще невозможно. А значит — нет единого проекта, а потому нет и не может быть нового Ялтинско-Потсдамского мирового порядка, определяющего ход развития на десятилетия вперед.

Но и ждать уже невозможно — катастрофические процессы накрывают мировую капиталистическую систему с головой. Кризисы идут непрерывной чередой, практически без релаксирующих периодов. Даже если нет проекта, даже если нет победителя — переходить нужно хоть куда-то. Без плана и цели. И прямо сейчас.

Кстати говоря, есть в определенном смысле вполне наглядный пример, с какой именно проблемой столкнулись мировые элиты. После революции 1917 года и победы в гражданской войне большевики оказались перед таким же сложным выбором, причем никакого детального проекта ни у одного из двух (всегда два!) сценариев не было. Были «глобалисты»-троцкисты, выступавшие за продолжение революции в мировом масштабе, и были «изоляционисты», предлагавшие вначале построить социализм в отдельно взятой стране. Борьба длилась сравнительно долго, причем каждый раз победа одной группировки над другой немедленно приводила к новому бинарному выбору. Изоляционисты, разгромив троцкистов-глобалистов, немедленно принялись воевать уже внутри себя, выбирая в ходе так называемых «партийных» дискуссий тот проект, который и должен был лечь в основу развития страны Советов. Проигравшие отправлялись в компостную яму — причем чем дальше, тем буквальное. Роднит же «ту» ситуацию и сегодняшнюю еще и то, что тогда никто особо не представлял себе конечной цели — никто в мире еще не строил социализм, а потому приходилось идти наощупь. Точно так же сейчас: никто ранее не строил новый «постпостиндустриальный» мир, да еще и в новом технологическом укладе. Неудивительно, что никакой «дорожной карты» нет сегодня ни у глобалистов-демократов, ни у изоляционистов-республиканцев. Есть только видение, да и то пока смутное. Пожалуй, только у Обамы начал проглядывать именно проект — его два «Партнерства», но даже он имел крайне рамочный характер и очевидно нуждался в основательной доработке напильником.

Так или иначе, но впереди — не менее десятипятнадцати лет, в ходе которых обе мировые элитные группировки вначале будут выяснять, кто среди них царь горы, после чего победитель немедленно перейдет уже к внутривидовой войне, дорабатывая проект-победитель.

Представляется, что рамочное видение мира у обоих группировок примерно совпадает — и те, и другие идут к миру, построенному вокруг сконцентрированных в огромных агломерациях человеко-муравейников. В России проект «двадцати агломераций» с упорством бульдозера пробивает известный всем Кудрин, и достаточно давно. Вокруг агломераций будут «серые зоны», куда и станут выбрасывать агломерационную энтропию — деклассированные элементы в первую очередь. Законность, права и прочие ненужные вещи в «серых зонах» будут крайне условным понятием, зато агломерации будут самым настоящим концлагерем в самых апокалиптических голливудских сюжетах.

Вся разница, причем принципиальная и неразрешимая, между глобалистами и изоляционистами заключается в том, что глобалисты намерены унифицировать агломерации (примерно по типу японских дзайбацу или корейских чеболей — то есть, иметь внутри каждой примерно один и тот же набор промышленных и финансовых институтов) с конкуренцией агломераций между собой (проигравшие будут поглощаться победителями, теряя свои стандарты и получая взамен их стандарты победителей). Изоляционисты намерены специализировать каждую агломерацию, а конкуренция будет проходить на макроуровне — агломерации станут создавать союзы и объединения, на уровне которых и будет происходить соперничество. И опять же — ключевым признаком разделения между ними станут стандарты, за которые и будет вестись ожесточенная борьба.

Стандарты — важнейший ресурс Шестого уклада, который и станет источником развития, и они же будут смертью Шестого уклада, как только сумеют победить всех своих конкурентов — что приведет к новому неразрешимому кризису, за которым вся история повторится, но уже на совершенно ином уровне. Это отдельная тема, на мой взгляд крайне интересная, но пока о ней можно лишь упомянуть.

Так при чем тут Ковид-19? При том, что в новом счастливом будущем система агломераций должна будет возникнуть в планово-принудительном порядке. В начале людей нужно будет в них банально загнать. Что совсем не так уж и просто. Рецепт при этом давно и хорошо известен — добровольный отказ от всех прав, свобод и прочей ненужной мишуры. Нужно поставить огромные массы людей перед выбором — безопасность или свобода. Желающие свободы могут остаться на месте, которое станет «серой пустошью», но которое выпадет из новой системы и нового уклада. Там не будет ничего — ни медицины, ни соцобеспечения, ни налогов, ни денег. Ничего — живите как можете. А в случае бунта и желания приобщиться к благам цивилизации лихим налетом конницы из пустыни прилетит зондеркоманда и приведет вас в чувство. Городские против кочевников на новом уровне.

Выбравшие безопасность получат на лоб куар-код и пропуска в соответствующие ему зоны. Им будут предоставлены лимиты, минимальные соцпакеты, их разделят по степени социальной значимости (с соответствующими им соцпакетами) — и в пределах дозволенного даже некоторые свободы. Скажем, никто не будет препятствовать выбирать между «Пятерочкой» и «Дикси» или между «Макдональдс» и «Бургер Кинг». Что мы, нелюди какие?

Не нужно создавать Освенцим и Дахау — проще и рациональнее превратить в них уже готовые человейники и создать там соответствующие условия. В роли надзирателей теперь будут полицейские и врачи, которые и будут осуществлять диктатуру «на месте». Что, кстати, уже сейчас и происходит в полный рост.

Второй момент, который нужно понимать — в период борьбы за путь и проект будущего развития между глобальными элитами население — это фактор риска. Фактор неопределенности, на который нужно отвлекать и без того скудные ресурсы. А они пригодятся в борьбе, и их всегда недостаточно. Потому посадка большей части населения планеты по баракам — это элемент не только контроля, но и существенного снижения неопределенности и риска. Элитам будет некогда отвлекаться на объяснения населению, чем они заняты и к чему они пришли. Население получит от элит указания как жить дальше уже по факту.

Собственно, примерно так и можно представить себе общую картину происходящего. В которой обсуждение природы Ковид-19 — абсолютно бессмысленное занятие. Не было бы его, было бы что-то иное. Задача стоит предельно жестко, и для ее решения население планеты должно быть дезавуировано. При этом в тех регионах и странах, которые ничего не решают сегодня, и которые ничего не будут решать потом, свирепость карантинных мер — на усмотрение туземных элит. Вас потом все равно поставят в известность, что вам надлежит делать, а пока прикройтесь ветошью и не отсвечивайте.

Получается занятная картина. В каком-то смысле синхронность действий национальных правительств и полный абсурд объяснений природы Ковид-19 вполне укладываются в сюжет некого единого замысла. Вот только у этого замысла нет автора. Всё происходит по «объективным» причинам и обстоятельствам. Так легли карты, а потому хочешь не хочешь, но партию придется отыграть до конца.

Процессы и рамки

Безусловно, всё, что сейчас происходит в мире вокруг пресловутой «пандемии» — это в чистом виде мировая война. Выглядит она иначе, чем предыдущие, но содержательно ничем от них не отличается.

Кризис капитализма неизбежно вытекает из его кредитной природы, а значит — кризис неплатежей приводит к необходимости списания долгов. Весь вопрос — за чей счет. Проигравший войну и платит репарации победителям.

В ходе войны происходит еще несколько крайне важных и полезных вещей — уничтожается материальная и промышленная база, чем существенным образом снижается давление на рынок со стороны предложения. Испаряются в никуда «миноритарные» деньги — деньги частных лиц, которые в ходе войны стремительно беднеют и нищают. Что обнуляет все социальные гарантии.

Итог масштабной войны — это всегда перезапуск мировой экономики и новые кредиты, которые теперь обеспечены новым строительством новых мощностей. Обнищавшее население готово работать за очень дешево либо готово отказаться от социальных гарантий. Цикл повторяется.

Так было в предыдущие разы и к этому (с теми или иными допусками) дело идет и сейчас. Разница лишь в том, что вместо ковровых бомбардировок идет волна тотальных банкротств. Скажем, в России к концу года перестанут работать и навсегда закроются более 55 % всех кинотеатров от числа тех, которые были в начале года. Отрасль, по сути, перестает существовать в том виде, в котором она была совсем недавно. Чем это отличается от беспощадных бомбардировок — да ничем. Результат, во всяком случае, тот же.

Правда, у всех мировых войн были и другие, побочные, следствия. В частности, в никуда исчезали архаичные и нежизнеспособные формы и системы управления. После Первой мировой исчезли Германская, Австро-Венгерская, Российская и Османская империи. Вторую не выдержала Британская и Японская империя (пишу по памяти — может, и забыл кого). Кто окажется за бортом в этот раз — вопрос, хотя и не такая уж большая загадка. Архаичные диктатуры должны будут развалиться, а на их месте (хотя и в значительно урезанном виде) будут создавать современные анклавы цивилизации. Видимо, с помощью нового варианта «плана Маршалла».

Мировая война всегда заканчивается не просто перезапуском экономики, а перезапуском на новом уровне. Более высоком. Что, в общем-то, неудивительно — в ходе войны опережающим темпом развивается военная индустрия, которая затем индуцирует в гражданские отрасли наработанные технологии.

Нынешний кризис вроде бы не развивает ВПК — никто никого не бомбит. Но зато вкладываются колоссальные суммы в мед-био-фарма-генно-экотехнологии, и вкладываются прямо сейчас. А названные технологии (и несколько десятков других) составляют базу Шестого уклада. Именно он и должен прийти после войны. И придет. Не ко всем, конечно, а к тем, кто будет готов.

Возникает проблема — что делать с людьми старших поколений, которые не «впишутся» в этот дивный новый мир. Содержать их после победы — дело затратное и нерентабельное, в новую экономику они по большей части не впишутся. Поэтому «проблему старшего поколения» решают прямо сейчас — оно должно погибнуть в войне. Погибнуть в прямом смысле этого слова. А значит, по всему миру, и главное — в развитых странах, которые и должны перейти в новую экономику, прямо сейчас происходит геноцид. Он, кстати, выглядит вполне естественно — что может быть естественнее смерти пожилого человека от инфекции? То, что пожилому «слегка» помогают, создавая для него чудовищные условия, загоняя в стресс, оказывая помощь как придется (ну вы же понимаете, больницы перегружены!) — то это издержки процесса.

Любопытно, кстати, взглянуть с этой точки зрения на китайский и на шведский «кейс». В Китае и Швеции «эпидемия» уже отбушевала, и у них все хорошо — на зависть окружающим. Смертность близка к обычной. Но нюанс в том, что шведы и китайцы уже пришли в новый дивный мир — шведы в массе своей либо чипированы, либо морально вполне готовы к любым подобным массовым идентификационным технологиям, на которых будет базироваться Шестой уклад. У китайцев своя собственная модель — что-то типа «социального паспорта», который поголовно охватывает большую часть населения. И этот «паспорт» тоже предполагает включение данных о всех и каждом в общие массивы «Биг Даты», без которых Шестой уклад недееспособен. Возможно, поэтому ни в Китае, ни в Швеции уже не нужно воевать — они свою войну отвоевали заранее.

Исторический процесс — это в каком-то смысле аналог природной эволюции. Только для социальных систем. Он не плох и не хорош. Он не гуманен и не бесчеловечен. Он совершенно равнодушен. Накопленные противоречия требуют своего разрешения. В том случае, если в ходе кризиса возникнет новая система, в которой не будет старых противоречий, и эта система будет устойчивой — значит, она и станет на какое-то время доминировать. До того, как накопит свои собственные неразрешимые противоречия. А там — все по-новому. И главное — исторический процесс объективен. Он не нуждается в глубоко продуманном проекте. А значит — и в пресловутом мировом правительстве. Исторический процесс создает рамки, внутри которых и происходят исторические события. А уж кто и как вписывается в эти рамки — ему, процессу, глубоко безразлично.

И еще один момент, который нужно учитывать при рассмотрении модели «пандемия — это мировая война».

У любой войны есть воюющие стороны. Каждая из которых рассматривает войну как инструмент достижения своих целей и задач. Чаще всего цели и задачи носят относительно ограниченный характер и связаны лишь с изменением текущих переговорных позиций. Скажем, Россия полезла в Сирию в 15 году (при том, что буквально за 4 года до этого Путин в предельно категорической форме заявил, что война в Сирии — не наше дело, пусть они там разбираются сами, а так-то мы, конечно, за мир во всем мире). Так вот, Кремль был вынужден совершать интервенцию в Сирию в предельно авантюристической форме ради решения крайне утилитарной задачи — принуждения Турции к согласию на исходный формат Турецкого потока. Никакой иной задачи там не стояло и стоять не могло. Всевозможная борьба на дальних подступах или внезапно вспыхнувшая (аж кушать не могу) потребность помочь брату Асаду — это для скорбных умом потребителей вечерней телевизионной жвачки.

Однако бывают и другие ситуации. Редко, но когда они происходят, то вариантов не остается — и тогда война ведется до победного конца.

Именно этот случай и происходит сейчас. Два ключевых актора идущей войны вполне идентифицируются — это финансовый капитал и капитал промышленный. Кризис капитализма косит их по-разному, но в равной мере, и уже поэтому ожесточение войны до победного конца для них определяется лишь размером репараций, которые проигравшая сторона будет выплачивать победителю.

Две клановые группировки антагонистичны друг другу в вопросе получения базового дохода. У финансистов это доход от продажи денег (в самом упрощенном виде это тот самый ссудный процент, но на самом деле вариаций у него сегодня очень много), у промышленников — маржа (валовый доход минус все расходы). В обычное время обе группировки существуют в относительном балансе друг с другом, так как зависимы от благополучия друг друга, но кризис ломает все балансы и вынуждает воевать безо всякой оглядки и жалости к противнику и себе. Сопутствующие же жертвы в виде населения Земли их не интересуют и не беспокоят совершенно.

Повторюсь в энный раз мировое правительство, — а значит некий демиург, планирующий свои козни, — даже теоретически не способно возникнуть, не то что существовать и дееспособно что-то проектировать. А уж в состоянии начавшейся войны говорить о нем — признак полного отрыва от реальности. Хотя бы потому, что даже в обычной ситуации мировое правительство — это кто-то, кто стоит над клановыми групповыми интересами (маржа vs ссудный процент), а значит — у этого кого-то должен быть независимый источник дохода, причем существенно больший, чем совокупный доход обеих группировок. Иначе кто ж его слушаться-то будет? Как говаривал Вий, поднимите мне веки…

В общем, тема эта бесперспективная по определению. А вот интересы — это и есть то, что проектирует текущую реальность. И интересы промышленников и финансистов — величина вполне вещественная, которая может быть рационально смоделирована. И вот на основании этой модели (говоря строго, модель — это упрощенное представление реальности, поэтому моделей может быть несколько), в любом случае уже можно искать и находить закономерности. С мировым правительством — увы, никаких закономерностей быть не может. Сверхчеловеческая сущность (а именно такими свойствами наделяют его верующие в него) принципиально непознаваема.

Итак. Война между двумя группировками идет за тот проект мироустройства, который позволяет источнику дохода группировки-победительницы доминировать в будущем новом и светлом (для нее) мире. Модель финансистов — это доллар в качестве единой мировой валюты, а противоречие, являющееся источником развития этого проекта — деление мира на несколько (идеально — две) конкурирующие между собой зоны. У глобалистов такой проект существует, и хотя с приходом Трампа он был задвинут за печку, шанс на его реанимацию вполне реален. Хотя, видимо, уже и с определенными корректировками. Это, конечно, проект двух Партнерств — Тихоокеанского и Трансатлантического.

Проект промышленной олигархии более сложен, но тоже вполне логичен — разбиение мирового валютного пространства на валютные зоны во главе с региональной валютой зоны, которая является клиринговой для всех «зональных» национальных валют. Мировая валюта заменяется пулом клиринговых валют, чем обеспечивается подчиненное положение финансовой олигархии, при этом конкуренция возникает между валютными зонами — так что и здесь с источником развития все в полном порядке.

При этом и та, и другая группировка прямо заинтересованы в переходе на новый технологический уклад просто потому, что нынешний исчерпал себя. Проблема любого технологического уклада заключается в том, что вначале новые технологии невероятно маржинальны — гигантские прибыли пионеров возникают за счет того, что первый, кто на них перешел, давит конкурента и ценой, и объемом, и качеством. Однако конфетно-букетный период, как обычно, заканчивается быстро и лодка любви разбивается о семейный быт. Технологии становятся доступными, конкуренция растет, норма прибыли падает и в конечном итоге рентабельность становится ниже кредитной ставки — что и приводит к долговому кризису и новой катастрофе для всех участников соревнований и всех олигархических группировок. Изоляционисты, глобалисты — под нож кризиса идут все.

Пятый уклад исчерпал себя. А потому в его рамках нет ни малейшего резона реализовывать проект-победитель. И в этом смысле единственная точка совпадения интересов воюющих сторон — это согласие на переход к новому укладу. А вот по какой траектории будет происходить выход на новый уклад — это и есть противоречие, которое в числе прочих будет решаться в ходе идущей сейчас войны.

На мой взгляд, финансовая олигархия заинтересована в ускоренном переходе по более чем веской причине: шестой уклад — уклад производящий, в отличие от пятого. А значит — конкуренты уже этим получают преимущество. Поэтому нужно опережать их на переходе и удерживать преимущество в процессе. Неудивительно, что нынешняя пандемия связывается именно с глобалистами, которые не особо и скрывают своего интереса в текущем сценарии происходящего. При этом финансовая олигархия опережает в темпах конкурентов хотя бы тем, что у них есть финансовый инструмент — единая мировая валюта, а вот финансовый инструмент промышленной олигархии — пул клиринговых валют — еще только предстоит создать.

Из сказанного можно сделать вывод. Он, конечно, довольно гипотетический, но на мой взгляд, вполне логичный. Выборы в США — рубеж. Они определят аппаратные возможности и ресурсы, которые получит будущий победитель в этой войне. В случае победы Байдена карантинные мероприятия по всему миру будут усилены, переход к проекту двух Партнерств будет реанимирован, причем четыре года, упущенных за время президентства Трампа, нужно будет наверстывать в ускоренном формате, а значит — недовольство и протесты миллионов людей по всему миру нужно будет гасить террором и прямым фашизмом. Что это такое — мы видим уже сегодня на примере как зарубежных карантинных мероприятий, так и отечественных. Тот же Собянин, создавая из Москвы Освенцим и Дахау, покажется невероятным гуманистом по сравнению с тем, что будут творить глобалисты в процессе ускоренного перехода к новому дивному миру.

В случае победы Трампа можно ожидать ослабления террора как в самих США, так и по всему миру — но не от избытка гуманизма у Трампа и стоящей за ним промышленной олигархии, а потому, что в ходе второго срока ему нужно будет создавать базовые предпосылки для перехода в своей версии. Они не требуют перехода прямо здесь и сейчас, а потому избыточное отвлечение ресурсов на террор против населения выглядит в этом случае лишним. Переход к новому укладу и новому миру в версии промышленной олигархии будет более плавным, а потому к нему можно адаптироваться и без технологий массового террора. Или во всяком случае они будут более щадящими — но опять-таки, не нужно иллюзий — гуманность здесь совершенно ни при чем. Просто нет смысла проводить переход без создания своих прочных позиций и ослабления позиций конкурента. Промышленники отстают от глобалистов, а потому им как раз-таки спешить не нужно, им нужно наоборот — притормаживать процесс и укреплять свои собственные возможности.

И в этом смысле победа Трампа выглядит более предпочтительной в плане уменьшения текущих зверств, которые творят с людьми ставленники глобальной финансовой олигархии. Однако мы должны понимать, что в обоих воюющих между собой проектах наших интересов нет. Если, конечно, мы не банкиры или владельцы какой-нибудь промышленной корпорации.

Вторая волна

11 европейских стран сообщили о начале второй волны коронавируса. И, соответственно, об ужесточении мероприятий карантинного характера. Все эти маски, дистанции и так далее. В России ситуация аналогичная, только теперь речь пойдет о «ползучем» карантине — каждый регион будет принимать свои собственные решения. Что с точки зрения здравого смысла выглядит крайне нелепо, конечно.

То, что заболеванию (кстати, не только этим зловредным вирусом) подвержены в первую очередь люди с ослабленным иммунитетом, особо не оспаривается. Но и никак не принимается в расчет. Все мероприятия тотального карантинного характера сами по себе ослабляют иммунную систему, чем, скорее, способствуют заболеваемости, а не предотвращают ее. Однако главная проблема (во всяком случае, для России) — это изъятие коечного фонда в пользу пациентов с Ковид-19. Фактически это означает невозможность оказания помощи всем остальным категориям пациентов, а значит — история со сверхсмертностью, когда дополнительная смертность в сравнении с прошлыми годами и сезонами никак не соответствует числу смертей от коронавируса. При этом нужно понимать, что смерть с коронавирусом и смерть от коронавируса — это совершенно разные вещи. Однако с помощью нехитрой манипуляции, объединяя их вместе, можно добиться статистического увеличения смертности именно от данного заболевания. Что служит основанием для новой волны ограничений — своего рода положительная обратная связь.

При этом базовая проблема — даже не вирус, а отсутствие мобилизационного резерва, который можно и нужно в таких случаях развертывать в дополнение к имеющимся койко-местам. Именно поэтому забирают места у «обычных» больных, и именно поэтому реальная смертность по другим заболеваниям начинает расти.

Если в Москве с ее ресурсными возможностями развертывание дополнительных мощностей еще возможно, хотя ограничения, которые вводятся, говорят лишь о том, что и их недостаточно, то регионы вынуждены переориентировать значительную часть своей и без того «оптимизированной» медицины исключительно на одно заболевание. Превращая попытки лечения для всех остальных категорий больных в ад.

Парадокс заключается в том, что «вторая волна» — это расплата за мероприятия «первой волны», когда карантинные мероприятия искусственно притормозили вполне тривиальный процесс выработки коллективного иммунитета, и теперь это дает «откат» в виде повторного всплеска. При этом не стоит забывать, что осень — обычный сезон вообще вирусных респираторных заболеваний.

Медицинской логики в борьбе с коварным Ковид-19 все меньше, но это никого не смущает. Что позволяет предполагать политический подтекст происходящего, причем чем дальше — тем с большей уверенностью. На национальных уровнях столь синхронно проводить согласованные мероприятия такого уровня невозможно, значит, речь идет о наднациональном регулировании процесса. Ответ кроется в происходящих в Америке событиях — готовится прямая схватка между двумя мощнейшими наднациональными группировками глобалистов и изоляционистов, причем обе стороны совершенно не исключают и прямого гражданского конфликта и даже военных действий между собой.

При этом и тем, и другим в случае победы потребуются США, как сверхдержава, менять ее статус ни те, ни другие не намерены. А потому и те, и другие заинтересованы в том, чтобы «загрузить» весь остальной мир достаточным объемом проблем, и не дать пересмотреть статус США, пока глобальные группы влияния будут определять победителя схватки.

В этом смысле все, в общем-то, встает на свои места. К медицине происходящее вокруг коронавируса имеет крайне отдаленное отношение, а вот строго политически ситуация становится вполне разумной и рациональной.

Кстати говоря, сейчас уже мало кто вспоминает, что демократы США уже пытались использовать эпидемиологический фактор в качестве инструмента политического глобального управления. И совсем недавно. Тогда Обама в числе трех главных угроз человечества назвал наряду с ИГИЛ и Россией вирус Эбола. Понятно, заявление требовало перевода этих угроз в политическую плоскость — раз они глобальные, то и решать их нужно на глобальном уровне.

Но Обама ушел, а потому успел решить только проблему ИГИЛ[2], хотя, будем откровенны, война со следствиями всегда ведет к повторению причины, а причиной возникновения ИГИЛ, Аль-Кайеды стал новый этап антиколониальной борьбы, где эти якобы террористические организации на самом деле выступают полными аналогами субъектов антиколониальной борьбы середины XX века. С Россией Обама тоже не успел системно решить задачу, так как ушел, хотя определенный задел был создан в виде достаточно мощной системы санкций, которые вполне неплохо себя зарекомендовали в борьбе с Ираном и в конечном итоге привели к заключению вполне устраивающего демократов соглашения (так называемой «Ядерной сделки»).

Так вот, Эбола. Вирус был выбран просто потому, что подвернулся под руку. Будь что иное — оно бы стало всемирной угрозой. Но другого не нашлось, потому попытались отработать сценарий на Эбола. До этого, кстати, были уже попытки откатать ряд проектов фейковых пандемий вроде птичьего и свиного гриппа и атипичной пневмонии. Они в чем-то были удачными, но в целом свелись к банальной коррупции в интересах Биг Фармы. Но опыт дали, и в конечном итоге он был востребован.

Заболевание, названное глобальной угрозой (я имею в виду лихорадку Эбола), в качестве таковой было выбрано крайне неудачно. Оно не может быть угрозой даже регионального масштаба, не говоря уже о глобальном, в силу своей специфической природы. Проще говоря, оно убивает быстрее, чем распространяется. А чтобы заразиться от умершего, нужно приложить вполне ощутимые и целенаправленные усилия. Поэтому тема тогда ушла — развивать ее до масштаба нынешнего ко-ронавирусного психоза оказалось слишком затратным и практически невыполнимым мероприятием. Но сам подход был обозначен еще тогда.

На самом деле перед глобальным капитализмом стоит весьма непростая задача. Мы стоим на пороге смены технологического уклада. А значит — перед проблемой появления огромного количества «лишних людей». Они лишние не потому, что не нужны вообще, а потому, что в профессиональном плане представляют профессии, которые в ближайшем будущем либо отомрут, либо трансформируются до неузнаваемости. Самый простой пример — нейросети. Даже в сегодняшнем не доведенном до ума виде они уже являются угрозой бесчисленному классу бюрократов и всевозможных госслужащих. А когда технологически они станут годными к употреблению и будут массово внедрены, на улице окажется многомиллионная масса людей, которые вообще ничего не умеют делать. Ну какой из чиновника работник?

Развитие генной инженерии уже сейчас ставит под вопрос будущее сельского хозяйства как отрасли. Еще лет десять — и говядину (равно как свинину, зайчатину-сохатину-медвежатину) будут производить в автоклавах. Равно как и лососиное филе, к примеру. С зерновыми сложнее, но если животноводство умрет, то и зерноводство будет вынуждено усыхать и сокращаться. И так — по очень многим отраслям. Беспилотные автомобили убьют профессию водителя, снизится необходимость в бесчисленных гаишниках, ну, в общем, понятно. Перечислять можно долго.

Суть в том, что эти десятки, а вообще-то даже сотни миллионов людей, занятых в умирающих профессиях, становятся лишними. Куда их девать? Ответ на сегодня весьма очевиден — их решено сбросить в отвал. Как пустую породу. А так как процесс этот небезболезненный и требует соответствующих моделей управления, далеких от демократии, то введение элементов диктатуры и террора, как метода управления социумом на переходном этапе, востребовано самой сутью капитализма.

Эпидемии и мобилизация перед лицом их угроз были признаны вполне действенным, рабочим и эффективным способом террора. Вирус Эбола был пилотным и в целом неудачным проектом.

Но коронавирусная история — это прямое следствие и развитие той идеи Обамы, которую он озвучил на Генассамблее ООН еще в декабре 2014 года. Хорошо, что у значительной массы людей память рыбья, и они плохо помнят даже недавнюю историю. И уж тем более не могут сопоставить и про-экстраполировать. Поэтому коронавирус и воспринимается как обособленное и локальное явление истории. Хотя как проект он существовал уже достаточно давно.

Процесс пошёл

Чтобы понять смысл уничтожения среднего класса, которое идет уже практически в открытую, нужно определиться с понятийным аппаратом. Хотя бы потому, что под одним и тем же термином можно понимать довольно разные вещи.

«Средний класс» — это, вообще-то говоря, то, что в классической марксистской интерпретации называется «мелкой буржуазией». Надёжа и опора старого доброго капитализма. Тот слой, который и формирует устойчивый спрос и потребление, а потому в рамках экстенсивно растущего предложения его было принято холить и лелеять.

В фазе феодализма мелкая буржуазия была революционным классом, в фазе развитого капитализма и социалистической формации мелкая буржуазия — тормоз или даже прямой противник новых порядков.

Мелкую буржуазию отличает наличие небольшой, но собственности. Причем собственности на средства производства. По сути, стандартный набор квартира-машина-дача уже делает человека (точнее, семью или домохозяйство) мелкой буржуазией. Даже если вы работаете по найму, то в случае потери работы вы можете сманеврировать и перебиться какое-то время, сдавая квартиру и таксуя. В случае желания заняться своим небольшим делом эта собственность может стать залогом для получения ссуды. В любом случае, собственность — это та степень свободы, которой обладает мелкий буржуа. А свобода — это в том числе и свобода принятия решений. Самостоятельность.

Да, безусловно, всем этим можно манипулировать, и всё это манипулируется. Однако сегодня управлять избыточным классом мелкой буржуазии становится накладно — вот эта самая свобода, те самые права, которых буржуа добились в ходе последних нескольких сот лет, сегодня категорически мешают переходу к новому укладу.

Отсюда мы в режиме реального времени и наблюдаем решение проблемы — свободы попросту зажимаются. Административно и, если получается, — то и прямым террором.

Но в том и проблема, что чрезвычайные меры — не выход. Террор — удобный и даже очень качественный метод антикризисного управления. Но на долгой дистанции он превращается в свою противоположность — террористы входят во вкус, они не хотят, не могут, а зачастую и не умеют управлять иначе. Потому террор — всегда короткий промежуток между двумя относительно стационарными состояниями, где управление ведется менее экстремальными способами. Задержаться в терроре можно, но тогда на выходе будет такой откат, что нужно запускать новый террор — теперь уже против бывших террористов. И так по кругу, пока, наконец, не получится его разорвать и выйти на что-то более стабильное.

Свобода в принятии решений создает ту картину мира, от которой сегодня принято решение уйти. Временно или надолго — тут вопрос сложный. Поэтому средний класс, класс мелкой буржуазии, элиминируют через лишение его базовой характеристики — наличия собственности. Нет собственности — человек бесправен и покорен.

Между прочим, в Советском Союзе точно так же крайне неодобрительно относились к вопросу наделения населения правами собственности на возможные средства производства. Правда, по несколько иной причине — в Союзе строился человек будущего, который отличается от человека настоящего способностью к самоограничению своих потребностей. Кстати говоря, это ровно то, к чему призывает небезызвестная Грета Тун-берг. Над которой принято посмеиваться, но немалая часть ее идей — она ведь тоже про самоограничение. Добровольное и сознательное. Что, конечно, для классического капитализма — нож в печень.

В любом случае, поставленная цель — ликвидация мелкой буржуазии — предельно рационально решается через лишение «среднего класса» его собственности. Это базовая характеристика этой страты социума, и именно по ней наносится основной удар. Идея вполне понятная, очевидная и на самом деле вполне решаемая. И не в столь уж длительной перспективе.

Лишить человека недвижимости — во всяком случае в городе — задача посильная. Собственность на квадратные метры, но без собственности на земельный участок, на котором они расположены — получите реновацию, когда вас выселяют куда-то вдаль. Довеском вводятся налоги на недвижимость, которые обнищавшее от карантинов и локдаунов население не потянет — после чего последует заманчивое предложение передать право собственности на свое жилье какой-нибудь государственной управляющей компании и платить всего лишь за коммунальные услуги. Для отдавших собственность введут понижающий коэффициент — без фанатизма, но вполне достаточный, чтобы мотивировать.

За пределами городской черты лишить права собственности на частный дом и участок будет сложнее — но этого и не требуется. Дивный новый мир строится не для всех и не везде. Агломерации крупнейших городов — вот куда придет «нойе ор-днунг». А между агломерациями будут серые пустоши — с минимальным набором выживания. Там-то зачем вводить правила нового порядка?

Та же история с автомобилем. Если есть карше-ринг — то на кой вам в собственности автомобиль, спросят вас. Налоги, страховки, ТО, парковки-стоянки. Ну вот оно вам надо?

Малый бизнес — он, в общем-то, тоже останется. И даже будет развиваться. Вот только при одном непременном условии — малый бизнес должен быть частью какой-либо корпоративной франшизы, оборудование — в аренде, помещения — в аренде, чуть что — просто меняется управляющий, и на этом все. Поэтому сейчас малый бизнес идет под нож, но затем его будут возрождать — но на новых условиях. Условиях оброка и барщины. Крепостное право эти моменты отработало уже давным-давно. Для управляемости процессом будут созданы (да, собственно, они уже существуют) цеховые организации — самоуправляемые профессиональные сообщества, которые будут формировать корпоративные структуры управления своими сегментами и отраслями.

Жизнь будет продолжаться. Байки про то, что в планах мирового правительства ликвидация семи восьмых (девяти десятых — кто больше?) населения Земли — это, конечно, байки. Но вот то, что социум будет жить в новых — принципиально новых по отношению к сегодняшнему дню — условиях, скорее всего, факт. Другой вопрос, что это «новшество» будет на самом деле слегка (а местами и не слегка) переформатированным старым — но если вы идете в средневековье, то логично поднимать из праха веков и соответствующие ему структуры управления. Да, архаика, но архаика с интернетом и электричеством.

Между прочим, довольно парадоксально, но идеальные структуры управления таким нео-средневековьем уже существуют. В Японии это дзайбацу (сейчас они называются кэйрацу, но по сути это одно и то же). В Корее это — чеболи. Это клановофеодальные экономико-социальные структуры, которые охватывают буквально все сферы жизни своих членов. Не рухни в конце 90-х Япония, она вполне могла бы стать локомотивом текущих изменений. Тогда, если кто помнит, Запад всерьез опасался японской экспансии. Голливуд выпекал фильмы о японской угрозе и проникновении просто на раз. Причем вполне кассовые и даже местами легендарные. «Робокоп» или «Крепкий орешек» — действие там происходило на территории богоспасаемой Америки, которую захватывают японские корпорации. И проблема была, кстати, нешуточной. После краха Японии Корея сделала правильные выводы и не рискнула на экспансию, предпочтя интенсификацию развития.

Но в целом именно такие клановые структуры — это то, что в итоге должно возникнуть в развитых странах на месте сегодняшнего хаотического пространства, с которым уже никто не понимает, что делать. И среднему классу в этих клановых структурах места нет.

Пророки

Я как-то столкнулся с проблемой интуитивного мышления, как явления. И рассматривая его, вышел на весьма спорную тему пророков и пророчеств. А потому решил чуть поподробнее на нее посмотреть.

Есть такой любопытный и удивительный феномен — пророки. Ванга, Нострадамус, Моисей. К этому феномену можно относиться по-разному. Как правило, это вопрос веры — то есть, сугубо иррационального восприятия. Причем доверие к этому феномену весьма существенно подрывается наличием в этой «отрасли» огромного числа откровенных мошенников, равно как и тех, кто эксплуатирует всю эту мошенническую индустрию — вроде разнообразных шоу «экстрасенсов». «Белые маги», адепты разного рода оккультных практик и прочая откровенная чушь делают сам факт изучения или хотя бы поверхностного рассмотрения феномена чуть ли не маргинальным.

Однако в любой легенде и мифе, как мы знаем, всегда есть какая-то доля правды. Пусть и искаженной. Человеческий разум — штука безбрежная, и в нем могут быть совершенно неожиданные флуктуации.

Любую задачу, как известно, можно рассматривать и доказывать не только прямо, но и «от противного», то есть, предположив, что такой феномен существует. И попытаться разобраться в нем, исходя из этого предположения.

Любое живое существо обладает инстинктами— заложенными генетически простейшими моделями поведения. Однако даже на уровне простейших организмов появляется способность к обучению — многократное повторение одних и тех же событий закрепляется в рефлексах, то есть, способности бессознательного реагирования на раздражение. С появлением мозга усложняются и рефлексы животного, усложняются модели его поведения и реагирования, возникают условия для обучения. Приобретенные рефлексы — качественный скачок еще не разумной, но уже мыслительной деятельности.

Животное получает возможность выстраивать примитивные причинно-следственные связи. Зажегся свет — выделилась слюна. Это еще не разумная деятельность, но уже и не инстинкты.

Человек — новая ступень эволюции разума. И именно потому, что он получил возможность выстраивания причинно-следственных цепочек, то есть, нескольких причинно-следственных связей в одну непрерывную. Простейшее мышление всегда сугубо практично, а всё, что не поддаётся практическому осмыслению, превращается в ту или иную форму религии. Рациональное и иррациональное становятся дуальной парой мышления, разумной деятельности. Чем больше мы знаем, тем меньше мы верим в божественное, однако и здесь возникает определенный парадокс — чем выше наш уровень и объем знаний, тем больше мы понимаем, как мало мы знаем. А потому иррациональное растет вместе с рациональным. Поэтому даже великий ученый-материалист вполне может быть религиозным человеком, и при этом одно никак не противоречит другому.

На простейшем уровне мышление человека подобно конторским счетам: мы складываем камешки, видя и сам процесс складывания, и полученный результат. Однако по мере усложнения задач, которые решает разум, появляется настоятельная потребность в сокрытии части выстраиваемых мозгом цепочек рассуждений. Появляется то, что мы называем сегодня подсознанием. Разумная деятельность усложняется еще сильнее, разделяясь на сознательную и бессознательную.

Подсознание позволяет производить «вычисления», не выдавая «на поверхность» сам процесс вычислений. Вместо конторских счет мы начинаем использовать арифмометр, пусть на первых порах и простейший. Кто не видел этот инструмент — это собранные в одну систему диски с рычажками, каждый из которых соответствует своему численному значению. Диски — разряды. Вы выставляете рычажки и прокручиваете необходимое число раз рычаг, получая на выходе результат. Примерно по тому же принципу работает и логарифмическая линейка, штангенциркуль. Ваша задача заключается лишь в интерпретации полученного результата, а сам процесс вычисления производится уже помимо вашего сознания. Более сложные «вычисления» — это уже калькулятор, где вы тем более не можете наблюдать процесс вычислений, вводя начальные значения и получая некий результат. Подсознание освобождает мозг от сознательного «проговаривания» всей цепочки рассуждений, выдавая сразу некоторый результат.

Чем выше опыт человека, чем он более профессионален в том или ином вопросе, тем более объемные задачи может решать его подсознание. Опытному строителю или токарю или врачу достаточно сделать беглый осмотр своего профессионального объекта, чтобы получить какое-то первичное заключение. Но и здесь без эволюции не обходится — человек может бессознательно оценивать профессиональную составляющую приходящей к нему информации и внезапно ставить тот или иной диагноз или выдавать заключение. Книжные и сериальные персонажи доктор Хаус или Шерлок Холмс — вполне известные примеры перевода большей части мыслительной деятельности в подсознание. Скорость «вычислений» — вопрос как опыта, так и специфических особенностей мыслительного аппарата конкретного человека. Шерлоку Холмсу достаточно беглого взгляда, чтобы составить практически безошибочное заключение. Объяснения, как именно он пришел к тому или иному выводу, занимают существенно большее время. Доктор Хаус буквально по одной детали в абсолютно экстремальной ситуации — во время автокатастрофы — сделал сложнейший вывод о смертельной опасности, которая грозит человеку, причем перевод вывода в сознательную плоскость и осознание, о какой именно угрозе идет речь, был крайне непростым процессом, и в сериале Хаус в итоге так и не успел спасти этого человека. Потерял слишком много времени на то, чтобы перевести подсознательный процесс в область сознательного рефлексирования.

Собственно, тут мы и можем вернуться обратно к началу. Если пророки и вправду существуют, то объяснить их феномен можно только одним образом. Это люди, которые обладают абсолютно феноменальной (на уровне редчайшей флуктуации) способностью разума производить огромные вычисления на подсознательном, интуитивном уровне. Они настолько огромны, что их буквально невозможно «расшифровать». Пророк может выдать только «конечный результат», причем даже этот результат он может только интерпретировать, не всегда понимая, что именно он получил в виде конечной информации.

Это уровень триалектического мышления, где происходит оперирование информации с системой небинарных противоречий, причем чем выше «уровень» пророка, тем с большей системой таких троичных противоречий (объект-субъект-среда, причина-следствие-вероятность, объективное-субъективное-трансцендентное и так далее) он может работать. Понятно, почему пророк не в состоянии «расшифровать» ход своих размышлений — мало того, что ему нужно перевести в сознательную плоскость гигантский объем подсознательных «вычислений», так еще требуется и понятийный аппарат, чтобы перевести то, что ты «видишь». Как Нострадамус мог озвучить и описать самолеты или ракеты, если он понятия не имел, что это такое вообще?

Возникает интересное следствие. В принципе, любой человек обладает интуицией — то есть, способностью к простейшим подсознательным «вычислениям». Она зависит от житейского, профессионального, образовательного, культурного, личностного уровня. Уровень выше требует роста ресурсов мозга, отведенного под подсознательную деятельность. А значит — какие-то функции, отвечающие за иные виды деятельности, уменьшаются. Общий ресурс ведь ограничен. В итоге люди-феномены выбиваются из «нормального» уровня, превращаются в социопатов, психопатов и прочих, кого мы называем «ненормальными». Тот же доктор Хаус или Шерлок Холмс — типичные социопаты с жутким для окружающих характером. Пророки в таком случае должны быть вообще за гранью любой нормы, так как их подсознательная часть разумной деятельности обязана вытеснить всё остальное. Возможно, что слепота Ванги — плата за пророческий дар, так как мозг «освободился» от потока избыточной информации, поступающей со зрением, предоставив дополнительный ресурс для подсознания.

Всё сказанное можно интерпретировать следующим образом: доказательств существования пророков (ну, таких железных доказательств вроде: «Окончательная бумажка. Фактическая! Настоящая!! Броня!!!») нет. Но существование пророков как минимум возможно. Как феномен, как редкое (а возможно, и редчайшее) отклонение от общепринятой нормы.

Однако если пророки и существуют, то настоящих пророков практически невозможно использовать — они не в состоянии дать осмысленный ими самими результат, так как перевод подсознательных «вычислений» в сознательно озвученный и переведенный на понятный язык ответ крайне сложен. Практическое значение могут иметь только «пророки-лайт», чей уровень подсознательной деятельности еще позволяет сколь-либо понятно перевести результат «вычислений» в понятную форму. Но человеческие качества таких «пророков-лайт» будут настолько ужасны, что как люди они будут вызывать психологическое отторжение, что, без сомнения, отразится на доверии к их пророчествам.

Про зеленую энергетику

Когда Запад начал буквально продавливать экологическую повестку, это, безусловно, вызывало определенного рода недоумение. Тем более что продавливание было (да и остается) предельно грубым. Говорить о научной обоснованности выдвигаемых аргументов тоже спешить не стоит. До сих пор не существует сколь-либо однозначно признаваемой климатической модели, которую можно было бы положить в основу прогнозирования. Пресловутый «парниковый эффект» и антропогенность этого процесса — в общем, пальцы загибать можно и нужно не на одной и даже не на двух руках.

Тем не менее, пробиваемая буквально с кровью и мясом экологическая тематика, вне всякого сомнения, является предельно важным инструментом. Вопрос лишь — чего?

В определенном смысле ответ уже есть. Он еще требует более тщательного и вдумчивого осмысления, но в целом логическая цепочка уже выстроена.

Переход к Шестому технологическому укладу невозможен без создания принципиально новых источников энергии. Принципиальная новизна таких источников заключается в двух базовых факторах и параметрах.

Первый фактор. Известно, что одной из ключевых проблем энергетики вообще является неравномерное распределение энергоресурсов. Кому-то Творец или другой источник благоденствия дал уголь, нефть и газ, а кого-то оставил совсем без ничего. А стратегический ресурс — это такая штука, обладание которым стоит любых усилий, включая и войны. Поэтому вначале страны играли в геополитику — борьбу за источники ресурсов, затем включили по полной программе геоэкономику — борьбу за пути транспортировки ресурсов и точки связности.

В любом случае все действия по обеспечению собственной безопасности и проектов развития, так или иначе, критически зависели от существующего противоречия, связанного с неравномерным распределением ресурсов, в том числе и энергетических.

А потому возникло непрямое решение — создать энергетику на ресурсе, который есть вообще везде. Названы были эти ресурсы «возобновляемыми». Удачное или не очень название — неважно. Важно то, что решение в целом вполне грамотное, а учитывая его непрямой характер — максимально эффективное.

Вот только по понятным причинам это решение невероятно затратное по всем доступным ресурсам. Включая и временные. Создать новый энергобаланс — невероятно сложная задача, особенно для развитых стран, потребляющих гигаватты энергии.

Второй фактор перехода к Шестому укладу применительно к энергетике заключается в необходимости миниатюризации и автономизации производства энергии. Суть здесь в том, что потребитель (или домохозяйство) в Шестом укладе — это компактный и максимально независимый инфраструктурно субъект. Это требование вытекает из необходимости разрешения еще одного крайне сложного противоречия, сложившегося в ходе индустриального цикла развития и перехода к когнитивному циклу развития человечества.

(В скобках отмечу, что, безусловно, переход от индустриальной к когнитивной фазе развития состоится далеко не у всех человеческих общностей. Как и всегда — в ходе эволюции эволюционирует лишь малая часть экосистемы, остальная остается в прежней фазе. Однако эволюционировавшие виды всегда получают конкурентное преимущество, и «отстающие» уже никогда не могут догнать вырвавшихся вперед. Пример — Россия, которая вошла в капитализм пятой страной в мире — после Англии, Германии, Франции и США, но даже пятое место оказалось фатально отстающим, и Россия в гонке развития сумела вырваться только через обрыв, выход из системы капитализма, и уже в рамках своей собственной она сумела преодолеть все фазовые переходы развития и выйти в итоге на второе место в мире.)

В общем, чтобы коротко — в дивный новый мир, каким бы он ни был, перейдут не все. Не только лишь все смогут это, — перефразируя известного политика.

Так вот, противоречие, которое должна разрешить фаза перехода от индустриальной фазы к когнитивной, звучит примерно так: индустриальная фаза «проедает» базовый «пищевой ресурс» — связность пространства. И превращает индустриальную среду обитания в антропустыню. Точно так же во время архаичной фазы развития человек «проедал» пищевую инфраструктуру территории и превращал ее в непригодную для собственного проживания среду (грубо говоря, когда человек съедал всех мамонтов, ему нужно было решать проблему — либо откочевывать на новое место с новыми мамонтами, либо совершать эволюционный рывок и находить на нынешней территории новый пищевой ресурс). В итоге архаичная фаза сменилась традиционной, где базовым ресурсом стала плодородная территория, на которой человек научился выращивать пищу. Естественно, плодородная территория тоже истощалась, вследствие чего возникал тот же вопрос — либо воевать за новые плодородные земли, либо развиваться и находить новый пищевой ресурс. Ответом на второй вопрос стала индустриальная фаза. У которой базовым ресурсом стала инфраструктура. И она точно так же конечна, и мы сегодня подошли к проблеме исчерпания инфраструктурного потенциала.

Собственно, поэтому Шестой уклад будет искать ответ на вопрос — как доставить ресурс (любой ресурс — пищевой, энергетический, технологический) в точку, связность которой стремится к нулю.

Ответ уже примерно понятен — потребитель в Шестом укладе должен быть максимально автономным и в идеале быть максимально равномерно распределен по всей поверхности земли. Что и приводит к тому, что связность каждой точки, в которой живет потребитель, будет практически равна нулю. (Конечно, идеальную ситуацию воспроизвести не удастся, в силу решения вопросов безопасности люди все равно будут селиться неравномерно, тяготея друг к другу, но в любом случае развитый Шестой уклад приведет к уходу эволюционировавших и перешедших к Шестому укладу людей из агломераций. Которые останутся, но в них, в этих чудовищных человейниках, будут жить не эволюционировавшие жители Пятого и предыдущих ему укладов.

Всё сказанное, наверное, выглядит несколько сложным для понимания, но я не хочу сейчас «расшивать» всё и углубляться — слишком большой объем только повредит.

Вывод из сказанного прост — технологии Шестого уклада будут максимально компактными. Способными уместиться буквально в одном конкретном домохозяйстве. Конечно, не все, но уж базовые, такие как энергетика — точно. Поэтому и требуется создание «зеленых технологий», работающих в любой точке пространства. Собственно, они уже есть — и ветроэнергетика, и солнечная энергетика уже отвечают этому принципу, делая домохозяйство максимально независимым. «Большая экономика» точно так же, переходя на «зеленую» энергию, резко и существенно снижает риски, связанные с ресурсной необеспеченностью и угрозами, возникающими на путях доставки. Снижение политических рисков обеспечивает развитым странам и территориям большую безопасность от психопатов, которых на ресурсных площадках почему-то всегда очень много.

Собственно, мы и подошли к тому неадекватному вызову, который создает Запад, педалируя тему глобального потепления и экологической повестке. Конечно, Запад (точнее, его управляющие круги) вряд ли сами верят в тот бред, который транслирует аутичная девочка Грета. И уж тем более они не пугаются ни грядущего глобального потепления или похолодания. Но вот пугать всех остальных — это без вопросов.

Экологическая повестка и тема глобального потепления — это инструмент, с помощью которого Запад намерен вынудить заплатить весь остальной мир за переход Запада на технологии Шестого уклада. Что выгляди логичным — если вы можете заставить кого-то расплатиться за вас в ресторане, то зачем вам платить самому?

«Декарбонизация» — это следующий шаг. Практический шаг в направлении принуждения заплатить. Байден не просто так собирает экологический саммит в апреле. Итогом должно стать новое глобальное соглашение, по которому все товары, поставляемые на крупнейшие развитые рынки, будут в принудительном порядке обкладываться специальным экологическим налогом, если эти товары произведены по технологиям, увеличивающим выбросы парниковых газов. Этот налог будет выплачиваться при пересечении границы развитого рынка. Хочешь торговать с нами? — Заплати.

Собственно, мы и подошли к вопросу, на какие деньги Запад будет эволюционировать и строить энергетику Шестого уклада у себя. Платить будут все остальные. И деваться им, в общем-то, некуда. Хотя бы потому, что вся экономика сырьевых стран построена на экспорте своих товаров в развитые территории. Представить себе, что Путин со своими дружками начнет развивать Россию и вкладывать деньги в развитие нефте-газохимии на своей территории, в новую энергетику, новую инфраструктуру — да ну бросьте. Они будут страдать, платя новый налог, но продолжат гнать природные ресурсы на Запад. Просто потому, что ничего другого не умеют, не могут и не хотят. И таких Путиных — половина остального мира.

В итоге будет создан новый мировой порядок, где буквально считанное число стран составит Первый мир, перешедший в Шестой уклад, некоторое количество стран Второго мира — те, кто будет балансировать между предыдущим и новым укладом, и все остальные страны Третьего мира, которым и так комфортно безо всякого перехода. Место России (во всяком случае, нынешней России) уже понятно.

Процесс уже идет, идет вовсю. Именно поэтому, к примеру, Саудовская Аравия так стремится заскочить на уходящий поезд. Проект кронпринца «Вижно-2030» — это она и есть, эта попытка. Что-то похожее делают другие аравийские монархии — Кувейта, ОАЭ, Катара (хотя Катар идет своим особым путем). Во Второй мир однозначно войдут ряд стран и территорий Юго-Восточной Азии — Южная Корея, Япония, Тайвань, Малайзия, Китай. Возможно, в него сможет войти Бразилия. На грани между Первым и Вторым мирами будут Австралия, часть европейских стран. И это, пожалуй, всё. Все остальные станут крепким Третьим миром, без шансов вырваться даже во Второй. Когда Шестой уклад лет через 50–60 исчерпает себя, у них снова появится шанс. Но не раньше.

Внутренний терроризм

Washington Post сравнила антипрививочный экстремизм с внутренним терроризмом. Тема борьбы с терроризмом оказалась настолько благодатной, что даже сейчас, когда международный терроризм практически выпал из новостной повестки, использование привычного пугала оказывается вполне эффективным.

Абстрактная угроза хороша тем, что трактовать ее можно предельно широко, подгоняя под нее все, что потребует политическая целесообразность. Международный терроризм прекрасно отвечал всем требованиям как раз тем, что у него нет строгого и признанного всеми определения. А потому каждое национальное правительство трактует его в рамках своих политических интересов, модифицируя это определение под конкретные задачи, решаемые на текущем этапе.

«Внутренний терроризм» — это точно такой же никому неизвестный зверь. И определяется он тоже в рамках революционной целесообразности. Демпартия США, совершив фактически цветную революцию в Штатах, как и все революционеры, столкнулась с тем, что существующее правовое пространство недостаточно для борьбы и расправы с политическими противниками. А потому создан инструмент, решающий эту задачу. То, что он размыт и неконкретен, является его несомненным достоинством: теперь внутренним террористом можно объявить кого угодно. Не слишком беспокоясь о доказательствах. Какие могут быть доказательства в вопросах обеспечения безопасности? Враг на пороге, а вы тут со своей бюрократией.

Борьба с коронавирусом стала инструментом, с помощью которого финансовая глобальная олигархия пытается похоронить старый порядок и создать новый. Поэтому любой, кто пытается встать у нее на пути — враг. А с врагом, как известно, не договариваются, его уничтожают. Поэтому и требуется формулировка обвинения, позволяющая однозначно обвинить практически любого и практически за что угодно.

Это универсальная схема, работающая на этапе максимально ожесточенной борьбы за власть, то есть, в процессе перехода от одного устойчивого состояния социальной системы к другому. Потом, когда это состояние будет достигнуто, потребность в революционных методах отпадет, и наоборот — потребуется максимально строго подойти к вопросам законности. Но не сейчас.

Вы не понимаете, это другое

По поводу коронавируса есть устоявшийся аргумент. «Не нужно сравнивать его с вирусом гриппа, это совершенно другая болезнь, а значит, любые попытки признать коронавирус тривиальным ОРЗ неверны». В качестве окончательного аргумента всегда идет фраза: «Вот когда сами переболеете, тогда и поймете».

В определенном смысле это, конечно, правда, но при этом подобный подход — чистой воды демагогия. Я поясню, почему.

Я уже писал и говорил неоднократно, что нынешняя история с коронавирусом — это один-в-один повторение пройденного. Когда экономика США вошла в штопор, ей потребовалось в срочном порядке создать угрозу, под прикрытием которой можно было бы вбросить в нее любые количества денег. Проблема в том, что возникают негативные последствия, а значит, их нужно «размазать» по всему миру. Раскрыть систему и сбросить энтропию куда-то за пределы системы. Поэтому потребовалась глобальная угроза, под которую можно было подписать весь остальной мир и вынудить его оплатить спасение американской экономики.

Для интеллектуально ограниченных была изобретена история с «международным терроризмом», чуть более умных кормили байкой «Ну да, это всё, конечно, полная чушь, но мы обязаны спасать американскую экономику любой ценой, иначе рухнет вообще всё».

«Международный терроризм» на самом деле — это обычные и бесконечно возникающие вариации на тему национально-освободительных движений. Освободительные движения XX века были направлены на борьбу с колониализмом и создание национальных государств. Освободительные движения XXI века — это борьба с неоколониализмом, с правительствами национальных государств, которые являются коллаборационистскими по отношению к населению собственных стран, и с глобальными угнетателями в лице как крупнейших развитых стран «золотого миллиарда», так и с наднациональными структурами, осуществляющими контроль и управление мировой периферией.

И, конечно, движение «Талибан», Исламское Государство, Боко Харам[3] и иные субъекты освободительной борьбы отличаются от национально-освободительных движений XX века. Конечно, Усама Бен Ладен — совершенно иной субъект, чем Муаммар Каддафи, а Исламское Государство выглядит совершенно иначе, чем Индийский национальный конгресс. Было бы удивительно, если это было как-то иначе. Но суть всех этих субъектов борьбы аналогична друг другу: это освободительные движения. И вся концепция «международного терроризма» разлетается вдребезги, если признать то, что на самом деле является реальностью: за «международный терроризм» выдали хорошо известные и введенные в международный оборот национально-освободительные движения. Которые в документах ООН считаются «первичной формой национального государства». Кстати, ровно в рамках этой формулы Организация Освобождения Палестины представлена в ООН.

С коронавирусом ситуация абсолютно схожа. Исчерпав ресурс страха, вызванного наведенной истерией вокруг «международного терроризма», обанкротившаяся система мирового капитализма востребовала новый страх и ужас. Им стал зловредный коронавирус. И даже неважно — естественное происхождение у пресловутого Ковид-19 или не совсем естественное. Вирус есть вирус, он подчиняется тем же самым законам природы. Создать что-то за пределами этих законов — это фантастика. То, что может сделать Голливуд, недоступно (по крайней мере, пока) реальным лабораториям.

И, конечно, коронавирус Ковид-19 отличается от иных вирусов. Даже как-то глупо было бы утверждать обратное. Но концепция страха и ужаса перед этим страшным заболеванием точно так же разлетается вдребезги, если принять тот факт, что Ковид-19 — это такое же острое респираторное заболевание, что и грипп. Атипичный, птичий, свиной или «обычный» сезонный, хотя любой грипп на самом деле «обычный» и «сезонный».

Но тогда теряет смысл террор, тогда непонятно, чем пугать и стращать людей, оправдывая меры по спасению устойчиво банкротной системы мирового капитализма. Меры по спасению «бенефициаров» этой системы.

И поэтому нам будут до посинения внушать: «Вы не понимаете, это совсем другое». Забудьте про логику, отбросьте любые разумные аргументы, закройте глаза и делайте, что мы вам говорим. Ведь единственное, чем мы озабочены — это вашим спасением и вашим будущим. Из чисто альтруистических побуждений.

Коронавирус — идеальное оружие в схватке мировых элит[4]

Пандемию мы, конечно, переживем. Но мир после нее явно будет другим. Каким? Версий ходит много. Своими соображениями с «Комсомолкой» поделился известный блогер-аналитик Эль-Мюрид (в миру — Анатолий Несмиян).

— События вокруг COVID-19 все больше напоминают мне глобальный теракт 911. Первые ощущения тогда, 11 сентября 2001 года — смотришь по телевизору очередной жуткий блокбастер. Но это был прямой эфир, реальная трагедия. Крупные планы прыгающих с небоскреба людей, обрушение 110-этажных башен, пыль на пол-Нью-Йорка, запорошенные спасатели, горы мусора, бесконечно повторяющаяся картинка врезающегося в здание самолета. Идут сообщения о попавшем в Пентагон третьем самолете и об упавшем четвертом. В небе истребители ВВС США, тотальный запрет на полеты.

После первого шока начали появляться вопросы. Как все это могло произойти в самой великой стране мира, куда смотрели ФБР, ЦРУ? Но все сомнения пресекла официальная версия невиданной трагедии.

— Через несколько часов руководство США заявило, что это сделала «Аль-Каида», организатор — бен Ладен.

— Усама бен Ладен после первого испуганного отказа и ухода в несознанку вдруг круто меняет свои показания и гордо заявляет, что да — это всё он! Патриотический подъем в Штатах и всеобщее единодушие — искореним заразу международного терроризма! В такой атмосфере любые вопросы и мнения, выходящие за рамки официальной версии, становятся маргинальными, задающих их освистывают и заулюлюкивают. Вы что, против борьбы с мировым злом? Вы — пособник террористов? Аргумент, согласитесь, серьёзный.

Хотя вопросов, нестыковок было много. Вышел ряд книг с доказательствами, что это была банальная провокация. Но любопытнее другое. Сам момент теракта. Прежний враг Запада — СССР и весь соцлагерь приказали долго жить. Кончилась Холодная война. Россия считалась поверженной, еще не «вставала с колен». Победителю срочно требовалось изобрести нового врага — как «Зло», противостоящее североатлантическому «Добру». Международный исламский терроризм и определили на эту роль. 11 сентября 2001 года началось очередное переформатирование мира, так называемая «война цивилизаций». Под маркой борьбы с исламистским Злом США вторглись в Афганистан, Ирак, затем — «арабская весна», Сирия…

— То, что происходит сейчас с COVID-19, непросто напоминает, а полностью конгруэнтно тем событиям, включая страшные кадры по ТВ с гробами в Италии, Испании, ужасом в Нью-Йорке…

— Есть некое мировое Зло — COVID-19. Есть его жертвы. Есть ужас, истерия, паника. Всеобщий психоз вокруг коронавируса создает впечатление, что кроме него на свете больше нет ничего. Цифры заразившихся, умерших и выздоровевших ежедневно публикуются, озвучиваются в СМИ как сводки с линии фронта.

Налицо самая настоящая информационная пандемия страха. Страха иррационального и, на мой взгляд, во многом «наведенного». У меня, чем дальше, тем больше уверенности, что мы все находимся в ситуации масштабной глобальной мистификации с неизвестными целями.

Сразу заявляю — болезнь есть. Болезнь опасная. Как остановить ее распространение — должны выяснить ученые, медики. Пока здесь еще много неизвестного. Но COVID-19 уже стал субъектом мировой политики. Серьезные игроки под маркой пандемии пытаются решить какие-то свои задачи.

Конечно, людей, что задаются «маргинальными» по отношению к официальной точке зрения вопросами, легко назвать сторонниками теории заговора. Тем более что среди них действительно есть достаточно большое число тех, кто мало похож на вменяемого. Но есть Заговор, а есть Проектная деятельность. И вообще, вся человеческая цивилизация основана на Проектах — конструктивных или, наоборот, деструктивных. Есть проблема — и есть Проект, который проблему решает. Его можно назвать заговором, можно — многоходовой комбинацией или хитрым планом. Зачастую эти проекты провальны, так как сложность задачи не соответствует ни интеллектуальным возможностям проектировщиков, ни опыту, ни ресурсам. Но это никогда не является препятствием для того, чтобы их задумывали и воплощали.

— Думаю, самым наглядным примером для наших читателей будет Коммунистический Проект.

Большевики в подполье, используя правила конспирации, готовили заговор против царской власти. В 1917-м добились своего, даже распространили Проект на полмира. Но у преемников пламенных революционеров в Кремле не хватило интеллекта сохранить его. И в 1991-м Проект накрылся. Зато Китаю коммунистический Проект помог стать второй державой мира.

— В истории с коронавирусом мы столкнулись с чем-то похуже заговора. С тем, что еще не понимаем. История «Терминатора» началась с того, что был изобретен «Скайнет», решивший, что мир без людей выглядит гораздо более привлекательным. Реальный «Скайнет» выглядит иначе. У него нет интеллекта, но квазижизнь огромного конгломерата из информации и неспособности людей упаковывать ее в знание оборачивается периодическими информационными эпидемиями и даже пандемией, как сегодня.

— Думаю, нет смысла обосновывать, что к концу 2019 года весь мир подошел вплотную к масштабному кризису. Умные аналитики, эксперты уже несколько лет предсказывали новую Великую Депрессию, круче экономического кризиса 2008 года. И она, похоже, нагрянула. Директор Международного валютного фонда Кристалина Георгиева заявила на днях, что мировая экономика практически остановилась. «Мы в рецессии, она намного хуже, чем глобальный экономический кризис 2008–2009 года».

— Экономический в данном случае — лишь производная. Столкновение двух базовых концепций мирового устройства, двух глобальных Проектов двух ключевых олигархических группировок — финансовой, получающей свой доход от продажи денег, и корпоративной, получающей доход от продажи товаров — зашло в тупик.

Финансовая олигархия предлагала свой выход из тупика: два суперкластера двух Партнерств — ТТИП (Трансатлантическое торговое и инвестиционное партнерство — ред.) и ТТП (Транстихоокеанское партнерство — ред!) при существовании единой мировой валюты — доллара, который эмитируется Федеральной резервной системой США. Проект корпоративной олигархии — мир, разбитый на обособленные зоны региональных валют, которые приобретают статус клиринговых. Две принципиально разные концепции, совместить которые невозможно по определению. Столкновение Проектов наглядно видно на примере Америки. Ставленник глобальных финансистов демократ Обама организовал Транстихоокеанское партнерство (ТТП). 4 февраля 2016 г. США, Япония, Канада, Австралия, Новая Зеландия, Мексика, Перу, Чили, Малайзия, Бруней, Сингапур и Вьетнам подписали этот торговый пакт. На очереди были Индонезия, Таиланд, Тайвань, Филиппины, Южная Корея. Еще Обама активно пробивал ТТИП. Трансатлантическое торговое и инвестиционное партнерство. Крупнейшую в мире зону свободной торговли между Евросоюзом и США. Подписание договора тормозили некоторые силы в Европе. Смени Обаму демократка Клинтон, финансисты дожали бы Евросоюз. Но Белый дом занял представитель корпоративной олигархии Трамп. Одним из первых указов нового президента стал выход США из Транстихоокеанского торгового партнерства. Фактически он разрушил ТТП. Заодно похоронил проект договора ТТИП. О нем уже никто не вспоминает.

Если бы коронавируса не было, его, безусловно, нужно было придумать. И его появление — даже неважно, проектное или природное, стихийное — оказалось крайне вовремя. И в нужном месте.

— Поднебесная — точно нужное место. «Мировая фабрика» была скрепой глобализма. Замкнув на себя большинство производственных, товарных и потребительских цепочек.

— И, как теперь оказалось, стала ахиллесовой пятой глобализма. Карантин, приостановка работы китайских предприятий из-за COVID-19 в январе-феврале сильно ударили по мировой экономике, энергетике, международной торговле, перевозкам, финансовым рынкам… Трудно найти отрасль, которую не затронула вспышка коронавируса в Китае. Разве что производители масок и туалетной бумаги выиграли.

— Да уж, Китай чихнул, весь мир затрясло.

— Пандемия — второй раунд борьбы корпоративной олигархии с финансистами после закрытия проектов ТТП и ТТИП. COVID-19 ускоряет разрушение глобальных структур, создание обособленных друг от друга зон. Чему поспособствовал тот же Трамп. Закрыв Америку сначала для китайцев, а затем и для европейцев, даже не предупредив своих партнеров — лидеров стран Евросоюза.

— Политики Старого Света бьют тревогу, что самоизоляционный «вирус Трампа» станет смертельным для Евросоюза, пережившего наплыв беженцев, Брексит. Попросту развалит ЕС.

— Закрываются целые страны, происходит фрагментация регионального пространства внутри национальных государств. И всё это со святой целью борьбы с инфекцией. Растет ксенофобия. Уже в январе повсюду стали подозрительно, а то и враждебно относиться к китайцам, японцам и азиатам в целом. Как к возможному источнику смертельной заразы. Масла в огонь подливают Трамп, госсекретарь Помпео и другие официальные лица США, демонстративно называя коронавирус «китайским», «уханьским». Дескать, вот откуда пришла беда.

— А вы заметили, как из информационного поля совершенно пропала Грета Тунберг, икона священной борьбы с глобальным потеплением? Парижское соглашение по климату 2015 года, инициированное все тем же Обамой и ратифицированное почти двумя сотнями стран, было очередным Проектом финансистов для сокращения реального производства. Трамп, придя к власти, вскоре демонстративно вышел из Соглашения. Финансисты выставили против него больного подростка. К детям и убогим в народе всегда трепетное отношение. Еще в январе, когда COVID-19 уже гулял по Китаю, главными спикерами на Всемирном экономическом форуме в Давосе были Трамп и… Тунберг. Театр абсурда! Кто-то же очень могущественный выдвигал ее на трибуны Давоса, ООН, Нобелевскую премию мира-2020, устраивал встречи с Генсеком ООН, Папой Римским… И нету теперь Греты! Ее хозяевам сейчас не до борьбы с глобальным потеплением. Эта страшилка исчезла с повестки дня. Возможно, навсегда.

— Глобальный проект финансовой олигархии получил торпеду в борт. Он еще не тонет, но вовсю черпает воду и набирает ее в трюм.

— Анатолий, вы откровенно намекаете, что бенефициар пандемии COVID-19 — Дональд Трамп и стоящая за ним корпоративная олигархия, желающая разбить мир на зоны. Каюсь, я хотел, как герой Шукшина, «срезать» вас вопросом: «Позвольте, но за океаном тоже бушует инфекция! Америка по числу зараженных на первом месте в мире. Разве можно свой-то народ губить?» Но ответ дал сам Трамп на пресс-конференции в Белом доме. Напомнив, что, по некоторым прогнозам, количество смертей от коронавируса в стране может достичь 2,2 млн человек, «президент военного времени», как он сам себя теперь называет, сказал: «Если мы сможем снизить данный показатель до 200 тысяч человек, то, хоть это и ужасная цифра, она будет означать, что мы все вместе проделали очень хорошую работу».

— На войне, как на войне, без жертв не обойтись. Они — всего лишь статистика. А сейчас реально идет мировая война. Официально — с COVID-19. Но под прикрытием коронавируса схлестнулись две глобальные элиты.

— Как оцениваете новое решение Трампа — в разгар пандемии приостановить финансирование ВОЗ, обвинив ее в распространении дезинформации о китайском вирусе?

— Трамп верен себе — он громит глобалистские структуры. ВОЗ, которая сидит на плотном финансировании разнообразных фондов вроде Фонда Билла и Мелинды Гейтс, является одним из проводников интересов глобальной финансовой олигархии.

Любая война имеет свою политическую цель и задачу: послевоенный мир должен быть лучше довоенного с точки зрения победителя. Мир «до коронавируса» был плох, по мнению правящих глобальных элит, так как концепция «золотого миллиарда» перестала работать. Высокие стандарты потребления и уровень жизни, конечно, мощный двигатель технического прогресса, обеспечивающий высокий платежеспособный спрос. Но пропало главное — ответ на вопрос: «а зачем это?» Раньше ответ был очевиден. Борьба двух несовместимых социальных систем — социализма и капитализма — была самодостаточным фактором, стимулирующим прогресс. Мы упорно лезем вперед и вверх, чтобы обойти противника. Вы же не хотите, чтобы он победил?

После крушения СССР развитие шло по инерции, но у базового стратегического вопроса «зачем?» появился смысл. И в самом деле, зачем?

Стремительное развитие привело к созданию множества новых и неразрешимых противоречий в рамках сегодняшней социальной психики. СССР, кстати, потерпел историческое поражение именно по этой причине — советский социализм, построенный на базе деревенской общинной этики, оказался неспособным ответить на запросы нового городского общества. Запад с его идеей-фикс безбрежной свободы, как высшей ценности, тоже столкнулся с проблемой — а есть ли у свободы границы, и как их совместить с базовым принципом запрета на ее ограничение?

Когда цивилизация сталкивается с неразрешимой проблемой, она решает ее через возврат к прошлому, пусть и на новом уровне. Чтобы от-рефлексировать проблему и найти механизм решения. После чего — новый старт. Римская империя полторы тысячи лет назад вплотную подошла к мануфактурному способу производства, но не смогла преодолеть противоречие античной психики между коллективным трудом и индивидуальной свободой. Потому решение нашлось в тысяче лет мрачного Средневековья, созданию в его рамках зародыша новой цивилизации — свободных городов с совершенно иной организацией психики их жителей. Затем наступила эпоха Возрождения и начался старт современной цивилизации.

Сегодня цивилизация исчерпала все источники не только своего роста, но и развития, устойчивости. Наступает время нового Средневековья. Возврата от классового общества свободной продажи своего труда к сословному обществу жесткой стратификации, основанной на идее служения и функциональных обязанностей каждого сословия (или касты).

— Звучит мрачновато, Анатолий, кажется бредом. Если бы не один нюанс… Еще недавно в мире была очень популярна научная фантастика. Наполненная гуманизмом, стремлением к научно-техническому прогрессу, светлому будущему. Азимов, Брэдбери, Ефремов, Кларк, Лем… И вдруг в 90-е, словно по щелчку, грянула мода на антинаучное фэнтези, зовущее человечество назад, в мрачное кровавое средневековье с магами, оборотнями, вампирами, вурдалаками и прочей нежитью-нечистью. Основой движения стал роман Толкина «Властелин колец», впервые опубликованный еще в середине 50-х. Затем началась мощная раскрутка книжек Дж. Роулинг про мальчика-волшебника Гарри Поттера.

— В начале XXI века подключилось важнейшее из искусств — кино. Вершины жанра — кинотрилогия «Властелин Колец» (17 премий «Оскар», сборы — около $3 млрд); 8 фильмов «Гарри Поттер» ($9,17 млрд прибыли). Самая популярная телесага XXI века — «Игра престолов» по романам Дж. Мартина. 73 серии, десятки престижнейших наград. В жанре фэнтези ныне работают тысячи литераторов. Дж. Роулинг сегодня — самый высокооплачиваемый писатель мира.

— Фактически идет мощнейшая идеологическая обработка мозгов: «Наше будущее — Средневековье».

— Поиск будущего можно отследить на борьбе двух футуристических концепций, которые нашли свое отражение в огромном массиве кинофильмов, сериалов и книг. Фэнтези с мирами и вселенными разнообразных «Игр престолов» конкурирует с постиндустриальным постапокалипсисом «Бегущих по лезвию», «Бегущих в лабиринте», «Дивергентов»…

А вот попытка обозначить выход и решение проблемы выглядит крайне неубедительной.

Блокбастер-антиутопия «Голодные игры» смотрится вполне органично до Революции. Но победа сил света над силами тьмы ответ на главный вопрос — и что дальше? — так и не дает.

— И там, и там — мрак!

— Экзистенциальный тупик, у которого есть только один выход — назад.

Но чтобы вернуться назад и залечь в привычное и уютное болото, где можно предаться размышлениям о смысле жизни и каком-то еще неясном будущем, нужно уничтожить текущее настоящее. С его свободами, социальными гарантиями, уровнем жизни, демократией и всеобщим равенством (пусть во многом и декларативным). Раньше для глобальной деструкции прежнего мира лучшим инструментом были войны. Но сегодня это не самый лучший выход — неизбирательность и тотальность современных средств уничтожения создает слишком высокие риски, которые невозможно контролировать.

Глобальная эпидемия — та же война. Но вместо термоядерных ударов по городам, испепеляющих живое и неживое, вирус становится своеобразным аналогом нейтронной бомбы, убивающей органику, но оставляющей материальные ценности. Причем, эпидемия не обязательно должна убить столько же людей, сколько нейтронная бомба — достаточно обозначить угрозу массовой гибели. И тогда выжившее население само согласится на значительное поражение в правах. Теракт 911, с которого я начал нашу беседу, наглядно продемонстрировал, что даже американцы с их фанатичной приверженностью к свободе прекрасно проглотили ее ущемление после трагедии 11 сентября.

— А сейчас уже миллиарды людей на планете находятся в режиме самоизоляции, на карантине. Подчас не обоснованном законодательно. Достаточно указаний местных властей, невнятных инструкций, что можно, что нельзя. От этой невнятицы, неопределенности еще тревожнее на душе. А куда денешься? Пандемия! Тут уж не до закона, выжить бы…

— Люди, скованные страхом и ужасом перед неведомой угрозой, готовы поступиться имевшимися у них свободами и правами в обмен на безопасность, зачастую мифическую. Какие запреты отменят после пандемии, а какие оставят — вопрос. Какие новые технологии контроля введут под предлогом борьбы с новыми пандемиями — тоже вопрос. Цифровые аусвайсы, ограничивающие свободу передвижения далее 100 метров от подъезда или калитки, чипирование, тотальные прививки спецвакцинами, создание цифровых портретов… Да кто его знает? Все для нашего блага, конечно.

Пандемия позволяет перейти к новому миру без тотальных зачисток, разрушений и тому подобного. Легкая версия мировой войны. «Золотой миллиард» (а также те, кто мечтал в него попасть) добровольно исчезнет, как субъект мировой цивилизации. На его месте возникнет нечто, из чего можно будет вылепить нового человека нового Средневековья. Сформировать новую кастово-сословную систему, утрясти некоторые нестыковки, избавиться от рудиментов нынешнего мирового устройства и перезапустить проект заново, начав с самого начала. Новое Средневековье, но уже с интернетом.

— Еще в начале года никто и предположить не мог сей Апокалипсис с миллиардами людей взаперти. Поневоле поверишь, Анатолий, что нас сознательно толкают в новое Средневековье.

— Ну, а сколько поколений потребуется для того, чтобы осмыслить новый путь и начать движение в его сторону, кто его знает? Может, три-пять поколений. Может, десять-двадцать. У серьезной проблемы и сроки решения тоже серьезные.

Одна надежда — у организаторов Проекта «Новое Средневековье» не хватит сил для его претворения в жизнь.

Часть 3

Американская трагедия

Кризиса в США уже нет — началась катастрофа

Финансовые элиты запустили процесс распада Америки

Трамп так успешно сражался с глобализмом, что перед финансовой мировой олигархией стал вопрос даже не о сохранении перспектив господства, а о самом существовании.

Покойный Флойд, гуру движения BLM, без малейших проблем может встать в ряд со вполне известными случаями вроде российской тройки, погибшей в 1991 году у Белого дома, украинской Небесной сотни или тунисца Буазизи. Каждый из этих эпизодов стал своеобразной точкой разветвления реальностей (бифуркацией), за которой события перешли на иную траекторию.

В целом логика выдержана — «цветные революции» из периферии переходят в логово, где они и были рождены и спроектированы. Учитывая, что главные проектировщики сценариев «цветных революций» — это те, кого принято называть «глобалистами», они намерены создать глобальный кризис и рывком перевернуть доску, на которой положение выглядит для них крайне неважно. Американские выборы в ноябре становятся ключевой точкой, за которую решено бороться, отбросив все предыдущие правила. На войне правил нет, а это уже настоящая война.

Трамп сумел разрушить (во всяком случае, существенно ослабить) глобальный проект финансовой олигархии — проект двух Партнерств (Тихоокеанского и Трансатлантического), реализация которого позволяла перейти к следующей стадии — формированию двух крупнейших мировых рынков, объединенных единой мировой валютой. Противоречия между этими рынками гарантировали устойчивость всей системы. Проблемным фактором этой конструкции становилась периферия, к которой глобалисты отнесли примерно две трети человечества. Именно периферия должна была стать «энтропийной ямой», куда и сбрасываются противоречия между Партнерствами.

Арабская весна полностью укладывалась в глобалистскую повестку тем, что наглухо разрушала весь регион, ликвидируя даже предпосылки выхода его на самостоятельное развитие, гарантировано вгоняя миллиард человек в ту самую периферию.

Трамп закрывает этот проект, выдвинув принципиально иной, категорически не устраивающий финансистов — деление мира на обособленные рынки на базе наднациональных объединений с собственными валютами, пул которых и должен стать основой мировой расчетной системы. В этой конструкции роль глобальных финансовых структур — ВБ, МВФ, ФРС существенно сокращалась, а то и вообще ликвидировалась. Фактически это означает конец глобальной финансовой олигархии, с чем она, понятно, не согласна.

Выход США из ВОЗ — а это сегодня инструмент именно глобалистов, — показал, что Трамп в том же порядке вполне способен в будущем ликвидировать сегодняшние глобальные и транснациональные структуры вроде ООН и ее придатков, обрубив глобалистам «щупальца». Третий этап становился в таком случае неизбежным — после «обнуления» этого инструментария Трамп перейдет к разрушению уже святая святых — финансовых инструментов влияния.

Поэтому нынешние выборы в Америке настолько критически важны — еще четырех лет погромов финансовая олигархия может не выдержать. И именно поэтому она вынуждена запускать «цветную революцию» уже на Западе.

Сложность в том, что Запад — не локальная территория, как Ближний Восток или Украина (а также Югославия, Грузия и иные страны, на которых глобалисты тренировались ранее). Управление столь масштабным процессом может оказаться слишком сложным.

Но деваться некуда — времени уже нет. По всей видимости, целью нынешней глобальной «цветной революции» явно становятся США. Гражданская война в Штатах — пожалуй, единственный возможный ход, который способен развернуть события. Логика в этом есть — если США по итогам гражданской войны распадутся на несколько частей, то позиции «имперской» национальной элиты окажутся подорванными.

Безусловно, глобальный проект финансистов придется серьезным образом корректировать, так как США как государство занимали в нем важное место, но сегодня вопрос стоит не о сохранении США, а о сохранении перспектив господства финансовой олигархии в целом. Здесь не до частностей. Несмотря на то, что в самих США события идут на убыль, их начинают подхватывать в других странах Запада. А по итогам выборов в ноябре может наступить кульминация. В случае если Байден выиграет, «революция» волшебным образом затухнет, если выиграет Трамп — она может взметнуться снова.

Повестка уже понятна — социальные права и борьба с империализмом. Левая повестка и идеи антифашизма в интересах крупнейшей буржуазии — вполне обычный сюжет. Майдан тоже начинался как социальное движение, но почему-то привел к власти вместо одних олигархов таких же, но других. Теперь ту же историю будут повторять в гораздо большем масштабе.

Демократы сломали демократические институты Америки и за это поплатится весь истеблишмент

Протестам в США есть два объяснения. Первое — простое. Я бы сказал, примитивное. Оно носит сугубо личностный уровень — «рыжий» банкрот в попытке отчаяния решил пойти на крайний шаг. У него не получилось, гад блесс Америка!

Второе объяснение более сложное. Раскол в США перешел в системную фазу. И как любой системный кризис, уже не может быть разрешен с помощью имеющихся механизмов. Придется создавать новые — или делать вид, что все в порядке, а потому лишь усугублять проблему до того состояния, когда она начнет решать себя сама.

Проблема Штатов в том, что перестал работать прежний общественный договор между властью и обществом. Он заключался в сложной и не очень-то понятной для таких деспотий как Россия формуле: «Вы выбираете — мы правим». Американская аристократия, естественно, антагонистична простому американцу, у нее свои интересы. Зачастую крайне далекие от интересов народа. Ничего нового и необычного. Но по итогам Гражданской было принято решение: раз нельзя учесть интересы всех и сразу, мы будем учитывать их по очереди.

Поэтому американская демократия была основана на честных (понятно, условно честных, но честных насколько это возможно) выборах, где народу было дано право выступать арбитром в вечном споре двух крупнейших правящих группировок. Своеобразным судом присяжных, где судья олицетворяет закон, присяжные — справедливость. Где судья принимает свое решение только после вердикта присяжных — нравится он ему или нет. Поэтому американская система власти и выборов была настолько сложной — и по структуре, и по сути.

Сейчас эти сложные механизмы сломаны. Грубо и без возможности их восстановления. Фальсификации, которые откровенно и безо всякого стеснения провели демократы в эти выборы, сломали договоренность: «вы выбираете», а потому поставили под сомнение их право править.

«Аномальные» скачки на графиках подсчета голосов — норма для диких бантустанов вроде всяких Венесуэл, Россий и прочих карго-демократий.

В Штатах такой номер был впервые, а потому механизмов для исправления ситуации у американской демократии не оказалось. Итоги сенатских выборов в Джорджии, которые вчера же были оглашены, стали, по-видимому, последним толчком для людей, собравшимся на митинг в поддержку Трампа — те же «аномальные» голоса, та же украденная победа. Неудивительно, что раз демократия перестала работать, люди перешли к прямой демократии, которая всегда выглядит одинаково.

У сторонников Трампа есть критическая проблема, не позволяющая им разрешить кризис через восстание — отсутствие организованности. Толпа — это не структура. А потому она не может ничего, кроме погрома. Погром и случился.

Но само противоречие не снято. Демократы сломали демократические институты Америки, выиграв в тактическом сражении. Стратегически они проиграли. Точнее, проиграл американский истэблишмент. Теперь ему придется разрешать внутренние противоречия без внешнего арбитража, а это чревато быстрым ростом энтропийных процессов внутри внезапно замкнувшегося на себя правящего класса Америки. То есть — рано или поздно (скорее рано, так как на внутренний властный кризис накладывается и внешний кризис всей мировой системы) энтропия прорвется как гной. И тот или иной аналог Гражданской становится для США единственным выходом из идущей полным ходом катастрофы. А то, что это уже не кризис, а катастрофа, сомнений не вызывает.

Байден запустил машину запугивания и террора, которая грозит гражданской войной

Идеологический раскол на «Север» и «Юг» уже сформирован, а значит, возникает угроза радикальных сценариев. Раскол США институционализируется. «Закоперщиком» выступил Техас со своим иском против четырех спорных штатов, к иску Техаса уже присоединились 17 штатов, а вообще-то говоря, Трамп победил даже по текущим данным в 25 штатах, и оставшиеся восемь могут присоединиться к иску буквально в любой момент.

Верховный суд намерен рассмотреть иск в ближайшее время, так как его уже не остается — через два дня, 14 декабря должно состояться голосование выборщиков, которое может поставить точку в сложившейся неустойчивой ситуации вокруг выборов президента США. Впрочем, исковые требования таковы, что Верховный суд может вынести решение и после 14 декабря, и если иск будет удовлетворен, то итоги голосования выборщиков в четырех спорных штатах могут быть отменены, а коллегии выборщиков дисквалифицированы, что полностью изменит итоговый баланс.

Решение еще не состоялось, а потому его можно рассматривать лишь как гипотетическое. Однако половина штатов, фактически не признающие победу Байдена — это уже не просто уличные выступления реднеков-трампистов. Это позиция системного американского истеблишмента, что делает происходящее совершенно иным, чем ранее.

Демократы сделали все от них зависящее — запустили машину запугивания и террора, масштабно фальсифицировали итоги выборов, на уровне штатов благополучно отбили практически все иски республиканцев. Однако возник новый фактор, который может (пока еще потенциально) изменить динамику происходящего.

Проблема, как видится, в том, что раскол на уровне штатов означает: любые итоги неизбежно будут встречены протестом. Или с одной стороны, или с другой. Фактически формируется идеологический раскол США, и снова — на «Север» и «Юг», которые сегодня выглядят несколько иначе, но в целом конфигурация сохраняется. А значит — снова возникает угроза радикальных сценариев: сецессии, уличного насилия или даже скатывания в гражданскую войну.

Она, конечно, может иметь разный вид и не обязательно повторит сюжет предыдущей гражданской, но, по сути, силовой сценарий подразумевает борьбу до победы. Победа, как известно — это положение, которое хотя бы одна из сторон конфликта считает лучшим для себя, чем довоенное. В данном случае победа будет означать силовое навязывание своего проекта будущего Америки проигравшей стороне. Вопрос стратегический и концептуальный, а потому компромиссов по нему не предвидится. И Верховный суд может резко изменить все юридические расклады, поставив демократов перед необходимостью перехода на новый уровень противостояния — силовой.

Байден — новый Троцкий, который бросит США в пожар мировой революции

В том пока гипотетическом сценарии, где Байден становится президентом США, США не раскалываются и не погружаются в гражданский конфликт и войну. В общем, все будет примерно, как всегда, но с Байденом в качестве президента, за спиной которого маячат молодые и весьма хищные волки и волчицы типы Камалы Харрис.

Байден, понятно, не Трамп. Нынешняя Демпартия США — это практически леваки-троцкисты в одном из радикальных и крайне специфическом прочтении. Если Троцкий только мечтал о мировой революции и мировом гегемоне — пролетариате, то демократы обладают возможностями и ресурсами. Помимо этого, у них есть нечто невещественное, но крайне важное — мировая идеология. Внеклассовая, вненациональная, надцивилизационная. Хороша она или нет — вопрос отдельный, так как вначале на него нужно ответить: для кого хороша. Но она есть. А значит — есть сторонники идей неотроцкизма по всему земному шару.

Как настоящий троцкист, Байден вполне допускает, что население США — это тот горючий материал, который можно бросить в пожар мировой революции-трансформации по глобалистским лекалам. Кстати, в этом и заключается ключевой антагонизм с белой Америкой Среднего Запада — реднеки не готовы стать хворостом для идей трансгендерных яппи. Поэтому и нынешнее ожесточение.

Тем более Байден не будет жалеть и горевать по поводу диких туземных вождей, на чью территорию он намерен окончательно принести «Пакс Аме-рикана» в нынешнем глобалистском прочтении.

Демократы неизбежно повысят налоги и стагнируют и без того кризисную американскую экономику. Что станет триггером, запускающим новый виток мировой рецессии. Сырьевые колонии вроде путинской России с их хронической «голландской болезнью» будут вынуждены ужиматься еще сильнее, чем сейчас. Хотя казалось бы — куда еще.

Подспудная логика глобалистов здесь очевидна — для трансформационного рывка в новый уклад мировая экономика должна найти и изыскать ресурс. Фазовый переход прожорлив, он потребляет море ресурсов и всегда — авансом. То есть — вы тратите сейчас, но преимущество получите потом. Если перейдете. Если нет — то потраченный ресурс просто сгорит.

Кризис для финансовой олигархии — возможность затормозить переход в шестой уклад и, возможно, сорвать его совсем. Что делает ее царем горы на достаточно продолжительное время. Финансисты — это про пятый уклад, технологии постиндустриального производства услуг. Шестой — это производящий уклад, где услуги становятся вспомогательным инструментом, а потому в Шестом финансисты теряют свое доминирующее положение просто объективно.

Наши цели ясны…

Во Флориде прошло ежегодное собрание-конференция американских правых, где впервые с момента ухода публично выступил Трамп. Он, конечно, заявил об украденной победе, оценил первый месяц работы Байдена как полностью провальный и намекнул на свое возможное участие в выборах 2024 года.

Как раз последнее (хотя до выборов целых 4 года) пока выглядит вполне реальным. Среди правой аудитории авторитет Трампа невероятно высок. Ближайший по авторитетности правый политик Америки губернатор Флориды Ди Сантис существенно отстает от Трампа.

Пока можно сказать, что Трамп отказался от идеи создания «третьей силы» и намерен бороться за республиканскую аудиторию, не раскалывая ее организационно. Однако даже в случае успеха на этом поприще перед республиканцами в 2024 году встанет крайне сложная проблема.

Объявленная Байденом программа натурализации незаконных мигрантов может дать Демпартии серьезный рост ее ядерного электората. Чтобы как-то противодействовать этому процессу, от республиканцев будет требоваться совершенно невероятная мобилизация (чего достичь в обычных условиях мало реально). Поэтому для Трампа и его команды в предстоящие 4 года остро встает вопрос о существенном преодолении разрыва с глобалистами в области социальных технологий.

Демократы, обладая опытом проведения цветных революций, заранее побеспокоились о двух ключевых факторах своей победы. Первый фактор — создание силового крыла в виде Антифа и движения BLM, которые сумели раскачать социальную обстановку, второй фактор — манипуляции на самих выборах.

Теперь республиканцы, если хотят противостоять технологиям демократов на равных, должны будут побеспокоиться о создании симметричного фактора — социального движения (за права белых или под каким-то другим объединяющим их электорат лозунгом) и существенно дестабилизировать обстановку перед выборами. Смысл в том, что демократы создают с помощью масштабного и беспрецедентного искусственного роста своего электората системную ситуацию, гарантирующую им победы во всех последующих кампаниях. Теперь республиканцам нужно будет раскачивать лодку, дестабилизировать обстановку и создавать кризис, используя который они смогут преодолеть негативные для себя тенденции.

На все про все у них буквально четыре года, так как если они не сумеют провести весь перечень требуемых мероприятий, демократы лишь укрепят свое системное преимущество в следующем цикле.

Логично, что Трамп отказывается от идеи раскола Республиканской партии, хотя республиканская аристократия для него чужая, а он чужой для нее. Раскол гарантировано сыграет на руку демократов, а вот на пути консолидации шансы все-таки есть.

Но вот сумеют ли республиканцы сделать выводы из поражения 2020 года и смогут ли создать свои технологии борьбы — тут вопрос менее однозначный. Все-таки это не их конек. У демократов опыт, как теоретический, так и практический. У них за плечами десятки проведенных цветных революций, они умеют в них лучше кого бы то ни было. Поэтому лобовые решения вроде разных американских «Антимайданов» — это заведомый проигрыш. Трампу придется действовать непрямыми путями и более тонко. А вот сумеет ли он и его команда понять, что делать, а главное — как, это и станет понятно через 4 года. А точнее даже — через два. На промежуточных выборах 2022 года.

Наши цели ясны, задачи определены, за работу, товарищи! ©

Обама готовится стать теневым президентом США

Вполне возможно, что каденция Джо Байдена будет проходить в несколько необычном для Америки формате, когда не слишком дееспособный президент будет символизировать, деятельный и молодой вице-президент Камала Харис станет центром аппаратной работы, а реальные решения будет принимать предыдущий демократ-президент Барак Обама.

Активность Обамы в эту предвыборную гонку существенно выше стандартной активности бывших президентов, помогающих кандидатам-однопартийцам. Фактически Обама и проводил эту кампанию и более того — даже сейчас он челночит в Джорджию, где проходит второй тур по выборам в Сенат. Для Демпартии победа важна, так как она позволяет создать паритет 50:50 в Сенате при председательстве вице-президента Камалы Харис. Сейчас у демократов 48 голосов в Сенате, им нужно выиграть два места, а республиканцам — не проиграть хотя бы в одном из двух оставшихся штатов.

В Джорджию от республиканцев поехал Трамп, а от демократов — именно Обама. Он сегодня — самый авторитетный демократ в Америке, и именно он двигает всю конструкцию выборной кампании. Что, в общем-то, вполне объяснимо: возраст Обамы — самый расцвет для политика, а свою игру он уже сыграл. Возможно, поэтому он осваивает для себя роль теневого руководителя, и, кстати, довольно успешно.

Нужно отметить, что Байден, хотя и ограничен рамками, не позволяющими ему высказываться по вопросам внутренней и внешней политики — в Штатах есть такая условность для президента, избранного, но еще не принесшего присягу (а Байден ко всему еще и не до конца избран), но тем не менее допускает намеки и иносказания, которые не оставляют сомнений — все прежние программы и проекты Обамы будут снова перезапущены. Видимо, с определенными коррективами, так как за 4 года Трампа кое-что изменилось, но курс уже примерно понятен.

Нынешняя история с «пандемией», между прочим, тоже входила в перечень проектов и программ, которые были озвучены при Обаме. Во всяком случае, он не просто так называл вирус Эбола, ИГИЛ[5] и Россию тремя ключевыми угрозами глобального порядка. Вирус Эбола трансформировался в коронавирус CoV-19, но модель, в которой глобальные инфекционные заболевания станут инструментом управления, была озвучена именно Обамой и во время его президентства. По всей видимости, нынешний мировой бедлам проектировался достаточно давно, и победи в 2016 году Клинтон, мы бы столкнулись с тем, что творится сейчас, года на два-три раньше.

В любом случае Обама сегодня — более опытный, даже мудрый, более циничный и гораздо менее человечный, чем это было четыре года назад. При этом он остается одним из самых интеллектуальных и просто умных американских политиков последних нескольких десятков лет. Смесь, прямо скажем, гремучая.

И если он будет рулить американской политикой из-за спин Байдена и Харис, то можно лишь предполагать, что именно предстоит пережить всему человечеству в ближайшие четыре, а возможно, и восемь лет.

Не Иран цель Америки, а Китай![6]

«Если бы Иран стал отказываться от очевидного, это было бы квалифицировано как военное преступление, санкции оказались бы очень жесткими», — так известный блогер Эль Мюрид (Анатолий Несмиян) оценивает признание Ираном вины в падении украинского Boeing. Он рассказал «БИЗНЕС Online», какое отношение Демпартия США может иметь к гибели генерала Сулейма-ни, почему Россия и Китай заинтересованы в конфликте Штатов с Ираном и что на самом деле возмутило Европу в истории с убийством чеченского террориста.

— Анатолий Евгеньевич, начнем с главной новости последних дней — сбитого, как теперь выяснилось окончательно, иранскими ПВО украинского Boeing. Что произошло?

— Иранские ПВО в тот момент уже начали действовать по законам военного времени и приняли его за американскую крылатую ракету, которая летит в качестве ответа на иранский удар по их базам. А аэропорт Тегерана продолжал жить обычной мирной жизнью. Плюс этот несчастный самолет задержался с вылетом на час, и поэтому иранские зенитчики, очевидно, имея на руках расписание гражданских самолетов, не могли предполагать выбившийся из графика борт. В такой ситуации военного напряжения времени опознать его практически не было. Ну и у кого-то, очевидно, нервы не выдержали, и он взял и сбил потенциальную угрозу. Это обычный бардак чисто управленческий. Плюс паника, нервы, истерика, все это наложилось, и вот так случилось. Трагическая совершенно случайность, она не должна была быть, но случилась.

— Для многих неожиданно Иран признал свою вину. Что теперь будет и что было бы, если бы он этого не сделал?

— Иран повел себя вполне цивилизованно в этом вопросе. Теперь встанет вопрос о компенсации авиакомпании и пассажирам. Если бы Иран не признал вины, пытался бы скрыть улики и стал бы отказываться от очевидного, то через какое-то время содеянное было бы квалифицировано как военное преступление и санкции были бы наложены очень жесткие.

— То есть теперь никаких санкций за этот трагический случай в отношении Ирана не будет, правильно понимаю?

— Так как Иран пошел по цивилизованному пути, то, естественно, ничего не будет. В свое время Украина сбила российский самолет с израильтянами на борту, после чего вроде бы выплатили компенсацию. Американцы тоже по ошибке сбили иранский самолет и через какое-то время признали это. Тоже выплатили компенсацию. Бывают такие ситуации.

— Это будет иметь какие-то серьезные последствия для ситуации в регионе в целом?

— Нет, не будет. Наоборот, ситуация резко успокаивается, потому что всем становится понятно, что за этим не стоит чей-то злой умысел или провокация. Теперь разбирательство будет в отношении совершенно конкретных должностных лиц, без какой бы то ни было политической подоплеки.

— Сейчас отдельные лица на Украине пытаются и Россию каким-то образом подтянуть: дескать, оружие было российским, и мы были в контакте с иранскими военными. Турчинов, в частности, об этом говорит.

— Это все, конечно, глупости. Миллионы людей бегают с российскими «Калашниковыми». Украинская армия тоже вооружена советским оружием, как и российская армия, и другие страны, куда мы это оружие продаем. Стреляет ведь не оружие, стреляют люди. Поэтому, чье именно оружие, никакой роли не играет, играет роль, кто и как им пользуется. В данном случае пользовались иранцы, все вопросы к ним.

— Началось все с убийства высокопоставленного иранского генерала. Касем Сулейманы прибыл в Ирак по приглашению премьер-министра этой страны. Следовательно, принимающая сторона гарантировала его безопасность. Номинально американские войска являются союзниками иракского правительства, помогают в борьбе с халифатчиками. Следовательно, правительство Ирака не могло гарантировать безопасность Сулейманы, не проконсультировавшись с американцами. И такие консультации прошли, об этом сообщил сам премьер Ирака. То есть американцы не просто знали, что генерал прибудет в Ирак: они, можно сказать, санкционировали этот визит. Поскольку тот бывал в Ираке и раньше, и это не особенно напрягало Вашингтон, то вряд ли генерал мог ждать подвоха. Очевидно, во многом поэтому американцам удалось так легко попасть именно в его машину — они точно знали, когда и где он будет, и, вероятно, были ознакомлены с полным протоколом визита. Как данный акт можно расценить с точки зрения международного права и общепринятых негласных норм?

— Я думаю, что навряд ли иракское правительство согласовывало этот визит с американцами, потому что как раз Америка, если я правильно помню, вообще запретила поездки Сулеймани за пределы Ирана, поскольку он находился в американском розыске. Это первое. Второе. Сулеймани прибыл в Багдад из Дамаска, где он встречался с Асадом, и, по той информации, которая есть на данный момент, он сел в обычный рейсовый самолет, причем сел в последний момент и в списке пассажиров его не было. Из этого можно сделать вывод, что поездка была достаточно секретной. Скорее всего, американцы получили данные о его перемещении от агентуры. Где была или находится эта агентура, в окружении Сулеймани или в Ираке, — это уже другой вопрос.

Что касается американо-иранского кризиса, то тут нужно понять, что вся ситуация развивалась стремительно и по нарастающей. Вначале иракская «Хезболла» атаковала американскую базу, обстреляла ее, убив одного и ранив, если я не ошибаюсь, четырех американских военнослужащих. Американцы ответили, обстреляв некую инфраструктуру иракской «Хезболлы». После этого «Хезболла» при поддержке проиранских формирований из группировки «Аль-Хашд аш-Шааби» окружили американское посольство и попытались его захватить. Попытка была достаточно серьезная, поскольку американцам пришлось спешно перебрасывать в Ирак дополнительно 750 человек. На фоне всего этого в Ирак неожиданно прилетает Сулеймани. Вполне возможно, что Трамп либо получил информацию, либо был вынужден считать, что будет предпринята еще более серьезная и решительная попытка захвата американского посольства, координировать которую и прилетел иранский генерал. У Америки есть уже два прецедента, когда в Тегеране сразу после исламской революции 1979 года было захвачено американское посольство, в котором больше года держали заложников, и второй случай с убийством посла США — это эпизод в Ливии в 2012 году. Оба эти случая были достаточно тяжело восприняты, и каждый из них в конечном итоге привел к серьезным последствиям. После тегеранского захвата посольства Джимми Картер отказался идти на второй президентский срок. А после ливийского убийства посла Обама был вынужден аккуратно снять с поста госсекретаря мадам Клинтон. После выборов она не была назначена госсекретарем. Ей вменили в вину именно посольский инцидент.

Сейчас у Трампа очень серьезные проблемы с выборами, и, скорее всего, он оценивал риск захвата посольства именно в контексте своих выборов. Вполне возможно, что он подозревал своих политических противников — демократов — в том, что они состыковались с иранцами и совместно решили провести такую провокацию. А Сулеймани — это человек достаточно специфический. На нем были завязаны очень многие процессы не только внутри Ирана. Он, в частности был одним из тех, кто стоял за ядерной сделкой Ирана и Обамы. Поэтому неформальные связи у него с представителями американских демократов должны были существовать. В этой ситуации Трамп принял достаточно реактивное, но в то же самое время вполне рациональное решение ликвидировать корень всех проблем в лице Сулеймани. Он опасался, что генерал будет координировать захват посольства, и, естественно, в этой ситуации он принял такое решение.

— Но ведь американцы могли тихо устранить Сулеймани, агентурным способом. Зачем они сделали это публично, не посоветовавшись ни с кем из своих союзников и подставив иракское руководство?

— Я думаю, что здесь определяющим фактором был очень большой дефицит времени. Все началось с середины декабря, и дальше события развивались стремительно и плохо прогнозируемо. Американцы, конечно, что-то просчитывали, какие-то варианты, но в итоге, очевидно, выбрали наиболее эффективный, именно с точки зрения достижения результата. Для них важно было предотвратить даже гипотетическую угрозу захвата посольства. Скорее всего, они решили, что другого способа нет.

— Некоторые аналитики считают, что Трамп таким образом хотел надавить на Иран и склонить его к выгодной для США большой сделке. С Северной Кореей подобный сценарий не прошел: денуклеаризации полуострова нет, Корея не разоружилась, и американские санкции в отношении нее продолжают действовать. Иран это все видит. Но после обмена ударами обе стороны вдруг выразили готовность к переговорам. Может ли получиться так, что убийство Сулеймани и последующие события станут поворотной точкой, после которой ситуация повернется в сторону разрядки? Иран пойдет на сделку с США?

— Если говорить совсем откровенно, то и Корея, и Иран для США — это такой побочный эффект их глобальной политики. Нельзя воспринимать это все прямо в лоб. У Соединенных Штатов есть действительно серьезная проблема — это Китай. Причем эта проблема на долгую перспективу, и в ней эта проблема будет только расти. Трамп ведет с Китаем торговую войну, поскольку торговый дефицит в их отношениях у США просто огромный, измеряется сотнями миллиардов долларов в пользу Китая. Поэтому Трамп хочет заключить с КНР фундаментальное соглашение, по которому Китай будет закупать у США больше товаров и тем самым свести этот торговый дефицит к минимуму. Поэтому давление на Северную Корею, которая является союзницей Китая, и события вокруг Ирана, который также является союзником Китая, — все это формы давления прежде всего именно на Китай. Для переговоров с Китаем у Трампа действительно мало аргументов, не хватает переговорных позиций. Поэтому он достаточно последовательно поджимает Китай со стороны его союзников. Все остальное — тактика. Она, конечно, очень громко звучит, большинство рассматривает эту ситуацию в лоб, с точки зрения борьбы Соединенных Штатов с Ираном, на самом же деле это совершенно не сопоставимые величины. Поэтому такое лобовое представление об этом конфликте, на мой взгляд, неверное.

Иран все равно будет вынужден пойти на переговоры, потому что, какая бы риторика у него ни была, какие бы действия он ни предпринимал, там отдают себе отчет в том, что он совершенно не сопоставим ни по военной, ни тем более по экономической мощи с Соединенными Штатами и прямого противостояния он не выдержит ни при каких обстоятельствах. США, в свою очередь, тоже совершенно не нужен прямой конфликт с Ираном, потому что не Иран является целью Америки, а Китай. Китайцы, наоборот, были бы, наверное, очень рады, если бы американцы завязли где-нибудь, в той же Северной Корее или Иране. Трамп, конечно, не политик, а бизнесмен, но он, очевидно, четко представляет себе ту грань, которую он не должен перейти. То есть он, конечно, должен давить на Китай через его союзников, но ни в коем случае не должен завязнуть в этом давлении и ослабить свои глобальные переговорные позиции именно с Китаем. Картина выглядит примерно так.

— Что Трамп может предложить ИРИ?

— Что касается сделки, то в ее основе может быть ограничение Ирана в поставках нефти именно в сторону Китая. От Ирана будут требовать, чтобы он перенаправил свои нефтяные потоки куда-нибудь в другое место. Для Ирана это будет очень непросто, потому, что есть только два глобальных рынка сбыта нефти — это Европа и Китай. При этом американцы сами хотят захватить европейский рынок своими углеводородами. У них очень сложная задача, как решить эту проблему. Они ограничивают Иран в поставках углеводородов и в Китай, и в Европу, а это достижимо только посредством эмбарго, которое наложили на Иран. При этом, какой бы ни была будущая сделка США с Ираном, ключевой вопрос в ней — чтобы нефть не шла в Китай.

— Лично Трамп от всего этого пятидневного противостояния выиграл или проиграл во внутриполитической борьбе?

— Как минимум не проиграл. Он не дал себя спровоцировать на прямой военный конфликт с Ираном. Мы, конечно, можем злорадствовать над ним, но в плане политического результата для Трампа было бы гораздо хуже, если бы он ввязался в войну, начал бы реальный обмен ракетными ударами или, того хуже, перебросил туда наземные войска. Политика — это же искусство компромиссов. Он вынужден балансировать. Я в данном случае не выступаю за него или против него, я пытаюсь оценивать его действия исключительно с рациональной точки зрения — и с этого ракурса он, наверное, сделал максимум из того, что было возможно.

— Ряд экспертов, в том числе американских, пишут, что персы хитры и коварны: они умеют подавать месть не просто в холодном, но и в сушеном виде, и только недальновидные люди думают, что всё на этом все закончится. Вы согласны с такой оценкой?

— Категорически не согласен. Уж кто умеет подавать месть холодной и кто умеет рассчитывать на долгую перспективу — это как раз англосаксонская школа управления. Они действительно на управленческом уровне обладают технологиями, позволяющими решать задачи на очень длительной исторической перспективе. У них, конечно, очень специфическая система управления, построенная на таком коридорном принципе. Они создают определенные границы, внутри которых можно делать все что угодно, но при этом они всегда планируют на длительную перспективу. В этом смысле Иран с ними даже близко не стоял. А то, что персы коварны, так они там, на Востоке, все коварны. И персы, и арабы, менталитет такой специфический. Я не думаю, что в игре вдолгую они смогут переиграть американцев и европейцев.

Америка сейчас, конечно, очень сильно просела в управленческом смысле. Администрация Трампа — это вообще какие-то сплошные руины. У него госдепартамента как такового, в общем-то, нет, там все развалено. У него очень тяжелая ситуация — в буквальном смысле конфликт — с ЦРУ, поскольку оно находится под очень большим влиянием его политических противников — демократов. И, кстати говоря, наверное, именно поэтому Сулеймани ликвидировали военные, а не ЦРУ, хотя операции такого рода, как правило, проводит именно ЦРУ. При этом, несмотря на всю тяжесть управленческого кризиса в Соединенных Штатах, они в этом смысле выглядят на порядки выше, чем любые арабы или иранцы.

— Между тем представитель шиитского ополчения заявил, что да, Иран отомстил, но вместе с Сулеймани погиб замглавы шиитского ополчения Абу Махди аль-Мухандис, и мы еще своего слова в этом деле не сказали — мы над этим думаем, и следующий ход будет за нами. Если они попытаются что-то предпринять в адрес американцев, это может спровоцировать серьезное обострения ситуации с Ираном?

— После этого заявления 9 января пришло сообщение, что какая-то очередная ракета прилетела в район американской базы в Ираке. Вполне возможно, что это было дело рук этих шиитских ополченцев. Но у Ирана и у шиитов в целом уже нет фигуры, равной Сулеймани, и поэтому Соединенные Штаты ответа, скорее всего не дадут. Еще раз повторюсь — ни Иран, ни США по разным причинам в прямом военном столкновении не заинтересованы. Иран, я думаю, совершенно четко понимает, что у него нет никаких шансов, а американцам совершенно не нужно втягиваться в военное столкновение подобного рода, потому что это создаст им сложности во взаимоотношениях с Китаем. Они должны ходить по грани, скажем так, и я не думаю, что они готовы ее переходить. Если уж совсем что-то радикально непредсказуемое произойдет, тогда может быть. Но в таком более или менее рациональном поле что-то похожее на войну, как мы ее себе представляем, между Ираном и США в обозримом будущем, скорее всего, не случится. Какие-то мелкие пакости в отношении друг друга не исключаются, но не более.

— Вы уже сказали о том, что Сулеймани был очень влиятельной фигурой. Его смерть что-то глобально поменяет в тамошних раскладах? Незаменим ли он, ведь на генерала было завязано управление не только армейскими подразделениями, но и боевиками чуть ли не всех шиитских группировок?

— Кардинально, скорее всего, ничего не поменяется, потому что все противоречия, так или иначе, остаются. Но тот факт, что на него были завязаны очень многие процессы, в основе которых лежали личностные отношения, скажется на данных процессах негативно, потому что это все придется восстанавливать и в личностном плане перезапускать заново. Ну вот он, скажем, курировал контрабандные поставки нефти в Китай и возврат денег в Иран за эту проданную нефть. Он полностью отвечал за три войны, которые ведет сейчас Иран: в Сирии, Ираке и Йемене. И так далее. Он достаточно много на себя завязал, и это не очень хорошо, потому что с гибелью такого человека рвутся многие связи и их потом долго и трудно восстанавливать. Все проблемы и противоречия, в которых принимает участие Иран, остаются. Он вынужден и будет продолжать делать то, что делал Сулеймани, но забот сейчас у него заметно прибавится. Смерть генерала отбросила его по целому ряду направлений, возможно, на несколько лет назад. Поэтому, пока они восстановят все, что было завязано на Сулеймани, пройдет достаточно много времени, что для Трампа является серьезным плюсом, поскольку через 9 месяцев выборы. Для него этот период будет более спокойным.

— Опять же ряд комментаторов считают, что убийство Сулеймани придаст новый импульс шиитскому радикализму по всему Ближнему Востоку. Либо шиитские группировки, которые он курировал, теперь разбегутся в разные стороны и, подчиняясь только своим полевым командирам, начать творить что кому вздумается. Это так?

— Нет, я так не думаю. Вспомним убийство Аль-Багдади, которое не сильно повлияло на суннитский радикализм. Он остается на том же самом уровне. Лидерство, конечно, очень важно, но не думаю, что смерть Сулеймани радикально повлияет на ситуацию. Все эти шиитские группировки, фактически террористические, завязаны на финансировании из Ирана, и если это финансирование не прекратится, то никаких причин для того, чтобы они разбегались, в общем-то, нет.

— Теперь о союзниках США. Израиль традиционно готов был поддержать любую атаку на Иран и иногда подталкивал Штаты к такому шагу, а тут вдруг демонстративно отстранился. Почему?

— Во-первых, в Израиле имеет место свой собственный кризис. Там никак не могут выбрать нормальное правительство. По-моему, с прошлого мая у них никак не получается. Прошло уже двое выборов, в итоге так ничем позитивным и не закончившихся. Будут третьи выборы. У них очень сложная ситуация. Нетаньяху сейчас пребывает в качестве исполняющего обязанности премьера. Поэтому Израиль сейчас очень сильно демотивирован. Никто не хочет брать на себя ответственность, когда в стране такая большая неопределенность в вопросах власти.

Во-вторых, израильтяне прекрасно понимают, что Иран не является сегодня целью Соединенных Штатов и американцы не намерены воевать с ним. Ну и какой смысл израильтянам в такой ситуации призывать к тому, чего не будет? Поэтому они ведут себя сдержанно. Их интересует именно текущая обстановка, чтобы у Ирана там в голове что-нибудь не щелкнуло и он не начал бомбить и обстреливать Израиль. Все остальное их, конечно, касается, но я думаю, что текущие расклады они понимают хорошо.

— Иракский парламент тем временем требует ухода американских войск. Как вы считаете, американцы все-таки уйдут из страны, или в ближайшей перспективе этого не случится?

— Я думаю, что нет. Во-первых, парламент ведь не требует ухода из Ирака. Он потребовал, чтобы иракский премьер-министр сделал все возможное, чтобы иностранные войска покинули страну. Но проблема заключается в том, что в декабре прошлого года нынешний премьер-министр Ирака ушел в отставку на фоне огромных народных социальных и политических протестов, которые сейчас происходят в стране. Он в данный момент является лишь исполняющим обязанности, и вполне возможно, что в самое ближайшее время его не будет. Поэтому он не сможет качественно выполнить поручение своего парламента.

Во-вторых, иракское правительство почти недееспособно. Оно приняло решение переподчинить эти шиитские террористические группировки «Бадр», «Хашд аш-Шааби» министерству обороны, и так до сих пор не справилось с этой задачей. А если они не могут справиться со своими собственными террористами, то как они могут справиться с регулярными иностранными войсками, которые находятся на их территории? У них просто нет для этого инструментов.

— На следующий день после иранского удара по американским базам вся возглавляемая США коалиция стала покидать Ирак. НАТО не выразило США безоговорочной поддержки, а Макрон в телефонном разговоре с Путиным выразил обеспокоенность ситуацией. Фундамент западного единства плывет или это все частности?

— Нет. Это ровно та же самая история, что и с Израилем. Все прекрасно понимают истинную подоплеку происходящего. И в этом деле европейцы ни при чем. Поэтому они пытаются всячески дистанцироваться от этой борьбы, они к ней никакого отношения не имеют. Если будет другая ситуация, будет конфликт, который затронет уже европейцев, то понятно, что они и солидарность выскажут, и готовность к единству проявят, и так далее. Они ведь свои войска в Ирак послали тоже не просто так. Это действительно их касалось, так как события в Сирии и Ираке связаны с идущей газовой войной за европейский газовый рынок. Нынешняя же ситуация это целиком и полностью противоборство Соединенных Штатов и Китая, поэтому европейцы всячески демонстрируют свои позицию: типа, разбирайтесь сами.

— И как выглядят долгосрочные перспективы развития ситуации в регионе?

— Все эти процессы имеют место во многом потому, что территориальный раздел Ближнего Востока, который произошел по итогам Второй мировой войны, конечно, очень несправедливый и не отвечает истинному положению дел. Сейчас идет перебалансировка, в том числе и территориальная. Ирак находится на грани распада на три территории: суннитскую, шиитскую и курдскую. Сирия также на грани распада на две, три, а может, даже больше территорий. Как только уйдут иностранные интервенты — американцы с коалицией, иранцы, турки, российские войска, — вполне возможно, что эти процессы там опять продолжатся. Сирия тоже будет разваливаться на северную часть, прибрежную, курдскую, шиитскую и так далее. Вначале эти страны будут распадаться, потом они начнут пересобираться, и это будет очень долгая история. Та же самая история в Йемене. Это страна, в которой традиционно север воюет с югом, и это не нынешняя история, это все тянется на протяжении веков. Опять же, у Йемена есть претензии к Саудовской Аравии, которая вначале взяла в аренду, а затем аннексировала часть территории Северного Йемена, где сейчас и происходят бои. В общем, там есть очень серьезные территориальные проблемы, а поскольку Ближний Восток в среднем находится на очень низком уровне развития, то территориальный вопрос для них является ключевым. Страна, которая находится на более высоком уровне развития, заинтересована в большей степени не в контроле над территорией, а в контроле над коммуникациями. Но Ближний Восток — это такой архаичный регион, и для них вопрос контроля именно земли очень важен, поэтому там и идут эти сложные и к тому же длительные пере-балансировочные процессы. Я думаю, что все это там будет происходить, может быть, даже не одно десятилетие. Какая-то острая фаза, скорее всего, близка к завершению, и дальше будет такая вялотекущая стадия, когда какие-то достигнутые результаты будут потихонечку закрепляться.

— По поводу убийства Сулеймани сегодня часто высказывается и такая претензия. Почему столько шума было вокруг убийства якобы российскими агентами спецслужб (что, в общем, не является доказанным фактом) чечено-грузинского террориста Хангошвили, Германия даже выслала наших дипломатов, а в отношении США ничего подобного никто не предпринимает?

— Нет, здесь аналогии совершенно не уместны. Во-первых, фигуры убитых несопоставимы по своему весу и значению. Во-вторых, Россия и Соединенные Штаты тоже разные по весу международные субъекты. Не будем излишне пацифичны: каждое государство имеет право на свою защиту от террористов, пусть даже находящихся на территории другой страны. Но раз мы слабые и не можем сделать так, как американцы — прямо, нагло, и в лоб, — то мы должны были ликвидировать его тайно, но проявив при этом хоть какой-то элементарный профессионализм. Сделать так, чтобы наших следов там не было в принципе. Судя по всему, с профессионализмом, причем везде и на всех уровнях, у нас уже стало очень плохо. Все эти истории со Скрипалями, Хангошвили и прочими делами свидетельствуют о том, что наши спецслужбы в профессиональном плане глубоко просели и практически не способны на проведение качественных спецопераций за рубежом. И в этом смысле европейцы вполне резонно возмущаются, дескать, ребята, ну раз вы не можете, так не беритесь и не лезьте с этим делом в другие страны. Я думаю, здесь реакция только в этом смысле. Если все было бы сделано аккуратно, без шума и пыли, как говорится, то что бы они сделали? Посудачили бы и закончили.

— Если говорить об интересах России, что изменилось, что мы выиграли или проиграли от ситуации вокруг Ирана сейчас и в будущем?

— Давайте будем говорить прямо. Для современной России, у которой нет ничего, кроме нефти и газа, и которая в крайней степени зависит от экспорта углеводородов, Иран является стратегическим конкурентом и противником хотя бы потому, что он обладает одними из самых крупных в мире запасов газа и нефти. Любые попытки Ирана проникнуть со своими углеводородами на европейский рынок наносят вред «Газпрому» и нашим олигархам, которые на сегодняшний день пока что доминируют на этом рынке. Поэтому нынешний российский режим заинтересован в Иране как в поставщике живой силы для проведения тех или иных операций, в той же Сирии (основная масса наземных войск — это же всякие террористы, которых курирует Иран, а наших наземных войск там очень мало, и больше мы просто физически не можем туда послать), но совершенно не заинтересован в усилении Ирана. И в этом смысле мы скорее за американцев, которые не дают иранской нефти и иранскому газу попасть на европейский рынок. Поэтому у России по отношению к Ирану такая двойственная политика.

К нынешнему же конфликту между Ираном и Соединенными Штатами мы не имеем ни малейшего отношения. У нас нет инструментов, чтобы туда вмешаться, у нас нет никаких возможностей повлиять на его ход как сейчас, так и в дальнейшем. Мы не выигрываем и не проигрываем от него. Единственная проблема заключалась в том, что если бы одна из сторон, что называется, «пережала» и началась бы ракетная перестрелка, то американцы бы наносили удары в том числе и из акватории Средиземного моря, и наша база в Хмеймиме оказалась бы как раз на траектории полета этих ракет. В этом случае не было бы никаких гарантий того, что что-то не упадет или не прилетит в наше расположение. Опять же, иранские ракеты, судя по тому обстрелу американских баз, который был произведен, не очень высокого качества. Из 15 запущенных иранцами ракет до цели долетели, по-моему, 11, а четыре упали по дороге. Вот в этом смысле в случае перерастания конфликта в активно-горячую стадию мы могли бы оказаться, что называется, на линии огня и попасть под его последствия.

— Россия уже заявила, что не откажется от ядерной сделки с Ираном, как и от сотрудничества с ним, несмотря на любые угрозы и санкции. Это что означает?

— Да ничего. Мы просто оставляем все как есть. Именно потому, что мы во всей этой ситуации ни при чем, наши отношения и с США, и с Ираном остаются на прежнем уровне.

— Зачем же Путин во время этих событий неожиданно для всех полетел к Асаду, а потом появился на военно-морских и военно-воздушных учениях с демонстрацией новейших ракет в Черном море?

— Что происходит в головах наших руководителей, ведомо только им. Путин приезжал открывать «Турецкий поток», и, видимо, на фоне этого надо было продемонстрировать, с одной стороны, некие миротворческие усилия челночной дипломатии между Асадом и Эрдоганом, а с другой, свою военную мощь. Это единственное более-менее разумное объяснение.

Часть 4

Проект «византия»

Апартеид

Собянин сообщил, что «.. после вакцинации пожилые горожане, студенты старше 18 лет и москвичи с хроническими заболеваниями вновь смогут пользоваться льготным проездом в общественном транспорте. Их социальные карты автоматически разблокируют через две недели после получения второго компонента вакцины…»

Это и есть система апартеида. Сегрегация граждан по признаку лояльности. Лояльный гражданин — это тот, кто дал ввести себе в организм неизвестное по степени опасности для здоровья вещество. Тот, кто добровольно выполнил распоряжение власти. И неважно, что то за распоряжение — укол в плечо или явиться с собственными веревкой, мылом и табуретом. Важно, что гражданин абсолютно лоялен. А потому подлежит поощрению. Нелояльные граждане будут находиться в более низком социальном статусе. Пока. Потом с ними придумают, что делать.

Это и есть фашизм. Есть арийцы, и есть все остальные. Унтерменши. Наши фашисты уже приступили к сортировке населения. Введение сегрегационных норм, ковид-паспортов и дальнейшие мероприятия по созданию в стране концлагеря, по всей видимости, будут разбиты на несколько этапов. Общая цель — создание принципиально нового режима управления, основанного на прямом и неприкрытом терроре. Однако сразу ввести этот режим на всей территории страны невозможно — и по ресурсным, и по организационным причинам. Кроме того, слишком деградировала управленческая вертикаль, чтобы решить хоть какой-то вопрос в проектном порядке.

Однако точечно, с последующим распространением практики террора на новые области и зоны — попробовать можно. Более того — это, пожалуй, единственный возможный путь.

Ключевой проблемой любого системного кризиса всегда является тотальная нехватка ресурса. Установление концлагеря в нескольких важнейших локациях страны позволит высвободить ресурс и направить его на расширение зоны террора. Чем больше она будет становиться, тем больший объем ресурса можно будет высвободить и направить на решение основной задачи.

Уже поэтому на первом этапе зона фашистского управления будет создаваться в крупнейших мегаполисах. Что мы, кстати, и наблюдаем — Москва, в которой живет примерно 15 % всего населения страны, лидирует в вопросах государственного террора в отношении населения. Следом идет Петербург численностью будущих заключенных примерно в два с половиной раза меньше. Все города-миллионники и ряд следующих за ними «околомиллионников» — это примерно 60 % всего населения страны, причем они расположены относительно компактно, а инфраструктура террора в них уже отстроена. Где-то похуже, где-то получше.

Второй этап — это распространение зон с колючей проволокой на инфраструктурно и экономически важные локации и объекты, связывающие между собой созданную сеть концлагерей. И, наконец, третий этап — распространение зон на большую часть территории страны. Логика подсказывает, что часть территории так и останется «неприкаянной» просто потому, что не представляет никакой ценности для администрации концлагеря. Тратить на нее ресурс будет нецелесообразно. Эти территории будут полностью выключены — на них не будет распространяться террор (ну, возможно, кроме каких-то карательных экспедиций), но и население будет фактически брошено. Там будет ликвидировано централизованное снабжение, обеспечение систем здравоохранения, образования. Люди будут брошены и обречены. Ориентировочно это коснется примерно 15–20 % ныне живущего (и пока еще живого по недосмотру властей) населения.

Кстати, это не алармизм и не какое-то теоретизирование. В этом году мы уже получили вполне реальный результат — власть убила 200 тысяч человек. Это те, кого почти ласково называют «сверхсмертностью». У нас вообще любят иносказания: взрыв — хлопок, наводнение — подтопление. Геноцид — «сверхсмертность». Поэтому смертность среди брошенного на произвол судьбы населения будет катастрофической.

Если всё пойдет как «надо», то вся процедура может занять примерно 3–4 года. Что, кстати, вполне укладывается в заявленные сроки, в течение которых будут «ощущаться» последствия «пандемии» — до 2025 года. И ВОЗ, и ООН, и различные корпоративные и глобальные структуры озвучивают период «борьбы» с коронавирусом примерно до этого срока, в течение которого нужно будет соблюдать все ограничительные меры. Иначе, сами понимаете, вирус не дремлет. Безопасность юбер аллее. Но не с вирусом будут бороться, а со старым мировым порядком. Россия в этом смысле просто часть общей концепции.

Террор нужен не сам по себе, а как элемент антикризисного управления, с помощью которого должен быть уничтожен нынешний мировой (и страновой) порядок и создан переход к новому. В него смогут встроиться далеко не все, а потому часть будет истреблена, часть — сегрегирована. В дивный новый мир будут пускать только тех, кто продемонстрирует полную лояльность новому порядку на грани готовности к самоубийству. Поэтому и прививки. Это не медицинская процедура, а проявление этой самой лояльности — готовность принимать внутрь себя все что угодно, лишь бы угодить власти и получить заветную татуировку с номером лояльности на лоб. Как именно будет выглядеть эта татуировка — куар-код в телефоне или ковид-паспорт в виде пластиковой карты — неважно. Важно то, что в будущем умные не нужны. Нужны покорные. Рабы. Остальных — в утиль.

Объективные факторы[7]

Сколько бы ни рассказывали нам разные Чубайсы про то, что в СССР рынка не было, это, безусловно, наглая ложь. Хотя, возможно, что Чубайсы в силу своей ограниченности просто не знали, что он был. Управление было директивным, но все рыночные законы вполне себе работали. А потому понятие «рынок» к советской системе можно применять без малейших натяжек. СССР сумел создать свой собственный рынок, который назывался СЭВ, с полумиллиардом потребителей. А также занял весьма устойчивые позиции в странах Третьего мира (тогда их было принято называть (неприсоединившимися странами). Это давало ограниченный доступ еще примерно к двум миллиардам потребителей.

На такой базе переход от четвертого к пятому укладу прошел практически как по маслу. Более того — на этой базе можно было смело готовиться к будущему выходу и на технологии шестого. Здесь работает вполне очевидная зависимость уровня технологий от ёмкости рынка, который они будут обслуживать. Четвертый индустриальный уклад чувствует себя уверенно в рынке с 200–300 миллионами потребителей, пятому требуется уже полмиллиарда. После шестого уклада эта зависимость, видимо, работать перестанет, так как для седьмого просто не хватит численности всего населения Земли, но до него еще очень далеко, чтобы строить модели и прогнозы.

Распад Союза привел к обособлению рынков и в значительной мере их утрате. По сути, деиндустриализация постсоветских республик произошла не только потому, что к власти пришла серая немочь бездарностей, но и по объективным причинам — даже индустриальный четвертый уклад не может существовать в рынке, который недостаточен для него. Поэтому и остались исключительно экспортные отрасли и сегменты, работающие кое-как, но в рамках именно индустриальных технологий. Поэтому (к примеру) потеря Газпромом европейского рынка приведет к его развалу — российский внутренний рынок слишком мал для поддержания технологического уровня Газпрома. Банкротство Газпрома в таких условиях — вопрос времени, причем короткого.

Единственным альтернативным вариантом технологической деградации и удержания уровня технологий постсоветских экономик хотя бы на самом простом индустриальном уровне был проект ЕАЭС — рудиментарный остаток прежнего чисто советского рынка с емкостью в 200 млн потребителей — самая нижняя граница индустриального уклада. Но мудрая путинская политика привела к тому, что Украина вышла из проекта (выстрелив себе в колено из авиационной пушки, конечно), а значит — ни малейшего шанса удержать даже индустриальный уровень не осталось ни у кого. Все без исключения постсоветские экономики за исключением редких островков производств, работающих на экспорт, или являющихся подразделениями крупных иностранных корпораций, утратили шанс окончательно.

Собственно, это ответ на то, что произошло с Белоруссией. Политика Лукашенко на удержание, пусть и в стагнационном сценарии, остатков советской экономики, в условиях краха проекта ЕАЭС перестала иметь хоть какие-то перспективы. Белорусская экономика перешла из режима стагнации в режим деградации. От Лукашенко потребовалось отрефлексировать и создать проект кризисного управления, однако он с задачей не справился. Правда, некоторые шаги в данном направлении были сделаны — попытка диверсификации поставок в первую очередь, но этого критически мало.

Здесь, кстати, кроется ответ на вопрос о резком прохладном отношении Минска к идее Союзного государства. В рамках ЕАЭС членство в Союзном государстве позволяло получать Белоруссии преференции внутри единого пространства. Но раз ЕАЭС тихо умер, то смысл в преференциях оказался утрачен, зато дополнительные уступки в вопросах суверенитета начали перевешивать сомнительные теперь выгоды.

Будем говорить прямо и откровенно: ни у одной постсоветской республики нет никаких шансов на удержание даже сегодняшнего критически низкого положения. Объективно мы все вошли в состояние новой волны деградационных процессов. Теоретически возвращение на исходные позиции и перезапуск интеграционных процессов возможен. Но, во-первых, он должен быть инициирован самой крупной экономикой — российской, а во-вторых, Россия должна будет сама вначале сформулировать новый проект интеграции — причем теперь задача усложняется тем, что вначале России придется создать и воплотить внутренний интеграционный проект, предложив регионам принципиально иные подходы к сохранению уже самой России. И только после этого новая федеративная Россия сможет создать новый интеграционный проект постимперского пространства, где единое экономическое пространство будет жестко увязано с политической независимостью всех его участников. ЕАЭС, как идея отказа от суверенитета в обмен на общий рынок, скончалась. И повторять ее заново не имеет ни малейшего смысла.

Оба проекта России — и федерализация, и интеграция — должны быть привлекательными как внутри России, так и для ее соседей. Только демонстрация успешности этих проектов может перезапустить восстановление общего экономического пространства. Но не ранее.

И конечно, нет ни малейших сомнений, что правящие группировки в постсоветских странах не способны на что-либо новое. Ни в России, ни за ее пределами. Все, что они делают и будут делать — это удерживать свою власть в рамках тех систем, которые уже обанкротились. Поэтому без внутриполитических перетрясок и появления новых элит все эти процессы, скорее всего, будут невозможны по определению.

После Брексита российская номенклатура нервно ерзает в креслах![8]

— Судя по нервной реакции в мире, такого исхода мало кто ожидал, — говорит Эль-Мюрид (аналитик Анатолий Несмиян). — Что именно ждет Европу — по горячим следам никто не скажет. Собирается срочная сессия ЕС, будут думать и решать. Прецедентов-то не было! Выход Англии в любом случае будет не одномоментным. Однако он, конечно, может запустить развал Евросоюза уже на континенте.

— Об этом всерьез говорят политики, политологи разных стран. А небезызвестный Сорос и вовсе предрек практически неизбежный распад Европейского сообщества. Все опасаются «принципа домино». Даже флегматичные финские парни начали сбор подписей под петицией с требованием провести референдум о выходе страны из Евросоюза.

— В принципе, Евросоюз еще жив. И когда именно он может умереть, не скажет никто. Может, и не умрет — итоги референдума должен утвердить еще парламент Великобритании. И хотя это формальность, она может стать неожиданностью, как и сам Брексит. Тем не менее, сдвиг, по крайней мере, психологический, произошел. ЕС продемонстрировал, что его привлекательность становится сомнительной. Для украинцев он, возможно, и кажется манной небесной на фоне того, что они сотворили со своей страной. Но в целом как проект находится в тупике и разрывается от внутренних неразрешимых противоречий. Что и показал Brexit.

История эта, понятное дело, долгоиграющая и всё самое интересное будет точно не сейчас. Даже если решение о выходе станет руководством к действию (что, кстати, совсем не факт), развод продлится несколько лет. Кроме того, у Великобритании возникнут свои «экситы» — в первую очередь с Шотландией, что тоже будет длиться непросто и небыстро.

— В Шотландии уже начинают подготовку ко второму референдуму о независимости региона, сообщила первый министр Никола Стерджен. По ее словам, Эдинбург начинает немедленные консультации с Брюсселем о защите своих интересов. Ведь в минувший четверг большинство жителей региона проголосовали против выхода из Евросоюза.

— Это все горячка первых дней. Современная публика, не способная удержать в памяти информацию дольше недели-двух, очень быстро забудет Брексит и только вспышками и обрывками памяти будет вспоминать: ах, да, где-то об этом слышали.

Тем не менее, ситуация выглядит любопытной в связи с весьма неочевидным, но довольно непростым противоречием.

— Каким же?

— Строго формально, Брексит — это победа национального над глобальным. Поигрались в единую Европу — шабаш, пора и обратно, в национальные границы. Пока Ле Пен мечтает о национально ориентированной Франции, англичане явочным порядком и весьма решительно провели референдум про то же самое.

— Все кругом говорят, что глобалисты проиграли! Начался правый, национальный поворот…

— Не стоит спешить с выводами. Развал единой Европы, конечно, будет тяжелым ударом по «Четвертому рейху», хотя вряд ли смертельным.

— Понимаю вашу иронию. Ведь предтечей нынешнего Евросоюза считают, как это ни покажется странным, гитлеровский Третий рейх. К 1942-му под его контролем находилась большая часть континентальной Европы. Кроме Испании, Португалии, нейтральных Швейцарии и Швеции. Испания тоже формально соблюдала нейтралитет, но Франко в помощь Гитлеру послал на Восточный фронт «Голубую дивизию». Остальные государства были оккупированы фюрером, либо стали его союзниками. В 45-м Третий рейх разгромили. Но позже мирным путем родился Евросоюз, где Германия — безусловный лидер. Поэтому-то ЕС подчас называют «Четвертым рейхом».

— Немцы реализуют идею единой Европы уже бог весть сколько столетий, так что нынешняя неудача будет означать лишь запуск проекта «Пятого рейха», и только. Это национальная идея немцев, и они будут ее реализовывать, пока существует Германия. Такая стратегическая задача стоит перед всеми народами-цивилизациями (а немцы — это точно отдельная цивилизация). У России, к примеру, такая задача — проливы в Средиземное море. Мы четыреста лет воюем с разными перерывами с Турцией за проливы, и будем воевать до тех пор, пока существует Россия, Турция или эти самые проливы — что первое закончится.

Тем не менее, Брексит резко обесценивает саму идею единой Европы. И если все-таки выход Великобритании состоится, ЕС, вне всякого сомнения, начнет агонизировать. Естественным образом будет происходить «отваливание» от проекта следующих частей, причем, с каждым разом ускоряясь. Итогом снова станет Европа в национальных границах. Правда, еще неизвестно — в каких.

Так что формально Брексит действительно победа национального над глобальным. Но по факту все гораздо сложнее. Это могло быть верным утверждением, оставайся Евросоюз единственным глобальным проектом на планете. Однако прямо сейчас США формируют два суперрынка — ТТП и ТТИП, которые и будут определять мировую повестку дня на ближайшие десятилетия.

ТТП — Транстихоокеанское партнёрство — торговое соглашение между 12-ю странами Азиатско-Тихоокеанского региона. От Австралии до Японии, включая США, Канаду, Мексику, Малайзию, Вьетнам, Чили и т. д. Оно подписано 4 февраля 2016 г. Уже появились 6 новых потенциальных членов: Колумбия, Южная Корея, Тайвань, Филиппины, Таиланд, Индонезия.

— Этот торговый союз явно направлен против Китая.

— Да. Сложнее пока у янки с вожделенным проектом ТТИП — Трансатлантическое торговое и инвестиционное партнерство. Зоной свободной торговли между Евросоюзом и США, которая обещает стать крупнейшей в мире. Опять же с большими проблемами для Китая и России. Переговоры шли и идут чрезвычайно сложно, в секрете и очень таинственно. Логика в этом присутствует: проект ТТИП обнуляет Евросоюз как субъект политики и экономики. Юрисдикция ЕС в ТТИП будет жестко ограничена передачей полномочий специальным арбитражным судам, которые и станут регулировать всю правовую основу и разрешать противоречия и конфликты будущего Трансатлантического партнерства. Добровольно передавая себя в руки этого «правосудия», Евросоюз станет для ТТИП тем же самым, во что он превратил Восточную Европу — полуколонией транснациональных корпораций, которые и стоят за ТТИП и ТТП.

Собственно, поэтому и идут переговоры сложно и долго — европейская бюрократия, хотя и является подчиненной по отношению к США, действует исходя из инстинкта самосохранения. В ТТИП ей будет уготована сугубо декоративная и подчиненная роль.

— Есть мнение, что именно Ротшильды выпустили в 2013 г на свет божий Сноудена с его разоблачениями коварного американского АНБ, коварно прослушивающего Меркель и других европейских партнеров. Чтобы сорвать переговоры о ТТИП. Недаром Сноуден бежал сначала в подконтрольный Ротшильдам Гонконг. А уж потом его сплавили в Россию, чтобы замести следы.

— Были и другие попытки аристократии Старого Света сорвать переговоры. И демонстрации рядовых европейцев. Но они по-прежнему идут. Пусть и со скрипом. Разрушение ЕС в таком случае становится выгодным с точки зрения принуждения Европы к заключению соглашения на условиях полной и безоговорочной капитуляции. Логично! Принудить единую Европу к партнерству такого рода значительно труднее, чем отдельные ее страны поодиночке. Кроме того, есть и еще один плюс: в Европе транснациональные корпорации интересуют не все страны. Кому нужна какая-нибудь Румыния или, не дай бог, Украина? Свят-свят-свят! В единой Европе их придется пристегивать бесполезным балластом, а в не единой — можно сепарировать. И уж если присоединять к партнерству, то на совсем иных, кабальных, условиях, чем лакомые куски типа Германии или Франции.

Вот и получается: победа национального над глобальным дает зеленый свет другому глобальному проекту, причем, гораздо более неприятному и опасному для европейцев.

Англия, похоже, сообразила, что если и соскакивать с поезда — то лучше это делать первой и на эксклюзивных условиях. Кроме того, Англия исторически с континентальной Европой в очень особых отношениях. И в ситуации, когда кризис откровенно накрывает этот проект, смысла находиться в нем не видит никакого.

Для глобалистской элиты США (ну, не только США, понятно) распад ЕС именно сейчас удобен и выгоден. Раньше, пока проектов ТТИП и ТТП не существовало, единая Европа была нужна, важна и полезна, как управляющий Америки и ее кланов на континенте. Сейчас такой необходимости нет, наоборот, задается тренд на фрагментацию всего мирового пространства. С мелкими и несамостоятельными игроками гораздо проще не то что договариваться — а диктовать им условия. В этом смысле расчленение стран в любом виде работает на интересы глобальных элит. Переформатирование Ближнего Востока, юга Европы и Северной Африки идет именно по пути фрагментации, а любые попытки создания объединений и союзов пресекаются на корню.

— А Россия?

— Россию намечают к тому же самому. Нам точно не разрешат остаться единой и теоретически независимой страной. С какой стати?

Если учесть, что в России агентура глобальных элит занимает самые верхние эшелоны власти, нетрудно предположить, что они будут делать то, что положено: а именно, готовить страну к распаду.

И опять же, сугубо формально это будут подавать как торжество национального над глобальным. «Хватит кормить!» может стать популярным лозунгом момента, находящим горячий отклик в народе — и первым шагом к распаду страны. И не важно, кого «кормить» — Кавказ, Сибирь, Дальний Восток, Москву?

— «Хватит кормить Брюссель!» — под таким лозунгом, кстати, выступали сторонники Брексита в Англии. Дескать, мы даем Евросоюзу куда больше, чем получаем. Хотя теперь выясняется, что агитационные цифры были подтасованы. А у нас Навальный уже выступал на митинге с лозунгом «Хватит кормить Кавказ!»

— Так что, оценивая состоявшийся в Англии референдум, нужно учитывать и этот момент. Всё совсем не так, как кажется. Освободившаяся от гнета евробюрократии Великобритания должна будет заплатить в этом случае своим собственным распадом: явно уйдет Шотландия, поговаривают о Северной Ирландии, Гибралтаре.

— Вернемся к России. Бывший посол США в РФ Макфол считает, что Брексит выгоден Москве. Хотя глава Минфина Силуанов в печали. Мол, нас ждет падение нефти, ослабление рубля, рост волатильности финансовых рынков…

— Вспомните, еще не так давно доллар стоил 33 рубля. А потом, благодаря Силуанову, прочим нашим министрам-экономистам, главе Центробанка Набиуллиной рубль ослаб вдвое. Задолго до британского референдума. Так что нечего на Брексит кивать.

Наша номенклатура, судя по несколько растерянным комментариям, действительно оценивает итоги британского референдума обескуражено. «Гром среди ясного неба!» И для печали есть более серьезные основания, чем судьба рубля и барреля. У номенклатуры и у их потомств еврогражданство и беспрепятственный проезд по Европе. А заработанное «непосильным трудом» принято ховать в Англии — благо, англичане богатеют своим статусом финансовой столицы мира и весьма благосклонны к инвесторам, покупающим и вкладывающим в нее свои деньги. При этом особо не интересуются их происхождением, хотя при желании могут быстро и свирепо и найти, и отобрать у кого угодно и что угодно.

— Известный бизнесмен-чекист Александр Лебедев заявил недавно на радио «Комсомольская правда», что в Лондоне — рай для наших проворовавшихся чиновников и банкиров. Недаром появился термин «Лондонград». И одноименный российский телесериал о приключениях российских обитателей британской столицы.

— Теперь для наших коррупционеров и откровенного ворья наступают нелегкие времена: если все-таки англичане и вправду начнут разводиться с континентальной Европой — то как быть с непосильно нажитым и спрятанным? Можно ненароком попасть под чужие разборки, и уж кто-кто, а англичане всяких туземцев раздевать умеют как никто другой. Благо, колониальный опыт о-го-го!!! Века… При этом ни малейшего влияния на английские элиты у наших нет — отношения и без референдума подпорчены основательно и давно. Сейчас, надо понимать, у англичан вообще теряется всякий интерес соблюдать политес по отношению к российским коррупционерам, уголовникам и бандитам — своих девать некуда! И что будет — не знает никто.

Отсюда и нервные ерзанья по кожаным сиденьям номенклатурных кресел.

«В России только две силы — оргпреступность и региональные элиты»[9]

«После Путина вопрос принадлежности Крыма вновь приобретет актуальность, и Запад попробует поднять тему отказа России от решений 2014 года», — говорит известный блогер Эль Мюрид (в миру Анатолий Несмиян). — Все постсоветские страны находятся на разных стадиях этих процессов. Украина и Грузия продвинулись по этому пути дальше, чем мы. России еще многое предстоит повторить из того, что уже пройдено на Украине и в Грузии.»

В интервью «БИЗНЕС Online» он усомнился во многих, казалось бы, устоявшихся реалиях мировой политики: распасться может не только Украина, но и Россия; антироссийские настроения в мире провоцирует Москва, а не Вашингтон; а Трамп все-таки может ударить по Ирану.

— Почему на постсоветском пространстве никак не уходят в прошлое цветные революции? Недавно попытка совершить очередную провалилась в Грузии, на Украине последствия майдана стали центральной темой только что прошедших выборов в Верховную раду…

— Потому что, к сожалению, народ далеко не готов к тому, чтобы разделить ответственность за свою судьбу с властями, а власти совершенно не готовы к тому, чтобы дать народу право что-нибудь решать. В процессе всех этих пертурбаций люди, с одной стороны, учатся управлять своей собственной судьбой и государством, а с другой, они постепенно преодолевают сопротивление власти, которая не спешит предоставлять им такое право. По понятным причинам это все достаточно сложные и долгие процессы. Все постсоветские страны находятся на разных стадиях этих процессов. Украина и Грузия продвинулись по этому пути дальше, чем мы. России еще многое предстоит повторить из того, что уже пройдено на Украине и в Грузии.

— Неужто и у нас впереди цветная революция?

— У нас это все будет выглядеть совершенно иначе просто потому, что мы в принципе другой социальный субъект, по-другому устроены, другие масштабы страны, степень развития у нас очень сильно отличается. В России очень неравномерное развитие по всей территории. Есть регионы, где все очень даже неплохо. Кстати, Татарстан — один из них. И, напротив, есть регионы с очень депрессивными признаками и с очень высокой степенью деградации. Несмотря на все эти и другие специфические особенности, мы будем в целом проходить то, что прошли украинцы и грузины. Пусть по-своему, но люди должны учиться брать власть в свои руки. До тех пор, пока мы будем передоверять свое будущее кому-то, ровно до этих же самых пор мы будем испытывать очень серьезные проблемы.

— Революция — это смена власти, причем не в формате операции «преемник» или какого-то варианта продления полномочий действующего лидера. Как и когда такая радикальная смена власти, по-вашему, может произойти в России?

— В России на данный момент есть только две организованные силы — это организованная преступность и региональные элиты. Других организованных сил на сегодня нет в принципе. Поэтому либо региональные элиты возьмут верх и будут регулировать процесс переформатирования страны, тогда мы, может быть, пойдем по пути федерализации, либо оргпреступность будет рулить этим процессом, тогда мы пойдем по пути распада страны, причем очень быстрого и конфликтного распада. Мы уже подошли к той стадии, когда необходимо принимать решение о переформатировании системы управления. Я думаю, что уже этой осенью начнутся события, которые нас очень быстро будут сдвигать в сторону принятия этих решений. Все эти разговоры про либералов, патриотов, левых, правых — это все на сегодняшний день полная чушь, потому что организационные структуры сформированы только двумя субъектами: либо региональные элиты, либо оргпреступность. Кто в этой ситуационной борьбе возьмет верх, тот и будет определять дальнейшую политику. Скорее всего, никто не возьмет верх, и поэтому мы пойдем по более сложному пути, — где-то победит оргпреступность, где-то победят региональные элиты.

— А силовиков вы из своих построений исключаете?

— Силовики никогда не были, не являются, и никогда не будут субъектами политического процесса. Они всегда представляют собой силовое крыло тех или иных властных группировок. Да, они обладают ресурсами, возможностями, компетенциями, но они никогда не были и не будут субъектами именно политического процесса. Их будут использовать как силовую составляющую для решения тех или иных задач и вопросов, но они именно подручные, и в этом надо отдавать себе трезвый и полный отчет. Они именно объект управления, и не более того.

— Сейчас много говорится о так называемом левом повороте в российской политике. Возможен ли он, на ваш взгляд?

— Это необязательно должен быть именно левый поворот. Изменять ситуацию, когда одни получают 2 миллиона в час, а другие 11 тысяч в месяц, можно как в рамках социалистического, так и в рамках капиталистического способа производства. К этому вопросу просто нужно подходить рационально. Нельзя таким чудовищным способом перераспределять ресурсы. Я прекрасно понимаю социальный запрос населения, и левая риторика в ответ на него вполне предсказуемо будет присутствовать, будут активно вестись разговоры о социальной справедливости. Но на самом деле ничего сложного в том, чтобы уже сейчас начать по-новому перераспределять даже имеющиеся достаточно скудные доходы, нет. Чудовищное социальное неравенство просто стагнирует страну. Лишает людей всякого стимула трудиться, повышать производительность труда, да и вообще жить. Это абсолютно ненормальная ситуация для любой системы, — социалистической, капиталистической, плановой, рыночной, какой угодно. Необходимо как можно быстрее уйти от этого феодального порядка, когда крайне незначительная кучка людей просто присваивает совершенно наглым образом практически все национальное богатство. Как только от этой ситуации мы уйдем, мы вдруг обнаружим, что жить стало намного лучше, потому, что появятся свободные ресурсы, которые можно будет пустить на создание каких-то общественных фондов, из которых будут финансироваться та же ЖКХ, здравоохранение, образование, транспорт, связь и так далее. Люди, может быть, будут получать такую же не очень высокую зарплату, но тарифно-ценовая нагрузка будет существенно уменьшена, а социальная поддержка и льготы существенно увеличены. Деньги на все это достаточно легко найти, просто прекратив существующее перераспределение в интересах очень узкой группы людей, которые по стечению обстоятельств сплошь и рядом являются друзьями, знакомыми, однокашниками и соратниками Владимира Путина. Это абсолютно ненормальная ситуация. Поэтому тот, кто положит конец этому безобразию, сделает для страны просто огромный положительный шаг.

— А есть люди, способные это сделать?

— Я думаю, да. И в том же Татарстане. Я же там жил в 2005 и 2007 годах, и я помню, как Минтимер Шаймиев насмерть бился, чтобы не пустить в республику «москвичей», и делал, в общем-то, правильно, потому что Татарстан во многом остался таким островком Советского Союза, и при всех негативных моментах, которые там существовали, национальная элита, и олигархия какие-то берега чуяла, и значительные средства все-таки оставались в общественных фондах. За счет этого Татарстан пережил 90-е годы относительно лучше, чем вся остальная страна. Я как раз в Набережных Челнах жил — помню, как произошел пожар на КамАЗе и как город просто вымер в тот момент. Если бы жили не в Татарстане, то я думаю, что город бы просто умер окончательно. А так мы худо-бедно как-то выжили. В первую очередь потому, что Шаймиев проводил вменяемую политику.

Поэтому я думаю, что только региональные элиты способны на проведение вменяемой политики, если они перестанут сбрасывать в федеральный бюджет совершенно безумные деньги на какие-то непонятные, а порой просто дикие проекты и начинания. В этом случае в региональных бюджетах будет оставаться гораздо больше средств, которые можно будет направить на инвестиции — и промышленные, и в человеческий капитал, и на социальную сферу.

— Поговорим об Украине. После всех майданов и цветных революций за эйфорией наступает разочарование. К примеру, уверенная победа партии Владимира Зеленского на выборах в Верховную раду — свидетельство глубокого разочарования украинцев в политике лидеров майдана. Но уже и самого Зеленского яростно критикуют в украинских соцсетях…

— Действительно, Владимир Зеленский совершенно очевидно пришел к власти на волне отрицания тех «достижений», которые принес с собой майдан 2013–2014 годов. Основная масса украинцев, безусловно, устала от этих «достижений», от войны, от взрывного роста совершенно пещерного национализма, и поэтому основная масса населения проголосовала не столько за Зеленского как политическую фигуру, сколько против всего того, что принесли с собой 2014–2018 годы. Поэтому Зеленский — это кандидат скорее не «за», а «против». Это первое.

Второе. Перед президентом Украины сейчас стоит очень сложная задача — демонтировать те «достижения», которые пришли и были насаждены в стране последним майданом и которые наносят Украине очень серьезный вред. В этой связи Зеленский скорее будет проводить не конструктивную политику, а деструктивную в хорошем смысле слова — заниматься демонтажем того негатива, который накопился. Без этого демонтажа он просто не сможет заниматься конструктивной деятельностью, потому, что те очень серьезные перекосы, которые произошли за последние пять лет, настоятельно требуют серьезной корректировки, а может, даже ликвидации. Естественно, часть людей, которая выступала за майдан и продолжает выступать за его идеалы, недовольна Зеленским. Эта часть населения Украины, как водится, очень агрессивная, очень шумная. Именно их критические высказывания в адрес Зеленского вы и замечаете в соцсетях. Поэтому давайте немножко подождем. Владимир Путин почти 20 лет у власти, и у нас к нему вопросов и претензий гораздо больше, чем у украинцев к Зеленскому. Только теперь, когда с помощью большинства в Раде Зеленский сформирует свое правительство, можно будет судить о его реальных политических шагах.

— Афганский математик Мохаммад Сидик Афган, ранее предсказавший прекращение существования Советского Союза и теракт 11 сентября 2001 года в Нью-Йорке, сделал прогноз о распаде Украины. Вы считаете это действительно возможным?

— Это абсолютно реально, потому что тот процесс распада, который был запущен развалом СССР, не прошел до конца и значительные противоречия между регионами остались. Они остались и в России, и в Грузии, и на Украине, да практически по всем странам СНГ. Поэтому брожение и распад будет продолжаться. И Украина будет распадаться, и Россия пройдет через эти процессы. Если это будет происходить более-менее в проектном варианте, то и у нас, и у украинцев, и у грузин, есть шанс пройти этот путь через федерализацию, минуя жесткий вариант распада. Это путь очень серьезного ограничения прав центральной власти и передачи больших прав регионам. В России масса очень разно развитых регионов, поэтому мы будем сложно проходить этап федерализации или распада, если все пойдет по жесткому сценарию. Это объективные вещи, которые в 90-е и нулевые годы были просто заторможены, но сейчас они снова всплывают, потому что время империй, время унитарных государств в XXI веке закончилось. Все страны, так или иначе, идут по пути диверсификации своего управления, по пути дробления, по пути создания сетевых структур управления. Унитарные, вертикально-ориентированные социальные субъекты, конечно, обречены, во всяком случае, на нынешнем этапе. Поэтому и Украина, и Грузия, и Россия, и даже Казахстан (хотя там сложнее, поскольку он гораздо более феодальный), все будут проходить очень серьезный этап переформирования своих государственных и территориальных структур.

— Насколько успешна сегодня российская политика в отношении Украины? Что ждет, к примеру, «Северный поток — 2» — достроим и запустим или американцы и их европейские ставленники вместе с Украиной завалят-таки проект?

— Будут достроены и «Северный поток — 2» и «Турецкий поток», правда, не так, как предполагалось, а в ограниченном масштабе. «Северный» будет построен в объеме двух ниток, но поскольку его включили в Европейский протокол, то «Газпром» может использовать только половину «Северного потока — 2», не ПО млрд кубометров газа в год, а всего лишь 55. В «Турецком потоке» будет работать всего лишь одна транзитная труба объемом прокачки 15 миллиардов кубометров в год, и не более того. В этой ситуации, так или иначе, маршрут через Украину останется актуальным, и сейчас все основные баталии идут вокруг договора о транзите через эту страну. По цене, по объемам и так далее в этом году это все еще предстоит выяснить. С учетом того, что «Северный поток — 2» уже точно не будет готов к Новому году, да и с «Турецким потоком» есть очень большие вопросы, как минимум в 2020 году объемы транзита газа через Украину сохранятся практически в тех же пределах, что и сейчас.

— Украинское издание «Главред» в негативном ключе освещает итоги недавних переговоров Зеленского с президентом Франции Эммануэлем Макроном. По мнению «Главреда», Запад якобы пошел на поводу Кремля (здесь и возвращение российской делегации в ПАСЕ) и готов идти на примирение с ним даже при сохранении украинского кризиса в неизменном виде. Вы согласны с такой оценкой?

— В таких ситуация нужно всегда смотреть, кому принадлежит то или иное украинское СМИ. Те силы, которые получили определенные выгоды от майдана, конечно, настроены категорически против Зеленского. Поэтому они рассматривают любые шаги самого Зеленского, любые шаги Запада в отношении Украины исключительно с точки зрения своих майданных интересов. А с учетом того, что сейчас их позиции очень резко пошатнулись, то, конечно, они оценивают деятельность нового президента Украины крайне негативно, а к любым телодвижениям Запада относятся очень ревниво и суперкритично. «Такие плохие западные партнеры, что они идут на поводу у Кремля, а Зеленский этому не сопротивляется», — вот такие в данном случае вбрасываются оценки в информационное пространство.

— Ну а реальная основа под рассуждениями о потеплении отношений Европы и России есть?

— Никаких перемен нет, и не будет. Европа ждет, когда Россия под тем или иным предлогом, под тем или иным соусом начнет отказываться от Донбасса и Крыма. Все западное сообщество рассматривает действия России в Донбассе и ситуацию с Крымом как подрыв послевоенного устройства мира. Одно дело, когда страна делится, по признанному сценарию, как Чехословакия, или непризнанному, как Косово, и совсем другое дело, когда какую-то часть страны поглощает или присоединяет другое государство. Аннексии в современных условиях абсолютно противопоказаны, и их никто никогда не признает. В этом смысле европейцы будут проводить свою политику до конца. Они будут давить и ждать, пока мы в том или ином виде начнем отказываться от своих решений по Крыму.

— Вы считаете, что Европа может дождаться такого резкого разворота в российской политике?

— Думаю, может. Когда уйдет Путин, новому руководству России будет поставлено условие о пересмотре решений по Крыму. Их же можно пересмотреть по-разному. Нам могут позволить сохранить лицо, в конце концов, лишь бы какие-то принципы были восстановлены. Запад вполне может пойти на то, чтобы признать Крым независимым от Украины. Ведь изначально референдум был проведен за независимость Крыма, и уже независимый Крым присоединялся потом к России. И ситуацию вполне могут отыграть наполовину обратно.

— То есть как северный Кипр — будет отдельное полупризнанное мировым сообществом государство?

— Да. Для европейцев, американцев важно одно — чтобы Крым формально не принадлежал России, а статус у него может быть любым. Все прекрасно понимают, что Крым в Украину возвращаться не хочет и не будет. Но на нас будут давить. С Путиным, конечно, на этот счет никто разговаривать уже не станет, но после него вопрос принадлежности Крыма вновь приобретет актуальность, и Запад попробует поднять тему отказа России от решений 2014 года. Сейчас этот вопрос пока отложен, но не снят с повестки.

— Почему, какая бы буча в соседних странах ни случилась, виноватой во всем стараются выставить Россию?

— Давайте сразу определимся и договоримся: на постсоветском пространстве нет ни одного государственного образования, которое было бы субъектно, за исключением РФ. Поэтому все они вынуждены и обязаны ориентироваться на какой-то из центров силы. Таких центров силы сегодня четыре: Соединенные Штаты, Евросоюз, Китай и Россия. Наша страна в этом списке имеет определенные преимущества, поскольку русский язык — во всяком случае пока — является объединяющим для всех постсоветских государств. Есть связи — и экономические, и личные. Но проблема в том, что Россия с 1991 года в отношении всех постсоветских государств проводит политику «старшего брата», навязывая им какие-то свои решения, в то же время, не неся перед ними никакой ответственности. Естественно, Россия, как привлекательный центр силы, для этих новых государств интереса не представляет. Многие вещи, которые были доверены России, скажем так, не получились, и это доверие не оправдалось. Например, разрешение внутреннего конфликта между Грузией и Абхазией, Грузией и Южной Осетией было доверено России, которая в данном случае выступала в качестве посредника и миротворца, но война 2008 года Россию из таковых вычеркнула. Мало того, мы ко всему прочему умудрились создать тупик, признав независимость Южной Осетии и Абхазии, что, в общем-то, делать было нельзя ни при каком развитии событий. Если мы исходили из того, что это внутригрузинский конфликт, то его нужно было зафиксировать снова на том же месте и в жесткой форме потребовать, чтобы Грузия, Абхазия и Южная Осетия продолжили свои консультации, активизировали их и приходили к какому-то совместному решению. Сейчас это уже невозможно сделать.

С Украиной та же самая история. Между Украиной и Россией теперь есть проблема Крыма, есть абсолютно тупиковая проблема Минских соглашений, которые в принципе нереализуемы. Поэтому совершенно ясно, что загнанные в тупик искусственно созданными проблемами двусторонних отношений Украина, Грузия, да и другие страны постсоветского пространства, вынуждены искать другие центры силы и ориентироваться на них. На Соединенные Штаты и Европу, прежде всего. Я бы во всем этом винил в большей степени не их, а скорее нас, потому, что это мы проводим такую политику, которая неинтересна и непривлекательна для стремительно дрейфующих от нас постсоветских государств. Если мы считаем, что это наша зона ответственности, то должны нести эту ответственность, работать на позитив их развития, предвосхищать там события, действовать на опережение, предупреждать кризисы и так далее, а не усугублять все это. Мы должны четко сформулировать свою позицию, какие-то шаги, которые были бы интересны для всего этого пространства. Если мы всего этого не делаем, то говорить о том, что это наша зона ответственности безосновательно. Нам, конечно, очень удобно говорить, что грузины нас ненавидят, потому что какие-то американцы сделали им цветную революцию, но таким образом мы даем понять, что в своей зоне ответственности мы ничего не контролируем и ни за что не отвечаем. Кому мы тогда будем интересны? Все цветные революции в нашей зоне ответственности — это вопрос к российскому МИДу, к внешней разведке, Россотрудничеству и президенту, который проводит внешнюю политику. То есть наша вина здесь тоже присутствует.

— Во время прямой линии Путин сделал громкое и, как считает ТАСС, одно из самых главных своих внешнеполитических заявлений, сказав: «Мы не торгуем ни союзниками, ни принципами». А кто наши союзники и что это за принципы, которыми мы не торгуем?

— Откровенно говоря, я тоже до конца не знаю, кто это и что, потому что Путин все время всех называет партнерами, друзьями, а определения «союзник» в отношении кого бы то ни было от него практически не слышно. Поэтому данный вопрос, наверное, следует адресовать лично президенту России. Пока же по факту получается, что нашими союзниками являются самые омерзительные режимы, которые существуют на земном шаре. Это и наркорежим в Венесуэле, которую только за последнее время покинули более 2 миллионов жителей, и исламистский режим в Иране, и раздираемая гражданской войной Сирия, и ряд других столь же одиозных государственных образований. Поэтому круг наших союзников, мягко говоря, не внушает большого оптимизма, и вопрос к Путину, безусловно, остается.

Вопрос по принципам тоже не совсем понятен, потому, что любая внешняя политика — это всегда продвижение внутренних интересов, а не наоборот. Российская внешняя политика на данный момент, к сожалению, вынуждена исходить из того, что внутренне наша страна деградирует. Мы опускаемся все ниже и ниже в экономическом смысле, мы очень серьезно деиндустриализованы, совершенно непонятно истинное состояние и положение, в котором находится отечественная промышленность, поскольку единственное, что еще хоть как-то развивается, — это нефтегазовый сектор, который в основном ориентирован на экспорт. Именно сейчас один из крупнейших мировых автопроизводителей, Ford, распродает свои российские заводы и уходит с нашего рынка, поскольку его не устраивают условия работы здесь. Ну и так далее. Поэтому вообще непонятно, какие именно интересы продвигает российская внешняя политика, — судя по всему только «Газпрома», «Роснефти» и нескольких близких к властным верхам полуфабрикатно-сырьевых олигархов. Исходя из этого и союзники у нас из числа тех, кто находится на примерно таком же уровне понимания, на таком же уровне развития, как и современная Россия.

— А Беларусь, Казахстан, Армения, о которых мы говорим, что мы исторически призваны быть вместе, — как с ними?

— К сожалению, это в большей степени красивые фразы. Беларусь мы рассматриваем крайне утилитарно. У нас перманентно-сложные отношения с руководством этой республики, изобилующие постоянно возникающими кризисными ситуациями, поэтому совершенно непонятно, по каким критериям считать Минск союзником. Скорее только потому, что Лукашенко сам нуждается в нашей помощи, и не более того. С Арменией та же самая история. У нее жесткий конфликт с Азербайджаном, поддерживаемым Турцией, Армении требуется противовес, поэтому она общается с нами. Но за пределами карабахского конфликта у нас широких отношений с Арменией почти нет.

Будем говорить откровенно: у России нет четко сформулированных национальных интересов и интересов, которые мы можем экспортировать, поэтому нам нечего предложить окружающему миру, в связи с чем у нас сложные отношения с потенциальными союзниками. Их у нас почти нет.

— Между тем отношения России с Западом обостряются. Следственная группа в Нидерландах объявила имена подозреваемых в уничтожении лайнера рейса МН17 над Донбассом. Это группа из трех россиян и одного украинца во главе со Стрелковым-Гиркиным. Насколько объективно, с вашей точки зрения, прошло расследование и чего ожидать от суда в будущем марте?

— По поводу сбитого Boeing там все достаточно прозрачно — это откровенная попытка, как говорится, натянуть сову на глобус. Я не вижу ни одного убедительного аргумента, чтобы обвинить ополчение Донбасса в этой катастрофе. Единственное фактически установленное обстоятельство было озвучено министерством обороны России на основании номера ракеты, которая сбила этот самолет и которая была найдена, если не ошибаюсь, в мае 2018 года на месте крушения. По номеру этой ракеты было установлено, что она принадлежит украинской армии, что часть, в которую была отгружена эта ракета, дислоцируется на западе Украины. Ополчение в принципе не могло получить эту ракету. Высказывается предположение, что эта ракета была захвачена в Грузии во время конфликта, что она оказалась в Донецке еще до конфликта, поскольку там располагалась какая-то ремонтная часть ВСУ. Но Украина так и не предоставила каких-либо документов, доказывающих, что эта ракета на момент крушения Boeing не принадлежала ВСУ. Поэтому мы исходим из того, что ракета, поразившая самолет, на 17 июля 2014 года принадлежала вооруженным силам Украины, соответственно, только они могли сбить этот самолет, и больше никто. Все остальные попытки использовать соцсети, какие-то фотографии перемещения «Бука», который действительно был у ополчения, — все это не может перевесить в плане аргументированного доказательства вины Украины.

Шумиха вокруг этого, которая понимается сейчас, — это козырь, который постараются использовать для переговоров по Донбассу. Короче говоря, этим решением суда на Западе будут торговать в диалоге с Россией, только и всего.

— После дела Скрипалей по всей Европе и США выслали, по-моему, 200 наших дипломатов, сократили количество консульских объектов. В связи с судом по делу рейса МН17 каким может оказаться дипломатическое давление Запада на Россию?

— Вообще дело идет к тому, что США предпримут максимум усилий с целью реформировать ООН. Дональд Трамп еще во время своей предвыборной кампании говорил, что Совет Безопасности, в котором право вето имеют такие страны как Россия, устарел и должен быть реформирован. Американцы откровенно хотят всю эту конструкцию разрушить. И если они каким-то образом смогут нас из СБ удалить и провести реформу ООН, то в рамках этой кампании намерения признать нас в качестве страны — пособника и спонсора терроризма укладываются в аргументацию. Поэтому, я думаю, замысел туда и направлен.

— В непростую ситуацию попал такой российский союзник, как Иран. После задержания иранцами британского танкера ситуация в регионе обострилась до предела. Решатся ли США, Британия и Израиль все-таки ударить по Ирану?

— Намерения Трампа здесь очевидны и понятны — это ликвидация прежнего формата ядерной сделки и новые переговоры с Ираном с тем, чтобы заключить новую сделку, в том числе и по ядерной тематике. Но главное в том, чтобы Иран дал гарантии и эти гарантии были как-то подтверждены, что его экспансионистская политика, которую проводит Корпус стражей исламской революции, была прекращена — и в Сирии, и в Йемене, и в Ираке. Я думаю, что целью новой сделки является принуждение Ирана к уходу из Сирии, Йемена, Ирака и других стран, где КСИР пытается продвигать свои интересы. Надо понимать, что Корпус стражей исламской революции — это вещь в себе, та структура, которая во многом определяет политику сегодняшнего Ирана, во многом подменяет иранскую политику своей собственной, поэтому в общих интересах вынудить КСИР начать заниматься своей собственной страной, а не лезть в чужие государства. В этом плане Трампа можно только поддержать. Но в рамках принуждения к переговорам и пересмотру иранской ближневосточной политики вполне возможно, что какая-то военная операция против Ирана все-таки состоится. Никакой войны в привычном понимании, конечно же, не будет, потому что американцам нет смысла проводить наземную операцию, у них нет никаких задач на территории Ирана. Но атаковать его объекты на побережье, выбить всю береговую оборону, обрушить какие-то его инфраструктурные объекты, уничтожить системы ПВО, военно-морские базы, в первую очередь КСИР, — это, наверное, американцы могут сделать. И будем откровенны: никаких шансов у Ирана как-то достойно противостоять, а тем более выиграть у США в такой локальной войне, нет, и даже не предполагается. Иранцы все-таки слабы по сравнению с американской военной мощью, которая в случае военных действий, конечно, будет усилена военной поддержкой и Великобритании, и Саудовской Аравии, и Объединенных Арабских Эмиратов, и Израиля, и так далее. Но повторю: сейчас главная задача Трампа не война, а принуждение Ирана к переговорам.

— Года два назад было похожее обострение, и тогда командующий КСИР заявил: «Если американцы ударят, то мы затопим посреди Ормузского пролива какой-то большой корабль и перекроем главный морской коридор по транспортировке нефти». Это просто риторика или иранцы действительно на это способны?

— Корпус стражей исламской революции, откровенно говоря, мало чем отличается от террористической группировки. Американцы, в общем-то, справедливо недавно причислили КСИР к разряду террористических организаций. Это политическая полиция, которая подмяла под себя всю политику Ирана, и в этом смысле КСИР представляет большую опасность для всего региона. То, что в Сирии и Йемене продолжается гражданская война, во многом заслуга именно КСИР. Что касается заявлений перекрыть Ормузский пролив, то да, к этому нужно относиться серьезно, иранцы действительно способны запустить террористическую войну. Но будем откровенны: Иран такую войну не выиграет. Они могут создать достаточно серьезные проблемы в течение 5, может, даже 10 лет, но в конечном итоге они эту войну тоже проиграют.

— А если они действительно что-то большое затопят в проливе? Как это отразится на рынке нефти, на России, в первую очередь?

— Всплеск цен на нефть, конечно, какой-то будет, поскольку через Персидский залив действительно проходят большие объемы транспортировки нефти Ближнего Востока, но помимо этого пути есть и другие маршруты. Та же Саудовская Аравия обладает альтернативным маршрутом — она может прокачивать нефть по трубопроводу через пустыню. Как раз этот трубопровод сейчас атакуют проиранские хуситы в Йемене. Но абсолютно катастрофического сценария, на что надеются в Тегеране, все-таки не будет. Ко всему прочему Иран очень сильно рискует, если он попытается прервать мировую торговлю. В этом случае его будут бомбить совершенно беспощадно, и ни о каком локальном конфликте и локальном поражении в нем речи уже не будет, будет делаться все для полного поражения Ирана. Поэтому угрозы Тегеран обязан выдвигать, но будет ли он их реализовывать, это очень большой вопрос.

— Какова динамика происходящих на Ближнем Востоке процессов? В первую очередь в Сирии.

— Сирия уже поделена на три основные зоны оккупации: это российско-иранская, турецкая и зона оккупации международной коалиции во главе с США. По существу эти зоны сформированы, и вооруженные столкновения идут только на периферии этих зон. В целом же там существует равновесие, и для того, чтобы это равновесие сдвинуть в чью-то пользу, нужно туда вбросить очень серьезный ресурс, чего никто не хочет делать. Россия не может этого сделать, потому что мы и так на пределе своих военных возможностей. Иран не может увеличить численность своих наемных формирований, которые он собрал со всего Ближнего Востока, поскольку у него также нет ресурсов для этого. Турция достаточно ограниченные цели преследует в этой войне, она лишь пытается контролировать буферные зоны вдоль своей границы. Американцы поделили Сирию так, как удобно им — по руслу реки Евфрат, и дальше они не заинтересованы в своем продвижении. Поэтому то равновесие, которое сложилось, в общем-то, всех устраивает. У кого-то нет возможности его сдвинуть, а кто-то в этом не заинтересован. Что касается столкновений, то они могут продолжаться все время, но это периферийные, локальные стычки и операции, никакого серьезного значения они иметь не будут. Ситуация абсолютно тупиковая.

Тумбочки

Очередной арестованный губернатор и очередные сотни миллионов рублей в тумбочках. Наличными. Понятно, не считая иных ликвидных активов.

500 миллионов рублей, найденных при обыске в одной только квартире губернатора — это не все его богатство, конечно. Это то, что ему уже просто некуда вкладывать. Уже есть всё. Всё куплено, и возможно, не по одному разу. Дети, внуки, жены-любовницы — выплаты давно на регулярной основе и отдельной строкой. Сбережения на черный день никто в здравом уме дома держать не будет, так что это тоже не они. В общем, эти полмиллиарда — это сугубо расходная мелочь. Я, к примеру, всю металлическую монету выгребаю из карманов каждый день и кладу в небольшую банку. Как набирается — иду в соседний магазинчик устраивать праздник продавцам, вечно сидящим без сдачи.

Вот эти 500 миллионов губернатора — это и есть мелочь в банке. Сдача от текущих расходов.

Кстати, дефицит бюджета Пензенской области за 2020 год — 350 миллионов. То есть, губернатор просто из тумбочки мог покрыть его одним платежом.

При этом Пензенская область запланировала доход на 2021 год в размере 60 миллиардов рублей. Москва, наверное, на сезонную плитку тратит поболее. А потому логично предположить, что у коллег пензенского воеводы в тумбочках тоже лежит не мелочь металлическая. А наличные центнерами — и по той же причине: уже всё есть. А система выстроена так, что деньги всё равно несут, и не брать их нельзя. И даже опасно. Брать тоже опасно, но не брать — это вообще что-то за гранью.

Здесь речь уже не о миллионах и даже не о миллиардах. О триллионах. А потому возникает стойкое понимание — страна потому и живет так убого, что она вся работает на тумбочки и подвалы. Губернаторов, министров, президентов, начальников департаментов и прочих инспекторов. Отсюда единственный вопрос — неужели арест одного-единственного губернатора из не самой богатой области страны может говорить хоть о чем-то?

* * *

Арест пензенского губернатора, демонстрация очередных сотен миллионов из его прикроватных тумбочек — это все, конечно, на публику. Есть и сугубо аппаратные вопросы.

Белозерцев буквально в сентябре прошлого года прошел через «выборы», на которых показал результат на уровне самого Путина — за 70 процентов. Не стоит обсуждать достоверность результатов выборов в России, доверие к её избирательной системе может демонстрировать жертва лоботомии.

Просто так на «выборы» попасть в России сложно. В братском Иране с демократией все в полном порядке, но все кандидаты проходят через сито Совета стражей конституции, который отсекает вообще любого, кто не соответствует идеологическим и религиозным установкам. В России такого прямого отсева нет (просто потому, что нет идеологии, а значит — и формализованных критериев), но сам по себе механизм недопуска работает почти как часы. Правда, в силу распада системы часы начинают работать всё хуже.

В любом случае будущий губернатор получает одобрение вышестоящих инстанций, которые выстраивают одним им известные балансы кланов во власти. И буквально полгода назад Белозерцев вписывался в эти балансы, в Кремле расписали Пензенскую область в своих раскладах, и Белозерцев получил ярлык.

Проходит буквально полгода — и арест, отставка и утрата доверия. Отсюда вопрос — что такого за полгода произошло, что доверие и прохождение по всем инстанциям, давшим добро, сменилось на высочайший гнев? Не коррупция уж точно — все прекрасно понимают, что любой обыск у любого губернатора даст ровно ту же картинку. Скорее, даже гораздо более красочную, благо в нищей Пензенской области особо и не развернешься. 500 губернаторских миллионов — жалкая мелочь по сравнению с сумками отдельных полковников или генералов.

Судя по всему, российская «стабильность» становится настолько нестабильной, что приходится проводить ее перебалансировку буквально на ходу. И арест Белозерцева — шаг вынужденный. И показательный. Дело здесь вот в чем.

Аппаратные войны, клановые войны, войны пустынных племен (или любая «игра престолов», в конце концов) структурно всегда выглядят одинаково. И у них всегда есть ключевая особенность.

Заключается она в том, что все эти войны крайне редко идут на уничтожение. Разгромить конкурента «начисто» — задача непростая. Даже не самого сильного. Победитель тратит на победу (особенно на решительную победу) значительный ресурс, а значит — на какое-то время сам слабеет. Чем, без сомнения, тут же воспользуются конкуренты, с удовольствием оценив слабость победителя.

Поэтому в обычной ситуации войны ведутся, скорее, виртуально — создаются и распадаются союзы, стравливаются конкуренты, но любая победа всегда носит тактический, сиюминутный, характер. В устойчивой системе довольно быстро возникает несколько макро-союзов, максимально сбалансированных по отношению друг к другу.

В такой системе и крупные, и мелкие группировки имеют свою ценность и каждая важна по-своему. Крупные кланы обеспечивают стабильность системы, а развитие ее происходит в соревновании друг с другом как раз на поле мелких — переманивая их или наоборот, стравливая друг с другом. Кстати, примерно этим занимался Советский Союз с Америкой в XX веке, колониальные империи в эпоху колониальных завоеваний. Логика всегда одна.

Всё меняется, когда система входит в нестационарное состояние. Особенно, когда начинается период деградации, который всегда выглядит как воронка — чем ближе к краху, тем быстрее скорость распада. Возникает вопрос не выстраивания балансов, а банального выживания. И первыми под нож идут самые слабые. В любой цепи рвется всегда самое ржавое звено.

Мы сейчас находимся примерно в этом периоде. Крупные группировки начинают пожирать мелкие. Главный вопрос — захват ресурса для будущей схватки уже между собой. По всей видимости, Белозерцев как раз и попал в эти жернова. Здесь вопрос к разным кремленологам, с удовольствием вычерчивающим схемы, кто к какому сообществу имеет отношение и в какой степени. Равно как и какие ресурсы у них находятся под контролем (скажем, с пензенским губернатором арестован и владелец местного биофармацевтического предприятия, имеющего крупные госзаказы на поставку вакцин — вполне возможно, что это всё очень даже связано). Нюанс в том, что теперь эти схемы теряют ценность.

Равновесие рушится. В расход идут мелкие кланы, а значит — крупные группировки уже готовы к войне друг с другом. И точно так же, как Роберт Баратеон, будучи номинальным королем Весте-роса, никак не мог помешать Великим домам сцепиться в схватке, так же и местный вождь ничем не сможет помешать своим кланам начать войну не на жизнь, а на смерть.

Война полномочий

Роскомнадзор намерен получать от операторов связи данные об абонентах и звонках, включая кто кому звонил или отправлял сообщения. Соответствующий проект постановления правительства опубликован на портале проектов нормативных актов. Как сказано в пояснительной записке, документ, в том числе, необходим, чтобы избежать распространения «серых» sim-карт. Их оформляют на юридических лиц и индивидуальных предпринимателей, бесплатно раздают у торговых центров и в местах массового скопления людей.

В этой истории любопытно не столько требование Роскомнадзора о предоставлении ему баз данных абонентов и звонков, сколько некоторые аналогии с «эпидемией» коронавируса. Любое ведомство, в силу тех или иных политических решений получив права «сверх» обычных, всегда стремится удержать их, расширить полномочия и в конечном итоге получить политическую субъектность. Конвертировав ее в ресурсы под своим контролем.

Роспотребнадзор на фоне карантинных мероприятий получил такую субъектность и теперь пытается удержать ее любой ценой. Отсюда и бесконечные «волны», угрозы и бесконечные рекомендации усилить и углубить карантинный террор — ничем иным ведомство Поповой удержать внезапно свалившееся на нее счастье не может. Теперь ту же волну пытается оседлать и Роскомнадзор. Высшее руководство дало запрос на репрессии в информационном пространстве и предоставило ведомству расширенные полномочия. Которые оно теперь будет расширять и далее.

Один из признаков катастрофы — суверенизация подсистем, распад балансов полномочий разных структур системы, «перетягивание одеяла на себя». В обычной ситуации действуют механизмы, которые дают по рукам желающим прихватить больше полномочий и ресурсов. В необычной ситуации эти механизмы разрушаются, и среди подсистем начинается обычная звериная конкурентная борьба, целью которой является пищевой ресурс. В случае административной системы это полномочия.

В России явочным порядком введена цензура. Конечно, это прямое нарушение конституции, но у нас разрушены, в том числе, и механизмы контроля над такими нарушениями. Конституционный суд превратился в фантом, он уже ничего не гарантирует и не способен защитить основной закон, который попал под каток политической целесообразности.

Политически востребованная цензура и становится инструментом, с помощью которого Роскомнадзор пытается установить новые балансы полномочий, понятно, в свою пользу. Требование о передаче баз данных операторов позволяет ему взять под контроль один из важнейших ресурсов нового порядка — Биг Дату, «большие данные». Которые являются ценностью сами по себе.

Система, идущая вразнос, выглядит именно так — нарастает турбулентность, начинаются ресурсные войны и войны полномочий всех со всеми. Управление стационарной системой — занятие непростое, а вошедшей в резонанс — тем более. С учетом же предельно низкого уровня управления в России можно с уверенностью предполагать, что в гонку полномочий будут включаться все новые и новые административные структуры. Просто потому, что если они не включатся — то лишатся того, что имеют. Административная война без правил уже идет, и создавать иллюзию «стабильности» становится всё более сложно.

Послесловие

Уважаемый читатель!

Эта книга посвящена одной очень серьезной теме — теме социальных катастроф. Кроме того, она открывает цикл книг на эту тему, которые я собираюсь написать в ближайшем будущем. Ее особенностью стало то, что в качестве текстовых иллюстраций к ней использованы некоторые из моих публикаций в соцсетях, касающиеся тех или иных событий, имеющих отношение к содержанию книги.

Я более пятнадцати лет занимаюсь именно темой социальных катастроф, которая, по сути, является междисциплинарной. Проблема в том, что социальные катастрофы как явление обычно описываются с эмоциональным оттенком. Что, конечно, понятно — любой нормальный человек без восторга относится к резким изменениям, которыми и являются катастрофы.

С другой стороны, попытки структурировать и изучить эту тему на более строгом уровне наталкиваются на определенную сложность — отсутствие или слабую развитость понятийного аппарата. А это приводит к тому, что под одним и тем же определением разные авторы понимают разные явления. Либо наоборот — описывают одно и то же явление в разных терминах. Что, понятно, создает трудности при интерпретациях.

Однако именно сейчас социальные катастрофы становятся весьма важным разделом знания. Хотя бы потому что человечество (в широком смысле этого слова) и мы, живущие здесь, в России, вплотную подошли именно к этому периоду своей истории. Да, в общем-то, мы уже вошли в период социальной катастрофы, если смотреть на происходящее максимально строго.

Катастрофа — весьма специфическое состояние системы. Это даже не кризис и даже не системный — самый тяжелый из всех видов — кризис. Это принципиально иное состояние, у которого есть свои особые характеристики. И важнейшая из них — необратимость. Из кризиса есть выход. Есть возможности «развернуть» его, сгладить, ввести в управляемый режим. Катастрофу — нет. Она необратима. Если человек делает шаг в пропасть, и центр тяжести его тела пересекает границу этой пропасти, то у него уже нет вариантов — он входит в необратимый для себя процесс падения. Но он может к этому подготовиться — надеть парашют. А может и не надеть. И тогда ему остается лишь надеяться, что внизу ему как-нибудь, но повезет. В любом случае впереди у него падение.

Человеческая цивилизация вошла в катастрофический сюжет в силу совершенно объективных предпосылок. Индустриальная фаза развития исчерпала себя. Есть маркеры, которые отчетливо и явно демонстрируют завершение этой фазы. Есть маркеры, которые показывают, в каком именно направлении пойдет дальнейшее развития. Но без всеобъемлющей и полномасштабной катастрофы с полной ломкой устоявшегося положения вещей фазовый переход совершить невозможно. И более того — проблема заключается в том, что либо мы перейдем из индустриальной фазы «вверх» и сумеем преодолеть так называемый фазовый барьер, либо не сумеем. И в таком случае нас ожидает падение вниз — в доиндустриальную эпоху.

Это не некие абстрактные рассуждения. Как минимум один раз подобное уже происходило. Древний Рим к началу новой эры в своем развитии вплотную подошел к исчерпанию традиционной фазы развития и технологически был готов перейти к мануфактурному способу производства, что является первым этапом индустриальной фазы. Но в силу целого ряда обстоятельств так и не преодолел этот барьер и был разрушен. В Европе на целую тысячу лет воцарилось Средневековье, и только через тысячу лет после падения Рима Европа снова подошла к фазовому переходу и, начиная с эпохи Возрождения, в течение не самого короткого времени, но все-таки перешла в индустриальную фазу развития.

В этот раз мы находимся там же, но «уровнем выше». И у нас нет нескольких столетий, как пятьсот лет назад. Чем более высокий уровень фазового барьера, тем более ресурсоёмким становится процесс его перехода, а значит — тем короче. В нашем случае он состоится (если состоится) в период жизни буквально одного поколения. Или не состоится — и тоже в эти же сроки.

Занимаясь полтора десятка лет этой темой, я (как мне кажется) внутри себя сумел «уложить» системный взгляд на происходящие процессы, причем не только на нынешние, но и понял закономерности, присущие социальным переходам. Однако здесь возникла проблема, которую весьма ярко и образно описал герой «Пикника на обочине» Рэдрик Шу-харт: «…Это всё равно, что стакан кому-нибудь описывать или, не дай бог, рюмку: только пальцами шевелишь и чертыхаешься от полного бессилия…» Насчет бессилия — не думаю, но проблема в том, что в силу специфики темы ее можно изложить весьма строго и достаточно точно, но тогда ее смогут понять очень немногие. А можно — менее строго, в научно-популярном изложении. И тогда ее поймёт гораздо больше людей, но изложение будет грешить определенными «размытостями».

Собственно, поэтому и эта книга. В ней я лишь пытаюсь пояснить, что вообще-то говоря, есть такая штука, как социальная катастрофа. Она — неотъемлемая часть общего хода развития. Пугаться её не надо, её надо понимать. Вторая идея книги — в описательном ключе донести мысль, что мы — уже там. Точнее, здесь, в катастрофе. И опять-таки, это данность. Объективная реальность, данная нам в ощущениях. Хотя, конечно, обычный и нормальный человек не слишком-то готов именно так интерпретировать эти ощущения.

Следующие книги (я предполагаю, что их будет три) в продолжение этой перейдут уже непосредственно к изложению материала. И он будет дан в максимально доступном для неспециалистов виде. То есть — в основном в описательном и популярном. У меня уже готовы «скелеты» этих книг, поэтому я надеюсь, что если ничего «такого» не произойдет, то в течение года-полутора они будут сданы издателю. Возможно, какие-то не самые простые моменты в этих книгах придется расширительно толковать и интерпретировать, но для этого есть много возможностей — от семинаров и очных встреч до статей и текстов в тех же самых моих аккаунтах в соцсетях. Более того, я уверен, что такая необходимость появится, так как тема на самом деле весьма непростая.

При этом, конечно, я предполагаю, что чисто теоретической частью дело не ограничится. На базе тех теоретических выкладок, которые будут приведены в следующих книгах, я постараюсь построить ряд моделей ближайшего, среднесрочного и относительно далекого будущего, которое может нас ждать в случае реализации одной из этих моделей. С определенными, понятно, оговорками. Катастрофа — это принципиально непрогнозируемая штука. Система, попавшая в катастрофу, проходит через целый ряд «маленьких» катастроф, каждая из которых приводит к появлению выбора (так называемой точки бифуркации). Самая простая катастрофа может завершиться двумя различными вариантами, которые описываются двумя разными моделями. Более сложная катастрофа — двухэтапная — создает уже три бифуркации и, соответственно, четыре разные модели своего завершения. Социальные катастрофы в силу крайней сложности системы всегда протекают во много этапов, а это означает, что «на выходе» могут получиться десятки вариантов возможного будущего, причем в каждой точке бифуркации возникает своя собственная ошибка, и уже через один-два этапа никакие модели (и основанные на них прогнозы) не смогут соответствовать даже минимальным критериям достоверности. Надеюсь, это не очень сложно, но вывод из сказанного вполне определенный: мы можем описывать любую (подчеркну — любую) катастрофу только на небольшом участке ее развития. Хотя даже в этом случае существует своеобразная «недокументированная» возможность увидеть будущее с помощью так называемых пророков. О них я тоже буду писать в будущих книгах.

Всё сказанное совершенно не стоит воспринимать как истошный крик «Шеф! Всё пропало!» Отнюдь. Наоборот — рациональное знание как раз и позволяет любые, даже очень сложные и непростые события, явления и процессы встречать с холодной головой и знанием о них. Чего я, собственно, всем и желаю.

Об авторе

Анатолий Несмиян

26 августа 2021 года

Анатолий Евгеньевич Несмиян (Эль-Мюрид) — популярный блогер, востоковед, журналист, писатель. Родился в 1965 году на Украине, в Киевской области. Окончил Инженерный физико-химический факультет Московского химико-технологического института им. Менделеева. Занимался частным предпринимательством. В 2008 году опубликовал первую запись в своем ЖЖ под псевдонимом El-Murid. Активно заниматься своим ЖЖ Эль Мюрид начал осенью 2010 года.

В 2011 году авторитетная комиссия Русского биографического института удостоила блогера Несмияна «Национальной премии в области блогосферы». Эль-Мюрид был также признан «Блогером года».

В 2012 году Несмеяна пригласили на работу в информагентство ANNA-News. В соавторстве с руководителем агентства Маратом Мусиным Несмиян написал книгу «Сирия, Ливия, далее — везде». За данную работу авторы получили международную премию Союза писателей РФ. Позднее Несмиян опубликовал еще ряд книг, среди которых «Если завтра война», «ИГИЛ. «Исламское государство» и Россия. Столкновение неизбежно?».

Примечания

1

Организация, запрещенная в РФ.

2

Запрещенная в РФ организация.

3

Организации, запрещенные в РФ.

4

Е. Черных, «Комсомольская правда»; www.kp.rudaily271174198253

5

Организация, запрещенная в РФ.

6

https://www.business-gazeta.ru/article/453148

7

http://worldcrisis.ru/crisis/3663651

8

Евгений Черных; https://www.kp.rU/daily/26547.7/3563603/

9

Вадим Бондарь; https://www.business-gazeta.ru/article/432769

Content

Эль-Мюрид/Анатолий Несмиян/
Эра войн и катастроф. Хроники конца света

После Третьего Рима Предисловие ко второму изданию

Часть 1 Общая теория катастроф

Предисловие

Катастрофы социальных систем

Россия. Развитие — структурный кризис — системный кризис — катастрофа

Неразрешимое противоречие

Маркер

Модель перехода

«Побочки» перехода

Про дивергенции

Новый тип войны

Часть 2 Освенцим в каждый дом

Строительство нового мирового порядка идет полным ходом

Освенцим в каждый дом

Планы и цели «пандемии» коронавируса Ковид-19

Процессы и рамки

Вторая волна

Процесс пошёл

Пророки

Про зеленую энергетику

Внутренний терроризм

Вы не понимаете, это другое

Коронавирус — идеальное оружие в схватке мировых элит

Часть 3 Американская трагедия

Кризиса в США уже нет — началась катастрофа

Обама готовится стать теневым президентом США

Не Иран цель Америки, а Китай!

Часть 4 Проект «византия»

Апартеид

Объективные факторы

После Брексита российская номенклатура нервно ерзает в креслах!

«В России только две силы — оргпреступность и региональные элиты»

Тумбочки

Война полномочий

Послесловие

Об авторе

Примечания