Анатолий Иванов

Непогрешимая Россия

Непогрешимая Россия Анатолия Михайловича Иванова

Анатолий Михайлович Иванов — мыслитель масштабный.

Темы его исследований имеют, как правило, мировые, если не сказать, глобальные параметры.

Но… Какую бы тему не избирал учёный предметом своего интереса, везде непременно присутствуют российский ракурс, российский взгляд, российские параллели. Словом, Россия всегда обязательно и непременно присутствует! Причём Россия не с трусливыми оговорками «вместе с тем», не с либеральным картавым акцентом, а Россия — великая и, разумеется, непогрешимая.

Как и положено быть матери-Родине с точки зрения настоящих искренне любящих и страдающих за неё сыновей.

Тем не менее, собирая к изданию очередной сборник трудов А. М. Иванова, очень хотелось получить для этой книги что-то очень конкретное, на «злобу дня», с ясными ответами на не менее ясные вечные наши вопросы: «кто виноват?» и «что делать?». Однако, все мои тщательно аргументированные просьбы к учёному «что-то дать для сборника в формате про Россию здесь и сейчас» остались тщетны. При очередной встрече на квартире А. М. Иванова на все мои разной степени деликатности «заходы» мой собеседник реагировал приблизительно одинаково; пожимал плечами, покачивал головой, начинал задумчиво вглядываться в окно, за которым ничего, кроме стандартного пейзажа московского ограниченного многоэтажками двора, не было. Потом переводил взгляд на украшающую уже много лет подоконник того же окна китайскую розу (легендарный гибискус, что согласно восточной традиции имеет столько смыслов и символов) и просто… надолго замолкал. Уже хотелось досадовать на несговорчивость и непонятливость хозяина, но…

Потом я, кажется, понял…

Теперь, я не сомневаюсь.

Теперь, я уже совершенно уверен: Анатолий Михайлович Иванов чётко и ясно представляет всё, что будет и с Россией, и с людьми, в первую очередь с русскими людьми, что являются её гражданами. И в самом ближайшем, а, возможно, и в достаточно далёком, будущем.

И не потому, что переработал очень много умных и глубоких книг (многие из них, он, владеющий почти всеми европейскими языками, читал в оригинале).

И не потому, что умеет анализировать исторические факты и делать выводы по всем правилам науки.

А потому, что наделён Богом, в которого он, как ему кажется, не верит, то ли особым даром, то ли великим инстинктом высокого Предвидения будущего своей Родины.

Он знает это Будущее в деталях и подробностях, но ни за что не раскроет его нам, простым смертным.

Не потому, что боится ошибиться с прогнозом.

Тем самым Анатолий Михайлович Иванов просто… бережёт и спасает нас.

Ибо, если будущее Родины мрачно и трагично, он спасает нас, избавляя от преждевременной скорби и парализующего уныния. По сути, продлевает наши, пусть в этом случае, увы, тусклые и безрадостные дни.

Если же это будущее светло и счастливо, он опять спасает нас от преждевременной праздности и лености, от которых мы и без того страдаем долгие годы, если не сказать, века. Чтобы заранее не расслаблялись, не спешили вешать на «мирный гвоздик» то ли серп и молот, то ли заветный автомат Калашникова.

Чтобы сами приняли участие в великих битвах и трудах за это светлое счастье, дабы потом могли честно наслаждаться результатами этого участия.

Впрочем, лично я, знающий Анатолия Михайловича Иванова с начала 90-х годов аж прошлого века, со времён легендарного первого, тогда ещё по-настоящему действенного и боевого, состава редколлегии редакции газеты «Русский Вестник», абсолютно уверен: будущее России он видит исключительно светлым и великим. Независимо от того, в каких границах она будет существовать. Независимо от того, каким будет её государственное устройство, независимо от того, кто будет стоять на тот момент у руля власти в ней.

И это будущее будет… Естественно героическим! Обязательно победным! Непременно имперским! Что трижды естественно для истинно русского человека, каким Анатолий Михайлович Иванов и является.

Эта книга всему этому ещё одним подтверждением и является!!!

Борис Земцов

член Союза Писателей РФ заместитель главного редактора газеты «Русский Вестник»

Запад прогнивший, очаг безобразия,

Сгинь, и к чертям с матерями катись!

Есть только Русь меж Европой и Азией,

Только она ещё может спастись!

Нашим порядкам и сами не рады мы,

Нас и самих наше завтра страшит,

Только Европа с её гей-парадами

Пусть под Америкой тихо лежит!

Проклято будь «мировое сообщество»!

Чёрный тобою командует Дом

Он вытворяет всё, что захочется

И превращает планету в Содом.

Слово придумано «глобализация»

Но этой цели врагам не достичь!

Есть на Земле ещё Русская Нация,

Только она ещё может спастись!

(Если петь, то на мотив «Призрачно всё в этом мире бушуюшем…»)

А. М. Иванов, апрель 2014 года

Русский маяк

В 1999 году я написал статью «Италия как краеугольный камень Истории». В ноябре того же года она была напечатана в первом номере газеты «Иль Пополо д’Италиа». Газету с таким названием основал в 1914 году Бенито Муссолини, 85 лет спустя её издание решил возобновить Джузеппе Марторано. На первой странице первого номера новой газеты красовался портрет Муссолини и воспроизводилось его предсмертное письмо, а на последней была помещена означенная моя статья. Вот в каком соседстве я оказался!

Но статья эта была написана в развитие изложенной Ницше в «Генеалогии морали» концепции борьбы Рима с Иудеей, двух начал, которые Ницше соответственно называл «аристократическим» и «демократическим». Победу еврейского начала Ницше видел в торжестве христианства, реваншем римского начало стала эпоха Возрождения; новыми победами еврейского начала стали Реформация и Великая Французская революция — Ницше говорил, что всякая революция является выражением того же еврейско-христианского начала на языке насилия и убийств, а подмял её под себя Наполеон, новое воплощение Римского начала.

Я не сомневаюсь, что проживи Ницше ещё двадцать лет с небольшим, он и русскую революцию, «Великую русскую революцию», как стал писать в последние годы своей жизни С. Н. Семанов («Русское возрождение», М., Самотека, 2009, с. 3), зачислил бы в еврейскую категорию, как это до сих пор проделывают многие старорежимные русские патриоты, а Муссолини и фашизм приветствовал бы как новый контрудар римского начала.

Я обратил внимание на то обстоятельство, что эти контрудары каждый раз исходят из той страны, где как раз находится Рим. Италия была главным центром европейского Возрождения, Наполеон был корсиканцем, а корсиканцы, как говорил Гарибальди, «такие же французы, как я — татарин». Ну а Муссолини вернул на римский путь всю Италию и подумывал о распространении её опыта и на другие страны. В Италии была создана организация под названием Комитеты действия за универсальность Рима (КАУР), целью которой было создание международного объединения партий проитальянской ориентации. По ее инициативе в декабре 1934 года в Монтрё (Швейцария) был проведён Международный фашистский съезд, на котором были представлены организации из Франции, Австрии, Бельгии, Голландии, Ирландии, Норвегии, Швеции, Румынии и Греции. Немцы, разумеется, отсутствовали, потому что отношения между двумя «фашистскими» государствами находились в это время на грани войны.

В этом смысле я и писал об Италии как о «краеугольном камне Истории». Но впоследствии мне стало ясно, что Ницше совершенно неправильно понимал суть «римского» и «еврейского» начал, на эту тему у меня есть специальная работа, «Старая и новая аристократия», но сейчас речь не об этом.

После публикации упомянутой статьи никаких откликов с итальянской стороны не было. Во время визита Сильвано Лоренцони в Москву у меня был с ним лишь краткий разговор, в ходе которого он дал ей «в общем, положительную» оценку, но за этим «в общем» я почувствовал некую недоговоренность, а какую именно, выяснить не успел. А, переписываясь с Габриэле Адинольфи, я тщетно пытался выяснить у него, знает ли он эту статью, и если да, то что он о ней думает. Так что и в Италии я остался vox clamantis in deserto[1].

Точно такая же история повторилась и в Германии. Тесно сотрудничая с нашим немецким другом Вольфгангом Штраусом, журнал «Атеней» напечатал на немецком языке спецвыпуск «Deutschland und Russland» (2005 г.). В нём была помещена моя статья «Немцы — богоизбранный народ». И опять в ответ — тишина. Похоже, немцы слишком сильно обожглись в середине прошлого века, они не хотят больше быть избранным народом. Вспоминается еврейский анекдот. Молится старый еврей: «Господи, Ты нас создал…» И добавляет: «Господи, Адонаи, не можешь ли ты, наконец, избрать кого-нибудь другого?»

Христиане считают, что еврейский народ потерял богоизбранность после явления Христа, хотя это и противоречит словам апостола Павла из Послания к Римлянам: «Весь Израиль спасется» (11: 2б). Иисус, как и положено еврею, потащил всех своих за собой. И о богоизбранности немецкого народа я говорил лишь потому, что в нём родился главной ниспровергатель христианства Ницше, хотя сам Ницше немцев не любил, говорил о них всякие пакости, открещивался от них и верил в семейную легенду, будто род Ницше происходит от польских графов Ницких. Так что богоизбранным народом можно объявить и поляков: при сильном желании можно доказать что угодно.

Ницше не был личностью, равновеликой Христу, хотя он и подписывался, впав в безумие, «Распятый». Пока он был в своём уме, он не претендовал на роль создателя новой религии и даже свою абсолютно метафизическую концепцию «вечного возвращения» он поначалу пытался обосновать чисто научно, как за 10 лет до него Л. О. Бланки в работе «L’Eternite par les astres»[2], которую тот писал в тюрьме, куда его в очередной раз бросили после поражения Парижской Коммуны, хотя потом Ницше стал утверждать, что его учение о «вечном возвращении» изменит мировую историю, и те, кто в него не поверит, погибнут[3].

Но о вечном возвращении чего шла у него речь? О возвращении «des Gleichen», а слово «gleich» в немецком языке двусмысленно, оно может означать или «то же самое», или «нечто подобное». И Ницше сам колебался, не зная, какому из этих двух смыслов отдать предпочтение[4]. Между тем, само это «вечное возвращение» отнюдь не всеобъемлющий мировой закон, нет таких, а лишь один из возможных вариантов.

Но вернемся к «римскому началу». Данте в своём трактате «Пир» объявил, что существует истинно благородный «божественный» народ. Для Библии избранным народом были евреи, Данте объявил избранным народом древних римлян, и если не Тиберий, то, во всяком случае, Август по своей роли в истории человечества чуть ли не приравнивался им к Христу.

«Такого рода параллели между Кесарем и Галилеянином были в начале XIV века теологической дерзостью». В «Пире» образцом добродетели, необходимой для совершенной земной жизни, объявлялись ещё не знавшие учения Христа граждане республиканского Рима. В трактате «Монархия» Данте писал, что ряд народов состязался за господство над миром, но только Рим «стяжал пальму первенства в этом состязании», «римский народ занял первое место… по божественному решению». И в том же «Пире»: «Мир никогда не был и не будет столь совершенно предрасположен к добру, как тогда, когда им управлял голос одного человека, государя и повелителя римского народа». Это сказано об эпохе Августа, в которую и родился Христос[5].

От Рима никуда и не денешься, потому что у нас слишком часто любят повторять всуе, что Москва это Третий Рим. Меня это всегда смешит, вспоминаются слова булгаковского Воланда о том, что не бывает осетрины второй свежести. Теория монаха Филофея о Третьем Риме «осталась, в конечном счёте, всего лишь теоретической конструкцией, не получила широкого и долговременная применения в практике Московского правительства» [6].

Русские цари были умней, они ориентировались на первый и единственный Рим и взяли на вооружение придуманную другим монахом Спиридоном-Саввой, липовую родословную, возводящую их род к двоюродному брату Августа Прусу, потомком которого якобы был Рюрик. Появилась эта «родословная» уже при Василии III[7].

Прообразом для выдуманного «Пруса» был, очевидно, Друз Старший, младший брат Тиберия, который довел римские легионы до Эльбы.

«Степенная книга царского родословия» (1563) обосновывала историческую преемственность московских великих князей от Августа через того же «Пруса»[8]. Миф об Августе использовался для обоснования прав России на Ливонские земли. И послам, направляемым в Испанию и Францию в 1667–1668 годах, вменялось в обязанность довести до сведения Филиппа IV и Людовика XIV, что на Московском престоле сидели «прародители наши от рода Августа Кесаря» [9].

Используя знаменитый образ «окна, прорубленного в Европу» Петром I, русский поэт В. Сидоров в лучшие свои времена, когда он ещё не помешался на потомственном масоне Рерихе, писал, что из этого окна хлынул на Европу такой яркий свет, что она до сих пор ходит, ослеплённая им. Тогда при Петре I, ничего подобного не произошло, яркий свет из этого окна засиял на весь мир через 200 лет, в 1917 году.

Русские цари лишь примазывались к Августу, а вот Лион Фейхтвангер, посетив Москву в 1937 году, напрямую сравнивал Ленина с Цезарем, а Сталина — с Августом.

Третий Рим остался химерой, появилось некое новое воплощение Первого Рима. Однажды, в брежневские времена, беседуя с С. Н. Семановым, я сказал ему, что у меня создается такое впечатление, что Советский Союз в ускоренном темпе проходит те же этапы, что и Римская Империя. Эпоху Сталина можно сравнить с эпохой династии Юлиев-Клавдиев со всеми ужасами времен Калигулы и Нерона, потом на смену ей пришла Династия Флавиев, мужик Веспасиан — это наш Хрущев, а сейчас, сказал я Семанову, мы переживаем застой эпохи династии Антонинов. После них, по идее, должны прийти Северы. «Но Северы — это ж хорошо», — почему-то сказал Семанов. Я удивился. Септимий Север известен своим изречением: «Обогащайте солдат, а о других не заботьтесь». У нас Андропов делал ставку исключительно на КГБ и пытался навести порядок в стране с помощью сугубо административных мер, вроде пресловутых облав в магазинах, кино и банях. И мне, и самому Семанову пришлось немало претерпеть при этом в советском Севере. А потом, следуя той же схеме, Римская Империя погрузилась в эпоху дикой анархии и развала, а Советский Союз — в «лихие девяностые».

А что мы переживаем теперь? Новый период стабильности, как Рим при Диоклетиане, с ещё более деспотичной и самодовлеющей, чем в прежние времена, формой правления, возвратом в прошлое и жесточайшими преследованиям, при Диоклетиане — христиан, а сегодня… У правления Диоклетиана была ещё одна знаменательная особенность: он правил не один, а в тандеме с Максимилианом. И при этом тандеме началось разделение Империи на Восточную и Западную. Не угрожает ли такая же судьба и России?

Известный социолог М. Дмитриев, опираясь на данные опросов, опубликовал такую «информацию к размышлению» на эту тему: за отсутствием реальных планов решения накопившихся в стране проблем «возникают нереалистичные, непоследовательные решения, такие как региональный сепаратизм. На Дальнем Востоке, в Екатеринбурге, Магадане, Якутии, Владивостоке у нас были случаи, когда на фокус-группах большинство респондентов голосовало за отсоединение от России. Это бессмысленное решение, которое объективно ничего не решает, но в отсутствие других очевидных идей многие готовы даже на самые радикальные эксперименты» («Новая газета», 2019, № 87).

Объективному ученому не следовало бы бросаться такими эмоциональными эпитетами, как «бессмысленные», — это напоминает вопль Ю. Карякина после победы партии Жириновского на выборах в первую Думу: «Россия, ты что, сдурела?!» Да было отчего сдуреть после того как, захватив в свои руки СМИ[10], ей несколько лет выворачивали мозги такие «объясняющие господа» как Карякин. То же самое происходит и сегодня, и последствия могут быть такими же.

Если мусульманский татаро-башкирский ятаган отрежет европейскую часть России от Сибири, разделение России надвое из весьма вероятного станет неизбежным. Если эта схема не сломается, на следующем этапе те, кого сегодня преследуют, придут к власти. Как крестьяне при Константине.

Но преследуют сегодня кого ни попадя, а сам факт гонимости ещё не гарантирует перспективность. И древнеримская история перестанет давать нам подсказки, если мы из чисто-политической сферы перейдём в религиозно-идеологическую, а там действуют гораздо более сложные закономерности, школьной арифметики тут будет мало, потребуется высшая математика.

И если мы посмотрим, как развивались идеология и религия в Римской империи и в советский период русской истории, мы увидим совершенно противоположные картины. Христианство начинало свой путь как безвестная еврейская секта и, пережив период гонений, стало государственной религией. Русский маяк новый истины засиял на весь мир в 1917 году, но со временем стал меркнуть, а через 70 лет совсем погас. Почему? Ответить на этот вопрос, разумеется, не сможет меньшевик Г. Зюганов, не имеющий никакого права называть себя коммунистом, любимый кремлевской бабушкой серенький козлик из послушного стада. Но я сильно сомневаюсь, сможет ли это сделать и высокомудрый высокий С. Кургинян, пытающийся противопоставить «черному» оккультизму нехороших фашистов некий «красной оккультизм».

По Ницше, все революции это проявления одного и того же еврейско-христианского начала. В моей работе «Ницше и Эвола», помещенной в сборнике «Рассветы и сумерки арийских богов» (М., «Белые альвы», 2007), я описал давно уже прослеженную мною эволюцию этого начала, которая напоминает скручивающуюся спираль, форму, типичную для мироздания, судя по обилию спиральных галактик, а, согласно Гегелю, история тоже развивается по спирали. Двухтысячелетняя история христианства и его производных делится на периоды полураспада в ускоряющемся темпе: через тысячу лет происходит раскол между Православием и Католицизмом, ещё через 500 лет — Реформация, потом, через 250 лет, на основе протестантизма развилось масонство, через 125 лет оно нашло соперника в лице марксизма, через 60 лет появляется ленинизм, через 30 лет советские коммунисты поссорились с китайскими. На начало 80-х годов я прогнозировал новый раскол, и он произошел, в роли очередных раскольников выступили «еврокоммунисты». Оставалось только ждать, что эта пружина вот-вот окончательно сожмется и лопнет. Это и произошло в 1991 году.

В цепочке полураспадов самым слабым звеном оказалась Россия, точно так же, как в 1917 году она оказалась самым слабым звеном в системе капитализма. Материалистические земные процессы совпали с метафизическими в одной точке, — вот вам, Сергей Ервандович, и «эзотерика». Предоставляю Вам окрасить её по Вашему вкусу, но, боюсь, палитра у вас бедновата, недостаточна для описания всего многоцветия мира.

В Риме христианство одержало победу над государством лишь после долгой борьбы, точнее, не победило, а было взято государством на вооружение, и лишь после распада государства церковь стала его подменять. Советское государство с самого начала было идеологическим, причём идея неслась впереди государства, расчищая ему путь, само государство было ещё молодо, слабо, боролось с многочисленными, гораздо более сильными врагами и победило их именно благодаря этой идее. Но потом, когда государство укрепилось, система стала самодовлеющей, а идеология стала лишь её придатком, превратилась в набор догм, монотонное повторение которых вызывало у людей оскомину. В конечном счёте, государство решило, что не нуждается больше в идеологии, которой оно было обязано жизнью, может обойтись без неё и отбросить её, что и было сделано.

Маяк погас. Почему? Вспомните поэму Юрия Кузнецова «Змеи на маяке»: он погас, потому что змеи повадились греться на его стекле. Это поэма была написана на сюжет легенды, придуманной другим человеком для объяснения того, почему евреи любят заниматься творчеством Достоевского. Но в случае с «Русским маяком» это объяснение, позволяющее свести всё к «еврейскому заговору», не годится, дело гораздо сложнее.

Официальная догматика была односторонней и потому ограниченной. Такую же ограниченность проявляет сегодня и С. Кургинян, запугивая публику жупелом «чёрного оккультизма». Узкий религиозный и политический горизонт сужает и возможность понимания.

Еврейско-христианское начало победил Рим. Но побеждённый Рим продолжал и продолжает наносить ответные удары, о чем уже говорилось ранее. Октябрьская революция, новое воплощение «еврейского» начала, победило в стране — носительнице римского начала, и последующая борьба этих двух начал определяла нашу историю.

Я называю эти начала так, как называл их Ницше, и вкладываю в них пока что тот же смысл, который он в них вкладывал, хотя, повторяю, с моей точки зрения, его определения были неверными, но об этом потом. Заранее скажу лишь, что ницшеанское «римское» начало заведомо обречено на поражение в борьбе с этим началом, которое оно принимает за противоположное, не понимая его сути.

Марксизм в XIX веке, как некогда и христианство, тоже начался с маленькой секты, возглавляемой евреем. Предполагается, что в 1917 году он победил в России. А вы уверены, что именно он? Л. Троцкий писал в 1924 году в своей печально знаменитой статье «Уроки Октября» о «схоластической пародии на марксизм, которая весьма широко распространена была в русских социал-демократических кругах, начиная ещё с группы “Освобождение труда”, и которая наиболее законченное своё выражение нашла у меньшевиков». Она сводилась к формуле Маркса: «Передовые страны показывают отсталым образ их будущего». Согласно меньшевистской схеме, Россия могла претендовать лишь на повторение истории передовых народов. «В России, как отсталой стране, мыслима только демократическая революция. Социалистический переворот должен начаться на Западе. Мы сможем стать на путь социализма лишь вслед за Англией, Францией и Германией». И на Апрельской конференции 1917 года Ленин услышал такие же возражения от собственных сотрудников: «Толчок к социальной революции должен быть дан с Запада… У нас нет сил, объективных условий для этого»[11].

Троцкий мог сколько угодно говорить о «лже-марксизме», «пародии на марксизм», но это был самый доподлинный марксизм с его приматом экономики как «базиса». Еврей Маркс и его немецкий дружок Энгельс действительно считали, что социалистическая революция сначала произойдет сразу в нескольких западноевропейских странах или в одной из них, а на Россию они смотрели свысока и соревновались друг с другом по части русофобии, социалистическая революция в России могла им присниться лишь в страшном сне, но их бороды потом 70 лет развевались над Россией.

То, что Россия будет первой на этом пути, предвидел ещё Герцен: «Европа показала удивительную неспособность к социальному перевороту… Мы думаем, что Россия не так неспособна к нему»[12]. Свою «неспособность к социальному перевороту» Европа ещё раз доказала в 1923 году, когда угасли последние революционные вспышки в Германии, а у новых вождей России пропала надежда на мировую революцию. Сталин взял курс на построение социализма в одной стране, а Троцкий, ярый интернационалист, каким и положено быть еврею, обозвал его за это теоретиком «национал-социализма»[13]. Так что, если верить Троцкому, национал-социализм победил у нас на пять лет раньше, чем в Германии.

Эволюция началась в первые же годы после революции, что с удовлетворением констатировал В. В. Шульгин в своей книге «1920 год»: «Под оболочкой Советской власти совершаются стихийные процессы огромной важности, ничего общего с ней не имеющие». «Они восстановили русскую армию». «Их армия била поляков, как поляков. И именно за то, что они отхватили чисто русские области».

«Знамя Единой России практически подняли большевики». «Фактически Интернационал оказался орудием расширения территории для власти, сидящей в Москве, до границ, где начинается действительное сопротивление других государственных организмов… Это и будут естественные границы будущей Российской державы». «Нельзя не видеть, что русский язык во славу Интернационала опять занял шестую часть суши. Сила событий сильнее самой сильной воли. Ленин предполагает, а субъективные условия, созданные Богом, как территория и душевный уклад народа “располагают”». «А третье, что они взяли, — это принцип единоличной власти».

Шульгин только зря думал, что «социализм смоется, но границы останутся». В 1991 году социализм смылся, а «созданная Богом» территория скукожилась до границы XVII века после прихода к власти правителей, изображающих из себя продолжателей традиционной линии Российской монархии, для чего они окружили себя православной атрибутикой, но на деле продолжают традиции разрушителей России, в то время как поносимые ныне «безбожники-большевики» подготавливали, по словам того же Шульгина, «пришествие самодержца всероссийского». И подготовили. Шульгин не знал, кто это будет, догадывался лишь, что не Ленин и не Троцкий. Это будет «большевик по энергии и националист по убеждениям».

Шульгин делал такие выводы, хорошо зная российские реалии, социолог-теоретик В. Парето открывал будущее «на кончике пера». Он называл нынешнюю форму правления на Западе «демократической плутократией» и искал аналогии в том же Древнем Риме. «Древний Рим был земледельческой республикой, начавшей превращаться в плутократию после разрушения Карфагена и завоевания Греции… Римская демагогическая плутократия господствовала до эпохи Суллы, а с этого времени до Августа вела борьбу с военной плутократией, но последняя одержала верх и в период ранней Империи выродилась в военную бюрократию, отчасти напоминавшую чиновничество при русском царизме. Марий и Цезарь были союзниками демагогической плутократии и неосознанно готовили почву для режима Августа; история покажет, будет ли таким же продолжение правления Ленина и появится ли наследник Ивана Грозного»[14]. Парето был ученый, а не пророк, он лишь высказывал гипотезу, а ведь как точно всё рассчитал. Жан Тириар в начале 80-х годов советовал вождям СССР отбросить Маркса и взять на вооружение Парето, но, даже если предположить такую фантастическую метаморфозу, это ничего бы не спасло, страна неудержимо и неумолимо катилась в пропасть.

Приведённая короткая цитата из огромных по объему сочинений Парето очень «мыслеёмка». Чего стоит одно только сравнение римской бюрократии времён Августа с чиновничеством царской России. Воистину, Россия никакой не «третий» Рим, а самый что ни на есть первый! Русское чиновничество бессмертно. Ленин, когда писал в шалаше «Государство и революцию», призывал не овладеть государственной машиной, а сломать её. Но «Ленин предполагает, а субъективные условия располагают». Незадолго до смерти Ленин с прискорбием констатировал, что государственный аппарат остался в до неприличия дореволюционном виде. Шульгин только употребил неправильное словосочетание «субъективные условия» — это не субъективные условия, а национальные особенности, национальная самобытность, — теперь стало модно говорить «идентичность», любовь к щеголянию иностранными словесами у нас тоже, увы, национальная черта, её ещё Чацкий клеймил, но заимствованный термин «идентичность» в русском языке обрел совсем иной смысл, нежели в немецком или французском.

А «военная плутократия» у Парето? Да это же наши нынешние силовики-бизнесмены! Римская история у нас повторяется. Только она также и кончится.

Но — самое главное — Империя, которую и доныне считают идеалом Проханов, Дугин и Кургинян — была в Риме вырожденной формой государственности, и процесс этого вырождения четко проследил Парето. К сожалению, он пользовался придуманными им и тяжеловесными и неудобопроизносимыми терминами такими как «резидуум». А. А. Зотов, переводивший на русский язык его «Компендиум по общей социологии»[15], крайне неудачно перевёл этот главный термин как «остаток». У Парето имеются в виду генетически запрограммированные наследственные шаблоны поведения, в современной этологии они коротко и точно называются «биотипами».

Парето делил биотипы на разные классы, главные из них — инстинкт комбинаций и инстинкт сохранения агрегатов их соответственно определяют — периодически сменяют друг друга[16]. «Римский народ победил народы Греции и Карфагена главным образом благодаря тому, что в нём были более интенсивны, чем в этих двух народах, чувства сохранения агрегатов, известные под именем любви к Родине»[17]. Но с этих завоеваний началось и вырождение. Состав правящего слоя менялся. «Вначале новым элементом являются римляне, латиняне, италики, элита обновляется, не изменяя своего этнического состава. Но в конце в ней оказываются главным образом выходцы с востока, характер элиты полностью меняется… В Риме к концу Республики в правящем слое преобладали остатки класса I и был заметен дефицит остатков класса II… С установлением Империи начинается движение в противоположном направлении». В период от Второй Пунической войны до конца Республики «вся или почти вся элита состоит из коренных элементов. Однако к концу Республики совершаются крупные и быстрые изменения в составе и граждан, и элиты… Родилась та, что однажды будет названа плутократией»[18].

Однако в Эпоху Империи «движение в противоположном направлении» было кратковременным. Уже Ювенал сетовал на наплыв в Рим чужеземцев. Греки и выходцы с востока в большом количестве несли с собой «остатки класса I. Латинская и италийская кровь вымывалась»[19]. Государственный строй эпохи Республики определяло «стремление римлян сохранить свободу и независимость, которое поддерживалось посредством политического формализма, позволившего избегать опасности анархии. Именно так и было до конца Республики. Тогда исчезла склонность к политическому формализму (прежде всего потому, что римляне замещались людьми иных национальностей), стремление к свободе и независимости также ослабло, и они приняли деспотизм Империи как наименьшее зло»[20].

Данте, как мы помним, возносил до небес империю Августа как самый совершенной строй, а эта империя, как и всякая другая, была лишь «наименьшим злом», ступенью на пути к вырождению. И вовсе не она была выражением «римского начала».

Данте пел дифирамбы монархии не от хорошей жизни, его удручала политическая раздробленность Италии его времени, а его подлинные политические предпочтения были совсем иными.

Да, он засунул в пасти Люцифера вместе с Иудой Брута и Кассия, приравняв тем самым Цезаря к Христу, но наибольшее восхищение у него вызывал до конца сражавшийся против Цезаря Марк Катон, который, «дабы возжечь в мире любовь к свободе и показать, как много она значит, предпочел уйти свободным из жизни, чем оставаться в ней без свободы»[21].

Не захотел Катон жить при «совершенной монархии», значит, не такая уж она была «совершенная». И Данте вознес его на такую высоту, что поставил его у врат Чистилища на ту же роль, какую Пётр выполняет у врат Рая. А поэта Лукана, автора антицезарианской поэмы «Фарсалия», Данте поместил в Лимб, вместе с другим Брутом, консулом первого года Республики, установленной после изгнания из Рима этрусских царей.

Сколько гимнов пропето режиму единоличной власти в разных странах, в частности и в особенности у нас! Шульгин вот тоже радовался, что большевики её возрождают. А вот римляне почти полтысячелетия прекрасно обходились без неё, наоборот, прилагали все усилия к тому, чтобы такая власть не возникла. За это время Рим отразил нашествие галлов, победил Пирра, объединил под своей властью Италию, выдержал тяжелейшую войну с Ганнибалом, завоевал Испанию, Иллирию и Грецию, распространил своё влияние на Северную Африку и Малую Азию, а во главе государства неизменно стояли два консула, которые избирались каждый год.

Данте объяснял эти победы богоизбранностью римского народа. При этом он «не делал разницы между империей и республикой и, не задумываясь, наделял время Августа и Тиберия гражданскими доблестями, о которых читал у Тита Ливия и у Цицерона». Он называл римлян «святым народом», и его ничуть не смущало, что римский народ, который он называл «“святым”… поклонялся языческим богам»[22].

Именно в римской Республике, а не в Империи, воплощалось то «римское начало», которое Ницше прославлял как «аристократическое». Его поправлял Дриё Ла Рошель: «Там, где есть диктатор, нет больше элиты; это означает, что элита не выполняет больше своих обязанностей»[23]. Империя уже не могла быть противовесом «еврейскому началу» в лице христианства. Но и с этим началом Ницше напутал.

В чём была «истинная сущность» христианства, о которой многие толковали всуе? Выдуманный Достоевским Великий Инквизитор не мог поверить, как, конечно, и сам Достоевский, что Христос приходил на землю не для всех, а только для избранных. А вот Кальвин в это верил и открыто об этом говорил. Кальвинизм был религией основателей США, отсюда и претензии американцев на «избранность».

Рим эпохи Христа перестал быть аристократическим, старая аристократия выродилась и отжила своё. На смену ей Иисус создавал новую аристократию, создавал из верующих в него как единственного Сына Божия новый избранный народ и внушал ученикам своим: «Вы — соль земли» (Мф. IV, 13; Мк, IX, 50). Он учил их входить тесными вратами, которые находят лишь немногие, т. е. явно обращался к меньшинству (Мф. VII, 13–14), ибо если в тесные врата ринется толпа, то люди лишь друг друга передавят. «Много званых, а мало избранных», — дважды этот рефрен повторяется у Матфея (XX,16) (XXII,14), звучит он и у Луки (XIV, 24).

Слова из Евангелия от Луки (XVII, 21): «Царство Божие внутри вас есть» переводятся с греческого и как «посреди вас». Имелось в виду, во-первых, достижение человеком внутренней гармонии, а во-вторых, установление правильных отношений внутри общины верующих. Прежде всего, это должны быть отношения абсолютного равенства. «Вы знаете, что князья народов господствуют над ними, и вельможи властвуют ими. Но между вами да не будет так, а кто хочет между вами быть большим, да будет вам рабом». Этот завет содержится во всех трех синоптических Евангелиях (Мф. XX. 25–27; Мк. IX, 35; Лк. XXII. 25–26) и дан он был только общине верующих, а отнюдь не всему человечеству. «Иисус говорил народу притчами, и без притч не говорил им» (Мф. XIII, 34), «а ученикам наедине объяснял всё» (Мк. IV, 34). Два разных уровня, два разных подхода, один — для «избранных», другой — для всех прочих.

Ницше неправильно понял суть противостояния Рима и христианства, это не было противостояние «аристократического» и «демократического» начал, ибо Рим к тому времени уже не был аристократическим, а учение Христа отнюдь не было демократическим. Но и называть его новый избранный народ новой «аристократией» тоже не совсем верно, ибо аристократы это правящий класс, а Иисус вовсе не хотел, чтобы его избранный народ кем-то правил. Он хотел подавить в своих учениках ту самую пресловутую «волю к власти», которую в XIX веке прославлял Ницше, но не смог, ибо эта воля, действительно, неотъемлемая часть человеческой натуры. В конфликте Рима с христианством во всемирно-историческом масштабе осуществился закон циркуляции элит, открытый В. Парето. На смену одной элите, которая прогнила и перестала надлежащим образом выполнять свои функции, идет другая, с иными идеалами, но со временем человеческая природа берет своё, и с новой элитой происходит то же самое.

После этого длинного теоретического отступления вернёмся к Русской революции, чтобы взглянуть на неё с новых позиций и не видеть больше ни в монархии, ни в сталинизме воплощение «римского» начала и не считать еврейское начало «демократическим».

То, что в марксизме не было ничего «демократического», было ясно с самого начала. Это ясно понимал и на это указывал Бакунин: «Мнимонародное государство, задуманное господином Марксом, в сущности своей не представляет ничего иного, как управление массами сверху вниз, посредством интеллигентного и поэтому самого привилегированного меньшинства, будто бы разумеющего настоящие интересы народа лучше, чем сам народ».

«Приходишь к тому же самому печальному результату: к управлению огромным большинством народных масс привилегированным меньшинством. Но это меньшинство, говорят марксисты, будет состоять из работников. Да, пожалуй, из бывших работников, но которые лишь только сделаются правителями или представителями народа, перестанут быть работниками и станут смотреть на весь чернорабочий мир с высоты государственной, будут представлять уже не народ, а себя и свои притязания на управление народом. Кто может усомниться в этом, тот совсем не знаком с природой человека».

По теории Маркса, народ не только не должен разрушать государство, «напротив, должен укреплять и усилить и в этом виде передать в полное распоряжение своих благодетелей, опекунов и учителей — начальников Коммунистической партии, словом, господину Марксу и его друзьям, которые начнут освобождать его по-своему. Они сосредоточат бразды правления в сильной руке, потому что невежественный народ требует весьма сильного попечения… а массу народа разделят на две армии: промышленную и землепашескую, под непосредственной командою государственных инженеров, которые составят новое привилегированные науко-политическое сословие»[24]. «Социализм без свободы это рабство и скотство», — таков был общий вывод Бакунина[25].

Бакунин, как известно, был анархист, но его взгляды на государство удивительно совпадают со взглядами Ницше на это «чудовище». Ленин первоначально отнюдь не собирался укреплять государство, он хотел сломать государственную машину. Не получилось. Меньшевики, то есть ортодоксальные марксисты, обвиняли Ленина в бланкизме. Ленин и в самом деле действовал по методу Бланки: сначала захват власти революционной партии, а потом необходимые экономические преобразования, сначала политика, потом экономика[26]. До Ленина в России на таких же позициях стоял Ткачёв, Ленин его высоко ценил и преувеличивал, то ли по неосведомленности, то ли умышленно, его значение в революционном движении. Но Ткачёв в этом движении оставался маргиналом, тогдашние революционеры ожглись на нечаевщине и были против «организаций» вообще, а Ткачеву не доверяли тем более, как сообщнику Нечаева.

По словам Шульгина, Ленин не учитывал национальные особенности России. Сталин их учел, и сразу заработал от Троцкого обвинение в «национал-социализме». Для меня лично это не обвинение. Когда Н. Митрохин готовил свою книгу «Русская партия» и встречался со мной, я прямо заявил ему, что позиционирую себя как русский национал-социалист, но сразу оговорил: «Только не вешайте мне на шею Гитлера. Русский национал-социализм это не Гитлер, а Герцен и Бакунин».

Ленин учитывал национальные особенности, как и Сталин, только эти особенности нельзя представлять себе в виде одной цветной плашки, общие описания «национального характера» часто оказываются однобокими. Реальные нации сложились из разных расовых составляющих и разница между северянами и южанами велика и в Германии, и во Франции и в Италии. И в России прослеживаются не одна, а две разные традиции. На одну из них опирался Ленин, об этом он и писал в своей работе «О национальной гордости великороссов», другую задействовал Сталин.

Два русских типа хорошо описал Н. И. Костомаров в своей книге о Смутном времени. «На юге, в краю, которой тогда носил общее название украинных городов, был другой дух, чем в Москве и собственно в Московской земле… Уже давно московские государи старались утвердить полное единство земли и слитие всех народных местных интересов под властью и нравственным первенством Москвы, так чтобы вся Русь не думала и не чувствовала иначе от Москвы. Но стихия древней раздельности искала себе исхода и находила в южных областях. Чем далее русская жизнь шагала на юг от Москвы… тем народ был вольнее и своеобразнее, тем более было местных особенностей и стремлений не подчиняться Москве. Полное явление этого свободного противодействующего московским государственным интересам начала было в казачестве…

Земля Северская, земля, преимущественно называемая Украиною (то есть земля нынешних губерний — Орловской, Воронежской, Калужской, Тульской), и земля Рязанская заключали в себе много казацкого, противного тому, чего хотела государственная власть»[27].

Зато о крае, который составлял середину или ядро Московского государства и его великорусской народности, Костомаров писал так: «Как по своим топографическим свойствам, так и по характеру народонаселения он представлял не только различие, но во многом противоположность с тем, что показывалось тогда в стране украинных городов на юге от столицы». Отличительной чертой тяглых людей «была строгая сомкнутость в общество, называемое миром… Личность каждого в отдельности ничего не значила прямо перед государством… Власть мира была великой тягостью для народной деятельности».

«Юг Московского государства — притон недовольных сил — имел тогда иной характер, чем старое гнездо великорусского народа, где оставались те, которые терпеливо сносили иго тамошнего порядка»[28].

Два класса В. Парето выявляются здесь достаточно четко. От первого из них исходит русская революционная традиция, которая и выдвинула в кульминационный момент величайшего из рождённых в России людей — Ленина. Кто больше него приковывал к себе внимание людей во всём мире? Кто побуждал их связывать свои надежды с Россией?

В семидесятых годах мне попалась на глаза картинка из одного американского журнала — список 100 людей, оказавших наибольшее влияние на ход истории. В этом списке Россию представляли всего 3 человека: Ленин (15-е место), Сталин (63-е место) и Петр Великий (91-е место).

Составитель этого списка, Майкл Харт, астроном и математик, включил в него основателей религий, ученых, изобретателей, а не только политиков. Первое место он отвел Мохаммеду, как основателю не только новой религии, но и нового государства. Если вычленить из этого списка одних лишь политических деятелей, то Ленин окажется на втором месте, Александр Македонский, Наполеон и Гитлер занимают в этом списке соответственно 33–35 позиции.

После Мохаммеда — Ленин. Хотите «красного оккультизма»? Перечитайте мою статью «Голос крови и голос судьбы»[29]. В ней говорилось о реально существующих в природе тайных сакральных центрах. Я ссылался на книгу Роберта Темпла «Тайна Сириуса»[30], где много места уделено преданиям догонов о пришельцах из Космоса. В ней был поставлен и такой вопрос: почему додонский оракул в древней Греции был расположен где-то на отшибе, в Эпире? И обнаружилось, что Додона и Арарат расположены на одной широте, а если взять за центр египетские Фивы и провести дугу через Додону, то на той же дуге окажется Мецамор, древний астролого-магический центр в районе Арарата.

Какое отношение к нам имеет Египет? Р. Темпл объяснял: «Днепр является симметричным двойником Нила и имеет такую же длину по меридиану. Ключевые позиции вдоль течения Днепра можно отождествить с соответствующими ключевыми позициями вдоль течения Нила и даже перенести названия египетских местностей в Россию».

Я писал в указанной статье: «Сакральный центр, расположенный на территории нашей страны, предопределил её всемирно-историческую миссию, суть которой стала понятной только в XX веке. Именно в этом веке Россия стала под линной мировой державой и центром идейного влияния в мировом масштабе».

Далее я высмеивал мечту Джемаля Гейдара об обращении русских в ислам, потому что «новый ислам» у нас уже был. О. Шпенглер писал своё время об исламе, что он очень быстро распространился в предчувствии быстрого упадка. По моему мнению, это высказывание правильней будет отнести к коммунистической идеологии. И если опять прийти в «оккультную» область и воспользоваться схемой Р. Темпла, мы увидим, что Медина, куда бежал из Мекки пророк Мохаммед, и Москва, куда в 1918 году перебрался из Петрограда Ленин со своим Совнаркомом, симметричны[31].

Если к этому добавить, что Ленин родился ровно через 1300 лет после Мохаммеда, получится совсем красивая картинка. Не знаю только, что она означает.

Географическую точку мы определили. А дата эта предопределялась изложенной ранее теорией полураспада: 1517 год — начало Реформации в Германии, 1717 год — создание первой масонской ложи в Лондоне, 1917 год — сами знаете, что.

Есть такие интересные совпадения в личных судьбах представителей русской революционной традиции: 21 января 1775 года был казнён Емельян Пугачёв, 21 января 1870 года, когда Ленин был уже, как говорится, «в пути», умер Герцен, 21 января 1924 года — сами знаете, кто.

Всё это любопытно, но не помогает найти ответа на главные вопросы, которые волнуют и мучат: Почему погас Маяк? И можно ли зажечь его снова? Раз он погас, значит, это было предопределено. А предопределена ли его новая вспышка?

И что такое предопределение? Можно исследовать реальные причины того или иного события и сказать, что оно было ими предопределено, а можно уповать и на божественное Провидение или на Предопределение в том смысле, в каком его понимают мусульмане и кальвинисты, но библейские представления о Боге не соответствуют религиям мироздания.

У Ницше в «Заратустре» есть глава, название которой переводят на русский язык как «О мечтающих о другом мире». В немецком оригинале этот мир назван презрительно «Hinterwelt», буквально «задний мир», по аналогии с «задним двором». Ницше уверен был, что «страданием и бессилием созданы все другие миры… Усталость, желающая одним скачком, скачком смерти достигнуть конца… ею созданы все боги и иные миры».

«Но “другой мир” вполне сокрыт от человека, этот обесчеловеченный, нечеловеческий мир, составляющий небесное ничто; и недра бытия не говорят к человеку иначе как через человека»[32].

Ницше говорил о «другом мире», как о небесном ничто, и в то же время утверждал, что он сокрыт от человека. Ничто скрывать не надо. И у бытия, оказывается, есть какие-то «недра».

Иные миры существуют — я вовсе не имею в виду жизнь на других планетах — но они не имеют ничего общего с человеческими фантазиями о «рае» и «аде». Эти миры столь же реальны как наш и столь же противоречивы, они влияют на наш мир, на судьбы стран и отдельных людей, но я не буду пока уточнять, что это за миры. Раз «недра бытия» говорят только через человека, с человека и надо начинать, с людей, с конкретных исторических событий, а потом уже переходить к догадкам об их возможной неземной подоплеке.

Маяк погас не из-за того, что на его стекле появились змеи, хотя змеи тоже были. Смотрители маяка думали, что источник энергии, от которой он горит, это некий «вечный двигатель» и будет работать вечно, а начались непонятные перебои. К тому времени возникли и другие маяки, с их смотрителями можно было бы посоветоваться, обменяться опытом, но нет, только наш маяк правильный, остальные должны возводиться только по нашим чертежам, а все прочие должны быть уничтожены. В результате погасли все маяки вообще, и «титаники» ныне ещё благоденствующих держав рискуют разбиться о скалы.

Под другими маяками я имею в виду различные варианты национального социализма. Не Гитлер придумал этот термин. Знаменитый французский писатель Морис Баррас, вождь французских националистов, выступал под лозунгом националистического социализма уже во времена авантюры генерала Буланже — Гитлер тогда ещё только родился. Муссолини писал в своей газете «Пололо д’Италиа» в декабре 1917 года — о Гитлере тогда никто ещё не слышал: «Что касается социализма, это может быть, например, антимарксистский и национальный социализм»[33].

У нас слово «фашизм» прочно ассоциируется с нацистской Германией («немецко-фашистские захватчики»), но фашизм был явлением сугубо итальянским, итальянская и германская система управления принципиально отличались друг от друга, так что объединяет их под одной рубрикой «фашизм» некорректно. Цецилия Кин, вдова советского писателя Виктора Кина (Суровикина), павшего жертвой репрессий, когда он работал в Италии, не раз слушала выступления Муссолини. По привычке употребляя обобщающий термин «фашизм», она всё же оговаривает: «Нельзя все виды фашизма сводить воедино, это неисторично. Итальянский фашизм, первый в Европе, без сомнения, носил на себе сильный отпечаток личности Бенито Муссолини». «Муссолини… всё-таки был интеллигентом, много читал, хорошо писал… Уровень Муссолини и Гитлера в интеллектуальном смысле… Мы никогда не забываем о свойствах национального характера». Ц. Кин вспоминает фильмы «Брак по-итальянски», «Развод по-итальянски» и считает возможным говорить о «фашизме по-итальянски»[34]. Но другого и не было.

Л. Троцкий считал, что по сравнению с Гитлером Муссолини выглядит как «мягкий, почти человечный аптекарь маленького города»[35]. Причём Троцкий писал это ещё до того, как Гитлер пришёл к власти и натворил то, что он натворил потом.

А присяжный антифашист У. Лакёр, которого уж никак не заподозришь в обелении фашизма, приводит сухие цифры: за 20 лет правления Муссолини были казнены всего 20 человек [36]. Если сравнивать эти цифры с числом жертв массового террора в гитлеровской Германии и в СССР, это страшное слово «фашизм», если применять его только к его родине, Италии, покажется не таким уж страшным.

Первой из западных держав признала СССР в 1923 году фашистская Италия. «Две революции встретились», — заявил в связи с этим Никола Бомбаччи, один из основателей итальянской Компартии, член её ЦК и руководства Коминтерна, который ездил в Москву и встречался с Лениным, но за такое «кощунственное» сравнение коммунисты-ортодоксы исключили его в 1927 году из партии, а 28 апреля 1945 года он был расстрелян вместе с Муссолини[37].

Несмотря на идеологические разногласия, отношения между нашими странами складывались неплохо. Великий пролетарский писатель Максим Горький чувствовал себя в фашистской Италии гораздо спокойней, чем в красном Петрограде, когда там хозяйничал Зиновьев, и не скоро решился вернуться в СССР. Вячеслав Иванов жил в фашистской Италии и читал лекции в итальянских университетах, имея советский паспорт, — он отказался от него лишь после смерти Горького, в 1936 году.

Приход Гитлера к власти не обрадовал Муссолини, а насторожил, и, на всякий случай, он подписал в сентябре 1933 года договор о дружбе с Советским Союзом. Лаваль, перед тем как подписать такой же договор от имени Франции, съездил в январе 1935 года в Рим, посоветоваться с Муссолини. Муссолини дал «добро», и Лаваль в мае 1935 года подписал такой договор в Москве[38].

А перед этим, летом 1934 года, две «фашистские» державы чуть не передрались из-за Австрии. Муссолини двинул свои войска на перевал Бреннер и на четыре года отсрочил аншлюс Австрии.

Когда в 1939 году наметилось улучшение отношений между СССР и Германией, статс-секретарь МИД Германии Вейцзекер сослался именно на пример Италии: «Идеологические расхождения вряд ли влияли на русско-итальянские отношения, и они также не должны стать камнем преткновения в отношении Германии[39].

Через месяц исполнится 80 лет со дня заключения знаменитого советско-германского пакта. Хорошо представляю себе, какой дикий вой поднимет по этому случаю либеральный сброд всех стран! Опять будут ставить на одну доску Сталина и Гитлера, клеймить их обоих как злых демонов, из-за которых и началась Вторая мировая война. Лживость этого либерального мифа о пакте 1939 года давно разоблачена, повторять контраргументы не имеет смысла, люди мыслящие и так их знают, а с противной стороны мы имеем лишь хор либеральных колдунов, который твердит одну и ту же мантру, гипнотизируя самих себя и публику. Я лично могу лишь выразить сожаление о том, что этот пакт оказался непрочным. Раз он таким оказался, значит, так и должно было быть. Но в вопросе, почему случилось именно так, полной ясности нет.

Реликтовые обожатели Сталина и Гитлера до сих пор смотрят друг на друга как солдаты двух сражающихся друг с другом армий. Они категорически против того, чтобы их кумиров ставили на одну доску. Их возмущение понятно, когда эта операция осуществляется со знаком «минус», но они против неё даже тогда, когда «минус» меняют на «плюс», а зря.

Один из основателей испанской фаланги, Ледесма Рамос, ещё до создания этой партии, в 1931 году, провозглашал в своей газете «Ла Конкиста дель Эстадо» такие лозунги: «Да здравствует новый мир XX века! Да здравствует фашистская Италия! Да здравствует Советская Россия! Да здравствует гитлеровская Германия! Да здравствует Испания, какой мы её сделаем!»[40] Впрочем, и гитлеровской Германии тогда ещё не было, а что касается Советской России, то Ледесма Рамос видел в сталинском государстве плод «русской национальной революции», совершенно чуждый по своему духу марксизму[41].

На таких же позициях стоял французский писатель Дриё Ла Рошель. В 1934 году он писал в своей книге «Фашистский социализм»: «Волну диктаторской мании в Европе провоцировал пример Москвы… Фашизм Рима или Берлина, Варшавы или Анкары кажется мне скорее следствием тенденции, идущей из Москвы, чем противодействием ей»[42]. Как видим, были не только коммунисты, но и фашисты, которые признавали первенство русского маяка, причём ещё с ленинских, а не только со сталинских времен!

В 2004 году я написал работу «Один исток двух потоков». Так я назвал Жоржа Сореля, идеолога революционного синдикализма. После Октябрьской революции он посвятил новое издание своей написанной в 1908 году книги «Размышления о насилии» Ленину, но он же гордился тем, что сумел повлиять на Муссолини, «человека, несомненно, не менее необыкновенного, чем Ленин» [43].

В Приложении к новому изданию своей книги Ж. Сорель писал, оправдывая Ленина, что использование насилия привело большевиков к власти для того, чтобы вернуть России её национальное сознание. И вот, под руководством Ленина, который сочетает в себе способности Петра Великого, как государственного деятеля, и национальные чувства Николая I, большевики снова сделали Москву столицей России. В итоге Сорель называл большевизм явлением «русским и московским».

В те времена мало кто предвидел эволюцию большевиков в этом направлении. Сорель плохо знал, что у нас происходит, но у него была прекрасная интуиция.

Но и Муссолини говорил, что больше всего обязан Сорелю, называл его своим учителем. И когда десять лет спустя после смерти Сореля стало известно, что могила Сореля на парижском кладбище Пер-Лашез находится в запущенном состоянии, две страны вызвались взять на себя заботу по уходу за ней. Это были Советская Россия и фашистская Италия. Но вернемся к Дриё. Он, как и Ледесма Рамос, поддерживал всех диктаторов: «Я за Сталина, Муссолини, Гитлера, Пилсудского и так далее», он понимал, что такие фигуры необходимы, они порождены эпохой, когда происходят «великая реакция, которую познал когда-то Императорский Рим»[44](опять Рим!).

Эволюция слева направо была в ту эпоху обычным делом. Муссолини и Пилсудский начинали как вожди социалистов, а кончили как националистические дикторы. Мы уже приводили пример итальянского коммуниста Бомбаччи. Ещё более яркой и знаменитой фигурой был Жак Дорио, многолетний мэр парижского рабочего пригорода Сен-Дени, вожак французского комсомола, а потом один из руководителей Компартии, исключенный из неё за оппозицию нелепому курсу Коминтерна, объявившего социал-демократов «социал-фашистами, ещё худшими врагами, чем сами фашисты». Дорио выступал за создание Народного фронта. Его идею взяли на вооружение, а самого Дорио выкинули. Он не растерялся и организовал свою партию — Французскую Народную партию. Дриё вошёл в её руководство. Отношения Дриё с этой партии были неровными. В 1936 году он в неё вступил, а в 1938 из неё вышел.

С 22 июня 1941 года уже нельзя было быть одновременно за Сталина и Гитлера, приходилось делать выбор, и Дриё заметался. Сначала он демонстративно помирился с Дорио, бывшим коммунистом, который ушёл на Восточный фронт воевать против коммунистов. Но победы Красной армии привели к тому, что Дриё «прозрел» и 10 июня 1944 года записал в своем дневнике: «Мой взгляд обращен к Москве. Когда фашизм терпит крах, я связываю мои последние мысли с коммунизмом. Я желаю ему победы». «Сталин лучше, чем Гитлер, его победа — это победа более сильного человека над более слабым»[45].

Почему же всё-таки эти два сильных человека передрались, а не договорились? Ведь Сталин тоже эволюционировал в сторону национал-социализма.

Тупые либералы до сих пор рассказывают сказки, будто Сталин вспомнил о «великих предках» только когда немцы подошли к Москве. Но фильмы «Петр Первый», «Александр Невский», «Суворов», «Минин и Пожарский» были выпущены до войны. А решающий поворот был начат ещё раньше. В мае 1934 года было опубликовано постановление Совнаркома и ЦК о преподавании истории. До этого учащимся вместо истории реальных народов преподносили абстрактные определения общественно-экономических формаций. Позже, в январе 1936 года новое постановление пояснило, что эти вредные тенденции и попытки ликвидации науки исходили от так называемой «школы Покровского». А в августе 1937 года были осуждены: непонимание прогрессивной роли христианства и монастырей: непонимание прогрессивного значения присоединения к России Украины в XVII веке и Грузии в конце XVIII века (теперь его опять перестали понимать); идеализация стрелецкого мятежа, направленного против цивилизаторской политики Петра I; неправильная историческая оценка Ледового побоища.

Да это было в том самом «страшном» 1937 году, страшном для интернациональной части коммунистической элиты. Эту элиту ни в коем случае нельзя было сохранять в её тогдашнем виде. Именно от неё исходил оголтелый антифашизм, ведущий к войне, но она же была неспособна противостоять «фашизму» в этой войне. Как вспоминал И. Эренбург, в начале войны в ходу были рассуждения типа «против нас обманутые немецкие рабочие крестьяне, надо им объяснить, и они повернут оружие», но объяснять пришлось четыре года и объяснять оружием, а немецкие рабочие и крестьяне сопротивлялись с невиданным упорством, потому что тоже сражались за Родину и за идею.

Проницательные люди понимали, какие изменения происходят в Советском Союзе. Граф Чиано, министр иностранных дел Италии и зять Муссолини, отмечал, что Советский Союз порвал с интернационализмом и пришёл к своего рода «славянскому фашизму». Сотрудник МИД Германии Ю. Шнурре в своём меморандуме, написанном 27 июля 1939 года, т. е. накануне заключения пакта, обращал внимание своих шефов на то, что «слияние большевизма с национальной историей России, выражающееся в прославлении великих русских людей и подвигов (празднование годовщины Полтавской битвы Петра I, битвы на Чудском озере Александра Невского) изменили интернациональный характер большевизма»[46].

Понимал ли это Гитлер? Да, понимал. В 1924 году, когда он писал «Майн Кампф», перед ним стоял образ России, съеденной и обглоданной евреями, пустого географического пространства, которое остаётся только занять, но когда, после начала советско-финской войны, Муссолини разорвал дипломатические отношения с СССР и в письме Гитлеру от з января 1940 года призвал Гитлера сделать то же самое и начать войну против нашей страны, Гитлер ответил ему в длинном письме от 6 марта, что Сталин преобразует большевизм в русский национализм. Еврейское и международное влияние в большевизме уменьшается. Как только Литвинов покинул свой пост в Министерстве иностранных дел, русские начали дружественные заигрывания с Германией. Россия, видимо, превращается в государство с националистической идеологией. Гитлер считал, что не исключена возможность, что Россия и Германия будут рука об руку работать вместе ради мира.

Несколько дней спустя в Рим приехал Риббентроп. В беседе с ним Муссолини упомянул о том месте этого письма, где Гитлер говорил об изменении природы большевизма, и спрашивал мнение Риббентропа: подтверждают ли его впечатления от двух поездок в Москву, что Сталин отбросил планы мировой революции? «Неужели вы на самом деле в это верите?» — спросил Муссолини. Риббентроп ответил, что верит, так как Каганович остался единственным евреем в Политбюро, а после устранения Литвинова из Министерства иностранных дел еврейское влияние в советском правительстве сошло на нет. Риббентропа удивило, насколько приятно проходило его общение с советскими вождями во время банкета в Кремле[47]. В беседе с Чиано 10 марта 1940 года Риббентроп сказал: «Я чувствовал себя в Кремле словно среди старых партийных товарищей».

У нас ещё с советских времен была официально взята на вооружение версия, будто главной причиной Второй мировой войны была политика умиротворения Гитлера, проводившаяся с исключительной целью направить его агрессию на Восток, против Советского Союза, и, как кульминация этой политики — Мюнхенское соглашение. Эта версия тоже натянутая, она опровергается фактами.

Мина замедленного действия, которая взорвалась 1 сентября 1935 года, была заложена в Версальском договоре, «злодейскую, чудовищную несправедливость» которого признавал даже Анри Барбюс, певец Сталина. Главной целью Гитлера была ликвидация роковых для Германии последствий этого договора, навязанного Германии западными державами, а не Советской Россией — Ленин этот договор тоже осуждал.

Если западные державы так жаждали направить агрессию Гитлера на Восток, почему же они вцепились ему в спину, когда он двинулся на Восток? Ведь он им войны не объявлял — войну объявили они.

Яблоком раздора стала Польша. И есть все основания считать её виновницей войны. Западные державы, может быть, и хотели бы стравить Германию с Советской Россией, но мешала Польша. В 1938 году СССР был готов оказать помощь Чехословакии, но Польша заблокировала проход советских войск через польскую территорию и сама приняла участие в разделе Чехословакии, захватив часть Тешинского угольного бассейна, и подумывала об аншлюсе «польской Австрии» — Литвы. И когда летом 1939 года Англия и Франция через третьестепенных лиц вели с Советском Союзом какие-то вялые переговоры, Польша опять отказывалась пропускать советские войска через свою территорию, а как тогда Советский Союз мог бы воевать с Германией, с которой у него не было общих границ? Чтобы такие границы появились, необходимо было ликвидировать Польшу, что и было сделано.

Этот вариант предусматривал Ф. Энгельс, когда писал К. Марксу 23 мая 1851 года: «Поляки — разложившаяся нация, которая нужна как средство лишь до того момента, пока сама Россия не будет вовлечена в аграрную революцию. С этого момента существование Польши не имеет никакого смысла». Партийный журнал «Большевик» в номере 18 за 1939 год припомнил это высказывание.

И Гитлер в речи 6 октября 1939 года назвал главной причиной победы германской армии нежизнеспособность польского государства. «На костях и крови немцев и русских, — заявил он, — без всякого учета исторических, этнографических и экономических условий было создано государство, не имевшее никакого права на существование». Речь эта была напечатана в «Правде» 7 октября 1939 года.

Помните, у нас такую песню: «В полях, за Вислой сонной, лежат в земле сырой Сережка с Малой Бронной и Витька с Моховой»? Эта песня утешала матерей погибших солдат тем, что «помнит мир спасенный, мир вечный, мир живой Серёжку с Малой Бронной и Витьку с Моховой». Да ни хрена он не помнит, этот спасённый мир! Поляки в русофобском озверении ломают сегодня памятники на могилах советских солдат, так стоило ли спасать этот мир?

В начале апреле 1943 года Муссолини во время очередной встречи с Гитлером в Зальцбурге предложил ему начать переговоры со Сталиным о сепаратном мире с Советским Союзом. Гитлер отверг это предложение[48]. А жаль.

Если бы договорились тогда с Гитлером о мире при условии отвода немецких войск за границу 1941 года, не лежали бы Серёжка с Малой Бронной и Витька с Моховой, а с ними и миллионы наших солдат не за Вислой сонной, ни в других странах, Польша наслаждалась бы благами немецкой оккупации, а западные «союзники» так и не сунули бы носа на европейский континент. Конечно, это было невозможно, не пошёл бы Сталин на такой мир, а жаль.

Сепаратный мир… Очень тёмная история — встреча Сталина, Молотова и Берии с болгарским послом Стаменовым, якобы имевшая место в июле 1941 года. О ней стало известно из показаний Берии, данных во время следствия по его делу в 1953 году. Впрочем, факт этой встречи подтвердил потом и Стаменов. Маршал Москаленко, который был одним из судей на процессе Берии, рассказывал, что Молотов на этой встрече попросил Стаменова передать Гитлеру предложение о прекращении военных действий и о согласии Советского правительства на крупные территориальные уступки (Прибалтика, Молдавия, значительная часть Украины и Беларуси). Молотов назвал это «возможным вторым брестским договором». «У Ленина хватило тогда смелости пойти на такой шаг, мы намерены сделать такой же сегодня»[49].

Д. Волкогонов ссылался, излагая эту историю, на свою беседу с Москаленко, но всё же продолжал сомневаться — не мистификация ли это? Суд в 1953 году попытался обвинить в этих переговорах одного Берию, но вот это уже была бы чистейшая мистификация. Ситуации в 1918-м и 1941-м годах несопоставимы. Ленин заключил мир не потому что у него «хватило смелости», а по необходимости и с расчётом на революцию в Германии, о чём в 1941 году не могло быть и речи. Гитлер имел за собой сплочённую нацию и командовал воодушевленной победами армией, не пошёл бы на такой мир. А в 1943 году на него не пошёл бы Сталин, если бы Гитлер принял предложение Муссолини. После всего, что произошло, Сталин ставил одну цель — добить зверя в его берлоге.

Но вернемся в 1939 год. В совместном советско-германском заявлении от 28 сентября указывалось, что ответственность за продолжение войны несут Англия и Франция. Но огромную принципиальную важность имеет то, что сказал по этому поводу В. М. Молотов на заседании Верховного Совета 31 октября: «Английские, а вместе с ними и французские сторонники войны объявили против Германии что-то вроде “идеологической войны”, напоминающей старые религиозные войны… Но эти войны были во времена средневековья. Но к этим ли временам средневековья, к временам религиозных войн, суеверий и одичания тянут нас снова господствующие классы Англии и Франции?»

«Идеологию гитлеризма, как и всякую другую идеологическую систему, можно признавать или отрицать, это — дело политических взглядов. Но любой человек поймёт, что идеологию нельзя уничтожить силой, нельзя покончить с нею войной. Поэтому не только бессмысленно, но и преступно вести такую войну, как война за “уничтожение гитлеризма”, прикрываясь фальшивым флагом борьбы за “демократию”».

Удивительно было слышать такие слова от человека номер 2 диктаторского режима, который только тем и занимался, что подавлял силой все идеологии, кроме «марксизма-ленинизма», да и в нём строго пресекал разные «ереси», но дорогого стоило признание им права национал-социализма на существование, в котором ему отказывают нынешние «демократии».

Ален де Бенуа заимствовал у вождя итальянских коммунистов А. Грамши концепцию «метаполитики» но он явно идеализировал эту самую «демократию», думал, что при ней можно влиять на умы в обход политики, могут запретить политическую группировку, но не могут запретить книжку. Оказалось, ещё как могут! Списки запрещенных книг на Западе и в нынешней России давно уже побили рекорд пресловутого Index librorum prohibitorum[50]. Эту мнимую демократию В. Парето очень метко назвал «демагогической плутократией»: под прикрытием речей о власти народа на самом деле господствует «Капитал, его препохабие», а если политик хочет служить народу, а не капиталу, его презрительно обзывают «популистом», хотя «популизм» это всего лишь латинский аналог греческого слова «демократия».

Но согласие между СССР и Германией продлилось всего год, в ноябре 1940 года ему пришел конец. Из-за чего?

Есть такая книга: «Только из-за Норвегии?» По-немецки её название звучит в рифму: «Nur wegen Norwegen?» Ее автор, Г. Ульрих, рассказывает о том, как Рузвельт послал в Европу заместителя госсекретаря Самнера Уэллеса, и тот с 26 февраля по 10 марта 194° года посетил Рим, Берлин, Париж и Лондон с целью уговорить их прекратить войну и выступить единым фронтом против СССР на севере Скандинавии. Германии было предложено вместе с Англией мирно оккупировать Норвегию. Гитлер, не доверяя Англии, требовал, чтобы англичане первыми нарушили нейтралитет Норвегии, заминировав ряд фьордов, и чтобы пути английского флота, намного превосходящего немецкий, не пересекались с путями высадки немецких десантов на сушу. Но, когда для проверки, будет ли соблюдаться это тайное соглашение, соединение немецких ВМС во главе с самым большим и современным военным кораблем «Бисмарк» вошло в Осло-фьорд, этот корабль был обстрелян и потоплен норвежскими береговыми батареями, и немцы поняли, что попали в ловушку[51].

«Из-за Норвегии» кончилась «странная война» и началась война настоящая. Но вся история с Норвегией началась из-за Финляндии. Из-за Финляндии треснул и советско-германский пакт. Но обо всём по порядку.

Советское правительство сразу же признало независимость Польши и Финляндии, но уже под шумок революции пыталось восстановить границы Российской Империи — в Финляндии в 1918 году, в Польше в 1920-м. Попытки были неудачными но тенденция осталась. После заключения советско-германского пакта «Сталин тотчас начал прибирать к рукам выторгованную у Гитлера часть добычи». В период с 28 сентября по 10 октября 1939 года с правительствами Латвии, Литвы и Эстонии были заключены договоры о взаимопомощи, предусматривавшие размещение там советских военных баз. 5 октября такое же предложение было сделано Финляндии, но финский министр иностранных дел Э. Эркко заявил: «Финляндия никогда не примет условия, подобные тем, которые приняли прибалтийские государства. Если это и произойдет, то только в самом худшем случае»[52].

Финны шли на уступки, но не по всем пунктам, и Молотов сказал советскому послу в Швеции А. М. Коллонтай: «Нам ничего другого не остается, как заставить их… принять наши предложения… Наши войска через 3 дня будут в Хельсинки, и там упрямые финны вынуждены будут подписать договор, который они отвергают в Москве»[53].

Шапкозакидательские настроения руководителей страны передавались военным. Маршал артиллерии Н. Н. Воронов вспоминал, что перед началом войны он сказал на совещании с Куликом, Мехлисом и Мерецковым: «Буду рад, если удастся всё решить за два-три месяца». Его подняли на смех, и Кулик приказал ему рассчитывать на продолжительность операции 12 суток[54].

И такие бездари как Кулик и Мехлис стояли тогда во главе Красной Армии! В Великую Отечественную войну они опозорились, но в Финскую войну их бездарность обернулась большими потерями и падением престижа страны и её армии. Эта война, как и предсказывал Воронов, длилась 3,5 месяца.

Началась она с провокации у деревни Майнила 26 ноября 1939 года, как и нападение немцев на Польшу — с провокации в Гляйвице, свои обстреляли своих, а свалили на финнов. Но не следует думать, будто такие методы применяют только «тоталитарные» государства. США всю свою историю живут на провокациях, начиная с взрыва на рейде Гаваны в 1898 году и инцидента в Тонкинском заливе в 1964 году, и кончая атакой мнимых «арабских террористов» на башни-близнецы в 2001 году. Разыгрывалась и потрёпанная карта «интернационализма» и «классовой борьбы». Было объявлено, будто восставшие финские солдаты и представители левых партий образовали новое правительство во главе с Куусиненом. На самом деле никакого «восстания» не было, это «правительство» везли в обозе Красной Армии, как в 1920 году везли в Польшу «правительство» Мархлевского-Дзержинского. Даже генеральный секретарь финской компартии Туоминен, живший в эмиграции в Швеции, с презрением отверг предложение возглавить это марионеточное правительство[55].

Вера в восстание прозревших «братьев по классу» продолжала, как мы помним, вредно влиять и в 1941 году. Её искусственное раздувание в 1939 году этому способствовало.

Финская война показала, на что способна сплочённая нация, когда она защищает свою независимость, даже если эта маленькая нация, противостоящая несравненно более могучему врагу. Кстати, ей для этого не потребовалась пресловутая единоличная власть. Маннергейм не был военным диктатором, как Франко, а был лишь главнокомандующим, который подчинялся гражданскому правительству.

Но когда линия Маннергейма была, наконец, прорвана, и до победы оставался всего шаг, Сталин вдруг прекратил войну. Почему? Да по очень простой причине.

5 февраля 1940 года Высший военный совет Англии и Франции принял решение направить в Скандинавию для помощи Финляндии экспедиционный корпус. 26 февраля 1940 года в Европе, как мы помним, начал шустрить посланник Рузвельта Уэллес, который хотел, чтобы к этой операции примкнула и Германия, прекратив войну против западных держав. Перед лицом такой угрозы Сталин и поспешил заключить мир.

Насчёт Германии Сталин мог не опасаться. Гитлер твердо соблюдал условия пакта, заключенного в августе 1939 года. Во время визита Молотова в Берлин Гитлер заявил во второй беседе с ним 13 ноября 1940 года: «Во время русско-финской войны Германия выполняла все свои обязательства по соблюдению абсолютно благожелательного нейтралитета». Молотов ответил, что русское правительство не имело никаких причин для критики позиции Германии во время этого конфликта.

Гитлер упомянул также, что он даже задержал в Берлине корабли, везшие в Финляндию вооружение и амуницию, на что Германия не имела права. Эта позиция Германии вызвала возмущение в Швеции, и во время норвежской кампании Германия должна была выставить большое число дивизий для защиты против Швеции[56].

Гитлер, как мы помним, осадил даже своего союзника Муссолини, который рвался на помощь Финляндии и разорвал отношения с СССР (по окончании финской войны Гитлер снова помирил Италию и СССР).

Когда начались переговоры о мире, шведский поклонник Гитлера, знаменитый путешественник С. Гедин, приехал в Германию, чтобы выяснить возможность германского посредничества в советско-финском конфликте, но в беседе с ним 4 марта 1940 года Гитлер раздраженно сказал: «Сталин не хотел этой войны. Его требования были умеренными и вполне естественными. Ведь речь идет о территориях, которые прежде принадлежали русским, да и то не обо всех. Судьба Финляндии теперь решена, и в этом она должна винить только себя»[57]. И действительно, новая граница, которой требовал СССР, примерно соответствовала той, которая была установлена Ништадтским миром 1721 года после Северной войны при Петре I.

Такой войны, какая получилась, Сталин действительно не хотел, он представлял себе двухнедельную военную прогулку. И кончить эту войну ему пришлось под давлением обстоятельств. И его бесило то, что ему не дали тогда «доесть» Финляндию. И он решил её доесть.

Поэтому Молотов во время первой встречи с Гитлером 12 ноября 1940 года заявил: «Германо-русское соглашение от прошлого года можно… считать выполненным во всех пунктах, кроме одного, а именно Финляндии. Финский вопрос до сих пор остается неразрешенным». И Молотов попросил Гитлера сказать ему, остаются ли в силе пункты германорусского соглашения относительно Финляндии[58].

Гитлер ответил на вопрос Молотова во время второй беседы 13 ноября. Он сказал, что «Германия признаёт, что политически Финляндия представляет для России первостепенный интерес и находится в её зоне влияния». Но необходимо учитывать реальную ситуацию, а она такова, что Германия крайне заинтересована в получении из Финляндии никеля и леса и не желает в Балтийском море каких-либо новых конфликтов.

«В дополнение к этому существует и чисто психологический фактор… Финны мужественно защищали себя, и они завоевали симпатии всего мира, особенно Скандинавии. В Германии, между тем, во время русско-финской войны люди были в некоторой степени недовольны той позицией, которую в результате соглашения с Россией должна была занять и в действительности заняла Германия. По вышеупомянутым соображениям Германия не желает новой финской войны. Однако это не затрагивает законных притязаний России». И Германия рассчитывает на уважение её интересов, подобно тому, как она продемонстрировала полное понимание русских интересов в Литве и Буковине.

«В любом случае у неё нет каких-либо политических интересов в Финляндии, и она полностью признает тот факт, что эта страна входит в русскую зону влияния»[59].

Молотов твердо заявил, что «советское правительство считает своим долгом окончательно урегулировать финский вопрос». Это звучало прямо как «окончательное решение еврейского вопроса»! Гитлер повторил: «Наиболее важным для Германии вопросом является вопрос о том, есть ли у России намерение начать войну против Финляндии». Молотов ответил уклончиво. Гитлер намекнул, что «Россия в условиях мира получит всё, что, по её мнению, ей причитается. Вероятно, это будет вопрос лишь шестимесячной или годичной отсрочки». Молотов выразил нетерпение: «он не понимает, почему Россия должна откладывать реализацию своих планов на шесть месяцев или на год». Гитлер ещё раз повторил: «На Балтике не должно быть более никакой войны. Балтийский конфликт вызовет крайнюю напряженность в германо-русских отношениях и помешает будущем великому сотрудничеству», которое, по его мнению, «более важно, чем урегулирование в данный момент второстепенных вопросов», напряженность «со всеми вытекающими отсюда последствиями».

Переговоры зашли в тупик. Разногласия замяли, Гитлер заявил, что это был всего лишь «теоретический спор», надо переключиться на более важные проблемы, а Риббентроп добавил, что «не было вообще никаких причин для того, чтобы делать проблему из финского вопроса»[60], но на самом деле произошло самое худшее: именно в этот день, 13 ноября 1940 года, а не 22 июня 1941 года началась война между СССР и Германией.

Главным вытекшим из срыва переговоров последствием было утверждение Гитлером 18 декабря 1940 года плана «Барбаросса». Правда, уже 21 июля 1940 года Гитлер, в угаре победы над Францией, предложил Браухичу обдумать план войны против России, но осенью заколебался, что лучше: сохранить союз с Россией или пойти на неё войной? Срыв переговоров с Молотовым определил его выбор[61].

Гитлер, как реальный политик, а не как одержимый оккультист, каким его изобразили Л. Повель и Ж. Бержье в их «Утре магов», взвешивал разные варианты. В письме Муссолини от 6 марта 194° года он не исключил возможность, что Россия и Германия будут рука об руку работать вместе ради мира, но, несомненно, учитывал и другую возможность. Сталин во время переговоров с финской делегацией в октябре 1939 года тоже сказал: «С Германией у нас хорошие отношения, но всё может измениться в этом мире»[62]. И к середине 1940 года были разработаны «Соображения об основах стратегического развертывания Вооруженных Сил Советского Союза на Западе и Востоке на 1940–1941 гг.» Этот документ за подписью Тимошенко и Шапошникова был представлен Сталину и Молотову. В нём указывалось, что «на наших западных границах наиболее вероятным противником будет Германия»[63].

Можно ли было достичь соглашения с Гитлером? Его заявления создавали впечатление, что он искренне к этому стремится. 20 августа 1939 года он отправил телеграмму Сталину такого содержания: «Заключение пакта о ненападении с Советским Союзом означает для меня определение долгосрочной политики Германии. Поэтому Германия возобновляет политическую линию, которая была выгодна обоим государствам в течение столетий»[64]. Выступая в Рейхстаге 1 сентября, в день начала войны с Польшей, он сказал, что германо-советский пакт «является решением колоссальной важности, значение которого для будущего трудно даже предвидеть»[65]. А по окончании войны с Польшей, 6 октября, в новой речи в Рейхстаге он заявил: «Пакт с СССР является поворотным пунктом в развитии германской внешней политики, основой для длительного и счастливого сотрудничества Германии и России в деле ликвидации очагов войны и обеспечения безопасности народов»[66]. И беседу с Молотовым в ноябре 1940 года он начал с того, что подчеркнул: Россия и Германия, «две великие нации по самой природе вещей не будут иметь каких-либо причин для столкновения их интересов, если каждая нация поймет, что другой стороне требуются некоторые жизненно необходимые вещи, без которых её существование невозможно», поэтому они могут выработать такое соглашение, которое «приведет к мирному сотрудничеству между двумя странами даже после [ухода] из жизни их нынешних руководителей». Он выразил уверенность, что «во всех случаях два великих народа Европы добьются большего, если они будут держаться вместе, чем если они будут действовать друг против друга. Сотрудничая, обе страны всегда будут получать хоть какие-то выгоды. Вражда же их будет выгодна только третьим странам»[67].

Одной из этих стран были США. Их будущий президент Трумэн в 1941 году цинично заявил, что если будет побеждать Германия, надо будет помогать России, а если будет побеждать Россия, надо будет помогать Германии, и пусть они как можно больше ослабляют друг друга. И не случайно Рузвельт, которого у нас в конце войны и в первые годы после неё прославляли как друга в противовес нехорошему Черчиллю, сделал вице-президентом именно Трумэна, заменив им слишком дружественно настроенного по отношению к СССР Генри Уоллеса. А Муссолини объявил, выступая на заседании Палаты 2 декабря 1942 года, что «если и есть на свете человек, который дьявольски жаждет войны, так это президент США»[68].

И Гитлер предостерегал Молотова, что «эта англосаксонская держава станет угрожать свободе других народов», но наивно думал, что это произойдёт, самое раннее, только в 1970-м или 1980 году, а не в 1945-м[69], а произошло это именно в 1945-м, и произошло это именно потому, что Германии и СССР сцепились.

А сцепились они из-за второстепенной, казалось бы, финской проблемы. Сталин не верил в долговечность союза с Гитлером и предпочитал синицу в руках журавлю в небе, но это был лишь повод, подлинная причина лежала гораздо глубже.

21 июня 1941 года, перед тем, как отдать приказ о нападении на нашу страну, Гитлер писал Муссолини, что он принял «самое трудное решение в своей жизни», и признавался: «Сотрудничество с Советским Союзом, при всём искреннем стремлении добиться окончательной разрядки, часто тяготило меня. Ибо это казалось мне разрывом со всем моим прошлым, моим мировоззрением и моими прежними обязательствами» [70]. В Гитлере боролись государственный деятель, заботящийся о национальных интересах страны, и руководитель партии и проповедник особой идеологии. Такое же сочетание было и в Сталине, но в нём ничто не боролось, он ненавидел «гамлетизм». Гитлер не врал, когда говорил о своем искреннем стремлении улучшить отношения с СССР не на публику, а в частном письме своему ближайшему союзнику, Сталин же никогда не был искренним. И после заключения пакта он, как писал в своих воспоминаниях Хрущёв, «ходил, задравши нос, и буквально говорил: “Надул Гитлера, надул Гитлера”».

А кто кого надул в июне 1941 года? Гитлер Сталина? Да ничего подобного. Сталин надул сам себя. В. Богомолов писал в своём романе «Момент истины», что Сталин был «чудовищно обманут собственной интуицией», которой он верил больше, чем донесениям разведки и даже очевидным фактам, когда война стала реальностью.

Никакой внезапности немецкого нападения, о которой потом так много говорили, не было. Внезапным было лишь то, что Сталину изменила его интуиция. «Вывод Сталина о возможности избежать войны с Германией в 1941 году и его жестокое требование не дать повода для провокации наложили печать на все мероприятия по подготовке народа и армии к отражению агрессии», — пишет военный историк В. Анфилов. С февраля 1941 года имелись данные о развертывании трех армейских групп, имеющих целью нанесение ударов на направлении на Ленинград, Москву и Киев. Только что возглавивший Генштаб Жуков добился разрешения Сталина на осуществление ряда мероприятий по подготовке армии к решению задач предстоящей войны[71].

Более того: 15 мая 1941 года Тимошенко и Жуков предложили Сталину проявить инициативу и нанести по готовящимся к нападению на СССР немецким войскам упреждающий удар. Как вспоминал потом

Жуков, услышав об этом, Сталин буквально вышел из себя: «Вы что, сума сошли? Немцев хотите спровоцировать?» — прошипел он[72].

Предатель Родины, беглый хохол Резун, кощунственно присвоивший себе фамилию «Суворов», его российский прихвостень Б. Соколов и другие патологические антисталинисты могут сколько угодно в унисон с антирусской западной пропагандой и официальной версией Гитлера доказывать, вылезая вон из кожи, будто Сталин готовился напасть на Германию, а Гитлер лишь его упредил, эта версия столь же лжива, как и псевдоним Резуна. Сталин отверг предложение руководителей армии. А жаль.

Вечером 21 июня 1941 года Тимошенко и Жуков обратились к Сталину с просьбой о направлении в западные округа директивы о приведении войск в полную боевую готовность. Но Сталин потребовал указать при этом, что нападение может начаться с провокационных действий, на которые наши войска не должны поддаваться[73].

Сталин знал о плане «Отто», плане нападения на СССР, разработанном немецкими генералами независимо от Гитлера ещё до того, как появился план «Барбаросса», и до официального объявления войны не знал, какой именно из этих двух планов сработал. И утром, 22 июня, вызвав Тимошенко и Жукова, он спросил у них: «Не провокация ли это немецких генералов? Разберитесь и предупредите, чтобы наши самолеты не перелетали границы».

Заместитель командующего Западным фронтом генерал Болдин доложил Тимошенко о начале военных действий, но услышал в ответ:

— Товарищ Болдин, учтите, никаких действий против немцев без нашего ведома не начинать.

— Как же так, — кричал Болдин, — наши войска вынуждены отступать, горят города, гибнут люди.

— Иосиф Виссарионович считает, что это, возможно, провокационные действия некоторых немецких генералов.

Но, даже узнав об объявлении войны, Сталин приказал нанести контрудар, но не переходить границу[74].

Зато с Финляндией, из-за которой формально разыгрался весь сыр-бор, ни в Берлине, ни в Москве не церемонились. Гитлер, выступая по радио утром 22 июня, заявил, что на побережье Баренцева моря немецкие и финские войска стоят плечом плечу на защите финской земли, хотя, как писал в своих воспоминаниях Маннергейм, «Финляндия не давала обязательств вступить в войну вместе с Германией» и «Гитлер не имел никакого права делать такое заявление». И Молотов в своей известной речи сказал, что налеты вражеских самолетов и артиллерийский обстрел были совершены также с финской территории. В действительности утром 22 июня советские войска предприняли серию атак, а также стали обстреливать и бомбить финские цели. МИД Финляндии разослало телеграммы, в которых подтверждалось, что целью Финляндии является сохранение нейтралитета. 23 июня посла в Финляндии в Москве вызвал к себе Молотов и обвинил финнов в обстреле полуострова Ханко и полетах над Ленинградом, где был сбит один самолёт. Правда, добавил Молотов, оказалось, что это был немецкий самолет. Приказ, категорически запрещающий полеты над Ленинградом, отданный Маннергеймом, действовал в течение всей войны с 1941-го по 1944 год. Однако 25 июня советские самолёты предприняли масштабные налёты на десять финских городов. Премьер-министр Финляндии Рангель намеревался заявить в парламенте о нейтралитете, но вынужден был констатировать начало войны[75].

И когда в августе 1941 года немцы предложили финнам совместно атаковать Ленинград, Маннергейм напомнил, что принял на себя функции Верховного главнокомандующего при условии, что наступление на Ленинград не будет проводиться. Генерал русской службы, финский швед Маннергейм воевал в Первую мировую против немцев и симпатий к ним не питал. И 31 августа был отдан приказ, запрещающий пересечение оборонительных линий советских войск в направлении старой южной границы. Маннергейм вспоминал: «В отказе участвовать в наступлении на Ленинград… решающее значение имели политические аспекты, а не военные выгоды. Главным аргументом русских, стремящихся захватить финскую территорию, было то, что независимость Финляндии составляет угрозу для второй столицы Советского Союза. В этом случае мы приняли самое правильное решение, не оставляя противнику аргументов в споре»[76].

Маннергейм и финские войска дальше не двигал и немцев через занятую ими территорию не пропускал на тот пятачок, через который проходила «дорога жизни». А ведь могло вообще не быть никакого Карельского фронта, если бы советские вожди не завязали в 1939 году «финский узел» — была бы нейтральная Финляндия. А игры Сталина с «Карело-Финской ССР» могли бы дорого обойтись нам, если бы Хрущёв при всём своем дуроломстве не догадался низвести её на уровень АССР[77], а то в 1991 году Мурманск оказался бы на положении Калининграда.

Но кончим с финским отступлением, вернемся к основной теме.

Русский и немецкий маяки не соединили свои лучи для борьбы против общего врага, а скрестили их, как в фантастических фильмах о звёздных войнах противники скрещивают лазерное оружие. И русский свет оказался сильнее немецкого. Иначе и не могло быть.

Что, собственно, светило народам из Германии? Расизм? Да, раса один из главных движущих факторов истории, может быть самый главный, но народы должны учитывать его для того, чтобы лучше знать, на что они способны, по принципу «познай самого себя», а не для того, чтобы рассчитывать на какую-то расовую солидарность. По Дарвину, самая острая борьба за существование происходит между близкородственными видами. И в XVI веке христианнейшие короли Франции заключили союз с турками против Священной Римской Империи, в прошлом веке немцы сражались против «нордических» англосаксов в союзе с монголоидами-японцами, а Россия сегодня, когда «западный мир» подвергает её остракизму, не имеет иных союзников, кроме Китая.

Да и какой, собственно, расизм пропагандировался в гитлеровской Германии? Гастон-Арман Амодрюз совершенно правильно отмечал, что «национал-социалистическая концепция расизма была слишком узкой, она ограничилась нордическим типом и привела, в частности, к тому, что с народами Восточной Европы — поляками, украинцами, русскими — обращались как с завоеванными народами вместо того, чтобы сразу же подключить их к антикоммунистической борьбе. И есть основательные причины думать, что эта теоретическая, а не тактическая ошибка была решающей»[78].

А у нас до сих пор находятся люди, даже среди «либеральных» евреев, которые прославляют генерала Власова как борца за свободу против гнусного сталинизма. Они ненавидят Сталина даже больше, чем Гитлера. У Данте описан граф Угольно, который и в аду грызёт череп своего врага, у нас завелась категория профессиональных «угрызателей черепа товарища Сталина». Почему для них Сталин даже хуже Гитлера, образно объяснял С. Н. Семанов: «Зуб динозавра можно потрогать, ничего не опасаясь, зуб змеи опасен и после её смерти».

Но поклонники Гитлера есть и среди русских националистов. Я подозреваю, что это скрытые мазохисты. Как Гитлер относился к русским, известно на примере того же Власова. 8 июня 1943 года на совещании с Кейтелем Гитлер заявил: «Мы никогда не создадим русской армии, это фантазия самого низкого сорта… Русские нам нужны только как рабочие в Германии». А ещё раньше, 10 мая, он был посажен под домашний арест[79]. Так что кадры из фильма «Освобождение», где Власов выступает в лагере для советских военнопленных, рассказывает о битве на Курской дуге и призывает выступать в РОА — чистая фантазия.

Власов не идейный борец за свободу, а предатель по натуре, он всегда стремился быть на стороне более сильного. В 1942 году он предал Сталина, в 1945 — Гитлера.

Германский маяк светил расистским светом, но отношения национал-социалистического режима с пресловутой нордической расой оставались не совсем ясными. Жан Мабир, тоже «нордически озабоченный», уроженец французской Нормандии, объяснял в статье «Фашистский тупик» (1963), почему он не фашист, в частности, так: «Я считаю, что понятие свободы — фундаментальное понятие, труднодоступное для не нордических народов». «Можно утверждать, что традиционное чувство индивидуальной свободы, столь заметное в странах Северной Европы, по сути своей противоположно фашизму, и что гитлеровское движение со своей римской концепцией централизованного государства было подлинной изменой тому наследию, на которое оно претендовало»[80].

Ж. Мабир, как и Ницше, считал римским имперское начало, — что оно на самом деле республиканское, оба они не понимали, поэтому Мабир и хвастался тем, что понимание свободы достижимо только для нордических людей. ГансФ. К. Гюнтер пытался выявить у древних римлян нордический тип, но, увы — над Римом долго властвовали круглоголовые «жирные этруски», они и после свержения этрусских царей долго задавали тон среди патрициев, а плебеи были смесью нордической и средиземноморской рас. Римские легионеры были мелковаты ростом, что и приходилось учитывать в битвах с нордическими кельтами и германцами, о чём писали Цезарь и Тацит.

Ж. Мабир упрекал Гитлера в том, что он был националистом, а не расистом, оставался австрийским пангерманистом, а не стал нордическим европейцем [81]. То же самое он писал и в своей книге «Туле», отмечая неспособность Гитлера вести поистине мировую политику, — он слишком долго жил в Вене, в Центральной Европе, душой и телом принадлежал движению австрийских пангерманистов, из рядов которого вышел, и по сути хотел лишь восстановить Священную Римскую Империю германской нации, в то время как Общество «Туле», по словам Мабира, «хотело собрать вместе нордических людей всех стран, уроженцев мифической Гипербореи, и основать новую религию»[82]. Ну и какую религию они могут основать на столь узкой, как говорил Амодрюз, расовой основе? А вот Ленин её основал — это признавал тот же Мабир [83].

Дриё предъявлял Гитлеру те же претензии, что и Мабир: «Национал-социалистический Рейх напрягается, но, по-прежнему, никаких признаков европейского социализма… только чисто немецкая реакция», — писал он в своем дневнике 27 июля 1944 года. И 29 июля: «Гитлер думает только о Германии… показал свою полную неспособность видеть что-либо за пределами Германии». И тогда Дриё «обратил свой взгляд к Москве».

Но почему же потом погас и русский маяк? Правда, не бесследно, он успел зажечь новый маяк в Китае, но Китай это самодовлеющая, центростремительная страна, он направляет свет своего маяка больше вовнутрь, чем наружу. Россия без маяка и сама развалилась, а Китай занял её место в качестве второй, если уже не первой мировой державы. Правда, прошло ещё мало времени. Советская власть в России кончилась на семьдесят четвёртом году своего существования, доживет ли КНР до этого возраста, посмотрим.

Сталин насмешливо говорил своим соратникам: «Что без меня будете делать? Сожрут вас империалисты!» И как в воду глядел — сожрали. И Сталин тоже умер на семьдесят четвёртом году, — вот вам ещё «красный оккультизм».

Может ли снова зажечься русский маяк? Тут всё будет зависеть от циклов, а с ними большая путаница.

Моя теория исторических циклов известна уже давно — манифест «Слово нации» появился в 1970 году — но недостаточно широко, придётся вкратце повторить. Продолжительность цикла — 2000 лет. Он делится на четыре периода по 500 лет — я называю их «квадрантами». Античной цикл длился с 1500 года до нашей эры до 500 года нашей эры (границы, разумеется, приблизительные), наш цикл соответственно начинается там, где кончился предыдущий, и предположительно продлится до 2500 года. В античном цикле было пять основных игроков: Персия, Афины, Спарта, Македония и Рим, — в нашем цикле им соответствуют Россия, Франция, Германия и США. Первый квадрант — это время первичных государственных образований: в античном цикле — Микенский период, в нашем — Империя Карла Великого и Киевская Русь; второй квадрант — время феодальной раздробленности; третий — кульминация цикла, в античности — время от греко-персидских войн до создания Римской империи, в нашем — от Реформации до окончания Второй мировой войны. Сейчас мы живем в эпоху, аналогичную той, когда в античный мир пришла новая мировая религия. Ну, а последний квадрант это время неотвратимого упадка.

Я говорю только о «западных» циклах. В Китае, Индии, семитском мире действуют свои, они, конечно, есть, но я их не знаю, не занимался ими.

Но и в «западном» цикле есть одно отклонение от правила, и оно касается как раз России.

Персидский цикл, с которым сравнивается русский, оказывается «урезанным». После первичного государственного образования, Мидийского царства, сразу начинается кульминационная эпоха, второй квадрант выпадает. В России же до недавних пор всё шло по правилам, но можно было предположить, что у неё будет отрезан последний квадрант. И крах, который наша страна потерпела в конце прошлого века, тому подтверждение.

Новая мировая религия возникнет в Западной Европе, скорее всего, в Италии, и на её основе и образуется «европейская нация», подобно тому как на базе христианства, образовался по Шпенглеру, византийский этнос, — только тогда Греция достигла подлинного единства, а до того её единство обеспечивалось только силой Рима, как сегодня единство Европы обеспечивается только силой США. Россию же ждёт иная судьба, вернее, не ждёт, мы её уже дождались, только мы этого ещё не осознали.

Я уже отметил, когда сравнивал эпоху Римской империи с советским периодом русской истории, что ход политических событий не совпадал с развитием идеологии — Рим кончил тем, что пришёл к новой религии, Советская Россия с неё начала.

А теперь сравним конец Персидской империи с концом Советского Союза. В обоих случаях имело место перенапряжение от мировой политики. В начале VII века персидские войска стояли у стен Константинополя, взяли Иерусалим, захватили Египет и дошли до Нигера, а к середине того же века империя пала под ударами арабов, которые принесли с собой новую религию. В сферу влияния СССР при Брежневе, несмотря на развал социалистической системы, отпадение от неё Югославии, Албании, Румынии и КНДР, ещё входили Вьетнам, Лаос и Камбоджа, Афганистан и Южный Йемен, Эфиопия, Ангола и Мозамбик, Куба и Гренада, не говоря о тех, кто ещё оставался в Варшавском блоке.

Если аналог России в античном мире это Персия, то почему мы всё время говорим о Риме? Начнем с того, что с римской историей, притом только с имперской её эпохой, сравнивался только один период в русской истории, с 1917-го по 1991 год. А римляне, воюя с Парфией, во II веке, дважды захватывали Месопотамию вместе со столицей Парфии Ктесифоном — может быть, они и занесли в Иран римское начало?

Но только временно. Персия снова стала Персией, Россия снова стала Россией. И это чудесное превращение произошло с нашей страной не в 1991 году, а ещё при Сталине.

Д. Андреев, русский Данте, автор «Розы мира», как узник сталинских лагерей ненавидел Сталина, это ненависть затемняла его видения. Сталин казался ему исчадием ада, и он много чего нагородил, пытаясь понять, а точнее придумать, чьим воплощением он был. В работе «Не Богом единым…» я возражал ему, придерживаясь персидского цикла: «Даже наша социалистическая революция имела аналог в истории древнего Ирана в виде движения маздакитов в конце V века н. э., названного по имени его руководителя, зороастрийского священника Маздака. Движение это имело успех благодаря поддержке шаха Кавада (488–531), но затем шах увидел в нём угрозу для себя и решил с ним покончить. Первоначально он устроил религиозный диспут, а за ним в 528–529 гг. последовало избиение маздакитов».

У нас тоже в двадцатых годах сначала проводились внутрипартийные дискуссии, а потом партийные кадры стали истреблять уже без всяких дискуссий. И занимался этим человек, чей псевдоним «Коба» очень похож на вышеупомянутого шаха, вариант произношения имени которого «Кавад».

Если Сталин это новый шах Кавад, то Ленин тогда кто? Маздак? Да не так всё просто. Тут надо учитывать и сжатие персидского цикла во времени, да ещё Мохаммед мешается, арабское завоевание. Такие люди, как Ленин, рождаются раз в тысячелетие, и его сравнение с Мохаммедом, как уже говорилось, тоже напрашивается. Но есть ещё закон межциклической компенсации: удача какого-то начала в одной инкарнации оборачивается его неудачей в другом цикле и наоборот.

И ещё в интервью журналу «Атеней» (2002, № 3–4) я говорил о циклическом реванше. Я рассматривал победу христианства как духовный реванш предыдущего, семитского цикла, в его в борьбе против пришедшего ему на смену античного цикла, и высказал гипотезу, что теперь античной цикл возьмет реванш и породит религию, которая придет на смену христианству. Как я теперь понимаю, это предсказание касалось только Западной Европы. Персия держалась дольше Рима и семитский реванш в ней был осуществлён руками Мохаммеда — в этом и заключалась его миссия.

Дальнейшая судьба Ирана не даёт нам никаких подсказок относительно судеб России. Иран выпал из числа «основных игроков» мировой истории. И России может выпасть, если не осознает суть своей истории и свою миссию в мире.

Циклический реванш — это преодоление христианства. Западной Европе только предстоит это сделать, а Россия это уже сделала в 1917 году, отбросив не только христианство, но и всё библейское наследие, так называемые авраамические религии, и христианство, и мусульманство, и иудаизм. Россия дала и Европе и всему миру альтернативу. В середине пятидесятых годов мне попался на глаза список самых публикуемых в мире книг. Первые два места занимали Библия и произведения Ленина. Ленин вовсе не был вторым воплощением Мохаммеда, он был и Анти-Мохаммед, и Анти-Христос и Анти-Моисей. И то, что он появился ровно через 1300 лет после Мохаммеда — это не повторение, а противостояние.

Сталин, как и шах Кавад, вывел страну из революционного виража, который один только мог вывести страну за пределы цикла, сделать выразительницей подлинно-римского, республиканского, а не лже-римского, имперского начала, и вернул её на привычную монархическою колею, вернул в цикл, который близился к краху. Такое государственное устройство очень неустойчиво, оно похоже на пирамиду, стоящую вверх ногами. Всё ставится в зависимость от одного человека, отсюда и сталинское «Без меня пропадете», и нынешнее: «Нет Путина — нет России». А надо сделать так, чтобы Россия была независимо от того, есть Путин или нет.

Для этого необходимо оживить революционную традицию. Речь идет не о том, чтобы звать людей на баррикады, а о том, чтобы вспомнить эту традицию во всей её полноте, а не на узкоколейке «марксизма-ленинизма», вспомнить всё то, что во время монопольного господства этого «единственно верного» учения считалось ересью.

Первой из наших «ересей» было русское народничество или русский национальный социализм. Оно, как и христианский Бог, имело три лица. Родоначальником его был Герцен, который считал, что «разумное и свободное развитие русского народного быта совпадает со стремлениями западного социализма»[84], что Русь «в основе… коммунистический народ»[85]. Зиждилось это убеждение на идеализации сельской общины, но уже Бакунин преодолел это заблуждение и резко критиковал Герцена и Огарёва. «Вы все готовы простить государству… лишь бы оно оставило неприкосновенным ваше мистическое святая святых: великорусскую общину, от которой… с мистической верою и теоретической страстью вы ждете спасения». Вы «запнулись за русскую избу, которая сама запнулась, да и сто Пт века в китайской неподвижности…» «Почему эта община, от которой вы ожидаете таких чудес в будущем, в продолжение десяти веков прошедшего существования не произвела из себя ничего, кроме самого печального или гнусного рабства?» «От того ли, что в ней самой нет начала развития и движения? Да, пожалуй, и так.

В ней нет свободы, а без свободы, вестимо, никакое общественное движение немыслимо»[86].

И Бакунин говорил ещё, напомню: «Социализм без свободы это рабство и скотство». Но идеализация общины сохранялась ещё долго, и у народовольцев она сочеталась с верой в «народ» вообще, они стремились к тому, чтобы народ смог выразить свою волю, потому их партия и называлась «Народная воля». Для них voxpopuli был vox Dei [87], и даже если будущее Учредительное собрание решит восстановить монархию, они готовы были подчиниться этому решению. Подобные взгляды впоследствии очень едко, но верно высмеивал В. Парето: «Режим, при котором “народ” непосредственно выражал бы свою “волю”, даже если допустить, что эта “воля” у него есть… такая организация общества возможна только в благих пожеланиях теоретиков и не встречается в реальном мире»[88]. Парето считал ошибочным взгляд на народ как на однородную массу, в то время как он неоднороден[89].

Большевики такого священного трепета перед Учредительным собранием не испытывали и обошлись с ним, как известно, весьма невежливо. Его и надо было разогнать. Эсеры, идейные наследники народовольцев, ныли, что Ленин украл их «Декрет о земле», а Ленин только посмеивался: хороша же партия, которую надо выгнать из правительства, чтобы осуществить её программу! И на Учредительном собрании правые эсеры отказались утвердить этот свой проект. Большевиков поддержали только левые эсеры во главе с Марией Спиридоновой, которую большевики предложили сделать председателем Учредительного собрания.

Но первородным грехом марксистов был взгляд сверху вниз на крестьянство, интересы которого выражали эсеры, пока не вошли в блок с буржуазными партиями. «Для коммунистов… всякое крестьянство есть реакция», — подчеркивал еще Бакунин[90]. Завопят: ложь! Ленин, наоборот, выдвигал лозунг демократической диктатуры пролетариата и крестьянства. Да, выдвигал, но одно дело лозунги, другое — практика.

Ленин ошибочно предполагал, что в деревне классового врага можно определить столь же чётко, как и в городе: как пролетариат противостоял буржуазии, так и крестьянство можно противопоставить «кулаку». Но в деревне столь четкого размежевания не было, всё сплелось вместе через переходные ступени, и, разжигая там «классовую борьбу», приходилось резать по живому. Ленин потом сетовал, что удары, предназначавшиеся кулаку, наносились сплошь и рядом по середняку, — да потому и наносились, что не учитывалось вышеупомянутое переплетение. И в ответ на эту политику по стране прокатилась волна крестьянских восстаний против большевиков.

У нас давно уже было принято сваливать недооценку крестьянства на Троцкого. Ну, конечно, что этот еврей мог понимать в сельском хозяйстве! Однако именно Троцкий ещё в феврале 1920 года предложил отказаться от продразверстки и перейти на продналог, разрешив свободу торговли. Ленин его высмеял, обозвал «фритрэдером», ЦК план Троцкого не поддержал. Результат — новая волна крестьянских восстаний, и дождались Кронштадта, чтобы решиться сделать то, что давно надо было сделать.

И Сталин, когда приступил в 1929 году к «раскулачиванию», проводил ту же ошибочную политику и таким же ошибочными методами. В стране снова создалась напряженная ситуация, и опять пришлось давать задний ход и сваливать всё на «головокружение от успехов» у местных властей.

В результате этих экспериментов сельское хозяйство перестало быть одной из основ экономики и превратилось в её уязвимое место, и, «покорствуя райкомовским бичам, рабство тощее влачилось» в совхозы и на овощные базы. И это называлось экономикой!

Вторым лицом русского народничества был Бакунин. Он тоже идеализировал народ, но с другой стороны. Помня о великих крестьянских войнах, о Болотникове, Разине и Пугачева, он считал народ готовым к восстанию в любой момент, но народ, как великолепно пародировал Достоевский, от Смоленска до Ташкента вовсе не ждал с нетерпением студента, чтобы восстать.

Ввиду пассивности народа пришлось думать и решать за него. И явилось третье лицо русского народничества, русский бланкист Ткачёв. Среди русских революционеров того времени он, как уже говорилось, популярностью не пользовался, но его метод применил Ленин — и победил. И в победе именно этого метода заключались и триумф, и трагедия нашей революции.

Кстати, Ткачёв был не одинок. После того, как вожди «Народной Воли» А. Михайлов, Квятковский, Желябов и другие погибли на виселицах и в тюрьмах, с упованиями на Учредительное Собрание было покончено, и на те же позиции, что и Ткачёв, встал Л. Тихомиров, которого Александр Михайлов в своем «Завещании» называл главной теоретической силой партии и призывал всячески беречь — это место из «Завещания» Михайлова часто опускалось в советских изданиях, поскольку Тихомиров потом стал «ренегатом», а его теоретические способности принижались (меня же удивило только, как разбитая партия могла рассчитывать на захват власти). Но дело в том, что продолжала существовать военная организация «Народной Воли», и после 1 марта 1881 года оставшиеся в живых руководители партии, Л. Тихомиров и М. Ошанина, стали ориентироваться на «военных» как на главную силу заговора с целью захвата власти. Усилиями В. Фигнер, А. Корбы и других военная организация «Народной Воли» приобрела общероссийский характер. В 1882 году в 41 городе существовало более пятидесяти военных народовольческих кружков, в которые входило несколько сот офицеров[91]. Всё погубило предательство Дегаева.

Только такая партия, какую создал Ленин, могла победить, но победила она только потому, что имела такого вождя как Ленин. И позорно окончила она своё существование в 1991 году именно потому, что оставалось в том же виде, в каком её создал Ленин, только возглавлял её не величайший человек в русской истории, а козёл-провокатор, но руководство продолжало послушно следовали за ним, как панургово стадо.

Можно даже с уверенностью сказать, что, если бы Ленин в 1917 году не вернулся в Россию, не было бы и Октябрьской революции. В своей «Истории русской революции» (Берлин, 1931–1993) Троцкий ставил этот вопрос чисто теоретически и отвечал на него двусмысленно. «Как пошло бы развитие революции, если б Ленин не доехал до России в апреле 1917 года?.. Можно ли, однако, сказать с уверенностью, что партия и без него нашла бы свою дорогу? Мы бы не решились это утверждать ни в каком случае. Фактор времени тут решает, а задним числом трудно взглянуть на часы истории… Роль личности выступает здесь поистине в гигантских масштабах».[92]

Это он писал на публику, а наедине с собой не скромничал. Вот запись из его дневника от 25 марта 1935 года: «Если бы в Петербурге не было ни Ленина, ни меня, не было бы и Октябрьской революции» [93].

Ну, себя он приплел зря, Октябрьская революция произошла бы и без него. А вот без Ленина — нет.

Меньшевик Суханов (Гиммер) представлял себе тогдашнюю ситуацию так: «Гениальный Ленин был историческим авторитетом… Кроме Ленина, в партии не было никого и ничего. Несколько крупных генералов — без Ленина — нечто, как несколько необъятных планет без Солнца»[94]. Суханов оставлял в стороне Троцкого, который тогда ещё не был членом партии, но Бухарин позже откровенно признавал: «По сравнению с Лениным мы все нули, и Троцкий тоже — он, хоть и большой — тоже нуль». Всё это говорится не ради пустопорожних рассуждений на тему «что было бы, если бы…», а только для того, чтобы подчеркнуть вышеупомянутую роль личности в истории. Христиане думают, что великих людей посылает божественное Провидение, хотя христианствующий Запад вряд ли зачислит в эту категорию Гитлера, а ведь тоже, несомненно, великий человек — он склонен, скорее, считать его воплощением Дьявола — вот вам уже две «высшие инстанции». Древние верили в Рок, который сильнее даже богов, пьеса Б. Шоу о Наполеоне называется «Человек Судьбы», но что такое Судьба? В индуизме, буддизме и джайнизме есть более точное понятие Кармы, но она предполагает веру в реинкарнации, другие религии в них не верят, ну и что? Это не предмет веры, а просто одна из закономерностей мироздания, такая же, как закон сохранения энергии. Христиане раньше не верили, что Земля круглая, ислам до сих пор запрещает в это верить, И. Прокопенко в своей «территории ввода в заблуждение» рекламирует идиотов, которые верят, что Земля плоская, ну и что? Земля от этого перестала быть круглой?

У христиан принято ссылаться на авторитет апостола Павла: «Несть власти, аще не от Бога». В романе Шолохова «Тихий Дон» дед Гришака убеждает Григория Мелехова, что нельзя восставать против Советской власти, потому что она «хучь и антихристова, а всё равно от Бога». Но Татьяна Грачева в своей книге «Когда власть не от Бога» (Рязань, «Зерна», 2010) осмелилась подвергнуть критике традиционный перевод, она предлагает другой вариант: «Если власть не от Бога, это не власть». Слово «аще» имеет и значение «если»: «Аще не Господь хранит дом, всуе бдит стрегий». С безвестной Татьяной Грачевой могут не соглашаться, но и такой православный авторитет, как Иосиф Волоцкий, считал богоугодным делом убийство царя-ерети-ка. Это помазанника-то Божия! Значит, и в самом деле, не всякая власть от Бога, она может быть и от другой «высшей инстанции». Да сколько же их?!

Православные фанатики могут сколько угодно обзывать Ленина Антихристом, но они знают только две «высшие инстанции», а их гораздо больше, и Ленин в примитивную христианскую дихотомию не укладывается.

Даниилу Андрееву в его видениях Верховные Религии представились в виде пирамид разных цветов. Таких пирамид пять, и шестой и не будет. Это христианство, иудаизм, индуизм, буддизм и что было неожиданностью для Андреева, — зороастризм. А вот ислама среди них не было[95].

Почему, он объяснил очень путано. Будто бы Мухаммед был послан (кем?) для очищения христианства, но дал себя увлечь (кому?) идеей создания новой религии. Он и создал её, но, поскольку она оказалась не прогрессивной сравнительно с учением Христа, а регрессивной, она не дала ничего нового, потому её и нет среди пяти пирамид. И Д. Андреев лишь туманно намекает, что Мухаммед явился в тот исторический момент, когда Дьяволом было уже подготовлено появление на исторической арене подлинного лжепророка[96].

Данте изъяснялся более прямо. У него в адском городе Дит высятся мечети («Ад», VIII, 71) — сразу понятно, чья религия ислам. А Магомета и Али он засунул в Ад как сеятелей раздоров. («Ад», XXVII, 31–42). И сунниты, и шииты могут потребовать запрета «Божественной комедии» за оскорбление их религиозных чувств. О Ленине же Д. Андреев написал, что его «личная монада оставалось незатронутой… и его человеческий образ, его характер неизбежно отражал в какой-то мере свет это монады» [97].

Раз уж дошло дело до монад, настало время пояснить также, из наличия каких разных реальностей я исхожу. Впервые я изложил эту систему в работе «Не Богом единым…» (2007 г.), но потом неоднократно исправлял её и дополнял.

Христиане верят, что после смерти бесплотные души либо ловят кайф в раю, либо мучаются в аду. Как они могут мучиться, если они бесплотные? Данте, расходясь с Фомой Аквинским, объяснял это, вкладывая свои слова в уста древнеримского поэта Стация:

Душа спешит из тела прочь, но в ней

И бренное, и вечное таится.

(«Чистилище», XXV, 80–81)

…ближний воздух принимает вид,

В какой ею, воздействуя, приводит

Душа, которая внутри стоит[98].

…новый облик вслед за духом бродит…

У нас владеют речью и смеются.

Нам свойственны и плач, и вздох, и стон[99].

Одна из шести ортодоксальных систем индуизма, санкхья, отрицает существование единого Бога-Творца по той причине, что мир полон зла. Согласно этой системе, существуют две вечные, совершенно разные субстанции. Одна из них — чисто духовные, бездеятельные, неизменные индивидуальные души (пуруша), другая — бездуховная, но активная праматерия (пракрити).

Примерно так же представляют себе мироздание джайны. Они отрицают существование Бога, правящего миром. Вселенная не управляется никаким Высшим Существом, нет и вечной Мировой Души. Джайны считают мир вечным и непреходящим. Но у них тоже субстанции делятся на духовные и бездуховные. Духовные субстанции это бесконечное множество индивидуальных душ, бездуховные — материя, пространство и время.

В обоих случаях, как и в христианстве, предполагается наличие чисто духовной субстанции. Необходимую поправку внес Джордано Бруно. Он использовал гностический термин «монада», определяя её как физический и одновременно психический элемент действительности. Такое же определение давал немецкий философ эпохи III Рейха Эрнст Крик: «Монада, в отличие от материального атома, это духовная сущность, но обладающая телом». Учение о монадах наиболее полно развил Лейбниц, а в прошлом веке — его последователи, французские философы Ж. Делёз и Ф. Гуаттарм, но мы сейчас не будем углубляться в эти дебри.

Ю. Эвола в своём фундаментальном труде «Бунт против современного мира» описал «два пути в потусторонний мир», опираясь на Упанишады, в которых говорится о пути богов (дева-яна) и пути предков (питри-яна). Оба эти пути можно рассматривать как вечные, только тот, кто идёт по первому, не возвращается, а тот, кто идет по второму, — возвращается. «Другим путем идут те, кто фактически не продолжает жить, а постепенно растворяется в пределах, в “тотемах”, которые одни только не умирают». «Представление о личностном, бессознательном состоянии большинства мертвых, как в греческом Аиде, мы встречаем и у ассиро-вавилонских народов. Отсюда же мрачный Шеол евреев». Судьба тех, кто идет этим путем, — «растворение, утрата личного сознания, личиночное существование или круговорот реинкарнации»[100].

Эти два пути ведут в два разных мира, вместе с нашим их получается уже три. Один из них, «мир душ», я называю мир монад, личность в нём находится в состоянии нирваны. Этот буддийский термин сплошь и рядом понимается и толкуется неверно. Это вовсе не посмертное угасание, и Ницше напряжённо думал, что «получит блаженство в ней ум безнадежно-бессильный». Нирвана это состояние полной гармонии разума, воли и чувств, Будда достиг его при жизни и добровольно вышел из него, несмотря на провокации злого духа Мары. Примеру Будды следуют и бодхисаттвы махаянистического буддизма — они могут войти в нирвану, но предпочитают пойти другим путем. Только в состояние нирваны личность обладает свободой воли и может выйти из него, но, выйдя из него, она её теряет и на других уровнях уже не имеет, так что Лютер был прав в своём споре с Эразмом Роттердамским, написав трактат «О рабстве воли».

Третий мир Эвола называл миром «тотемов», я предпочитаю называть его миром «архетипов», используя термин, введенный К. Г. Юнгом для определения «коллективного бессознательного». Это мир слепой воли Шопенгауэра, но не Мировой Воли, а отдельных волевых сгустков. И воплощаются, переходя из него в наш мир, не только отдельные личности, но и целые архетипы, чем и объясняется повторяемость составляющих в разных исторических циклах.

Странно, что когда я описал эту работу в 2007 году, я совершенно забыл о своей же собственной работе «Время и бессмертие», написанной ещё в 1972 году, в которой говорилось о разных измерениях времени. Мигель Серрано в 1973 году написал работу «Ницше и вечное возвращение» на ту же тему, но я тогда ещё не слышал имени Серрано. Я ссылался на авторитеты Больцмана и Фейнмана, Серрано — на того же Фейнмана, Эддингтона и Доббса.

Переход человека из нашего мира в иной мир это переход в иное время, он осуществляется в нулевом времени. Если человек остаётся в нём, он обретает состояние нирваны (первый путь), если же он переходит в мир архетипов, он попадает во встречное, обратное время, и его состояние становится бессознательным, потому что его память при этом переходе стирается[101]. Делается это в чаянии будущих реинкарнаций. Представляете себе, какой сумбур царил бы в памяти человека, если бы он помнил свои предыдущие жизни. Недостаточно чистым стиранием объясняются многие случаи сумасшествия и раздвоения личности. Рассказы Будды о его прошлых воплощениях — выдумки его суеверных слушателей, он в разговоре с ними вообще избегал метафизических тем и «бесполезных» вопросов, вроде «Вечен мир или не вечен? Конечен он или бесконечен? Смертен человек или бессмертен? Или и то, и другое одновременно?» Последним довольствовался бы Гегель, но не Будда. Он не мог объяснить ученикам то, чего они не могли понять. Метафизика это то, что находится за пределами физики, правильнее говорить о «полифизике» — физика присутствует во всех мирах, но они существуют в разных измерениях времени. Д. Андреев писал о монаде Ленина и о том, что он отражал её свет. В 2007 году, исходя из одномерно материалистического мировоззрения Ленина, я пришёл к ошибочному выводу, что у Ленина были порваны связи с его монадой, и он представлял собой сброшенный монадой балласт. Это было совершенно неверно. Свой «балласт», то есть непропорционально увеличившуюся при нарушении внутренней гармонии материальную часть, монады сбрасывают, куда попало, а Ленин явился именно там, где должен был явиться, подобно целенаправленно сброшенному десантнику.

В жизни личностей такого масштаба не бывает «случайностей», и ничто не может помешать выполнению ими такой миссии, в их судьбе не бывает никаких «если бы», хотя Д. Веннер рекомендовал метод «хронии» (по аналогии с «утопией») как своего рода умственную гимнастику, и считал даже полезными рассуждения на тему «что было бы, если бы» монаха Лютера убили разбойники, а ефрейтор Гитлер не выжил бы после отравления газом. По-моему, это никакая не «гимнастика» а просто какой-то умственный онанизм. Часто подобные размышления имеют под собой политическую подоплеку. Либералы вздыхают: «Ах, как хорошо было бы, если бы не было Октябрьской революции!» А вот была. И не могла не быть. Поклонники Гитлера сетуют: «Ах, как жаль, что Япония не вцепилась в спину Советскому Союзу в 1941 году! Он бы тогда не устоял!» А вот не вцепилась! А вот устоял! И не вцепилась, в частности, потому что Сталин искусно рассорил Японию с Германией, заключив пакт с Гитлером в разгар боев на Халхин-Голе. А у японцев хорошая память и очень высокие понятия о чести.

В 1941 году Советский Союз устоял, а в 1991 рухнул, и это тоже закономерно, и то же бесполезно хныкать: «Ах, если бы не Горбачёв!»

Людям такого масштаба, как Ленин, ничто не угрожает до отмеренного им срока. Цезарь мог быть совершенно уверенным, сказав лодочнику, который боялся поплыть с ним в открытое море: «Не бойся, ты повезешь Цезаря!» О Суворове Марк Алданов писал в своём романе «Чертов мост»: «Суворов знал, что войско считает его колдуном, и поддерживал эту свою репутацию. Солдаты были убеждены, что его не берёт пуля, — едва ли не для укрепления в них этой веры он, без крайней необходимости подвергая опасности свою жизнь, выехал на виду у обеих армий далеко за передовые посты в поле» накануне битвы при Нови. Алданову (Ландау) не дано было понять, что Суворов ничем не рисковал. И Скобелев, которого называли полководцем, равным Суворову, ничем не рисковал на русско-турецкой войне 1877–1878 годов, участники которой вспоминали потом:

Как белый Генерал на белом

Коне, средь вражеских гранат,

Стоял, как призрак невредимый,

Шутя спокойно над огнем[102].

И Наполеон мог во время египетского похода спокойно посещать бараки, где лежали его солдаты, заболевшие чумой. И Ленина не удалось убить 30 августа 1918 года — Фани Каплан играла тогда такую же роль, как Ли Харви Освальд в 1963-м — действительным организаторов заговора был Свердлов. Тогда возникло «второе двоевластие»: с одной стороны — Совнарком во главе с Лениным и Троцким, с другой — Советы во главе со Свердловым. И Свердлов про себя решил: так не должно быть, «вся власть Советам», — его Советам. И просчитался — не на ту монаду напал.

Вопрос о том, чьим воплощением был Ленин — праздный. Ничьим. Это было воплощение той монады, свет которой он, по словам Д. Андреева, отражал. Такими же первыми воплощениями своих монад были Будда и Иисус. Они начинали свою миссию в рамках существующих архетипов, но ставили своей целью создание новых. Так возникли архетипы сторонников мировых религий, ломавших прежние расовые и этнические перегородки. Но подобно тому, как эти религии оказались не в силах изменить человеческую природу, не смогли они изменить и природу архетипов, — они как были, так и остались волевыми сгустками «коллективного бессознательного», никакого Царствия Небесного из них не получилось.

И напрасно я спорил с Д. Андреевым, доказывая, будто «демонических монад» нет. Д. Андреев был прав: они есть. Как уже говорилось, монады обладают свободой воли, и они могут направить её в сторону Добра или Зла, говоря сугубо людскими понятиями, но, как вещал Достоевский устами одного из своих героев-рупоров, Шатова, «у всякого народа есть своё собственное понятие о зле и добре, и своё собственное зло и добро. Когда начинают становиться общими у многих народов понятия о зле и добре, тогда вымирают народы, и тогда самое различие между злом и добром начинает стираться и исчезать». Странно, что столь верные мысли сочетались у Достоевского с проповедью христианства, которое как раз и стремилось сделать «общими у многих народов понятия о добре и зле», и уже просто вредной была его истерическая «пушкинская речь» с прославлением «всечеловечности» русского народа — отсюда прямая дорога шла к пролетарскому интернационализму» и общечеловеческим ценностям Горбачева.

Д. Андреев дал довольно точное определение сущности демонической монады: «Каждая демоническая монада, от величайших до самых малых, лелеет мечту — стать владыкой Вселенной, гордыня подсказывает ей, что потенциально сильнее всех — именно она. Ею руководит своего рода “категорический императив”, выражаемой до некоторой степени формулой… всё не Я должно стать мною; другими словами, всё и все должны быть поглощены этим единственным, абсолютно самоутверждающимся Я… Вот почему тираническая тенденция не только присуща демоническому Я, но составляет неотъемлемую его черту». «Поэтому демонические монады объединяются временно между собой, но, по существу, они соперники не на жизнь, а на смерть»[103].

Под эту характеристику демонических монад подпадает и Христос, и Мохаммед и, увы! — Ленин. Исключение составляет один Будда.

Ромен Роллан всю жизнь источал розовую водичку и изъяснялся вычурным, неестественным языком, но Первая мировая война подвигла его на написание гениального романа «Клерамбо». Главный герой этого романа, гибнущий в нём, как Жорес, говорил: человек «нарушает своё сходство в лживый и болезненный идеализм. Он не устраняет своих собственных инстинктов, он их обожествляет. Он идеализирует и старается разъяснить их. Но, так как он не может этого сделать, не подчиняя их чрезмерному упрощению… он извращает свои инстинкты, углубляя их в единственном направлении. Всё, что уклоняется от предначертанной линии, стесняет узкую логику его мысленной постройки, он не только отрицает, но просто разрушает во имя священных принципов. В живой бесконечности природы он производит огромные порубки, чтобы позволить существовать единственным избранным им древом познания: они развиваются в пустыне и на развалинах, чудовищным образом».

В статье «Чей дух не выносил Клагес» (2008 г.) я добавлял к этому: «Под это красочное описание подходит всё: и победа христианства над античным миром, и завоевание исламом Ирана и Индии, и даже коммунистический период истории России». В 1991 году этот период закончился. Но ещё в 2007 году я уточнял: «В 1991 году в эйфории, очень напоминавшей февраль 1917 года, избавившись от марксистского социализма, вместе с водой выплеснули и ребенка». А в 2011 году я написал статью, которая так и называлась «Ребенок, выплеснутый с водой». Теперь это выражение употребляет всуе даже и Путин, но необходимо выяснить, что понимается под ребёнком, а что под водой.

Социализм выражал стремление народа к установлению социальной справедливости, в возможность чего, по словам Горького, твердо верил Ленин. Но его партия монополизировала идею социализма, а в XIX веке социализм был многолик. «В… году погиб не социализм вообще, а только государственный социализм, тот регламентированный, деспотический социализм, который верил и надеялся, что государство сможет удовлетворить потребности и законные стремления рабочих классов». Я умышленно не поставил здесь год, так как можно подумать, что это пророчество о 1991 годе, но в бакунинском тексте стоял всего лишь 1848 год, год опубликования Коммунистического манифеста[104].

Суть происшедшего в 1991 году начинают понимать и умные либералы (бывают и такие, редко, но бывают). Свидетельство тому — статья Максима Кантора «О прощенном фашизме» («Новая газета» от 20 декабря 2010 г.). Название этой статьи, конечно, нелепое, Армин Молер правильно говорил, что этот термин просто превратился в ругательство. На жаргоне либералов «фашизм» это всё, что выходит за пределы разрешённого ими «плюрализма», а в него укладываются только «пятьдесят оттенков серого». Но пренебрежем неудачным названием этой статьи, гораздо важнее её содержание.

«Произошло следующее. Общественный договор разрушен и не восстановлен… Во время так называемой Советской власти (говорю “так называемой”, поскольку власти Советов не было никогда) социальный договор в России был. Убогий, но был. Этот договор порвали со сладострастным пылом. Рвали, кстати говоря, те, кто от договора не страдал — партийные вожаки, профсоюзные боссы, деятели номенклатуры… Наступил феодальный капитализм без всякого общественного договора, прикрытый демократической риторикой. И оказалось, что демократическая риторика очень напоминает принцип социал-дарвинизма… Страна пришла к кризису расслоения на классы так, как в диком кошмаре не снилось брежневской России… Сегодня идею неравенства противопоставили идее казарменного социалистического равенства. Неравенство подали в цветной обертке с бантиками. Сказали: «вы ведь не хотите сталинской казармы?» И рыночную конкуренцию «как лекарство против социализма… общество проглотило». «И когда нынешним правителем говорят: “Вы страну ограбили”, они отвечают: “А Сталин был палач”. Им говорят: “У нас образовался правящий класс”. А они отвечают: “Тоскуешь по лагерям 30-х?”».

М. Кантор совершенно правильно употребляет слова «Советская власть» в кавычках. Хотя существовавшее у нас до 1991 года государственное устройство так себя официально именовало, на самом деле никакой «власти Советов» не было, только не «никогда», как пишет М. Кантор, она была, но очень недолго.

В октябре 1917 года союзниками большевиков были левые эсеры, которых поддерживали великие русские поэты Блок и Есенин. Большевики дали своим союзникам второстепенные посты в Совнаркоме, но, когда к лету 1918 года позиции левых эсеров в Советах стали усиливаться, а позиции большевиков ослабевать, да к тому же наметился опасный союз левых эсеров с левыми коммунистами, большевики быстро расправились с нежелательными союзниками, спровоцировав беспомощный левоэсеровский мятеж 6 июля. Блок после этого замолчал, а Есенин стал воспевать Махно.

Причины молчания Блока стали известны лишь после его смерти, когда Андрей Белый огласил на заседании Вольной Философской Ассоциации 25 августа 1921 года заметку Блока, написанную 1 апреля 1920 года. В ней говорилось: «С начала 1918 года приблизительно до конца Октябрьской революции (три-семь месяцев?) существовала в Петербурге и Москве свобода печати». Блок вполне определенно указывал на июль 1918 года. Тогда и кончилась «Советская власть». Для Блока же это было вообще концом Октябрьской революции. Он писал далее в той же заметке: «Одна из политических партий, пользовавшаяся во время революции поддержкой правительства (Блок имел в виду левых эсеров. — А.И.), уделила место и культуре: сравнительно много места в большой газете, и почти целиком — ежемесячный журнал. Газета выходила месяцев шесть… журнал на втором номере был придержан и потом — воспрещён. Небольшая группа писателей, участвовавшая в этой газете и в этом журнале, была настроена революционно, что и было причиной терпимости правительства (пока оно относилось терпимо к революции)». Последняя фраза означает, что Блок считал власть, установившуюся в России в июле 1918 года, контрреволюционной! «Большинство других органов печати, — писал далее Блок, — относилось к этой группе враждебно, почитая её даже собранием прихвостней правительства. Сам я участвовал в этой группе, и травля, которую поднимали против неё, мне очень памятна».

Блок заранее опровергал ходившую потом в эмиграции легенду, будто он перед смертью отрекся от «Двенадцати». «Я, хотя и не мог бы написать теперь того, что писал тогда, не отрекаюсь ни в чём от писаний того года»[105].

Что же произошло в июле 1918 года? Да именно то, что и должно было произойти. Демоническая монада следовала своему правилу: «Всё не-Я должно стать мною». Но тем самым она сама ограничивала для себя возможности выбора в будущем, возможности, при которых только и можно рассуждать по принципу «если бы»: «Если бы мы сделали так, могло бы получиться то-то и то-то, а если мы сделаем иначе — будет другое». Отсутствие выбора оставляет лишь один путь. Это и есть Рок.

Максимилиан Волошин писал в 1924 году в своей поэме «Россия»:

Есть дух Истории — безликий и глухой,

Что действует помимо нашей воли,

Что направлял топор и мысль Петра…

И тот же дух ведет большевиков

Исконными российскими путями.

Для М. Волошина «Великий Пётр был первый большевик». А ещё раньше, в январе 1918 года Максим Горький писал в своей газете «Новая жизнь»: «Поголовное истребление несогласномыслящих, — старый испытанный прием внутренней политики российских правителей. От Ивана Грозного до Николая II этим простым и удобным приемом борьбы с крамолой свободно и широко пользовались все наши политические вожди — почему же Владимиру Ленину отказываться от такого упрощенного приема?»[106]

Но при таком подходе учитывается только один из двух русских типов, описанных Костомаровым. У него «московские государи старались… чтобы вся Русь не думала и не чувствовала иначе от Москвы», то есть следовали правилу демонический монады, но здесь действовала уже не монада, а архетип — они тоже бывают демоническими, хищными. Ленин опирался на революционную традицию, о чём он и писал в своей работе «О национальной гордости великороссов», восходящую ко второму русскому типу. Это снимает с монады, свет которой отражал Ленин, подозрение в демонизме. Ленин пытался создать на основе второго русского типа новый архетип, но, как уже говорилось, архетипы живут по своим правилам, и даже монады не в силах их переделать. В России же первый тип, выражаясь языком генетики, был доминантным, а второй — рецессивным. Ленин хотел сделать второй тип доминантным, но, став таковым, он сразу же начал проявлять все качества, свойственные прежнему доминантному типу. То же произошло и с христианством: Константин сделал его официальной религией, и бывшие гонимые превратились в гонителей. У Данте в XXXII песни «Чистилища» противоестественный союз церкви с империей символически изображен в виде чудища, страшнее которого нет под небесами. Колесницу (церковь), ведомую Грифоном (Христом), покрывает своими перьями Орел (Империя при Константине)[107].

М. Кантор пишет: «У нас образовался правящий класс». Но он всегда непременно образуется при любых переворотах, весь вопрос в том, каковы отношения внутри этого класса и его отношения с остальным населением.

В. Парето прославился своей теорией циркуляции элит. Революции, согласно этой теории «приводят к власти новый правящий класс… К своим стремлениям пользоваться благами сегодня этот новый класс добавляет идеальные цели, достижение которых намечено на неопределенное будущее»[108]. Он констатировал: «Во всех странах, включая Россию, ныне облагодетельствованную божественным пролетариатом, правит узкое меньшинство». И предрекал: «Большевизм в России придет к тому же распределению доходов, которое существовало при царском режиме»[109].

Диссиденты хрущёвских времен узнали о «новом классе» из одноименной книги опального члена югославского руководства М. Джил аса, но он отнюдь не был первооткрывателем этой темы. Идея носилась в воздухе с 1921 года, когда Рабочая оппозиция впервые выразила её в Москве. В 1929 году немецкие сторонники Зиновьева, Маслов и Рут Фишер, заняли позицию, аналогичную позиции остатков Рабочей оппозиции в России, и в нападках на официальный коммунизм шли значительно дальше, чем был готов пойти Троцкий. Они доказывали, что в Советском Союзе не осталось ничего от пролетарской диктатуры, а правящая бюрократия выступает как новый класс эксплуататоров, опирающийся на государственный капитализм. Троцкий с этой концепцией не соглашался[110].

Её снова выдвинул накануне Второй мировой войны итальянский экс-троцкист Бруно Рицци в своей книге «Бюрократизация мира». Он был первым автором идеи «революции управляющих», которую Бернхем, Шахтман, Джилас и многие другие развивали позднее в более грубой форме[111]. Троцкий полемизировал, хотя Рицци опирался на аргументацию самого Троцкого, содержащуюся в его «Преданной революции». А в ней Троцкий писал: «Группы менеджеров не будут бесконечно удовлетворяться потребительскими привилегиями. Рано или поздно они попытаются сформироваться в новый имущий класс, эксплуатируя государство и становясь владельцами — акционерами трестов и концернов. Можно возразить, что крупному бюрократу безразлично, каковы господствующие формы собственности, лишь бы они обеспечивали ему необходимый доход. Рассуждение это игнорирует не только неустойчивость прав бюрократа, но и вопрос о судьбе потомства. Привилегии имеют лишь половину цены, если нельзя оставить их в наследство детям. Но право завещания неотделимо от права собственности. Недостаточно быть директором треста, нужно быть пайщиком. Победа бюрократии в этой решающей области означала бы превращение её в новый имущий класс»[112]. И. Дойчер думал, что «события опровергли гипотезу о превращении бюрократии в новый имущий класс уже в 30-е годы и ещё в большей степени во время и после Второй мировой войны»[113]. Но Дойчер поспешил с выводом, он скоропостижно скончался в 1967 году, прожив всего 60 лет, а в России, говорят, надо жить долго, чтобы увидеть, что в ней возможно, а что нет. Доживи Дойчер до 1991 года, он увидел бы то, что увидел М. Кантор: как народную собственность «рвали со сладострастным пылом» именно те, кто входил в привилегированный слой т. н. Советской власти. В результате:

Опять имеем строй уродский

Мы в бывшей Ленина стране.

Что то ж случится, понял Троцкий

И предсказал, по чьей вине.

В какой степени ответственность за печальную судьбу своего творения несет сам Ленин? Что он сам этого не хотел, понятно, но мало ли кто чего не хочет. Мог ли он предвидеть такой конец? Мог. Хотя Шпенгл ер почему-то называл его «филистером прогресса нового времени», Ленин им не был, он учил, что мыслить развитие без гигантских иногда скачков назад было бы недиалектично. Именно такой гигантский скачок назад Россия и совершила в 1991 году. Но какова причина и природа подобных скачков?

Уже говорилось о том, что, расправившись с левыми эсерами, большевики сузили поле маневра, оставили для себя лишь один возможный путь, путь доминантного русского архетипа, который и привел в итоге к созданию Красной Империи Сталина, а потом к тому, что мы видим сегодня. А путь этот обрывается вместе с русским циклом. То новое, что возникло в 1917 году, своего цикла еще не имело и никакая обреченность его ещё не тяготила. Русский цикл может скоро кончиться, ленинский — продлится. Как пели когда-то: «Есть у революции начало, нет у революции конца».

Вспомним историю реформации. Яна Гуса сожгли в 1415 году. Табориты долго наводили потом ужас на Священную Римскую Империю, но в итоге разбили и их. Сто лет спустя Лютера обвинили в гуситской ереси, но он не стал отнекиваться, а заявил, что Гус был никакой не еретик, а настоящий христианин, и победил. Вот как, с перерывами, начинаются великие религиозные движения.

Альтернативу коммунистам уже нельзя было предложить, её стали предлагать изнутри. В апреле 1920 года на IX съезде партии, возникла фракция демократического централизма. В неё вошли бывшие левые коммунисты во главе с Осинским (князем Оболенским) и В. Смирновым, сподвижниками Бухарина с дореволюционных времен, и Т. Сапроновым, рабочим, председателем Харьковского губревкома (а Харьков был тогда столицей Украины). Эта фракция выступала против единоличия, против трудовых армий и милитаризации экономики. Т. Сапронов сказал, выступая на съезде: «Сколько бы ни говорили об избирательном праве, о диктатуре пролетариата, о стремлении ЦК к диктатуре партии, на самом деле это приводит к диктатуре партийного чиновничества». «Если вы идете по этой системе, думаете ли вы, что в этом будет спасения революции? Думаете ли вы, что в машинном послушании всё спасение революции?» — спрашивал Сапронов Ленина. К чему привело в 1991 году машинное послушание Горбачёву, мы знаем — к гибели революции. Но революции живучи, они воскресают.

В конце 1920 года началась дискуссия о профсоюзах и возникла Рабочая оппозиция, которую возглавили супруги Шляпников и Коллонтай. Её платформа сводилась к тому, что вся промышленность должна управляться профсоюзами, за что Рабочую оппозицию обвинили в анархо-синдикалистском уклоне, что удивительно. В программе партии, принятой в 1919 году на VIII съезде, буквально провозглашалось: «Профессиональные союзы должны прийти к фактическому сосредоточению в своих руках всего управления всем сельским хозяйством». Но тогда шла гражданская война, можно было обещать что угодно, а теперь война кончилась, данные обещания можно было и забыть.

Всё это происходило ещё при Ленине. Каковы были его отношения с ядром партийного руководства?

Величайшие люди планеты накладывают свой отпечаток на своё ближайшее окружение, но не могут вылепить их по своему образу и подобию, такие люди не клонируются, эта задача оказалась не под силу даже Богу, который якобы создал человека по образу и подобию своему, но многие люди таковы, что в их «божественный образ» хочется как минимум плюнуть, а как максимум всадить пулю. Что, головорезы из ИГИЛ[114] тоже созданы по этому образу? Да просто нет его, этого Бога, и никогда не было, сущность мироздания разнообразнее, как учил крупнейший философ нашего времени Пьер Шассар, сделать мир однообразным мешают только демонические монады.

До революции Ленин менял соратников как перчатки. Мартов и Потресов были отброшены за меньшевизм, Богданов и Луначарский — за махизм, но после революции Ленин своих помощников берёг. У него был взрывной характер, известно, с какой яростью он обрушился на Зиновьева и Каменева в октябре 1917 года, объявил, что товарищами их больше не считает, и что же? Они до последних дней жизни Ленина оставались его ближайшими сподвижниками. Несомненно, также осталось бы без последствий резкое письмо, которое Ленин послал Сталину в начале 1923 года. У Ленина в одной упряжке работали люди, готовые пожрать друг друга, — они этим и занялись, когда Ленина не стало.

Когда Ленин говорил о диктатуре пролетариата, его обвиняли в стремлении к личной диктатуре. Ленин высмеивал своих противников, указывал им на то, что они не понимают разницы между диктатурой класса и диктатурой отдельной личности. Но может ли быть диктатором целый класс? Т. Сапронов уже в 1920 году констатировал: «Сколько бы ни говорили о диктатуре пролетариата, диктатуре партии, на самом деле это приводит к диктатуре партийного чиновничества». А осенью 1923 года ярым защитником внутрипартийной демократии неожиданно стал Троцкий.

Впрочем, почему неожиданно? Вполне закономерно. Когда человека оттирают от власти, он начинает думать иначе, не так, как тогда, когда был у власти. Точно такая же метаморфоза произошла с нашими «демократами» типа Немцова. В октябре 1993 года они своими восторженными воплями и громом аплодисментов заглушали залпы танковых орудий, из которых расстреливали Верховный Совет. Немцов после этого одно время был «кронпринцем» Ельцина, человеком номер 2, как Троцкий при Ленине, но потом его оттерли, и он пошёл в оппозицию. Как Троцкий в 1923 году.

В понимании процессов, происходивших у нас после революции, Троцкого опережал его сторонник X. Раковский. Изучив опыт французской революции, он указывал и у нас на «апатию масс и безразличие победоносного рабочего класса после революции». Троцкий ссылался на отсталость России, численную слабость её рабочего класса и на капиталистическое окружение как на факторы, ответственные за бюрократическое вырождение государства и партии. Раковский считал это объяснение недостаточным.

В любой, даже самой развитой стране после революции массы могут впасть в апатию, отказаться от права формулировать собственную жизнь и дадут возможность разнузданной бюрократии узурпировать власть русских. Русский рабочий класс в двадцатых годах стал «безнадёжно апатичным и пассивным», отсюда следовал вывод, что бюрократия останется, возможно, на многие десятилетия единственной силой, способной к инициативе и действиям для изменения советского общества[115].

И Троцкий к концу жизни был вынужден признать, что сталинизм «коренится не в отсталости страны и не в капиталистическом окружении, а в неспособности пролетариата по своей природе стать с правящим классом»; признать, что надежды, возлагавшиеся марксизмом на пролетариат, были тщетными; констатировать, что «нынешний СССР был предтечей новой и всеобщей системы эксплуатации»; признать, что «социалистическая программа, основывающаяся на внутренних противоречиях капиталистического общества, превратилась в утопию»[116]. Троцкому трудно было признать это, он откладывал признание на послевоенный период, ещё чего-то ждал, но явно уже предчувствовал, что ждать ничего.

Вместо диктатуры пролетариата получилась диктатура партаппарата. Но это всё сугубо классовый подход, а мы уже говорили о победе доминантного русского архетипа и даже назвали его демоническим, но был ли он демоническим изначально?

А. К. Толстой рассказал в своей балладе «Змей Тугарин», как однажды этот Змей явился на пир к князю Владимиру и стал пророчествовать грядущее татарское иго (сегодня у нас этого термина опять избегают во имя политкорректности, как избегали в первые десятилетия после революции во имя интернационализма), после которого

…время придет

Уступит наш хан христианам,

Ненова подымется русский народ,

И землю единый из вас соберет,

Но сам же над ней станет ханом!..

…Ивот, наглотавшись татарщины всласть,

Вы Русью её назовете!

Эти свои мысли А. К. Толстой откровенно выражал в своей переписке: «Когда я думаю о красоте нашего языка, когда я думаю о красоте нашей истории до проклятых монголов и до проклятой Москвы, ещё более позорной, чем самые монголы, мне хочется броситься на землю и кататься в отчаянии от того, что мы сделали с талантами, данными нам Богом», — писал он Б. М. Маркевичу 26 апреля 1869 года, а в письме ему же от 26 марта того же года он клеймил «гнусную Москву» за то, что она уничтожила вече: «Вечный позор Москве! Не было нужды уничтожать свободу, чтобы победить татар, не стоило уничтожать деспотизм меньший, чтобы заменить его большим»[117].

Граф явно идеализировал вече и к тому же восхвалял варягов, в которых воплощался такой же хищный, демонический архетип, что и в его монголах, и, вопреки монархической легенде, их никто не приглашал. Что такое вече, нам совсем недавно снова показал недоброй памяти Киевский майдан, а что касается «красоты нашей истории до монголов», то до них сильнейшие разгромы Киева устраивали русские князья В 1162-м, 1169-м, 1202-м, 1204-М, 1207-м И 1210-м годах. Особенно отличился в 1204 году князь Рюрик Ростиславич, который призвал на помощь половцев, и они жгли город, избивали мирных жителей и увели с собой в плен множество киевлян с малыми детьми.

Но были нерусские извращенцы, мазохисты, которым эта татарщина даже нравилась. Я имею в виду так называемых евразийцев. Один из идеологов этого мутного течения, Н. С. Трубецкой, утверждал: «Московское государство возникло благодаря татарскому игу. Русский царь явился наследником монгольского хана: «свержение татарского ига» свелось к замене татарского хана православным царем и к перенесению ханской ставки в Москву. Произошло обрусение и оправославление татарщины и московский царь оказался носителем этой новой формы татарской государственности». Ему поддакивал его анонимный единомышленник: «В исторической перспективе то современное государство, которое можно назвать и Россией и СССР, есть часть великой монгольской монархии, основанной Чингисханом».

Ф. Нестеров, приводя эти высказывания в своей замечательной книге «Связь времен», подчеркивает, что они использовались нацистской пропагандой, провозгласившей Германию «бастионом Европы против большевизма и азиатских орд русских»[118]. Да и после войны американский философ С. Мадерьяга истерически вопил: «Моторизованный Чингисхан угрожает Европе!»

Ф. Нестеров опровергает взгляд на Россию как азиатскую державу и мнение об «исконной любви русского народа к рабскому состоянию»[119]. Он указывает на особенности истории России, отличной от истории стран Западной Европы за исключением Испании, и ссылается на статистику В. О. Ключевского: великорусская народность в период своего формирования за 234 года (1228–1462 гг.) вынесла 160 внешних войн[120]. В этих условиях централизация власти была необходима, но «Москва, очень охочая, вообще говоря, к перенятию ценного заграничного опыта, ничего не взяла у Золотой Орды в сфере политики и идеологии просто потому, что там нечего было брать», ибо как империя Чингисхана, так и Золотая Орда оставались всего лишь примитивными государственными в форме кочевого феодализма. Россия, отставая от Запада в своем экономическом развитии, сумела обогнать его в степени концентрации государственной власти, и французский теоретик абсолютизма Жан Боден уже в XVI веке смотрел на Россию как на пример для подражания[121].

О кочевниках немецкий востоковед Адольф Вармунд (1827–1913) всё очень правильно написал в своей вышедший в 1887 году книге «Закон кочевого образа жизни и современное государство евреев». Скотоводство первоначально органически дополняло оседлое земледелие. Пастух мог быть только рабом крестьянина, и он бежал с украденным у крестьянина скотом в дикую жизнь. Для пастухов в разряд скота попадают и люди, за счет которых они живут. Кочевники существуют в симбиозе со скотом. Кочевые народы опускаются с уровня пастуха на уровень скота.

Ветхий Завет, этот вклад кочевников в духовную историю человечества, Вармунд считал абсолютным злом. Торгаши, с его точки зрения, те же кочевники в современном варианте. Евреи, став торгашами, остались кочевниками. Сегодня мы видим, как под лозунгами всемирной торговли и глобализации создается мировая империя этих кочевников.

Точно таких же взглядов придерживался современник Вармунда, русский философ Н. Ф. Федоров (1828–1903). Согласно его концепции, мировая история основывается на динамическом принципе противоборства земледельческих цивилизаций с кочевыми и/или торгашескими цивилизациями. Российская Империя призвана помочь великим земледельческим цивилизациям, в частности, индийской и китайской, осознать их роль спасителей в борьбе против мира степей.

Миссия России — антиколониализм, она защищает эксплуатируемые народы от западных держав. В этой борьбе одним из главных союзников России является Китай[122].

В пророчестве Фёдорова просматриваются не только времена гимна «Москва — Пекин», но и нынешняя ШОС[123]. Только Фёдоров зря уповал на обращение Китая в православие (кому оно нужно!), вместо этого Китай обратился в ленинизм, превратив его, разумеется, в маоизм, но это уже другая история.

Когда Ф. Нестеров говорит, что Россия ничего не взяла у Золотой Орды, то он имеет в виду: ничего хорошего. А вот плохое, к сожалению, взяла. Централизованная по необходимости власть творила произвол безо всякой необходимости, а к народу относилась как к скоту, быдлу. И в многострадальной истории России это был уже не первый случай.

Вот что думал о ней Герцен. «Восприимчивый характер славян, их женственность, недостаток самодеятельности и большая способность усвоения и пластицизма делают их по преимуществу народом, нуждающимся в других народах, они не вполне добавляют себе. Оставленные на себя, славяне легко “убаюкиваются своим песнями”, как заметил один византийский летописец, “и дремлют”. Возбужденные другими, они идут до крайних следствий; нет народа, который глубже и полнее усваивал бы себе мысль других народов, оставаясь самим собою». «Чтобы сложиться в княжество, России были нужны варяги. Чтобы сделаться государством — монголы» [124].

М. Горький выражал ту же мысль в более грубой и язвительной форме, он видел в России «государство, сложившееся случайно, чуть ли не механически усилиями варягов, татар, остзейских немцев и околоточных надзирателей». Варяги были морскими разбойниками, не очень-то расположенными к государственному строительству. «Призвание варягов» — монархическая легенда, поэма Лермонтова «Последний сын вольности», о «последнем вольном славянине» Вадиме, павшем в битве с Рюриком, была под запретом до революции 1905 года во имя поддержания этой легенды. О том, какой погром устроил в 1204 году в Киеве другой Рюрик, уже упоминалось, — вот какую государственность создавали варяжские завоеватели и их потомки. Скандинавы были воплощением такого же хищного «демонического» архетипа, что и монголы. Костомаров давал такую же характеристику северному русскому типу, но необходимо учитывать необъективность Костомарова, его украинофильство. Демонические черты были занесены в Россию хищным монгольским архетипом. Россия не «нуждалась в других народах», как думал Герцен, хищные народы вторгались в Россию и становились в ней господствующим слоем. Земледельцы всегда проигрывали кочевникам, на смену которым позже пришли торгаши. При Петре I Россию наводнили немцы, в 1917 году — евреи, позже их оттеснили грузины… Прекрасный символический образ есть у Блока в поэме «Возмездие»:

Россия — мать, как птица, тужит

О детях; но ее судьба,

Чтоб их терзали ястреба.

«Ястреба» — это хищные архетипы. Но Россия не только «тужила», она умела и давать отпор. И увидев такую Россию «буревестник революции» Горький испугался. И примечательно, что, обвиняя Ленина в том, что он продолжает традицию, идущую от Ивана Грозного до Николая II, Горький одновременно узрел в действиях Ленина «Нечаевско-Бакунинский анархизм»[125]: «Ленин вводит в России социалистический строй по методу Нечаева — “на всех парах через болото”»[126]. «Вожди взбунтовавшихся мещан… проводят в жизнь нищенские идеи Прудона, но не Маркса, развивают Пугачёвщину, а не социализм»[127]. «Если я вижу, что политика советской власти “глубоко национальна”… а национализм большевистской политики выражается именно “в равнении на бедственность и ничтожество”, — я обязан с горечью признать… большевизм — национальное несчастье»[128]. Даже так!

Горького, как и гагар из его же «Песни о Буревестнике», пугал «гром ударов» революции; Блока они, наоборот, вдохновили на написание «Двенадцати». Но летом 1918 года Блок замолчал, сочтя, что Октябрьская революция кончилась, а Горький, наоборот, снова сблизился с Лениным.

Парадокс тех лет заключается в том, что Октябрьскую революцию делали национальной именно интернациональные установки Ленина, тогда как те, кто стоял на узко национальных позициях, объективно действовали против интересов нации. Подлинно самостоятельной Россию сделал выход из мировой капиталистической системы и противостояние ей. Когда Россия вернулась в неё в 1991 году, она сразу же утратила самостоятельность, и снова обрести её в полной мере она сможет лишь тогда, когда вернется на путь Ленина.

Почему Октябрьская революция стала национальной необходимостью, очень чётко показал Ф. Нестеров. К концу XVIII века Россия стремительным взлетом обогнала по основным экономическим показателям другие страны Европы, за исключением Нидерландов, оставив позади себя даже Францию. Французский историк Левек писал: «Русские настолько даровиты, что они справляются и превзойдут в смысле индустрии другие народы, если они когда-нибудь получат свободу». На Западе в ту эпоху господствовало убеждение, что торговля Европы с Россией нужнее первой, чем второй[129].

Чтобы сохранить свой статус великой державы после победы в Отечественной войне, Россия должна была решить задачу промышленного переворота. Но наступил Николаевский период застоя, Россия ползла вперед черепашьими шагами. Она превратилась всего лишь в тень военной державы.

Эпоху «великих реформ» Александра II очень любят восхвалять наши либералы и клянут злодеев-народовольцев: царя убили! А его и надо было убить хотя бы за то, что он отдал Аляску американцам, а Курилы — японцам, это и сегодня выходит нашей стране боком. А «злодеи-народовольцы» осудили убийство президента США Гарфильда в том же 1881 году: к террору приходится прибегать при отсутствии политических свобод, при демократии он преступен.

При Александре II, открывает правду Ф. Нестеров, к военной отсталости добавлялась экономическая, а, следовательно, и политическая зависимость. Россия Екатерины II не была ни отсталой, ни зависимой; Россия Николая I было уже отсталой, но ещё была фактически независимой; Россия Александра II, пытаясь избавиться от отсталости при помощи иностранного капитала, с каждым шагом всё сильнее запутывается в расставленных сетях; при Николае II России уже лежит, связанная по рукам и ногам, под ножом англо-французского Шейлока, который получает свой «фунт мяса». Россия оплачивает пушечным мясом займы, предоставленные царизму на подавление революции 1905–1907 годов. «Круг истории замкнулся: самодержавие из защитника России, из представителя её национального суверенитета превратилось в орудие её порабощения иностранным капиталом»[130].

Ленин в письме ЦК в сентябре 1917 года торопил с восстанием, потому что оно необходимо для «спасения революции и для спасения от “сепаратного” раздела России империалистами обеих коалиций» [131].

После второй Отечественной войны мы пережили брежневский застой, потом августовскую контрреволюцию 1991 года, а теперь Россия опять движется черепашьими шагами. Нам рассказывают сказки о каком-то «рывке», но при нынешней системе никакой рывок заведомо невозможен.

«России не быть под Антантой!» — восклицал Маяковский в своём «Левом марше». Вышедшая из войны революционная Россия не захотела быть под ней в 1917 году, побежденная Германия — в 1933-м. Наметилась общность целей, но немцы объявили себя единственными «арийцами», а Блок ещё во время брестских переговоров записал в своём дневнике 11 января 1918 года: «Тычь, тычь в карту, рвань немецкая, подлый буржуй. Артачься, Англия и Франция. Мы свою историческую миссию выполним». «Если вы… нашу революцию погубите, значит, вы уже не арийцы больше. И мы широко откроем ворота на Восток. Мы на вас смотрим глазами арийцев, пока у вас было лицо. А на морду вашу мы взглянем нашим косящим, лукавым, быстрым взглядом; мы скинемся азиатами, и на вас прольётся Восток.

Ваши шкуры пойдут на китайские тамбурины. Опозоривший себя, так изолгавшийся, — уже не ариец.

Мы — варвары? Хорошо же. Мы и покажем вам, что такое варвары. И наш жестокий ответ, страшный ответ — будет единственно достойным человека». «Мы выполним свою историческую миссию… вскрыть Правду. Последние арийцы — мы»[132].

Блок провидел противостояние России и Европы в целом, как у Н. Я. Данилевского. Тогда такого противостояния не было, мы увидели его сто лет спустя, в 2014 году, когда на Россию ополчился весь так называемый «белый мир» (хотя сверхдержаву этого мира тогда возглавлял черный президент) и пришлось открыть ворота на Восток, «прикинуться» азиатами, хотя наши правители предпочли бы, конечно, целоваться с меркелями.

До сих пор либеральная мразь льет грязь на Ленина, дескать, он заключил Брестский мир, «отрабатывая немецкие деньги». У Ленина просто не было другого выхода, воевать было некому, старая армия развалилась, новую ещё не создали. Ленину пришлось преодолевать сильное сопротивление «левых коммунистов», он даже пригрозил уходом из правительства и из ЦК. Но он твердо верил в германскую революцию, ошибался только в оценке её шансов на победу. Когда Ленин 3(16) апреля 1917 года прибыл в Петроград, он произнес, как рассказывает Н.Суханов, такую речь уже на вокзале: «Дорогие товарищи, солдаты, матросы и рабочие. Я счастлив приветствовать в вашем лице победившую русскую революцию, приветствовать вас, как передовой отряд всемирной пролетарской армии… Недалёк час, когда по призыву нашего товарища Карла Либкнехта народы обратят оружие против своих эксплуататоров-капиталистов… Русская революция, совершенная вами, открыла новую эпоху. Да здравствует всемирная социалистическая революция!»[133]

Революция в Германии, как и рассчитывал Ленин, произошла, и Брестский договор можно было спокойно выкинуть на помойку. В романе А. Н. Толстого «Хождение по мукам» Рощин смотрят на убегающие с Украины немецкие войска и думает: «А Брест-то вышел боком!» Либеральные тупицы до сих пор этого не поняли, да и не хотят понимать, реальная история их не интересует, им важно только дать ей свое тенденциозное толкование.

По-своему толковал Ленина и Троцкий. По его словам, Ленин не раз повторял, что европейская революция будет иметь несравненно большее значение для судеб человечества, чем революция в остальной России[134]. Будет ли она? Троцкий, рассказывая о своих спорах с Лениным во время переговоров о заключении Брестского мира, цитирует слова Ленина: «Германская революции неизмеримо важнее нашей. Но когда она придёт? Неизвестно. А сейчас нет ничего более важного на свете, чем наша революция. Её надо обезопасить во что бы то ни стало»[135]. Герцен в своё время констатировал: «Европа показала удивительную неспособность к социальному перевороту», и в 1923 году она снова показала эту свою неспособность, подтвердив правоту Герцена, но Ленин тогда уже вообще утратил способность понимать происходящее в мире. Но Троцкий думал, что СССР без европейской революции вообще не выжить.

Самой сильной стороной Ленина было его умение проанализировать конкретную ситуацию и сделать точный вывод, что в данной ситуации возможно, а что нет. Правда, Ленин сам признавал, что учился этому искусству у реакционера М. О. Меньшикова, чем, наверное, очень удивлял правоверных коммунистов, точно так же, как удивил однажды своё окружение Гитлер, когда заявил, прочтя «Мою жизнь» Троцкого: «Меня эта книга многому научила, и вас она может научить».

Кто бы нам сегодня дал такой анализ? Повторять сегодня формулы «времен колчаковских и врангелева Крыму» бессмысленно, радикальным образом изменились и классовая структура общества, и этнический состав населения страны. Смешно надеяться, что такой анализ сможет дать Зюганов с его «исчерпанным лимитом на революции»: он давно прирос задом к думскому креслу, на хрен ему нужна революция, он явно предпочитает севрюжину с хреном.

Сегодня налицо не только апатия после лихих девяностых годов, явление, подмеченное Раковским, к этому добавляется необратимое биологическое вырождение народа в соответствии с законами цикла, никакими призывами волну не поднять, ничто в полюшке не колышется. Когда-то славяне «убаюкивались своими песнями», сегодня их активно убаюкивают перманентными «шоу». Однако силы есть, и очень мощные, только особого рода.

С. Маркедонов, сотрудник вашингтонского Центра международных и стратегических исследований, напечатал в газете «Аргументы недели» (27 января 2011 г.) статью «Северокавказский терроризм: вызов и поиск адекватного ответа». В ней он констатировал «политическую и идеологическую неготовность российской власти к эффективному ответу на этот страшный вызов». Антироссийские выступления на Северном Кавказе проходят теперь под знаменем радикального исламизма. Идеология «чистого ислама» обращена к надэтническим универсалистским и элитарным ценностям — это своего рода «зелёный коммунизм».

Гони природу в дверь, она влезет в окно. Выплеснутый в 1991 году вместе с водой ребёнок выжил, возмужал, и выступает теперь не под красным, а под зеленым знаменем.

В 1917 году революцию совершил рабочий класс. Теперь, как заявил С. Степашин, когда он ещё возглавлял Счётную палату, большинство рабочего класса составляют гастарбайтеры. Ну а кто у нас, в основном эти гастарбайтеры, знают все.

Татарский писатель Фирдус Девбаш описал в статье «Российской ислам на развилке истории» («Аргументы недели», 5 мая 2011 г.) ситуацию в Поволжье. В среде татаро-башкирской молодёжи стремительно распространяются религиозные настроения, и добровольцы из этих республик воюет в Афганистане и в Ираке. Власти в противовес этому всячески поддерживают так называемый традиционный ислам, не утруждая себя анализом ситуации, а эта ситуация выходит из-под контроля и начинает угрожать самому существованию Российской Федерации.

Ф. Девбаш пытается втолковать неразумным властям, что между умеренным и радикальным исламом нет глубокой пропасти, деление это всегда условное (и правительства Западной Европы проявляет полную беспомощность в борьбе с исламским терроризмом, противопоставляя ему несуществующий в природе «умеренный» ислам). Огромные средства, которые выделяются у нас на поддержку «умеренного» ислама, просто идут на пропаганду и распространение этой религии и способствуют исламизации населения.

Саудовская Аравия уже лет сорок, а то и больше, вынашивает планы восстановления Казанского и Астраханского ханств. Астраханская область, кстати, единственная из русских областей, где инородцев больше, чем русских. Татарстан и Башкирия могут, как кривой мусульманский ятаган, рассечь Россию надвое. Хуже того: может возродиться и Сибирское ханство. «Комсомольская правда» рассказала недавно, что происходит в областях, где расположены главные нефтегазовые месторождения, основные источники бюджетных доходов. Эти области наводнены мигрантами из Средней Азии — они могут стать солдатами мусульманской армии, а офицеров поставит Северный Кавказ. И не надо будет даже ничего взрывать: есть специалисты, которые прекрасно знают, где и что надо отключить, чтобы на несколько лет парализовать экономику России.

В качестве лидера мусульман всея Руси позиционирует себя Рамзан Кадыров. Несколько лет тому назад в Грозном состоялся грандиозный митинг против карикатур на Пророка. Чтобы изобразить мирное существование религий в России, на трибуну выпустили одного из православных иерархов, но толпа заглушила его выступление криками: «Аллах акбар!»

Шах Кавад, который был древнегреческим прообразом Сталина, умер в 531 году. Через сто лет после его смерти Персию завоевали мусульмане. Не грозит и России то же через сто лет после смерти Сталина?

История повторяется, но в ней, как уже говорилось, действует ли закон компенсации. Персидский маяк погас, не оставив следа. В России, ещё до окончания её цикла, зажёгся маяк, который передал эстафету Китаю. Для евразийцев Россия была лишь филиалом империи Чингисхана, а она взяла да и принесла свой свет в бывшую империю Чингисхана. Однако, новый архетип, возникший в России, в ней не удержался, из доминантного превратился в рецессивный, а в Китае он остаётся доминантным, и Китай сегодня — главный маяк. А Китай живёт по своим циклам и, выйдя на мировую арену, он может поломать «западные» циклы.

Наполеон предупреждал: «Китай это спящий гигант. Не будите его — проснувшись, он начнёт ворочать Вселенной». Но проснулся Китай не в 1949 году, а ещё в середине XIX века.

Доминик Веннер сравнивал настроения, возобладавшие в Европе после 1945 года, со смятением умов в Китае, стране с цивилизацией, которая существовала многие тысячелетия и вполне могла соперничать с европейской, после Опиумных войн и i860 года, когда франко-британские интервенты взяли Пекин и разграбили императорский дворец. Россия, кстати, именно тогда присоединила Приморье.

«Травма была колоссальной. В первый раз за свою долгую историю Китай усомнился в себе и в своей цивилизации. Новые поколения пришли к убеждению, что причиной упадка была традиция.

Чтобы провести модернизацию и вновь обрести могущество, надо было отбросить ценности предков и принять западные ценности, включая коммунизм. Это было причиной серии революций вплоть до кровавых безумств маоизма»[136].

Не Веннеру было судить о событиях в истории Китая, он только и делал, что перечитывал и пересказывал Гомера, на чём и зациклился, горизонт у него был слишком узкий и ограничивался Западной Европой, даже славянский мир выпадал из его поля зрения, а вспомним, что Герцен писал о славянах: они глубоко и полно устраивают мысль других народов, оставайтесь самими собой. Ещё больше оснований сказать то же самое о китайцах.

Первая Опиумная война закончилась в 1842 году. А в 1843 году на юге Китая начал свою революционную деятельность будущий вождь и идеолог крестьянской войны Хун Сюцюань. Он проповедовал новое религиозное учение, ряд положений которого он заимствовал у христианских миссионеров, и объявил себя младшим братом Христа. Что это было — разрыв с традицией? Да ничего подобного. В день его рождения, 11 января 1851 года было официально объявлено о начале всеобщего восстания с целью свержения маньчжурской династии и провозглашено создание «Тайпин тяньго» — «Небесного государства великого благоденствия». С этого времени повстанцев стали называть тайпинами, но сам этот термин появился еще в первые века нашей эры. «Тайпин цзин» («Канон Великого Равновесия») — один из наиболее ранних даосских текстов. Именно он лёг в основу идеологии восстание желтых повязок, нанесшего в 184 году сокрушительный удар по империи Хань. Восстание было подавлено, но идеи «Тайпин цзиня» «продолжали жить, неоднократно проявляясь в новых народных восстаниях и войнах вплоть до новейшего времени»[137].

Именно восстание тайпинов послужило предлогом для Второй опиумной войны, в подавлении этого восстания в 1865 году приняли участие регулярные вооруженные силы Англии, Франции и США.

А знаменитое движение, которое на Западе называли «восстанием боксёров», потому что на его знамени был изображён кулак, оно уже никак не было разрывом с традицией. Его возглавило тайное религиозно-мистическое общества «Ихэцюань» («Кулак, поднятый во имя мира и справедливости»), а его целью было изгнание из Китая «заморских дьяволов». Члены этого общества изучали особые приёмы кулачного боя, которым тоже придавался мистический смысл. И это восстание было подавлено в 1900 году коалицией восьми держав, в том числе и России, а Владимир Соловьев, весь такой христианнейший, дальше некуда, опозорился перед смертью, восславив командующего объединенной армии карателей, германского фельдмаршала Вальдерзее, как «нового Зигфрида». Через 14 лет с этими «новыми зигфридами» России пришлось воевать.

И первым из трех принципов вождя китайской революции Сунь Ятсена был национализм, превращение Китая в подлинно независимое государство.

А Мао Цзэдуна, который в 1927 году возглавил крестьянское восстание в своей родной провинции Хунань, Коминтерн, которым тогда руководил Бухарин, в первое время не признавал за коммуниста, его считали чем-то вроде китайского батьки Махно.

Мао Цзэдун стал во главе партии в 1935 году. Но уже во время войны, в сентябре 1942 года он обвинял других членов руководства в догматизме, в механическом перенесении опыта марксизма-ленинизма без учета китайской действительности[138].

И Китай проявил свою самобытность, рассорившись с СССР после визгливой кампании по разоблачению культа личности. Китай не последовал нашему дурному примеру, и портрет личности, которая тоже немало натворила за время своего правления, до сих пор красуется на главной площади Пекина. История — это сосуд, в нём нельзя делать дыры. Ф. Нестеров только мечтал о связи времен, а у нас история какая-то бессвязная, дискретная, не сосуд, а решето. Каждый новый период отрицает предыдущий. Церковные иерархии до сих пор убеждают невежественную паству, что славяне до принятия христианства «живяху звериным обычаем», в то время как язычник Святослав создал державу, которая по тем временам вполне могла считаться мировой. С установлением самодержавия под запрет попало само слово «вече» В либретто оперы Римского-Корсакова «Псковитянка» цензура потребовала заменить это слово на «несанкционированный митинг». Пётр I ликвидировал патриаршество, низвел церковь на уровень одного из министерств, потребовалось революция, чтобы восстановить патриаршество, но церковь до сих пор продолжает клясть революцию. Большевики-интернационалисты отменили всё русское прошлое, кроме бунтовского, а сегодня «демократы» мажут черной краской весь так называемый советский период русской истории. И Горький ещё задался вопросом: «Почему мы, Русь — несчастнее других?»[139]Да вот поэтому.

Сегодня Судьба снова сводит нас с Китаем и даёт России последний шанс. У нас долгое время смотрели на Китай свысока, с позиций «старшего брата», это было одной из причин конфликта шестидесятых годов, а либеральная интеллигенция подливала масла в огонь, стравливала СССР и Китай, пользуясь возможностью безнаказанно облаивать хоть каких-нибудь коммунистов, если своих пока нельзя, так китайских. И сегодня в статьях о развитии российско-китайских экономических отношений авторы этих статей с прискорбием отмечают, что тупые российские чиновники и бизнесмены продолжает смотреть на китайцев свысока, как на «азиатов», и тем портят эти отношения. Между тем, Китай теперь может смотреть на Россию свысока, имея на то основания, поскольку один годовой прирост его ВВП равен всему ВВП России, которая с её потугами доказать, что она всё ещё остается мировой державой, похожа с её нынешний экономикой на рыцаря, который выезжает на турнир в блестящих доспехах, на дохлой кляче. Кстати, об «азиатах». Канадский антрополог Ф. Раштон, который предрекал распад США, доказывал, что IQ монголоидов выше, чем IQ европейцев. Не кочевников, конечно, он имел в виду, а таких монголоидов как японцы, китайцы, корейцы.

Сегодняшняя ШОС ещё не тот союз «земледельческих» цивилизаций в их борьбе с кочевыми и торгашескими цивилизациями, который предрекал Н.Федоров, а очень нестойкая эфемерная сеть, в основе которой лежат частично экономические, частично сиюминутные политические интересы, но между Россией и Китаем больше нет той идейной общности, какая была в те времена, когда пели песню «Москва — Пекин», и в православие Китай, вопреки мечтаниям Фёдорова, не обратится, но у него были и более здравые мысли.

Он указывал на культ предков как на единственную истинную религию[140]. Видя в Китае главного союзника России в будущем, Н. Федоров считал необходимым обновление православия посредством ввода в него культа предков, который играет столь важную роль в конфуцианстве, а слова «предки» и «боги» были для Фёдорова синонимами[141].

Кстати, «ками», боги японской национальной религии, синтоизма, это тоже предки, души многих смертных людей, особенно тех, кто пожертвовал собой, сражаясь за свою Родину[142].

У М. Булгакова — а это автор не только мерзейшего «Собачьего сердца», но и бессмертных произведений — в романе «Белая гвардия» есть такой очень важный эпизод. Алексей Турбин видит во сне убитого и попавшего в рай вахмистра Жилина, и тот рассказывает ему, что в раю есть хоромы, предназначенные «для большевиков с Перекопу». Турбин в 1918 году ещё ничего не знает про Перекоп, Жилин ему объясняет: «В двадцатом году болыпевиков-то, когда брали Перекоп, видимо-невидимо положили». Турбин не верит: не пустят большевиков в рай. Жилин объясняет ему, ссылаясь на разговор с самим Богом.

«— Как же так, говорю, Господи, попы-то твои говорят, что большевики в ад попадут?.. Они в тебя не верят, а ты им вишь какие казармы взбодрил».

«— Ну не верят, говорит, что ж поделаешь. Пущай. Ведь мне-то от этого ни жарко, ни холодно… мне от вашей веры ни прибыли, ни убытку. Один верит, другой не верит, а поступки вас у всех одинаковые: сейчас друг друга за глотку, а что касается казарм, Жилин, то тут так надо понимать, все вы у меня, Жилин, одинаковые, — в поле брани убиенные».

«— Попы-то», — я говорю… Тут он и рукой махнул:

«— Ты мне, говорит, Жилин, про попов лучше и не напоминай. Ума не приложу, что мне с ними делать. То есть таких дураков, как ваши попы, нету других на свете. По секрету скажу тебе, Жилин, срам, а не попы».

Они не только глупы. Можно ли представить себе что-либо более гнусное, чем недавнее заявление одного из православных иерархов, что на войне погибали одни безбожники? Миллионы комсомольцев, погибших за Родину, были воспитаны в духе атеизма, они не знали никакого Бога. Японцы возводят погибших за Родину в ранг богов, русский священнослужитель в своём православном самодовольстве оплевывает их могилы. Чего стоит религия, в иерархии которой могут занимать столь высокие места подобные моральные уроды?

Наша история «дискретна» именно из-за такого отношения к предкам. Недавно на шествие «Бессмертный полк» депутат Никонов, внук Молотова, вышел с портретом своего деда, так «демократы» на него накинулись: Как можно! Пакт с Риббентропом! Они забыли, что Молотов объявил народу о начале войны, что Молотов был заместителем Сталина в Государственном Комитете Обороны. У этого сброда нет предков, не будет у него и потомков!

Главной идеей Н.Федорова было воскрешение предков. При этом у него обнаруживаются два подхода к этой проблеме. Первый из них связан с собиранием рассеянных частиц вещества праха умерших и сложением их в тела на основе «познания и управления всеми молекулами и атомами внешнего мира». Тут православный Фёдоров мыслил как вульгарный материалист («Организм — машина, и сознание относится к нему, как желчь к печени; соберите машину, и сознание возвратится к ней»). Но у Фёдорова были также интуиции совсем другого рода. Возможность воскрешения он связывал с сознанием психофизиологической природы человека, которая раскрывается в веренице его предков. Воскрешение у Фёдорова всегда мыслилось в родственном, тесно наследственно связанном ряду — сын воскрешает отца, отец — своего отца и так далее. Возможности научного воскрешения упирались у него в раскрытие тайн наследственности. Для этого, по сути, требовалась всеобщая рентгенограмма генетического кода человечества. Таким образом, другой путь воскрешения пролегал у него через открытие законов наследственности и управление ею[143].

Некоторые русские марксисты чувствовали, что их квази-религии не хватает метафизического измерения, чтобы перестать быть «квази». Отсюда так называемое богоискательство. Особенно далеко зашел по этому пути Луначарский. После того как он вместе с Богдановым дал Маху предпочтение перед Марксом, Луначарский начал сочинять собственную религию. Сочувствовавший богостроительству М. Горький создал в 1909 году на своей вилле на Капри партийную школу, а потом литературную группу «Вперед». В этих играх принимали участие такие известные деятели партии как Покровский, Менжинский, Мануильский, Лядов (Мандельштам) и др.

В этот период М. Горький написал повесть «Исповедь». Ленин и Троцкий, разумеется, больше ценили его «Мать», а «Исповедь» Троцкий считал «слабой»[144]. Зато А.Блок в статье «Народ и интеллигенция» (1908)[145] наоборот, назвал «бледной» (и справедливо!) именно «Мать», а «Исповедь» поставил в один ряд с лучшими произведениями Горького.

А. Блок защищал Горького от некоего Г. Баронова, который обвинял писателя в «демотеизме», т. е. обожествлении народа. Баронов ставил Горького на одну доску с Луначарским, а Блок его поправлял: «В своих подходах к делу, в размахе души, в бессознательном — он бесконечно дальше и выше Луначарского. Горький — русский художник, и Луначарский — теоретик социал-демократии — несоизмеримые величины». «Вслед за русской литературой Горький отказывается проповедовать; он только смятенно ищет. Если бы Горький говорил о найденном Боге, совсем иначе звучал бы его голос». Но герой повести «Исповедь» странник Иона говорит именно о богостроительстве, а не о богоискательстве: «Люди делятся на два племени: одни — вечные богоискатели, другие — навсегда рабы… стремления ко власти над первыми и надо всей землей. Захватили они эту власть и ею утверждают бытие Бога вне человека, Бога — врага людей». «Богостроители — это суть народушко! Неисчислимый мировой народ?! Великомученик велий, чем все, церковью прославленные, сей бо еси Бог, творяй чудеса! Народушко бессмертный, его же духу верую, его силу исповедую; он есть начало жизни единое и несомненное; он отец всех богов бывших и будущих!» «Демотеизм» в чистом виде. Иона не ищет, он уже нашел. А вот уже не странник, а передовой рабочий Михайла. Он объявляет злейшим врагом человека его «Я» и тоже делит людей на две категории: «У рабов никогда не было Бога, они обоготворили человеческий закон, извне внушенный им, и вовеки не будет Бога у рабов, ибо он возникает в пламени… сознания духовного родства каждого со всеми!.. В целом ты найдешь бессмертие, в одиночестве же — неизбежное рабство и тьма».

Для Михайлы народ — «едино истинный храм Бога живого», и он уверен, что знает «единый и верный путь ко всеобщему слиянию ради великого дела — всемирного богоустройства ради!»

Опять богостроительство, опять демотеизм. Причём речь идет не о конкретном народе, а о человечестве — и этой фикцией, абстракцией хотят подменить другую фикцию — Бога.

Верующие в эту новую фикцию укрепляли в других веру в мировую революцию, которая не состоялась и не могла состояться — не там искали Бога наши богоискатели!

Сегодня одна мысль о воскресении предков внушает не восторг, а ужас — Земля и так трещит от перенаселенности — куда ещё предков воскрешать! В Китае даже принимались меры по снижению рождаемости.

Н. Федоров думал, что эту проблему можно решить с помощью освоения Космоса. Эту мечту он укрепил и в своём молодом ученике К. Циолковском. Но энтузиазм шестидесятых годов, когда пели, что «караваны ракет помчат нас вперед от звезды до звезды», быстро угас и уступил место скепсису: а может ли человек улететь далеко от земли и жить за её пределами? Американцы вроде побывали на Луне, но есть сомнения: а действительно ли они там были или это всего лишь голливудская постановка? С тех пор прошло полвека, никто этот подвиг не повторил, и, чем больше времени проходит, тем сильней сомнения: а был ли «подвиг»? И возможен ли он вообще?

Н. Федоров понимал воскрешение одномерно, он не постиг сущность культа предков, которым увлекался, а она в том, что культ предков, их обожествление и есть их воскрешение. Те, кто ушёл по пути предков, ведут, как учил Эвола, «личиночное» бессознательное состояние, — культ предков выводит их из этого состояния, они вновь обретают сознание, просыпаются, когда их вспоминают, как герои пьесы Метерлинка «Синяя птица».

Вместе с сознанием возвращаются и ощущения. В. Маяковский в потрясающем финале поэмы «Про это» умолял «товарища химика» воскресить его, — он был знаком с учением Фёдорова через художника В. Чекрыгина, братья которого были расстреляны вместе с русским фашистом А. Ганиным, другом Есенина. И Блок, и Маяковский, и Есенин любили «плоть», бесплотный загробный мир их не устраивал.

Есенин со страхом писал о нём:

Знаю я, что не цветут там чащи,

Не звенит лебяжьей шеей рожь…

…Знаю я, что в той стране не будет

Этих нив, златящихся во мгле…

Не знал Есенин, что «там» есть, а чего нет. И Данте тоже страшно удивился, очутившись в «Земном Раю», описанном в XXVIII песни «Чистилища», когда ощутил дуновенье ветра и услышал

…шумы многих листьев; я б сравнил их,

Вот эти шумы над лесом и долом

С ропотом сосен на прибрежьях Кьясси[146].

Данте имел в виду сосновый лес к югу от Равенны, Кьясси — бывший морской порт Равенны. Так что «цветут там чащи».

В комментарии к стихам 85–87 отмечается: «Данте удивлен, встретив воду и ветер в Земном Раю», но они особенные: на высоте земного Рая уже нет беспорядочных ветров. Здесь ощущается только равномерный круговорот земной атмосферы с востока на запад (стихи 97-108)[147].

Фёдоров как христианин верил в «фикцию человечества» (термин Пьера Шассара), отсюда его неожиданное сходство с Л. Фейербахом, одним из «трех источников» марксизма. Для Фейербаха Бог есть не что иное, как идеализированная человеческая сущность, и для Фёдорова Бог «есть уже то, чем человеческие индивиды должны быть и некогда будут — поэтому вера в Бога есть вера человека в бесконечность и истинность своего собственного существа»[148]. Но «человека вообще» не встречал не только Жозеф де Местр, его никто никогда не встречал. И не встретит не только на земле, но и на небе. Данте, побывав в Раю, «постиг, что всякая страна

На небе — Рай, хоть в разной мере, ибо

Неравно милостью орошена.

(«Рай», III, 88–90)

И Д. Андреев тоже узрел некую небесную Россию.

У Федорова обнаруживается сходство и с ещё одним из источников марксизма. Он описывал общество будущего как одну из форм тоталитарной психократии, близкую к фаланстерам Фурье и управляемую православным «Большим Братом». Каждый член общины записывает свои мечты и мысли и передает эти записи Психологическому Совету, над которым надзирает православная церковь, а брачные пары отбираются по «психогенетическим критериям»[149].

Все коммунистические утопии — от Томаса Мора до Кропоткина, не обходились без принудительных мер. Кроме одной.

На неё и обрушился в 2009 году в номере 45 газеты «Завтра» С. Кургинян, взяв себе в союзники православного фанатика А. Ф. Лосева, который написал толстую книгу о Возрождении лишь затем, чтобы обгадить эту эпоху, и ещё более толстую книгу о Платоне лишь затем, чтобы обгадить Платона, объявил музыку А. Н. Скрябина «сатанинской» и совершил много аналогичных подвигов. Объектом атаки стала картина Телемского аббатства в первой книге романа Ф. Рабле «Гаргантюа и Пантагрюэль».

При жизни Рабле вышла первая принудительно-коммунистическая «Утопия» Томаса Мора. Рабле, несомненно, знал «Утопию» и полемизировал именно с нею, а А. Ф. Лосев в своей книге «Эстетика Возрождения» (М., «Мысль», 1978) безапелляционно заявил: «Утопический социализм аббатства Телем есть социализм дармоедов и тунеядцев». Однако в Телемской обители были книги на греческом, латинском, еврейском, французском, тосканском и испанском языках (кн. 1, гл. 53) — не на тунеядцев же были рассчитаны эти библиотеки. И все жившие в Телеме мужчины и женщины умели читать, писать, играть на музыкальных инструментах, говорить на пяти или шести языках и на каждом из них сочинять и стихи, и прозу (кн. 1, гл. 57) — это же был просто Дом творчества! Кроме того, все кавалеры искусно владели любым видом оружия — это было одновременно и военное училище — а все дамы — были отменными мастерицами по части шитья (кн. 1, гл. 57), а отнюдь не «дармоедками праздными».

Неверно толкуется и девиз Телемской обители: «Делай, что хочешь». Он означал: выбери себе занятие по вкусу, ибо «всем людям свойственно с особым усердием приниматься за дело, которое им по душе» (кн. 3, гл. 1).

С. Кургинян блистает иронией: идеал Рабле воплотился в Куршавеле. Но на вратах Телемской обители висел плакат:

В кого проник бесовский дух Маммоны,

Кто исступленно копит миллионы,

Пусть в раскаленный ад вас ввергнет чёрт!

Здесь места нет для скотских ваших морд!

(кн. 1, гл. 54)

Так что Прохорова с его блядским кордебалетом и близко не подпустили бы!

Рабле писал: «Людей свободных, происходящих от добрых родителей, просвещенных, вращающихся в порядочном обществе, сама природа наделяет инстинктом и побудительной силой, которые постоянно наставляют их на добрые дела и отвлекают от порока, и сила эта зовется у них честью. Но когда тех же самых людей давят и гнетут подлое насилие и принуждение, они обращают благородный свой пыл, с которым они добровольно устремлялись к добродетели, на то, чтобы сбросить с себя и свернуть ярмо рабства» (кн. 1, гл. 57).

Историк французской литературы Г. Лансон так характеризовал суть мировоззрения Рабле: «Никакого первородного греха и падшего человечества; мир хорош, человек хорош, цели мира и человека хороши; и мир, и человек спонтанно направляются внутренними импульсами своей природы к целям, которые хороши… Вся метафизика, вся религиозная мораль, католический аскетизм и гугенотский ригоризм, всё христианство, в конце концов, в своей изначальной сути разрушаются этим учением». Рабле основал «антихристианский культ природы, разумного и неиспорченного человечества»[150].

В этом и заключалась причина «метафизической ненависти» христианского фанатика Лосева к Рабле.

В этой связи очень кстати будет вспомнить, что Алан Уоттс писал о китайских религиях: «И для даосизма, и для конфуцианства фундаментальной была та мысль, что надо доверять естественному человеку, и с их точки зрения казалось, что западное недоверие к человеческой природе — теологическое или технологическое — это своего рода шизофрения. На их взгляд, невозможно верить во врожденное зло, не дискредитируя саму веру, ибо все понятия извращенного ума — извращенные понятия»[151]. А спонтанность развития (цзы-жань) — основная идея учения Лао-Цзы.

Но вернемся к Рабле. Лосев утверждал, будто в главах 61 и 62 4-й книги его романа Гастер (желудок) прославляется. Гастер (желудок) как изобретатель и творец всей человеческой культуры. Но не было у Рабле «культа желудка»! Наоборот, в главе 58 4-й книги рассказывается о том, как Пантагрюэль «возненавидел гастрелатуров», т. е. именно тех, кто поклоняется Желудку, как богу.

Лосев, ненавидя Возрождение, лицемерно обвинял Рабле в «снижении героических идеалов Ренессанса», якобы в его романе «вместо героя выступает деклассированная богема, если не просто шпана». Но разве можно отнести к этой категории брата Жана, которому именно за его воинскую доблесть Гаргантюа даровал Телемское аббатство.

Брат Жан героически сражался и не терялся в любых трудных ситуациях, как во время морской бури, описанной в главах 18–24 4-й книги. И он не из монахов-лентяев. В 40-й главе 1-й книги он рассказывает о себе: «За панихидой или же утреней я стою на клиросе и пою, а сам в это время мастерю тетиву для арбалета, оттачиваю стрелы, плету сети и силки для кроликов. Я никогда не сижу без дела». Вот какой человек возглавлял Телемскую обитель, это сборище паразитов, по Лосеву и Кургиняну.

С. Кургинян в газете «Завтра» (2009, № 42) ополчился на исследователя творчества Рабле М. М. Бахтина, назвав его «интеллектуальным снарядом сверхкрупного калибра», которым «должно было быть поражено Идеальное — Идеальная как таковое». Этой цели якобы и служила теория карнавала, теория смеховой культуры, как универсальное средство разрушения любой империи. И любой идиократии.

В № 43 той же газеты Кургинян продолжал долдонить то же самое: Бахтин якобы объявил «войну Идеальности как таковой», потому что знал: если «убить Идеальность как таковую — ни один идеал не взрастет». «Для уничтожения Идеальности как таковой Идеальность надо обгадить». «Бахтина не специфика системы интересовала, а технология, с помощью которой систему можно разложить», и этому Бахтин учился у Рабле. Он «превращал раблезианство в универсальную технологию, в технологию на все времена».

Странно, аж жуть. Только всё это — ложь.

Уже во введении к своему исследованию М. М. Бахтин писал: «Празднество всегда имело существенное и глубокое смысловое миросозерцательное содержание… Никакой отдых или передышка в труде сами по себе не могут стать праздничными. Чтобы они стали праздничными, к ним должно присоединиться что-то из иной сферы бытия, из сферы духовно-идеологической. Они должны получить санкцию не из мира высших целей человеческого существования, то есть из мира идеалов»[152]. Где же тут «отрицание Идеальности как таковой»? Это лишь отрицание Идеальности в понимании Лосева и Кургиняна во имя иных идеалов, не признаваемых этим тандемом за «таковые». В карнавализации эта сладкая парочка видела «издевательство над всем идеальным и высоким». Да ничего подобного! Это лишь осмеяние «старой власти и старой правды»[153], претензии господствующей власти на вечность и неотменность[154]. М. М. Бахтин раскрывал мировоззренческий смысл карнавальных форм. «Карнавальная толпа… это не просто толпа. Это — народное целое, но организованное по-своему, по-народному, вне и вопреки всем существующим формам насильственной социально-экономической и политической его организации[155].

Для Лосева и Кургиняна наследственные формы организации общества — единственно возможные, их отрицание — потрясение основ как таковых отрицание «Идеальности как таковой». На самом деле народно-праздничные формы «давали новый положительный аспект мира»[156], они указывали на возможность совсем другого мира, другого миропорядка, другого строя жизни», разыгрывали «возврат на землю сатурного золотого века, живую возможность его возврата»[157].

Н. П. Огарев писал: «В идее потерянного рая заключается вся история человечества»[158]. Тоска о потерянном рае это, в сущности, то же самое, что и мечта о возвращении золотого века. И русский народ увидел в революции возможность воплотить в жизнь эту мечту, мечту о социальной справедливости.

Рассказывая о смеховой культуре, М. М. Бахтин уточнял: Люди «понимали, что за смехом никогда не таится насилие, что смех не воздвигает костров… что смех не создает догматов и не может быть авторитарным… что наконец смех связан с будущим, с новым, с грядущим, очищает ему дорогу[159]. Но несовместимость «народной культуры» с существующим строем была ещё «неосознанной», а её проявления — стихийными. В них выражалась «надындивидуальная телесная жизнь», «народное тело» чувствовало своё единство, своё «относительное историческое бессмертие», и индивид ощущал себя «неотрывной частью коллектива, членом массового народного тела»[160].

Но что такое это самое «народное тело»? Да это же архетип, «коллективное бессознательное» К. Г. Юнга. И человеку мало «относительного исторического бессмертия», ему хочется личного бессмертия. И французский сенсимонист Пьер Леру, который ввёл в обращение сам термин «социализм», учел эту человеческую потребность. Он проповедовал учение о переселении душ для морального обоснования этого общественного строя. Человек, который мечтал о нём, но не дожил до него, тем более, если он отдал жизнь за него, должен получить компенсацию — увидеть его своими глазами. Но «переселение» душ имеет одну интересную особенность. Мир архетипов существует в обратном времени, и наше прошлое для его обитателей — их будущее, так что, в соответствии с обещаниями Пьера Леру, человек может попасть в Золотой век, только не в будущий, а в прошлый.

Об этом догадывался М. Унамуно. Один из героев его романа «Туман» говорит: «Вечность это не будущее. Когда мы умираем, вечность позволяет нам совершить оборот по нашей орбите, и мы возвращаемся назад, в прошлое, к тому, что было»[161].

Тему Телемской обители, которая вызывает особую ярость Кургиняна, М. М. Бахтин отодвигал на второй план, считая, что этот эпизод «не характерен ни для мировоззрения, ни для системы образов, ни для стиля Рабле»[162]. Кургинян разъярился, потому что не мыслит порядка без принуждения, Рабле же считал это возможным. И, описывая Телем, он перестал смеяться, чем удивил Бахтина, зато опроверг Кургиняна, который сделал из Бахтина некоего злого демона, идеолога нашей нигилистической перестройки. У неё вообще не было никаких идеологов, под её лозунгом к власти пришли хищники. Говорят, будто их идеология — «социал-дарвинизм», но то, что называют этим термином, не имеет ничего общего с учением Дарвина, хотя сегодня И. Прокопенко в угоду церковникам делает из Дарвина такого же «диявола во плоти», какого Кургинян делает из Бахтина, и даже объявляет Дарвина «виновником Первой мировой войны».

Но борьба за существование Дарвина не сводится к одному перегрызанию глоток. Он говорил, что и дерево, которое растет на краю обрыва и сцепляется корнями за почву, тоже ведёт борьбу за существование. И в этой борьбе побеждают отнюдь не самые сильные и лучшие, как думают так называемые социал-дарвинисты. Не менее великий, чем Дарвин, русский биолог А. Н. Северцов внес необходимую поправку. Он различал биологическую и морфофизиологическую эволюцию. Биологическая эволюция это увеличение численности вида, расширение его ареала, а морфофизиологическая может идти разными путями. Это либо подъем на качественно высший уровень (ароморфоз), либо частичное приспособление (идиоадаптация), либо регресс. Но «общее регрессивное направление эволюции часто ведет в конечном итоге к биологическому… прогрессу вида». Одной из причин общей дегенерации А. Н. Северцов считал «переход от самостоятельного образа жизни к паразитизму» и констатировал: «Мы можем считать достоверно установленным, что многие… дегенерировавшие формы принадлежат к числу наиболее цветущих групп животного мира»[163]. И мы наблюдаем это не только в животном мире.

П. А. Кропоткин писал: «Известно, к каким выводам пришло большинство последователей Дарвина, даже таких умных, как Гексли, в толковании его закона “борьбы за существование”. Нет такого насилия белых народов над чёрными или же сильных по отношению к слабым, которого не старались бы оправдывать этими словами: “борьба за существование”».

Новое, превосходное понимание борьбы за существование Кропоткин нашёл в речи русского зоолога профессора Кесслера, произнесённой на съезде русских естествоиспытателей в 1880 году. «Взаимная помощь, — говорил он, — такой же естественный закон, как и взаимной борьба; но для прогрессивного развития вида первая несравненно важнее второй». Эту мысль сразу же принял и подтвердил примерами Н. А. Северцов, отец А. Н. Северцова, тоже известный биолог.

Гексли вступил в борьбу с социализмом и выступил в 1888 году в журнале XIX Century[164] со статьей «Борьба за существование: программа деятельности». Кропоткин решил выставить свои возражения против ходящего понимания борьбы за жизнь между животными и между людьми и сказал об этом некоторым английским друзьям, но «скоро убедился, что “борьба за существование”, истолкованная как боевой клич “Горе слабым!” и возведённая на ступень непреложного “естественного закона”, освящённого наукой, пустила в Англии такие глубокие корни, что превратилась почти в канон».

Только два человека одобрили Кропоткина выступить против этого ложного толкования жизни природы. Одним из них был Джемс Ноульз, издатель XIX Century, другим — Бэтс, натуралист, который много лет собирал в бассейне Амазонии данные изменчивости видов, на которых Дарвин построил свои обобщения. Когда Кропоткин сообщил ему о своём намерении, он очень обрадовался. «Да, непременно сделайте эту работу! — говорил он. — Это настоящий дарвинизм. Просто обидно думать, что они сделали из идей Дарвина».

И Кропоткин напечатал в XIX Century статьи «Взаимная помощь у животных» и «<…> у дикарей, у варваров, в средневековом городе и в современном обществе», а потом издал их отдельной книгой «Взаимная помощь как фактор эволюции»[165].

Но Рабле был француз и писал свою «Утопию» давно, а у нас были и свои пророки, причём совсем недавно. «Пророк Есенин Сергей» написал свою поэму «Инония» в январе 1918 года, тогда же, когда Блок написал «Двенадцать». Статья Бунина об этой поэме «Инония и Китеж» (1925) не менее омерзительна, чем «Собачье сердце» Булгакова. Та же звериная ненависть барина к «холопу», который посмел заговорить человеческим голосом.

А этот холоп написал в 1917 году очень серьезное исследование по сравнительной мифологии «Ключи Марии», в котором говорилось о некоем «вселенском вертограде… где люди блаженно и мудро будут хороводно отдыхать под тенистыми ветвями одного прекраснейшего древа, имя которому социализм или рай»[166].

Но в 1917 году в России соперничали два социализма: марксистский социализм социал-демократов и народнический социализм эсеров, — близкий к последним критик Р. В. Иванов-Разумник в предисловии к «Инонии» предрекал, что Русь обновится на новой религиозной основе, но не языческой или христианской, а на социалистической, что Социализм с большой буквы является не политической программой, а «религиозной идеей» новой веры и новым знанием, идущим на смену знанию «Старой веры христианства». Новая вселенская идея (социализм) будет динамитом, она раскует цепи, ещё крепче прежнего заклёпанные христианством на теле человечества [167].

С. Есенин был тоже близок к эсерам и в октябре 1917 года пошёл с левыми эсерами, вступил в их боевую дружину.

«Инония» сложилась у Есенина не сразу, он шел к ней постепенно. В небольшой поэме «Товарищ», написанной в 1917 году, младенец Иисус сходит с иконы, идёт вместе с демонстрантами и становится жертвой расстрела.

…больше нет воскресенья!

Тело его предано погребению:

Он лежит на Марсовом Поле.

А «Инония» знаменовала собой уже полный разрыв с христианством:

Тело, Христово тело

Выплевываю изо рта.

Не хочу воспринять спасения

Через муки его и крест:

Я иное постиг учение…

…Я иное узрел пришествие —

Где не пляшет над правдой смерть…

…Языком вылижу на иконах я

Лики мучеников и святых.

Обещаю вам град Инонию,

Где живет божество живых…

…Проклинаю тебя я, Радонеж,

Твои пятки и все следы!

…Стая туч твоих, по-волчьи лающих,

Словно стая злющих волков,

Всех зовущих и всех желающих

Прободала копьем клыков…

…Говорю вам — вы все погибнете,

Всех задушит вас веры мох.

А уж как этот мох душит нас сегодня, описать можно лишь в медицинских терминах, эти стихи Есенина — прямо кислородная подушка.

Над Есениным много смеялись за его «Господи, отелись». Но сначала был стихотворный образ: «Отелившееся небо лижет красного телка», а потом, изучая мифологию разных народов, Есенин познакомился и с древнеегипетской, а в ней Солнце-Ра это золотой теленок, рожденный богиней неба Нут[168].

У Есенина это не теленок, а «Телица-Русь». В. Ходасевич так истолковал этот символ: «Боже мой, воплоти свою правду в Руси грядущей»[169]. И в поэме «Отгарь»:

…дряхлое время

Бродя по лугам,

Всё русское племя

Сзывает к столам…

Всех зовешь ты на пир,

Тепля клич, как свечу,

Прижимаешь к плечу

Нецелованный мир.

У Блока в «Скифах» звучал тот же призыв:

В последний раз на светлый братский пир

Сзывает варварская лира!

Но с угрозой: а то азиатов на вас напустим! Есенин же палкою на «братский пир» никого загонять не хотел. И «красный террор» он воспринял соответственно: новая религия социализма оказалась не лучше христианства. «Это старое инквизиционное православие, которое, посадив Св. Георгия на коня, пронзило копьем, вместо змия, самого Христа». «Противны занесённые руки марксистской опеки в идеологии сущности искусств… Перед нами встает новая символическая черная ряса, очень похожая на приёмы и православия, которое заслонило своей чернотой свет солнца истины»[170].

А летом 1920 года он писал одной своей корреспондентке: «Идёт совершенно не тот социализм, о котором я думал, а определенный и нарочитый… без славы и без мечтаний. Тесно в нём живому, тесно строящему мост в мир невидимый, ибо рубят и взрывают эти мосты из-под ног грядущих поколений»[171].

На Тамбовщине в августе 1920 года началась крестьянская война. Руководителем восстания стал эсер А. Антонов. И в пьесе Есенина «Пугачёв» рассыпаны намеки, позволяющие думать, что писал он о Пугачёве, а думал о Тамбовском восстании.

Но больше всего мысли Есенина занимал Махно. Знаменитый образ жеребёнка, бегущего наперегонки с поездом, был навеян Есенину сценой, которую он однажды действительно наблюдал, но подумал он при этом о Махно. И после того, как Махно уже был разбит и бежал за границу, Есенин восславил его в поэме «Страна негодяев», имя главного героя которой — «Номах» — было прозрачной анаграммой имени Махно. И этот герой признавался:

Я шел с революцией,

Я думал, что братство не мечта и не сон,

Что все во единое море сольются,

Все сонмы народов, и рас, и племен.

Пустая забава, одни разговоры,

Ну что же, ну что же мы взяли взамен?

Пришли те же жулики, те же воры

И вместе с революцией всех взяли в плен.

И ему поддакивает коммунист Чарин:

…в кремлевские буфера

Уцепились когтями с Ильинки

Маклера, маклера, маклера…

Позже Ильинка называлась улица Куйбышева и располагались на ней здания ЦК КПСС. И из них в девяностых годах пришли новые «маклера», которые уже не просто уцепились за кремлёвские буфера, а захватили сам Кремль.

С. Н. Семанов много занимался махновщиной, даже ездил в Джамбул для встречи с жившими там в ссылке вдовой и дочерью Махно. В своей брошюре о Махно он писал, что с середины XIX века «анархия сделалась вожделенной мечтой всего обездоленного человечества». «Обездоленные и озлобленные социальные низы мечтали о земном рае»[172], и эту мечту воплощал собой Кропоткин. «Махно возглавил некое своеобразное политико-национальное движение… находившееся тогда в детском возрасте… Здесь складывалась, как выразились бы теперь, крайне левая популистская идеология»[173].

Но не надо выражаться «как теперь». По определению Г. Фая популизм это «позиция защиты интересов народа, а не политического класса». Этот термин «теперь» сделали ругательством, но ему надо вернуть его положительное значение. Неприязнь к «популизму» выдаёт в действительности неприятие подлинной демократии. Антипопулизм это семантическая хитрость буржуазных политиков и интеллектуалов, чтобы не считаться с волей народа, признание того, что «нынешние элиты по сути своей антидемократичны»[174].

Крестьянская утопия Есенина и Махно не сбылась. Но и якобы научный социализм тоже оказался утопией. Так не лучше ли ориентироваться на ту, что была тогда «в детском возрасте»? «Когда человек рождается, он мягок и слаб. Когда человек умирает, он тверд и силён… Поэтому удел твёрдого и сильного — смерть, а мягкого и слабого — жизнь» («Дао дэ Цзин», 76).

Сергей Есенин был поэтом; такой же, как и он, крестьянский сын Александр Чаянов стал ученым, всемирно признанным авторитетом в области сельского хозяйства, работал и во Временном, и в Советском правительствах, но и он опубликовал в 1920 году фантастическое произведение — «Путешествие моего брата Алексея в страну крестьянской утопии». В отличие от антиутопий Е. Замятина, О. Хаксли и Дж. Оруэлла, это была позитивная утопия.

Начинается этот роман с того, что его герой Алексей Кремнев перечитывает цитату из Герцена: «Социализм разорвётся во всех фазах своих до крайних последствий, до нелепостей. Тогда снова вырвется из титанической груди революционного меньшинства крик отрицания и снова начнется смертная борьба, в которой социализм займёт место нынешнего консерватизма и будет побежден будущей, неизвестной нам революцией»[175].

Пророчество Герцена сбылось, он ошибся лишь в одном: произошла не революция, а контрреволюция. И Алексей Кремнев, коммунист, перечитав эту цитату, засомневался: во имя каких идеалов произойдет это революция? «Какую утопию вы начертаете на ваших знаменах? — мысленно обращается он к либералам. — Что, кроме мракобесия капиталистической реакции, имеете вы в замену социалистического строя?»[176]

Алексей Кремнев чудесным образом переносится в 1984 год — именно в год Оруэлла! Знакомясь с историей той эпохи, через которую он перелетел, он узнает, что «мировое единство социалистической системы держалось недолго и центробежные социальные силы весьма скоро разорвали царившее согласие». Можно подумать, что Чаянов провидел тот процесс, который мы наблюдали воочию с 1948-й по 1989 год. После новой мировой войны мир разделился на пять замкнутых народно-хозяйственных систем (стал многополярным!) В «Англо-Франции» весьма скоро олигархия советских служащих выродилась в капиталистический режим — это и произошло в Советском Союзе.

А вот будущую историю России Чаянов описал с точностью до наоборот. У него господствующим классом становится крестьянство. Происходит это в 1932 году, после «великого перелома» станового хребта России, когда Чаянов был осужден по делу липовой «Трудовой крестьянской партии» и позже погиб лагерях, не то в 1937, не то в 1939 году[177].

В утопии Чаянова крестьянский Совнарком в 1934 году издает декрет об уничтожении городов. У Чаянова этот процесс происходит мирно и плавно, в реальности всё бывает иначе.

В 1975 году власть в Камбодже захватили «красные кхмеры» во главе с Пол Потом. И начали они именно с уничтожения городов. Жертвами их террора якобы стали два миллиона человек, хотя вполне возможно, что эта цифра сильно преувеличена, — наши либералы насчитывают столько жертв сталинских репрессий, что непонятно, кто же защищал страну в 1941 году.

Экскурсовод Минин рассказывает Кремневу, что в социалистический период нашей истории крестьянское хозяйство почитали за нечто низшее, за ту протоматерию, из которой должны были выкристаллизовываться высшие формы крупного коллективного хозяйства. Так оно, в действительности, и было.

Маркс, протирая штаны в библиотеке, разглагольствовал об «идиотизме» деревенской жизни. АМинин просвещал Кремнева: «В основе нашего хозяйственного строя, так же как и в основе античной Руси, лежит индивидуальное крестьянское хозяйство. Мы считали и считаем его совершеннейшим типом хозяйственной деятельности. В нём человек противопоставлен природе, в нём труд приходит в творческое соприкосновение со всеми силами космоса и создает новые формы бытия. Каждый работник — творец, каждое проявление его индивидуальности — искусство труда». «Сельская жизнь и труд наиболее здоровы… жизнь земледельца наиболее разнообразна… Это есть естественное состояние человека, из которого он был выведен демоном капитализма». «С социальной точки зрения капитализм есть не более как болезненный уродливый припадок, поразивший обрабатывающую промышленность в силу особенностей его природы».

Примечательно, что основой древней Руси Чаянов считал индивидуальное крестьянское хозяйство, а не пресловутую общину, которая так умиляла наших славянофилов и народников, начиная с Герцена и Огарёва.

Герой романа Чаянова Минин говорит: «Мы всегда признавали государство и его аппарат далеко не единственным выражением жизни общества, а потому в своей реформе в большей части опирались на методы общественного разрешения поставленных проблем, а не на приёмы государственного принуждения… Мы стремились завоевать мир внутренней силой своего дела и своей организационной идеи, а отнюдь не расшибаем морды всякому иначе мыслящему».

Ленин представлял себе в своей работе «Государство и революция» пролетарскую диктатуру лишь как «полугосударство», построенное по образцу Парижской коммуны, дабы чиновники не могли образовать отчужденную от народа бюрократию. Он утверждал, что коммунисты расходятся с анархистами лишь в том, что они считают возможной отмену государства сразу же после революции. Но Бакунин предупреждал: «Никакая диктатура не может иметь другой цели, кроме увековечения себя»[178].

Идеалом Герцена была свободная человеческая личность. В 1991 году толпа «демократического» сброда, одурев от «свободы», сломала памятную доску Герцена в Новгороде, не имея понятия о том, что Герцен был врагом марксизма.

Минин рассказывал Кремневу: «Нашей задачей являлось разрешение проблемы личности и общества. Надо было построить такое человеческое общество, в котором личность не чувствовала бы на себе никаких пут, а общество невидимыми личности путями блюло бы общественный интерес. При этом мы никогда не делали из общества кумира, из государства нашего — фетиш. Всегда нашим конечным критерием являлось углубление содержания человеческой жизни, интегральная человеческая личность». «Особенно осторожны мы в отношении государства… Политический опыт многих столетий, к сожалению, учит нас тому, что человеческая природа всегда почти остаётся человеческой природой, смягчение нравов идёт со стороны геологических процессов. Сильные натуры, обладающие волей к власти, всегда стремятся добыть себе полную интегральную и содержательную жизнь на опустошении жизни других».

Марксисты, как и все утописты, не учитывали человеческую природу, думая, что её можно переделать на иной лад. Не получилось. А Чаянов человеческую природу и даже ницшеанскую «волю к власти» учитывал.

Создатели строя, описанного Чаяновым, «совершенно почти разгрузили государство от всех социальных и экономических функций, и рядовой обыватель с ним почти не соприкасается».

У Лао-Цзы есть такая градация правителей: «О высочайшем правителе все подданные знают лишь одно: он есть. Ему уступит тот, кого народ любит и хвалит. Но ещё ниже тот, кого народ боится» (Дао дэ Цзин, 17). Лучше всего, по Лао-Цзы, та власть, которую народ практически не чувствует. Такой хотел видеть власть и Чаянов.

Кремнев спрашивает Минина: «Какими идеями стимулировалась ваша работа над созданием сего крестьянского Эдема?» «Чем стимулировалась наша работа и тысячи нам подобных? — выходит из себя Минин. — Спросите Скрябина, что стимулировало его к созданию “Прометея”, что заставило Рембрандта создать его сказочные видения? Искры Прометеева огня творчества! Вы хотите знать, кто мы — авгуры или фанатики долга? Ни те ни другие — мы люди искусства».

Упомянутый «Прометей» в 1984 году стал государственным гимном России [В тексте произведения. — Ped.]. Эта «сатанинская», по Лосеву, музыка! А в главе 12 романа описан праздник окончания жатвы, в программу которого, исполняемую на кремлёвских колоколах в сотрудничестве с колоколами других московских церквей, входят наряду с четырьмя видами звонов тот же «Прометей» Скрябина и «Литургия» Рахманинова.

К обществу, в которое попадает Алексей Кремнев, вполне применим термин «археофутуризм», который в конце девяностых годов ввел Гийом Фай. Архаичный быт сочетается в нём с высшими техническими достижениями. В их число входит управление погодой, и в конце романа Россия отражает немецкое нашествие с помощью метеорологического оружия.

Что же касается промышленности, то «частная инициатива капиталистического типа всё же существует в тех областях, в которых бессильны коллективно управляемые предприятия, и в тех случаях, где организаторский гений высокой техники побеждает драконовское обложение». «Мы даже не стремимся её прикончить, ибо считали необходимым сохранить для кооператоров некоторую угрозу постоянной конкуренции и тем спасти их от технического застоя».

Именно такое удачное сочетание спасло Китай от печальной судьбы Советского Союза, когда Дэн Сяопин дал установку: неважно, какого цвета кошка, важно, чтобы она ловила мышей.

Д. Веннер так оценивает его деятельность: «При Дэн Сяопине, после потрясения, вызванного крахом СССР, и следуя примеру Японии, а ещё больше Сингапура, Китай, то есть его иерархи, сделал выбор и решил идти своим путем. Он заимствовал у американского Запада рецепты либеральной экономики, но сохранил авторитарную политическую систему, а в духовном плане вернулся к истокам, к конфуцианству»[179].

Надо, однако, оговорить, что, несмотря на все успехи Китая, его включённость в мировую капиталистическую систему таит в себе и угрозы. Западные державы, ободренные успехом разложения СССР в эпоху горбачёвшины, хотели с хода проделать тот же фокус и в Китае, и только решительные действия Дэн Сяопина пресекли опасную тенденцию. Теперь Китай опять прощупывают на устойчивость, нажимая на такую важную точку его экономики, как Гонконг, где беснуется точно такая же безмозглая прозападная молодежь, как в Киеве в феврале 2014 года и в Москве в августе 1991 года. Возможно, именно этой угрозой вызван отказ Китая от введённого Дэн Сяопином принципа ротации руководителей страны. Когда этот принцип был введён, я порадовался за Китай. Культ императора в Китае был возведён на такую высоту, как нигде, и вот китайцы поняли опасность единоличной власти раньше, чем русские. Но вообще-то принцип обязательной ротации тоже опасен. Ленин, когда создался Советский Союз, борясь с мифическим «великорусским шовинизмом», настаивал на том, чтобы союзный ЦИК попеременно возглавляли представители всех союзных республик. Хорошо, что Советы тогда уже не были главным звеном управления. Хуже обстояло дело с Югославией: по завещанию Тито там стали таким же образом меняться и руководители партии, и в результате Тито развалил ту страну, которую воссоздал в 1945 году.

Но меня настораживает радость Д. Веннера в связи с возвратом Китая к истокам конфуцианства. Конфуцианство было идеологией застоя, как в Китае, так и в Японии при сёгунате Токугава. В сочетании с единоличной властью, если эта единая личность окажется не совсем правильной, оно может снова привезти Китай к застою, если не компенсировать его революционной религией даосизма.

Но вернемся к утопии Чаянова. Как говорит его герой, Минин, «самому духу наших идеологов

были чужды идеи какой-либо монополии в области социального творчества. Не являясь сторонниками монистического понимания, мышления и действия, наши вожди в большей своей части имели сознание, способное вместить плюралистическое миропредставление, а потому считали жизнь тогда оправдавшей себя, когда она могла полностью проявить все возможности, все задатки, в ней заключающиеся».

И Кремнёв с изумлением видит в Москве 1984 года колонну, на вершине которой стоят, взявшись за руки, три бронзовых гиганта — Ленин, Керенский и Милюков. Ему объясняют: «Для нас в исторической перспективе они сотоварищи по одной революционной работе… Теперешний москвич не очень-то помнит, какая между ними было разница».

А на барельефе с этого момента наркомы Рыков и Середа соседствовали с членами Временного правительства Коноваловым, Прокоповичем и Масловым.

В реальной России никогда не было такого плюрализма. И после революции она пошла «исконными российскими путями» «расшибания морды всякому иначе мыслящему». И в 1991 году озверевшие «демократы» разбили мемориальную доску Герцена. А я хотел бы видеть такой же монумент, как у Чаянова, только на вершине его я поставил бы Ленина, Герцена и Бакунина. Но никогда не будет в России такого момента, революционный архетип у нас рецессивен, зато противоестественные монстры у нас рождаются. Прохановская газета «Завтра» однажды поместила на одной странице портреты Фрунзе и Колчака, одного из полководцев «белого стада горилл» (С. Есенин).

Впрочем, не будем уподобляться белым, которые чернят всех красных, и не будем чернить всех белых; будем различать Деникина, который в 1941 году просил у Сталина хотя бы дивизию, чтобы воевать против немцев, и Краснова, который в том же году пришёл вместе с немцами воевать против России. Деникин достоин захоронения на московском кладбище, а Краснов и Власов только виселицы и были достойны.

В Китае, как и у нас, тоже есть два архетипа, северный и южный, консервативный и революционный, но отношения между ними имеют, разумеется, свою расовую специфику. Считается, что в Китае три религии, одна пришлая (буддизм) и две китайские — конфуцианство и даосизм. Но «конфуцианство… по причине отсутствия в нём какой-либо своей “конфуцианской” теологии, никак нельзя считать религией»[180], поэтому его часто называют не религией, а «идеологией». Остаётся один даосизм.

Северный и Южный Китай это два разных мира. Диалекты китайского языка образуют две группы, северную и южную. Они сильно расходятся между собой, но иероглифы все китайцы принимают одинаково, хотя и читают по-разному. Причина этих различий понятна: Южный Китай имеет сильную примесь иной, не монголоидной расы. Раньше её путали с австралоидной, теперь выделяют, как особую.

Пестрый этнический состав влияет и на фонетику, и на психический склад. «В наибольшей степени отличались друг от друга культуры севера и юга Китая. Если для севера, давшего начало конфуцианству, характерно внимание к этической проблематике и ритуалу, рассудочное стремление к рациональному переосмыслению архаических основ цивилизации, то на юге… господствовала стихия мифологического мышления, процветала экстатичность шаманских культов». Даосизм созрел в лоне Южной традиции[181].

«Китайская государственность зародилась в Северном Китае, южные китайцы склонны к мятежам»[182], — немецкие расологи явно не одобряли этих южан. И не случайно теоретиком III Рейха больше нравился Конфуций, чем Лао-Цзы, а Мао Цзэдун, наоборот, развернул однажды специальную кампанию критики Конфуция. Но вожди III Рейха были большей частью католиками, а А. Розенбергу, который определял протестантизм в его лютеранской форме как восстание германского духа против католической общечеловечности, наоборот, должны были нравиться установки даосов, похожие на лютеранские. Чжуан Цзы был чужд «коллективистского фанатизма конфуцианства с его условностями и иерархическими ограничениями. «Я и Дао, я наедине с вечностью и вечным» — вот главный мотив Чжуан Цзы. И эта замена конфуцианского «мы» даосским «я» очень показательна»[183].

Именно на базе учения Лао-Цзы возник, как уже говорилось, «Коммунистический Манифест» II века, трактат «Тайпин Цзин» («Канон Великого равновесия»), который лег в основу идеологии восстания «Желтых повязок». И движение, взявшее в середине XIX века под свой контроль весь Южный Китай, тоже носило название тайпинов. Именно в даосских провинциях Хунань и Цзянси вспыхнуло в 1927 году крестьянское восстание, с которого началась Великая Китайская революция, победившая в 1949 году. Именно так возник Центральный Советский район, откуда был родом и там начинал свою революционную деятельность Мао Цзэдун.

Религии Китая, прежде чем пришли к мирному сосуществованию, пикировались между собой. Даосы, претендуя на первенство, придумали даже легенду, будто спавшую в пещере мать Будды оплодотворил Лао-Цзы. Чингисхан благоволил даосам, и они начали прижимать буддистов, но в 1255 году они проиграли диспут с буддистами по вопросу о подлинности «Канона о том, как Лао-Цзы просвещал варваров», утверждавшего, что истинным родоначальником буддизма является пришедший в Индию Лао-Цзы. Буддисты без особого труда доказали что этот текст — даосская подделка. После того, как даосы проиграли в 1281 году новый диспут, император Хубилай приказал сжечь все даосские тексты, кроме «Дао дэ Цзина». Монголы дискриминировали южных китайцев[184].

Алан Уоттс писал о буддийской школе Дзен (кит. Чань): «Исторически Дзен можно рассматривать как порождение долгих традиций индийской и китайской культур, хотя в нём гораздо больше китайского, чем индийского… По своему происхождению Дзен в такой же мере даосская, как и буддийская школа». «Сходство между даосизмом и буддизмом было столь большим, чтобы возникли домыслы, не были ли контакты между этими двумя религиями более древними, чем предполагали». Однако крупнейший японский специалист по дзен-буддизму Д. Т. Судзуки называл эту школу китайской революцией против индийского буддизма[185].

Но это неверно. Характерную для школы дзен идею мгновенного прозрения мы встречаем уже в текстах индийской махаяны, таких как «Ланкава-тартасутра» и «Ваджрачхедика». А накануне войны в Японии пропагандировалась идея «триады буддийских стран» (Япония, Китай, Индия), хотя Индия, пережив долгий период господства буддизма, отказалась от буддизма и вытолкнула его в Китай. Теперь же противопоставлять Китай Индии, имея в перспективе союз трёх великих земледельческих цивилизаций, о котором мечтал И. Федоров, просто вредно, — они и так чуть не передрались в 1962 году, их надо мирить. А мне эти три страны представляются как образы трех реальностей.

Сколько бы не говорили о «Святой Руси», К. Леонтьев скептически относился к проповеди Достоевского о «народе-богоносце», говорил, что этот народ может превратиться в народ-богоборец, да ещё быстрее всякого другого. Так оно и случилось. И период, когда в нашей стране господствовала коммунистическая идеология, был кульминацией истории России, временем её поистине мирового влияния, какого ей никогда не обеспечивал «свет православия». Какой там свет! Сегодня православные страны, Румыния и Болгария, Грузия и Украина — враги России, на Украине несколько православных церквей дерутся между собой…

Вернувшись к традиции, точнее, к одной из своих традиций, к православно-монархической, Россия отказалась от своей мировой миссии, и снова попала в цикл, из которого могла выйти, а цикл этот близится к концу, до него осталось совсем недалеко.

Коммунистическая идеология была одномерной, материалистической, она знала только одну реальность. «Мы здесь, на земле устроили жизнь. На зависть небу и раю», — сулил Гейне. В немецком оригинале «Мы хотим уже здесь, на Земле, устроить Царствие Небесное». Но мечта о возврате Золотого века, о возвращении в потерянный Рай, не сбылась. Когда действуют только законы «мира сего», она и не может сбыться.

Индия, в противоположность этому, живёт стремлением уйти из этого мира. В этой стране возникла первая мировая религия, но в ней, как и в индуизме, от которого она отпочковалась, целью была «мокша», освобождение, соскакивание с колеса перерождений, сансары, уход в нирвану. В Индии нашел своё отражение монадический мир.

А третий мир, мир архетипов, коллективного бессознательного, лучше всех познал даосизм, национальная религия Китая.

«Дао-Путь рождает, но не обладает, действует, но не предумышляет, благими качествами и свойствами обладает, к ним не привязывась никогда» («Дао дэ Цзин» («ДДЦ»), 28). «Всё сущее, опираясь на него, рождается, но Дао им не обладает. Благие качества и свойства свои оно не выставляет напоказ для прославления, оно питает, пестует всё сущее, но не становится над сущим властелином» («ДДЦ», 34).

Дистанция огромного размера разделяет Дао и библейского Бога. Дао не выставляет напоказ свои благие качества для прославления, Яхве же всё время требует славословий, а при их отсутствии даже занимается саморекламой. У Дао нет «рабов божьих», она ни над кем не становится властелином.

Дао-Путь и Благая Сила-Дэ «никому не отдают велений», они «рождают, но не обладают; вершат, но преднамеренно не замышляют своих свершений; взращивают всё, но не господствуют над ним» («ДДЦ», 51). Никакого божественного Провидения в даосизме нет. Этим трем мирам противостоят Антимиры в образах суннитского ислама и кальвинистских США, за которыми послушно плетётся Европа, сломленная после Второй мировой войны. Ударная сила этого «Запада» — ислам, который угрожает России на Северном Кавказе и в Поволжье, Индии — в Кашмире, а Китаю — в Синьцзяне. Не случайно этот «Запад» и исламисты так стараются раздуть «цветную революцию» в Киргизии — очень удобный плацдарм для поддержки сепаратистского движения мусульман-уйгуров. Но решающая «война миров» ещё впереди.

А. Блок, комментируя свой цикл стихотворений «На поле Куликовом», писал в предисловии к «Собранию стихотворений»: «Куликовская битва принадлежит, по убеждению автора, к символическим событиям русской истории. Таким событиям суждено возвращение. Разгадка их ещё впереди»[186]. А в этой битве на стороне Мамая воевали и генуэзские лучники — блок НАТО уже тогда поддерживал исламистов в их борьбе против России.

Блок уже в начале века предвидел то «столкновение цивилизаций», о котором в конце века возвестил С. Хантингтон.

Чем кончится решающая битва?

В теологии друзов, шиитской секты, есть предсказание об уничтожении в будущем общих хищных архетипов. Что США это хищный архетип, пишет теперь и центральный орган ЦК КПК «Жэньминь-жибао», переводя полемику на генетический уровень. «В отличие от США Китай не имеет гена гегемонизма, не отступает от пути мирного развития… А американцы, наоборот… на протяжении своего 240-летнего существования не воевали всего 16 лет, чем заслуживают звание “самой воинственной страны в истории”»[187]. Но китайские войска ещё во II веке доходили до Каспия… «Армия, более многочисленная, чем звёзды на небе, под водительством пяти посланцев свыше, придёт с Востока, из Китая. Зверь, который выйдет из земли, и силы зла будут разбиты в Мекке и Иерусалиме и эти два города будут навсегда уничтожены»[188].

За «пять посланцев» можно принять пять звёзд на флаге КНР, красном флаге, который сохранил цвет флага, поднятого в Петрограде в октябре 1917 года.

Но с какой стати друзы пророчествуют о Китае? «Стать» эта скрыта под многими настроениями, докопаться до неё — работа очень долгая и трудная, но сделать это всё-таки можно.

Цитаделью шиизма сегодня является Иран и, не зная истории, можно подумать, что шиизм был «реакцией иранского духа против арабизма», но он стал государственной религией Ирана лишь в XVI веке, после воцарения азербайджанской династии Сефевидов[189], но основателем шиитской религиозной доктрины был Абдаллах ибн Саба, иудей из Йемена, который и сегодня остается цитаделью шиизма, — мы видим, как йеменские шииты героически противостоят полчищам мракобесных суннитских монархий, — и догматика шиизма произошла скорее от иудеев, чем от иранцев. Учение о «возвращении» пророков впервые появилось в библейском иудаизме[190].

Культ шиитов сложился вокруг халифа Али (656–661), зятя Мохаммеда. Сам термин «шиизм» происходит от слов «шиа Али», — «шиа» это партия, фракция, так что шииты это «фракционеры». Проводя сравнение с историей КПСС, их можно назвать «троцкистами ислама», а наши сунниты это замшевые коммунисты, священным писанием которых остаётся «Краткий курс истории ВКП(б)» со всеми содержащимися в нём оценками.

В VII веке шииты потерпели поражение? Но они взяли реванш в X веке, когда некий Убайдаллах в 910 году провозгласил себя халифом в Тунисе, положив начало династии Фатимидов, выдававших себя за потомков Пророка. В 969 году они овладели Египтом. Вот от Египта мы и будем плясать.

В развитии своей циклической теории я добавлял, что европейские циклы можно продлить ещё на 2000 лет в прошлое, добавив к ним месопотамский цикл с теми же пятью основными элементами: вместо Афин мы будем иметь Лагаш, вместо Спарты — Умму, вместо Македонии — Аккад, вместо Рима — Вавилон, а вместо Персии — Элам.

Циклами других стран я не занимался, но с государствами Двуречья соперничал Египет, живший по каким-то гораздо более длительным, чем наши, циклам. Сегодня на мировую арену выходит Китай со своими циклами, и в наше время играет на ней такую же роль, какую играл Египет до его завоевания персами.

В X веке Египет снова сделали центром мировой империи шииты. В XX веке Китай сделали мировой державой коммунисты. Империя Фатимидов была реваншизмом Египта за угнетение его в прошлом иноциклическими державами, Китайская революция — реваншем за угнетение Китая европейскими державами. Первое из этих событий было предвестником второго.

Самым знаменитым из халифов Фатимидской династии был Хаким (996-1021). Прославился он тем, что беспощадно боролся с коррупцией, освободил своих рабов, регулировал цены на зерно и открыл публичную библиотеку, а также гонениями на христиан.

Именно Хакима провозгласили воплощением Бога друзы, секта, названная по имени её основателя, бухарца Дарази, и тем самым вышли за рамки ислама, который считает учение о таком воплощении (хулуль) ересью. Именно поэтому И. П. Петрушевский считает их веру «самостоятельной эклектической религией»[191].

Матерью Хакима была русская пленница голубоглазая блондинка[192]. И с ней мы уже вступаем в область чудес.

Все знают о явлении Божией Матери в Фатиме в августе 1917 года, т. е. накануне нашей Октябрьской революции. Явилась она в Португалии, а говорила о России. Почему? Потому что важным было название места — Фатима. Оно указывало на династию Фатимидов.

Второе явление имело место на коптской церкви в местечке Зейтуна в Египте в апреле 1968 года. Имя «Зейтуна» («олова») означала рабыню[193]. Русская мать Хакима была рабыней фатимидского халифа Азиза. Смысл сигнала — я рабыня, а мой сын — халиф Египта. Реальным Египтом тогда ещё правил Насер, а с символическим Египтом нового цикла, Китаем, СССР находился на грани войны.

У Хакима была русская мать; духовной матерью Мао Цзэдуна была ленинская Россия, поэтому в 1917 году был дан символический сигнал о «начале династии Фатимидов». Обожатели Хакима образовали лишь секту, обожание Мао Цзэдуна в Китае в 1968 году приобрело общенациональные масштабы. Это было время так называемой «культурной революции», с помощью которой Мао Цзэдун хотел предотвратить превращение правящей бюрократии в новый эксплуататорский класс, против чего предостерегал Троцкий, и повел борьбу против тех, кто «находится у власти, но идёт по капиталистическому пути».

Явление в Фатиме произошло накануне Октябрьской революции, явления в Зейтуне — накануне студенческих бунтов во Франции в мае 1968 года, которым задавали тон и шли вместе троцкисты (новые шииты) и маоисты (новые друзы), «еретики», отошедшие от «марксизма-ленинизма», каким его понимали руководители нашей страны в те годы, когда начинался брежневский застой.

Россия застоялась, сгнила и рухнула; Китай сохранил динамику, потому что не погасил свет зажжённого Лениным маяка.

Христиане, конечно, по-своему истолковали чудесные явления в Фатиме и Зейтуне, но не им они предназначались, А те, кто их правильно поймёт, поймут также, почему именно из Китая придёт армия под водительством пяти посланцев свыше и уничтожит Мекку и Иерусалим. Я не знаю, кем посылались эти сигналы, но явно не «темными силами».

«Красного оккультизма», к сведению Кургиняна, быть не может по определению. «Оккультное» это темное, черному естественно быть темным. А красное может быть только ясным.

12 июля — 2 августа 2019 года, Москва

Об Иннокентии Анненском

Иннокентий Анненский назвал сборники своих критических статей «Книгами отражений» и сам объяснил, почему, в предисловии к первому из них: «Критик стоит обыкновенно вне произведения: он его разбирает и оценивает. Он не только вне его, но где-то над ним. Я же писал здесь только о том, что мной владело, за чем я следовал, чему я отдавался, что я хотел сберечь в себе, сделав собой»[194].

Автор предисловия к названному сборнику произведений Анненского, И. Подольская, толкует слова «сделать собою» как умение перевоплощаться; ей представляется, что «Анненский входит в литературный материал, как актер — в образ; он “перевоплощается”, то есть осваивает чужое как своё, пережитое с выстраданное»[195]. Такое толкование кажется мне неверным. Актерство было противно природе Анненского.

Лучше понял Анненского В. Цыбин, тоже поэт, автор предисловия к другому сборнику сочинений Анненского «Стихотворения и переводы»[196]. Говоря не о критических статьях Анненского, а о его переводах Еврипида, В. Цыбин пишет: «Принцип его перевода — по созвучности. Он переводит не слова, а идеи, в образах его привлекает отсвет миража. В героях Еврипида — в Эдипе, Ионе, Оресте — он искал соответствия своему духовному двойнику». Он не перевоплощался в них, а искал в них отражения своего собственного Я. И когда я ищу такие отражения, больше всего совпадений я нахожу именно в личности И. Анненского.

Мне запомнился один афоризм, автором которого, если не ошибаюсь, был Жюль Ренар: «У каждого великого человека есть ученики; из них биографию учителя обычно пишет Иуда». Очень прочувственные воспоминания об И. Анненском оставил издатель С. К. Маковский, сын художника К. Е. Маковского, знаменитого не только своими картинами, но и зарисовками, которые он сделал во время процесса и казни «первомартовцев». Но именно С. Маковского Анна Ахматова обвиняла в том, что он способствовал смерти Анненского. Она основывалась на двух последних письмах И. Анненского к С. Маковскому (от 22 сентября 1909 года и 12 ноября того же года), в которых речь шла о том, что С. Маковский, вопреки обещанию, отложил публикацию в «Аполлоне» цикла стихотворений поэта, хотя они были уже сверстаны и даже набраны во втором номере журнала. Решение своё С. Маковский объяснил тем, что «вторую книжку предназначают в редакции отдать “молодым”»… Понимая несерьезность такой отписки, И. Анненский спрашивал в том же письме: «Если это так, то стоит ли вообще печатать мои стихотворения?» Ахматова полагала, что этот инцидент явился «последней трагедией Анненского»[197].

И.Анненский скоропостижно скончался от разрыва сердца 30 ноября (13 декабря) 1909 года, в подъезде Царскосельского (ныне Витебского) Вокзала в Петербурге. А С. Маковский потом воздыхал: «Мы плохо ценим и бережем наших “больших людей”, — как часто уходят они почти незаметно, и только позже, когда их нет уже, спохватившись, мы сплетаем венки на траурных годовщинах»[198].

Читая эти строки, я думал о моей собственной судьбе, в них отраженной, хотя далеко не уверен, что, когда меня не станет, кто-то будет «сплетать венки», — скорее, всё написанное мной просто выбросят, как макулатуру, хотя друг моей юности, Ю. Головатенко, предрекал мне в своих стихах, что меня «будут в веках изучать». Говорил это, правда, не без иронии. Воспринималось, впрочем, так же.

По свидетельству С. Маковского, Анненский «отнекивался всячески от мистицизма, он — иронист!»[199]Об иронии Анненского очень хорошо писал тот же В. Цыбин: «Он отвергает гамлетизм в поэзии. Не отсюда ли истекает его ирония, такая редкая в русской поэзии, забытая нами в пушкинских стихах и в “Демоне” Лермонтова. Ирония его глуха, подземна и печальна. Это скорее горькая усмешка — эхо отзвучавшего смеха». «Эта ирония не низшего уровня — передразнивая, а от нравственного бесстрашия перед жизнью, от бесстрашия мысли… В ней нет ничего смешного — просто меняется ракурс обозрения». «В его иронии нет гримасы, нет маскировки, дух его произносит сам над собой приговор. Это не перекаленная в отчуждении гнева ирония Гейне, в ней нет жестокой жестокости… Ирония освобождает явления от мнимостей, и мы видим их в их подлинных масштабах»[200]. Ирония, напомним, была характерной чертой немецкого романтизма.

С. Маковский относил Анненского к числу «неузнанных при жизни». Не знаю, буду ли я «узнан» после смерти, не могу и здесь обойтись без иронии, но контуры моей судьбы можно описать в тех же словах: «В области литературной он работал, можно сказать, в безвестности и лишь перед самой смертью обратил на себя внимание, примкнув к кружку молодых поэтов, зачинателей журнала, обязанного главным образом ему, Анненскому, первыми своими удачами»[201]. С. Маковский имел в виду свой «Аполлон». Моими «Аполлонами» были журналы последнего десятилетия прошлого и первого десятилетия нашего века — «Атака», «Наследие предков», «Атеней».

И опять, о ком это, об Анненском или обо мне? «Принадлежа к двум поколениям, к старшему возрастом и бытовыми навыками, к младшему — духовной просвещенностью, Анненский как бы совмещал в себе итоги русской культуры, пропитавшейся в начале двадцатого века тревогой противоречивых дерзаний и неутомимой мечтательности». Он был выразителем «целой эпохи, мятущейся эпохи нашей на рубеже двух миров — старой интеллигентской России, доказывавшей своё последнее слово с Чеховым, и новой, родившейся в конце века, — той России, которая началась, зараженная сумеречным Западом, «декадентским» в девяностые годы, пережила затем бесчисленные “измы” европейских мод и погибла в бреду революционного всесожженья»[202]. «Всесожженье» — русский перевод греческого слова «Холокост». Нам TV внушают, что был один Холокост, в эпоху III Рейха, но, оказывается, ещё раньше был и другой — в России.

Однако, Анненский «едва примкнув к молодежи, начал опять ощущать себя одиноким». «Слишком долго стоял он особняком в писательском мире, слишком самобытно сложился его вкус, слишком по-своему думал он обо всём, чего ни коснись, и слишком далек был от злободневной условности, чтобы стать “властителем дум” даже в сравнительно тесном кружке»[203]. Это опять обо мне.

Анненский думал «слишком по-своему». В чём же конкретно заключалось своеобразие его мысли?

Говоря о влиянии Ницше на Анненского, С. Маковский пишет: «Анненский, кажется, единственный писатель, поверивший ему до конца»[204]. Он именно «поверил» скорее, чем понял. На меня лично Ницше оказал большее влияние, чем какой-либо другой мыслитель, и я льщу себя надеждой, может быть, и иллюзорной, что понял его лучше, чем кто-либо другой, хотя, если бы в данном из «иных миров», в которые Ницше не верил, мне представилась возможность пообщаться с ним, я не решился бы вступить в разговор, боясь услышать не то, чего хотел бы.

В «Первой» книге отражений» Анненский писал в связи с переизданием в 1886 году работы Ницше «Происхождение трагедии из духа музыки»: «Романтик Ницше возводил ребячью сказку в высшие сферы духовной жизни»[205]. За «романтика» Ницше обиделся бы на Анненского, считая что «под всяким романтизмом копошится и хрюкает мстительный инстинкт «Руссо», но так Ницше писал позже, а «Происхождение трагедии» — первая его работа. А «ребячья сказка» — всего лишь пример иронии Анненского, он сам жил образами этой сказки и заговорил о себе: «Ведь я старый прислужник Диониса, насмешливый сатир (Он ставил ударение на «а». —А.И.), моя муза — менада» [206].

Но, если Анненский действительно «поверил» Ницше, почему же он вошел в эту «сказку» через творчество Еврипида, которого Ницше всячески поносил на десятках страниц «Происхождения трагедий»? Согласно его концепции, греческий миф умирал, дионисийская трагедия была попыткой возродить его, а «нечестивый Еврипид» вознамерился «ещё раз поработить этого умирающего» и он погиб в его грубых руках. Греческая трагедия покончила самоубийством, и Еврипид был выразителем её предсмертных мук. Вина Еврипида, по Ницше, заключалась в том, что он перенес на сцену обыкновенных людей. Он угождал публике, и в то же время, «ни один греческий художник не обращался так дерзко и высокомерно с публикой, как именно Еврипид в течение своей долгой жизни». Еврипид сознавал себя «гораздо выше толпы, но не выше двух своих зрителей». «Один из двух зрителей — сам Еврипид, Еврипид как мыслитель, а не как поэт». Вторым же зрителем был Сократ, который не понимал трагедии и презирал её[207].

Правда, оговаривает Ницше, Еврипид на склоне дней своих пришел к выводу, что бог Дионис слишком могуч, и изгнать его невозможно. Осуждение самых мудрых людей не может ниспровергнуть этих древних народных традиций, этого вечно живучего культа Диониса. Еврипид героически в течение всей своей долгой жизни противился Дионису, чтобы на «слоне лет кончить своё жизненное поприще прославлением врага. Но он отрекся от своей тенденции, когда она уже успела победить[208].

Итак, Ницше признавал только позднего Еврипида, тогда как Анненский принимал его целиком и даже говорил о себе, что войдет в историю русской литературы только как переводчик Еврипида, подобно Гнедичу, переводчику Гомера.

Кстати, В. Б. Авдеев, издатель серии «Библиотека расовой мысли», твердит обо мне на всех углах, что я «только переводчик». Ну, пусть думает так, раз ему это нравится. Но я не знаю ни одного автора, произведения которого мне хотелось бы перевести целиком, который был бы для меня тем, чем Еврипид был для Анненского. Тот же Ницше был моим главным философом в прошлом веке, а в веке нынешним я выше ставлю Людвига Клагеса.

Но вернемся к Еврипиду, к этапам его жизни и творчества. Биографы описывает его как созерцателя, человека мрачного характера, нелюдимого женоненавистника. В общественной жизни он никакого участия не принимал, и его произведения редко пользовались успехом. Только три раза он получил первую награду при жизни и два раза после смерти. На Сицилии он был более популярен, чем в Афинах. Но в IV веке до нашей эры он начал оттеснять Эсхила и Софокла, а в эпоху эллинизма его трагедии буквально царили в греческом театре.

Годы жизни Еврипида — 484–406 гг. до н. э. За два года до смерти, когда обстановка в Афинах, где опять победила «демократия», стала для него невыносимой, Еврипид принял приглашение Македонского царя Архелая и переселился в Македонию. Там, под впечатлением местных обрядов культа Диониса он и написал своих знаменитых «Вакханок»[209].

Ницше обвинял Еврипида в убийстве греческого мифа, который якобы пыталась возродить дионисийская трагедия. Но на самом деле имела место не попытка возрождение этого мифа, а его подмена.

Ницше писал: «Греческая трагедия в её древнейшим виде имела своим содержанием исключительно страдания Диониса»[210]. Но страдающий Дионис это уже не подлинный Дионис, а результат смешения фракийского культа Диониса с критским культом Загрея, да еще орфики подлили своего яда. Но, как верно отмечал А. Даниэлу, «в текстах, относящихся к дионисийским мистериям, нет никаких ссылок ни на орфизм, ни на жертвоприношение молодого бога Загрея, растерзанного титанами. Орфизм был своего рода реформацией внутри дионисизма… Было бы ошибкой считать его представителем первоначального дионисизма». Дионис орфиков это «Дионис, приспособленный к иной традиции, отклоняющийся во многих аспектах от основных принципов, связанных с культом древнего Диониса. Дионисийские круги в действительности относились к орфическому движению враждебно»[211].

У нас на «эллинской религии страдающего бога» был буквально зациклен один из властителей дум нашего Серебряного века Вячеслав Иванов, который тоже «приспосабливал Диониса к иной традиции» — к христианской. Он и Ницше упрекал в том, что «в героическом боге Трагедии Ницше почти не разглядел бога, претерпевающего страдание… Он знал восторги оргийности, но не знал плача и стенаний страстного служения, каким горестные жёны вызывали из недр земных пострадавшего и умершего сына Диева»[212].

Ницше-то как раз знал и страдающего Диониса, но он знал, что «скорбь мира это глубина, но радость глубже, чем она», а вот В. Иванов знал многое, но всё и вся старался придавить Христом. Этот же груз он наваливал и на поэзию И.Анненского.

По словам В.Иванова, «в поэзии Анненского… настойчиво слышится повсюду нота жалости. И именно жалость, как неизменная стихия всей лирики и всего жизнечувствия, что делает этого полуфранцуза, полуэллина времен упадка, — глубоко русским поэтом, как бы вновь приобщает его нашим родным христианским корням». У Анненского В. Иванов обнаружил «языческий ум, но христианскую душу»[213].

Анненский как раз погружался в творчество Еврипида, чтобы скрыться в его языческом мире от гнета христианской религии, в открытую борьбу с которой он не решался вступать. А В. Иванов мог бы не писать толстых томов, а просто чиркать бесконечное число раз одно и то же слово: Христос, Христос, Христос…

Спасибо, хоть признал Анненского русским поэтом. Но гораздо лучше писал об этом С. Маковский: «Анненский был апологетом средиземноморской культуры… (мир для него начинался с Гомера)». «Сочетанием иностранных заимствований с простонародными оборотами он особенно дорожил, и как характерно это для всего склада его личности, пронизанной средиземноморской культурой и, вместе, такой до предела русской!»[214]

«Прививка западного эстетства не заглушила в нём его русской поэтической природы… Платя дань эстетствующему модернизму, он оставался русским. Глубины совести, глубины любви и жалости к человеку, трагическое ощущение обреченности мира… иначе говоря, — сознание, уводящее нас за пределы т. н. «чистого искусства», вдохновение, связанное с самодовлеющей религиозной тревогой, вот что роднит Анненского, скажем, с Лермонтовым, Тютчевым, Гоголем, Достоевским, вообще с русским искусствоощущением, гораздо больше, чем с поэзией современного Запада и её французских учителей, «проклятых поэтом», как Рембо или Лотреамон»[215].

И насчет «ума и души» у С. Маковского были свои соображения. В воспоминаниях о Максимилиане Волошине он приводит слова М. Цветаевой об этом поэте: «Русский душой, германец — духом», и добавляет: «Приложимо это, впрочем, не к одному Волошину из наших писателей начала века, не говоря уже о предшественниках — девятнадцатого. Почти то же можно сказать о Блоке, Бальмонте, Мережковском, Валерии Брюсове, Вячеславе Иванове… а влюбленность в химерическую Россию и весь романтический бред Блока — разве русские?»[216]

Это признавал и А. Белый. По его словам, Блок «всегда относился с глубокой симпатией к германскому гению; в этом смысле был “немец” он, не “француз”; а в Москве в эти годы все русские культуртрегеры как-то делились на “французов” и “немцев”; так, Брюсов был истый “француз”… мы с Блоком всегда были “немцы”»[217].

«Французом» был и И. Анненский, которого Белый даже ни разу не упоминает, хотя сыплет сотнями имен, зато ученик Анненского Н. Гумилёв в статье «Наследие символизма и акмеизма» заявлял от имени акмеистов: «Мы, русские, не можем считаться с французским символизмом хотя бы уже потому, что новое течение… отдает решительное предпочтение романскому духу перед германским». Во французском символизме Гумилёв выявлял «его не романскую и, следовательно, не национальную, наносную почву. Романский дух слишком любит стихи света, разделяющего предметы, четко вырисовывающего линию; эта же символическая слиянность всех образов и вещей, изменчивость их облика могла родиться только в туманной мгле германских лесов. Мистик сказал бы, что символизм во Франции был прямым последствием Седана»[218].

Как ни уверял Блок

Нам внятно всё — и острый галльский смысл,

И сумрачный германский гений,

всё же германский сумрак был ему родней романской ясности.

В. Цыбин в своём предисловии к сборнику стихотворений Анненского отметил, что «акмеисты признали его своим предтечей, но признали как-то тихо, для себя, из какого-то немыслимо чужого отдаления». Почему?

В своём стихотворении «Памяти Анненского» Н. Гумилёв вспоминал о своём учителе, что «он вбрасывал в пространства безымянных мечтаний слабого меня», что он звал умы людей «к нежданным и певучим бредням». Что-то не вырисовывается здесь четко разделяющая линия.

И. Подольская цитирует в своём предисловии слова Анненского: «Поэзия не изображает, она намекает на то, что остаётся недоступным выражению. Мы славим поэта не за то, что он сказал, а за то, что он дал нам почувствовать несказанное».

«Несказанное»… Но ведь это слово постоянно звучит у З. Гиппиус в её воспоминаниях о Блоке. Он не посещал заседания «Религиозно-философского общества», потому что там «говорят о том, что должно быть “несказанно”». «Он своё, для себя вырастил в душе. Свою Россию, — и её полюбил, и любовь свою полюбил — “несказанную”»[219].

Блок и Гумилев были антиподами. А Блок и Анненский, выходит, нет? В. Иванов пытался понять, чем привлек Анненского именно Еврипид. «Он писал античные драмы… потому что близок был ему античный миф… и потому что он привык жить в этих снах о Греции или, скорее, тешиться своими самодовлеющими “отражениями” Греции, и потому что Еврипид, именно Еврипид был ему посредником между разделенными мирами новой личности и души древней, и он, мнилось ему, умел беседовать с первым трагиком личности через века».

«Анненскому казалось, что он понимает древнего нового человека Еврипида, в котором он улавливал тот же разлад и рыдал, какой ощущал в себе, — личность, освободившую своё индивидуальное сознание и самоопределение от уз устарелого бытового и религиозного коллектива, но оказавшуюся взаперти в себе самой, лишенную способов истинного единения с другими, не умеющую выйти на руку из ею же самой захлопнутой наглухо двери своей клетки и либо утвердиться мощно и властно в своём мятеже, либо свободно покориться, как богоборцы и покорствующие Эсхила, или же, наконец, образовать из себя один из общих и нормативных типов всечеловечности, как герои Софокла… О, он был неспособен ни к покорности религиозной, тайна которой глубоко забылась новой душой, ни к силе и насилию, хотя бы в мечтаниях только, как Ницше, — и заперся в своём подполье»[220]. За кого, собственно, принимал Анненского В. Иванов? За злобного подпольного человека Достоевского? Или за революционера-подпольщика?

Никакого «подполья» у Анненского не было, тот мир, где он отдыхал душой, он ни от кого не скрывал, наоборот, делал доступным для каждого, переводя Еврипида на русский язык.

Гуманисты времен итальянского Возрождения умели жить одновременно в двух мирах. Они не стремились изолироваться от окружающей их действительности, работали ради хлеба насущного и принимали активное участие в весьма бурной тогда политической жизни, но главным для них было их свободное время, когда они занимались своим любимым делом, а не просто отдыхали. Сегодня на собачьем английском жаргоне это называется «хобби», а тогда это называлось другим словом — otio. Такой творческий досуг больше всего любил и Овидий:

Et petere Aeoniac suadebant tuta sorores

Otio, iudicio semper amato meo[221].

Целью гуманистов было «уметь жить в античности, отождествлять себя с ним и свободно распоряжаться античной культурой. Больше всего тогда ценили именно способность претворить классическую эрудицию в непосредственные действия и жизненные формы. В этом смысле Ренессанс предстает как проникнутая возвышенной серьезностью игра в античность»[222]. «Только живя во Флоренции в первой половине Кватроченто, можно было войти в историю, не блистая никакими талантами, кроме умения талантливо помешаться на старине»[223], как Никколо Никколи, который ходил в тоге и часами говорил на латинском языке. Петрарка писал письма Цицерону, Сенеке, Титу Ливию словно своим современникам, а Макиавелли, садясь читать классиков, специально переодевался. Коппо, герой одной из новелл Франко Сакетти, настолько увлекся чтением Тита Ливия, что был не в состоянии говорить с рабочими, которые пришли за своей зарплатой. Однако на следующий день он пришел в себя, извинился перед рабочими и выплатил им всё, что им причиталось.

«Новелла Сакетти прозрачно содержит в себе всю исходную ситуацию “Дон Кихота”», — пишет Л. М. Баткин. Но между Коппо и Дон Кихотом «есть огромная разница. Чудачество Коппо не приносит ему тумаков. Его деловые отношения с каменщиками в итоге мало пострадали от чтения Тита Ливия. Он — преуспевающий горожанин… Коппо не принимает каменщиков за римских сенаторов, он отлично помнит, кто они такие и зачем пришли, ему нынче вечером просто не до них…»

«Две реальности существуют одна в другой и, различаясь, сливаются. Для Дон Кихота же они несовместимы. Или это великан, или мельница. Или пленники Мерлина, или каторжники. Или Дульсинея Тобосская, или крестьянка». «Два мира, в которых гуманисты жили, как в одном, — раскололись»[224].

И. Анненский, подобно итальянским гуманистом, тоже жил в двух мирах, как в одном, и никакого «разлада и раскола», о которых писал В. Иванов, у него не было. Ницше, сойдя с ума, прыгал козлом, изображая сатира, а Анненский, называя сам себя «сатиром», с ума не сошел, козлом не прыгал, а сохранял чопорный вид чиновника, будучи директором гимназии, а затем инспектором Министерства народного просвещения — хоронили его в генеральском сюртуке. И только Блок в рецензии на первый сборник стихотворений Анненского «Тихие песни» интуитивно догадался, что в них «чувствуется человеческая душа, убитая непосильной тоской, дикая, одинокая и скрытая»[225].

Анненскому вхождение в иной мир облегчало то, что он входил в него при посредстве конкретной личности определённой эпохи. А у меня вот нет ни моей Эллады, ни моего Еврипида, а они могли бы так облегчить мою жизнь!

С. Маковский говорил об Анненском, что его личность была «пронизана средиземноморской культурой». Эта же культура влекла к себе и меня. Мне со школьных времен испанские и итальянские песни почему-то нравились больше русских, моей любимой страной была Испания, а любимом языком — испанский. Гораздо позже известный антрополог Витов, обмерив меня, произнес диагноз: понтийский подтип средиземноморской расы, что позволило мне под моё подсознание подвести расовое основание. Ганс Ф. К. Гюнтер называл этот тип «рязанским» к вящему моему удовольствию, так как у меня по отцовской линии рязанские корни[226].

Но в истории Испании, как и любой другой страны, включая Россию, нет ни одного периода, в который мне хотелось бы мысленно войти, и ни одной личности, которая могла бы помочь мне в этом. Испанские писатели, включая Сервантеса, невероятно скучны, за исключением разве что дель Валье Ннклана, человека с бородой Льва Толстого и хулиганскими замашками Есенина, но он был галисиец, т. е. скорее португалец, чем испанец, а Португалия меня никогда не интересовала.

Я с удовольствием переводил статьи и речи Хосе Антонио, но лично мне более симпатичен Ледесма Рамос, его политический соперник, потому что он, как и я, был сыном простого учителя, а не диктатора Испании. Но печальный пример гоголевского Поприщина предостерегает нас, что нельзя слишком зацикливаться на мыслях об Испании, хотя Ф. Сологуб осуществил его мечту и в «Творимой легенде» сделал своего Триродова королем если не всей Испании, то Балеарских островов.

Вхождение в эпоху мне в какой-то степени заменяло вхождение в язык. Испанский язык нравится мне своей красотой, но это чисто эстетическое впечатление. Чужие языки могут оказывать на людей разное воздействие. Например, арабская речь гипнотизирует и, наверное, не случайно арабы запрещают переводить Коран на другие языки — их язык лучше помогает зомбировать верующих. Что касается лично меня, то на мою психику, как успокаивающее лекарство, почему-то действует финский язык, сходный с испанским тем, что в нём совсем нет шипящих, нет даже испанского «ч». Так на моём горизонте одновременно с Испанией появилась Финляндия.

Что, казалось бы, общего между ними? Но тот же Гюнтер предполагает примесь своего «рязанского типа» у карелов: «По своему поведению карелы выделяются среди других финских племен: они веселей, разговорчивей, решительней, хотя и менее стойки. Они предупредительны и благодаря своим манерам производят впечатление более благородных»[227]. Один из героев «Калевалы», эпоса карельского, а не финского, черноволосый Лемминкяйнен, безрассудный храбрец, весельчак и гуляка — явный карел.

Каким ветром занесло так далеко на север «подтип средиземноморской расы»? Он появился там уже в глубокой древности.

Когда люди объели цветущую Сахару, превратив её в пустыню, они массами хлынули частью в Западную Европу, частью на восток и дошли до Средней Азии. С этого началась эпоха мезолита, а мигрантами были племена средиземноморской расы. Между Каспийским и Аральским морями образовался новый этнический котел, в котором вместе с этими племенами варились и какие-то монголоиды. Здесь вместе жили предки угро-финнов и дравидов, чем и объясняется родство их языков[228]. Дравиды ушли в долину Инда и создали там цивилизацию городов Мохенджо-Даро и Хараппа, а угро-финны — в Западную Сибирь и на север европейской части нынешней

России. В могильниках на Южном Оленьем острове Онежского озера, датируемых концом VII — началом VI тысячелетия до н. э., найдены черепа, тип которых приближается к комбинации черт, свойственных средиземноморскому типу, хотя и не тождествен ему[229]. Вот вам и Карелия.

И. Анненский был влюблён в древнюю Грецию, но меня она не очень интересовала и я никогда не стремился изучить греческий язык, хотя с какими только языками не знакомился. Меня больше привлекала догреческая цивилизации Крита и других островов Восточного Средиземноморья, но мы до сих пор не знаем её языка. Кипрская письменность, которой пользовались греки в конце II — начале I тысячелетия до н. э. была плохо приспособлена к их языку. Группы согласных разбивались с помощью гласных, так что, например, имя Стасикратес превращалось в Сатасикаратесе[230]. Таким же было и критское линейное письмо А.

Такая же враждебность к скоплениям согласных проявляется в дравидских, малайско-аклинезийских и японских языках. Да и финны их не любят: Стокгольм у них превращается в Тукхильма.

Из книги А. И. Немировского «Этруски» («Наука», М., 1983, с. 81) я с интересом узнал, что немецкий специалист по этрускам Г. Штольтенберг постулировал существование особой «ларской», или «термильской», семьи языков, к которой он отнес ликийский, этрусский, лемносский и язык критских пеласгов. Вся эта группа языков была, по его мнению, родственна уральским, т. е. угро-финским языкам[231]. Эта гипотеза помогает мне связать концы с концами, хотя она верна только применительно к критским пеласгам, но не к этрускам.

Три героя «Калевалы», Вяйнямёйнен, Ильмаринен и Лемминкяйнен это греческие Орфей, Гефест и Дионис.

С именем Диониса Ницше связывал своё учение о вечном возвращении. Но зачем было упоминать всуе имя божье, если Ницше хотел подвести под эту идею научное основание, а не превращать её в религию; «он собирался изучать в Венском университете высшую математику и физику, чтобы облечь эту идею в престижные и понятные формы»[232].

Сам Ницше вспоминал, что эта идея пришла к нему в голову в августе 1881 года, когда он гулял по лесу вдоль озера Сильваплана. Но раньше него ту же идею развил и так же научно обосновал знаменитый французский революционер Л. О. Бланки, только он не гулял по альпийской Швейцарии, а сидел в тюрьме — он вообще полжизни провел в тюрьмах.

После разгрома Парижской Коммуны Бланки перевели в крепость Торо на морском побережье. Там он и написал свою книгу, которая в оригинале называется “L’eternite par les astres”. У нас это название переводят как «Вечность звездного мира», что искажает его смысл, правильнее «Через звезды к вечности», поскольку это не просто космогония, а именно учение о вечном возвращении. Бланки не сомневался в том, что неизбежны повторения абсолютно аналогичных ситуаций вплоть до самых частных явлений: «То, что я в данный момент пишу в каземате форта Торо, я уже писал и буду писать много раз в продолжение вечности за таким же столом, в том же платье, с тем же пером в руках и при одинаковых условиях жизни»[233].

С. Маковский уверял, что Анненский «поверил Ницше до конца». Значит, поверил и в теорию вечного возвращения тоже? Судя по всему, да. Свидетельство тому — его мрачное символическое стихотворение «То было на Валлен-Коски» (друзья Анненского называли его просто «Кукла»). Кукла, которую на потеху туристам бросает на веревочке в водопад предприимчивый финн, — как раз символ бесконечных повторений.

Но даром лизала пена

Суставы прижатых рук, —

Спасенье её неизменно

Для новых и новых мук.

И одновременно символ одиночества:

И в сердце сознанье глубоко,

Что с ним роднился лишь страх,

Что в мире оно одиноко

Как старая кукла в волнах.

(У нас продолжают печатать «родился». Но Анненский, по свидетельству тех, кто слушал его декламацию четко произносил «роднился» — так и должно быть по смыслу.)

И. Подольская пишет: «С Анненским в русскую литературу пришла тема одиночества, хотя мотивы его бытовали в ней не одно столетие. В противоположность космическому одиночеству Тютчева и одиночеству предельно обобщенной личности у Баратынского в лирике Анненского страдает от одиночества вполне конкретный человек, с совершенно определенными индивидуальными чертами и в столь же определенной… среде обитания. У Анненского одиночество впервые стало всеобъемлющей темой… легло в основу концепции жизни и творчества. Человек в творчестве Анненского всегда безнадежно одинок. Он сознает своё одиночество, тяготится им, но не может от него избавиться. Он нимало не похож на романтических героев, “избранников”, которые противопоставили себя миру, чувствовали себя выше людей и, не желая снизойти до них, оставались одинокими. Человек у Анненского как о высшем благе мечтает о соединении с другими людьми и трагически ощущает невозможность этого соединения. Анненский писал о современной ему поэзии, имея в виду, конечно, и свою собственную, что в ней “мелькает Я, которое хотело бы стать целым миром, раствориться, разлиться в нём, Я, замученное сознанием своего безысходного одиночества, неизбежного конца и бесцельного существования; Я в кошмаре возвратов, под грузом наследственности, Я среди природы, где немо и незримо упрекая его, живут такие же Я, Я среди природы, мистически ему близкой и кем-то больно и бесцельно сцепленной с его существованием”»[234].

В. Иванов объяснял одиночество Анненского его «неспособностью к религиозной покорности». Вот чего им нужно, христианским проповедникам: покорности, беспрекословного послушания стада, выдаваемого за «религиозный коллектив». Они смотрят на неверующих свысока, как смотрела на Счастливцева его тетка: «Несчастный ты, несчастный! Души ты своей погубитель!» Но от этого сочувствия бедному актеру хотелось повеситься.

С такой же высокомерной претенциозностью верующего, с таким же сочувствием, исполненным сознания собственного превосходства, пытался разобраться в мыслях и чувствах Анненского С. Маковский, но maius erat suis viribus onus, как сказал бы Овидий, — был не по силам ему этот груз.

Вот каким представлял себе Анненского С. Маковский: «Наедине с собой он был поэтом, обрекшим себя пытке богоборческого отрицания и призраку смерти, которую ждал каждую минуту, не веря в потусторонний мир и терзаясь своим неверием»[235]. Сущность его мировоззрения он описывал так: «Для Анненского человек и, следовательно, он сам был только “игрой природы”, эпизодом в цепи безбожного миротворения». С. Маковский говорит о неприятии творения Анненским, ссылаясь на его статью «Художественный идеализм Гоголя». Приведенная цитата гласит: «Нас окружают и, вероятно, составляют два мира: мир вещей и мир идей. Эти миры бесконечно далеки друг от друга, и в творении один только человек является их высоко-юмористическим (в философском смысле) и логически непримиримым соединением»… «Если это последняя правда Анненского, то можно ли удивляться смертельно-унылому строю его лиры!» — сокрушался С. Маковский[236].

Анненский-творец, по С. Маковскому, всегда говорил «не о себе только, но о тоске всех безверных, всех не победивших в себе рассудочной логики».

Почти клеветой считал С. Маковский версию Ходасевича, который объяснял поэзию Анненского испугом перед смертью. «Нет, люди такого духовного склада, как Анненский, не боятся физиологической смерти. Испуг, даже ужас Анненского, разумеется, совсем другого, метафизического порядка, и звучит он, скорее, как страх жизни, а не страх смерти. Этот ужас роднит его со многими поэтами позднего, девятнадцатого века, потерявшими, отвергающими, из сердца изгнавшими Бога» [237].

С. Маковский называл состояние духа Анненского «мистическим безбожием». Он сам «боялся слишком резкого соседства этих слов», но признавал: «Иначе, пожалуй, не скажешь»[238].

Словом, как в песне Новеллы Матвеевой:

Бармен сказал: «Это всё от безделья»,

А пастор намекнул, что от безверья своего.

То, что христиане высокомерно называют безверием, на самом деле всего лишь инаковерие, существование которого они, в своем тупом фанатизме, просто не могут допустить. Есть только одна истинная вера, наша, и никакой другой нет и быть не может. Но, как говорил полицейскому горьковский Лука, «не вся земля, дядя, в твоём участке поместилась — осталось маненько опричь его».

Подобно тому, как С. Маковский боялся словосочетания «мистическое безбожие», советских религиоведов-атеистов коробило от определения представителем бурятского обновленческого движения 20-х годов прошлого века Базаром Барандином буддизма как атеистической религии, которая не находится в непримиримом противоречии с современной наукой, в противоположность теистическим религиям с Библией, Талмудом, Кораном и т. д[239]. Безбожием христиане называют отрицание Бога-Творца т. н. «авраамических» религий, но его отрицают и основные ортодоксальные школы индуизма, и буддисты, и джайны.

Буддизм — религия не только без такого Бога, но и без метафизики. Как подчеркивал советский востоковед В. Н. Топоров во введении к книге «Дхам-мапада» (Издательство восточной литературы, М., 1950, с. 8), учение Будды «не было ни религиозным, ни философским. Будду не интересовали метафизические спекуляции, он уклонялся от дискуссий на тему об абстрактном, о Боге, о душе… цель его учения была сугубо практическая — помочь избавиться от страдания».

Джайнизм я называю религией одиноких душ. Джайны отрицают Бога-Творца, мироздание, согласно их учению, состоит из духовных и бездуховных субстанций. Духовные субстанции это бесконечное множество индивидуальных душ, которые, хотя и могут взаимно влиять друг на друга, по сути своей совершенно независимы друг от друга и каждая сама по себе представляет собой несозданное и неуничтожимое единство[240].

«Каждая душа индивидуальна, вечна и одинока. Она не хочет сливаться с другими душами или быть поглощенной Мировой Душой… Она не создана и не является продуктом развития. Она всегда была и остается отличной от других на протяжении всего своего существования, не имеющего ни начала, ни конца» [241].

Л. Толстой наивно полагал, что, если бы Достоевский почитал буддийскую литературу, это бы его успокоило. Истеричностью своей проповеди Достоевский заглушал собственные сомнения, и тот же Л. Толстой высказывал на этот раз верную догадку, что Достоевский всю жизнь проповедовал то, во что сам не верил, подобно тому, как его Шатов в «Бесах» верил во что угодно: в тело Христово, в то, что новое пришествие совершится в России, а в Бога так ещё и не уверовал.

С. Маковский обвинил Анненского в «неприятии творения». Иван Карамазов у Достоевского уверял, что он не отрицает Бога, а только мира его не принимает, но отрицание мира логически влечет за собой отрицание его Творца, и мой отец говорил мне, что перестал верить в Бога после того, как прочел главу «Бунт» в «Братьях Карамазовых». Этого ли результата хотел Достоевский?

Я не знаю, успокоился бы Анненский, если бы познакомился сучением джайнов, но облегчение он, несомненно, почувствовал бы, узнав, что его одиночество вызвано не тем, что он «потерял» христианского Бога, а заложено в самих основах мироздания. Он не писал метафизических трактатов, но был, так сказать, интуитивным метафизиком, и интуиция его не обманывала.

Не мерещится ль вам иногда,

Когда сумерки ходят по дому,

Где-то возле иная среда,

Где живем мы совсем по-другому?

С тенью тень там так мягко слилась,

Там бывает такая минута,

Что лучами незримыми глаз

Мы уходим друг в друга как будто…

Но едва запылает свеча,

Чуткий мир уступает без боя,

Лишь из глаз по наклонам луча

Тени в пламя сбегут голубое.

(«Свечку внесли»)

Не растворение в каком-то небесном киселе, которым, по ехидному замечанию Чехова, соблазнял его Л. Толстой, и не в «религиозном коллективе» В. Иванова, а слияние двух теней видел Анненский в ином мире.

«Семейная жизнь Анненского была для меня загадкой», — признается С. Маковский[242]. Жена Анненского, Н. В. Хмара-Барщевская была на 14 лет старше его. Он познакомился с ней в 1877 году, когда она уже была вдовой и имела двух сыновей от первого брака. В 1880 году она родила ему сына Валентина, писавшего позже под псевдонимом Кривич.

Жена Анненского отличалась твердой волей и деспотическим характером. «Они прожили вместе, чужие друг другу, всю жизнь… Вследствие этого чувство одиночества, внутреннего неблагополучия нарастало у Анненского с каждым годом»[243].

С. Маковский думал, будто Анненский не верил в потусторонний мир, но он просто не понял, что означает слова «тот мир — лишь миг с его миражным раем»[244]. Это отрицание не «того мира», а только райского миража. В песне из кинофильма «Земля Санникова» поется: «Жизнь — только миг между прошлым и будущим», а для Анненского и тот мир был «лишь миг». А мгновение может быть и вечным, но христиане этого не знают.

«Страданием и бессилием созданы все другие миры», — учил ницшевский Заратустра (часть I, глава «О мечтающих о другом мире»). «Бедная усталость неведения, не желающая больше хотеть: ею созданы все боги и другие миры». «Но “другой мир” вполне сокрыт от человека, этот обесчеловеченный, нечеловеческий мир, составляющий небесное ничто». И ещё он учил людей «не прятать больше головы в песок небесных вещей, а гордо держать её, земную голову, которая создает смысл земли!»

Но Анненский создал для себя не небесный, а вполне земной иной мир, просто мысленно перенесясь во времени в иную эпоху, что возможно и не мысленно. Ницшеанский Заратустра гневно обличал «презирающих тело». Слова из стихотворения Анненского «У гроба»: «Сказать, что Я… весь этот ужас тела» можно истолковать в духе орфиков, которые смотрели на тело как на тюрьму, из которой дух стремится поскорее вырваться, но такое толкование будет неверным. В другом его стихотворении с немецким названием «Traumerei» есть такие строки:

Я твои ль целовал колени, разжимая их и сжимая?

В этот момент никакой «ужас тела» поэтом явно не овладевал.

С. Маковский защищал Анненского от Ходасевича, но как-то неуклюже, приписывая ему вместо страха смерти страх жизни. В действительности у Анненского не было ни того, ни другого. И это тонко понял В. Цыбин: «Многим ощущение смерти Иннокентия Анненского казалось кошмарным — многое здесь определяло созвучность его лирики с “парнасцами и проклятыми” — Бодлером, Верленом и Прюдомом. Но это только кажущееся соответствие.

Отношение же к смерти как к жизни в образе тени и призрака — это глубоко античное, в частности, “еврипидовское”… Нет конца человеческому “Я”… Такова эстетика смерти древности. Не в это ли языческое полнокровное ощущение жизни и возвращает нас Иннокентий Анненский?»[245] (Курсив в этой цитате — мой —А.И.).

И совсем неожиданно у того же В. Цыбина мы встречаем рассуждение на уровне мистического прозрения, когда он пишет, что мироощущение Анненского «это структура мышления человека уже нашей, космической эпохи. Поэт вроде бы уловил “монады” того времени, которое придет за нами, людьми конца XX века»[246].

Я не знаю, какой смысл вкладывал В. Цыбин в слово «монада», но для меня это понятие — основа концепции, изложенной мною в работе «Не Богом единым»… (2007) и в приложении к ней — «Чей дух не выносил Л. Клагес». Вторая редакция этой работы (2014 г.) сильно отличается от первой, но её метафизическая база осталась неизменной. Больше всего о монадах писал Лейбниц, но он заимствовал учение о монадах у бельгийского философа Ф. М. Гельмонта-младшего, но ввел это понятие в европейскую философию Джордано Бруно, который видел в монаде физический и одновременно психический элемент реальности, как и известный в эпоху III Рейха немецкий философ Эрнст Крик.

Будда не любил метафизики, но без неё, как ни крути, не обойтись. Он говорил, что надо лечить раненого, а не выяснять, откуда прилетела стрела. Но, если не выяснять этого, где гарантия, что не прилетит вторая стрела и не добьет раненого и не убьет самого врача?

Иные миры нужны мне не для того, чтобы прятать в них голову или прятаться целиком, а потому что наш мир, пресловутая «объективная реальность, данная нам в ощущениях», не может быть объяснен на основании одних лишь его собственных закономерностей. Приходится предположить существование иных реальностей и их влияний.

Индуистская школа санкхья и джайнизм не знают Бога-Творца, но знают две реальности: материю и мир душ. Индуизм и христианство говорят о душах, но это слово вводит в заблуждение. Я предпочитаю термин «монады», потому что это не только психические, но и физические элементы иной реальности. Монады это разумные личности, в которых эмоции, воля и разум находятся в состояние абсолютной гармонии.

Нирвана это не «таинственный сон безнадежно бессильный», как думал Ницше, а монадическое состояние, которого достиг человек. Для этого не обязательно умирать — Будда достиг его при жизни. Злой дух Мара предлагал ему в нём и остаться, но Будда отверг соблазн и стал «бить в барабан бессмертия во тьме этого мира».

Но, кроме названных двух реальностей, материального и монадического миров, есть ещё её третья. Шопенгауэр определил её природу как мировую волю, но он был немец, а немцу непременно нужно что-нибудь «мировое» — мировая воля, мировая душа, мировое господство… На самом деле эта реальность, выражаясь современным языком, многополярна, она состоит из множества волевых концентраций, волевых сгустков того самого «коллективного бессознательного», которое К. Г. Юнг назвал архетипом.

Монада обладает свободой воли, она может проявить её, совершив волевой выброс в сторону того или иного архетипа, но это, во-первых, нарушает внутреннюю гармонию монады, а во-вторых, её выброшенная часть эту свободу сразу же теряет, она оказывается в зависимости от законов иной реальности. А эти законы предусматривают непременное воплощение в материальном мире, где никакой свободы воли нет и в помине. Лютер, полемизируя с Эразмом Роттердамским, написал трактат «О рабстве воли», и был прав.

Возможно ли возвращение назад этих заблудших частей монад? Возможно, притом в двух вариантах. В книге Ю. Эволы «Бунт против современного мира» есть глава «Два пути в потусторонний мир». В ней говорится: «То, что душа каждого человека бессмертна, — уникальная вера, которая почти не встречается в мире традиции. Традиция различает, прежде всего, подлинное бессмертие (равнозначное сопричастности к олимпийской природе богов) и простое предложение существования после смерти». «Что касается судьбы души после смерти, то у неё есть два противоположных пути. Один из них это “путь богов”… другим идут те, кто практически не продолжает жить, а постепенно растворяется в предках, в “тотемах”, которые одни только не умирают». «Представления о личиночном, бессознательном состоянии, большинства мертвых, как в греческом Аиде, мы встречаем у ассиро-вавилонских народов. Отсюда же мрачный Шеол евреев, где души мёртвых, даже таких праотцев, как Авраам или Давид, вынуждены вести бессознательное и безличное существование».

Итак, одних ждет Олимп, а судьба других — «растворение, утрата личного сознания, личиночное существование или возврат в круговорот реинкарнаций». И в индийских Упанишадах говорится о двух путях, пути богов (дева-яна) и пути предков (питри-яна). Оба эти пути можно рассматривать, как вечные, только тот, кто идет по первому, не возвращается, а тот, кто идет по второму — возвращается[247].

Тот, кто устал крутиться в круговороте сансары, достигает нирваны и возвращается на монадический уровень. Относительно тех, кто на это способен, среди джайнов есть разногласия. Дигамбары утверждают, что человек может достичь этого, только воплотившись в виде мужчины, а шветамбары признают, что на это способны и женщины. Так что возможно даже возникновение монадических пар и заключение «браков на небесах». Это в «холостой», по выражению Герцена, религии христианства «в воскресении ни женятся, ни выходят замуж; но пребывают как Ангелы Божии на небесах» (Мф. XXII, 30). На самом деле всё не так уже мрачно.

Где же место Иннокентия Анненского «среди миров, в мерцании светил»? Своей монадической пары он на земле не нашёл, внутренней гармонии не достиг, так что подняться на монадический уровень он не мог. «Бессознательное и безличное существование», описанное Эволой, его не пугало, а, наоборот, прельщало. Свою мечту он выразил в стихотворении «Ель моя, елинка»: «Только — не жалеть бы, да ещё — не помнить, да ещё — не думать». Но, чтобы достичь такого состояния, надо вернуться в «тотем», сиречь в архетип, а с породившим его русским архетипом Анненский был не очень-то связан.

Мысленно он был целиком погружён в реальность, созданную иным, древнегреческим архетипом. Он верил в вечное возвращение, но его удручала мысль о нём, как о бесконечном повторении одного и того же. Ницше употреблял термин «Wiederkehr des Gleichen», но немецкое слово «gleich» имеет два значения: «то же самое» и «подобное». Это подобное Анненский и искал в Древней Греции. Но возможно ли возвращение в прошлое?

Да, возможно. То, что принято называть «душой», после смерти человека переходит во встречное время, существование которого доказал ещё Л. Больцман, а возможность перемещения в нём материальных частиц — Р. Фейнман, один из создателей атомной бомбы.

М. Серрано в своей книге «Ницше и вечное возвращение» ссылается именно на Фейнмана: «Физик Фейнман утверждает, что позитрон это всего лишь электрон, который в какой-то момент движется в обратном времени. То же самое можно сказать обо всех античастицах. На диаграмме пространства-времени, составленной Фейнманом, частицы могут перемещаться во времени в обоих направлениях. Зададим вопрос: может быть, есть галактики, миры, целые части Вселенной, где время течет в обратном направлении, от будущего к прошлому?

Для решения этой проблемы предлагаются разные рабочие гипотезы. Эддингтон, например, видел Вселенную пятимерной, с тремя измерениями пространства и двумя измерениями времени. Но дальше всех пошёл в этом направлении математик Адриан Доббс. Он предполагает, что первое измерение времени направлено в будущее подобно дуге, а второе перемещается в виде волн как некое дыхание. В первом измерении действует закон причинности, во втором — только «вероятность». Принимая во внимание второе измерение, можно предвидеть. Не отсюда ли знание будущего, телепатия, пророческие сны, «deja vu»[248]? Во втором измерении времени объективные возможности становятся тем, чем являются следствия и причины в первом измерении»[249].

Так что не надо думать, будто новые инкарнации ждут нас в будущем, они ждут нас в прошлом, мы их даже знаем, но не узнаем, потому что при переходе во встречное время память стирается, остаются лишь неясные контуры, непонятные нам самим симпатии и антипатии. Кто-нибудь понял, какая реальность скрывается за символикой Вечного дома, в котором М. Булгаков в финале своего романа «Мастер и Маргарита» поселил его измученных героев? Понимал ли сам Булгаков, что ему перед смертью было дано Откровение? Мастеру и его любимой был дарован покой, но вечный покой не мертвых, а живых. Они перенеслись в какую-то эпоху, когда они были счастливы, куда-то в конец XVIII — начало XIX века, и эта эпоха их жизни включилась на повторение.

Анненский мысленно перенесся в конец V века до н. э. И он не только не вообразил себя Дионисом, а лишь сатиром из его свиты, но и не счел Еврипида своим прежним воплощением. Мы со стороны можем представить себе Анненского образованным фракийцем (а фракийцы — самая близкая к славянам ветвь индоевропейцев), который, будучи благодарным Еврипиду за то, что он воспел фракийского бога, решил перевести все его произведения на фракийский язык, дабы приобщить свой народ к культуре древней Греции.

Но чем так привлекла Анненского судьба Фамиры-кифареда?

Суть древнегреческого мифа о Фамире (в другой транскрипции Тамирис) такова. Этот кифарид отважился на состязание с самими Музами при следующем условии: если он победит, то получит право сойтись с каждой из них; если же будет побежден, то лишится того, что захотят отнять у него Музы. Победительницы Музы лишили его зрения и отняли дар пения и игры на кифаре (Аполлодор, «Мифологическая библиотека», I, III, з).

В трагедии Анненского музы лишают Фамиру только дара слышать голоса природы, дара, которым обладал сам Анненский:

Как листья тогда мы чутки

Нам камень седой, ожив,

Стал другом, а голос друга

Как детская скрипка, фальшив.

В трагедии Анненского Фамира, утратив этот дар, ослепляет сам себя, как Эдип. Самому Анненскому пришлось пережить другое ослепление. В своём последнем стихотворении, «Моя тоска», написанном за 18 дней до смерти, он сетовал на судьбу своей музы:

В венке из тронутых, из вянущих азалий

Собралась петь она… Не смолк и первый стих,

Как маленьких детей у ней перевязали,

Сломали руки им и ослепили их.

С. Маковский потом всю жизнь каялся в этом преступлении, в котором его прямо обвинила Анна Ахматова.

Но всё это случилось позже, когда «Фамира» был уже написан. В этой трагедии, под древнегреческими одеяниями, скрывалась иная жизненная драма Анненского.

Древнегреческие боги жестоко карали тех, кто дерзал с ними в чём-то соревноваться. Но у Анненского не было подобных притязаний, тем паче богоборческих выпадов Прометея, — он переводил Еврипида, а не Эсхила. В отличие от других поэтов нашего Серебряного века, он не запускал в небеса ананасами, как Андрей Белый, не грозился выдрать Богу бороду, как Есенин, не молился Дьяволу, как Сологуб, и не набивался к нему в друзья, как Гумилев. Хотя он и говорил о себе, что у него «язык трибуна с сердцем лани», но на самом деле пел лишь «тихие песни». Правда, согласно поговорке, в тихом омуте черти водятся…

С. Маковский признавался: «Я не знал, не знаю и до сих пор личной, интимной биография Анненского, — уверен, что многое разъяснилось бы в его писательстве, если бы эта биография не оставалась тайной… Этот опасно больной сердцем, преждевременно состарившийся человек глубоко переживал какую-то несчастливую любовь. Может быть, одну, единственную на всю жизнь? Несчастливую — не потому, что без взаимности, а потому что судьба не захотела этой любви. И когда вчитываешься в его стихи, особенно в трагедии, такие еврипидовские по духу, видишь, что эту личную неудачу он связывал с самой горькой из своих идей: о неосуществимости вообще любви в её высочайшем значении, — любовь осуждена земным роком»[250].

Далее Маковский цитирует статью В. Иванова «О поэзии И. Ф. Анненского»: «Последнее драматическое его произведение, лирическая трагедия “Фамира-Кафаред” кажется как бы личным признанием поэта в его задушевных тайнах под полупрозрачным и причудливым покрывалом фантастического мира, сотканным из древнего мифа и последних слов позднего поколения». «Страдание для него — отличительный признак истинной любви, всегда так или иначе обращённой к недостижимому… Любовь, всегда неудовлетворенная, неосуществленная здесь обращалась только в “точку” и рядилась в “безлюбость”»[251].

Далее С. Маковский продолжает строить свои догадки: «Анненский почти никогда не говорит о своей любви, как будто и не замечает её, как будто боится выдать что-то в себе самое сокровенное. Но он слишком искренен, слишком непосредственно правдив, до конца честен, чтобы утаенная правда его муки не сквозила в его лирической исповеди. Надо только вчитаться, внимательно вдуматься в иные строфы, чтобы прикоснуться к ней, разоблачить эту правду, прикрытую теоретическим отрицанием. Этого “Анненского” как-то не замечают обыкновенно».

Человеческая и творческая сущность Анненского, по убеждению Маковского, пронизаны «не холодом безлюбия и эгоистического отчаяния, а мукой, в которой любовь и отчаяние сплетены нераздельно, охватывая всю проблему бытия. И голос любви, не только отвлеченной, о любви кровной, биографической с силой вырывается иногда из его строф»[252].

Копаться в чужой личной жизни — занятия неприличное, но если это в самом деле поможет расчленить многое в творчестве Анненского, — как быть? А личная биография Анненского — поле, на котором есть где порезвиться доктору Фрейду.

Вспомним, что жена Анненского была старше его на 14 лет, т. е. почти что в матери ему годилась, и тем не менее родила ему сына. Наш эмигрантский автор Г. Климов очень любил смаковать такие несоответствия в возрасте в браках несимпатичных ему людей, почитая это за признак неких психических и сексуальных отклонений. Но казус Анненского объясняется просто: детство у него быстро кончилось — оно была омрачено смертью родителей — в Петербурге, куда будущего поэта привезли маленьким. Поэтому над его жизнью и поэзией всегда стояло его раннее сиротство[253]. И, женившись на женщине намного старше себя, Анненский, возможно, искал в ней скорее замена матери, чем жену, но не нашел ни той, ни другой. Как уже отмечалось, они прожили вместе, чужие друг другу всю жизнь.

Эдипов комплекс — любимая тема Фрейда. Эдип (сюжет опять-таки не Еврипида, а Софокла) ослепил себя, узнав, что повинен в инцесте, женившись на собственной матери. Фрейд делает из этого мифа вывод: ребёнок ревнует мать к отцу. У ребенка — Анненского повода для подобных чувств не было, его родители рано умерли, почему же его Фамира, ни в каком инцесте не повинный, ослепляет себя, как Эдип?

Пожалуй, самый трагический образ «Фамиры-Кифареда» это образ не самого Фамиры, а его матери. Она заботится о своём сыне, подавшемся в отшельники, не открываясь ему, а в финале трагедии, обратившись в птичку, собирает милостыню для своего слепого сына. В этом образе могла выразиться тоска Анненского по материнской заботе, которой он был лишён, но по какой причине Фамира ведет себя, как Эдип?

На этот вопрос попытался ответить Вячеслав Иванов, но, по своему обыкновению, настрогал при этом кучу словесной, в высшей степени «духовной» шелухи, но совершенно ложно истолковал суть «основного душевного разлада, основной двойственности в самоопределении Анненского».

Согласно трактовке В. Иванова, Фамира жаждал только услышать Музу и «сам ослепляет себя, чтобы в тюрьме этой глухоты и этого забвенья сохранить не растраченным и не оскверненным Землей хотя бы бледный отсвет и последний отзвук неизреченной, невозродимой мелодии». Фамира — «юродивый лирик, изменивший Земле и наказанный Небом», «недруг жизни… и всего, что от Диониса». «В Фамире мы видим мертвую точку аполлинийского искусства — погружение в последнюю, абсолютную недвижность сознательного экстаза»[254].

Сколько словес, но при чём здесь, скажите на милость, Анненский? Анненский, что ли, «враг жизни и всего, что от Диониса»? Анненский, когда его пригласили в журнал «Аполлон», шутливо отнекивался: «Ведь я старый прислужник Диониса, насмешливый сатир… моя муза — менада, как бы не прогнали меня из храма Светозарного и Лученосного», но тут же напоминал, что «эти боги — близкие родственники, и поэтому, исповедуя одного, служишь и другому»[255], как бы опровергая заранее утверждение В. Иванова, будто ему был недоступен синтез аполлинийского и дионисийского начал, от этого, якобы, и душевный разлад Анненского. Да не от этого!

Анненский говорил, что его Муза — менада. Но вся его трагедия в том, что у него не было реальной Музы.

Жена Анненского заведомо не могла её быть. Связав свою жизнь с женщиной, которая по возрасту чуть ли не годилась ему в матери, он мог воспринимать это чем-то вроде инцеста, поэтому и замаячил перед ним образ Эдипа, — тот ослепил себя за инцест, а Анненский ослепил себя, лишив свою поэзию мощного стимула, который могла ей дать реальная Муза. Н. Хмара-Барщевская на роль Диотимы Гёльдерлина явно не тянула.

Точнее, такая Муза была, но тайная. С. Маковский верней, чем В. Иванов, понял человеческую и творческую сущность Анненского, «пронизанную… мукой, в которой любовь и отчаяние сплетены нераздельно, охватывая всю проблему бытия». С. Маковский догадался, что Анненский «глубоко переживал какую-то несчастливую любовь… несчастливую не потому, что без взаимности, а потому что судьба не захотела этой любви», и даже подозревал, кого именно тайно любил Анненский, замечая, «с какой бесконечно грустной лаской поглядывал он на молоденькую девушку, одну из его племянниц… (он называл ее «серной»)»[256]. И Маковский расслышал голос этой любви («кровной, биографической») в «Трилистнике соблазна», «Трилистнике лунном», в «Струе резеды в темном вагоне», в недоговоренной эротике Анненского, — в последнем стихотворении недаром столько многоточий.

С. Маковский цитирует далее три стихотворения из сборника «Кипарисовый ларец», который сын Анненского В. Кривич издал в 1910 году после смерти отца.

Первое из них, «В марте», входит в цикл «Трилистник соблазна». В нём человеческие желания ещё маскируются под желания природы:

Только утро любви не забудь!

Да ожившей земли в неоживших листах

Ярко-черную грудь!

Меж лохмотьев рубашки своей снеговой

Только раз и жила она. —

Только раз напоил её март огневой,

Да пьянее вина!

Только раз оторвать от разбухшей земли

Не могли мы завистливых глаз,

Только раз мы холодные руки сплели

И, дрожа, поскорее из сада ушли…

Только раз… в этот раз…

А вот во втором стихотворении с немецким названием «Traumerei» («Грезы») речь идёт уже напрямую, без ссылки на желания Земли.

Я твои ль целовал колени,

Разжимая их и сжимая,

В томных тенях, в томных тенях мая?

В. Кривич предполагал, что это стихотворение было написано Анненским в мае 1906 года во время командировки в Вологду. Не о коленях Н.Хмары-Барщевской вспоминал в нём Анненский, а о чьих-то других.

А вот стихотворение «Струя резеды в темном вагоне» из «Складня» «Добродетель», датированное 11 декабря 1908 года уже граничит с исповедью, хотя Анненский уверял, что просто через вагон поезда прошла дама в распахнутом манто и за нею — струя духов.

Ты боишься в крови своих холеных ног.

Бояться этого могла только девственница, какой Н. Хмара-Барщевская до встречи с Анненским отнюдь не была. Что, Анненский вообразил прошедшую даму девственницей и мысленно овладел ею? Нет, за многоточиями Анненского крылось что-то не воображаемое, а большее на самом деле.

В жизни добропорядочный директор гимназии, позже — высокопоставленный чиновник Министерства народного просвещения, а в душе — сатир: можно ли вообразить себе более кричащее противоречие? Анненский называл свою пленницу «серной». Серна это ведь козочка. Ну, приглянулась козочка козлоногому спутнику Диониса — что тут особенного? Было между ними что-то или не было, а эротические стихи Анненского — лишь его фантазии, мы не знаем, но он «поглядывал на неё с бесконечногрустной лаской», а согласно строгим евангельским заветам, тот, кто взглянул на женщину, уже прелюбодействовал с ней в сердце своём.

И Анненский бежал в мир сатиров и менад не от «мерзостей российской жизни», — в ней он прекрасно был устроен, до генеральского чина дослужился, а от омерзительного церковного ханжества, отравлявшего жизнь не одной России, а всех христианских стран.

Приведем для сравнения пример бегства в прошлое именно из России.

Гораздо ближе нашел свой «иной мир» другой замечательный русский поэт А. К. Толстой, личность более гармоническая, обретшая счастье в семейной жизни. В своих стихах он воспевал Киевскую Русь и ненавидел Московию, за что его очень любят украинские националисты.

Самый мелочно-приземленный из русских писателей, Чехов, раздраженно говорил об А. К. Толстом с обычной своей издевательской усмешкой: «Вот ведь артист! Как надел оперный костюм, так всю жизнь в нем и проходил». За А. К. Толстого Чехову отомстил Анненский. Открыто он о своей ненависти к Чехову не говорил — либеральная интеллигенция растерзала бы его, как вакханки — Орфея, но в письме одной из своих корреспонденток, Е. М. Мухиной, от 5 июня 1905 года, он дал убийственную характеристику этого «классика русской литературы», обвинив его самого в «артистизме»: «Что за артист!.. Какая душа!., только не душа… души нет… выморочная бедная душа… Ощипанная маргаритка вместо души… Я чувствую, что никогда больше не примусь за Чехова. Это сухой ум, и он хотел убить в нас Достоевского — я не люблю Чехова и статью о “Трех сестрах”, вернее всего сожгу…» «Господи, и чьим только не был он другом… Всем угодил — ласковое теля… И все это об нём теперь чирикает, вспоминает и плачет, а что же Чехов создал?.. Что он любил, кроме парного молока и мармелада?»[257]

А. К. Толстой погружался в атмосферу Киевской Руси, не связывая себя ни с какой определённой личностью той эпохи. Может показаться странным: а зачем ему вообще нужен был какой-то «иной мир»? Знатен, богат, здоров, силён, счастлив в личной жизни, преуспел на литературном поприще, вращался в высших сферах, говорил на равных с царями. Чего ему-то не хватало? И вдруг в письме Б. М. Маркевичу от 26 апреля 1869 года он признается: «Если бы перед моим рождением Господь Бог сказал мне: “Граф, выбирайте народ, среди которого вы хотите родиться!” — я ответил бы Ему: “Ваше Величество, везде, где Вам будет угодно, но только не в России!”»[258]

Поэт-народник П. Якубович (Мельшин) писал, находясь в Сибирской ссылке, такие стихи о России:

За что любить тебя? Какая ты нам мать,

Когда и мачеха, бесчеловечно злая,

Не станет пасынка так беспощадно гнать,

Как ты детей своих казнишь, не уставая.

У Якубовича было гораздо большее основание не любить свою страну, чем у А. К. Толстого, и тем не менее в конце того же стихотворения он выражает готовность умереть за неё «в беднейшем из её заброшенных селений».

Чем же объяснить феномен А. К. Толстого? Графской причудой? Да нет, это всего лишь архетипическая запрограммированность. Его «где угодно» вовсе не означает, что он был согласен родиться, например, в Китае, оно ограничивалось Западной Европой. «Я западник с головы до пят», — открыто заявлял он [259].

В одной из баллад А. К. Толстого князь Владимир поднимает тост «за варягов, за дедов лихих». В этом поэте явно воплотился снова кто-то из «варягов». Но варяги, как известно, это не национальность, это было сбродное войско, отсюда и ещё одно признание А. К. Толстого: «Я не принадлежу ни к какой стране и вместе с тем принадлежу всем странам зараз»[260].

У Анненского, в отличие от А. К. Толстого, были свои предпочтения не только в древнем мире, но и в Европе нового времени — С. Маковский неоднократно подчёркивал его «франкмасонство». Анненский переводил «проклятых поэтов» — Бодлера, Верлена, Рембо, парнасцев, многих, давно забытых теперь и в самой Франции.

А. К. Толстой ощущал свою чужеродность на уровне архетипического подсознания. Мной со школьных лет владело то же чувство. Я уже говорил о моих давних симпатиях к Испании. Но «желания быть испанцем», как называется одно из шуточных стихотворений А. К. Толстого, у меня никогда не было. Моё мировоззрение формировалось на основе литературы, написанной на немецком языке, прежде всего, философии Ницше, но Ницше тоже чувствовал свою чужеродность среди немцев и к концу жизни так их возненавидел, что придумал себе польскую родословную (это было семейное предание, которое Ницше знал с детства).

К концу жизни… Вот эти самые «концы» привлекали наибольшее внимание Анненского. Возьмите название его критических статей: «Достоевский до катастрофы» (Достоевский чуть не кончил жизнь на виселице); «Умирающий Тургенев», «Гейне прикованный» — это совсем уже эсхиловский Прометей.

Но Прометей это не герой Анненского и не Эсхил был его любимым древнегреческим драматургом. Богоборческие мотивы, как мы уже говорили, были чужды Анненскому, да и в случае с Прометеем мы имеем дело, по сути, не с богоборством, а с борьбой между богами. Как объяснил крупнейший немецкий специалист по древнегреческой мифологии Вальтер Отто, слово «титан» означало просто «бог» на языке доэллинских обитателей Греции, известных под собирательным названием пеласгов, но, судя по всему, тоже разнородных. Титан Прометей это бог пеласгов и он жалуется лишь на то, что с ним, тоже боги, победившие не по-божески. Тема пеласгов звучит и у Анненского. В его трагедии «Меланиппа-философ» Эол, царь фессалийского полиса Магнесин, взывает:

О Зевс, о Гелляна могучего отец,

На этот дом, так много испытавший.

На твой народ, на избранных пелазгов,

Которым ты, великий, обещал

Безбрежный мир в грядущем, призри, Боже.

Анненский был специалистом по древней Греции, но в его времена наука ещё недостаточно хорошо разбиралась в том слоеном пироге, который она собой представляла, поэтому его Эол обращается не по адресу. Зевс не был богом пеласгов, это был главарь банды, захватившей Олимп, а его ближайшим подручным был божественный киллер Аполлон. А изгнанный с Олимпа бог пеласгов Сатурн бежал в Италию, где почитался потом как царь Золотого века, и саму Италию Вергилий называл «землей Сатурна».

С. Маковский связал с Анненским именно образ Сатурна, но искаженный. По его словам, Анненского подстерегал не Дионис и не Аполлон, а «третий… бог, пожирающий своих детей, — потусторонний лик его Анненский болезненно ощущал, хотя и отнекивался всячески от мистицизма»[261]. Ну, пожирание детей это «черный пиар», клеветническая пропаганда оккупантов, захвативших Олимп. Истинный Сатурн это царь Золотого века. И бог пеласгов.

Гейне, когда он уже был «прикованным», написал стихотворение «Мушке», в котором изобразил историю как арену борьбы двух антагонистических сил:

Прекрасный грек — и мрачный иудей!

Везде контраст пред любопытным взором…

…Да, истине враждебна Красота,

Бесплоден спор и вечно их разлады.

И в мире есть две партии всегда:

Здесь — варвары, а там — сыны Эллады.

Гейне знал только Грецию, идеализированную Винкельманом и Шиллером. Шиллер (ему, а не Достоевскому принадлежит лозунг «Красота спасет мир») в стихотворении «Боги Греции» мечтал о возрождении мира этих богов:

Где ты, светлый мир? Вернись, воскресни!

Но в древней Греции соперничали Афины и Спарта. В Афинах расцвели искусство, литература, философия, они были очагом современной европейской культуры, а Спарта — просто казармой. Согласно Геродоту, дорийцы, жители Спарты, были чистыми эллинами, тогда как афиняне это «эллинизированные пеласги». Немецкие расисты восхищались Спартой, нордической кровью дорийцев, ну и что выросло из этой крови, кроме солдат? Отважных, героических, но только солдат? А культуру древней Греции создали «эллинизированные пеласги». Так что «прекрасного грека» и «сынов Эллады» Гейне правильней было бы заменить на прекрасных пеласгов.

Но бог или боги с ней, с древней Грецией, вернемся в Россию и проделаем этот обратный путь вместе с эллинистом Анненским — прочитаем его статью «Символы красоты у русских писателей» из «Второй книги отражений».

Начинается она словами: «Поэты говорят обыкновенно об одном из трех: или о страдании, или о смерти, или о красоте». С. Маковский комментирует: «Характерна для Анненского эта трехчленная формула… На самом деле: разве мыслимо говорить о поэзии, опустив в этой цепи звеньев четвертое и, пожалуй, самое главное — любовь? Анненский никогда не говорит о своей любви, как будто и не замечает её, как будто боится выдать где-то в себе самое сокровенное»[262]. Но именно о любви говорил он в своём последнем стихотворении «Моя тоска»:

Любовь всегда светлая, она кристалл, эфир…

Моя же безлюбая — дрожит, как лошадь в мыле!

Ей — пир отравленный, мошеннический пир!

И далее в тексте непонятно, кто «она» — любовь или тоска? Или тоска о любви. Слово «тоска» вообще пестрит в названиях стихотворений Анненского: «Тоска возврата», просто «Тоска», «Тоска маятника», «Тоска мимолетности», «Тоска отшумевшей грозы», «Тоска припоминания», «Тоска белого камня», «Тоска кануна», «Тоска миража», «Тоска вокзала», «Тоска медленных капель», «Тоска сада», «Тоска синевы» и, наконец, «Моя тоска». Но вот парадокс: любовь у Анненского «безлюбая» а тоску свою он в последней строке последнего своего стихотворения называет «веселой». С чем это можно сравнить? Разве что с пушкинским: «Печаль моя светла. Печаль моя полна тобою». Пушкин сказал, почему его печаль светла, а Анненский утаил, почему его тоска весёлая.

С Пушкина Анненский и начинает свои размышления о символах красоты у русских писателей. Он правильно понимает, что первое впечатление, будто Пушкин мыслил о женской красоте лишь эстетически, ложно, что красота определеннее дружила с его желанием. Анненский вспоминает «гения чистой красоты», но целомудренно умалчивает о том, что Пушкин потом сделал с этим гением и, не стесняясь в выражениях, похвастался этим в дневнике и в письмах. По мнению Анненского, «Пушкин сознавал, что “красота живет своей особой и притом непонятною и чуждою нам жизнью и что чем более нужна она мне, тем менее я ей нужен”. Прибавьте к этому темперамент поэта, его ненасытное, некрасивое, даже пугающее красоту африканство, которое сам поэт отлично сознавал и которым он болел». Пушкин представлял себе красоту «в виде холодной и могучей русалки. Любовь Пушкина к жене было как бы… жизненным осуществлением того взгляда на красоту, который проходит через всю его поэзию. Пушкин также мало и так же неполно владел этим сияющим равнодушием, этой самодовлеющей и холодной красотой, как и его герои. И смерть как нельзя более вовремя освободила Пушкина от самого горького из разочарований»[263]. Концепция красоты у Лермонтова, какой её видит Анненский, характерно разнится от пушкинской. Для Лермонтова красота это вызов, и красота женщины тоже. От счастья с Мери его Печорин отказывается столь же высокомерно, как равнодушен он, бросая в волны свою ундину, в «Тамани». И Анненский признается: «Когда я читаю в песне о Стеньке Разине, как чествовал он когда-то Волгу персидской царевной, я невольно думаю именно о Лермонтове». «В Лермонтове жил… разбойник, и притом не столько шотландский, сколько степной русский разбойник». Красота у Лермонтова — «одна из помех для свободной души», а отнюдь не обещание счастья, как у Стендаля[264]. Но сам Анненский с его «сердцем лани» был по характеру полной противоположностью Лермонтову и тоже уповал, как и Стендаль, на обещание:

Ты придешь и на голос печали,

Потому что светла и нежна,

Потому что тебя обещали

Мне когда-то сирень и луна.

Но Анненский жаждет не обрести счастье, а отдать его, притом «всё». И тем не менее, когда «обещанная» приходит, поэта вдруг одолевает желание одиночества и он её прогоняет.

Лермонтов притягивал Анненского по контрасту. Он вчитался в Лермонтова, пытаясь через его поэзию, как близорукий через очки, увидеть жизнь такою, какой он не мог видеть её сам. Ему нравилось, что Лермонтов «любил жизнь без экстаза и без надрыва», «не преклонялся перед нею, и, отказавшись судить жизнь, не принял на себя и столь излюбленного русской душой самоотречения. Лермонтов любил жизнь такою, как она шла к нему; сам он к ней не шёл». Чувство свободы и гордая мысль учили его, что «человек должен быть равнодушным там, где он не может быть сильным». По мнению Анненского, не было русского поэта, который сумел бы, как Лермонтов, открывать синие дали и не замечать при этом безобразия жизни. Не было другого поэта, для которого достоинство и независимость человека были бы не только этической, но и эстетической потребностью. Лермонтов умел стоять около жизни влюбленным и очарованным и не слиться с нею[265].

Анненский полагал, что мечту Лермонтова мог бы понять один лишь Лев Толстой, но он «рано пошел своим и совсем другим путем» [266]. Толстой, в отличие от Лермонтова, был Анненскому глубоко антипатичен. Произведения Толстого, писал Анненский, «просто-таки дурманят нас миражем господства над жизнью», и иронизировал: «Право же, Толстой участвовал в творении!» Его произведения «разуверяют человека в возможности сохранить свою особость, свою мысль — быть собою… Нет, — говорят они, — будь конем и бубенцами, будь белой пургой, будь каляным бельем, которое мертво трепыхается сквозь эту пургу на обледенелой изгороди, живи за всех, думай за всех, только не за себя». «Толстой не мог изобрести для своего буддизма символа страшнее и безотраднее, чем его труд. Эстетически этот труд, им обожествленный, есть лишь черный камень Сизифа». «О, пророк! — издевательски восклицает Анненский, — Магомет оставил своим людям, по крайней мере, черную Каабу», но на неё только молятся — «зачем же хочешь ты, о пророк наш, чтобы мы и молились на черный камень Сизифа и беспрерывно катали его?»[267]

Независимая личность Лермонтова и растворяемый человек Толстого — антиподы. Толстой воистину пошел другим путем.

Достоевского же, в отличие от Толстого, Анненский любил, причём до такой степени, что даже советовал своей корреспондентке Е. М. Мухиной в письме к ней от 5 июня 1905 года: «Читайте Достоевского, любите Достоевского… читайте по-русски его и по возможности только его» [268]. Это уж слишком. Только его? А Лермонтова не читать?

А если читать и того, и другого, то как их совместить? Лермонтов «любил жизнь без надрыва», а Достоевский это сплошной надрыв. В «Братьях Карамазовых» у него даже главы так и называются: «Надрыв в гостиной», «Надрыв в избе», «И на чистом воздухе» (книга IV, «Надрывы»). Достоевский повторил вслед за Шиллером, что «красота спасет мир», но если Шиллер думал при этом о гармоничной красоте идеализированной древней Греции, то «красота Достоевского, то каялась и колотилась в истерике, то соблазняла подростков и садилась на колени к послушникам. То цинически-вызывающая, то злобно-расчетливая, то неистово-сентиментальная, красота почти всегда носила у Достоевского глубокую рану в сердце; и почти всегда или падение или пережитое ею страшное оскорбление придавали ей зловещий и трагический характер»[269]. Могла ли такая красота спасти мир?

Красивые героини Достоевского «прежде всего мученицы… Красота женщины у Достоевского — это сила, это — угроза, если хотите, даже ужас, в ней таятся и муки и горе» [270].

Но ведь сам Анненский писал: «Красота для поэта есть или красота женщины или красота как женщина… Именно этой красоты мы невольно ищем в поэзии, и как раз в этом смысле красота составляет противовес к идеям муки, самоограничения, жертвы (Курсив мой. — А.И.). Отрицательная, болезненная сила муки уравновешивается в поэзии силою её красоты… При этом идеи муки и красоты иногда сближаются… Но мы не перестаем и тогда чувствовать их исконное противоречие друг другу»[271].

Вот в каком смысле красота может спасти мир от страданий. Поэтический образ Гейне, враждебность истины и Красоты, Л. Клагес развил в философскую концепцию своего грандиозного труда «Дух как противник Души». «Истина» Гейне и «Дух» Клагеса это одно и то же: паровой каток семитского монотеизма, враждебный всему живому и прекрасному. И когда оно снова пробивается там, где прошел этот каток — появляется кальвинизм, появляется ИГИЛ[272] и уничтожаются все рецидивы т. н. язычества. Анненский в своей статье о драме Ибсена «Бранд» не случайно вспомнил Савонаролу и Кальвина как прообразы этого, с позволения сказать, «героя». И сегодня исламская и пуритано-протестантская цивилизации заявляют о своём превосходстве и стремятся любой ценой навязать свою истину и своё мировоззрение остальному человечеству — включая католиков и православных — которых они огулом клеймят как «язычников» и «неверных» [273].

Истерички Достоевского, что ли, спасут мир от этой чумы? Или он сам с его призывом «Смирись, гордый человек!»? Гордый человек Лермонтова смириться не хотел, а Л. Толстой очень метко подметил, что Достоевский всю жизнь проповедовал то, во что сам не верил, — отсюда и истерические нотки в его проповеди: криками он пытался заглушить собственные сомнения. «Достоевский был болен, и много болел, — писал о нём Анненский. — Чёрт всё хотел осилить его, раздвоив его Я… Юноша Достоевский дебютировал Голядкиным, и почти старик ушел от нас в агонии Ивана Карамазова. В промежутке уместилась целая жизнь… Но Достоевский всё же удалился осиленным». «В Иване последняя карта была бита… Чёрт сделал своё дело чисто, и Достоевский кончился»[274]. Достоевский кончился. Почему же Анненский призывал нас читать одного Достоевского? Чтобы мы то же кончились? Или продолжили за него и за самого Анненского, который не имел склонности к «метафизике» и не пытался это сделать?

Достоевский кончил Иваном Карамазовым, который не отрицал Бога, но не принимал созданный им мир. Но этот мир отвергал и Лукреций, ещё не зная христианского Бога, якобы его сотворившего: «Не для нас и совсем не божественной волей сотворен этот мир: слишком много в нём всяких пороков». Иван поднял свой бунт, будучи потрясен непонятными для него страданиями детей, но другая религия легко объяснила бы ему их причину: реинкарнации. Несчастный мальчик, которого затравил собаками злодей-генерал, в прошлом своём воплощении мог сам совершить такое же преступление по отношению к другому ребенку, и требовалась соответствующая компенсация для восстановления нарушенного равновесия. Ведь Иисус тоже учил: «Какой мерой мерите, такой и вам отмерится». Но встает вопрос: а было ли какое-то равновесие, и если оно нарушилось, то почему?

Анненский полагал, что «жизнь как бы заботится о равновесии в душе человека, когда душа воспринимает поэзию. Отрицательная болезненная сила муки уравновешивается в поэзии силою красоты[275]. Но «жизнь» ни о чём не заботится, как и пресловутая «природа». Анненский вспоминает пушкинскую «равнодушную природу» с её «вечной красотой», но в природе, кроме красы, есть и множество безобразий и уродств, и она не равнодушна, потому что «души» у неё нет, что бы там не навыдумывал Тютчев. Академик И. П. Павлов брал со своих сотрудников штраф, когда они употребляли выражения, типа «Собака подумала». Так же следовало бы штрафовать за слова «природа знает», «природа хочет», Ничего она не знает и ничего не хочет. Лао-Цзы был ближе к истине, когда учил, что Дао ничего не замышляет.

Мир был «порочен» по Лукрецию, ещё до того, как в него вторгся злой «Дух» Людвига Клагеса. После неудачи европейских революций 1848 года разочарованный Герцен писал: «Сознание бессилия идеи, отсутствие обязательной силы истины над действительным миром огорчает нас». «Нас сердит, выводит из себя нелепость, несправедливость этого факта. То как будто кто-нибудь (кроме нас самих) обещал, что всё в мире будет изящно, справедливо и идти, как по маслу»[276].

Ну, почему же? Обещали. Вот булгаковский Воланд, например, говорит: «Всё будет правильно, на этом построен мир». Но как можно верить чёрту? К тому же это христианский чёрт, из той религии, согласно которой якобы существует некий Мировой Разум (у Клагеса «Логос» это, наоборот, «антисердце мира», враждебное жизни начало). Но, кроме Воланда, то же самое сулил миру и Гегель. Почему-то даже знатоки Гегеля приписывают ему тезис: «Всё существующее разумно». В немецком оригинале стоят модальные глаголы: «Всё действительное должно стать разумным, всё разумное должно стать действительным», т. е. окружающая нас действительность не во всём разумна, но должна стать разумной, а любое разумное нововведение должно быть внедрено в жизнь. Герцен в гегелевский Weltgeist[277] уже не верил и так развивал свою приведенную выше мысль: «Довольно удивлялись мы отвлечённой премудрости природы и исторического развития; пора догадаться, что в природе и истории много случайного, глупого, неудавшегося, спутанного. Разум, мысль на конце, это — заключение; всё начинается тупостью новорожденного… Мы, вообще, в природе, в истории и в жизни всего большие знаем удачи и успехи; мы теперь только начинаем чувствовать, что не всё так хорошо подтасовано, как казалось, потому, что мы сами — неудача, проигранная карта».

Такой же представлял себе С. Маковский и сущность мировоззрения Анненского. «Для Анненского человек и, следовательно, он сам был только “игрой природы”, эпизодом в цепи безбожного миротворения»[278]. «Жалея себя, он не хочет быть жалким, — продолжает копаться в душе Анненского С. Маковский, — хочет быть “дерзким” и бесстрашно “срывать одежды” с так называемой действительности, когда не может преодолеть её мечтой, заслонить иллюзией вечной красоты»[279]. И в качестве иллюстрации Маковский приводит не предназначавшийся к печати прозаический отрывок Анненского «Моя душа», который, действительно, начинается со слов: «Я не хочу внушать вам сострадания».

Во сне, в каюте плывущего по Волге парохода душа поэта предстает ему то в виде старого носильщика-перса, то пожилой девушки, обесчещенной и беременной, то, пустого парусинового мешка, из которого потом на фабрике сделают бумагу. «А ведь этот мешок был душою поэта, и вся вина этой души заключалась только в том, что кто-то и где-то осудил её жить чужими жизнями, жить всяким дрязгом и скарбом, которым воровски напихивала его жизнь». С. Маковский видит в этих ужасных образах результат неверия («А пастор намекнул, что от безверия своего…»), но можно отвлечься от всяких «вер» и увидеть лишь ожившие образы: грузчик — это бремя жизни, становящееся уже непосильным; обесчещенная девушка — душа, которой навязали религию, в которую она не верит («Я не молюсь никогда, я не умею молиться… Если я в церковь иду, там становлюсь с фарисеем», — а ходить по долгу службы приходилось); девушка забеременела — христианские мотивы иногда всё же прорываются у Анненского, но не столь назойливо как у Блока или Есенина; ну а мешок — вместилище для мелочей повседневной жизни. Но у Анненского было своё, особое толкование метафоры «поэтический образ». Он считал, что её надо прилагать к политическим явлением лишь с большими оговорками. Образ есть неотъемлемая и неизбежная принадлежность живописи, а поэзия говорит «словами, т. е. символами психических актов, а между теми и другими может быть установлено лишь весьма приблизительное… отношение. Откуда же возьмётся в поэзии, как языке по преимуществу, живописная определённость? Сами по себе создания поэзии не только не соизмеримы с т. н. реальным миром, но даже с логическими, моральными и эстетическими отношениями в мире идеальном… Вся их сила, ценность и красота лежит вне их, она заключается в поэтическом гипнозе. Причём гипноз этот, в отличие от медицинского, оставляет свободной мысль человека».

Анненский приводит в качестве примера одно из стихотворений Бодлера, поэта, которого он хорошо знал и переводил. Если видеть в этом сонете галерею «образов», то из поэтического перла он обратится в какую-то лавку старьевщика[280].

А у Бодлера мы находим и такие строки: «Душа старого поэта блуждает в водосточной трубе, и у неё грустный голос зябкого привидения». Отсюда уже недалеко до мешка Анненского. «Поэт не создает образов, но он бросает веками проблемы»[281]. Но проблемой самого Анненского было то, что его душа, забеременевшая от христианства, оставалась в рамках примитивных христианских представлений о душе.

Если мы выйдем за эти рамки, мы обнаружим удивительные вещи.

С. Маковский рассказывает, как он ехал на извозчике с похорон Анненского с М. Волошиным, и тот вдруг сказал: «Воображаю, как Иннокентий Федорович удивляется теперь в новой обстановке». На недоуменный вопрос Маковского, Волошин пояснил, что «люди, умирающие скоропостижно, как Анненский, не успевши приготовиться к иному существованию в другом измерении, бесконечно изумлены в первое время, что всё вокруг них словно так, да не так… Вот спешит он на лекцию и никак не может найти нужной книги (что часто бывает во сне), и тело у него будто невесомое, насквозь стен проходит, и предметы, чего не хватишься, ускользают, и страшные возникают образы, исчадия загробного полусуществования… Многие от неожиданности, догадавшись внезапно, что они — мертвые, сходят сума»[282]. Анненский был немало изумлен и при жизни своей сном про мешок. Ведь не мог он и в самом деле поверить в возможность такой метаморфозы. А ведь были люди, которые верили.

По некоторым дошаманистическим представлениям бурят, душа человека смертна, как и тело, и спустя большой промежуток времени после смерти она превращается в такие материальные вещи, как, например, загаженный детьми войлок (кошма), старая тазовая кость и т. д[283]. Вот вам и мешок Анненского! А один из столпов даосизма, Чжуан-Цзы, сулил человеку после смерти превращение в печень крысы или в плечо насекомого (книга Чжуан-Цзы, гл. 6). Радужная перспектива, не правда ли?

Анненский знал только одну душу. А «некоторые бурятские роды верили в существование трех душ, из которых высшая душа (йайн Ьунэйэн) после смерти человека поднималась на небо, потом возвращалась на землю в качестве духа предка (йунэхэ йулдэ). Низшая душа (муу Нунэйэн) после смерти человека оставалась при доме покойного в качестве домового и бродила вблизи места захоронения тела. Средняя душа (дунда йунэхэн) после смерти человека превращается в дух[284].

У китайцев ещё того чище, у них не три, а целых десять душ. Согласно традиционным китайским представлениям, в человеке есть три разумные души (хунь), обеспечивающие способность мыслить… и семь животных душ (по), отвечающих за жизнедеятельность организма[285].

Да и в эпоху духовной монополии христианства представления о душе отнюдь не были однозначными. Фома Аквинский, главный авторитет средневекового католицизма, утверждал, что душа, покинув тело, становится вполне бестелесной, но с ним разошелся Данте, по словам которого в душе и «бренное и вечное таится»; «ближний воздух принимает вид, в какой его, воздействуя, приводит душа, которая внутри стоит («Чистилище, XXV, 81, 94–96).

Джордано Бруно возродил употреблявшееся гностиками понятие «монада»: у него это физический и одновременно психический элемент действительности. Позже эту концепцию развили Гельмонт-младший и Лейбниц.

Буддизм вообще отрицает душу как таковую. Уже во второй своей проповеди Будда объявил, что ребенок, юноша и взрослый человек это не одна и та же личность. Изменяется не только тело, но и весь человек в целом. Поэтому непрерывного Я, «атмана» индуизма (соответствующего христианской индивидуальной душе) не существует, чувство Я — заблуждение. Видимость индивидуальности создает временное слияние пяти частей, скандх, которые предполагают существовать после смерти человека и снова соединятся в новую личность, если человек не преодолеет в себе приверженности к жизни и не разорвет таким образом цепь Кармы.

Анненского, пожалуй, такая религия устроила бы. Никакой приверженности к жизни у него не было, он мечтал совсем забыть о ней. «Лучше забыться мы не найдем удела», — говорится в его стихотворении «Ель моя, елинка» — и тут же выражается пожелание «не желать, не подменить, не думать». А ведь из желаний, памяти и дум и складывается человеческая личность. Декарт говорил: «Я мыслю, следовательно, существую». Анненский не хотел думать, следственно, не хотел существовать.

Странно, что такой тонкий наблюдатель, как Ходасевич, приписал Анненскому страх перед смертью. Наоборот, для него небытие было лучше бытия — это предпочтение можно найти и в мифе о Силене и царе Мидасе, который вспомнил Ницше, и у Софокла, и у Лукреция.

Фамира из трагедии Анненского обладал даром слышать голоса природы. Слышал их и Анненский, но какие именно? У него вдруг оживал и камень, но особенно влекли его к себе деревья. К ели в упомянутом выше стихотворении он обращается как к своей невесте, а в прозаическом отрывке, приведенном С. Маковским в конце его воспоминаний об Анненском, он прямо говорит о себе: «Я — чахлая ель, я — печальная ель северного бора». И ели этой снится, что когда-нибудь на её месте «вырастет другое дерево, высокое и гордое. Это будет поэт, и он даст людям всё счастье (Анненский тоже хотел отдать кому-то всё счастье), которое только могут вместить их сердца». И этому дереву не будет дела до мертвых игл в создавшем его перегное. А ведь «среди них были и мои, — в отчаянии восклицает Анненский, — те самые, с которыми уходит теперь последняя кровь моего сердца, — чтобы они воздвигали тебя, Неизвестный… Падайте же на всеприемлющее черное лоно вы, мысли, ненужные людям! падайте, потому что и вы были иногда прекрасны, хотя бы тем, что никого не радовали»[286].

И я сейчас роняю свои мысли на бумагу, которую потом просто выкинут в макулатуру, с теми же чувствами, какие испытывал когда-то Иннокентий Анненский.

Здравствуйте, Александр Блок!

Так называлась одна из глав поэмы Маяковского «Хорошо!» на афише его выступления. Это было переложенное на стихи описание встречи, о которой Маяковский упомянул в своем некрологе «Умер Александр Блок»: «Помню, в первые дни революции проходил я мимо худой, согнутой солдатской фигуры, греющейся у разложенного перед Зимним костра. Меня окликнули. Это был Блок».

Маяковский тогда ликовал: «Лафа футуристам!», не подозревая, что недолго она им будет, эта самая «лафа». Но далее он приписывает Блоку те мысли и чувства, которые на самом деле его не обуревали.

Уставился Блок, и блокова тень

Глазеет, на стенке привстав,

Как будто оба ждут по воде

Шагающего Христа.

Но Блоку Христос являться не стал,

У Блока тоска из глаз…

Блок еще в декабре 1912 года писал, что ему

…давно постыли люди

Уныло ждущие Христа.

А 18 февраля 1918 года Блок делает такую запись, касающуюся финала «Двенадцати»: «Что Христос идет перед ними несомненно. Дело не в том, “достойны ли они его”, а страшно то, что опять Он с ними, и другого пока нет; а надо Другого»[287].

Христианские фанатики сразу заподозрят, что «Другой» Блока — не кто иной, как Дьявол. На это намекал и Н. Гумилёв. Когда Г. Иванов сказал ему, что «независимо от содержания “Двенадцать” как стихи близки к гениальности, Гумилёв возразил: “Тем хуже, если гениальны. Тем хуже и для поэзии, и для него самого. Дьявол, знаете, тоже гениален — тем хуже и для дьявола, и для нас”»[288]. Но Блока страшила «тень Люциферова крыла» над Землей, он не навязывался в друзья к обладателю этого крыла, как, кстати, делал сам Гумилёв («Пять коней подарил мне мой друг Люцифер»).

Появление Христа в конце поэмы было неожиданностью для самого Блока. Надежда Павлович в своих воспоминаниях о Блоке вспоминает, в частности, «необыкновенный разговор о “Двенадцати”, состоявшийся в начале зимы 1920 года. Был поздний вечер, кружила метель, и Блок вдруг сказал: “Так было, когда я писал ‘Двенадцать’. Смотрю! Христос! Я не поверил — не может быть Христос! Какой снег, такой же, как сейчас… Он идет. Я вскарабкиваюсь, нет, Христос! К сожалению, это был Христос и я должен — был написать”»[289].

К. Чуковский вспоминал, как в 1919 году Гумилёв, читая лекцию, на которой присутствовал Блок, сказал, что конец поэмы «Двенадцать» кажется ему искусственно приклеенным, что внезапное появление Христа есть чисто литературный эффект. Блок после лекции заметил по этому поводу: «Мне тоже не нравится конец “Двенадцати”. Я хотел бы, чтобы этот конец был иной. Когда я кончал, я сам удивился — почему Христос? Но чем больше я вглядывался, тем яснее я видел Христа. И я тогда записал у себя: к сожалению, Христос»[290].

Так что зря Маяковский думал, будто «Блоку Христос являться не стал». Явился, не запылился.

Только Блок явления этого не ждал и был ему вовсе не рад. Но почему Христос идет впереди красногвардейцев? Эта символическая картина сплошь и рядом понимается неверно, на это обратил внимание ещё Максимилиан Волошин: «Удивительно то, что решительно все, передававшие мне содержание поэмы Блока… говорили, что в ней изображены двенадцать красногвардейцев в виде апостолов и во главе их идет Иисус Христос. Когда мне пришлось однажды в обществе петербуржцев, близких литературным кругам и слышавших поэму в чтении, утверждать, что Христос вовсе не идет во главе двенадцати красногвардейцев, а напротив, преследуется ими, то против меня поднялся вопль: “Это все ваши обычные парадоксы. Может, вы будете утверждать, что и Двенадцать вовсе не апостолы?”» «Отсюда я заключаю, что такое понимание поэмы обще-распространено и не только среди темной интеллигенции, но и в высших литературных кругах. Неужели никто из слышавших поэму не дал себе труда вчитаться в её смысл?» «Что же это за апостолы, которые выходят охотиться на своего Христа?» Их винтовки направлены не на бродячего пса, символ старого мира, а на того, кто мелькает впереди. Ему грозят. В него стреляют»[291].

Апостолы не апостолы, но Блок, по свидетельству К. Чуковского, сам говорил: «Я у каждого красногвардейца вижу ангельские крылья за плечами»[292]. Ему могли, правда, возразить, что бывают и падшие ангелы…

В моей работе «Не Богом единым…» (2007) я истолковал явление Христа в поэме Блока как пророчество. Голодный пес сзади это прошлое, а Христос впереди — это будущее. Как ни старались коммунисты искоренить религию, им это не удалось, и сегодня Россия снова вернулась к Христу, но это не обрадовало бы Блока. Да и у нас самих мало поводов для радости.

В конце 1907 года Блок написал статью «Религиозные искания» и народ», но создается впечатление, будто она написана в 2014 году. Пока утонченные интеллигенты и «лоснящиеся от самодовольства туполобые попы» болтают о Боге, «за дверями стоят нищие духом, которым нужны дела. Вместо дел — уродливое мелькание слов… А на улице ветер, проститутки мерзнут, люди голодают… а в стране реакция; а в России жить трудно, холодно, мерзко». Людям затыкают рты.

Маяковский радовался, глядя на то, как «тонет Россия Блока». Но это не была Россия Блока, хотя он любил её и такой, ему было мерзко в ней жить так же, как в нынешней России мерзко жить каждому независимо мыслящему или просто мыслящему человеку.

Нынешние власти, их ученые подпевалы и перманентно поющий и пляшущий гламур «сужденья черпают из забытых газет времен колчаковских и врангелева Крыма». Они верят любому слову, исходящему от белоэмигрантов, верят любому их вранью; охотно поверят и в легенду, будто Блок перед смертью в бреду требовал уничтожить все экземпляры «Двенадцати»[293]. Блок действительно умирал очень тяжело. «Он не хотел жить. Даже лекарства, которые ему давала Любовь Дмитриевна, он умудрялся забрасывать на печку, вместо того, чтобы принимать»[294]. Его состояние попытался представить себе В. Солоухин в стихотворении о трех поэтах, пошедших на службу Советской власти, Маяковском, Блоке и Р. Ивневе:

… Блок умер первым, ибо самым русским

И самым честным был из всех троих.

Он умер не от тифа, не от раны —

Небрит, прозрачен, впалые виски —

А потому что понял слишком рано,

Сказать точнее, умер от тоски.

Но правильно ли понял Солоухин, что именно понял Блок? Лучше всего будет предоставить слово самому Блоку.

На заседании Вольной Философской Академии, посвященному памяти Блока и состоявшемуся 28 августа 1921 года, т. е. через три недели после смерти Блока, А. Белый огласил обнаруженную в архиве покойного заметку о «Двенадцати», написанную 1 апреля 1920 года[295]. Начинает Блок эту заметку с констатации очевидного, на его взгляд, факта — Октябрьская революция кончилась. Блок только затрудняется уточнить, сколько она протянула с начала 1918 года? Три или семь месяцев? Это замечание может показаться неожиданным и странным лишь для тех, кто знаком лишь с официальной мифологией 1917–1991 годов, а не с подлинной историей. Предполагается, будто у нас в этот период существовала «Советская власть», тогда как на самом деле эта власть кончилась в июле 1918 года после так называемого «левоэсеровского мятежа». Большевики к этому времени стали терять большинство в Советах, а левые эсеры, наоборот, усиливаться. «Мятеж» или его инсценировка, наподобие августовского «путча» 1991 года, позволили пресечь эту тенденцию и превратить Советы в исполнительный механизм однопартийной диктатуры.

Блок осуждал подавление большевиками свободы печати, как это делал и М. Горький в своих «Несвоевременных мыслях». При этом он ссылался на примеры (не указывая названий) левоэсеровских печатных органов, газеты «Знамя труда» и журнала «Наш путь», в которых печатались Блок и Белый. Газета выходила шесть месяцев и журнал на втором номере был придержан и потом воспрещен. Группа писателей, которые печатались в них (Блок имел в виду, прежде всего, себя и Белого), «была настроена революционно, что и было причиной терпимости правительства (пока оно относилось терпимо к революции)». То есть Блок прямо говорит, что большевистское правительство с лета 1918 года стало контрреволюционным!

Далее Блок пишет: «Большинство других органов печати относилось к этой группе враждебно, почитая её даже собранием прихвостней правительства». Тем, кто стоял на таких позициях Блок ответил в 1920 году: «Я, хотя и не мог бы написать теперь того, что писал тогда, не отрекаюсь ни в чём от писаний того года». Этим он опровергал легенду о том, будто он раскаялся в написании «Двенадцати».

Блок рассказывает о недавней беседе с одним из своих бывших противников. Тот не мог сочувствовать движению, ибо с самого начала видел, во что оно выльется, но сказал Блоку, что понимает его, «поскольку знает, что я более отдался “стихии” чем он. Это совершенно верно: в январе 1918 года я в последний раз отдался стихии не менее слепо, чем в январе девятьсот седьмого или в марте девятьсот четырнадцатого. Оттого и я не отрекаюсь от написанного тогда, что оно было писано в согласии со стихией».

Очень показательно и характерно для Блока, что он ставил свою любовь к революции в один ряд со своими любовными романами с женщинами: Натальей Волоховой (январь 1907-го) и Любовью Делмас (март 1914-го). Только вызванное ими вдохновение было разным: «Снежную маску» Блок считал самым неудачным из своих стихотворных циклов, а «Двенадцать» — вершиной своего творчества.

«Во время и после окончания “Двенадцати” я несколько дней ощущал физически, слухом, большой шум вокруг, шум слитный (вероятно, шум от крушения старого мира).

— Поэтому те, кто видит в “Двенадцати” политические стихи, или очень слепы к искусству, или сидят по уши в политической грязи, или одержимы большой злобой, будь они враги или друзья моей поэмы. Было бы неправдой, вместе с тем, отрицать всякое отношение “Двенадцати” к политике. Правда заключается в том, что поэма написана в ту исключительную, и всегда короткую, пору, когда проносящийся революционный циклон производит бурю во всех морях природы, жизни и искусства; в море человеческой жизни есть и такая небольшая заводь, вроде Маркизовой лужи (так питерцы в шутку называли Финский залив), которая называется политикой; и в этом стакане воды тоже происходила тогда буря».

Что же, Блок и был певцом лишь этой «всегда короткой» поры? И прав был К. Чуковский, когда писал: «Не то, чтобы он разлюбил революцию или разуверился в ней. Нет, но в революции он любил только экстаз, а ему показалось, что экстатический период русской революции кончился»[296].

Нет, неправ он был, этот высокоумный и высокомерный критик, претендовавший на то, что он всё понимает лучше всех. Блока, во всяком случае, он понял крайне примитивно.

Чтобы в этом убедиться, достаточно перечитать доклад А. Блока «Владимир Соловьев и наши дни», прочитанный им в Вольной философской ассоциации 15 августа 1920 года. В нём не столько говорилось о Соловьеве, сколько именно о «наших днях», «окаянных» для Бунина, «проклятых» тогда и для Горького.

Блок говорил о том, что за 20 лет, прошедших со дня смерти В. Соловьева, «лицо мирового переворота успело определиться в очень существенных чертах, — хотя далеко ещё не во всех. Во всяком случае, глубины изменения в мире… таковы, что она будет измеряться, вероятно, столетиями. Значительность пережитого нами мгновения истории равняется значительности промежутка времени в несколько столетий». Блок остро ощущал исторический миг, но мыслил столетиями.

«Каждый из нас чувствует, — продолжал он, — что конца этих событий ещё не видно, что предвидеть его невозможно, что совершилась лишь какая-то часть их, какая, большая или малая, мы не знаем, но должны предполагать скорее, что свершилась часть меньшая, чем предстоит».

Блок сравнивает начало XX века с той эпохой, когда в мир пришло христианство. «Сквозь величественные и сухие звуки римских труб, сквозь свирепое и нестройное бряцание германского оружия уже всё явственнее был слышен какой-то трубный звук, не похожий ни на те, ни на другие; долго, в течение двух-трех столетий, заглушался этот звук, которому, наконец, суждено было покрыть собою все остальные звуки. Я говорил, конечно, о третьей силе, которая тогда вступила в мир и, быстро для истории, томительно для отдельных людей — стала равнодействующей между двумя мирами, не подозревавшими о её живучести. В те времена эта смесь называлась христианством».

Тогда третья сила называлась так, а теперь она должна носить иное имя. Но, к сожалению, всё ещё Христос, другого пока нет, а надо Другого, таков подтекст сказанного. И появление этого Другого Блок вполне определенно связывал с революцией, но не с той, которая к тому времени, как он считал, уже кончилась.

М. Волошин трактовал красный флаг в руках Христа в финале «Двенадцати» как «новый крест Христа, символ его теперешних распятий». Но Блок разглядел в своём видении только цвет флага, а это было вовсе не знамя революции, а флаг нынешней православно-монархической, капиталистической Москвы и изображены на нём не серп и молот, а Георгий Победоносец, который «наставляет копиё, колет змия в жопиё».

Сегодня распинают не Христа, распинают, поносят и оплевывают революцию. А. К. Толстой в своём стихотворении «Против течения» рассказывал, как

В оные ж дни после казни Спасителя,

В дни, как апостолы шли вдохновенные,

Шли проповедовать слово Учителя,

Книжники так говорили надменные:

«Распят мятежник! Нет проку в осмеянном,

Всем ненавистном, безумном учении!»

Сегодня «осмеянное, всем ненавистное, безумное учение» это вовсе не марксизм — даже Троцкий к концу жизни стал догадываться, что никакой это не «научный социализм», а всего лишь очередная утопия; нет, за борт выбрасывается, как написал однажды в «Новой газете» М. Кантор, самая идея социальной справедливости и подменяется «социал — дарвинизмом». Никто не должен сомневаться, что «капитализм это светлое будущее всего человечества». И на обелиске в Александровском саду в Москве имена тех, кто верил в эту отброшенную ныне идею, стерты и снова заменены именами царей, при которых никакой социальной справедливости и в помине не было.

Как злободневно звучит сегодня призыв А. К. Толстого: возбудить течение встречное против этого течения, «мейнстрима», как принято сейчас выражаться на собачьем английском жаргоне.

В своём докладе о В. Соловьеве Блок высказал верные на все времена мысли о природе человека: «Человек, косный по природе, часто проявляет животные черты, причём черты, роднящие его с животными не в его силе, инстинктах, ловкости, а в слабости, в беспомощности, в беспамятстве. Чем решительнее и грознее изменяется окружающий мир, тем чаще человек стремится не заметить этого, заткнуть уши, потупить сознание и притвориться, что ничего особенного не происходит. В этой косной спячке человек надеется выиграть время, протянуть его незаметно, и всегда, между прочим, проигрывает». Узнаете сегодняшнюю Россию? Да и сегодняшний Запад тоже.

И во времена Тацита, через сто лет после смерти Христа, говорил далее Блок, — соотечественники Тацита не подозревали, «что ветер дует не из Рима, не из Германии, не из Британии, не из Испании, не из Малой Азии, а с какого-то нового материка. Об этом материке помнили когда-то элеаты и Платон; но цивилизованных заставил забыть о нём Аристотель, а нецивилизованным вспоминать было не о чем».

Вот так, походя, Блок указал и на вредную роль Аристотеля, которого сегодня на Западе вновь поднимает на щит Г. Фай.

Блок выразил сочувствие В. Соловьеву, которому пришлось «тащиться с тяжелой ношей своей тревоги» «в мире… позитивизма, идеализма, обывательщины всех видов. Люди дьявольски беспомощно спали, как многие спят и сегодня, а новый мир, несмотря на всё, неудержимо плыл на нас».

Блок понимал, что в сочинениях Соловьева «немногие строки отвечают сегодняшнему дню», но оговаривал: связано это лишь с тем, что «далеко не все черты новой эры определились». Похоже, он все ещё надеялся, что со временем станут нужными людям и другие его строки.

Блок считал, что место В. Соловьева «ещё полускрыто в тени, не освещено лучами ещё никакого дня. Это происходит потому, что не все черты нового мира определились отчетливо, что музыка его ещё заглушена, что имени он ещё не имеет, что третья сила далеко ещё не стала равнодействующей, и шествие её далеко не опередило величественных шествий мира сего». В. Соловьев, по мнению Блока, «был носителем какой-то части этой третьей силы, этого, несмотря ни на что, идущего на нас нового мира». Но какой именно части? Из всех сочинений Соловьева Блок выбрал лишь две строки, которые счел подходящими для «нового мира», и взял их в качестве эпиграфа к «Скифам»:

Панмонголизм! Хоть слово дико

Но мне ласкает слух оно.

На «Скифах» оборвалось поэтическое творчество Блока. К. Чуковский утверждал, что Блок «умер сейчас же после написания “Двенадцати” и “Скифов”, потому что именно тогда с ним случилось такое, что, в сущности, равносильно смерти. Он онемел и оглох. То есть он слышал и говорил, как обыкновенные люди, но тот изумительный слух и тот серафический голос, которыми обладал он один, покинули его навсегда… Самое страшное было то, что в этой тишине перестал он творить. Едва только он ощутил себя в могиле, он похоронил даже самую мысль о творчестве»[297].

Блок в начале 1918 года призвал всех слушать музыку Революции, но потом сам перестал её слышать: не потому что оглох, а потому что она перестала звучать. Её заменил скрежет шестерен партийного аппарата, чисто механические звуки. Вождь группы так называемых «демократических центристов», рабочий Т. Сапронов, спрашивал Ленина в 1919 году: неужели он видит спасение революции в механическом повиновении? Но механическое повиновение так и осталось законом партии вплоть до её последних лет, когда во главе её встал козел-провокатор, который повел её к гибели. Члены партии явно не читали у Рабле про панургово стадо. Впрочем, Рабле и теперь Лосев и Кургинян не велят читать.

Музыка Революции смолкла, а Блок жить не мог без музыки. Это согласно Евангелию от Иоанна «В начале бе Слово», и по Блоку «В начале была музыка. Музыка есть сущность мира. Мир растет в упругих ритмах… Рост мира есть культура. Культура есть музыкальный ритм[298].

«Музыка потому самое совершенное из искусств, что она наиболее выражает и отражает замысел Зодчего… “Настоящего” в музыке нет, она всего яснее доказывает, что настоящее вообще есть только условный термин для определения границы (несуществующей, фиктивной) между прошедшим и будущим». «Музыка творит мир. Она есть духовное тело лица — мысль (текучая) мира… Поэзия исчерпаема… Дойдя до предела своего, поэзия, вероятно, утонет в музыке»[299].

И начинается поэзия тоже с музыки, а не со слова. Маяковский в статье «Как делать стихи» признается, что сначала возникает неизвестно откуда взявшийся ритм, а потом из него выделяются отдельные слова. Ницше прослеживал происхождение трагедии из духа музыки, а, наверное, и сама речь человеческая возникла из музыки, из ритма: люди научились петь, прежде чем научились говорить.

И то, что Блок «онемел», тоже неверно. К нему более чем к кому-либо применимо знаменитое цицероновское Cum tacent, clamant[300]. И не случайно в последнем своём стихотворении он обратился к Пушкину со словами

… Тайную свободу

Пели мы вослед тебе!

Дай нам руку в непогоду,

Помоги в немой борьбе!

Борьбу, хоть и немую, он продолжал. Он не фрондировал открыто против власти, как его идейный противник Н. Гумилёв, расстрелянный через две недели после смерти Блока, но он был гораздо опасней для власти, чем Гумилёв.

И для нашей нынешней власти с её культом кладбищенской стабильности Блок как певец революционной стихии — враг, и не станет она отмечать даты его рождения и смерти в 2020 и 2021 годах (если, конечно, просуществует до тех пор), как проманкировала юбилей Герцена в 2012 году. Блок предсказал, что «долго будет Родина больна», но не уточнил, доколе, а она больна до сих пор. Россия словно провалилась в какую-то дыру во времени и снова оказалась в эпохе столыпинской реакции, и опять «в России жить трудно, холодно, мерзко», как писал тогда Блок, потому его слова и звучат сегодня так злободневно.

Очень злободневны сегодня и «Скифы». Р. В. Иванов-Разумник сравнивал это стихотворение со знаменитой отповедью Пушкина «Клеветникам России», но разница в том, что у Пушкина всё сказано ясно, открытым текстом, а у Блока сплошные символы, толкование которых — дело тонкое.

Начнем с эпиграфа. Почему слово «панмонголизм» «ласкало слух» В. Соловьеву и Блоку? Соловьев пояснил это в двух следующих строчках, которые Блок опустил:

Как бы предвестием великой

Судьбины Божией полно…

Какой именно «судьбины»? Вот что писал об этом Иванов-Разумник: когда Соловьев «в 1895 году писал “панмонголизм”, а в 1900-м “Дракона” и “Три разговора”, то пушкинский стих о потрясенном Кремле и стенах недвижного Китая перестал уже соответствовать действительности. Скорее наоборот, историческая мысль могла лететь “от стен недвижного Кремля до потрясенного Китая”, но зато прежняя мысль Пушкина об “антимонгольской” миссии России получила особую остроту и силу». Миссия России, по мнению В. Соловьева заключалась «не в излишней борьбе с Западом, а в неизбежном столкновении с “мировым нигилизмом” Востока. Ибо с Востока надвигается “панмонголизм”, которому, быть может, дана будет власть пожрать европейскую культуру, христианскую цивилизацию… “Россия поглотила победу Монголов”, сказал Пушкин. Поглотит ли она их и в будущем, или сама вместе с Европой будет поглощена? В этом для Вл. Соловьева были скрыты апокалиптические судьбы мира». «Надвигающееся на Европу “монгольство” — для него есть подлинный апокалиптический Дракон; и с жутким чувством ожидает он его прихода — да совершатся судьбы России, Европы, мира…»

Те же мысли высказал позже в своём романе «Петербург» «духовный наследник» Соловьева А. Белый: «Брань великая будет — брань небывалая в мире: желтые полчища азиатов, тронувшись с насиженных мест, обагрят поля европейские океанами крови; будет — Цусима! Будет — новая Калка! Куликово поле, я жду тебя!»[301]

Здесь необходимо сделать отступление, раз уже промелькнули слова «Куликово поле». Россия сражалась на Куликовом поле вовсе не с «монгольскими ордами», а с исламским миром, который из поля зрения В. Соловьева как-то выпал, в то время как согласно концепции его отца С. М. Соловьева, Россия осознала свою самобытность в борьбе с католицизмом на Западе и мусульманством на Юге. Мамай сам был в Золотой Орде узурпатором и набрал своё войско не столько из «монголов» или «татар», сколько из мусульманских народов Северного Кавказа. В нём были даже генуэзские лучники — без «НАТО» не обошлось.

Блок сам писал по поводу своего цикла «На поле Куликовом»: «Куликовская битва принадлежит, по убеждению автора, к символическим событиям русской истории. Таким событиям суждено возвращение. Разгадка их ещё впереди». Похоже, Блок в начале XX века предвидел то столкновение цивилизаций, теорию которого в его конце разработал С. Хантингтон. И в этой борьбе с исламским миром союзниками христианских Европы и России являются «нехристианские страны», которым этот мир тоже угрожает, — Китаю в Синьцзяне, Индии — в Кашмире.

Но вернемся к идеям В. Соловьева в том виде, в каком их излагал Иванов-Разумник. Соловьев, по его словам, «ждал победы апокалиптического азиатского Дракона над христианской Европой, он предсказывал России: “желтым детям на забаву даны клочки твоих знамен”. Он звал Россию к соединению христианства Запада и Востока… он звал к этому для совместной борьбы с мировым нигилизмом “монгольства”, грядущего войною на мир. В этом — апокалиптическая миссия России». «И когда в 1900 году все европейские “великие державы” соединились для “карательной экспедиции” в Китай, и Вильгельм II произнес по этому поводу одну из самых каннибальских речей, какие только сохранила нам от “великих людей” история, Вл. Соловьев, на пороге смерти, восторженно приветствовал этого своеобразного “Зигфрида” наших дней… Россия и Европа, Восток и Запад шли вместе, рука об руку против Азии, мирового Дракона! Так решался вековой вопрос о Западе и Востоке — и что за беда, если во имя Христа и креста шли расстреливать китайского Дракона из пушек и пулеметов! Не беда:

Наследник меченосной рати!

Ты верен знамени креста,

Христов огонь в твоём булате

И речь грозящая свята.

Полно любовью Божье лоно,

Оно зовет нас всех равно…

Но перед пастию Дракона

Ты понял: крест и меч — одно[302].

Омерзение вызывают сегодня эти призывы В. Соловьева, такого христианнейшего, такого духовного, такого идеалистического… Лучше уж, как у Блока: «Эх, эх, без креста!» чем с таким крестом. Минуло всего 14 лет, и России пришлось воевать с этим воспетым Соловьевым «Зигфридом». А ещё через четыре года Блок написал «Скифов», и его призывы совершенно противоположны соловьевским.

Начинаются «Скифы» вызывающе:

Да, скифы — мы! Да, азиаты — мы,

С раскосыми и жадными очами!

Что, Блок, в самом деле, соглашался признать русских за азиатов? Да ничего подобного. Такой взгляд на русских бытовал среди европейских клеветников России ещё в XIX веке. Считалось, что если поскрести русского, непременно обнаружишь татарина. В 1941 году Геббельс положил это западное мнение о русских в основу военной пропаганды. И сегодня поляки, украинцы и прибалты усиленно доказывают самим себе и миру, что они — европейцы, а русские — полуазиаты.

Мнение об особенно сильной монголоидной примеси у русских было научно опровергнуто крупнейшими советскими антропологами, но Блок прекрасно знал об этом ещё до их исследований. Вот запись из его дневника, сделанная 11 января 1918 года, т. е. ещё до написания «Скифов»: «Если вы… нашу революцию погубите, значит вы уже не арийцы больше. И мы широко откроем ворота на Восток. Мы на вас смотрели глазами арийцев, пока у вас было лицо. А на морду вашу мы взглянем нашим косящим, лукавым, быстрым взглядом; мы скинемся азиатами, и на вас прольется Восток». «Ваши шкуры пойдут на китайские тамбурины. Опозоривший себя, так изолгавшийся, уже не ариец». «Мы варвары? Хорошо же Мы и покажем вам, что такое варвары. И наш жестокий ответ, страшный ответ — будет единственно достойным человека»[303]

Для русских националистов белого уклона, привыкших обличать Октябрьскую революцию как еврейскую, этот арийский взгляд на неё будет неожиданным. Но на другом конце Европы идеолог синдикализма Жорж Сорель тоже смотрел на неё как на русскую национальную и даже московскую революцию.

Французская исследовательница Марлен Ларю-эль в своей книге «Арийский миф и имперская мечта в России XIX века» дает такую оценку «Скифам»: «А. Блок использует два образа: монголов-гуннов и скифов. В то время как первые сражаются на европейских полях, вторые только наблюдают за этой борьбой и не отождествляют себя с монгольской Азией. Блок описывает Россию как третье пространство между двумя антиподами, возрождая аллегорию, разработанную Хомяковым и его учениками: Скифия как зона конфликта между Европой и Азией и Россия как её естественная наследница». И далее М. Ларюэль приводит в сокращенном виде ту же самую цитату из дневника Блока и добавляет: «Таким образом, превращение России в Скифию не означает, как это может показаться на первый взгляд, вхождения России в туранскую Азию, а наоборот: “мы — последние арийцы”, утверждает Блок». Кроме того, М. Ларюэль цитирует предисловие Иванова-Разумника к сборнику «Скифы» (1917) и отмечает: «Здесь так же скифы не желтые, а белые и представляют ормуздовское начало арийцев в противовес аримановскому началу монгольского мира. Метафора скифов, греков и буржуазии, развитая Ивановым-Разумником, соответствует блоковскому треугольнику Россия — Европа — Азия. И здесь грек-ариец не понимает, что скиф должен превратиться в туранца, дабы напомнить ему, кто он есть. И если русская самобытность утверждается в противовес европейской, это не означает её отказа от своего арийства в пользу туранизма, а наоборот, она сохраняет свою «белизну», забытую западными греками, обуржуазившимися, обазиатившимися, утратившими свою первоначальную самобытность»[304].

В. Соловьев призывал идти вместе с европейцами убивать китайцев, Блок же, наоборот, обращался к азиатам:

Идите все, идите на Урал!

Мы открываем место бою

Стальных машин, где дышит интеграл

С монгольской дикою ордою.

Хотя дикой монгольской орды и в его время уже не было; тем более, нет её и теперь, а есть Китай, — страна, культура которой на тысячи лет старше нашей, вторая (а по некоторым данным уже первая) по объему ВВП страна в мире, в машинах которой «интеграл» дышит ничуть не хуже, чем в европейских. Но идти на Урал и воевать с Европой он вовсе не собирается.

Опасность грозит Европе — да и России тоже — совсем с другой стороны. Её захлестывают волны иммигрантов из мусульманских стран. Если заменить в эпиграфе к «Скифам» «панмонголизм» на «панисламизм», это больше будет соответствовать нынешней реальности, но вряд ли будет ласкать слух, хотя оно (Слово. — Прим, ред.) тоже полно «предвестием великой судьбины Божией», как понимает её, например, Гейдар Джемаль, как «великий план Аллаха привести все народы к одному знаменателю». И мусульманам вовсе не надо спрашивать разрешения у России на проход в Европу, и не надо идти на Урал, они уже там. Татарстан и Башкирия это мины замедленного действия, которые однажды сработают. Ваххабиты давно вынашивают планы восстановления Астраханского и Казанского ханств.

А Европа вопреки собственным интересам поддержала мусульманских головорезов в Боснии и в Косово против православных сербов. Сделала она это, конечно, в угоду США.

В 1997 году в Швейцарии вышла книга под названием «Исламизм и США: союз против Европы». Ее автор, Александр дель Валле, подчеркивал духовное родство между американской элитой, кальвинистами пуританами, потомками отцов-пилигримов с «Мэйфлауэра» и саудовскими ваххабитами, которых называют «пуританами Ислама». С их точки зрения и католики, и православные — «язычники»[305].

Сегодня следовало бы обратить больше внимания на то обстоятельство, что Барак Обама ещё и Хусейн. Возникает подозрение, что он — криптоисламист, и свержение в арабских странах светских режимов, на смену которым приходит вовсе не демократия, а исламская теократия это не просчеты американской политики, а именно та цель, на которую она направлена. И появление ИГИЛ[306] — тоже её результат.

Блок призывал равнодушно взирать, как свирепый гунн будет жарить мясо «белых братьев». До этого ещё не дошло, но головы «белым братьям» воины Аллаха уже режут и показывают это по телевидению. А во главе западной цивилизации, как и во главе СССР в конце 80-х, оказался козел-провокатор, и она послушно следует за ним к пропасти. Ну, коммунистов 70 лет приучали к механическому повиновению, а кто и когда приучил к нему Запад?

Ответ на этот вопрос Блок мог бы найти у своего любимого В. Соловьева. М.Ларюэль пишет: «Для Соловьева только возврат Запада к правильному, христианскому пониманию прогресса, отказ от сугубо научного позитивизма предотвратил бы риск внутренней китаизации: китайская угроза всего лишь зеркало Европы, показывающее ей её заблуждения и призывающее их исправить, иначе ей грозит уничтожение… После того как средневековую Европу наводнили орды кочевников, Азия стала завоевывать её своей культурой, сочетающей силу Китайского государства и буддийской религии, европейская мода на которую предшествует возврату Запада к язычеству накануне Апокалипсиса».

Соловьев упрекал славянофилов: «Все эти господа, которые витийствуют против Европы и нашего европейства, никак не могут удержаться на точке зрения нашей греко-славянской оригинальности и сразу же бросаются очертя голову проповедовать конфуцианство, буддизм, тибетизм, невесть что, все виды индо-монгольского варварства. Их удаление от Европы прямо пропорционально их влечению к Азии… От них ускользает православная, грекославянская золотая середина». «Тема панмонголизма, поднятая Соловьевым, — заключает М. Ларюэль, — предрекает глубинные мировые потрясения и является прежде всего аллегорией реальности, которая выходит за рамки простого упора на туранизме России»[307].

Внутренняя китаизация — вот что угрожает Европе. Так считал В. Соловьев. Его мысль развил его ученик А. Белый в своём романе «Петербург». Герой этого романа воображает себя «туранцем», воплотившимся в России, чтобы вершить «монгольское дело». И ему является другой туранин, как бы учитель. И ученик докладывает учителю, как он понимает «монгольское дело»:

«— Ценность, как метафизическое ничто!»

«— Разрушение арийского мира системою ценностей».

«— Заключение: монгольское дело».

Учитель-туранец отвечает:

«— Задача не понята; параграф первый — Проспект».

«— Вместо ценности — нумерация: по домам, этажам и по комнатам, на вековечные времена».

«— Вместо нового строя зарегистрированная циркуляция граждан Проспекта».

«— Не разрушение Европы — её неизменность».

«— Монгольское дело»[308].

Оцифрованная, безликая Европа, — вот каким увидел её будущее А. Белый. И увидел он нынешний Европейский Союз, «Гейевропу». А Блок ещё в 1918 году мысленно обращался к европейцам: «Мы на вас смотрели глазами арийцев, пока у вас было лицо». А теперь не только смотреть на Европу, даже плюнуть в её сторону противно: слюны жалко. Но азиатами он ни себя, ни русских вообще не считал, он говорил, мы только «скинемся», т. е. прикинемся азиатами. Россия, заверял он европейцев, по-прежнему «глядит в Европу и с ненавистью, и с любовью».

Мы любим всё — и жар холодных числ

И дар божественных видений.

Нам внятно всё и острый галльский смысл,

И сумрачный германский гений.

В действительности, далеко не всё в Европе «внятно» нам, да и сам Блок, когда его в 1914 году попросили выразить свои чувства к Бельгии, ставшей жертвой германской агрессии, не смог этого сделать, потому что «чувствовал только Россию одну»[309].

Но пойдем дальше по тексту «Скифов»:

Мы помним всё — парижских улиц ад,

И венецъянские прохлады,

Лимонных рощ далекий аромат,

И Кёльна дымные громады…

«И всё это для автора “Скифов”, — добавляет Иванов-Разумник, — “кладбище”, каким было оно для Достоевского, а подлинно живое, любимое, своё…» [310]

Может быть, иной, нежели у Достоевского, взгляд Блока на Европу объясняется тем, что он, в отличие от Достоевского, был не вполне русским? Я вспоминаю, как в 1978 году, когда праздновалось 100-летие освобождения Болгарии, один артист отказался читать стихи Блока, а в поэме «Возмездие» как раз описывается торжественная встреча в Петербурге победоносных русских войск, вернувшихся с Балкан. Этот артист, похоже, считал Блока даже не немцем, а… хуже. Артист этот, которому была подозрительна фамилия поэта, очевидно, не знал, что отец поэта А. Л. Блок в 1907 году выставлял свою кандидатуру в Государственную думу в списке «Союза русских людей» от Варшавы. Не знал он также, что З. Гиппиус обвинила самого А. Блока в «черносотенстве» и имела на то основания. И. Бунин ссылался на «Синюю книгу» З. Гиппиус, в которой она рассказывала, что Блок приезжал с фронта, говорил ей, что «всех жидов надо повесить»[311].

С. Небольсин в статье «Искаженный и запрещенный Блок»[312] опубликовал те записки Блока, которые не пропускал в печать главный советский блоковед В. Орлов (Шапиро). Вот одна из них, датированная 7 марта 1915 года: «Опять либеральный сыск. Жиды, жиды, жиды». А вот другая, от 10 ноября 1917 года: «Жиды рыщут в штатской и военной форме. Их царство. Они “униженные и оскорбленные” — втайне торжествуют». 27 июля 1917 года: «История идет, что-то творится; а жидки жидками: упористо и умело, неустанно нюхая воздух, они приспосабливаются, чтобы не творить, т. е. так как сами лишены творчества; творчество, вот, грех для еврея. И я хорошо понимаю людей… которые поступают так: слыша за спиной неотступные дробные шажки (и запах чесноку) — обернуться, размахнуться и дать в зубы, чтобы на минуту отстал со своим полуполезным, полувредным (= губительным) хватанием за фалды». В издании «Записных книжек» Блока, вышедшем В 2010 году, слово «жиды» в этой записи (с. 111) стыдливо пропущено. Непонятно, кто рыщет, чьё царство. Ничего не изменилось!

Многие отказывали Блоку в «русскости». С. Маковский в своих воспоминаниях о М. Волошине приводит такой отзыв о нём Цветаевой: «Русский душой и словом, германец — духом и кровью», и добавляет: «Приложимо это, впрочем, не к одному Волошину из наших писателей начала века, не говоря уж о предшественниках девятнадцатого. Почти то же можно сказать о Блоке, Бальмонте, Мережковском, Валерии Брюсове, Вячеславе Иванове… а влюбленность в химерическую Россию и весь романтический бред Блока разве русские?»[313]

А разве немецкие? Блок как-то говорил Надежде Павлович о немецких романтиках: «У них нет настоящего величия». И, показав портреты Тика, Новалиса, Гофмана и Брентано, добавил: «У них невыразительные лица. С такими лицами нельзя достичь величия… Они настоящего величия не достигали, не могли достичь»[314].

Есенин тоже называл Блока «голландцем на русских полях», но в поэме «Черный человек» двойник Есенина обвиняет его в том, что он «мошенник и вор… бесстыдно и нагло обокравший кого-то». Этим «кем-то» был Блок. Маяковский со смехом рассказывал, как он однажды разыграл поклонников Есенина, прочтя им якобы его неизданные стихи. Те восхитились: «Это здорово! Это по-есенински». И тогда Маяковский раскрыл им секрет: это не Есенин, а Блок. «У него и про вино, и про Россию лучше, чем у Есенина». Кто «лучше», можно спорить, но многие стихи Блока звучат совершенно по-есенински.

Гармоника, гармоника! Эй, пой, визжи и жги!

Эй, желтенькие лютики, весенние цветки!

Это же типичный Есенин! Но это не он, а Блок.

Чудь начудила, да Меря намерила

Гатей, дорог да столбов верстовых.

Это Блок.

А вот Есенин:

Затерялась Русь в мордве и в чуди.

А вот ещё Блок:

Россия, нищая Россия.

Мне избы серые твои

Твои мне песни ветровые —

Как слезы первые любви!

Это тоже вполне мог бы написать Есенин.

«Голландцем» на русских полях разве гулял бы А. Блок? Г. Иванов вспоминал: «Время от времени его тянет на кабацкий разгул. Именно кабацкий. Холеный, барственный, чистоплотный Блок любит только самые грязные, проплеванные и прокуренные “злачные места”. После к цыганам»[315].

Блок сам признавался Н. Павлович: «Я раньше страшно пил. Бывало так, что падал без чувств и валялся где-нибудь»[316]. Вы можете себе представить Блока, одетого, «как дэнди лондонский», валяющимся мертвецки пьяным на улице, как последний бомж? И тем не менее. У Есенина была «Москва кабацкая», у Блока — «кабацкий Петербург». Вся разница.

В романе Тургенева «Дым» мужики потчуют пошедшего «в народ» интеллигента самогоном и требуют: «Пей! Коли ты точно о нашем брате печалуешься!» У Блока этого никто не требовал, но он точно «печаловался» о тех, от кого был так далек по своему образу жизни.

Бессонов в «Хождении по мукам» А. Н. Толстого — карикатура на Блока. Автор романа ехидно замечает, что Бессонов думал, будто любит Россию и такой, какая она есть, имея в виду знаменитое блоковское:

Да, и такой, моя Россия,

Ты всех краев дороже мне.

А. Н. Толстой намекает на то, что Блок только думал, воображал, будто любит Россию и такой, а на самом деле не любил. Спрашивается, а что любил он сам, этот «третий Толстой» (да и «Толстой» весьма сомнительный), кроме сытой роскоши.

Блока самого мучила мысль о том, в какой степени его личность определяется его происхождением, его наследственностью. А. Белый вспоминает о своих беседах с Блоком в Шахматове летом 1904 года. «Блок говорил о том, что он “темный”, о коснении человечества в роде и в быте; он — тоже вот косный; да — косный; да, да — родовое начало его пришибает к земле; то наследственность, давит наследственность»[317].

Плодом этих размышлений стала поэма «Возмездие», одна из вершин творчества Блока. Не единственная, конечно: она похоже на горную цепь, с вершинами и провалами. Если бы Блок увлекался индийской религиозной философией, он вполне мог бы назвать свою поэму «Карма» — тогда её метафизический смысл был бы ясней. А так не сразу понятно, кому возмездие и за что. У Гюго есть одноименный сборник стихов, но Гюго грозил карой Наполеону III за подавление им революции, а какое возмездие имел в виду Блок? Он сам поясняет в предисловии к своей поэме: «Тема заключается в том, как развиваются звенья единой цепи рода. Отдельные отпрыски каждого рода развиваются до положенного им предела, и затем вновь поглощаются окружающей мировой средой…» «Мировой водоворот засасывает в свою воронку почти всего человека; от личности почти вовсе не остается следа». «Но… в последнем первенце… новое и упорное, начинает, наконец, ощутимо действовать на окружающую среду; таким образом, род, испытавший на себе возмездие истории, среды, эпохи, начинает в свою очередь творить возмездие; последний первенец уже способен огрызаться и издавать львиное рычание; он готов ухватиться своей человеческой ручонкой за колесо, которым движется история человечества. И, может быть, ухватится-таки за него».

Здесь мы видим что угодно, только не покорность власти Судьбы или неумолимых биологических законов. Но всё определяется наследственностью; обреченный, казалось бы, род, рождает первенца, который поворачивает «колесо сансары», если опять-таки пользоваться индийской терминологией.

Любопытно, что примерно такое же откровение получает Данте в VIII песне «Рая» от Карла Мартелла:

…Испокон различны корни ваших содеяний,

В одном рядится Ксеркс, в другом — Солон… <…>

Круговорот природы, впечатлителъ

Мирского воска, свой блюдет устав,

И он не поглядит, где чья обитель,

Вот почему ещё в зерне Исав

Несходен с Яковом, отец Квирина

Так низок, что у Марса больше прав:

Рожденная природа заедино

С рождающими шла бы их путем,

Когда б не сила Божьего почина[318].

В комментарии смысл этих стихов объясняется так: «Потомки были бы во всём похожи на предков, если бы не вмешательство небесного промысла»[319].

Блок не был похож на своих родителей даже внешне. Но кое-что от предков он всё же унаследовал.

По материнской линии Блок принадлежал к старому дворянскому роду Бекетовых. Его дед, выдающийся русский ученый Андрей Николаевич Бекетов (1825–1902), которого называют «отцом русской ботаники», был президентом Петербургского общества естествоиспытателей и ректором Петербургского университета. В 1859 году, т. е. одновременно с «Происхождением видов» Дарвина вышла его работа «Гармония в природе», в которой он, как отметил его ученик К. А. Тимирязев, независимо от Дарвина высказал основные положения эволюционной теории. Бекетов критиковал Дарвина за то же, что ставил ему в упрек Ницше: не надо смешивать Мальтуса с природой. Там, где хищные англосаксонские умы Мальтуса и Дарвина видели только «борьбу за существование», русский ум Бекетова искал гармонию.

Дедушка Бекетов искал гармонию в природе; внук его будет искать «бесконечно красивых» даже в кабаках. А. Н. Бекетов не был узким специалистом, круг его общественных и литературных интересов был весьма широк. Иннокентий Анненский вспоминал, как в 1883 году хоронили Тургенева. «Ученый ботаник в распущенных сединах говорил над его могилой речь о давно погасших звездах»[320]. Этим «ученым ботаником» был А. Н. Бекетов.

Блок родился и вырос в доме Бекетова и так описывает в «Возмездии» своего деда:

Глава семьи сороковых

Годов соратник; он поныне

В числе людей передовых,

Он с николаевских времен

Стоит на страже просвещенья…

Хранит гражданские святыни;

Тургеневская безмятежность ему сродни…

И — ярый западник во всём —

В душе он — старый барин русский.

Язык французский и Париж

Ему своих, пожалуй, ближе…

Рассказывают, будто и с крестьянами А. Н. Бекетов изъяснялся по-французски. А мужики, несмотря на это, любили чудного барина, потому что знали: он — за народ и не только на словах, а помогает бедным людям, чем может.

Зато дочь А. Н. Бекетова Александра, мать Блока, уже была человеком ущербным. Как отмечает биограф Блока Л. К. Долгополов, на женской линии рода Бекетовых с наибольшей силой сказались следы вырождения, и указывает на «приступы тоски и отчаяния, болезненную чувствительность и мнительность матери Блока, ее склонность к мистицизму и явно ненормальную, полуистерическую привязанность к “деточке”, как она до последних дней называла сына»[321].

Н. Павлович, лично знавшая мать Блока, тоже отмечает, что «Александра Андреевна страдала припадками эпилептического характера, связанными с душевной депрессией. Во время этих приступов она как окаменевала в мертвой тоске»[322].

К счастью, ни одно из этих некачественных качеств сыну не передалось. Но Блок прослеживает в поэме «Возмездие» две биографические линии. Что унаследовал он по второй, отцовской, кроме фамилии?

Кстати о фамилии. С. Небольсин в статье «Искаженный и запрещенный Блок»[323] приводит свой разговор с одним немцем, который утверждал, будто нет такой немецкой фамилии «Блок». Слово такое немецкое есть. И означает оно, извиняюсь, «колоду, чурбан». Если бы её перевели на русский, поэту пришлось бы придумать себе псевдоним. В Южной Германии, Австрии и Швейцарии вместо «Block» говорят «Bloch». У Иосифа Уткина в «Балладе о рыжем Мотеле и комиссаре Блох» мы встречаем и такую фамилию. У немцев фальской расы коренастые, квадратные фигуры, напоминающие именно неотесанную колоду, отсюда могло быть и прозвище. Так что фамилия наверняка есть, просто она редкая. А вы часто встречали фамилию «Чурбанов»? Если бы не злополучный брежневский зять, вы вообще бы не знали, что такая есть.

Как сообщает Л. К. Долгополов, отец поэта А. Л. Блок происходил из обрусевшего немецкого бюргерского рода. Его предок Иоанн Фридрих Блок, врач, родом из Мекленбурга-Шверина, прибыл в Россию в 1755 году, получил звание лейб-хирурга и в 1796 году был пожалован в дворянство и поместьем в Ямбургском уезде.

По словам Л. К. Долгополова, отец Блока «был личностью незаурядной, хотя очень противоречивой». Был он человек «болезненно самолюбивый, вспыльчивый, замкнутый». А. Л. Блок был незаурядным музыкантом. «Известный артистизм натуры налицо, хотя с годами он выветрился, измельчал». «Отсюда… и душевный надлом, и неумение организовать, направить свои возможности и свой дар. Суровый по натуре, педантичный ученый, он сурово обращался и со своей молодой женой». Её сестра М. А. Бекетова писала, что А. Л. Блок держал её из-за скупости впроголодь и даже чуть ли не бил её.

«Муж желал перевоспитать жену по-своему, и ей доставалось за всякое несогласие во мнениях, за недостаточное понимание музыки Шумана, за плохо переписанную страницу его диссертации и т. д. В минуты гнева Александр Львович был… страшен»[324].

Печальна была участь и второй жены А. Л. Блока Марии Тимофеевны Беляевой. Как сообщает Н. Павлович, она «узнала то страшное, что и первая жена: болезненную жестокость, дикие[325] вспышки ревности и гнева, подозрительность, наслаждение чужим страданием». И вторая жена ушла от мужа, как и первая.

А. А. Блок по темпераменту был полной противоположностью своему отцу. Всегда спокойный, сдержанный, он оставался таким и в спорах и даже когда в нём клокотал гнев, он не вырывался наружу. А когда психопат А. Белый начал «подъезжать» к его жене, он не испытывал «дикой ревности», а самоустранился и предоставил Любови Дмитриевне самой решать, с кем ей быть.

Отец Блока умер в декабре 1909 года в Варшаве, где он преподавал в университете право. Поездка Блока на похороны отцы вызвала в его душе бурю чувств, из которой и родилось «Возмездие». Блок рассказывает в этой поэме о знакомстве своих родителей, но его рассказ всё время прерывается сравнениями с ястребом, готовым закогтить свою жертву.

Достоевский на одном светском приеме обратил внимание на А. Л. Блока и нашел, что тот похож на Байрона. Дамы пришли в восхищение: «Он Байрон, значит — демон». По словам Блока

Он впрямь был с гордым лордом схож

Лица надменным выраженьем…<…>

На Байрона он походил,

Как брат болезненный на брата

Здорового порой похож.

В скобках Блок дает отцу такую характеристику:

…Хоть он юристом был,

Но поэтическим примером

Не брезговал: Констан дружил

В нём с Пушкиным, и Штейн с Флобером.

Но этот Байрон, как пишет Блок, стал «книжной крысой, настоящей» и принял кафедру в Варшаве, куда и увез свою молодую жену, которая потом сбежала от него в отчий дом, где и родила сына.

Посетив после похорон отца его квартиру, сын с отвращением увидел заваленное хламом жилище Плюшкина. Вот во что превратился бывший «демон»! А. Л. Блок был похож на Байрона не чертами лица, а только его «надменным выражением». А. А. Блок не был похож ни на Байрона, ни на отца, ни на мать. Но я не могу представить себе, как выглядел Блок в жизни, потому что вижу на его портретах разных людей.

Вот передо мной фотография Блока-гимназиста, 1898 год. Совершенно нерусское лицо. Вот снимок 1907 года. Этот портрет часто прилагается к сборникам стихотворений Блока. Нерусские черты стали исчезать, но ещё не совсем исчезли.

Это изображения «en face»[326]. Но когда Блок снят опять вполоборота, я с изумлением вижу не его лицо, а лицо моего покойного друга Юлия Головатенко, талантливого, но не состоявшегося поэта — забота о семье заставили его бросить творчество, он стал делать карьеру и кончил жизнь высокопоставленным чиновником Министерства просвещения, а прожил он всего 42 года, почти столько же, сколько Блок…

Ну а на снимке 1921 года, последнего года жизни Блока, изображен уже не Блок, а артист Василий Ливанов в роли Шерлока Холмса. Столь же многолик поэт Александр Блок и в своём творчестве. Но всё это лики одной и той же творческой личности — должна же быть между ними какая-то внутренняя связь. На неё и обратил внимание Андрей Белый 28 августа 1921 года на заседании «Вольфилы», посвященном памяти Блока.

«Понять Блока-поэта, это значит понять: Блок, как крупный поэт, был поэтом-философом… это значит, понять неслучайность, органичность события написания “Двенадцати” не кем иным, как автором стихов о “Прекрасной Даме”; это значит понять: Блок именно потому написал “Двенадцать”, что был он автором и стихов о Прекрасной Даме, и автором “Незнакомки”, и автором “Балаганчика”»[327].

Ту же мысль А. Белый повторил и в своих воспоминаниях о Блоке: «Понять Блока — понять связь стихов о “Прекрасной Даме” с “Двенадцатью”; вне этого понимания — Блок — партийно раскромсан»[328].

Но сам Блок возражал против понимания этой связи как некоего «перехода образов». Однажды он сам спросил Надежду Павлович: «Как вы думаете, правильно ли говорят о переходе образа Прекрасной Дамы в образ Незнакомки, а потом России?» Она ответила: «По-моему, нет». Блок подтвердил: «Конечно, нет! Они противоположны. Незнакомка — антитеза. Никакого перехода от одного образа в другой нет. А Россия это особая статья». «Когда я слышу об этом переходе образов одного в другой, то только машу рукой. Значит, ничего не поняли. Кто их смешивает, ничего не понимает в моих стихах»[329].

Н. Павлович говорила потом на эту тему с А. Белым: «Вы… одну ноту взяли неверно; это — нота метаморфозы Прекрасного Видения от Прекрасной Дамы через Незнакомку к проститутке», и сослалась на то, что сам Блок говорил ей в 1920 году: «Стихи о Прекрасной Даме — это было мне дано; я знаю, что это были откровения, и что это было подлинно; через меня было сказано, но потом всё закрылось; я сам не знаю, что это, но это — из верного источника, от которого я сам отошел. Незнакомка есть уже совсем другое, прямо противоположное, темное; в том — голубое, а вокруг этого — пурпуровосерый круг; я — знаю, что “12” вытекли из линии «Незнакомки»[330].

Но это «темное» не пришло откуда-то извне, оно было в самом Блоке. Он говорил А. Белому, когда тот в первый раз приехал к нему в Шахматове летом 1904 года — «Темный я»[331]. Он уже тогда был темный, а не два года спустя, когда писал «Незнакомку».

А. Белый так возражал Н. Павлович: «Я знаю, что Она в первом и последнем счете Богоматерь, София… и что с нею не имеет ничего общего ни один душевный образ — не только Незнакомки, но и той Прекрасной Дамы, за которой рыцарь носил покрывало». «В этом смысле и “Прекрасная Дама” уже не “Она”»[332]. Н. Павлович сказала, что поняла, но вряд ли это соответствовало действительности, да и сам А. Белый вряд ли понимал, что говорит.

«Антитеза» отражала внутренние противоречия в психике и мировоззрении самого Блока. Однако речь не идет в данном случае о каких-то наследственных дефектах; это был, выражаясь терминами психиатрии, «индуцированный психоз».

Владимир Соловьев вывихнул мозги и отравил жизнь многим, кто имел несчастье поверить в его идеи. В их числе были Блок, Белый и племянник Вл. Соловьева Сергей, который был на пять лет моложе своих друзей, но говорил с ними на равных как «принц крови».

В. Соловьев пророчествовал:

Знайте ж: Вечная Женственность ныне

В теле нетленном на землю идет.

Прославляя это «нетленное» тело, В. Соловьев возненавидел тленное. Земную, плотскую любовь он называл «величайшей мерзостью». Ну и как начинали вести себя обычные земные люди, наслушавшись таких речей? Естественно, их поведение становилось неестественным.

Первый поэтический сборник Блока «Стихи о Прекрасной Даме» вышел в свет в ноябре 1904 года. Вдохновительницей Блока стала Любовь Дмитриевна Менделеева, дочь знаменитого химика. Но отношения между молодыми людьми с самого начала складывались ненормально, и виной тому был «соловьевский гипноз», под воздействием которого находился в те годы Блок.

Стихи, посвященные ей, Л. Менделеева читала с недоумением, не понимая, что происходит. «Она ждала от Блока совсем другого, а ей приходилось играть, по её позднейшим признаниям, роль некоей отвлеченной «функции». В январе 1902 года она написала Блоку письмо, в котором твердо отказывалась от навязанной ей роли. Она обвиняла Блока в том, что он смотрит на неё «как на какую-то отвлеченную идею», что он не видит в ней «живого человека». «Вы от жизни тянули меня на какие-то высоты, где мне холодно, страшно и… скучно»[333]. Тем не менее в ноябре того же 1902 года она согласилась стать женой Блока. Свадьба состоялась 17 августа 1903 года. «Думаете, началось счастье? — с горечью вспоминала впоследствии Л. Д. Блок. — Началась сумбурная путаница».

По её мнению, в сознании Блока с ранней юности образовался «разрыв на всю жизнь» между любовью плотской, телесной и Духовной, неземной.

«Не боготворимая любовница вводила его в жизнь, а случайная, безличная, купленная на несколько минут». После женитьбы Блок «сейчас же принялся теоретизировать о том, что нам и не надо физической близости, что это “астартизм”, “темное” и Бог знает ещё что»[334].

Комплекс, которым страдал Блок, упомянут знаменитым немецким расологом Гансом Ф. К. Гюнтером в его работе «Выбор супружеской пары для счастья в браке и улучшения наследственности». Вот что в ней говорится: «Мучительное расстройство, которое встречается довольно часто и может сделать брак несчастным… это разлад в сексуальных чувствах человека. Часть любовных желаний такого человека стремится к высшему, благородному человеку другого пола, а часть к низшему, грязному человеку другого пола». Подобным людям дается такое определение: «Когда они любят, они не вожделеют; когда они вожделеют, они не могут любить». У таких людей часть, устремленная ввысь, обычно слабей части, устремленной вниз. Такой разрыв характерен для многих второстепенных художников». Гюнтер советовал оставаться одинокими людям этого типа, склонным к платоническому обожанию высших людей иного пола и к сексуальным связям с низшими. Их брак не будет счастливым[335].

Блок, конечно, не был «второстепенным художником», и его случай сложней, он не принадлежит к разряду тех, которые «встречаются довольно часто». «“Стихи о Прекрасной Даме” не имеют аналогий в русской поэзии», — утверждает Л. К. Долгополов[336], — Блок здесь непосредственно соприкасается с традицией, идущей от — эпохи Возрождения («Новая жизнь» Данте, «Книга песен» Петрарки). Ренессансная культура внезапно дала себя знать в творчестве русского поэта XX века». Но, во-первых, Данте это никакая ещё не эпоха Возрождения и не ренессансная культура. Во-вторых, мы имеем свидетельство Блока о самом себе: «Я родился в Средние века. Оттого Возрождение для меня красное, страшное» [337].

У Данте были жена и дети, его идеальная любовь к Беатриче была любовью на расстоянии. Данте воспел идеальную Беатриче, а Блок пытался реальную женщину вознести на ту же высоту, на которую Данте вознес Беатриче после её смерти, превратив свою возлюбленную во вторую Богородицу[338]и обращался к ней со словами молитвы Ave Maria, gratia plena[339],[340].

А для Блока Л. Д. Менделеева была живым воплощением, хотя и не «в теле нетленном» соловьевской Вечной Женственности, Софии, а, по словам А. Белого, «Она для А.А. — значительнее Христа; и “Она” ему ближе. В таком положении идеи Софии как бы над — Христом А. А. суживает идею космичности христианства»[341] Но Л. Д. Менделеевой на той высоте, на какую возносил ее Блок, было «страшно и скучно».

«Любовь Дмитриевна оказалась вполне земной женщиной, чуждой всякой отвлеченности и мистики»[342]. Образец, который рисовал себе Блок, соответствовал реальности не больше, чем Дульсинея Тобосская своему оригиналу в романе Сервантеса.

В мире фантазий жили и полусумасшедшие «друзья» Блока. Вернувшись с его свадьбы, С. Соловьев очень взволнованно рассказывал о ней А. Белому. Тот «всё старался понять, что же, собственно говоря, поразило его; наконец, угадал: свадьба Блока, “влюбленного в Вечность”, на эмпирической девушке, вызывала вопрос: кто для Блока невеста? Коль Беатриче, — на Беатриче не женятся; коли девушка просто, то свадьба на — “девушке просто” измена пути; право — темы поэзии Блока взывали к догадке: какими путями духовными шел сам поэт? Ведь естественно было нам видеть монахом его, защищающимся от житейских соблазнов, а тут эта свадьба»[343].

А. Белый тогда ещё не был лично знаком с Блоком, знал его только по стихам и поэтому представлял себе неким брюсовским «юношей бледным со взором горящим». И впервые встретившись с Блоком в январе 1904 года, он увидел совсем иного человека: «Поразило в А. А. Блоке — (то первое впечатление) — стиль: корректности, светскости. Всё в нём было — хорошего тона: прекрасно сидящий сюртук с крепко стянутой талией, с воротником, подпирающим подбородок… Что меня поразило в А.А. — цвет лица: равномерно обветренный, розоватый, без вспышек румянца, здоровый; поразила спокойная статность фигуры, напоминающая статность военного, может быть, “доброго молодца” сказок…» «Тот образ, который во мне возникал из стихов, сплетался с образом, возникавшим во мне неизменно: с фактурою малого роста, с болезненным, белым, тяжелым лицом, — коренастого, с небольшими ногами, в одежде, не сшитой отлично, с зажатыми, тонкими, небольшими губами и с фосфорическим взглядом, вперенным всегда в горизонт, очень пристальным, очень рассеянным…» «Впечатление реального Блока, восставшего посредине арбатской квартиры… застало врасплох; что-то вовсе подобное разочарованию поднималось»[344].

Вот так: увидел здорового человека вместо больного и вместо того, чтобы обрадоваться — «разочаровался». Извращенность какая-то!

Блок был мужчиной не просто здоровым, а здоровенным. Он любил физический труд и работал не по нужде и не из принципа, как Л. Толстой, а просто «силой своей играючи». Когда А. Белый впервые приехал в Шахматово летом 1904 года, Блок показал ему огород, окопанный четко глубокой канвой, и, взяв в руки лопату, сказал: «Знаешь ли, Боря, — эту канаву копал: тут весною работал… Я каждой весною работаю. Так хорошо…»[345]

Белый цитирует одно из писем Блока: «Отваляли 35 верст на велосипедах, хотя накануне и напились»[346]. Это каким же здоровьем надо обладать, чтобы «отмотать» 35 верст после пьянки! А на велосипеде Блок выучился ездить только в 1908 году.

Блок был здоровый мужик, а писал худосочные стихи? Не совсем так. Просто его «друзья» с их суженными, устремленными ввысь взглядами видели в них только их «горнюю», абстракцию, а потому неизбежно худосочную часть. Но было в них и кое-что другое, что не преминули заметить более бдительные товарищи.

Даниил Андреев посвятил Блоку целую главу в своей «Розе мира». Называется она «Падение вестника». В чём же именно заключается это «падение»? Для почитателей Блока, явно принимавших его за кого-то другого, даже его свадьба, как мы знаем, была «изменой пути». Д. Андреев признавался, что при чтении критических статей А. Белого и Мережковского о Блоке его «охватывает недоумение, потом чувство горечи, а под конец — глубокая грусть… Точно даже злорадство какое-то сквозит в этих ханжеских тирадах по поводу “измены” и “падения” Блока. И всё облечено в… нагло поучающий тон». Однако Д. Андреев в итоге сам присоединяется к этим ханжам: «И всё же измена действительно свершилась. И по существу дела каждый из этих непрошенных судей был прав»[347].

В чём же? Д. Андреев обнаруживает в первом же сборнике стихов Блока три существенно различных пласта. «Не космическими видениями, не чистым сверхмирным блистанием… светится здесь луч Женственности. Он проходит как бы сквозь туманы, поднимающиеся с русских лугов и озер, он окрашивается в специфические оттенки метакультуры российской… Образ той, кто назван Прекрасной Дамой, обрамляется русскими пейзажами, еловыми лесами, скитскими лампадами, дремотной поэзией зачарованных теремов». Именно вследствие этого А. Белый, С. Соловьев, С. Булгаков не могли признать в Прекрасной Даме ту, кому В. Соловьев посвятил свои «Три свидания». «Они недоумевали перед слишком человеческими, слишком национальными одеждами Прекрасной Дамы»[348].

Вот что им не нравилось, этим недоумкам! Не нравилось им русское, национальное — им подавай лишь «сверхмирное блистание»!

Это свою восторженную поклонницу Надежду Павлович Блок мог уверять, будто в его стихах «Россия — это особая статья». Проницательную Зинаиду Гиппиус не так легко было провести. Вскоре после женитьбы Блока она спросила его о Прекрасной Даме:

«— Не правда ли, ведь говоря о Ней, вы никогда не думаете, не можете думать ни о какой реальной женщине?

Он даже глаза опустил, точно стыдясь, что я могу предлагать такие вопросы.

— Ну конечно нет, никогда».

Через три года З. Гиппиус снова встретилась с Блоком. Он читал ей свою драму, героиню которой звали Фаина. (Гиппиус забыла название драмы: речь идет о пьесе «Песня Судьбы».)

«Фаина? Вовсе не Фаина, а все та же Прекрасная Дама. Она, Дева радужных ворот, никогда земная женщина…

Я говорю невольно: Александр Александрович, но ведь это же не Фаина. Ведь это опять Она.

— Да.

Ещё несколько страниц, конец, и я опять говорю, изумленно и уверенно:

— И ведь она, Прекрасная Дама, ведь Она — Россия!

И опять он отвечает так же просто:

— Да, Россия… Может быть, Россия. Да»[349].

Принято сравнивать Родину с Матерью, у Блока же: «Русь моя! Жена моя»!» Зацикленный на сексе 3. Фрейд сразу же заподозрил бы «сублимацию инцестуозного аффекта», но никакой мысли об «инцесте» здесь нет. Блок сам сказал в другом стихотворении: «Твоей одежды не коснусь».

Он не Россию воображал своей женой, наоборот, любовь к жене была для него чувством столь же возвышенным, как и любовь к Родине, поэтому и одежды жены своей он тоже целый год после женитьбы «не касался». На комплекс, описанный Гюнтером, это не совсем похоже или совсем не похоже.

Но и З. Гиппиус ошибалась, полагая, будто Блок в стихах о Прекрасной Даме никогда не думал ни о какой реальной женщине. И Блок, соглашаясь с ней, не обманывал её, а, скорее, сам был жертвой самообмана: он старался не думать, но не мог, что и заметил бдительный Д. Андреев. Он обнаружил в стихах Блока третий пласт, который, по его мнению, заставил бы В. Соловьева «тревожно насторожиться». Стихи о Прекрасной Даме писались в пору влюбленности Блока в его невесту, и прорывавшийся в них голос живой страсти больше всего пугал христианских ханжей! Им казалось, что это переплетение «погружает все стихи в мглистую, тревожную и зыбкую неопределенность», которую «сам поэт даже не осознает», потому что «он весь в ней, внутри неё, в романтическом смешении земного с недопроявившимся небесным»[350]. Эти ханжи сами были «недопроявившимися», недоделанными.

Кто ощутит хоть краткий миг

Мой бесконечный в тайном лоне.

Мой гармонический язык?

Пусть всем чужда моя свобода,

Пусть всем я чужд в саду моём —

Я — соучастник ей во всём!

Звенит и буйствует природа.

Блок в этом стихотворении, написанном в 1901 году, предстает перед нами как достойный внук А. Н. Бекетова. Дед Блока искал гармонию в природе, а Блок в своих стихах стремился установить гармонию трех сфер: небесной, национальной и личной. Но он ошибочно устанавливал её по высокой планке, ещё не понимая, что каждая из трех форм любви имеет свою специфику; любовь «к Той, чей лик нерукотворный» видел на своём щите воин накануне Куликовской битвы, любовь к Родине и любовь к «реальной женщине». В последнем случае гармония семейных отношений из-за этого как раз и нарушилась, а вместе с ней рухнуло и всё здание. Кризис личной жизни и мировоззрения отразился, разумеется, и на творчестве Блока, но нельзя сказать, чтобы отрицательно. Наоборот, талант поэта расцвел, но характер его произведений коренным образом изменился. Небесный перекос сменился заземленным. Блоку это было необходимо для восстановления гармонии, но А. Белый и С. Соловьев, приехав в Шахматово летом 1905 года, забеспокоились: Блок явно уходил от них и не туда, куда им бы хотелось. А. Белый вспоминает: «Он раз прочел нам серию новых стихов… как “побывала старушка у Троицы”, “как колдун укачал молодую весну”, прочитал про “лягушачью лапу”. Меня озадачил болотный, ненастный пейзаж этих новых стихов, озадачило четверостишие:

И сидим мы, дурачки,

Немочь, нежить вод

Зеленеют колпачки —

Задом наперед».

Белый сравнил это с тем, что писал Блок в 1903 году:

Молча свяжем вместе руки,

Отлетим в лазурь.

«В 1905 году устанавливает: рук — не связали, не отлетели в лазурь; корабли не пришли; нас не взяли; и мы — одурачены, на сырых и болотных кочках; мы — “немочь”, игрушки стихий. Очень часто сидения вместе за чайным столом напоминали А.А. вероятно, сидения одураченных «мистиков». Подозревая А. А. в этих мыслях о нас, я сердился; стихи возмущали меня; возмущение я не высказывал вслух». Мысленный спор троих Белый излагает так:

«Сергей Михайлович: Ты сбежал с высокой горы озарений, “сбежал — и замер в чаще”.

Александр Александрович: Но Она отошла без возврата.

С.М.: Она — с нами.

А.А.: Но Прекрасная Дама не ездит на пароходе.

Я: Ах, никто из нас этого и не думал (даже Белый говорит, что-то очень путаное о «конкретизации мифа»).

А.А.: Конкретизация была невозможна… В его (Сережи) исступлении, в фанатизме его все идеи о ней уплотнились.

С.М.: Я заставлю насильно тебя быть слугою коллектива.

А.А.: Уходи-ка от нас с твоим явным насильем.

С.М.: Блок изгоняет из храма Иоаннова; он ренегат, падший рыцарь»[351]

Опять эта тема «измены», «падения». Но Блок не захотел быть слугой «секты соловьевцев». В 1907 году вышел второй стихотворный сборник Блока «Нечаянная Радость». В нём была помещена «Незнакомка», которая принесла Блоку всероссийскую известность. Но «новизны» блоковской поэзии не поняли недавние друзья и единомышленники. «Незнакомка», а вместе с нею и весь сборник «Нечаянная Радость» были приняты и А. Белым, и С. Соловьевым с нескрываемым неодобрением. Уже после смерти Блока Сергей Соловьев с раздражением и неприязнью характеризовал новый период, наступивший в творческом развитии Блока: «Вместо “Хранительницы Девы”, “Царевны Златокудрой”, Беатриче музой его становится “Незнакомка”, “Снежная маска”, “Цыганка”…» «Друзья того Блока, который сознавал себя “стражем в приделе Иоанна”, не могли примириться с этой переменой. Андрей Белый и я в печати заявили, что Блок изменил своему прошлому. Но наши голоса были одиноки. Именно с появлением “Нечаянной Радости” Блок был восторженно принят публикой и прессой. Блок — поэт “Златокудрой царевны” был дорог немногим, Блок “Незнакомки” стал любимцем толпы»[352].

А. Белый тоже начал высказывать своё возмущение вслух и опубликовал в том же 1907 году в журнале «Перевал» рецензию на новый сборник. Он воспроизвел её, для полноты картины, в своих воспоминаниях о Блоке, признавая, что его тогдашняя оценка этой «замечательной книги» была «несправедлива». Признавал он также, что «сбросив с себя идейный балласт, поэзия А. Блока расцвела махровым, пышным цветком. Темы настроений утончались, стих стал виртуознее, гибче, роскошней». Белый вспомнил свой спор с Брюсовым, который принципиально утверждал, что «Стихи о Прекрасной Даме» не выражают истинного лика поэта, и оказался прав. «“Нечаянная Радость” глубже выражает сущность А. Блока, — признавал в своей статье Белый. — В этом отношении Блок настолько же выиграл, как поэт, насколько он упал в наших глазах как предвестник будущего»[353].

Но Блок был и лучшим, чем Белый с Соловьевым, предвестником будущего, и это тоже понял потом Белый: «Мы всё закрывали пышнейшими схемами; схемы он снял; понял: будет темно; зори — только в душе у нас». «Он ждал — разовьются жестокие бури»[354]. — «Второй сборник стихов А. Блока интереснее, пышнее первого, — признавал в своей рецензии А. Белый. — Как удивительно соединен тончайший демонизм здесь с простой грустью бедной природы русской».

А. Белого пугало «болото»: «Скольких погубило оно: закричал Гоголь, заплутал тут Достоевский, тут на камне рыдал Некрасов, Толстой провалился в немоту, но в окошко болотное, и сошел с ума Глеб Успенский». И тем не менее: «“Здесь русский дух, здесь Русью пахнет”. Здесь Блок становится народным поэтом».

«Демонизм» померещился Белому в том, что Блок увидел «своего полевого Христа». «Не надо нам полевых Христов, Христос Бог да сохранит нас от таких пришествий!» — уже визг церковного цензора, а не оценка литературного критика. Да никто не отнимает у тебя твоего Христа, успокойся, оставь его себе! У Блока ведь кто поклоняется «своему полевому Христу»? Чертенята и карлики! Ты же не чертенок и не карлик. Или всё-таки?

Блок подлил масла в огонь ещё своей пьесой «Балаганчик», написанной в январе 1906 года, в которой он высмеял «предчувствия» и «ожидания» своих друзей, выведя их в образах членов некоего кружка мистиков, ожидающих прибытия «Девы из дальней страны». Был здесь и элемент самокритики: и в разговорах мистиков, и в стихах Пьеро и Арлекина многое было взято Блоком из собственных произведений, но он уже перешел черту, определил себя как личность нового исторического времени, чего никто из «мистиков» не был в состоянии сделать. А. Белый принял «Балаганчик» на свой счет и обвинил Блока в «богохульстве» и «кощунстве»[355].

И Коломбина, из-за которой соперничали Пьеро и Арлекин, как Блок и Белый из-за Любови Дмитриевны, оказывается картонной куклой. Поскольку картонная кукла Блока ни на что вдохновить не могла, он стал искать другую Музу. В 1907 году вышел ещё один сборник стихов Блока — «Снежная маска». Как мы знаем, Блок ставил его ниже всех прочих. Вдохновительница этих стихов, актриса Наталья Волохова, к которой Блок питал «бурную, восторженную, томительную и безответную» любовь, оказалась источником, недостаточно целебным для того, чтобы излечить его от его застарелой болезни разлада между «любовью небесной» и «любовью земной». Повторялась та же история, что и с Л. Д. Менделеевой: Блок хотел видеть в Волоховой некое «явление», обобщенный образ, воплощение скрытой стихийности — блистательную «комету», нарушающую привычное круговращение «светил». По свидетельству близко знавшей и Блока, и Волохову Н. П. Веригиной, Волохова протестовала (как прежде протестовала Любовь Дмитриевна), но «Блок был неумолим. Он требовал, чтобы Волохова приняла и уважала свою миссию, как он — свою миссию поэта. Но Наталья Николаевна не захотела отказаться от “горестной земли” и случилось так, что он, в конце концов, отошел»[356].

«Комета» прилетела и улетела, а брак Блока с Любовью Дмитриевной сохранялся несмотря на всю неестественность их взаимоотношений. Официально они поженились 17 августа 1903 года, но фактически стали мужем и женой лишь годом позже. Жена Блока вспоминала позже: «Неожиданно для Саши и со “злым умыслом” моим произошло то, что должно было произойти, — это уже осенью 1904 года. С тех пор установились редкие, краткие, по-мужски эгоистические встречи… К весне 1906 года и это немногое прекратилось» [357].

Так что Любовь Дмитриевна по сути уже не была женой Блока, когда вокруг неё начал описывать круги Андрей Белый. Но ей не было никакого резона менять одного извращенца на другого, поэтому она и осталась с Блоком.

Как вспоминает Вл. Ходасевич, в отношениях А. Белого с женщинами проявлялась свойственная ему двойственность. «Тактика у него всегда была одна и та же: он чаровал женщин своим обаянием, почти волшебным, являясь им в мистическом ореоле, заранее как бы исключающем всякую мысль о каких-либо чувственных домогательствах с его стороны. Затем он внезапно давал волю этим домогательствам, и, если женщина, пораженная неожиданностью, а иногда и оскорбленная, не отвечала ему взаимностью, он приходил в бешенство. Обратно: всякий раз, как ему удавалось добиться желаемого результата, он чувствовал себя оскверненным и запятнанным и тоже приходил в бешенство. Случалось и так, что в последнюю минуту перед “падением” ему удавалось бежать, как прекрасному Иосифу, но тут он негодовал уже вдвое, и за то, что его соблазнили, и за то, что всё-таки недособлазнили»[358]. И брак Белого с Аней Тургеневой был таким же, как брак Блока на первом этапе. Белый тоже был зациклен на «астартизме» и уже в одном из своих первых писем Блоку в 1903 году писал о «борьбе Астарты с Лучезарной Подругой» [359].

Блок продолжал любить свою жену как воплощение Вечной Женственности, как небесное создание, как угодно, только не как жену в собственном смысле этого слова. «Любовь Дмитриевна для него по-прежнему воплощение существа высшего порядка, “божество”, таинственная веха на пути человечества». «Но самой Любови Дмитриевне роль, отведенная ей Блоком, как и раньше, кажется искусственной, ненужной, обременительной. Она хочет быть просто женщиной, просто женой. И ведет себя очень по-женски и очень по-земному, что, естественно, не могло не раздражать Блока»[360].

Что им мешало? Неожиданное откровение мы встречаем в письме Блока жене, написанном в феврале 1908 года: «В прежних столетиях я вспоминаю тебя. Но твоё происхождение теряется в каких-то глухих тропах времен приблизительно, на тех дорожках, где случайный народ ставил на горных подъемах для случайных путников изображение — богов, и они были для путешественников алтарями и вехами»[361]. Можно, в зависимости от религиозных убеждений, верить или не верить в реинкарнации, но они такая же реальность, как та, что мы наблюдаем вокруг себя. Блок и Л. Д. Менделеева уже встречались в предыдущей жизни, именно тогда между ними и завязался какой-то кармический узел, который им теперь пришлось распутывать. А. Белый и С. Соловьев не советовали Блоку жениться, они хотели, чтобы он оставался монахом. Они думали, «на Беатриче не женятся». Но что она знала о Беатриче? И что мы о ней знаем?

«Божественная комедия» известна нам в классическом переводе М. Лозинского, который в 1946 году получил за этот перевод Сталинскую премию. Лозинский лично знал Блока, сотрудничал с ним в петроградском союзе уже при новой власти и был одним из тех, кто провожал Блока в последний путь.

Его перевод, как принято говорить в таких случаях, конгениален и всё-таки… И всё-таки человеку иногда мешает культура. Лозинский переводил Данте примерно так же, как И. Анненский переводил стихи Артюра Рембо. Для этого французского поэта характерно нарочитое сочетание натуралистических образов с возвышенными эпитетами. Анненский натурализм смягчал, но в результате исчезла оригинальность Рембо, и порой терялся и самый смысл стихов.

А. А. Илюшин предложил свой перевод «Чистилища»[362]. И оказывается, когда Беатриче встречает Данте в Чистилище, из её ангельских уст звучат грубые, земные слова, почти площадная лексика. Беатриче упрекает Данте:

Природа, книги — да обрел ли ты в них

Сладость такую, как моего тела?

«Беатриче говорит о себе так, как если бы она была любовницей Данте, подарившей ему “сладость” своего тела и теперь брошенной и обиженной на то, что любовник забыл эту “сладость”, увлекшись другой женщиной», — удивляется А. А. Илюшин[363] и думает, будто всё это «аллегории», но никаких аллегорий тут нет. Данте и Беатриче уже были супругами в предыдущей жизни, и Данте это знал, но карме потребовалось оторвать Данте от Беатриче, чтобы он смог собрать свои великие творения, так как, вкушая «сладость», он их бы не написал.

Эдварда Грига называют «маленьким композитором»[364]. У него были замыслы более[365] грандиозных произведений, чем те, которые он написал, но он не создал их, потому что был счастлив в браке, и он сам это понимал. Кому-то брак мешает, кому-то нет — никакого правила на этот счет не существует. Всё очень индивидуально.

Блок оказался в каком-то промежуточном положении между Данте и Григом. И ему «тень Данта с профилем орлиным» говорила о Новой Жизни, и к нему прибегала на лыжах Сольвейг…

Пройдя через надир «Снежной маски», Блок снова взлетает на недосягаемую высоту: летом 1908 года он пишет цикл «На поле Куликовом». Тот, кто обладает знанием о своём прошлом, способен заглянуть и в будущее. И этот цикл стихотворений Блока — это не сочинения на историческую тему, а «воспоминания о будущем».

Напомним ещё раз, что говорил об этом сам Блок: «Куликовская битва принадлежит, по убеждению автора, к символическим событиям русской истории. Таким событиям суждено возвращение. Разгадка их ещё впереди». Сегодня сама историчность Куликовской битвы ставится под сомнение. Занимался этим ещё Л. Н. Гумилёв, а теперь его дело продолжают разные фоменки и прокопенки.

А про поле Куликово

Ходит слух в народе,

Что побоища такого

Не было в природе.

Но не всё настолько плохо

И не столь х…во

Вы читайте лучше Блока,

А не Гумилёва.

Это было вдохновенье

Без галлюцинаций.

Блок предвидел столкновенье

Двух цивилизаций.

Тайну высших сил небесных

Знал поэта гений:

Эта битва — лишь предвестник

Будущих сражений.

Теорию столкновения цивилизаций выдвинул в 1993 году в одноименной статье американский профессор Сэмюэл Хантингтон[366].

Блок предвидел это столкновение через семь лет после начала XX века, Хантингтон за семь лет до его конца.

По мнению Д. Андреева, Блок обладал «провидческой способностью в узком смысле этого слова, т. е. способностью исторического предвозвещения»[367]. И способность эта проявлялась у Блока очень рано. Уже в феврале 1899 года, увидев на выставке картину В. Васнецова «Гамаюн, птица вещая», Блок осознал, что она

Вещает иго злых татар,

Вещает казней ряд кровавых,

И трус, и голод, и пожар,

Злодеев силу, гибель правых…

Ещё более пророческие стихи написал Блок в 1903 году:

Всё ли спокойно в народе?

— Нет? Император убит…

— Кто же он, народный служитель?

Темен, и зол, и свиреп…

Он к неизведанным безднам

Гонит людей, как стада…

Посохом гонит железным.

Это уже прямо перекликается с лермонтовским:

Настанет год, России черный год,

Когда царей корона упадет…

В латинском языке было слово votes. Так называли пророков, прорицателей, но также и поэтов. Первые русские поэты XIX века — Пушкин, Лермонтов и Некрасов, XX века — Блок, Есенин и Маяковский, но только Лермонтов и Блок заслуживают звания votes. Как отмечает Н. Павлович, «Пушкин был священной и великой любовью Блока, но Лермонтова он чувствовал ближе, родственней. Он рассказывал мне, что в юности думал о том, что ему предназначен подвиг, что он должен продолжать дело именно Лермонтова»[368].

Пока Блок воспевал Прекрасную Даму, слышалась только «ария певца за сценой». В цикле «На поле Куликовом» на сцену выступил сам певец, рыцарь Прекрасной Дамы, причем именно как рыцарь, как воин, готовый ради неё на подвиг, и Она «сошла в одежде, свет струящей», оставив свой навсегда светлый, нерукотворный лик на щите воина.

Но Блок предрекал не только «неслыханные перемены, невиданные мятежи», он предсказывал и приход в мир новой религии, но это его послание не поняли, и она так и осталась «Незнакомкой». Самое, казалось бы, знаменитое из стихотворений Блока, всем известное, измусоленное комментаторами вдоль и поперек, так и остается нерасшифрованным иероглифом. Впрочем, символист Блок сам хотел, чтобы в этом стихотворении видели только бытовую зарисовку, не вдумываясь в его символику. Когда его спрашивали: по каким местам шаталась Незнакомка? Блок «обстоятельно и добросовестно, говоря полными предложениями, отвечал: Незнакомка шлялась… (так и выговаривал) и точно указывал места и мосты — Это мост в конце Зелениной улицы, соединяющий Петроградскую сторону с Крестовским островом»[369]. И когда он говорил, что Незнакомка это «антитеза» Прекрасной Дамы, речь шла не только о внутренних противоречиях его характера — о них уже много сказано выше, а о религиозной антитезе христианства.

Если Незнакомка — всего лишь проститутка с Зелениной улицы, то почему она «всегда без спутников», одна? Она что, не пользуется успехом? И почему на ней «темная вуаль»? Проститутки стараются показывать товар лицом. И почему «очи синие бездонные цветут на дальнем берегу»? Ведь не на берегу же Финского залива, этой «Маркизовой лужи»! И откуда вдруг фраза:

В моей душе лежит сокровище,

И ключ поручен только мне!

Это уже не бытовая зарисовка. Какое сокровище? Имеется в виду, несомненно, какое-то сокровенное знание, которым обладал Блок, но ключ от него был поручен только ему, без права передачи, поскольку передавать было некому. И далее:

Глухие тайны мне поручены,

Мне чьё-то солнце вручено.

Некоторые комментаторы думают, будто надо читать не «солнце», а «сердце», но они ошибаются: именно солнце, солнце истины, которое должно осветить путь «кому-то», опять-таки неизвестно, кому.

А. Белому, когда позже было напечатано стихотворение Блока «Клеопатра» (оно датировано 16 декабря 1907 года, «Незнакомка» знакомка — 24 апреля 1906 года), стало ясно, что «неявление “Клеопатры”, лежавшей в музее и вставшей, зашедшей к Вертгейму, одевшейся в модное всё, прикатившей на экспрессе в Россию; явившейся к Блоку:

И веют древними поверьями

Её упругие шелка

«Тут» — «поверья» Египта, проклятого для А.А., наградившего страшною Музою, о которой сказал он потом:

И когда ты смеешься над верой,

Над тобой загорается вдруг,

Том неяркий, пурпурово-серый

И когда-то мной виденный круг.

Это уже из стихотворения «К Музе», датированного 29 декабря 1912 года![370]

Д. Андреев тоже прозревал под блоковскими описаниями Петербурга «трансфизический слой под великим городом», где сфинкс с выщербленным лицом — уже не каменное изваяние из далекого Египта, а царственная химера, сотканная из эфирной мглы… Ещё немного… и не громада Исаакия в виде темной усеченной пирамиды — жертвенник — дворец — капище выступают из мутной лунной тьмы»[371]. Такое впечатление произвело на Д. Андреева раннее (1902 год) стихотворение Блока «Сфинкс». Ну а в поздних «Скифах» уже вся «Россия — Сфинкс». И в последнем стихотворении Блока «Пушкинскому дому» перед ним снова мелькнул тот же сфинкс.

Стихотворение «Сфинкс» очень интересно. «Задрожали слова оскорбленных богинь». Почему именно «богинь»? и чем они оскорблены?

Я услышу забытое слово Любовь

На забытом, живом языке…

Здесь может иметься в виду только коптский язык, потомок древнеегипетского, сохраненный египетскими христианами в качестве языка богослужения. Но почему Сфинкс вдруг вздумал объясняться поэту в любви? Всё очень просто. По-гречески Сфинкс — существо женского пола. Существительным мужского рода его (точнее «её») сделало словоупотребление, утвердившееся в русском языке.

Все знают миф об Эдипе, разгадавшим загадку Сфинкса. А вот как этот миф звучал в оригинале:

«Богиня Гера наслала на Фивы Сфингу, матерью которой была Ехидна, а отцом — Тифон. Она имела лицо женщины, грудь, лапы и хвост льва, а крылья птицы»[372].

Сфинкс женщина? Тогда и сравнение с ним (с ней) России оправдано. А о папе её Тифоне греческая мифология сообщает, что он был сыном Геи и Тартара.

Боги бежали от него в Египет, меняя при этом свой облик и превращаясь в животных. Но, в конце концов, Зевсу удалось загнать Тифона под Этну. Тифона комментаторы считают персонификацией вулканической деятельности природы. Прометей у Эсхила предрекает Сицилии, какие беды принесет ей Тифон[373]. И Блока «безжалостный конец Мессины» в 1908 году потряс так же, как Вольтера Лиссабонское землетрясение, которое заставило его усомниться в существовании Божественного Провидения, в то время как Руссо продолжал в него тупо верить. Какую-то непонятную связь с древним Египтом чувствовал тогда не только Блок. Положим, у него это могло проистекать из книжных знаний, но откуда это у крестьянского сына С. Есенина, знавшего, по его собственным словам, «лишь Библию, да сказки»? Его призыв в стихотворении «Преображение» «Господи, отелись!» вызвал много насмешек и возмущения, а ведь он вырос из художественного образа, который мы встречаем в другом стихотворении Есенина «Не напрасно дули ветры».

…Плещет рдяный лик заката

На озерное стекло.

И невольно в море хлеба

Образ рвется с языка:

Отелившееся небо

Лижет красного телка.

Но это у древних египтян Солнце-Pa — золотой теленок, рожденный богиней неба Нут[374]. И в поэме «Инония», которую Есенин, ощутив в себе пророческий дар, написал тогда же, когда Блок написал «Двенадцать», мы читаем:

Всех задушит вас веры мох

По иному над нашей выгибью

Вспух незримой коровой Бог.

…он иным отелится

Солнцем в наш русский кров!

Но как Бог может стать коровой? Ею может стать только Богиня. В древнем Египте корова считалась священным животным Исиды[375]. Корова Хаткор («жилище Хора») — метафизическое обозначение неба[376], это Хор в чреве Исиды. Хат-Хор? Хата Горнего? Ну, конечно же, египтяне это русские, как и этруски! И ещё: Есенин в «Инонии» сравнивал солнце с кошкой, а у древних египтян Ра — это «Великий кот»[377].

В. В. Розанов, размышляя о посмертной судьбе человека, пытался понять её через взаимосвязь гусеницы, куколки и бабочки. Гусеница — это земной человек, «куколка» — «личиночное существование», бессознательное продолжение жизни в архетипе, бабочка — райская жизнь.

«Мир будущего века» по преимуществу определяется как «совокупление»: и тогда проливается свет на его недостижимость, на его ненасытимость, и, «увы» или «не увы» на его «священство», что оно «таинство». У насекомых, коров, везде и в животном и в растительном мире, а вовсе не у человека одного, — оно есть «таинство, небесное и святое». И именно в центральной его точке — в совокуплении… это — «жизнь будущего века», входим через это в «загробную жизнь» в жизнь будущего века». И странно: тогда понятно наслаждение, а Эдем, «блаженство»[378].

Понять это наслаждение Розанову помогли те же бабочки. «Чем цветы представляются для бабочек?» — такой вопрос задал он сам себе и так ответил на него: «Для каждого насекомого “дерево и цветок”, “сад и цветы” представляются “раем”». И не только для насекомого: «сад», вообще всякий сад, «наш и земной» есть немножко и не «наш» и не «земной», атоже «будущего», «загробного века»[379]. Розанов полагал, что и древние египтяне в открытиях загробного существования шли тем же путем, что и он, т. е. через бабочку и её фазы, и для него стало ясно, зачем нужны были саркофаги и мумии. Саркофаг это, по его мнению, «кокон» куколки — человек. Якобы идя по тому же пути, что и он, Розанов, египтяне открыли «насекомоподобную будущую жизнь»[380]. Они думали якобы так: «Лишь когда всё кончится, мы войдем в полную любовь, в совершенный пир, с яствами и питиями. Но вино наше будет неистощимо, и пития наши — сладостнее всех здешних, потому что это будет чистая любовь, и материальная ж, вещественная, но уже как бы из одних лучей солнца, из света и пахучести и эссенции загробных цветов. Потому что уже если где цветы, то — за гробом»[381]. Розанов неверно представлял себе образ мыслей древних египтян, но его всё равно тянуло в Египет. Он мечтал поцеловать яйца священного быка Аписа. Интересно, зачем? Думал, этот ритуал укрепит потенциал?

В литературе Серебряного века Розанов был антиподом Вл. Соловьева. Он проповедовал реабилитацию плоти, как и французские сенсимонисты в начале XIX века, за что их особенно возлюбил Герцен. То, что для христиан было «грехом», для Розанова было мистикой, священнодействием. Он даже шокировал однажды Религиозно-философское общество, предложив сделать так, чтобы новобрачные проводили первую ночь в храме. Но ведь именно его любимые египтяне первыми воспретили половые сношения в храмах[382].

Либеральная интеллигенция ненавидела Розанова, а Блоку Розанов был дорог «своим тайным и тяжким однодумьем»[383], хотя думы эти шли вразрез с думами его любимого Вл. Соловьева.

Какую роль играла египетская тематика в мыслях и творчестве Блока? По-видимому, всегда значительную, хотя, большей частью, подспудную. Только с Клеопатрой А. Белый попал пальцем в небо, что было для него делом обычным. И даже не в небо, а в «даль, нарисованную на бумаге», как Арлекин в «Балаганчике». Никакого отношения к «Незнакомке» Клеопатра не имеет. Она не была вдохновительницей этого образа, и стихотворение, написанное о ней, — не комментарий к «Незнакомке». Между этими произведениями — полтора года. Если бы Блока вдохновило посещение музея восковых фигур, он написал бы «Клеопатру» раньше, чем «Незнакомку», и интервал между ними был бы короче. Блок в 1907 году часто посещал музей восковых фигур, хотя работал этот музей уже третий год, значит, в 1906 году, когда была написана «Незнакомка», он там ещё не был, и Клеопатра не могла быть его вдохновительницей, да и о ней он написал лишь в самом начале 1907 года. А Незнакомку поэт встречал в 1906 году чуть ли не регулярно, «каждый вечер в час назначенный». И, если стоя «у гроба Клеопатры» «люди шепчут неустанно о ней бесстыдные слова», то Незнакомка медленно проходит меж пьяными, и никто к ней не пристает, словно она невидима, её видит один поэт, да и то сомневается: «иль это только снится мне?» В музей он пришел «позорный и продажный, с кругами синими у глаз», явно без какого бы то «сокровища в душе», да и ключ от него, раз он в таком состоянии, ему нельзя было бы доверять — чего доброго продаст и пропьет, и обратился к Клеопатре с такой речью:

Царица! Я пленен тобою!

Я был в Египте лишь рабом[384]

А ныне суждено судьбою

Мне быть поэтом и царем!

Ты видишь ли теперь из гроба,

Что Русь, как Рим, пьяна тобой?

Что я и Цезарь — будем оба

В веках равны перед судьбой?

Но слышит лишь презрительный ответ:

Тогда я исторгала грозы,

Теперь исторгну жгучей всех

У пьяного поэта слезы.

У пьяной проститутки — смех.

А, увидев Незнакомку, поэт не плакал и не объяснялся ей спьяну в любви, он только «странной близостью закованный смотрел за темную вуаль».

Судьба Клеопатры вдохновляла многих художников на создание произведений о ней, но её образ не несет в себе никакого религиозного содержания. А вот «темная вуаль» вызывает совсем иные ассоциации.

Вспоминается знаменитая Саисская статуя с надписью: «Никто не поднимет моего покрывала, пока я сама его не подниму». Шиллер написал на сюжет этой древней легенды балладу, а В. А. Жуковский перевел её на русский язык. Напомним: юноша, страстно искавший истину, придя к этой статуе, удивился «Как? Только эта легкая ткань отделяет меня от того, к чему я стремился?» «Она легка для твоей руки, — ответил жрец, — но для твоей совести она весит слишком много тонн». Юноша всё же пробрался ночью к статуе, поднял покрывало, и — утром его нашли без памяти. После этого с его лица навсегда исчезла радость, и ранняя болезнь свела его в могилу. Перед смертью он сказал лишь: «Горе тому, кто идет к истине через преступление».

Е. Блаватская дерзко назвала своё сочинение «Исида без покрывала». Она умерла мучительной смертью, раздувшись от водянки и каясь в том, что морочила людям голову. А Блок только всматривался за темную вуаль, но не касался её. «Твоей одежды не коснусь».

Новалис в повести «Ученики в Саисе» сделал конец этой легенды более оптимистическим. В ней юный Гиацинт, покинув свою любимую Розенблют, отправляется на поиски истины. В Саисе, в храме Исиды, он отбрасывает покрывало богини и видит… свою Розенблют.

Мораль этой притчи проста: тайна бытия рядом с тобой, в простом чувстве любви[385]. Но от Блока его закрывало не покрывало Исиды, а тень Вл. Соловьева.

Во времена Шиллера и во времена Блаватской представления о древнеегипетском пантеоне были весьма смутными; сегодня их ещё больше запутывают всякими новомодными версиями.

Начать с того, что Саис был центром культа не Исиды, а богини Нейт. «Начиная с ливийского периода в Египте усиливается культ древней ливийской богини Нейт, которую особенно почитали ливийские цари и их преемники, фараоны XXVI династии, обосновавшиеся в Саисе, где издавна поклонялись богине Нейт»[386]. Ливийский период истории Египта начинается в X веке до н. э., когда Египет был завоеван ливийцами и их вождь Шешонк основал XXII династию. Потом на смену ливийцам пришли эфиопы, в Египет вторглись ассирийцы, страна распалась, и лишь в VII веке до н. э. её снова объединил Псамметих 1 (ок. 664–610 гг. до н. э.), правитель Саиса, потомок аристократического ливийского рода. Он основал XXVI династию, которая соответственно получила название сансской.

Я не знаю, различал ли Блок, хотя он и «был рабом в Египте», Исиду и Нейт, но у его Незнакомки были «очи синие бездонные». А на древнеегипетских изображениях именно ливийцы — люди со светлыми волосами и голубыми глазами. Возможно, у Блока образы Исиды и Нейт слились воедино, хотя их отождествление неправомерно. По словам Геродота, ливийцы утверждали, что у них с египтянами нет ничего общего[387]. Более того: почти все нравы и обычаи египтян противоположны нравам и обычаям других народов[388]. Евреи в романе Т. Манна «Иосиф и его братья» называют их страну не иначе как «дурацкая земля египетская». И в самом деле: если у арийских народов (и у семитов) небо ассоциируется с мужским, а земля — с женским началом («мать-сыра земля»), то у египтян небо это богиня Нут, а земля бог Геб. Ливийская Нейт — вариант египетской Нут, богиня — ночного, звездного неба. Её покрывало — ночная тьма, и никто не может поднять его, пока она сама его не поднимет. Исиду же Геродот отождествлял с Деметрой, т. е. с охотничьим божеством[389]. Именно «Исида с младенцем Хором на руках является прообразом христианской Богородицы»[390]. «Исида была как бы предшественницей самого Христа». Её культ поощрял римский император Домициан[391]. Плутарх специально изучал египетские мифы и мистерии, в которых он находил много общего с греческими, и написал трактат «Об Исиде и Осирисе», а Апулей закончил свой роман «Золотой осёл» прославлением Исиды. Культ Исиды проник даже в дохристианскую Германию[392]. Исида считалась покровительницей Лютеции[393], будущего Парижа. Какое место занимала Исида в древнеегипетском пантеоне? М.А. Коростовцев предпосылает в своей книге о религии древнего Египта такой тезис: «Государственной религии, в нашем понимании, в Египте никогда не было… В связи с этим не существовало обязательных для всей страны религиозных догматов, не наблюдалась унификация религиозных воззрений»[394]. Между тем, Геродот утверждал: «Все египтяне чтут Исиду и Осириса»[395]. Нет ли здесь противоречия?

Нет. Коростовцев говорит о религии правящих классов, Геродот — о народной религии. Они в древнем Египте различались так же, как в древней Греции, где захватившей Олимп банде во главе с Зевсом и божественным киллером Аполлоном, богам аристократии противостояли народные боги, Дионис и Деметра, с которыми Геродот, по своему обыкновению, отождествлял Осириса и Исиду. И не только отождествлял. По его словам, «из Египта пришли в Элладу имена почти всех божеств[396]; египтяне «первыми ввели в употребление наименование 12 богов, заимствованных от них эллинами[397]». Культ Диониса тоже принесен из Египта[398]. «Обычаи египтян согласуются с орфическими и вакхическими обрядами, в сущности египетскими». Осирис, муж Исиды, — Дионис? Вот вам и «истина в вине»!

«Представление об Озирисе, как о боге растительности и воды, восходит к глубокой древности, — пишет В. И. Авдиев. — Древний египтянин считал, что его земная и будущая загробная жизнь зависит от Озириса: ведь в Озирисе, в этом боге умирающей и воскресающей природы, как бы воплощались скрытые и вечные силы природы. Поэтому воскресение Озириса считалось залогом воскресения человека к Новой жизни»[399].

У М. А. Коростовцева совершенно иная точка зрения на Осириса. «Воскрешение» Осириса весьма условно. Он не возвращается к земной жизни «Утомленный сердцем»… он становится царем в потустороннем мире. Поэтому называть Осириса «умирающим и воскресающим» богом более чем неточно»[400].

Но при такой трактовке и воскресение Христа тоже «условно». Он ведь тоже недолго побыл среди учеников, а потом «улетел, но обещал вернуться». В. И. Авдиев цитирует Древнеегипетский религиозный гимн:

Как воистину Озирис живет, так живешь и ты.

Как воистину он не умирает, так не умираешь и ты.

Ведь почти то же самое у апостола Павла: «Если Христос не воскрес, то вера наша тщетна… Но Он воскрес». Египетское «святое семейство» это нормальная человеческая семья: муж, жена, ребенок. Врагом Осириса был Сетх, олицетворение внешних врагов Египта. В греко-римские времена Сетх рассматривался как дьявол или сатана, покровитель всего чужеземного[401]. Когда Сетх убил Осириса, он разрезал тело на 14 частей. Исида потом собрала все, кроме фаллоса, который съела рыба[402]. Неудивительно, что Осирис, «утомленный сердцем», предпочел уйти в подземный мир. Как говорил древнегреческий поэт Мимнерм «…что за жизнь без золотой Афродиты!» Ну а если Осирис не воскрес, что тогда? А тогда мы лучше поймем, почему Блок называл себя «невоскресшим Христом». Он ведь тоже был «утомлен сердцем». Это «утомление сердцем» отражается уже в названии сборника его стихов «Страшный мир», в который входит цикл «Пляска смерти», в том числе такие знаменитые стихотворения, как

Как тяжко мертвому среди людей

Живым и страстным притворяться!

И:

Ночь, улица, фонарь, аптека…

Эти стихи[403], а также «Унижение» и «Есть игра: осторожно войти..», проникнутые глубоким пессимизмом, Блок, по свидетельству Н. Павлович, всегда читал, выступая в Москве и Петрограде в последний год своей жизни, а когда она попросила его прочесть «О, весна без конца и без краю», строчка «Узнаю тебя, жизнь, принимаю» прозвучала не радостно и открыто, а «как-то горько и хрипло». Блок потом сказал ей: «Это я прочел только для вас»[404].

Блок не принимал ту жизнь, которую видел тогда вокруг себя. Он походил на Ивана Карамазова, который «не отрицал Бога, но мира его не принимал». Так и Блок. Он не отрицал Революцию, но не принимал тот «новый мир», который возник в ее результате. Революция не привела к тому, на что надеялся Блок: не явился Другой, который, как он знал, должен прийти на смену Христу. И когда Блок писал «Двенадцать», он уже предвидел, что пока не придет. Как ни стреляли его красногвардейцы в Христа — не попали. И после контрреволюции 1991 года Христос как ни в чём не бывало вернулся в Россию.

Квазирелигия марксизма не смогла заменить людям подлинную веру. На её базе возникла квазитеократия[405], жуткая пародия на мечту Вл. Соловьева. Новым «духовенством» стала партия, а её верховный вождь Сталин до мая 1941 года не занимал никаких государственных постов, «числился» лишь её Генеральным секретарем, но его авторитет был столь же непререкаем, как авторитет римского папы в Средние века.

Были у Блока хоть какие-нибудь проблески мысли о том, каким он может быть, этот самый «Другой»? И можно ли найти в его стихах какие-то отблески этих проблесков? Ведь знал же он, что «в его душе лежит сокровище», и ключ был ему доверен. Но, похоже, он так и не воспользовался этим ключом, и по той же причине, по какой «не касался одежды» тех, кого любил. И виноват в этом тот же Вл. Соловьев, от влияния которого Блок до конца жизни так и не избавился. Не Победоносцев заглянул в очи России «стеклянным взором колдуна», а Соловьев — в глаза Блоку. Блок стремился к гармонии чувств на трех уровнях: любви к Божеству, любви к Родине и любви к женщине, и на всех трех уровнях Соловьев ему мешал. Соловьев лежал между Блоком и его женой в кровати, пресекая «астартизм»; Соловьев стоял между Блоком и Россией — для него вселенское единение церквей было важней национальных проблем его Родины; и даже между Блоком и «Вечной Женственностью» висел опять-таки Соловьев, поскольку для него в этом словосочетании прилагательное было важней существительного.

Нарушение гармонии бросало Блока из одной крайности в другую. О том, кого он воспевал в первые годы XX века, Блок сделал 18 февраля 1909 года такую запись: «Люба довела маму до болезни. Люба отогнала от меня людей. Люба создала всю ту невыносимую сложность отношений, какая теперь есть. Люба выталкивает от себя и от меня всех лучших людей, в том числе мою мать, то есть мою совесть. Люба испортила мне столько лет жизни, измучила меня и довела до того, что я теперь. Люба, как только она коснется жизни, становится сейчас же таким дурным человеком, как её отец, мать и братья. Хуже, чем дурным человеком, страшным, мрачным, низким, устраивающим каверзы существом, как весь её Поповский род. Люба на земле страшное, посланное для того, чтобы мучить и уничтожать ценности земные. Но —1898–1902 сделали то, что я не могу с ней расстаться и люблю её»[406].

И с Россией та же метаморфоза. То «Русь моя! Жена моя!», то перед смертью: «Скушала чушка-

Россия своего поросеночка». Бывшая Сфинга (Сфинкс) превратилась в свинку. Но Блок по-прежнему не отделял себя от неё «и такой»: раз она свинья, то и он — её поросенок. И Блок предчувствовал это превращение. Давно. Ещё в 1901 году:

Но страшно мне: изменишь облик Ты.

Это определит и собственную судьбу поэта:

О, как паду — и горестно, и низко.

Д. Андреев назвал главу своей книги, посвященную Блоку, «Падение Вестника». Правильней было бы сказать о нём, что он был «Вестником падения». Если он и «пал», то вместе со всей страной.

И на третьем, божественном уровне происходило то же самое. Облик Христа, именем которого Блок якобы благословил революцию, тоже менялся в его глазах. И. Бунин писал о «приступах кощунства, богохульства» у Блока и ссылался при этом на № 3 журнала «Русский Современник», который выходил в СССР в конце 20-х годов. В нём были опубликованы наброски и заметки Блока, извлеченные из найденных после его смерти рукописей. Оказывается, Блок замышлял «Пьесу из жизни Иисуса». Бунин цитирует такие заметки Блока:

«— Жара. Кактусы жирные. Дурак Симон с отвисшей губой удит рыбу.

— Выходит Иисус: не мужчина и не женщина.

— Фома (неверный!) — контролирует.

— Пришлось уверовать: заставили и надули.

— Вложил персты и распространителем стал.

— А распространять заставили инквизицию, папство, икающих попов — и Учредилку…

— Андрей Первозванный. Слоняется, не стоит на месте.

— Апостолы воруют для Иисуса вишни, пшеницу.

— Мать говорит сыну: неприлично. Брак в Кане Галилейской.

— Апостол брякнет, а Иисус разовьет.

— Нагорная проповедь: митинг.

— Власти беспокоятся, Иисуса арестовали. Ученики, конечно, улизнули…

— Нужно, чтобы Люба почитала Ренана и по карте отметила это миленькое место, где он ходил…»

Бунина возмущало и то, что Блок, говоря об Иисусе, писал местоимение «он» с маленькой буквы[407].

Зато местоимение «Она» Блок всегда писал с большой буквы. Он продолжал верить в пророчество В. Соловьева о «новой богине»:

Знайте же Вечная Женственность ныне

В теле нетленном на землю идет.

Но смотрел Соловьев на эту «новую богиню» как монофизиты на Христа: видел в ней одно лишь «нетленное тело», т. е. её воплощение в человеческом образе было для Соловьева исключено.

Г. Гейне считал, что бедра Венеры, изображенной Тицианом, «это тезисы, гораздо более убедительные, чем те, которые были прибиты немецким монахом на дверях виттенбергской церкви»[408].

Сравнение с Лютером здесь неправомерно. Этот идеолог Реформации отнюдь не думал подрывать основы христианства. Наоборот, «этот дюжий корабельщик починил, законопатил и вновь спустил на воду потрепанный бурями корабль церкви. Иисус Христос обязан этому рясоносцу тем, что кораблекрушение оказалось отсроченным, может быть, более чем на десять веков» [409].

И тем не менее у Гейне были все основания ставить картину Тициана выше тезисов Лютера. Христианство изначально было религией, враждебной «плоти». А ни один художник Возрождения не создал таких телесных, чувственных образов, как Тициан. Он сделал плоть осязаемой. Для него красивое женское тело было венцом Творения[410].

Лосев и Кургинян обвинили Рабле, что он поменял местами верх и низ. Но ещё египетские мистики знали: «Что внизу, то и вверху». То же самое говорил и Будда. И у Тициана на его картине «Любовь небесная и Любовь земная» богиня любви обнажена: небесная красота не нуждается в украшениях[411]. У нас с изображением обнаженной женщины ассоциируется именно земная любовь, а у Тициана оно, наоборот, символизировало любовь небесную. Тициан возвел земную женщину на небеса, он вернул Афродиту-Венеру на её законное место, туда, где в его времена безраздельно царил еврейский узурпатор Яхве.

Для Блока Возрождение было «красным и страшным». Если бы оно его не пугало, оно облегчило бы ему жизнь.

Второй вариант отношения между женским и мужским началами на божественном уровне мы имеем в мифе об Энее, сыне богини Афродиты (Венеры) и смертного человека Анхиза. Евреи считали «богоизбранным» народом только самих себя. Данте в своём трактате «Пир» объявил богоизбранным народом древних римлян, даже ещё не знавших учение Христа граждан республиканского Рима[412]. А в «Энеиде» был воспет божественный род Юлиев, потомков Венеры и Анхиза.

Исторический, сакральный авторитет Рима был настолько велик, что даже русские цари постарались к нему примазаться, придумав себе липовую родословную, через Рюрика, от мифического брата Августа Пруса («Степенная книга царского родословия», 1563 г.). Подвизавшийся в России в XVII веке католический внедренец Юрий Крижанич осуждал их за это, поскольку Эней считался сыном «блудливой богини Афродиты»[413]. Московские власти сослали Крижанича в Сибирь — за одно это оскорбление Богини его и надо было туда сослать!

Данте, тоже католик, был мыслителем не чета Крижаничу, Вергилия уважал, и его генеалогия «Энеиды» ничуть не смущала. Достоевский видел в Данте «почти русскую силу», поскольку Данте доказывал, что католическая церковь незаконно присвоила себе светскую власть, только не с безопасного расстояния, как Достоевский, а рискуя попасть за это на костер.

Блок, «рожденный в Средние века» и отравленный Вл. Соловьевым, не решился отождествить Вечную Женственность с Венерой. А если бы решился, у него сложились бы более нормальные отношения с женой. Но христиане сделали имя звезды Венеры, Люцифер, именем Дьявола и превратили Богиню в трансвестита, как и её ближневосточную сестру Астарту — в Астарота. А Блок так боялся «астартизма»!

«Новая богиня» Соловьева не могла в «нетленном теле» сама проповедовать свою религию, ей нужен был для этой цели кто-то «Другой». И это слово в записи от 18 февраля 1918 года Блок тоже написал с большой буквы. И следует особо подчеркнуть, что это местоимение мужского рода: «Другой», а не «Другая».

Каковы могут быть отношения этого «Другого» с «Новой Богиней»? Два варианта мы уже рассматривали. Третий — это рождение Сына Божия от смертной женщины, которая сама потом возводится в ранг божества, хотя, как отмечал Герцен, культ Богородицы органически чужд «холостой», как он её оценивал, христианской религии, и не случайно протестантизм, стремясь вернуть христианству его первоначальную «чистоту», «вытолкнул одну Богородицу из своих сараев Богослужения, из своих фабрик слова Божия». Но рождение Сына Божия произошло не естественным путем, а в результате «непорочного зачатия». Из этого термина следует, что любое другое зачатие — «порочно». В чем же именно может заключаться его «порочность»? В чём суть пресловутого «первородного греха», на вере в искупление которого держится всё христианство? («В Адаме все умирают, во Христе все воскресают».)

Суть эту понимают неверно. Сам Адам, когда Данте встретил его в Риме, так объяснил ему «настоящую причину» Божьего гнева:

Знай, сын мой: не вкушение от древа,

А нарушенье воли божества

Я искупал, и искупала Ева[414]

Смысл достаточно ясен: «грехом» было не то, чем мы занимались с Евой, а то, что мы нарушили запрет. Со временем Бог, надо полагать, снял бы этот запрет; нарушив его раньше времени, Адам и Ева зачали Каина. А если бы дождались разрешения, глядишь, родили бы кого-нибудь получше (это я уже от себя добавлю).

Это Вл. Соловьев считал земную любовь «величайшей мерзостью». Если бы Блок более внимательно читал Данте, а не Соловьева, его отношения с женой могли бы сложиться совсем иначе. Но не сложились. Блок продолжал страдать от внутреннего разлада, пока не встретился весной 1914 года с оперной певицей Любовью Дельмас.

Л. Д. Блок писала в своих воспоминаниях, что в любви к Дельмас поэт впервые в жизни нашел для себя сочетание духовного и земного, «обожествленного» и «плотского». Дельмас объединила в себе (в сознании поэта) эти две враждовавшие до сего времени линии его отношения к женщине и любовной страсти. Именно поэтому Л. Д. Блок отнеслась к увлечению мужа спокойно и не ходила «объясняться», как это она сделала в 1907 году, когда пошла к Н. Волоховой и предложила ей взять на себя весь груз ответственности за судьбу Блока. Н. Волохова ответила решительным отказом. В отношении к Дельмас ничего подобного уже не было[415]. Л. К. Долгополов пишет о встрече Блока с Дельмас: «Она никак не повлияла на течение его судьбы, она не привела к появлению в его творчестве никаких особенно новых мотивов», но «она заставила его пересмотреть некоторые из его прошлых выводов относительно соотношения поэзии и жизни, творчества и действительности»[416]. Но разве пересмотр не вносит всегда что-то новое, пусть даже не «особенно»?

В большинстве стихотворений, посвященных Дельмас, по мнению Л. К. Долгополова, «не подводятся никакие итоги, в них нет ни темы пути, ни идеи судьбы (в привычном для Блока смысле), в них не делается никаких широких выводов относительно роли личности или судьбы художника в “страшном мире”. Блок целиком захвачен стихийно возникшим чувством. Дельмас в его восприятии олицетворение “кометы”, которой чужды размеренные орбиты созвездий и светил. Стихийная страсть находит оправдание в себе самой, ей Блок отдается, о ней пишет»[417].

Вывод Л. К. Долгополова: цикл «Кармен» «поэтический анахронизм в творчестве Блока». Встреча с Дельмас пробудила в душе Блока, как встреча с Татьяной в душе Онегина, «давно умолкнувшие чувства», однако перед Блоком впервые встала в его любовной лирике[418] проблема исхода. А что потом?

20 июня 1914 года Блок писал Дельмас: «Земля, природа, чистота, ЖИЗНЬ, ПРАВДИВОЕ лицо жизни, какое-то мне незнакомое… ВОЗМОЖНОСТЬ СЧАСТЬЯ, что ли? Словом, что-то забытое людьми, и не мной одним, но всеми христианами, которые превыше всего ставят крестную муку».

Здесь опять открывается религиозная антитеза: садомазохистской христианской религии противопоставляется «стихийная страсть, находящая оправдание в себе самой»; ницшеанское «скорбь мира эта глубина, но радость глубже, чем она», дионисийский экстаз. Но что потом?

«Образ “черной и дикой судьбы” продолжал тяготеть над Блоком, и он-то вызвал к жизни в светлых, солнечных стихах мотивы гибели и неизбежность рокового исхода. В конце концов, именно они стали преобладающими»[419]; Блок выделяет курсивом слова арии Кармен: «Ценою жизни ты мне заплатишь за любовь». По мнению Л. К. Долгополова, Блок привносит в содержание оперы Бизе «ноты, которых там нет». Они там как раз есть, но гораздо важней слова из другого стихотворения, «Сердитый взор бесцветных глаз»: образ Дельмас воспринимается Блоком «как память об иной отчизне», и эта иная отчизна — вовсе не Испания.

Именно тут, а не в связи с «Незнакомкой», уместно вспомнить Клеопатру, пушкинские «Египетские ночи» и её героев, готовых отдать жизнь за одну ночь с Клеопатрой. Блок не готов был отдать жизнь ни за ночь с Клеопатрой, ни за любовь Кармен.

Цикл «Кармен» должен был заканчиваться стихотворением «Перед судом», но потом Блок передумал и не ввел его в состав цикла. А это одно из тех стихотворений, которое Блок, по свидетельству Н. Павлович, постоянно читал во время своих выступлений в последний год своей жизни.

Я смотрю добрей и безнадежней

На пустой и скучный путь земной, —

признавался в нём Блок.

Мы хотели вместе сбросить бремя

И лететь. Чтобы потом упасть.

Ты всегда мечтала, что, сгорая,

Догорим мы вместе, ты и я

Что дано, в объятьях умирая,

Увидать блаженные края…

Но и эта мечта обманула. Блаженные края увидать не пришлось. А какие-то звуки «из страны блаженной, незнакомой, дальней» долетали до Блока и раньше, в «Шагах командора», самом символическом из его стихотворений, может быть, даже перегруженном символикой, хотя Блок вообще-то избегал «перегрузок». Зато какой простор для комментаторов — есть где порезвиться! Но не надо устраивать пляски на могилах.

Чем привлек Блока образ Дон Жуана? Что, он сам считал себя Дон Жуаном? В его дневнике есть такая запись, сделанная 29 мая 1916 года (роман с Дельмас к тому времени уже угас): «У меня женщин не 100-200-300 (или больше?), а всего две: одна — Люба; другая — все остальные»[420]. Блок даже не помнил точно, сколько, а Лепорелло, чтобы тот вел список, при себе не держал.

«Что теперь твоя постылая свобода?» — с таким вопросом поэт обращается к Дон Жуану или самому себе, явно цитируя «Евгения Онегина», поэму, которую он помнил наизусть. Ведь это Онегин, отвергнув «смиренной девочки любовь», потом рвал на себе волосы: «Свою постылую свободу я променять не захотел». А какая свобода могла быть «постылой для Блока»? Дон Жуан «познал страх». Страх чего: смерти? Или одиночества? И того, и другого: «Смерть я боюсь и жизни боюсь», — эта запись сделана в сентябре 1909 года[421]. А что услышал Дон Жуан — Блок «из страны блаженной, незнакомой, дальней»? Оказывается, «пенье петуха». Но —

Что изменнику блаженства звуки?

И вот тут-то эти звуки заглушаются голосами комментаторов, «петух — традиционный — провозвестник рассвета, наступления нового дня; “блаженная, незнакомая” страна — будущее, из которого и доносится “пенье петуха”»; «Герой Блока оказался один на один с эпохой и временем… он расплачивается теперь уже не за измену в любви и не за легкомыслие, а за измену времени»[422]. Это уже комментатор додумывает от себя. Когда это Блок изменял времени?

«На Святой Руси петухи поют! Скоро будет день на Святой Руси!» — надеялся Короленко. А пришли «Двенадцать» с призывом: «Пальнем-ка пулей в Святую Русь!» Они явно пришли из страны «незнакомой, дальней».

Какую именно измену имел в виду Блок, он сам пояснил в коротком стихотворении «Кольцо существованья тесно», в котором он и самому себе, и всем предрекает один и тот же жребий:

…любить Её на небе

И изменить ей на земле.

Это опять любовь к небесному идеалу и отчаяние от неспособности человека воплотить его в жизнь на Земле. Времени Блок никогда не изменял, он шел с ним в ногу. Он ещё в 1906 году объяснился в любви «Деве-революции», а 8 июля 1909 года делает такую запись: «Русская революция кончилась… Тоскует Душа Мира, опять… мстит нам за всех… Вернись, вернись, вернись — в конце назначенных нам испытаний. Мы будем Тебе молиться среди положенного нам будущего страха и страсти. Опять я буду ждать всегда раб твой, изменивший Тебе, но опять, опять — возвращающийся»[423].

«Дева Света», Донна Анна в «Шагах Командора» «один из вариантов образа Вечной Женственности и образа Прекрасной Дамы самого Блока, хранительницы истины и веры», — пишет Л. К. Долгополов[424]. Он только забывает добавить, что для Блока это ещё и образ Революции, раз именно русская революция — это вмешательство Души Мира в земную жизнь.

Блок призывал её вернуться, и Она вернулась, но опять ненадолго. И в 1920 году Блок опять с сожалением, как и в 1909 году, пишет, что Октябрьская революция кончилась уже в 1918 году. Блок был в полном отчаянии. Вторая революция при его жизни, и опять неудачная. И снова вернулись мрачные настроения эпохи написания «Шагов Командора». Если раньше он говорил о Ней: «Ты в поля отошла без возврата» и всё-таки надеялся, что она вернется, то в «Шагах Командора» Донна Анна «спит в могиле», она мертва. И тогда зачем, спрашивается, Дон Жуан приглашал Командора «на ужин»? На какой «ужин»? На поминки, что ли? В «Каменном госте» Дон Жуан дерзко приглашал статую Командора в гости, чтобы тот полюбовался, как он, Дон Жуан, будет ухаживать за его вдовой. А в «Шагах Командора» зачем?

Комментаторы народ ушлый, они все знают. Л. К. Долгополов пишет о блоковском Дон Жуане, что его «столкновение со статуей Командора интерпретируется как столкновение “героя” с возмездием, с историей, с роком». «И вопрос Командора страшный, роковой вопрос: “Я пришел. А ты готов?” — это и есть поединок со временем, которому изменили». «Здесь уже ничего нет ни от легенды, ни от Пушкина, ни от “подлинного” Дон Жуана. Здесь только Блок с его обостренным и специфическим чувством эпохи», — заключает Л. К. Долгополов[425]. Это верно. Только и от самого Долгополова с его толкованиями здесь тоже ничего нет.

Донна Анна в смертный час твой встанет

Анна встанет в смертный час.

Блок не случайно выделил эти последние строки «Шагов Командора». Это же пророчество. Как Блок не верил в то, что «Она в поля отошла без возврата», и надеялся, что она вернется, так не поверил он и в то, что Она умерла. И если его смерть способна воскресить Её, «смертию смерть поправ», то он готов ради этого умереть. И он вовсе не боялся встречи с Командором, с Роком, а наоборот, звал его. Не только власти предержащие хотели, чтобы Блок замолчал. А. Белый писал: «Такие как А.А. находятся под особым преследованием сил зла: он это знал; мы даже говорили об этом. С 1909 года я знал сознательно, что он и некоторые числятся в проскрипционных списках представителей темных оккультных обществ; и что его будут стараться устранить, губя и изнутри и извне». Когда Н. Павлович сказала ему, что Блок хотел умереть, то А. Белый стал уверять её, что «Блок “поспешил с решением”, что если бы он дожил до 1922 года, может быть, прожил бы ещё 15–20 лет»[426]. Плохой же оккультист был Белый, если не знал, что в жизни таких людей, как Блок, не бывает никаких «если» и «может быть», как не было их в жизни Лермонтова.

Блок умер, потому что не хотел жить. Но он ещё надеялся, что после его смерти воскреснет Она. Но Она не воскресла. Пророчество не сбылось. Или просто было неправильно понято? Другое пророчество Блока гласило: «Долго будет Родина больна». Это было сказано за 13 лет до смерти Блока, а 13 лет — недолгий срок.

Следующий «смертный час Блока уже скоро — исполнится 100 лет со дня его смерти. Может быть, к тому времени Россия и выздоровеет, и явится миру Она, и после многих слышанных нами здравиц, мы услышим: «Да здравствует Блок!»

декабрь 2014 года

Утопический социализм Сергея Есенина

«Пророк Есенин Сергей» — именно так величал себя сам великий русский поэт. Все знают его стихи, но почему-то его образ рисуется обычно в виде кабацкого буяна, а в его глазах, несмотря ни на что, светился «прозрений дивных свет». Он был глубокомысленным исследователем русской мифологии и творцом социальной утопии. Считается, что это слово означает нечто несбыточное, но марксизм, тоже оказавшийся утопией, хотя он и кичился своей «научностью», попытался тем не менее воплотить свои идеи в жизнь. У Есенина в эпоху революции были свои представления о том, какой должна быть жизнь, и для него главным героем той эпохи был не Ленин, а Махно. Власти боялись сочетания утопии Есенина с махновской практикой, потому Есенин и был убит чекистами, хотя это до сих пор отрицается даже при «антисоветской» власти.

Есенин был поэт и пророк. А. Чаянов — учёный, специалист по сельскому хозяйству, но он тоже написал утопию, в которой не в поэтической, а во вполне реалистической форме изобразил общество будущего, каким оно могло бы стать, если бы развивалось не по марксистским рецептам, но реальность была совершенно противоположна, а самого Чаянова уничтожили, как и Есенина.

Когда-нибудь Россия поймёт, кого она потеряла накануне нового 1926 года. И когда она это поймёт, для неё наступят действительно новые года.

Мировоззрение самодовольного, позитивистского XIX века с его тупой верой в прогресс отразилось в работе Г. В. Плеханова «Развитие социализма от утопии к науке». Предполагалось, что только таким может быть историческое развитие и никаким иным. Но государство, официальной идеологией которого был марксизм, просуществовало всего 20 с лишним лет, а в душу одного из его основателей, Л. Д. Троцкого, уже закралось страшное подозрение, правда, поставленное им в зависимость от хода событий, но, хоть и с оговорками, типа «если международный пролетариат… окажется неспособным выполнить свою миссию»; он пришел к неутешительному для себя выводу: «Ничего не останется, как открыто признать, что социалистическая программа, основывающаяся на внутренних противоречиях капиталистического общества, превратилась в утопию»[427].

Да не превратилась, а была ею изначально. Раньше можно было догадаться.

Г. Уэллс писал о Марксе: «Его обширный незаконченный труд “Капитал”, это нагромождение утомительных фолиантов, в которых он… постоянно уходит от основной темы и пускается в нудные побочные рассуждения, кажется мне апофеозом претенциозного педантизма».

Уэллс, как романист, тонко подмечает соответствие внешнего вида Маркса его основному творению: «Около двух третей лица Маркса покрывает борода… Такая борода не вырастает сама собой; её холят, лелеют и патриархально возносят над миром. Своим бессмысленным изобилием она чрезвычайно похожа на “Капитал”; и то человеческое, что остается от лица, смотрит поверх неё совиным взглядом, словно желает знать, какое впечатление эта растительность производит на мир»[428].

Уэллс собирался написать труд под названием «Обритие бороды Карла Маркса», но так и не написал — не по силам была ему эта задача. Да и незачем ему было трудиться, поскольку этот обряд был уже совершен до него. Опровергая претензии мужских шовинистов, Роза Люксембург лучше всех теоретиков-мужчин разоблачила в своей работе «Накопление капитала» мелкое жульничество Маркса, который не мог объяснить процесс накопления капитала, не прибегая к приемам, которые принято называть deus ex machina[429].

В 1917 году в России соперничали два социализма: марксистский социализм социал-демократов и народнический социализм эсеров.

Известный в своё время критик Иванов-Разумник, близкий к эсерам, сформулировал к 1917 году основные выводы своих исследований по истории русской общественной мысли: социальная революция — лишь предтеча всемирной духовной революции: основное содержание всякой революции — борьба с Мировым Мещанином. Основная движущая сила этой борьбы — народ, охваченный идеей «революционного славянофильства», «почвенничества» в интерпретации А. Герцена. Главные носители идеи — народные поэты Клюев, Есенин, Орешин, Карпов[430].

Иванов-Разумник проповедовал, что Русь обновится на новой религиозной основе, но не языческой или христианской, а на социалистической, что Социализм с большой буквы является не политической программой, а «религиозной идеей, новой верой и новым знанием, идущим на смену знанию «Старой веры христианства». Новая вселенская идея (социализм) будет динамитом, она раскует цепи, ещё крепче прежнего заклепанные христианством на теле человечества[431].

Эти мысли Иванов-Разумник изложил в предисловии к поэме Есенина «Инония». Отец и сын Кунаевы выпустили свою книгу о Есенине уже после контрреволюционного переворота 1991 года и в духе нового (а по сути старого) времени всячески пытаются «отмазать» Есенина от социализма, который теперь принято поносить, и приблизить его к христианству. По их уверению, Есенин, прежде всего… думал не о социализме, а о том,

…как Богородица,

Накинув синий плат,

У облачной околицы

Скликает в рай телят.

Врут Кунаевы оба, и отец и сын, будто не думал тогда Есенин о социализме. Опровергает их сам Есенин в своей написанной в сентябре 1918 года весьма серьезной работе «Ключи Марии», автором которой не мог быть «пьяный крестьянский парень с гармошкой», каким обычно публика до наших дней представляет себе Есенина.

Есенин писал в «Ключах Марии» о некоем «вселенском вертограде», «где люди блаженно и мудро будут хороводно отдыхать под тенистыми ветвями одного прекраснейшего древа, имя которому социализм или рай»[432].

И думы о социализме не были навеяны Есенину весенним ветром только что происшедшей революции, а одолевали его постоянно.

Летом 1920 года, во время поездки на Кавказ, Есенин писал свой харьковской корреспондентке Евгении Лившиц: «Идет совершенно не тот социализм, о котором я думал, а определенный и нарочитый… без славы и без мечтаний. Тесно в нём живому, тесно строящему мост в мир невидимый, ибо рубят и взрывают эти мосты из-под ног грядущих поколений»[433].

Итак, Есенин был за социализм, но не за тот, который у него на глазах уже начал приобретать жуткие очертания. Сложным было и отношение Есенина к христианству, зато оценки этого отношения невероятно примитивны. И примитивней всего та, которую дал «утонченный эстет» И. А. Бунин. Он, как и Иванов-Разумник, особо «почтил» своим вниманием поэму «Инония», если только можно определить словом «почтить» лай захлебывающейся от бешенства собаки.

«Классовая ненависть» — вот то чувство, которым насквозь пронизана статья Бунина «Инония и Китеж», напечатанная в октябре 1925 года, т. е. за два месяца до убийства Есенина. По накалу этого чувства её можно сравнить только с омерзительной повестью М. Булгакова «Собачье сердце». Какая наглость со стороны человека из простого народа — заявлять о своих правах! Это всё равно, как если бы собака заговорила!

Обещаю вам град Инонию,

Где живет божество живых —

провозгласил «пророк Есенин Сергей».

«Ничего ты, братец, обещать не можешь, ибо у тебя за душой гроша ломаного нет, и поди-ка ты лучше проспись и не дыши на меня своей мессианской самогонкой! А главное, всё-то ты врешь, холоп, в угоду своему новому барину!»[434].

Такая реакция Бунина на эту пророческую поэму заставляет задать вопрос: а было ли что-нибудь за душой у самого Бунина, кроме спеси закоснелого крепостника, возмущенного тем, что какой-то «холоп» осмеливается рассуждать о высоких материях? Бунин настолько осатанел от ненависти, что даже пропустил мимо ушей употребленный Есениным сугубо евангельский термин «божество живых». Зато процитировал набор фраз, типа: «Даже Богу я выщипаю бороду»; «Молюсь ему матерщиною» и т. п., хотя последняя принадлежит не Есенину, а Мариенгофу.

Примечательно, что против «выщипывания бороды Богу» запротестовал не только антикоммунистический писатель Бунин, но и коммунистический писатель Серафимович.

В 1920 году Госиздат отказался печатать сборник стихов Есенина после отзыва Серафимовича, который отметил, что этот сборник делают особенно неприемлемыми «постоянные образы религиозные, всё равно, будет ли это умиление перед Матерью Божиею или нарочитое кощунство, вроде выдирания зубами боговой бороды»[435].

Замечания Серафимовича очень напоминают те поучения, которые давал Берлиоз Ивану Бездомному на Патриарших прудах. Перед нами налицо типичный случай схождения крайностей.

Бунин противопоставляет Есенину А. К. Толстого, но в крайне упрощенном, ободранном виде, обрезая одни высказывания А. К. Толстого и замалчивая другие. Вот, например, как цитирует Бунин: «Собирание земли. Собирать хорошо, но что собирать?»

А вот как у А. К. Толстого: «Собирание русской земли! Собирать — это хорошо, но что собирать? Клочок земли это лучше, чем куча дерьма»[436]. Другая цитата по Бунину: «Когда я вспоминаю о красоте нашего языка, когда я думаю о красоте нашей истории до проклятых монголов, мне хочется броситься на землю и кататься от отчаяния». Что сказал бы теперь А. К. Толстой? — патетически вопрошал Бунин. А он сказал бы: «Перевирать меня не надо. У меня после “проклятых монголов” стоит “и до проклятой Москвы, ещё более позорной, чем сами монголы”»[437]. И ещё А. К. Толстой писал: «Если бы перед моим рождением Господь Бог сказал мне: “Граф! Выбирайте народ, среди которого Вы хотите родиться!” — ответил бы Ему: “Ваше Величество, везде, где Вам будет угодно, но только не в России!”»[438]

И если сравнивать, то возьмем для сравнения Есенина:

Если крикнет рать святая:

«Кинь ты Русь, живи в раю!»

Я скажу: «Не надо рая,

Дайте родину мою».

Это ранний Есенин — 1914 год. А вот он же, десять лет спустя:

Но и тогда

Когда во всей планете

Пройдет вражда племен

Исчезнет ложь и грусть, —

Я буду воспевать

Всем существом в поэте

Шестую часть земли

С названьем кратким: «Русь»

Ну и в чью пользу сравнение, господин эмигрант? И это при том, что у Есенина есть и поэма «Страна негодяев», и жестокие слова о «стране самых отвратительных громил и шарлатанов».

«Страшная рожа», появляющаяся у А. К. Толстого в балладе о Змее Тугарине, имеет явно монгольские черты. У Бунина же «рожа» становится просто ругательством в адрес «плебса», как у Гоголя — «неумытое рыло», так возмутившее Белинского. У Бунина «рожи» — все эти Есенины, Бабели, Сейфуллины, Пильняки, Соболи, Ивановы, Эренбурги… Смешал в одну кучу двух русских с тремя евреями, татаркой и немцем (Пильняком-Вогау) и рад. Уж в ком в ком, а в Есенине ничего монгольского не было. «Как знаменательно, что и Ленин был “рожа”, монгол!» — торжествующе ревел Бунин. Да, но не менее знаменательно, что монголами были и генерал Л. Г. Корнилов и адмирал А. В. Колчак. Лучшие сорта лжи изготавливаются из полуправды, и Бунин был мастер этого дела — за одно это стоило ему Нобелевскую премию дать.

Бунин много издевается над «скифством». Здесь, конечно, большой вред принесли истерические возгласы Блока: «Да, скифы мы! Да азиаты мы. С раскосыми и жадными очами». «Мы обернемся к вам своею азиатской рожей!»

Эта истерика Блока очень напоминает поведение того красноармейца, который в кинофильме «Чапаев» во время психической атаки белых не выдерживает, рвет рубаху на груди, выскакивает из окопа и кричит: «Стреляйте, гады!»

Блок, конечно, прекрасно знал, что скифы не были монголами, а представляли собой союз иранских и славянских племен, к его времени это уже было установлено наукой, но его вывело из себя упорное нежелание европейцев признавать русских за своих. «— Ах, так! — вспылил он — Вы считаете нас азиатами? Так мы и будем вести себя как азиаты».

«Скифы» были написаны Блоком в январе 1918 года, как и «Двенадцать». И тогда же Есенин написал «Инонию». Но не Блок придумал скифов.

Альманах под таким названием начал выходить в 1917 году. Его идеологом был Иванов-Разумник. По его словам «сущность скифа — его лук: сочетание силы глаза и руки, безгранично мечущей вдаль удар силы». На страницах «Скифов» он хотел объединить «варваров» с «эллинами» — Клюева, Есенина, Карпова, Орешина с Ремизовым, А. Блоком, Брюсовым и Пришвиным. Бесспорным вождем группы крестьянских поэтов Иванов-Разумник и А. Белый считали Клюева. Но Есенин не всех признавал скифами и летом 1917 года писал А. Ширяевцу: «Мы ведь скифы, приявшие глазами Андрея Рублева Византию… а они все романцы, брат, все западники. Им нужна Америка, а нам в Жигулях песня да костер Стеньки Разина»[439].

Есенин выразил своё понимание скифства в работе «Ключи Марии». Он подчеркивал, что русские орнаменты «носят не простой характер узорочья, это великая значная эпопея исходу мира и назначению человека. Конь как в греческой, египетской, римской, так и в русской мифологии есть знак устремления, но только один русский мужик догадался посадить его к себе на крышу, уподобляя хату под ним колеснице. Ни Запад, ни Восток, взятые вместе с Египтом, выдумать этого не могли… Это чистая черта Скифии с мистикой вечного кочевья». Есенин здесь выражается не очень четко, можно подумать, будто русские какие-то цыгане. Но если это и табор, то «уходящий в небо». Голова конька запрокинута в небо: это символизирует отношение к вечности как к родительскому очагу[440].

Тут же Есенин критикует Клюева (он очень обижался, когда Клюева ставили выше его самого). «Для Клюева… всё, сплошь стало идиллией гладко причесанных английских гравюр… то, что было раньше для него сверлением облегающей его коры, теперь стало вставкой в эту кору. Сердце его не разгадало тайны наполняющих его образов, и вместо голоса из-под камня Оптиной пустыни он повеял на нас безжизненным кружевным ветром деревенского Обри Бердслея… Художник пошел не по тому лугу. Он погнался за яркостью красок и “изрони женьчужину душу чрез злато ожерелие”, ибо луг художника только тот, где растут цветы целителя Пантелимона»[441].

Стремясь защитить Есенина от нападок Бунина и ему подобных, отец и сын Кунаевы высказывают мнение, что такие произведения как «Инония» «сродни не плоскому атеизму, не антирелигиозному хулиганству, а скорее мощной религиозной ереси. Это не порицание Бога, а переосмысление его воли, это действительно отчаянная попытка создания своего нового Третьего Завета. Это не порицание христианства, а попытка по-новому истолковать его и по-настоящему приневолить на службу тяготам и нуждам земным». «Вошедши в образ поэта-пророка, С. Есенин заговорил в “Инонии” и других поэмах пророческим языком: он спорил с тайной Бога, но заодно и с тайной официальной церкви, и с тайной русского православия, и с тайной Николая Клюева»[442].

Да, напылили отец и сын Кунаевы, накопытили… Что значит выражение Есенина «спорить с тайной»? Тайну можно пытаться разгадать, но «спорить» с ней, значит, её оспаривать или попросту отрицать. Великий Инквизитор Достоевского строил свою власть на «чуде, тайне и авторитете». Оспаривая «тайну», Есенин выбивает одну из опор подобной власти.

А что понимают Куняевы под «ересью»? Еретик остается в рамках определенной религии, он просто дает ей своё, особое толкование. И Куняевы думают, будто Есенин оставался в рамках христианства, только хотел его по-новому истолковать. Верят ли они в это сами? Они же сами пишут одновременно, что Есенин был «язычник по своей природе»[443], что «ощущение слитности с природой возникало в есенинских стихах в ореоле первобытной радости, торжества плоти, языческого поклонения земному бытию»[444], что в его «Пугачеве» «властвует звериная языческая стихия»[445]. Конечно, это крайне примитивное понимание язычества, типичное для христиан и тех, кто находился под их влиянием, но само объявление Есенина язычником уже ставит его вне христианства.

Как мы помним, Иванов-Разумник предрекал, что обновление свершится на новой религиозной основе, но не на уровне языческой или христианской, а социалистической. Но сам по себе социализм религией стать не мог. Социалистические утопии от Кампанеллы до Сен-Симона строились на христианской основе: новое христианство проповедовал Сен-Симон, а не Есенин, который только для Куняевых застыл на уровне Сен-Симона. У Есенина социализм очень своеобразно сочетался с язычеством, но не на примитивном уровне поклонения природе; это дед Есенина, когда закрыли церковь, молился осинам — «может, пригодится». Религия Есенина к этому не сводилась.

«Ключи Марии» это ключ к пониманию мировоззрения Есенина периода написания им пророческих поэм, а, может быть, и его мировоззрения вообще. В 1920 году, когда гражданская война уже близилась к концу, он снова читал в только что освобожденном от белых Харькове «Инонию» и «Пантократора». В любом случае в символике и образах этих поэм без «Ключей Марии» не разобраться.

В этой работе, отталкиваясь от орнамента, Есенин пытается охарактеризовать мировоззрение древних славян. Орнамент, писал Есенин, объясняли в трудах своих Стасов и Буслаев, много других, но «никто к нему не подошел так, как надо… Все ученые, как гробокопатели, старались отыскать прежде всего влияние на нём». Есенин же отрицает: византийские и болгарские проповедники христианских идей наложили «довольно выпуклый отпечаток», «но крещеный Восток не бросил в нас, в данном случае, никакого зерна, он не оплодотворил нас»[446].

Христианство не дало плодов на русской почве, — можно ли выразиться более ясно? Как мог Есенин стремиться к обновлению христианства, если он считал его изначально бесплодным?

Далее Есенин говорит о мифических и апокрифических произведениях X и XI веков: конечно, и в этом случае не обошлось без вмешательства некоторой цивилизации «западных» (Есенин, конечно, имел в виду южных) славян, «разъезжавших тогда на осле христианства, но ярчайшая, сверкающая переливами всех цветов русская жизнь смыла его при первом же погружении в купель словесного творчества» [447].

«Осел христианства»: Есенин не был бы великим поэтом, если бы не нашел образ, лучше всего показывающий чужеродность этой религии. Неужели Куняевы думают, что Есенин собирался вывести в России новую породу ослов?

Критикуя Клюева, который докатился до того, что объявил «красного убийцу святей потира», Есенин возмущенно писал: «Это старое инквизиционное православие, которое, посадив св. Георгия на коня, пронзило копьем, вместо змия, самого Христа».

Есенин добавляет, что ему «противны занесенные руки марксистской опеки в идеологии сущности искусств… Перед нами снова встает новая символическая черная ряса, очень похожая на приемы православия, которое заслонило своей чернотой свет солнца истины»[448].

Вот так. Сегодня нам каждый день рекламируют прелести православия, противопоставляя их мерзостям марксизма, а для Есенина обе эти идеологии были одним миром мазаны, «обе они хуже».

«Ключи Марии» были написаны в сентябре 1918 года, когда коммунисты уже избавились от своих временных союзников, левых эсеров.

«В годы революции был всецело на стороне Октября», — эти слова Есенина из автобиографической заметки «О себе» (октябрь 1925 г.) были правдой, а не подлаживанием к власти. Куняевы повторяют: «Он был бы более точен, если бы написал “с эсеровским уклоном”»[449]. А он этого и не скрывал.

В его «Автобиографии», датированной 1923 годом, читаем: «В революции… работал с эсерами не как партийный, а как поэт. При расколе партии пошел с левой группой и в октябре был в их боевой дружине»[450].

Так что он действительно был на стороне Октября, который был общим делом большевиков и левых эсеров. Это потом он напишет:

Жалко им, что Октябрь суровый

Обманул их в своей пурге…

Есенин разочаровался в революции, как разочаровался в ней Блок, которого он, кстати, высоко ценил.

Незадолго до смерти Блок писал: «Хотим мы этого или не хотим, уйти от этого слова некуда, потому что в России два года назад окончилась революция» [451].

В. Солоухин в своём стихотворении «Три поэта» по-своему объяснил смерть Блока в 1921 году: он умер, «потому что понял слишком рано».

Есенин тоже понял рано, но он же погрузился в молчание и не умер сам, как Блок, он продолжал творить и предрекал:

И уж удалью точится новой

Крепко спрятанный нож в сапоге.

Поэтому ему и «помогли умереть». Но это будет потом. А в январе 1918 года Блок пишет «Двенадцать», а Есенин «Инонию». Поэму Блока большевики взяли на вооружение, несмотря на Христа в финале, а «Инонию» — нет. Почему? Не по их мозгам была вещь. И не по мозгам Бунина. И коммунисты, и православные чувствовали её чужеродность, но не могли понять, в чём здесь дело.

Но начать лучше не с «Инонии», а с другой, написанной в 1917 году небольшой поэмы «Товарищ» о сыне бедного рабочего-революционера, мальчике, товарищами которого были «Христос да кошка». И когда в феврале 1917 года отец гибнет во время расстрела демонстрации, мальчик зовет Христа идти вместе с ним на помощь отцу, и Христос сходит с иконы, с рук матери, и идет.

Но вдруг огни сверкнули…

Залаял медный груз.

И пал, сраженный пулей,

Младенец Иисус.

Это у Блока Иисус «для пуль невредим», у Есенина — нет.

Слушайте: больше нет воскресенья!

Тело его предали погребенью:

Он лежит на Марсовом Поле.

И всё же в других поэмах того периода, таких как «Октоих», «Пришествие» продолжают назойливо звучать библейские мотивы. Оно и неудивительно: сам Есенин признавался:

Только знаю библию да сказки.

Ко времени написания своих пророческих поэм Есенин знал, конечно, уже гораздо больше, но основы, заложенные в детстве, преодолеть очень трудно. И лишь «Инония» знаменовала собой разрыв с христианством.

Время моё приспело,

Не страшен мне лязг кнута

Тело, Христово тело

Выплевываю изо рта.

Не хочу воспринять спасения

Через муки его и крест:

Я иное постиг учение

Прободающих вечность звезд.

Я иное узрел пришествие —

Где не пляшет над правдой смерть…

…Даже Богу я выщиплю бороду

Оскалом моих зубов.

Ухвачу его за гриву белую

И скажу ему голосом вьюг:

Я иным тебя, господи сделаю,

Чтобы зрел мой словесный луг!

Проклинаю дыханье Китежа

И все лощины его дорог…

…Языком вылижу на иконах я

Лики мучеников и святых.

Обещаю вам град Инонию,

Где живет божество живых!

…Проклинаю тебя я. Радонеж.

Твои пятки и все следы!..

…Стая туч твоих, по-волчьи лающих,

Словно стая злющих волков.

Всех зовущих и всех дерзающих

Прободала копьем клыков…

…Говорю вам — вы все погибнете,

Всех задушит вас веры мох,

По-иному над нашей выгибъю

Вспух незримой коровой Бог.

И напрасно в пещеры селятся

Те, кому ненавистен рев

Всё равно — он иным отелится

Солнцем в наш русский кров!

Этому предшествовал знаменитый призыв в «Преображении», посвященном Иванову-Разумнику: «Господи, отелись!» Эти «молитвы» Есенина вызвали много насмешек и возмущения, а ведь они выросли из художественного образа, который мы встречаем в стихотворении Есенина «Не напрасно дули ветры»…

…Плещет рдяный лик заката

На озерное стекло.

И невольно в море хлеба

Образ рвется с языка:

Отелившееся небо

Лижет красного телка

Готовясь к написанию «Ключей Марии», Есенин изучал литературу, посвященную мифологии разных эпох и народов, в частности, египетской — в «Ключах» упоминается «египетский бык в небе». «Бык» в данном случае не совсем верно: у египтян, в отличие от других народов, Небо олицетворяло женское начало, а Земля — мужское, поэтому Бог, который «вспух незримой коровой», более правильно, только это, конечно, Богиня, а не Бог. У древних египтян Солнце-Ра это золотой теленок, рожденный богиней неба Нут[452]. Вот вам и «отелившееся небо», которое «лижет красного телка», вот вам и «Господь, отелись!». Есенин сам не вполне осознавал свои слова, как будто за него говорил кто-то другой. «Я иным тебя, Господи, сделаю» значило: «Я превращу тебя в женщину», а для этого ему, конечно, надо было «выщипать бороду» — у женщин бороды не бывает.

И не случайно Бог именуется уже не быком, а коровою. И кем же он отелится? «Телицей-Русью» («Преображение»). В «Октоихе» Есенин пишет о своей родине:

Нет лучше, нет красивей

Твоих коровьих глаз!

А в «Пришествии», посвященном А. Белому, Россия именуется «Приснодевой», поправшей смерть, т. е. Богородицей.

В. Ходасевич был человеком, склонным к едкой иронии, и мог бы вдоволь поиздеваться над «Господи, отелись», но он, наоборот, взял Есенина под защиту: «Есенин даже не вычурно, а с величайшей простотой, с точностью, доступной лишь крупным художникам, высказал главную свою мысль… Он говорил: “Боже мой, воплоти свою правду в Руси грядущей”»[453].

Вопрос на засыпку: от кого, собственно, отелится эта небесная корова? Ведь не говорить же применительно к ней о «непорочном зачатии» — это уж действительно будет кощунство. Есенин перелопачивает мифы разных народов, находит у вавилонян Оаннеса, что на пастбищах туч пас быка-солнце, находит у Гермеса Трисмегиста фразу: «Что вверху, то внизу, что внизу — то вверху»[454], пишет о «браке земли с небом»[455], почти как древнегреческий крестьянин Гесиод в своей «Теогонии», и вот у него уже Богородица «у облачной околицы скликает в рай телят». Что внизу, то и вверху: те же коровы, те же быки… А вот кто пастухи?

Есенин знал, что скандинавская «Эдда построила мир из отдельных частей тела убитого Имира»[456] — в Ведах имеется аналогичный миф о жертвоприношении Пуруши, космического великана, некоего прообраза человечества. Но Есенин провозглашает иную веру, при которой «не пляшет над правдой смерть». Почему Есенин разрастается до космических масштабов? «Подниму свои руки к месяцу, раскушу его, как орех»; «я сегодня рукой упругою готов повернуть весь мир»; «ныне на лики звездные вздыбливаю тебя земля»; «млечный прокушу покров»; «кометой вытяну язык», «пополам нашу землю-матерь разломаю, как златой калач»; «колесами солнце и землю надену на зеленую ось». Откуда сие? А это результат «революции на земле и на небесах». Есенин видит себя в образе Имира-Пуруши, который не дал себя убить, и теперь, наоборот, занимается на небе «боговодством». А на земле он обещает «увести народ от упованья» на помощь высших сил, «дать ему веру и мощь». Потому и кончается «Инония» словами:

Наша вера — в силе.

Наша правда — в нас.

Будущая Русь как воплощение божьей правды — вот мечта Есенина, его утопия, именуемая Инонией, т. е. иной страной.

Вижу тебя, Инония,

С золотыми шапками гор.

Вижу нивы твои и хаты,

На крылечке старушку мать:

Пальцами луч заката

Старается она поймать.

Прищемит его у окошка,

Схватит на своём горбе,

А солнышко, словно кошка,

Тянет клубок к себе.

Сравнение солнца с кошкой опять-таки египетское. У древних египтян Ра это «великий кот»[457]. Была и женская форма этого слова — Рат. Есенину нравилось это сравнение. И в «Преображении» у него

…Ныне солнце, как кошка

С небесной вербы

Лапкою золотою

Трогает мои волоса.

Но вернемся в Инонию. Над ней звучит псалом «Слава в вышних Богу», как и в «Октоихе»:

Осанна в вышних!

Холмы поют пророй.

И в этом раю я вижу

Тебя, мой отчий край.

Под Маврикийским дубом

Сидит мой рыжий дед…

Пояснения по поводу этого дуба Есенин дает в «Ключах Марии». Согласно его теории, основной мотив русских орнаментов — «то символическое древо, которое означает “семью”; совсем не важно, что в Иудее это древо носило имя Маврикийского дуба и потому вместе с христианством перешло, как название, бесплатным приложением к ним. Скандинавская Игдразиль… и этот Маврикийский дуб были символами “семьи” как в узком, так и в широком смысле у всех народов».

«Вся языческая вера в переселение душ, музыка, песня и тонкая, как кружево, философия жизни на земле созданы, по мнению Есенина, пастухами, которые дошли до мысли, что мы есть “чада древа”». «Мысль об этом происхождении от древа породила вместе с музыкой и мифический эпос. Происхождение музыки от древа в наших мистериях есть самый прекраснейший ключ в наших руках от дверей закрытого храма мудрости». «Узлом слияния потустороннего мира с миром видимым является скрытая вера в переселение души?» «Все от древа — вот религия мысли нашего народа»[458]. «Люди должны научиться читать забытые ими знаки. Должны почувствовать, что очаг их есть та самая колесница, которая увозит пророка Илию в облака». «Опрокинутость земли сольется в браке с опрокинутостью неба. Пространство будет побеждено… Человечество будет перекликаться с земли не только с близкими ему по планетам спутниками, а со всем миром в его необъятности»[459]. Можно подумать, это писал Циолковский, а не Есенин!

Исходя из традиционного деления человека на плоть, душу и дух (разум), Есенин соответственно делит образы на заставочные, корабельные и ангельские. На ангелическом образе «построены почти все мифы от дней египетского быка в небе вплоть до нашей языческой религии». Он пронзает устремления почти всех народов в их лучших произведениях, как «Илиада», Эдда, Калевала, «Слово о полку Игореве», Веды, Библия и др[460]. Как видим, Есенин ставит Библию на один уровень с Ведами и «Словом о полку Игореве», особо её не выделяя.

«Буря наших дней должна устремить и нас от сдвига наземного к сдвигу космоса», — писал Есенин[461]. И этот «русский космизм» был тогда широко распространенным настроением. Даже антипод Есенина Маяковский ожидал от революции апокалипсического преображения всякой твари, и для него, как и для Иванова-Разумника, главным врагом было «мурло мещанина», и он заставлял Карла Маркса орать:

Страшнее Врангеля обывательский быт!

Скорее головы канарейкам сверните,

Чтоб коммунизм канарейками не был побит!

Сразу же возникал вопрос: что же это за коммунизм, если безобидная птичка может его склевать? А дело не в птичке, дело в неспособности пролетариата стать правящим классом, которую с горечью констатировали троцкисты. Интеллигент Маркс, сидя в библиотеке, вообразил пролетариат силой, способной обновить мир; интеллигент Ленин пел хвалу Малиновскому, как образцу сознательного рабочего, а тот оказался провокатором. Забытый ныне немецкий драматург Карл Штейнгейм в комедии «Бюргер Шиппель» изобразил рабочего, стремящегося стать бюргером, точно так же, как мольеровский господин Журден стремился стать дворянином.

Наши «кающиеся» помещики XIX века идеализировали народ, особенно крестьянство. Есенин сам был из крестьян: идеализировал ли он ту среду, из которой вышел? Если судить по стихам, то да. «Инония» кончается вестью о том, что

Новый в небосклоне

Вызрел Назарет.

А ещё раньше, в «Певущем зове», уточнялось:

В мужичьих яслях

Родилось пламя

К миру всего мира!

Новый Назарет

Перед вами.

Эти стихи можно понять так, что новая вера воссияет из деревни. Но в прозе Есенина подобных восклицаний нет, мужицкую мечту о земном рае он описывает не без иронии: «Рай в мужицком творчестве так и представлялся, где нет податей за пашню, где избы новые кипарисовым тесом крытые, где дряхлое время, бродя по лугам, сзывает к мировому столу все племена и народы и обносит их, подавая каждому золотой ковш, сыченою драгой»[462].

Эта картина переложена в стихи в поэме «Отчарь»:

Там дряхлое время

Бродя по лугам,

Всё русское племя

Сзывает к столам.

И славя отвагу

И гордый твой дух

Сыченою брагой

Обносит их круг.

И не только русское племя:

Всех зовешь ты на пир.

Тепля клич, как свечу.

Прижимаешь к плечу

Нецелованный мир.

Интеллигент Блок будет имитировать этот призыв по-своему:

В последний раз на светлый братский пир

Сзывает варварская лира!

Однако с угрозой: а то азиатов на вас напустим! Есенин, как русский человек, палкою на «братский пир» никого загонять бы не стал.

Но в самом ли деле Есенин думал, будто обновление мира придет из русской деревни? Он же прекрасно понимал, что эта деревня сама нуждается в обновлении. Говоря о «печали земли по браку с небом» как о «тайне», Есенин добавляет: «Единственным… хранителем этой тайны была полуразбитая отхожим промыслом и заводами деревня. Мы не будем скрывать, что этот мир крестьянской жизни… наши глаза застали, увы, вскоре с рассветом на одре смерти. Он умирал, как выплеснутая водой на берег земли рыба… Мы стояли у смертного изголовья этой мистической песни человека, которая единственно, единственно от жажды впивала в себя всякую воду из нечистых вод сектантства… Этот вихрь, который сейчас бреет бороду старому миру, миру эксплуатации массовых сил, явился нам как ангел спасения к умирающему»[463].

Но Есенин напрасно надеялся на «чудесное исцеление» деревни, ей явился не ангел спасения, а ангел смерти, не для того, чтобы возродить её, а чтобы добить.

Есенин убедился в этом уже в 1918 году, когда писал «Ключи Марии», после разрыва большевиков с левыми эсерами. И у него зазвучали уже иные, тревожные нотки: «Тени неразумных, не рожденных к посвящению слышать царство солнца внутри нас, стараются заглушить сейчас всякий голос, идущий от сердца в разум, но против них должна быть такая же беспощадная борьба, как борьба против старого мира». «Мы должны кричать, что все эти пролет-культы есть те же самые по старому образу розги человеческого творчества. Мы должны вырвать из их звериных рук это маленькое тельце нашей новой эры, пока они не засекли его»[464].

Опасения Есенина были вполне обоснованными. К надеждам, порожденным революцией, очень хорошо подходят слова другого замечательного русского поэта Иннокентия Анненского, хотя и сказанные им по иному поводу:

…маленьких детей у ней перевязали,

Сломали руки им и ослепили их.

Конец июня 1918 года. В стране разгорается гражданская война. Две недели остается до т. н. «левоэсеровского мятежа». Есенин, находясь в своём родном селе, пишет поэму «Иорданская голубица». Широко известны и часто цитируются стихи из этой поэмы:

Небо — как колокол,

Месяц — язык,

Мать моя — родина.

Я — большевик.

Почему-то укрепилось мнение, что эти слова произносит сам Есенин. И вот Куняевы ломают голову: почему они сорвались у него с языка? Может быть, в пику З. Гиппиус, которая обозвала его за сотрудничество с большевиками «нелюдем»? Куняевы почувствовали, что рядом с «волшебными строками» эти «лихие выкрики» «безвкусны и чужеродны»[465], но проскочили мимо собственной догадки об их чужеродности.

Эта поэма была напечатана в литературном приложении к «Известиям» от 22 августа 1918 года, т. е. уже после «мятежа», но без 21–28 строк. И выкинуты были эти строки отнюдь не случайно. Они шли сразу после слов «Я — большевик»:

Ради вселенского

Братства людей

Радуюсь песней я

Смерти твоей.

Крепкий и сильный,

На гибель твою

В колокол синий

Я месяцем бью.

Вы что, господа литературоведы, всерьез допускаете, что Есенин мог радоваться смерти своей родины? Вы что, не чувствуете, что в поэму здесь вплетается чужой голос? Есенин не заковычил эти три строфы только из осторожности. Эти слова могли принадлежать какому-нибудь Бухарину: написал же он: «Мне наплевать на Россию, потому что я большевик» (если только это не апокриф). Но делать подобные заявления на публике не рекомендовалось, поэтому «Известия» и выкинули две строфы.

Тех, кто оплакивает жертвы начавшейся гражданской войны, Есенин утешает чисто по-христиански:

Не жалейте же ушедших,

Уходящих каждый час, —

Там на ландышах расцветших

Лучше, чем в полях у нас

Позже он усомнится в том, что на небе есть ландыши:

Знаю я, что не цветут там чащи,

Не звенит лебяжьей шеей рожь.

Оттого пред сонмом уходящих

Я всегда испытываю дрожь.

Знаю я, что в той стране не будет

Этих нив, златящихся во мгле…

На чьей стороне был Есенин во время гражданской войны? Конечно же, на стороне крестьянства.

А лозунгом крестьянства был известный куплет из «Яблочка»: «Бей справа белого, а слева красного».

После контрреволюционного переворота 1991 года началась «переоценка ценностей», смена плюсов на минусы и наоборот. Красных замазали черной краской до того, что их можно принять за негров, а белогвардейцев стали изображать белыми и пушистыми. По этому новому течению поплыли и Куняевы, потому им так не нравится есенинский «Небесный барабанщик», по их мнению, «трескучая, самая слабая, самая революционная, самая конъюнктурная» его поэма[466]. Отметим сразу для себя, что «революционная» для Кунаевых это ругательство: власть абрамовичей и Дерипасок, очевидно, милей их патриотическим сердцам. Конъюнктурная? Плохой был Есенин конъюнктурщик, если напечатана была его поэма, написанная в конце 1918 года лишь в 1920 году. Уж скорее конъюнктурной была «Песнь о великом походе», в которой говорилось о незабываемой речи Зиновьева, призывавшего защитить от белых красный Петроград. О том, что Зиновьев впал тогда в панику и прострацию, как это обычно с ним случалось в критических ситуациях, Есенин не знал или деликатно умолчал.

Куняевы не постеснялись согласиться с отзывом Н. Мещерякова о «Небесном барабанщике»: «Нескладная чепуха», хотя он очень напоминает отзыв Ленина о поэме Маяковского «150.000.000». Но Ленин откровенно признавал свою некомпетентность в поэзии, а Мещеряков неужели был компетентней?

Куняевы просто обиделись на Есенина за то, что он обозвал белогвардейцев, этих непорочных белых ангелов «белыми гориллами». Кстати, гориллами в Латинской Америке называли генералов, которые составляли хунты и устанавливали военные диктатуры. Точно такую же кровавую диктатуру установили бы в России и белогвардейские генералы и адмиралы, да не судьба была.

«Небесный барабанщик» — прекрасная поэма, и если она не по вкусу Куняевым, то вкус им испортило лизание сапог нынешних российских властей. Поэма написана в стиле, характерном для других произведений Есенина 1917–1918 годов:

Да здравствует революция

На земле и на небесах!

Души бросаем бомбами.

Сеем пурговый свист.

Что нам слюна иконная

В наши ворота ввысь?

Нам ли страшны полководцы

Белого стада горилл?

Поскольку борьба идет «на земле и на небесах», поэт грозится поднять на штыки солнце и закидать камнями месяц, если они будут помогать белым:

Кто хочет свободы и братства…

Тот солнце корявой рукою

Сорвет на златой барабан.

Сорвет и пойдет по дорогам

Лить зов над озерами сил —

На тени церквей и острогов,

На белое стадо горилл

Из крестьянских восстаний той эпохи больше всех повезло Донскому — его обессмертил в «Тихом Доне» великий русский писатель М.А. Шолохов. О главном герое этого романа, Григории Мелехове, литературоведы пишут, что он мечется, не знает, куда податься, а у него была четкая установка: «Хорошо бы ни Митьку Коршунова, ни Мишку Кошевого в нашу станицу не пущать». Напомним, что Митька Коршунов это белый каратель, славившийся искусством засечь насмерть пленного, на которого не хотели тратить пулю, а Михаил Кошевой — коммунистический фанатик, который ставит Григорию в вину его «офицерство», словно тот был офицером от рождения, словно оба они не уходили на войну простыми казаками. Кошевого дважды берут в плен казаки, и дважды щадят, он же беспощаден. Кошевой и Митька Коршунов два самых отвратительных персонажа в «Тихом Доне» — Григория Мелихова вполне можно понять.

Не нашло такого отражения, какого оно заслуживало, в литературе восстание тамбовских крестьян во главе с эсером А. Антоновым. Н. Вирта написал о нём роман «Одиночество», но понятно, что Вирта и Шолохов это величины несоизмеримые. Есть, однако, подозрение, что драматическая поэма Есенина «Пугачев» содержит намеки на антоновщину, а вовсе не на пугачевщину.

А. Антонов первоначально возглавлял лишь небольшой партизанский отряд. Массовый характер движение приняло после восстания крестьян села Каменка 19 августа 1920 года и переросло в настоящую крестьянскую войну и длилось более года, пока Тамбовщину не утопил в крови «великий полководец» Тухачевский, который, схлопотав по морде под Варшавой, отыгрался на русских крестьянах.

Грандиозное крестьянское восстание в Западной Сибири началось 31 января 1921 года в районе Усть-Ишима (Тюменская губерния) и быстро распространилось по всей территории огромного края.

В начале 1921 года вновь активизировал свои действия и Нестор Махно, отряды которого были почти совсем разбиты в конце 1920 года.

На этом фоне Есенин и писал своего «Пугачева» с марта по август 1921 года, но изучать «историю пугачевского бунта» он начал гораздо раньше и не случайно ведь крестьянство начало подниматься против коммунистической диктатуры уже в 1918 году.

Есенин сам рассказывал: «Я несколько лет… изучал материалы и убедился, что Пушкин во многом был неправ. Я не говорю уже о том, что у него была своя, дворянская точка зрения. И в повести, и в истории. Например, у него найдем очень мало имен бунтовщиков, но очень много имен усмирителей или тех, кто погиб от рук пугачевцев. Я очень, очень много прочел для своей трагедии и нахожу, что многое Пушкин изобразил просто неверно. Прежде всего сам Пугачев. Ведь он был почти гениальным человеком, да и многие из его сподвижников были людьми крупными, яркими фигурами, а у Пушкина это как-то пропало»[467].

Если свои пророческие поэмы Есенин писал в экстатическом состоянии, в чаянии грядущего рая на земле, то в следующие годы в его произведениях, и в «Пугачеве», в частности, главным становится мотив обреченности.

О своём настроении в те годы лучше всего рассказал сам Есенин в письме к Евгении Лившиц, написанном в августе 1920 года, во время поездки на Кавказ.

«Трогает меня… только грусть за уходящее милое родное и незыблемая сила мертвого, механического. Вот Вам наглядный случай из этого. Ехали мы от Тихорецкой на Пятигорск. Вдруг слышим крики, выглядываем в окно и что же? Видим, за паровозом что есть силы скачет маленький жеребенок. Так скачет, что нам сразу стало ясно, что он почему-то задумал обогнать его. Бежал он очень долго, но под конец стал уставать, и на какой-то станции его поймали. Эпизод для кого-нибудь незначительный, а для меня он говорит очень много. Конь стальной победил коня живого. И этот маленький жеребенок был для меня наглядным дорогим вымирающим образом деревни и ликом Махно. Они и он в революции нашей странно походят на этого жеребенка тягательством живой силы с железной»[468].

Этот образ мы встречаем в стихотворении Есенина, носящем название заупокойной молитвы — «Сорокоуст».

Видели ли вы,

Как бежит по степям,

В туманах озерных кроясь,

Железной ноздрей храпя,

На лапах чугунных поезд?

А за ним

По большой траве,

Как на празднике отчаянных гонок,

Тонкие ноги закидывая к голове,

Скачет красногривый жеребенок?

Милый, милый, смешной дуралей,

Ну куда он, куда он гонится?

Неужели он не знает, что живых коней

Победила стальная конница?

И Пугачев, только что появившись на сцене, слышит от сторожа такой ответ на вопрос, почему они не бунтуют:

Видел ли ты,

Как коса в лугу скачет,

Ртом железным перекусывая ноги трав?

Оттого что стоит трава на корячках,

Под себя коренья подобрав.

И никуда ей, траве, не скрыться

От горячих зубов косы.

Потому что не может она, как птица,

Оторваться от земли в синь.

Так и мы! Вросли ногами крови в избы…

Крестьянство сравнивается с частью живой природы, травой, которой и здесь противопоставляется неумолимое «железо».

Отказываясь преследовать бежавших калмыков, Кирпичников завидует им:

…если б

Наши избы были на колесах,

Мы впрягли бы в них своих коней

И гужом с солончаковых плесов

Потянулись в золото степей.

Впрочем, завидовать было нечему. Бежав от русских, калмыки попали под гнет Китая и взвыли: «Променяли мы путы веревочные на железные!»

Многонациональный состав войска Пугачева, «межэтнические трения» выступают у Есенина в качестве одной из причин поражения восстания.

И объявляет себя Петром III Пугачев не для того, чтобы обмануть русских, а чтобы «поднять монгольскую рать», повлияв на её примитивное воображение:

Нам мало того простолюдства,

Которое в нашем краю,

Пусть калмык и башкирец бьются

За бараньи костры средь юрт!

Но союзники эти оказались ненадежными. После поражения «Калмыки и башкирцы удрали к Аральску в Азию», — рассказывает Чуриков. И когда Пугачев призывает своих соратников идти вместе с ним в Азию, он слышит такой упрёк от Крямина:

Не вскипеть тебе больше ни в какой азиатчине.

Знаем мы, знаем твой монгольский народ,

Нам ли храбрость его неизвестна?

Кто же первый, кто первый, как не этот сброд

Под Сакмарой ударился в бегство?

Как всегда, как всегда, эта дикая гнусь

Выбирала для жертвы самых слабых и меньших,

Только б грабить и жечь ей пограничную Русь

Да привязывать к седлам добычей женщин.

Ей всегда был приятней набег и разбой…

В какой-то степени это скрытый ответ Блоку, его фантазиям на тему о союзе с Азией против Европы (в «Скифах»).

Но не жаловал Есенин и Европу вкупе с Америкой. Еще в «Певущем зове» он заклинал:

Сгинь ты, английское юдо,

Расплещися по морям!

Наше северное чудо

Не постичь твоим сынам!

А в «Инонии» развил эту тему более широко:

И тебе говорю, Америка,

Отколотая половина земли, —

Страшись по морям безверия

Железные пускать корабли!

Не втягивай чугунной радугой

Нив и гранитом — рек.

Только водью свободной Ладоги

Просверлит бытие человек!

Не вбивай руками синими

В пустошь потолок небес:

Не построить шляпками гвоздиными

Сияние далеких звезд.

Не залить огневого брожения

Лавой стальной руды…

…Говорю тебе — не пой молебствия

Проволочным твоим лучам…

После поездки в Америку Есенин немного обалдел от увиденного и в «Железном Миргороде» запел уже другие песни: «Мне страшно показался смешным и нелепым мир, в котором я жил раньше. Вспомнил про “дым отечества”, про нашу деревню, где чуть ли не у каждого мужика в избе спит телок на соломе или свинья с поросятами, вспомнил после германских и бельгийских шоссе наши непролазные дороги и стал ругать всех цепляющихся за “Русь”, как за грязь и вшивость. С этого момента я разлюбил нищую Россию… С того дня я ещё больше влюбился в коммунистическое строительство»[469]. Но в Америку Есенин не влюбился: «Негры народ довольно примитивный, с весьма необузданными нравами. Сами американцы — народ тоже весьма примитивный со стороны внутренней культуры. Владычество доллара съело в них все стремления к каким-либо сложным вопросам»[470]. «Сила железобетона, громада зданий стеснили мозг американца и сузили его зрение. Нравы американцев напоминают незабвенной гоголевской памяти нравы Ивана Ивановича и Ивана Никифоровича. Как у последних не было города лучше Полтавы, так и у первых нет лучше и культурней страны, чем Америка»[471].

Те же мысли, что и в прозе, выражал Есенин и в своих поздних стихах:

Равнодушен я стал к лачугам,

И очажный огонь мне не мил,

Даже яблонь весеннюю вьюгу

Я за бедность полей разлюбил.

Мне теперь по душе иное.

И в чахоточном свете луны

Через каменное и стальное

Вижу мощь я родной стороны.

Полевая Россия! Довольно

Волочиться сохой по полям!

Нищету твою видеть больно

И березам и тополям.

Я не знаю, что будет со мною…

Может, в новую жизнь не гожусь,

Но и всё же хочу я стальною

Видеть бедную, нищую Русь.

И, внимая моторному лаю

В сонме вьюг, в сонме бурь и гроз,

Ни за что я теперь не желаю

Слушать песню тележных колес.

Он не желал, а мы сегодня слышим. Недавно сообщили, что в одной русской провинции «скорая помощь» ездит на лошадях — машин нет. Дожили, докатились…

Что же Есенин, смирился с победой неумолимого железа? Как бы не так!

Последним словом Есенина был не стих: «В этой жизни умирать не ново…», который убийцы поэта пытались выдать за «предсмертную записку» — им была поэма «Страна негодяев».

Есенин задумал эту поэму ещё зимой 1921–1922 года и продолжал работать над ней до последних дней своей жизни, которую, возможно, и оборвали затем, чтобы он не поставил все точки над i. Главный герой поэмы — Махно, скрытый под прозрачной анаграммой «Номах». Есенин даже хотел назвать свою поэму «Номах»[472].

За время работы над поэмой произошло много изменений и в стране, и в личной жизни Есенина. Военный коммунизм сменился НЭПом, крестьянское движение пошло на спад, а впечатления от поездки по Америке отразились в монологе комиссара Рассветова:

Мы, конечно, во многом отстали.

Материк наш:

Лес, степь да вода.

Из железобетона и стали

Там настроены города.

Вместо наших глухих раздолий,

Там, на каждой почти полосе,

Перерезано рельсами поле

С цепью каменных рек — шоссе.

И по каменным рекам без пыли,

И по рельсам без стона шпал

И экспрессы и автомобили

От разбега в бензинном мыле

Мчат, секундой считая доллар

Блок пророчил превращение России в «новую Америку». Но и Есенин, и есенинский Рассветов видели и негативную сторону Америки:

Места нет здесь мечтам и химерам,

Отшумела тех лет пора.

Все курьеры, курьеры, курьеры,

Маклера, маклера, маклера.

От еврея и до китайца

Проходимец и джентельмен,

Все в единой графе считаются

Одинаково — business теп,

На цилиндры, шапо и кепи

Дождик акций свистит и льет.

Вот где вам мировые цепи,

Вот где вам мировое жульё.

Если хочешь здесь душу выржатъ,

То сочтут: или глуп, или пьян.

Вот она — мировая биржа!

Вот они — подлецы всех стран.

Отец и сын Кунаевы видят здесь явную перекличку с высказываниями самого Есенина, но, чтобы отчистить Есенина от комиссара, называют Рассветова «ходячим воплощением идеи “русского американизма”»[473].

Но Рассветов при всём его «американизме» делает важную оговорку:

Лишь бы только Советская власть!

Настоящие «американизаторы» начали перекраивать Россию по своим планам после 1991 года. Не тех обличают господа Куняевы!

В трехтомнике 1970 года были стыдливо опущены слова Есенина из «Железного Миргорода»: «Убирайтесь к чёртовой матери с Вашим Богом и с Вашими церквями. Постройте лучше из них сортиры, чтоб мужик не ходил “до ветру” в чужой огород». Куняевых ужасает сходство этих высказываний с «людоедским» монологом Чекистова-Лейбмана из первой части «Страны негодяев»[474], хотя что, собственно, в этом монологе, «людоедского»?

Я ругаюсь и буду упорно

Проклинать вас хоть тысячи лет,

Потому что…

Потому что хочу в уборную,

А уборных в России нет.

Странный и смешной вы народ!

Жили весь век свой нищими

И строили храмы божие…

Да я б их давным-давно

Перестроил в места отхожие.

Зачем же заботу о гигиене называть «людоедской»? А уборных в России до сих пор нет. В её истории был лишь короткий период, когда они были. Хрущёв рассказывает в своих мемуарах, как Сталин однажды упрекнул его в том, что в Москве слишком мало общественных туалетов, а Эйхе восхищался: «неужели товарищ Сталин заботится даже о таких мелочах?»

Да, пока были «товарищи», о таких отнюдь не мелочах заботились. А когда после 1991 года пришли «господа», туалеты в Москве стали быстро исчезать, превращаться в склады и пивные бары, так что сегодня любой туалет в Москве можно считать памятником истории и культуры. Зато в изобилии строятся милые сердцу Кунаевых «храмы божии», где попы денно и нощно благословляют нынешнюю, действительно людоедскую власть.

Почему же Есенин сделал Номаха-Махно своим героем? Очевидно, ему нравилось «кредо» Номаха:

Я не целюсь играть короля

И в правители тоже не лезу,

Но мне хочется погулять

И под порохом и под железом.

Мне хочется вызвать тех,

Что на Марксе жиреют, как янки.

Мы посмотрим их храбрость и смех,

Когда двинутся наши танки.

Номах не боится пресловутого «железа» и не бежит от него, он под ним «гуляет». И тенденцию коммунистов к «ожирению на Марксе» он подметил уже тогда, хотя своей кульминации она достигла гораздо позже, при Брежневе, а в «янки» коммунисты превратились окончательно при Горбачёве.

Куняевы, и отец и сын, сколько они ни взывали к «святому духу», оказались не в состоянии правильно понять и истолковать ни образ Номаха, ни отношение Есенина к своему герою.

Куняевым «кажется сущим недоразумением их (повстанцев) какое-либо организованное сопротивление власти. Максимум, на что они способны, — это остановить поезд с золотом по примеру каких-нибудь обнищавших ковбоев, ставших бандитами. Они — негодяи по сути своей»[475].

Когда кажется — советуют креститься, но Куняевым и это не помогает: они сами ведут себя, как негодяи, обзывая «негодяями» тех, кто сражался за крестьян против белых и против красных.

Номах говорит Замарашкину:

Всё, что возьму,

Я всё отдам другим.

Мне нравится игра,

Ни слава и ни злато.

Приятно мне под небом голубым

Утешить бедного и вшивого собрата

Куняевы пытаются уверить читателей, будто и «бедный и вшивый солдат» тоже считает повстанцев негодяями, но они беззастенчиво врут. Самокритично настроенный коммунист Чарин смотрел на своё время иначе:

…в ответ партийной команде,

За налоги на крестьянский труд,

По стране свищет банда на банде,

Волю власти считая за кнут.

И кого упрекнуть нам можно?

Кто сумеет закрыть окно,

Чтоб не видеть, как свора острожная

И крестьянство так любят Махно?

Куняевы сумели. Они увидели только «свору острожную» (правда, Есенин и сам не раз называл себя в своих стихах «разбойником»), но не увидели крестьянства. Они услышали, что Номах собирается только «погулять», но не поняли, что на часть захваченного золота он хочет купить в Польше танки, чтобы задать жару «ожиревшим на Марксе» коммунистам.

Номах убеждает Замарашкина:

Все вы стадо!

Стадо! Стадо!

Неужели ты не видишь? Не поймешь,

Что такого равенства не надо?

Ваше равенство — обман и ложь.

Старая гнусавая шарманка

Этот мир идейных дел и слов.

Для глупцов — хорошая приманка,

Подлецам — порядочный улов.

Григорий Мелехов в «Тихом Доне» это быстро понял. Он говорит, что большевики «приманули» простых людей лозунгом равенства, и «попер народ, как рыба на приваду». И дополняет эти слова одним наблюдением. Видел он отряд красноармейцев. Комиссар «весь в кожу влез, а “ванек” — в обмоточках. И это год их власти прошел, а утвердятся они — куцы равенство денется!»

И никакой маски «благородного разбойника» Номах в последней сцене вопреки Куняевым (с. 391) не сбрасывает: он как был в глазах Есенина благородным разбойником, вроде Робин Гуда, так и остается им. И Есенин разочаровался в революции, как и Номах:

Я верил… я горел…

Я шел с революцией,

Я думал, что братство не мечта и не сон,

Что все во единое море сольются,

Все сонмы народов,

И рас, и племен.

Пустая забава, одни разговоры.

Ну что же, ну что же мы взяли взамен?

Пришли те же жулики, те же воры

И вместе с революцией всех взяли в плен

И коммунист Чарин признает законность разочарования крестьян:

Их озлобили наши поборы,

И, считая весь мир за бедлам,

Они думают, что мы воры

Иль поблажку даем ворам.

Потому им и любы бандиты,

Что всосали в себя их гнев.

Нужно прямо сказать, открыто,

Что республика наша — bluff[476],

Мы не лучшее, друг мой, дерьмо.

Рассветов критикует Америку, а Чарин возражает, что нэповская Россия не лучше:

И у нас биржевая клоака

Расстилает свой едкий дым.

Никому ведь не станет в новинки,

Что в кремлевские буфера

Уцепились когтями с Ильинки

Маклера, маклера, маклера…

В 90-х годах эти «маклера» уже не просто уцепились за кремлевские буфера, а захватили сам Кремль. При Горбачёве они прикрывались ссылками на ленинский НЭП, но Ленин ориентировался на то, что «из России нэповской будет Россия социалистическая», а у маклеров 90-х годов планы были противоположные.

До чего доводит людей христианское слюнтяйство! Куняевы договорились до того, что лучше было бы Номаху сдаться в плен.

Зачем? Чтобы его сбросили в пролет лестницы, как Савинкова? Позже этот способ расправы станет модным: такой же смертью погибнет народный поэт Белоруссии Янка Купала. Выбросят в окно министра иностранных дел Чехословакии Масарика, а после августа 1991 года в окна начнут вылетать пачками те, кто имел отношение к махинациям с «золотом партии».

Куняевы же захлебываются в соплях: «Безусловно, есенинский герой предстал бы перед зрителем в некоем величественном ореоле, если бы, подобно Пугачеву, склонил голову перед неизбежным и покорился судьбе. Бегство же Номаха означает его полное поражение»[477].

Да не поражение это, а победа! Жеребенок не смог обогнать паровоз, но он сумел от него увернуться. Номах одурачил своих преследователей. А вот попытка Куняевых одурачить тех, кто знает и любит Есенина, не удастся.

Есенин пророчил Инонию, Махно попытался её создать. Оба они вышли из крестьянской среды и выражали чаяния крестьянства.

В 1917 году Московская федерация анархических групп выпустила брошюру В. Гордина «Как Мужик попал в страну Анархию». В ней рассказывалось о бедном пахаре, которого все унижали, и который, не найдя счастья ни в селе, ни в городе, бежал, куда глаза глядят, и пришел в страну Анархию, где нет начальства и властей, всех кормят бесплатно и всякий трудится по своим способности. Анархия Гордина очень похожа на есенинскую Инонию.

«Нестор Махно являлся убежденным и стойким анархистом, оставшись им до конца дней своих», — пишет известный историк С. Н. Семанов в своей работе «Махно, как он есть»[478].

Далее он добавляет, что с середины XIX века «анархия сделалась вожделенной мечтой всего обездоленного человечества», хотя, по своей христианской зацикленности, называет обаяние анархизма «бесовским»[479].

Теоретик анархизма, князь Кропоткин, был, по словам С. Семанова, «истинно-русским мечтателем-идеалистом, этаким политическим Ленским из “Евгения Онегина”… Он словно воплощал собой ту вековечную мечту обездоленных и униженных о всеобщем братстве, чтобы не мытарили людей богатые и сильные, чтобы вообще насилие исчезло».

«Обездоленные и озлобленные социальные низы мечтали о земном рае»[480]. Казалось бы, сочувствует историк этим униженным и оскорбленным, но нет, срывается, клеймит эту мечту образом Шарикова из гнусной антинародной повести М. Булгакова «Собачье сердце», столь любимой нашими высокомерными интеллигентами всех мастей, и либералами, и «патриотами», почитающими народ за быдло.

«Махно возглавил некое своеобразное политико-национальное движение… находившееся тогда в детском возрасте… Здесь складывалась, как выразились бы теперь, крайне левая популистская идеология… Идея всеобщего передела и неукоснительного равенства широко бытовала в тогдашней России» [481]. Сегодня в ней бытует идея неравенства, да ещё какого! Вы довольны, Сергей Николаевич?

И не надо «выражаться, как теперь». Идеолог французских «новых правых» Гийом Фай пишет в своем «Идеологическом словаре» под рубрикой «Популизм»: популизм это «позиция защиты интересов народа, а не политического класса, выступление за прямую демократию». Этот термин сегодня стал уничижительным, но ему надо вернуть его положительное значение. Неприязнь к популизму выдает в действительности неприятие подлинной демократии. Антипопулизм или антидемагогия это семантическая хитрость буржуазных политиков и интеллектуалов, чтобы не считаться с волей народа, особенно социальных слоев со скромным достатком…

Находящаяся у власти космополитическая буржуазия — как левая, так и правая, борется против «популизма», потому что отвергает всякую прямую демократию… Она очень хорошо знает, что по таким темам, как иммиграция, смертная казнь, школьная дисциплина, карательная и налоговая политика и многим другим, глубинные желания народа (если они будут выражены на референдуме) не совпадут с выбором правителей…

В действительности популизм это истинное лицо демократии — в греческом смысле этого слова, — а антипопулизм — признание того, что нынешние элиты по сути своей антидемократичны»[482].

Так что, назвав идеологию махновщины «популистской», С. Семанов, думая унизить её, на самом деле сказал Махно комплимент.

Да, крестьянская утопия Есенина и Махно не сбылась. Но потерпел крах и т. н. «научный» социализм, который на поверку оказался тоже утопией, что вынужден был признать даже Троцкий. Только одна утопия была удушена во младенчестве, а другая скончалась от преждевременного старческого маразма. Так если выбирать какую-то из утопий, не лучше ли выбрать младенца, который ещё может вырасти, а не старца, у которого нет будущего?

29 мая — 6 июня 2011 года, Москва

Утопия Есенина и мираж Чаянова

Видения будущего, которые открылись Есенину в начале 1918 года, предстают перед нами в поэтических образах и в форме смутных пророчеств о некоей новой религии, идущей на смену традиционному христианству. Александр Чаянов был, как и Есенин, выходцем из крестьянской среды, но он избрал не поэтическую, а научную стезю, окончил Петровскую (впоследствии Тимирязевскую) академию, стал её профессором и всемирно признанным авторитетом в области сельского хозяйства.

Его, как сказали бы в наше время «хобби», была фантастика. Одно из своих фантастических произведений, «Путешествие моего брата Алексея в страну крестьянской утопии», он опубликовал в 1920 году под псевдонимом Иван Кремнев. В том же году появился и знаменитый роман Е. Замятина «Мы», но сначала не в России, а в Праге, на чешском языке. В 1924 году его перевели с чешского на английский, и лишь в 1927 году он был впервые издан на русском языке в той же Праге.

Роман Замятина открыл собой серию антиутопий XX века, которую продолжили «О дивный новый мир» О. Хаксли и «1984 год» Дж. Оруэлла, причем Хаксли книгу Замятина не знал, а Оруэлл знал.

В отличие от этих антиутопий и изображаемого в них будущего, которое ужасает, произведение Чаянова было позитивной утопией, и если верить, что бытие будто бы определяет сознание, трудно понять, как такие светлые мечты могли вдохновлять Чаянова в страшном 1920 году, и как мог бездомный, нищий и голодный А. Грин написать «Алые паруса». В этом году ещё не кончилась гражданская война, Советская Россия жила по законам военного коммунизма, на крестьянстве тяжелым бременем лежала продразверстка, и по всей стране одно за другим вспыхивали крестьянские восстания. Но лишь после того, как ударил колокол Кронштадта, до коммунистов дошло, что надо переходить к более разумной экономической политике. Но Чаянов писал своё «Путешествие…» до этого перелома, а не после него.

Герой Чаянова, старый социалист, крупный советский служащий, путешествие которого в будущее начинается с того, что на его «воспаленное воображение» неожиданно сильное влияние оказывает Герцен, когда Алексей Кремнев перечитывает его пророчество: «Социализм, разовьется во всех фазах своих до крайних последствий, до нелепостей. Тогда снова вырвется из титанической груди революционного меньшинства крик отрицания и снова начнется смертная борьба, в которой социализм займет место нынешнего консерватизма и будет побежден будущей, неизвестной нам революцией».

Я эти слова тоже знал, хорошо помнил и твердо верил, что пророчество Герцена сбудется. Только и для меня характер революции оставался, как и для Герцена, неизвестным, а произошла на самом деле контрреволюция, чего и следовало ожидать, о чём предупреждали другие мыслители, чьих предупреждений мы не знали, познакомились с ними лишь незадолго до роковых событий 1991 года. И сочинение Чаянова, о котором здесь идет речь, было перепечатано московским издательством «Прогресс» в 1990 году в сборнике «Утопия и антиутопия XX века» (с. 167–214).

Перечитав Герцена, Алексей Кремнев думает: «Новое восстание. Где же оно? И во имя каких идеалов? Увы, либеральная доктрина всегда была слаба тем, что она не могла создать идеологии и не имела утопий». «Какую же утопию вы начертаете на ваших знаменах?!» — мысленно обращается он к её пропагандистам — «Что, кроме мракобесия капиталистической реакции, имеете вы в замену социалистического строя?!»

Алексей Кремнев, как старый социалист, думал, что без утопии никак нельзя обойтись, а «либеральная доктрина» прекрасно без неё обошлась, и с помощью одной лишь демагогической пропаганды покончила с тем социализмом, который у нас стыдливо называли «реальным».

И о том, что этот социализм именно так и кончит, мы были предупреждены. Л. Д. Троцкий в 1935 году, во время своего недолгого пребывания в Норвегии, написал книгу «Преданная революция», которую И.Дойчер называет его политическим завещанием[483].

Троцкий писал, что «социализм предполагает экономику изобилия. Он не может основываться на нужде и бедности, господствовавших тогда в Советском Союзе, что привело к возрождению чудовищного неравенства… Советское общество находится лишь на полпути между капитализмом и социализмом. Оно может либо продвигаться вперед, либо пятиться назад, и лишь в той мере, в какой оно будет преодолевать неравенство, будет совершаться движение вперед. Рост неравенства свидетельствует о регрессе общества»[484]. «Постепенный рост неравенства — тревожный сигнал. Группы менеджеров не будут бесконечно удовлетворяться политическими привилегиями. Рано или поздно они попытаются сформироваться в новый имущий класс, эксплуатируя государство и становясь владыками — акционерами трестов и концернов… Привилегии имеют лишь половину цены, если нельзя их оставить в наследство детям. Но право завещания неотделимо от права собственности. Недостаточно быть директором треста, нужно быть пайщиком. Победа бюрократии в этой решающей области означала бы превращение её в новый имущий класс». Троцкий считал бюрократию потенциальным агентом капиталистической реставрации. Такой взгляд представлялся И. Дойчеру совершенно неверным[485] в 1963 году, когда он писал свою книгу, но он умер в 1967 году, а «в России надо жить долго». В 1991 году, когда книга Дойчера была издана, тогда ещё в СССР, предсказание Троцкого как раз сбылось. «А всё могло быть иначе»… Такой альтернативный счастливый финал приделал к своей трагической пьесе «Опасный поворот» Пристли. В истории иначе не бывает, а бывает только, как было. Но А. Чаянов вообразил историю совершенно противоположную той реальности, какую мы знаем. Лучше бы нам её не знать! И попробуем на время забыть о ней, уйдем от неё в параллельную историю Чаянова.

Алексей Кремнев чудесным образом переносится в 1984 год. Да, да, именно в тот самый, которым датировал свой роман Джордж Оруэлл! Странное совпадение, не правда ли? Только Оруэлл видел в будущем страшную тоталитарную империю Большого Брата, а Чаянов…

Его герой отнюдь не уверен, в какое именно будущее он попал. Он не знает: «Что ожидает меня за этими стенами? Благое царство социализма, просветленного и упорядочившегося?» Дикая анархия князя Петра Алексеевича (т. е. Кропоткина)? Вернувшийся капитализм? Или, быть может, какая-нибудь новая, неведомая ранее социальная система?

Спустя некоторое время Алексей Кремнев знакомится с историей той эпохи, через которую он пролетел, и узнает, что «мировое единство социалистической системы держалось недолго и центробежные социальные силы весьма скоро разорвали царившее согласие». Можно подумать, что Чаянов был свидетелем того процесса, который мы наблюдали воочию с 1948-го по 1989 год. Разница лишь в том, что Чаянов воображал себе эту систему как всемирную, мечта о мировой революции в его время ещё не успела угаснуть. Так президентом Германии ему виделся Радек (!). Последние вспышки германской революции ещё только предстояли в 1923 году, а до её окончательного поражения на неё ещё возлагались большие надежды.

После новой мировой войны мир разделился на пять замкнутых народно-хозяйственных систем: немецкую, англо-французскую, американо-австралийскую, японо-китайскую и русскую. Можно подумать, возник тот самый многополярный мир, о котором сегодня мечтает Путин, напрасно воображая себя одним из полюсов.

Согласно той же «истории по Чаянову» во Франции старику Эрве удалось провести социальный переворот и установить олигархию ответственных советских работников. В возникшей позднее Англо-Франции весьма скоро олигархия советских служащих выродилась в капиталистический режим.

В фантастической «Англо-Франции» Чаянова произошел именно тот процесс, который Троцкий позже предрек для Советского Союза. Несколько строк Чаянова заключали в себе то же предвидение, что и многословные обоснования Троцкого.

В России же, согласно той же «истории по Чаянову», крестьянство, представлявшее собой огромный социальный массив, туго поддавалось коммунизации, и через пять-шесть лет после прекращения гражданской войны крестьянские группы стали получать внушительное влияние, как в местных советах, так и во ВЦИК.

А вот здесь Чаянов ошибся в прогнозах. Крестьянство действительно представляло собой огромный социальный массив, но не могло выступать единым фронтом как самостоятельная политическая сила — коммунистические вожди это хорошо понимали, постоянно говорили об этом, из этого и исходили в своей политике. В 1921 году они пошли на экономические уступки крестьянству, но от своей политической гегемонии не отступили ни на одну пядь.

Так что не могли возникнуть описанные Чаяновым в его утопии пять эсеровских партий и две коммунистические фракции — фракционность в своих рядах коммунисты подавляли так же беспощадно, как и многопартийность. И не могли крестьянские группировки получить абсолютное большинство на съезде Советов в 1932 году. Когда в 1918 году в Советах стали усиливаться левые эсеры, коммунисты быстренько избавились от своих недолгих союзников и впредь никакой конкуренции не допускали, почему Блок и считал, что Октябрьская революция кончилась летом 1918 года.

А в реальном 1932 году, 26 января, ровно за два года до печально знаменитого «съезда победителей», а в действительности — съезда будущих жертв, Александр Чаянов, арестованный ещё в 1930 году, был осужден по делу т. н. Трудовой крестьянской партии. В 1937 году он погиб в лагерях.

Что бы, по мнению Чаянова, произошло, если бы господствующим классом в России стало крестьянство?

В 1934 году после восстания, имевшего целью установление интеллигентской олигархии наподобие французской (т. е. реально существовавшей тогда в СССР советской), был организован первый чисто классовый крестьянский Совнарком и издан декрет об уничтожении городов. Потомки в 1984 году называют этот декрет «великим». Экскурсовод по фамилии Минин объясняет Кремневу: поскольку огромные скопления городского населения представляют опасность для демократического режима, был издан декрет об уничтожении городов свыше 28.000 жителей. Труднее всего было выполнить этот декрет в Москве, где тогда насчитывалось свыше 4 миллионов населения. И всё же с этой задачей удалось справиться в течение 10 лет.

Алексей Кремнев, попав в Москву 1984 года, прежде всего заметил, что «пропали каменные громады, когда-то застилавшие горизонт… всё кругом утопало в садах». Позже Минин рассказал ему, как сотнями уничтожались московские небоскрёбы, нередко прибегали к динамиту. «Отец мой помнит, как в 1937 году самые смелые из наших вождей, бродя по городу развалин, готовы были сами себя признать вандалами, настолько уничтожающую картину разрушения являла собой Москва. Однако перед разрушителями лежали чертежи Жолтовского, и упорная работа продолжалась».

В особняке, построенном по проекту Жолтовского, сейчас размещается дом приемов МИД. Именно таким должно быть архитектурное лицо России. А нынешняя Москва, сегодня, в 2016 году, это лес небоскребов, растущих как грибы. Не надо мне её, дайте мне Москву 1984 года, какой её видел Чаянов!

Но к этому времени, по тому же Чаянову, этот «священный» декрет уже не соблюдался с прежней пуританской строгостью. В Москве на 100.000 жителей гостиниц на 4 миллиона, и они почти не пустуют. Пути сообщения таковы, что каждый крестьянин, затратив час или полтора, может быть в городе и бывает в нём часто.

В реальности подобные социальные эксперименты заканчиваются не столь идиллически, как у Чаянова. Всем нам памятен страшный пример Камбоджи.

Когда в 1975 году американцы ушли из Южного Вьетнама, власть в Камбодже захватила партизанская армия «красных кхмеров», которую возглавлял вождь Компартии Пол Пот. И первой его мерой стало именно «уничтожение городов», причём осуществлялось оно не с растяжкой на десять лет, как у Чаянова, а одномоментно. Правил Пол Пот недолго, через два года он был свергнут в результате вьетнамской интервенции, но успел наломать дров. Утверждают, что жертвами террора «красных кхмеров» стали 2 миллиона человек, четверть населения Камбоджи. Правда, французский журналист Серж Тион, который несколько лет провел в Индокитае и хорошо знает местные реалии, считает, что эта цифра сильно преувеличена, и ему можно поверить, если вспомнить цифры жертв сталинских репрессий, называемые нашими либералами, — их послушать, непонятно, кто же защитил страну в 1941 году.

Пол Пот (настоящее имя Салот Сар, 1928–1998) был сыном крестьянина, но учился во Франции, вращался там в кругах левых радикалов, так что изрядно оторвался и от своей среды, и от своей страны, так что его политика отнюдь не была выражением интересов крестьянства. А вот за что невзлюбил города Чаянов?

За него это объясняет Алексею Кремневу в главе 9, которую автор рекомендовал особому вниманию чинов Коммунистической партии, Минин — не упомянутый ранее экскурсовод, а его отец, глава большого патриархального семейства, которое Кремнев не ожидал найти в 1984 году, поскольку покинул Москву после того, как 27 октября 1921 года был принят декрет, запрещавший домашнее питание. Декрет этот Чаянов выдумал, своё «Путешествие» он писал в 1920 году, но он ориентировался на идеи некоторых утопистов, в том числе и русских, мечтавших, как пародировал их Достоевский, «порешить церкви, браки и семейства — мира старого злодейства».

«Высшие формы культурной жизни, — рассказывает Кремневу Минин, — долго были монополией городской культурной жизни, и их необходимо было сохранить при расселении городов. В эпоху “государственного коллективизма” идеологи рабочего класса осуществляли свои идеалы методами “просвещенного абсолютизма” (в реальности наш абсолютизм был таким, что назвать его просвещенным трудно). В социалистический период нашей истории крестьянское хозяйство почитали за нечто низшее, за ту протоматерию, из которой должны были выкристаллизовываться “высшие формы крупного коллективного хозяйства”» (в этом Ленин, Троцкий и Сталин сходились).

«Социализм (Минин и Чаянов имеют в виду т. н. «научный социализм») был зачат как антитеза капитализма; рождённый в застенках германской капиталистической фабрики, выношенный психологией измученного подневольной работой городского пролетариата, поколениями, отвыкшими от всякой индивидуальной творческой работы и мысли, он мог мыслить идеальный строй только как отрицание строя, окружающего его». «Будучи наемником, рабочий, строя свою идеологию, ввел наемничество в символ веры будущего строя и создал экономическую систему, в которой все были исполнителями и только единицы обладали правом творчества». «Коллективистический идеал немецких социалистов» был таким, что «трудящимся массам предоставлялось быть в хозяйственных работах лишь исполнителем государственных предначертаний».

Да, таким он и был, наш т. н. «научный» и «реальный» социализм. Потому и рухнул. И не мог не рухнуть.

На IX съезде партии, в апреле 1920 года лидер фракции демократического централизма рабочий Т. В. Сапронов говорил, выступая в прениях по докладу Ленина: «Сколько бы ни говорили об избирательном праве, о диктатуре пролетариата, о стремлении ЦК к диктатуре партии, на самом деле это приводит к диктатуре партийного чиновничества… Если вы идете по этой системе, думаете ли вы, что в этом будет спасение революции? Думаете ли вы, что в машинном послушании всё спасение революции?»

Да, вожди этой революции так и думали. Но в этом было не спасение, а гибель революции. Партию приучили к машинному послушанию, и достаточно было в 1985 году поставить во главе её козла-провокатора, она столь же послушно пошла за ним к пропасти.

В своей работе «Что делать?» (1902) Ленин доказывал, что своим умом рабочий класс ни до чего, кроме тред-юнионизма, дойти не может, что им должна руководить организация профессиональных революционеров. А в 1904 году, вскочив на поезд рабочего движения, он стал обеими ногами отпихивать других интеллигентов, обвиняя их в индивидуализме и ставя им в пример рабочих, которых машинное производство приучает к дисциплине.

Кульбиты Ленина высмеял Троцкий в своей работе «Наши политические задачи». Вот что, по его словам, получилось у Ленина: «Хлюпкий, нервноразвинченный интеллигент-индивидуалист чурается суровой дисциплины. Партийная организация кажется ему чудовищной “фабрикой”, подчинение части целого и меньшинства большинству представляется ему “закрепощением”» (Троцкий цитирует здесь фельетон Аксельрода), разделение труда под руководством центра вызывает с его стороны трагикомические вопли против превращения людей в “колесики и винтики”»… И отсюда мораль: «Вот же прошедший школу “фабрики” пролетарий может и должен дать урок анархическому индивидуализму». «Значит, по новой философии Ленина, едва успевшего истоптать пару башмаков после написания брошюры “Что делать?”, пролетарию достаточно пройти “школу фабрики”, чтобы давать интеллигенции, играющей пока в его партии руководящую роль, уроки политической дисциплины! По этой новой философии всякий, кому идеальная партия не рисуется “как огромная фабрика”, кто не верит “в непосредственную политически воспитательную силу машины”, тот “сразу выдает психологию буржуазного интеллигента”».

Дело не в фабрике, пишет Троцкий, а в общих социальных условиях существования пролетариата. Он ссылается на «Капитал» Маркса: «Техническое подчинение рабочих однообразному ходу орудий труда и характерное для фабрики образование целого рабочего организма… создает казарменную дисциплину». Казарменную, подчеркивает он, а не сознательно-политическую. «Казарменный режим не может быть режимом нашей партии, как фабрика не может быть её прообразом!» «Пролетариат, тот самый пролетариат, о котором всем вчера ещё говорили, что он “стихийно влечется к тред-юнионизму”, сегодня уже призывается давать уроки политической дисциплины! И кому? Той самой интеллигенции, которой — по вчерашней схеме — принадлежала роль извне вносить в пролетариат его классовое, его политическое сознание!.. Вчера она ещё была носительница социалистического сознания, сегодня уже на неё призываются шпицрутены фабричной дисциплины!»[486]

Реальный рабочий класс оказался непригодным для той роли вселенского Мессии, которую сулил ему интеллигент Маркс. И дело было не в отсталости России и не в численной слабости её рабочего класса, как думал Троцкий. Его соратник по оппозиции X. Г. Раковский раньше своего вождя понял: «Даже в нации, состоящей почти целиком из рабочих… после революции массы могут впасть в апатию, отказаться от права формировать собственную жизнь и дадут возможность разнузданной бюрократии узурпировать власть»[487]. То, что вместо диктатуры пролетариата возникла диктатура партаппарата, это не случайность. Иначе и быть не могло.

До Троцкого лишь через десять лет дошло то, что ещё в 1928 году понял Раковский: «Мы будем вынуждены признать, что сталинизм коренится не в отсталости страны… а в неспособности пролетариата по своей природе стать правящим классом… Придётся констатировать… что нынешний СССР был предтечей новой… системы эксплуатации… Ничего не останется, как открыто признать, что социалистическая программа, основанная на внутренних противоречиях капиталистического общества, превратилась в утопию»[488]. Да не превратилась, а была ею с самого начала. И это дает нам право рассматривать её наравне с другими утопиями, в том числе и с утопией Чаянова.

Оппоненты постоянно обвиняли Троцкого в недооценке крестьянства. Он отвергал эти обвинения, ссылался, в частности, на то, что предложил перейти с продразверстки на продналог ещё в феврале 1920 года, но Ленин и ЦК его не поддержали, но в данном случае речь шла опять лишь о временной экономической уступке, в целом же взгляд на крестьянство сверху вниз (как на «нечто низшее», «протоматерию», — Чаянов) был характерен не только для него, но и для всех наших бывших «классиков», начиная с Маркса, который писал об «идиотизме деревенской жизни».

Так оценивал деревенскую жизнь немецкий еврей, горожанин, интеллигент. Чаянов был не дачником, любующимся идиллическими пейзанами, а всемирно признанным авторитетом в области сельского хозяйства. И вот как описывает утопическое будущее его герой Минин: «В основе нашего хозяйственного строя, так же как и в основе античной Руси, лежит индивидуальное крестьянское хозяйство. Мы считали и считаем его совершеннейшим типом хозяйственной деятельности. В нём человек противопоставлен природе, в нём труд приходит в творческое соприкосновение со всеми силами космоса и создает новые формы бытия. Каждый работник — творец, каждое проявление его индивидуальности — искусство труда». «Сельская жизнь и труд наиболее здоровы… жизнь земледельца наиболее разнообразна… Это есть естественное состояние человека, из которого он был выведен демоном капитализма».

Идиотизм, говорите? И кто из них двоих идиот — Маркс или Чаянов? «Социалисты мыслили крестьянство как протоматерию, ибо обладали экономическим опытом только в пределах обрабатывающей индустрии… С социальной точки зрения промышленный капитализм есть не более как болезненный уродливый придаток, поразивший обрабатывающую промышленность в силу особенности его природы, а вовсе не этап в развитии всего народного хозяйства».

Примечательно, что основой Древней Руси Чаянов считал индивидуальное крестьянское хозяйство, а не пресловутую общину, вокруг которой столько соплей развели наши народники, начиная с Герцена и Огарёва (Бакунин их за это высмеивал). И П. А. Столыпина его оппоненты справа обвиняли в том, что он, ликвидируя общину, разрушает устои русской жизни. Но это были гнилые устои.

Так и называлась моя работа о столыпинской аграрной реформе, написанная в 1977 году. В ней я вспомнил, как Маркс издевался над Герценом за то, что он «открыл русскую общину не в России, а в книге прусского регирунгсрата Гакстгаузена». Эта книга, изданная в 1847 году, давала хороший повод для противопоставления русской идиллии «прогнившему Западу». Её автору померещилось, будто в России «существует полное равенство прав», а «община есть семейство в большом виде». Он, с одной стороны, нашел в ней христианские черты, а с другой объявил: «Утопия европейских революционеров там уже существует, вполне обоснованная в народной жизни».

Б. Н. Чичерин написал фундаментальный труд «Обзор исторического развития сельской общины в России». Он констатировал, что «у нас нет положительных известий о древнейшем общественном устройстве», что с так называемого призвания варягов уже началось разложение родовых отношений. «Русская правда» ничего не знает ни о патриархальной, ни о какой другой общине; она говорит только о частной собственности[489]. «Всё крестьянское землевладение, — доказывал В. Сергеевич, — возникло у нас из земель, отписанных на государя». После введения крепостного права отчуждение земельных участков сделалось совершенно невозможным. При Петре I в общинах было установлено общее владение землей и соразмерное распределение её между отдельными членами. А межевая инструкция 1766 года запретила продажу и всякого рода отчуждение земель.

О той общине, которая существовала в России в XIX — начале XX века В. И. Герье писал: «Её возникновение можно отнести лишь ко второй половине XVIII века, и возникла она… из потребностей государства, облагавшего землю и труд земледельца и, по неимению местных органов, возлагавших сбор подати и ответственности за неё на всю общину». «Престранно, что учреждение бюрократического происхождения, выросшее на почве беспрестанного хозяйничанья государства над деревней, сделалось любимым детищем общества, считавшего себя либеральным». Это цитаты из книги В. Герье «Второе раскрепощение» (М., 1911), написанной уже после столыпинской реформы. Но это так называемое либеральное общество всегда была сволочным, и тогда, когда оно выступало против «второго раскрепощения», и сегодня, когда оно считает, что Крым это «законная» собственность Украины, хотя передача Крыма Украине — вопиющий пример произвола коммунистических вождей, которых так любят облаивать эти же самые «либералы». Воистину, самое мерзкое, самое вредное на земле существо — это либерал, правильно поет А. Харчиков!

К. Маркс критиковал Чичерина, но по недоразумению. Чичерин и без Маркса знал, что община существовала у всех племён в первоначальную эпоху их развития, но он писал не об этой древней общине, а той конкретной форме, какую она приобрела в условиях централизации. Произошло это не сразу, а постепенно. Этот процесс проследил в своём труде «Крестьяне на Руси» (М., 1903) И. Д. Беляев.

В древней Руси «свободное занятие и обработка Земли… не замедлили привести к понятию о поземельной собственности: земля, раз обработанная, расчищенная, переставала быть дикой, никому не принадлежащею землею, её уже считал своею тот, кто первым её обработал, кто первым вложил в неё свой труд». В XIV и XV веках «на одном и том же участке крестьянин мог сидеть целую жизнь и передавать его наследникам». И в XVI веке «крестьянин на общинной земле… по-прежнему был полным хозяином-собственником». И только с первой ревизии 1719 года началась новая жизнь крестьян и страшное разобщение между крестьянами и государством: помещики получили право нарезать крестьянам землю по своему произволу. Государство нарушило гармоническое сочетание общинного и частного землевладения.

Можно подумать, что, подобно тому, как у Руссо «всё» выходит чистым из рук творца и всё портится в руках человека», некую гармонию народной жизни портит государство. Но нет её и никогда не было, этой естественной гармонии. Волю к власти Ницше не выдумал, но это не какая-то космическая сила, какой он её воображал, а господствующая черта характера людей определенного типа и даже отдельных расовых групп. Сильные подчиняют слабых, и государство есть орудие господства этих сильных, оно только усугубляет естественное неравенство людей, а не пытается как-то гармонизировать отношения между людьми — это не в его интересах.

Немецкие социалисты (читай: Маркс и Энгельс) видели в трудящихся массах только исполнителей государственных предначертаний. А вот что в противовес им утверждает герой Чаянова: «Мы всегда признавали государство и его аппарат далеко не единственным выражением жизни общества, а потому в своей реформе в большей части опирались на методы общественного разрешения поставленных проблем, а не приемы государственного принуждения». «Мы стремились завоевать мир внутренней силой своего дела и своей организационной идеи, а отнюдь не расшибанием морды всякому, иначе мыслящему» (увы, единственный способ утверждения своей «правоты» в России от Рюрика до наших дней!).

Ленин в своей работе «Государство и революция» развил идею Маркса об отмирании государства. Троцкий, оказавшись в изгнании, стал защищать эту идею от сталинских манипуляций. Он настаивал, что социализм невозможен без отмирания государства, при социализме должны сохраняться только чисто административные функции государства — «управление вещами, а государство», построенное по образцу Парижской коммуны, дабы чиновники не могли образовать отчужденную от народа бюрократию. Движение к социализму должно измеряться степенью, в какой убывает сила принуждения государства. Массовые политические преследования и возвеличивание государства, в глазах Троцкого, сами по себе опровергали сталинские утверждения о приходе социализма[490].

Ленин утверждал, что коммунисты расходятся с анархистами лишь в том, что не считают возможной отмену государства сразу же после революции. Но этот материалист руководствовался совершенно идеалистическими представлениями о человеческой природе. Никакое государство добровольно не отомрет: либо оно сгниет само, либо будет уничтожено в результате изменения баланса сил внутри него.

«Государственность и анархия» — такой была альтернатива Бакунина. Анархию Кропоткина, ученика Бакунина, чаяновский Алексей Кремнев считал «дикой», но в России 1984 года в нём видели «душителя крестьянского движения». Какой же средний путь между государственностью и анархией намечал Чаянов?

Как рассказывает его Минин, экономическая проблема требовала для своего разрешения такой народнохозяйственной системы, которая опиралась бы на крестьянское хозяйство, оставляла бы за ним руководящую роль и в то же время образовала бы такой народнохозяйственный аппарат, который бы в своей работе не уступал никакому другому мыслительному аппарату и держался бы автоматически без подпорок внеэкономического государственного принуждения.

Марксистский государственный социализм представлялся малосовершенным по сравнению со строем трудового земледелия, в котором работа не отделена от творчества организационных форм, в котором свободная личная инициатива дает возможность каждой человеческой личности проявить все возможности своего духовного развития.

Уже в начале XX века крестьянство коллективизировало и возвело в степень крупного кооперативного предприятия все те отрасли своего производства, где крупная форма хозяйства имела преимущество над мелким, в своём настоящем виде представляя организм наиболее устойчивый и технически совершенный.

Устами Минина, безусловно, говорит сам Чаянов, активный деятель кооперативного движения, в 1917 году — член Совета Всероссийского кооперативного съезда.

Одна из последних статей Ленина посвящена именно вопросу о кооперации — она была опубликована в мае 1923 года. В 60-х годах А. А. Фетисов, руководитель Общества по изучению теории систем, автор курьезного проекта синтеза ленинизма с православием в пику марксизму, ставил в вину Сталину то, что тот провел коллективизацию, а не кооперацию, как предлагал Ленин. Но предложение Ленина относилось к периоду НЭПа, а к 1929 году с ним уже было решено кончать.

У Ленина, как у марксиста, представления о деревне по необходимости были превратными. Он внимательно штудировал литературу по аграрному вопросу, но, всё равно, знал деревню лишь по книгам. Он думал, что достаточно назначить классовым врагом кулака, скомандовать «ату его!» и дело пойдет, а потом, когда в 1918 году началась кампания по насаждению комбедов, на всей подвластной большевикам территории вспыхнули крестьянские восстания и пришлось бросать то туда, то сюда латышскую «преторианскую гвардию». Ленин удивлялся, почему удары, направленные на кулака, сплошь и рядом попадали по «середняку». Да потому что в деревне не было такого четкого классового размежевания, как в городе, между пролетарием и «буржуем», и отделить кулаков от остальной крестьянской массы при наличии множества промежуточных состояний было столь же трудно, как американцам сегодня отделить в Сирии т. н. «умеренную оппозицию» от террористов.

Первая атака на крестьянство не удалась, ситуация ей не благоприятствовала. Через десять лет Сталин повторил её с более выгодных исходных позиций и ликвидировал как класс не кулачество, а крестьянство. Результатом этого был страшный голодомор начала зох годов и то, что до бесславного конца коммунистической диктатуры начальники предприятий и учреждений, «покорствуя райкомовским бичам», гоняли горожан в совхозы и на овощные базы.

И нечего идеализировать Ленина. Троцкий ещё в феврале 1920 года предложил перейти с продразверстки на продналог, Ленин отмахнулся, обозвал его «фратрэдерем», и пошел на этот шаг только через год, дождавшись Кронштадта.

И о кооперации он писал, что её «мы раньше третировали, как торгашескую, и с известной стороны имели право третировать теперь при НЭП’е также». Теперь же (т. е. в 1923 г.) он предположил, что кооперация сыграет колоссальную роль в условиях новой экономической политики как основное средство перехода мелкого крестьянского хозяйства к капитализму. Тут следует подчеркнуть: «в условиях новой экономической политики». А когда эта политика кончилась, кооперация была больше не нужна. Мавр сделал своё дело, мавр мог уйти с экономической сцены.

Вместе с кооперацией не нужен стал и Чаянов. Если при НЭП’е он был членом коллегии Нарком-зема, то в год «великого перелома» он попал в великую костоломку. В июле 1930 года его арестовали по делу липовой Трудовой крестьянской партии, сфабрикованному недоброй памяти Аграновым и Славятинским, в 1932 году он был осужден на пять лет, а в 1937-м — расстрелян.

Идеалом Герцена была свободная человеческая личность. В 1991 году толпа «демократического» сброда, одурев от «свободы», сломала памятную доску Герцена в Новгороде, где он одно время отбывал своего рода полуссылку. Эта тупая сволочь краем уха слышала, что Герцена хвалил Ленин, и этого было достаточно для ненависти. В действительности Герцен был антиподом Ленина.

Но что взять с Герцена — дворянин, интеллигент, гуманитарий. Ленин и ему поставил бы в вину «индивидуализм». Крестьянский идеолог Чаянов не был ни дворянином, ни гуманитарием, но и его ещё в 1926 году обвинили в мелкобуржуазном толковании сущности крестьянского хозяйства.

Чаяновский Минин рассказывал Кремневу: «Нашей задачей являлось разрешение проблемы личности и общества. Нужно было построить такое человеческое общество, в котором личность не чувствовала бы на себе никаких пут, а общество невидимыми личности путями блюло бы общественный интерес. При этом мы никогда не делали из обществ кумира, из государства нашего — фетиш. Всегда нашим конечным критерием являлось углубление содержания человеческой жизни, интегральная человеческая личность. Всё остальное было средством». «Особенно осторожны мы в отношении государства… Политический опыт многих столетий, к сожалению, учит нас тому, что человеческая природа всегда почти остается человеческой природой, смягчение нравов идет со скоростью геологических процессов. Сильные натуры, обладающие волей к власти, всегда стремятся добыть себе полную интегральную и содержательную жизнь на опустошении жизни других»[491].

Марксисты, как и все утописты, не учитывали человеческую природу, думая, что её можно переделать на иной лад. Не получилось. А Чаянов человеческую природу и даже ницшеанскую «волю к власти» учитывал… Но он умышленно назвал своё произведение «утопией». Хотя действие у него происходит в Москве 1984 года, само греческое слово «утопия» означает «нигде». Этот идеал нигде не может осуществиться, и меньше всего в России. Возможно, Чаянов это и понимал, но он был русский человек, ему хотелось, чтобы Россия стала именно такой. И он силой своего воображения создал мираж.

Создатели строя, описанного Чаяновым, «совершенно почти разгрузили государство от всех социальных и экономических функций и рядовой обыватель с ним почти не соприкасается».

У Лао-Цзы есть такая градация правителей: «О высочайшем правителе все подданные знают лишь одно: он есть. Ему уступит тот, кого народ любит и хвалит. Но ещё ниже тот, кого народ боится» («Дао де Цзин», 17). Лучше всего, по Лао-Цзы, та власть, которую народ практически не чувствует. Такой хотел видеть власть и Чаянов.

Но он знал, что у человеческой природы есть ещё одно свойство: она склонна к опрощению. Представленная сама себе без социального общения и психических возбуждений со стороны, она постепенно погасает и растрачивает своё содержание. Брошенный в лес человек дичает. Его душа скудеет содержанием.

Те, кто в фантазии Чаянова реализовал его утопию, опасались, что после разгрома городов распыленное среди лесов и полей деревенское население постепенно закиснет, утратив свою культуру, как утратило её в петербургский период нашей истории.

Вы подумайте только! Нас-то всё время уверяют, что именно Пётр принёс в Россию культуру, европейскую, конечно, иной себе её обожатели и не мыслят. А у Чаянова выходит, как у славянофилов, что мы из-за Петра свою культуру, наоборот, утратили.

Россия — это страна без связи времен, она постоянно топчет своё прошлое. В X веке она растоптала языческое прошлое, и православные иерархи до сих пор врут, что до принятия христианства славяне жили на деревьях, как обезьяны, хотя языческий князь Святослав создал мировую по тем временам державу. В XV веке Россия растоптала своё вечевое прошлое, и о нём потом вспоминали лишь русские поэты — Лермонтов, А. Толстой, А. Григорьев, Есенин. В XVIII веке Россия растратила своё Московское прошлое, в начале XX века всё царское прошлое вообще, а в конце того же века — советское прошлое.

У Расула Гамзатова есть изречение: «В того, кто выстрелит в прошлое из пистолета, будущее выстрелит из пушки». И какого будущего мы можем ждать при таком прошлом?

Но вернемся к Чаянову. Его герои говорят о «социальном дренаже». Они напрягали все усилия для создания идеальных путей сообщения (где они в современной России?!), нашли средство заставить население двигаться по этим путям хотя бы к своим местным центрам. Особая лига организации общественного мнения создала десятки аппаратов, вызывающих и поддерживающих социальную энергию масс.

Разрешить проблему развития культуры помогла идея искусственного подбора и содействия в организации талантливых жизней. Особые общества, многолюдные и мощные, включают в круг своего наблюдения миллионы людей, и теперь не может затеряться ни один талант, ни одна человеческая возможность не улетит в царство забвения.

В утопии Шигалева в «Бесах» Достоевского «первым делом понижается уровень образования, наук и талантов. Высокий уровень наук и талантов доступен только высшим способностям, не надо высших способностей! Высшие способности всегда захватывали власть и были деспотами. Высшие способности не могут не быть деспотами и всегда развращали более, чем приносили пользу; их изгоняют или казнят. Цицерону отрезывается язык, Копернику выкалывают глаза, Шекспир побивается камнями».

Хотя утопия Чаянова диаметрально противоположна шигалевщине, Кремнев всё равно приходит от слов Минина в ужас: «Разве это не ужас! Эта тирания выше всяких тираний! Ваши общества, воскрешающие немецких антропософов и французских франкмасонов, стоят любого государственного террора… Зачем вам государство, раз весь ваш строй есть не более как утонченная олигархия двух десятков умнейших честолюбцев!»

Минин успокаивает его: каждая сильная личность не ощутит даже намёка на тиранию. Лет 30 назад наш строй действительно был олигархией одарённых энтузиастов, теперь же крестьянские массы доросли до активного участия в определении общественного мнения страны.

А вот здесь неувязка. Как же олигархи добровольно уступили власть крестьянским массам? Куда вдруг девалась человеческая природа?

Картину несколько проясняет последующий диалог между Кремневым и Мининым.

«— Социальный критерий для самооценки своих поступков для ваших граждан необходим или излишен?» — спрашивает Кремнев.

«— С точки зрения удобства государственного управления и как массовое явление — желателен, с точки зрения этической — не обязателен», — отвечает Минин.

«— У нас нет воровства не потому, что каждый сознает, что воровать дурно, а потому что в глазах наших сограждан не может зародиться даже мысли о воровстве… Осознанная этика безнравственна».

«— Но вы-то, всё это сознающие, вы, главковерхи духовной жизни и общественности, кто вы: авгуры или фанатики дела? Какими идеями стимулировалась ваша работа над созданием сего крестьянского Эдема?» — восклицает Кремнев.

«— Чем стимулировалась наша работа и тысячи нам подобных? — выходит из себя Минин. — Спросите Скрябина, что стимулировало его к созданию “Прометея”, что заставило Рембрандта создать его сказочные видения! Искры Прометеева огня творчества! Вы хотите знать, кто мы — авгуры или фанатики долга? Ни те и не другие — мы люди искусства».

Ленин в октябре 1917 года учил относиться к восстанию как к искусству. Если бы он и к построению нового общества подошел как художник, а не с чертежами марксистской лженауки, — что тогда? И тогда неудача была бы возможна, и у художников бывают неудачи, но не неизбежна, как это имело место в реальности.

Примечательно, что в качестве примера у Чаянова назван именно «Прометей» Скрябина, который к тому же оказывается государственным гимном России 1984 года. И это при том, что христианский фанатик Лосев объявил музыку Скрябина «сатанинской»!

В главе 12 «Путешествия» описан праздник окончания жатвы, в программу которого, исполняемую на кремлёвских колоколах в сотрудничестве с колоколами других московских церквей, входят наряду с четырьмя видами звонов тот же «Прометей» Скрябина и литургия Рахманинова.

К обществу, в которое попадает Алексей Кремнев, вполне применим термин «археофутуризм», который в конце девяностых годов ввел Гийом Фай. Архаичный быт сочетается в нём с высшими техническими достижениями.

В гостинице будущего, в которой оказался Алексей Кремнев, его сразу же удивляют окружавшие его вещи. Странным стилем своих форм они отчасти напоминали русскую древность, частично орнаменты Ниневии. Словом, это был русифицированный Вавилон.

Стену украшала картина Брейгеля-старшего. В разговоре с хозяйкой гостиницы о живописи Алексей Кремнев узнает, что послереволюционный футуризм сменился барокко-футуризмом (почти что архео-футуризм), а теперь, в 1984 году, в моде суздальские фрески XII века и Питер Брейгель.

Проезжая по Москве, Кремнев видит объявления о чемпионате по бабкам (в сегодняшней России слово «бабки» ассоциируется лишь с деньгами). Он едет по звенигородскому шоссе, а город всё не кончается. «Значит, города вообще не уничтожены?» — спрашивает он. Ему объясняют, что это уже не город, а типичная русская деревня Севера. Вся страна образует теперь кругом Москвы на сотни километров сплошное сельскохозяйственное поселение, прерываемое квадратами общественных лесов, полосами кооперативных выгонов и огромными климатическими парками. Деление на город и деревню стало старомодным.

Взглянул бы Чаянов на нынешнее Подмосковье — заплакал бы. Зелёные лёгкие Москвы безжалостно уничтожаются бандами «застройщиков», более могущественными и страшными, чем сицилийская мафия и медельинский картель вместе взятые, а на месте уничтоженных лесов как поганые грибы растут особняки обворовавших страну нуворишей.

Удивили Кремнева и тысячи трудящихся на полях крестьян. «За коим чертом вы затрачиваете на поля такое количество человеческой работы? Неужели ваша техника, легко управляющая погодой, бессильна механизировать земледельческий труд и освободить рабочие руки для более квалифицированных занятий?»

Так же удивились ученики Конфуция, увидев крестьянина, который носит воду вручную, вместо того, чтобы установить подъемный механизм. Но крестьянин ответил, что не хочет этого делать, потому что «у того, кто применяет машину… сердце становится механическим» (Чжуан-цзы, глава 12, притча об Огороднике).

Кремнев услыхал другой ответ: «Против закона убывающего плодородия почвы далеко не пойдёшь. Наши урожаи, дающие свыше 500 пудов с десятины, получаются чуть ли не индивидуализацией ухода за каждым колосом (Как тут не вспомнить монахов буддийских монастырей, превращающих каждую травинку в золотого Будду. — А.И.). Земледелие никогда не было столь ручным, как теперь. И это не блажь, а необходимость при нашей плотности населения».

Так решались в чаяновском будущем проблемы сельского хозяйства. Гораздо труднее было поставить обрабатывающую промышленность. Было, конечно, глупо рассчитывать в этой области на возрождение семейного производства. Правда, капиталистическим фабрикам сломали хребет внушительным податным обложением. Однако частная инициатива капиталистического типа всё же существует в тех областях, в которых бессильны коллективно управляемые предприятия, и в тех случаях, где организаторский гений высотою техники побеждает драконовское обложение.

«Мы даже не стремимся её прикончить, ибо считаем необходимым сохранить для кооператоров некоторую угрозу постоянной конкуренции и тем спасти их от технического застоя. Мы ведь знаем, что и у теперешних капиталистов щучьи наклонности, но ведь давно известно, что на то и щука в реке, чтобы карась не дремал», — говорит Минин.

Именно такое удачное сочетание спасло Китай от печальной судьбы Советского Союза. Дэн Сяопин дал гениальную установку: неважно, какого цвета кошка, важно, чтобы ловила мышей, — и Китай занял сегодня в мировой экономике то место, какое раньше занимала наша страна.

А у нас? В 1975 году был осужден редактор самиздатского журнала «Вече» В. Осипов. Его обвинили в подрыве экономических основ советского государства за то, что в одной из статей, напечатанных в его журнале, предлагалось допустить мелкую частную торговлю. Прошло пять лет — и те же идеи стал высказывать в открытую милицейский следователь, главный герой романа Ю. Семенова «Противостояние». А прошло ещё пять лет и… вы сами знаете, что было дальше.

Коммунистические догматики даже в мелком предпринимательстве видели «подрыв основ», но хищники, прикрывавшиеся партбилетами, слишком долго, ещё со времен Сталина и Троцкого, ждали своего часа, и когда этот час, наконец, настал, они не могли уже довольствоваться мелочами, а накинулись на самые лакомые куски.

В утопии Чаянова за государством остаются лесная, нефтяная и каменноугольная монополии и, владея топливом, оно правит тем самым всей обрабатывающей промышленностью. В нашей реальности именно ТЭК[492] попал в руки так называемых олигархов, и не государство управляет экономикой, а они фактически правят государством и тормозят развитие вышеупомянутой обрабатывающей промышленности — оно им «экономически невыгодно».

Правители чаяновской России препятствовали образованию крупных состояний; нынешняя, реальная Россия — чемпион по числу миллиардеров, которые, по словам Р. И. Хасбулатова, все должны сидеть в тюрьмах, потому что их состояния нажиты преступным путем в результате «великой криминальной революции».

В чаяновской утопии «законы о труде лучше спасают рабочего от эксплуатации, чем даже законы рабочей диктатуры, при которых колоссальная доля прибавочной стоимости усваивалась стадами служащих в главках и центрах». А наше нынешнее чиновничество? Это уже не «стада», а стаи прожорливой саранчи. Миллиардеры обнаруживаются не только среди губернаторов, но даже среди милиционеров.

Государственные финансы у Чаянова основываются на косвенных налогах, которые столь же прогрессивно подоходны, как и цензы. Налоги строятся главным образом не на обложении продуктов первой необходимости, а на том, что служит элементом достатка (в нынешней России всё наоборот!).

Государство у Чаянова никуда не делось, но оно придерживается таких методов государственной работы, которые избегают брать сограждан за шиворот. Государственная система построена так, что человек может годы прожить где-нибудь в Волоколамске и ни разу не вспомнить, что существует государство как принудительная власть. По Лао-Цзы, такое государство — самое лучшее.

В современном Китае многоукладная экономика сосуществует с идеологической монополией Компартии[493]. Это сочетание противоречиво, а противоречия могут обостряться. Неизвестно, просуществует ли КНР дольше СССР. В 1989 году Китай чуть не рухнул в горбачёвщину, страну спасли лишь решительные действия Дэн Сяопина. Теперь опять прощупывают на устойчивость, на этот раз со стороны Гонконга, и неизвестно, окажется ли в критический момент способными на решительные действия правящие ныне в Китае сынки полководцев НОАК[494]?

Чаянову виделось иное сочетание. Как говорит его Минин, «самому духу наших идеологов были чужды идеи какой-либо монополии в области социального творчества. Не являясь сторонниками монистического понимания, мышления и действия, наши вожди в большей своей части имели сознание, способное вместить плюралистическое миропредставление, и потому считали жизнь тогда оправдавшей себя, когда она могла полностью проявить все возможности, все задатки, в ней заключающиеся».

Примеры такого плюрализма поражают Алексея Кремнева уже в первый день его пребывания в Москве 1984 года. Он видит на месте «Метрополя» гигантскую колонну, сделанную, наподобие Вандомской, из пушек, а на вершине её стояли, взявшись за руки, три бронзовых гиганта — Ленин, Керенский и Милюков.

Кремнев удивляется: ведь эти же люди вообще не образовали в своей жизни таких мирных групп! Ему отвечают: «Для нас в исторической перспективе они сотоварищи по одной революционной работе… Теперешний москвич не очень-то помнит, какая между ними была разница!»

А на барельефе монумента Кремнев успел разглядеть фигуры Рыкова, Коновалова и Прокоповича, образующих группу у наковальни, и Середу и Маслова, занятых посевом. Рыков в Совнаркоме занимался промышленностью, Середа — сельским хозяйством, деятельность остальных названных лиц была связана с Временным правительством. Чаянов и сам успел побывать, будучи беспартийным специалистом, и во Временном правительстве в качестве товарища министра земледелия, и в коллегии Наркомзема, т. е. работал и с Черновым, и с Середой.

А вот такого плюрализма, как у Чаянова, в России никогда не было и не будет: он попросту невозможен в стране с какой-то дискретной историей, неизменно проходящей под известным лозунгом: «В ухо Якову, в ноги Сидору!», причём в ухо достаётся, как правило, именно тому Якову, которому перед этим кланялись в ноги.

Я уже упомянул тот характерный случай, когда в 1991 году «демократический» сброд разбил в Новгороде мемориальную доску Герцена. Герцен и Бакунин ненавидели Маркса — к чему приведёт коммунистическая диктатура они предупреждали за полвека до её возникновения, и вот вам благодарность потомков!

Чаяновский плюрализм включал в себя деятелей, так или иначе связанных с революцией. Это не был тот безбрежный плюрализм, как в прохановской газете «Завтра», которая однажды поместила на одной странице портреты Фрунзе и Колчака. В чаяновской Москве плюрализм воплотился в монументе, в Москве реальной бывшие враги оказались на одной свалке. Вот он, плюрализм по-русски!

Я мысленно путешествую по полям русской истории, как по огромной свалке, и подбираю на ней то обломки языческих идолов, низвергнутых якобы святым князем Владимиром; то куски разбитого вечевого колокола; то цепи протопопа Аввакума, ревнителя истинно московского благочестия, которого теперь новоявленный историософ Пыжиков, вдохновляемый гайдаровскими грантами, объявляет предтечей русской революции; то возникшие перед Блоком в петербургских туманах явления Незнакомки и Христа и ту «Россию Блока», которая уже тонула под радостные вопли Маяковского; то облитого «демократами» с ног до головы грязью Жданова, который первым из высших руководителей СССР начал особо выделять из общей советской массы русское, которое сегодня снова хотят потопить в «российском» и даже в законодательном порядке поставить под запрет само слово «русский»; возможно, и в «окаменевшем говне», как изящно выражался Маяковский, отыщется что-то достойное памяти, а не забвения, но пусть его присоединит к моей коллекции кто-то другой, кто меня уже не застанет, как поет Вертер на слова Оссиана в опере Масснэ.

А я уйду… Куда я хотел бы попасть? Не в рай, не в другой век и не в другую страну, а в чаяновскую Россию, ту Россию, которой никогда не было и не будет, но пусть она оживет во мне, а я в ней.

8-16 ноября 2016 года, Москва

Оборванная нить ариан

Казалось бы, арианство, осужденное в IV веке церковью как ересь, должно было кануть в Лету и не интересовать больше никого, кроме историков церкви. Однако когда в Европе грянула Реформация, началась она со стремления вернуться к истокам, к первоначальному христианству, к первым векам церкви. Одновременно по-новому стали оцениваться и так называемые ереси тех веков, в том числе и арианство. Лютера ведь тоже обвинили в ереси, объявив его последователем Гуса, но Лютер не стал оправдываться, а пошел в контрнаступление: Гус, заявил он, был истинным христианином, а никаким не еретиком, а казнь его была несправедливой.

Нечто подобное мы наблюдали в карикатурном виде у нас во времена горбачёвщины. Съезды Советов шли под лозунгами «Вся власть Советам!» (через четыре года эти самые Советы расстреляли из танковых пушек), были реабилитированы и стали усиленно пропагандироваться партийные «еретики», уничтоженные Сталиным соратники Ленина — Троцкий, Зиновьев, Бухарин и другие (через два года их выкинули на помойку вместе с Лениным). Но тогда этими идейными диверсиями прикрывалась истинная цель: антисоциалистический переворот и открытие пути к власти криминальному капиталу, которому создали наиболее благоприятные условия для «первоначального накопления».

Во времена Реформации ситуация была совсем иной. Протестанты стремились лишь очистить церковь от исторических наслоений, которые они считали причиной её «порчи», вернуть её к первоначальной чистоте, и это их стремление было искренним. Тот же Лютер и не помышлял ни о какой «лютеранской церкви», он считал себя истинным католиком.

Историю протестантизма очень ярко и метко описал Достоевский. Стали говорить: «Главное — не сосуд, а жидкость, содержащаяся в нём. Разобьем сосуд!» Разбили, но увидели, что жидкость уходит в землю, и кинулись собирать её в черепки.

С Лютером в Германии соперничало радикальное крыло протестантов, так называемые анабаптисты, но это в свою очередь было собрание черепков, а не какое-то единое движение: под этим общим ярлыком, который стал ругательным, смешивали в одну кучу и воинственных фанатиков Мюнстерской коммуны, и мирных богемских братьев. На периферии этого анабаптизма и возродилось арианство.

Напомним, как оно зародилось. В начале IV века александрийский пресвитер Арий выступил с учением о том, что в божественной Троице только Бог-Отец является вечным. Первым его творением был Сын или Логос, а творением Логоса был Святой Дух. Сын не может быть равным Отцу, он лишь подобен ему. Свои проповеди Арий облекал в стихотворную форму, что сделало их популярными.

В 325 году Никейский собор принял символ веры, согласно которому Сын Божий является единосущным Отцу. Учение Ария было осуждено как ересь, а сам он сослан в Иллирию. В греческом языке слова «единосущный» и «единоподобный» различаются лишь одной буквой, но из-за этой одной буквы милосердные христиане беспощадно резали друг друга.

Но Никейский собор был не концом, а скорее началом арианства. Оно имело немало сторонников среди придворных, и Арий скоро был возвращен, а его главный противник Афанасий Александрийский сослан. Император Константин, которого церковь объявила святым и равноапостольным, перед смертью (в 337 году) принял крещение от епископа-арианина.

Императорский двор долго был ареной борьбы между арианами и сторонниками никейского учения, пока в 381 году учение Ария не было ещё раз осуждено на соборе епископов в Константинополе, и против ариан было поднято гонение, однако арианство успело распространиться среди варварских германских племен, которые в Римской империи считались впоследствии иноверцами[495].

Германцам той эпохи пропагандисты III Рейха ещё не успели внушить, что они «арийцы», но варвары инстинктивно чувствовали, что Арий им ближе по духу. Короли и знать большинства «варварских» племен, захвативших Западную Римскую империю, принадлежали к арианскому вероисповеданию, в частности, короли вестготов и лангобардов.

Первым «варварским» государством стало королевство вестготов, основанное в V веке в Аквитании. Его столицей была Тулуза. Хитрый король франков Хлодвиг в 496 году принял христианство по римскому обряду в отличие от большинства германских королей, которые были арианами. Союз Хлодвига с церковью помог ему в войне с вестготами (507–510), во время которой аквитанское духовенство поддержало его против арианской вестготской знати. Помогло католическое духовенство франкам и в их борьбе с бургундами, которые тоже были арианами.

Роковое это место — Аквитания. В XIII веке королям Франции пришлось снова завоевывать её, сражаясь с катарами, а в XVI веке эта же область стала оплотом гугенотов.

Лангобарды захватили Северную Италию в VI веке — отсюда и её название Ломбардия. Короли лангобардов, как и короли вестготов отреклись от арианства под напором франков, но Ломбардия в XIII веке была второй цитаделью катаров после Южной Франции. Замок Сирмионс на озере Гарда пал лишь в 1276 году, через тридцать лет после Монсегюра. И на берегу этого же озера находится городок Сало, который стал столицей Итальянской социальной республики в 1943 году после измены короля и захвата мафиозного юга Италии англо-американскими войсками.

В эпоху Реформации арианство, именуемое также унитаризмом, возродилось, как уже говорилось, на периферии движения. В эту эпоху неизбежно должно было подвергнуться пересмотру и критике в свете библейских текстов учение о Троице. Сам Лютер заявлял, что такие слова как «Троица» и «единосущность» христианам употреблять не обязательно, хотя продолжал твердо держаться идей, которые они выражали. Кальвин довольствовался тем, что не использовал символ веры Афанасия Александрийского[496].

«Явился, весь пропитанный духом древнего Ягве, длинный и тощий доктор из Женевы, холодный и в то же время неистовый маньяк, еретик, сжигавший на кострах еретиков, самый лютый враг граций, изо всех сил старавшийся вернуть мир к гнусным временам Иисуса Навина и Судей израильских». Так характеризует Кальвина А. Франс в «Восстании ангелов»[497]. А Макс Вебер указывал на сходство между порядками, которые установили Кальвин в Женеве и Мохаммед в Медине. Современный геополитик Александр дель Валле подтверждает философско-духовную близость между исламом и американским духом в той мере, в какой он пропитан кальвинизмом, и напоминает, что исламская и пуританопротестантская цивилизация утверждали себя в противовес Европе. Для пуритан и ваххабитов (их называют «пуританами ислама») католики и православные — «язычники». Такова духовная подоплека нынешнего союза США с исламистами[498].

Жертвой Кальвина стал самый знаменитый антитринитарий XVI века испанец Мигель Сервет, сожженный в Женеве на медленном огне 27 октября 1553 года по приказу этого религиозного монстра. Как отмечает О. Чэдвик, удивительно большое число вождей антитринитариев составили выходцы из Италии и Испании. Сервет ещё двадцатилетним молодым человеком, в 1530 году, уже был известен как антитринитарий протестантским пастором Рейнланда. Это был человек разносторонних дарований — медик, географ, астролог — в 1537 году он торговал в Париже гороскопами. В Лионе его арестовали, как еретика, но он бежал. От церковной инквизиции он смог улизнуть, от Кальвина — нет.

О. Чэдвик пишет о Сервете, что это был человек со странностями, сварливый, неуравновешенный, дерзкий и чуть ли не сам заставил женевцев сжечь его[499]. Этот автор, очевидно, сам кальвинист, очерняет жертву, чтобы обелить палача. В одной биографии Джордано Бруно я читал, будто и Бруно пострадал не столько за свои взгляды, сколько из-за своего сварливого характера, — то там, то сям появляется бессмертная унтер-офицерская вдова, которая сама себя высекла.

Бежавшие из Западной Европы анабаптисты попали в более благоприятную обстановку в Польше.

Сегодня нам это покажется удивительным — мы привыкли считать Польшу монолитно-католической страной. Но так было не всегда.

В середине XVI века Польша, как и Франция, делилась на сферы влияния католиков и протестантов. Но если о религиозных войнах во Франции мы хорошо знаем, учили историю и читали художественную литературу, Дюма, Мериме, Генриха Манна, то об аналогичном противостоянии в Польше знают только те, кто специально интересовался историей этой страны. Поляки, в отличие от французов, не могут похвастаться такими яркими событиями, как Варфоломеевская ночь, но они гордятся тем, что в то время, когда Европа истекала кровью, споря о том, во что и как верить, в Польше господствовала веротерпимость. Надолго Польше её сохранить не удалось, но несколько десятилетий она была реальностью.

Антоний Вацик, соратник духовного вождя польских неоязычников прошлого века Яна Стахнюка (1905–1963), приводит такие данные. В 1564 году на мессу по случаю открытия сейма в Парчеве пришли только два светских сенатора. В 1569 году среди светских сенаторов насчитывалось 58 протестантов, 2 православных и 55 католиков[500]. В 1598 году папский нунций признал: «Недавно можно было опасаться того, что ересь одержит в Польше полную победу над католицизмом»[501]. О какой «ереси» шла речь в данном случае?

Возникшая здесь Малая реформаторская церковь Польши исповедовала анабаптистские принципы и учение антитринитариев. Её цитаделями были Вильно, где её поддерживал литовский канцлер князь Радзивилл (1595–1656) и Раков (к востоку от Кракова), вотчина анабаптистского магната Яна Сенинского, жена которого была ярой сторонницей антитринитариев. В её честь Сенинский и назвал новый город, который построил в своих владениях, поскольку в её гербе был рак. В 1569 году он опубликовал хартию, в которой гарантировал веротерпимость, и в Раков стали стекаться радикальные протестанты из других областей Польши, из Моравии и Германии, видя в нём Новый Иерусалим. Жизнь здесь строилась по образцу моравских братьев, со строгим соблюдением норм Нового Завета. Духовенство должно было трудиться, чтобы заработать себе на хлеб. Поощрялись освобождение крепостных и общность имуществ, постройка фабрик для изготовления бумаги, одежды и посуды, а в 1600 году здесь начали печатать литературу унитариев. В 1602 году Якуб Сенинский, сын основателя, открыл в Ракове училище. В 1580 году Раков обрел сильного духовного вождя в лице Фаусто Соццини. По его латинизированной форме Социниус ариан-унитариев стали называть соццинианцами. Его родиной был тосканский город Сиена, а члены его семьи были известны как радикальные протестанты. В 1575 году он уехал из Флоренции в Базель, где написал свой самый знаменитый труд «О спасительном деянии Христа». Позже, в 1580 году он перебрался в Польшу, где потом и жил до самой своей смерти в 1604 году.

К Польской церкви он не примкнул — от него требовали креститься заново, а он считал крещение необязательным — но он участвовал в её богослужениях и соборах. Не принадлежа к ней, он стал её духовным вождем.

Соццини — полная противоположность Кальвину. Это был умеренный мыслитель, не фанатик, он проповедовал мирное учение. Идеи унитариев он объединил в компактное целое. В 1605 году, через год после смерти Соццини, трое его учеников опубликовали так называемый Раковский катехизис (издан на латыни в 1609 году), который стал для соц-циниан тем же, чем Аугсбургское вероисповедание было для лютеран. В нём отвергалось не только учение о Троице, но и такие понятия, как первородный грех, возрождение через крещение, предопределенность смерти и оправдание верой[502].

Могут спросить: а зачем, собственно, нам всё это надо знать? Сейчас объясню.

Последний польский король из династии Ягеллонов, Сигизмунд II Август (1548–1572) был женат на Барбаре Радзивилловне, т. е. связан семейными узами с вышеупомянутым родом Радзивиллов. После её смерти безутешный король, — от великой скорби, надо полагать, — пустился во все тяжкие. А девиц для утешения поставлял ему не кто иной, как Юрий Мнишек. Уж это-то имя нам хорошо знакомо и памятно. Забыто другое.

Мнишеки, собственно, были не поляки, а чехи. Николай Мнишек приехал в Польшу из Моравии, и его сын Юрий со своим братом Николаем сделали карьеру способом, о котором сказано выше.

Родство и связь Юрия Мнишека были преимущественно с диссидентскими фамилиями. Одна сестра его была за арианином Стадницким, другая — за кальвинистом, воеводой Краковским Яном Фирлеем; сам он был женат на Гедвиге Тарло (Марина — их дочь), отец и братья которой были упорные ариане[503]. В родстве с Мнишком была и арианская фамилия Олесницких. Мнишеку покровительствовал даже сам Якуб Сенинский[504].

Сигизмунд II Август умер за месяц до Варфоломеевской ночи. Королем Польши был избран Генрих Валуа, брат французского короля Карла IX. Он принял т. н. «Пакты конвента» и «Генриховы артикулы», согласно которым отрекался от наследственной власти, гарантировал свободу вероисповедания диссидентам, а в случае неисполнения какого-либо из обязательств шляхта освобождалась от повиновения королю и получала право на вооруженный мятеж, «рокош».

Злой гений Польши, кардинал Гозий, вождь католической реакции, обратился к Генриху Валуа с призывом отказаться от «Пактов конвента»[505] и ввести в Польше французские нравы, но этот король правил Польшей всего пять месяцев, а потом, узнав о смерти Карла IX, бежал и стал французским королем под именем Генриха III. В 1589 году он был убит доминиканским монахом.

После бегства Генриха кандидатом в короли был Иван Грозный, но королем стал трансильванский воевода Стефан Баторий (1576–1586). Он равно покровительствовал и католикам, и протестантам, но его преемник Сигизмунд III (1587–1632) был ревностным католиком и другом иезуитов. Умевший держать нос по ветру, Юрий Мнишек тоже стал показывать себя католиком.

Поведение Сигизмунда III вполне объяснимо. Инородец, правящий не своим народом, не может найти для себя лучшей опоры, нежели «интернациональная» идеология. «Сигизмунд был иноземец для Польши и по душе, и по телу: швед по рождению, немец по симпатиям и по жизненной обстановке, римлянин по религиозным побуждениям, менее всего поляк»[506]. Вот кто сделал Польшу страной сугубо католической, вот при ком на несчастье Польши родился кукушонок — «полякатолик». Так Ян Стихнюк называл этот тип человека, биологически — поляка, а духовно — католика[507].

И в этой Польше, находившейся в процессе окатоличивания, далеко ещё не завершенном, начало нового XVII века ознаменовалось тем, что в ней появился человек, назвавший себя царевичем Димитрием.

Я и буду так его называть. Не потому что верю, будто это был действительно спасшийся царевич, а потому что под этим именем он был коронован на царство в Москве 30 июля (9 августа) 1605 года, и с тех пор был законным русским царем вплоть до рокового 17 (27) мая 1606 года, русской Варфоломеевской ночи. Не поляки же усадили его на русский трон — их с ним в Москву вошло 700 человек[508].

Кто он был на самом деле — не знаю. Конечно, не Гришка Отрепьев официальной пропаганды, которая в XVII веке была такой же лживой, как и сегодня. В любом случае, это была выдающаяся личность с задатками великого человека, ничуть не похожая на то ничтожество, которое после его гибели выдавали за него, идя на заведомый обман.

Собственно, появился он не в Польше, а на Украине, которая после того, как польско-литовская уния в 1569 году была поднята на более высокий уровень, перешла под юрисдикцию Польши. Первым его покровителем был старый князь Константин Острожский, киевский воевода, защитник православия против католичества, которое он не терпел и ради этого ладил со всеми разноверцами, в частности, с Гавриилом и Романом Гойкими, отцом и сыном, к которым от него и перешел Димитрий. Это были ариане. Н. И. Костомаров называет их «самыми ревностными двигателями этой вольнодумной секты». Они создали на Волыни две арианские школы: одну в Гоще на р. Горыни, другую в Соколе на р. Случе. Сами они проживали в Гоще, где около них постоянно собирался арианский собор. В одной из этих школ учился Димитрий. «Пребывание в этой школе положило на него печать… религиозного индифферентизма»[509]. Ксендзы, которые впоследствии охмуряли его, как Козлевича в «Золотом теленке», заметили, что «царевич был проникнут арианской ересью»[510].

Католическая церковь обрадовалась появлению Димитрия и решила сделать на него ставку. После Брестской унии 1596 года она вознамерилась проникнуть дальше — в Московщину. «В Западной Европе знали, что в Московском государстве царь всемогущ, ничто не может остановить его воли; народы привыкли повиноваться ей без размышления и считать справедливым то, что царь таким почитает. Казалось, нужно только, чтобы московский государь был расположен присоединиться к западной церкви — весь управляемый им край последует за ним»[511]. На нашей памяти Западу этот фокус удался в случае с Горбачёвым, но Димитрий вовсе не собирался быть орудием в чужих руках, как не был им и Ленин, которого тупые антикоммунисты до сих пор клеймят как «агента германского Генерального штаба».

В марте 1604 года Димитрий приехал в Краков и встретился там с папским нунцием Рангони, которому перед этим дважды писал, но ответа не получил. Нунций хранил эти письма как обличительный документ; они могли быть растолкованы так, как будто со стороны московского царевича уже последовало полное обещание принять католическую веру. Димитрию некуда было деваться; в случае отказа он лишался помощи и боялся, что его тогда выдадут Годунову. При второй встрече с Рангони Димитрий просил покровительства себе от католической церкви и обещал быть ей верным слугой.

Димитрий понял, что в Польше ему тогда только может быть успех, когда поляки станут уверены, что царевич склонен к католической вере и есть надежда на введение унии в Московском государстве, если он получит там престол, и стал играть на этой струне. К нему подослали иезуита Каспара Савицкого, но он сообразил, что если слишком легко и скоро перейдет в новую веру, все поймут, что он делает это ради выгод, и заподозрят, что потом сможет столь же легко от неё отречься. Поэтому он предоставил иезуитам переубеждать себя, вступая с ними в диспут. В апреле 1604 года он тайно перешел в католическую веру и обещал привести московитов к подчинению папе и крестить мусульман и язычников, живших в Московском государстве. Духовником к нему приставили Савицкого[512]. Димитрий давал полякам надежды, которые сам не считал осуществимыми. Летом 1604 года он, наловчившись в латинском языке, написал по-латыни письмо папе, но в этом письме уже не было ни явного принятия католичества или унии, ни положительного обещания за свой народ. Димитрий оставлял возможность на будущее время оставаться с одной терпимостью римско-католического вероисповедания, не давая ему исключительного первенства[513].

Такую позицию Димитрий занял, ещё не вступив даже в пределы Московского государства. И совсем иным языком он заговорил, оказавшись в Москве.

Непривычные речи пришлось услышать от него и его новым православным подданным. Он сказал им: «У вас в церкви только обряды, а смысл их укрыт; только в том поставляете благочестие, что посты соблюдаете, иконы чествуете, мощам поклоняетеся, а никакого понятия не имеете о существе веры, не знаете догматов»[514].

Интересное совпадение. Писатель Л. И. Бородин, бывший диссидент, человек, безусловно, православный, написал в одной из своих статей в журнале «Москва», главным редактором которого он стал в начале 90-х годов: «Наше Православие это, по сути своей, обрядоверие». Вот так. А что такое обрядоверие? Это вера в магическую силу обрядов.

Русские считали иноверцев нехристями. Димитрий объяснял им: «Что такое латинская и лютеранская вера? Такая же христианская как и греческая», и «они во Христа веруют!» И добавлял: «Пусть всякий верит своей совести. Я хочу, чтобы в моём государстве все иноверцы отправляли богослужение по своему обряду». В Москве ещё до него протестантам было разрешено построить свою церковь. И он дозволил приехавшим с ним иезуитам Чиржовскому и Лавицкому отправлять в Кремле католическое богослужение»[515].

Из монархов ему больше всех нравился и был наиболее близок по темпераменту веселый французский король Генрих IV, который менял религию в зависимости от обстоятельств и издал в 1598 году знаменитый Нантский эдикт о веротерпимости. Но и Генрих через четыре года после Димитрия тоже был убит религиозным фанатиком.

Однако папа продолжал рассчитывать подчинить с помощью Димитрия Россию своей духовной власти, а польский король — сделать его своим вассалом. Димитрию приходилось увертываться. Папа Павел V прислал ему своё поздравление, а Мнишеку посоветовал повлиять на него в соответствующем направлении. В Риме по-прежнему верили, что для обращения России в католичество достаточно, чтобы царь этой страны принял эту веру, и тогда можно будет «привести народ московский, издавна отошедший от римско-католической религии и блуждающий во тьме, в лоно святой церкви».

В августе 1605 года папа послал в Москву Александра Рангони, племянника нунция. В Польше ему не советовали это делать, но не успели предупредить посла. В Москве Рангони приняли торжественно, но быстро выпроводили.

В конце 1605 года Димитрий отправил к папе своего домашнего иезуита Лавицкого. В письме, которое тот повез, не было и намека на обещание вводить католичество в Русской земле, не говорилось и о собственном принятии римской веры, не было даже уверений в особенном расположении царя к католичеству.

Папа и нунций писали Димитрию о распространении католичества, а он им — о войне с турками. Его письма доказывают — делает вывод Костомаров — что «Димитрий вовсе не имел намерения исполнить то, что обещал когда-то в Кракове — вводить римско-католическую веру в Московском государстве, даже и не считая себя принявшим её лично»[516]. Иезуит Чиржовский долго не мог добиться свидания с царем с глазу на глаз. Он хотел сделать ему пасторский выговор за приближение к себе еретиков, но встретил его в феврале 1606 года в обществе ненавистного для иезуитов Бучинского. У Димитрия служили двое братьев, поляки реформаторской веры. Одного из них, Яна Бучинского, он в декабре 1605 года назначил послом в Польшу (!)[517].

Когда же в Москву прибыл польский посол, Димитрий потребовал, чтобы в грамотах на его имя его именовали не только великокняжеским, но и царским титулом. Это было необходимо, потому что польский король начинал обращаться с ним как с вассалом. То же требование Димитрий предъявил потом прибывшим в Москву в свите Марины Мнишек послам и не хотел брать у них королевских грамот, но потом всё же взял, чтобы не омрачать свою свадьбу скандалом[518]. Римское католичество, начиная от папы и кончая иезуитами, видело в браке Московского царя с польской панной орудие для разрешения векового дела — присоединения Руси к западной церкви. Но ожидания католического духовенства не оправдались. Оно было неприятно поражено требованием Димитрия, чтобы его супруга причащалась в русской церкви и соблюдала её уставы. Что касается до позволения ей соблюдать какое угодно благочестие, то это не показывало в нём особой любви к папизму; это была только свобода совести, которую он проповедовал своим подданным и предоставлял в своём государстве не одним католикам, но вообще всем разноверцам.

Мало того: он не только уклонялся от обещания обратить Россию в католичество, но также ободрял и поощрял ревность к православной вере в польских владениях и послал грамоту и подарки Львовскому собору, потому что видел духовенство и прихожан этой церкви, несомненно, непоколебимыми в истинной правой христианской вере греческого закона[519]. Повел, так сказать, религиозное контрнаступление. «Наружно казалось, что гонец за гонцами ездят от Димитрия в Польшу только по делам любви, но тут делалось также иного рода дело. Король Сигизмунд надеялся устроить из московского государя орудие для видов польской политики — Димитрий в противность ему рыл яму под ним самим в Польше. Король Сигизмунд неоднократным нарушением прав свободного народа и самовластными поступками собрал против себя в Польше недовольную партию: тогда она уже значительна была… накануне того времени, когда ей пришлось разразиться бурным “рокошем”. Между врагами Сигизмунда начала бродить мысль низвергнуть Сигизмунда и возвести на польский престол Димитрия. Его веротерпимость и либерализм располагали к нему польских разноверцев, недовольных иезуитским направлением короля Сигизмунда. Письма от разных лиц посылались в Москву с изъявлением желания, чтобы Димитрий сделался польским королем. Впоследствии открылось, что один из родственников Мнишека, Станислав Стадницкий, который в следующем (1607 году) оказался ярым врагом Сигизмунда, сносился с Димитрием. Он был первым, кто в 1606 году гласно отрекался от повиновения Сигизмунду, объявлял его лишенным престола и требовал сейма для новой элекции; тогда у него и у некоторых других было намерение предложить преемником Сигизмунду Димитрия».

По окончании «рокоша» против Сигизмунда стало известно, что Димитрий, ставший царем, так далеко простирал свои планы, что затевал низвергнуть Сигизмунда и сесть на его престол, и многие из поляков были с ним в соумышлении. Тогда подозревали и самого Мнишека. Честолюбивый воевода, конечно, был бы рад возвышению своего зятя и своей дочери и, без сомнения, не стеснялся бы преданностью королю»[520].

Начало XVII века было Смутным временем не только в России, но и в Польше. Именно тогда решались будущие судьбы Восточной Европы.

Застрельщиком рокоша 1607–1608 годов был Станислав Страдицкий, как мы знаем, арианин, женатый на сестре Мнишека. В этом рокоше приняли активное участие магнаты-протестанты, а также православные и даже часть католиков. Подавление этого мятежа О. Чэдвик называет окончательной победой Римской католической церкви в Польше [521].

Совсем уж окончательной она не была. Раков продержался ещё 30 лет и пал только после того, как студенты-ариане забросали камнями распятие, установленное на границе владений Сенинских (Сенинский — внук стал ярым католиком). Епископ Кракова поднял в 1638 году гвалт, раковская типография была ликвидирована, училище закрыто, а социниане изгнаны. На месте социнианской церкви краковский епископ заложил в 1640 году фундамент католической церкви[522].

Но и это был ещё не конец. Окончательно ариан изгнали из Польши лишь в 1658 году, т. е. после отражения шведской агрессии, описанной Г. Сенкевичем в романе «Потоп». Во время нашествия протестантов-шведов на их сторону встал князь Радзивилл — за сто лет до этого другой Радзивилл, как мы помним, тоже покровительствовал протестантам.

Рокош 1607–1608 годов потерпел поражение. У него уже не было такого могущественного союзника, каким мог бы стать Димитрий. Кровавая бойня, устроенная православными фанатиками в Москве 17 мая 1606 года, способствовала победе в Польше католических фанатиков. Две славянские страны могли бы стать союзницами, а стали смертельными врагами, и начало этой вражде положила московская Варфоломеевская ночь.

А какие грандиозные перспективы открывал союз двух стран!

Димитрий пришел к «убеждению, что дело европейского образования в Московском государстве следовало начинать с покорения Крыма. До тех пор, пока у Московского государства будет под боком это хищническое гнездо, из которого почти каждый год делались набеги, доходившие иногда вплоть до Москвы, для обитателей Московского государства не было безопасности, и, следовательно, нельзя было думать о внутренних преобразованиях. Московская Русь находилась в бедственном положении от беспрестанных набегов татар… Лучше разом решиться на смелое дело… чем страдать от беспрестанных разорений»[523].

Нас сегодня из политических видов призывают каяться перед крымскими татарами. Это они должны каяться перед русскими за то, что сотни лет терзали Русь!

Но Димитрия убили, и покорение Крыма отложилось более чем на полтораста лет. Вместе с ним отложилось и дело европейского образования. Димитрий готовился основать в Москве университет[524], — он был основан лишь через полтораста лет. И в том, что Россия отстала в этой области от Западной Европы, виновато не татарское иго — его давно уже не было, а «бояр крамола» и разжигавшийся боярами православный фанатизм.

Мнишек со своей Мариной тронулся в Россию лишь в апреле 1606 года. С ними ехало несколько семей, большей частью родственники Мнишека, в частности, Стадницкие и Тарлы, представители арианских, как мы знаем, семей. Свита насчитывала около 2000 человек плюс 300 человек прислуги. Стадницкие привезли с собой сорок музыкантов, которые играли потом на торжественных приемах. Стадницких было трое — Мартин, Андрей и Матьяш. 3 мая Димитрий устроил торжественный прием в честь послов короля и родных Марины. Возглавлял этих родных её гофмейстер Мартин Стадницкий, который сказал в своей речи на этом приеме: «Бог… восхотел соединить ваше царское величество родственным союзом с народом, мало различным от вашего народа по языку, обычаям, от веков равным по силе, великодушию, храбрости и мужеству… Да не удивляется никто этому браку московского государя с польскою девицею: Бог из давних времен являл такую волю над вашим государством. Прадед Вашего Величества имел супругою дочь Витольда, а мать вашего, блаженной памяти, родителя разве не была ли Глинская? Были ль какие-нибудь несчастья от таких союзов предкам Вашего Величества?.. Сам Господь Бог чудотворно обратил сердце Вашего царского Величества к тому народу, с которым роднились предки ваши. Теперь угаснут притворство и недоверие между поляками и русскими, прекратятся жестокие и варварские кровопролития между нами, и взаимные силы обоих народов, с благословения Божия, обратятся против неверных. Этого желаем не только мы, но все христианские народы того желают»[525].

Но русско-польской дружбе, программу которой так красиво изложил М. Стадницкий, не суждено было стать вечной — она длилась лишь две недели.

В ночь на 17 мая было убито около четырехсот поляков плюс слуги, которые не вошли в именной список жертв. Погибли и музыканты. «Москвичи ненавидели музыку, считали её дьявольском наваждением и без сожаления истребляли этих людей, которые приехали соблазнять благочестивое жительство древней Москвы»[526]. Музыкантов, правда, не жаловали и в Ракове[527], но не все ариане были такими, как раковские, — Стадницкие ведь тоже были ариане. Да и в имениях ариан Гойских, у которых одно время жил Димитрий, жизнь была весьма веселая[528]. И в короткое царствование Димитрия «время было такое веселое, какого не помнила Москва… Димитрий был человек нрава веселого и хотел, чтоб вокруг него все веселились; любил довольство и хотел, чтоб в народе его было довольство. Свобода торговли, промыслов и обращения в самое короткое время произвела то, что в Москве всё подешевело: людям небогатым становились доступны предметы житейских удобств, тогда как прежде ими могли щеголять бояре и богачи… Москва стала изменять свой суровый характер… Теперь уже не преследовались забавы, как бывало в старые годы: веселые скоморохи с волынками, домрами могли как угодно тешить народ и представлять свои “действа”»[529]. Не вяжутся эти картины с образом страшного Смутного времени. Страшное Смутное время началось потом, после зверств православных фанатиков в Москве.

Димитрий был появившимся прежде времени прообразом Петра Великого. Но в том ли только дело, что Димитрий пришел слишком рано, когда Россия ещё не созрела для преобразований? Не только. Если Пётр, как говорится в повести А. Платонова «Епифанские шлюзы», был «горазд на всякую лютость» то Димитрий был его полной противоположностью. «У меня два способа царствовать и укрепиться на престоле, — говорил он, — или милосердием и щедростью, или суровостью и казнями; я избрал первый способ: я в сердце своём дал Богу обещание не проливать крови подданных, и я исполню его»[530]. Василий Шуйский начал интриговать против Димитрия сразу же, как только тот приехал в Москву, был разоблачен, приговорен к казни, но вместо этого сослан в Вятку, а потом Димитрий вернул его в Москву и снова приблизил к себе. Он чем-то напоминал Цезаря, который вел гражданскую войну под лозунгом милосердия (dementia): отпускал своих пленных врагов, те снова выступали против него, а он их опять отпускал. И Цезаря, и Димитрия убили именно по причине их милосердия.

Говорят, причинами возмущения москвичей были высокомерие поляков и насилия с их стороны. Эти факты, действительно, имели место, никто их не отрицает, только реакция на них была, что называется, неадекватной! К тому же «особенно наглы были гайдуки и слуги панов, приехавшие с ними во множестве. Следует заметить, что они считались только поляками: это были русские и большей частью православные» из южных провинций Польши. «Когда вспомним, что польское правительство то и дело издавало распоряжения о прекращении своеволия в южных областях, то не трудно будет понять, почему прибывшие с панами отличались в Москве таким буйством». Поляки умышленно не мешали Димитрию набирать войска именно в этих провинциях Польши в надежде сбыть эту беспокойную публику в Московское государство[531]. То есть хулиганил в Москве, в основном, украинский разбойничий, хотя и православный, сброд. Да и в знаменитом Тушинском лагере, который встал под Москвой летом 1608 года, большинство составляли украинцы. На 20.000 поляков приходилось 30.000 запорожских казаков[532].

Василий Шуйский, мерзейший из правителей России, главный виновник её векового отставания от Европы и затяжных войн с Польшей, начал интриговать против Димитрия, как только тот прибыл в Москву и ещё не успел ничего сделать: «Он уже изменил православию, он подослан Сигизмундом и польскими панами; у него с ними поставлен уговор — искоренить святую православную веру, разорить церкви, построить вместо них костелы»[533]. Прощенный Димитрием и возвращенный в Москву, он опять стал клеветать на царя: «Он намеревается веру святую искоренить и ввести проклятую латинскую веру». При этом он цинично признавал: «Мы признали расстригу царевича только ради того чтобы избавиться от Бориса; мы думали — он молодец, будет, по крайней мере, хранить нашу веру и обычаи земли нашей. Мы обманулись»[534]. Но в этом Шуйский и его сподвижники-бояре обманулись. Они думали, Димитрий будет их марионеткой, но он не собирался быть ничьей марионеткой: ни польского короля, ни русских бояр. И не собирался он искоренять в России православие и вводить вместо него католичество, а наоборот, поддерживал в Польше православных и иных иноверцев, препятствуя установлению в Польше монополии католицизма. Шуйский об этом знал, но знал также, чем можно разжечь невежественную, фанатичную толпу.

Шуйский изображал русского патриота, а на самом деле через своего агента Безобразова вел переговоры с литовским канцлером Сапегой, а через того — с Сигизмундом, предлагая королю отказаться от поддержки Димитрия и сделать московским царем королевича Владислава[535]. Этот предательский план был осуществлен боярами в 1610 году.

Сигизмунд вынужден был поддерживать Димитрия тайно, так как в Польше сильная оппозиция выступала против вмешательства в русские дела. Возглавлял её знаменитый Ян Замойский, коронный гетман, пользовавшийся огромным авторитетом в Польше как твердый защитник интересов Шляхты. Он стоял за сохранение 20-летнего мира с Россией, не признавал Димитрия истинным царевичем и не жаловал иезуитов. После московской бойни настроения в Польше резко изменились.

После убийства Димитрия бояре разослали по стране грамоту, опять обвиняя его в том, что он будто бы «хотел попрать христианскую веру и учинить латинскую и лютеранскую».[536] Лютеранская-то откуда взялась? Влияние лютеранства четко ограничивалось германскими народами, немцами и скандинавами, и дальше не шло, да и не собиралось идти, всемирных притязаний у него, в отличие от католицизма не было. Но московским боярам врать было не привыкать. Они знали, что в Польше в то время был «рокош», восстание против королевской власти. Но когда они в разговоре с польскими послами назвали его «беспорядками», Гонсевский возразил: «Мы люди свободные, привыкли говорить свободно, охранять права, вольности и свободу народную. Но это нельзя считать беспорядком; хотя бы и случились в нашем отечестве какие-нибудь недоразумения, как между людьми бывает, то в польском и литовском народе достанет настолько доблести, что каждый пожертвовал своими частными выгодами для отечества, — и если теперь осмелится очернить нас посторонний неприятель, то наши легко между собою соединятся и не дозволят чужеземцам посягать на свободу и вольность нашу».

С достоинством держал себя и Мнишек. «Я не набивался со своей дочерью… Вы прислали к нам посольство просить мою дочь за вашего царя!.. Вы обманули нас, а не мы вас!.. Сколько теперь останется в Польше злополучных вдов и сирот! Когда они узнают об этом, то денно и нощно будут взывать к Богу, плакать и призывать отмщение за эту неслыханную бойню… Разве не могли вы схватить Димитрия… без нашей крови и без убийства наших братий? Но пусть уж терпим мы — я и дочь моя — за то, что доверились вашим просьбам, обещаниям и крестному целованию вашему! А друзья и ближние наши — чем заслужили это? Чем виноваты музыканты, песенники и купцы, которые привезли к вам товары? За что погибли невинно женщины и девицы?.. Мы не воевать к вам съехались, а на свадьбу! Есть Бог на небесах: Он праведен и ревнив к отмщению! Он не оставит без наказания убийства и взыщет на детях ваших в будущее время!»[537]

В итоге в Москве были задержаны в качестве заложников послы, арианин Олесницкий и Гонсевский. С Московским посольством в Польшу были отпущены по два и по одному человеку от задержанных в Москве Мнишеков, Вишневецкого, троих Стадницких и Тарла[538]. Стадницкого отпустили лишь одного, судя по тому, что, когда поляков стали рассылать по другим городам, Стадницкие оказываются в Ростове Великом во множественном числе[539]. Н. И. Костомаров нигде не называет имени — кто именно из Стадницких был освобожден. Эта фамилия снова встречается нам, когда в августе 1608 года после заключения перемирия с Польшей все пленные были освобождены, но Мнишек успел дать знать в Тушино, что они едут, и изъявил желание, чтоб их перехватили. За ними был послан в погоню отряд под начальством Зборовского и Стадницкого и ещё один во главе с канцлером Валавским. Тушинцы колебались: они не были уверены, что Марина согласится сыграть роль жены и признавать заведомого обманщика за своего мужа. Поэтому поляки не очень-то и хотели, чтобы погоня нагнала Мнишеков, достаточно было слуха, что «царь» хотел вернуть жену, но не успел. Но Мнишек и Олесницкий, наоборот, хотели, чтобы их нагнали, всячески тормозили передвижение и достигли своей цели.

На помощь тушинцам шел Ян Сапега с 7000 добровольцев. Марина тоже колебалась и сначала приехала к Сапеге. Когда её довезли до Тушина, она снова уперлась. Зборовский и Стадницкий уехали в Тушино без неё[540]. Зборовский в последующих событиях играл очень активную роль, а Стадницкий исчез с горизонта. Возможно, он уехал в Польшу вместе с Мнишеком, сочтя свою миссию законченной. Очевидно, он примкнул к разбойничьему войску с единственной целью — добиться освобождения своих братьев и всех прочих пленных поляков. Этой цели он достиг, и больше ему ловить в России было нечего. Он ведь прекрасно знал, что в Тушино сидит не тот, кто был русским царем. Теперь воочию убедились в этом и Мнишек с Олесницким. Олесницкий уехал в Польшу сразу же, Мнишек — через четыре месяца, предварительно убедив свою дочь сыграть ту роль, в какой её хотели видеть тушинцы, а потом отрекся от неё, сделав вид, что всё дело было в честолюбивых планах самой Марины, а он, добродетельный отец, к ним никакого отношения не имел. С ним, по всей вероятности, уехал и Стадницкий!

Главный застрельщик бунта Станислав Стадницкий примирился с королем. Он со своими венгерскими наемниками примкнул к королю, когда тот со своим войском вторгся в 1609 году в пределы России и приезжал в Тушино для переговоров с поляками из тушинского лагеря. Тем не менее его имя оставалось одиозным. В 1611 году, когда в Польше устроили торжества по случаю взятия Смоленска и думали, что Россия теперь у них в кармане, Мнишеку поставили в вину то, что он дружился с врагами короля и принимал к себе в дом Стадницкого[541]. Второй «Димитрий» появился, когда «рокош» в Польше закончился и поляков стали призывать поддерживать его во имя военной славы и мщения за убитых в Москве. Это было полное ничтожество, воистину «Лжедмитрий» и даже не «самозванец» — «Димитрием» назвали первого попавшегося проходимца те, кому это показалось выгодным. «Главным заводчиком выхода в Московское государство в польской Украине стал князь Роман Кирикович Рожинский, богатый владелец многих местностей в Южной Руси… В нравах и понятиях тогдашней южнорусской аристократии грабежи и насилия не представлялись предосудительными поступками». Пособниками новоявленного Димитрия «руководила обычная в Украине охота к шатанию и разбоям»[542]. Рожинский и был подлинным руководителем сбродного тушинского войска, а «Димитрий» — только его марионеткой. Но это войско создало для Москвы такую угрозу, что бояре свергли Шуйского, запросили у Сигизмунда в московские цари королевича Владислава и согласились на ввод в Москву польских войск — лишь бы отогнать тушинцев.

Освобождение от каких же «интервентов» празднуют у нас теперь 4 ноября? Эти «интервенты» пришли сюда по официальному приглашению. Точно так же и наша нынешняя, такая патриотическая элита не замедлит позвать на помощь войска НАТО, как только почувствует реальную угрозу своему господству. Её спасает только то, что на болотах землетрясений не бывает.

Польские неоязычники, последователи Яна Стахнюка, считали главными причинами упадка Польши, приведшего к её разделам, во-первых, превращение поляков в «полкатоликов», которых учили заботиться в первую очередь о благе церкви, а не о благе своей страны, и, во-вторых, государственный строй, который отличался тремя учреждениями, не встречавшимися больше нигде в цивилизованном мире. Это были liberum veto[543], конфедерации и сеймики[544]. Но почему нужно непременно ориентироваться на этот «цивилизованный мир», стремиться быть его безликой частью? Наш консервативный мыслитель К. Леонтьев, которого называют «разочарованным славянофилом», писал, что славяне в области государственного строительства не дали миру ничего оригинального, кроме действительно ни на кого не похожей польской Речи Посполитой. Разве это плохо быть ни на кого не похожими, быть «цветком неповторимым»? Де Голль начинает свои мемуары с того, что Франция, по его представлениям, это не Франция, если она не играет в истории своей особой роли. Так разве сегодняшняя Франция Саркози и Олланда это Франция? А сегодняшняя Польша, превратившаяся в американскую подстилку, разве Польша?

Что касается liberum veto, то Ницше, как известно, веривший в семейный миф о польском происхождении его фамилии, писал, что Коперник был настоящим поляком, объявившим liberum veto европейским представлениям о Вселенной. Вот когда Польша заявит свое liberum veto в ЕС, вот тогда это будет настоящая Польша. Кого ей сегодня бояться? России? Да нынешняя Россия ни для кого не может представлять серьезной угрозы, разве что для себя самой.

Несмотря на указанные особенности политического строя и насаждение католицизма Сигизмундом III, ни о каком упадке Польши до конца XVII века говорить не приходится. В 50-х годах этого века Польша пережила тяжелейший кризис. Восставшая Украина «воссоединилась» с Россией. Русские войска двинулись на Польшу, заняли Белоруссию и значительную часть Литвы. В 1655 году на Польшу напали шведский король и бранденбургский курфюрст. Шведы захватили Варшаву и Краков, литовский великий гетман Радзивилл объявил об унии с Швецией. Шведский король, курфюрст, трансильванский государь и Хмельницкий договаривались о разделе Польши. Но тогда Польша отбилась ото всех врагов, и её раздел был отсрочен более чем на сто лет.

В 1954 году у нас торжественно отметили 300 лет воссоединения Украины с Россией. Хрущев по этому случаю подарил Украине Крым, забыв, что «вечная дружба» продлилась в XVII веке всего три года, а потом Украина повернула фронт и для России начался период неудач.

В 1674 году королем Польши стал выдающийся полководец Ян Собесский, который в 1683 году разбил наголову турок и освободил Вену от турецкой осады. Польша вместе с Австрией и Венецией образовали «Священную лигу». В 1686 году к ней примкнула и Россия, после того как Ян Собесский заключил с ней «вечный мир». Это позволило отвоевать у турок Каменец-Подольскую (ныне Ивано-Франковскую) область Западной Украины, закончив войну Карловицким трактатом 26 января 1699 года.

Р. Стойкерс, руководитель международной ассоциации «Европейская синергия», часто вспоминал в своих статьях о временах этого трактата, когда Россия и Западная Европа объединились против мусульманской угрозы, и мечтал об их возвращении. А монолитно католической страной Польша не была и в XVIII веке. После того как она в 1764 году отклонила предложение России о наступательнооборонительном союзе, Россия, с XVI века не раз выступавшая в защиту христианского некатолического населения Польши, поставила вопрос об уравнении диссидентов в правах с католиками. Получив отказ, она способствовала созданию в 1767 году Радомской конфедерации, заявившей о своём стремлении осуществить равноправие диссидентов. Возглавил её очередной Радзивилл. Кроме того, были созданы протестантская конфедерация в Торуне и православная в Слуцке. В противовес им католические фанатики создали в 1768 году так называемую Барскую конфедерацию. Она несла на своём знамени идею самой лютой феодально-католической реакции, и её появление вызвало восстания гайдамаков на Украине, устроивших резню поляков в Умани, воспетую Т. Шевченко в поэме «Гайдамаки».

Решающее поражение конфедератам нанес Суворов, направленный в Польшу после побед над турками, которых теперь поддерживали Франция и Австрия — кончилась русско-европейская идиллия времен Карловицкого трактата! Перетягивая на свою сторону Австрию, Россия и дала в 1772 году согласие на первый раздел Польши. Сейм 1773 года отказался от претензий на отторгнутые земли, но поляки и сто лет спустя продолжали мечтать о границах 1772 года.

Компенсацией для «полякатоликов» была замена в 1775 году «кардинальных прав» 1768 года новыми, которые ограничивали политические и религиозные права диссидентов — Россия как-то потеряла интерес к их защите.

В конце 80-х годов в Польше возникла партия патриотов, которую возглавил Гуго Коллонтай — хорошо знакомая нам фамилия! Эта партия добилась принятия в 1791 году новой конституции, которая отменяла выборность короля и liberum veto. Опять взбунтовалась шляхта, Россия и Пруссия воспользовались этим и осуществили в 1793 году второй раздел Польши. Восстание под руководством бригадного генерала американской армии Костюшко не спасло страну от гибели. В ходе третьего раздела в 1795 году Австрия захватила Малую Польшу, а Пруссия — остальную часть Польши с Варшавой.

Французскую революцию, как подчеркивал Ш. Моррас, спасло, вопреки легенде, не грозное пение солдат революционной армии под Вальми, а то обстоятельство, что европейские монархи, «три черных орла», были заняты в это время более важным для них делом — делили Польшу.

Успехи Наполеона возбудили в поляках ложные надежды на то, что он поможет их стране снова обрести независимость. Завоевывая благосклонность Наполеона, они сражались за него в Италии, воевали с испанскими партизанами и даже приняли участие в карательной экспедиции против восставших на Гаити негров (Наполеон назвал её «охотой на обезьян»). Точно так же во Вторую мировую войну армия Андерса, уповая на англичан, сражалась в ливийских песках и в Италии («Маки, маки на Монте-Кассино — как мы падали в эти маки…»)

Но Наполеон не оправдал их надежд. Разгромив Пруссию, он создал на отобранных у неё землях, договорившись в Тильзите с Александром I, Варшавское герцогство. В русском походе Наполеона тоже сопровождал польский корпус князя Понятовского, но Александр I потом амнистировал участников этого похода, а Варшавское герцогство как Царство Польское вошло в состав России, получив широкую политическую и национальную автономию. Но полякам этого было мало и в 1830 году они подняли восстание.

В Европе поднялась волна сочувствия Польше. Сегодня Европа проявляет такое же сочувствие Украине, но на этот раз сочувствовать нечему: Украина утратила Крым, на который она не имела никаких исторических прав, — он воссоединился с Россией. Сходство обеих кампаний в том, что и та, и другая выродились в истерическую русофобию. Это вызвало неадекватную реакцию у Пушкина, который написал своё знаменитое стихотворение «Клеветникам России». В нём он гордился тем, что Россия, победив Наполеона, принесла Европе «вольность, свет и мир». Мир — да, но какой свет? Какую, к чертям собачьим, вольность? Князь Вяземский говорил Пушкину, что он должен стыдиться этих «шинельных стихов». Ещё более резко отреагировал Мицкевич.

Во времена ПНР[545] у нас любили говорить о польско-русской дружбе, писали стихи о том, как «вместе Мицкевич и Пушкин идут». Но вместе они шли недолго. После восстания 1830–1831 годов Мицкевич написал стихотворение «Бывшим друзьям», в котором, не называя Пушкина по имени, сравнил его с псом, лающим, гордясь своим золотым ошейником.

После второго польского восстания 1863 года Некрасов написал стихи, посвященные Муравьеву-вешателю, и тем призывал Европу не вмешиваться в «старый спор славян», мол, две собаки дерутся, третья не лезь.

Зато на сторону поляков решительно встал Герцен. Этим он утопил свой «Колокол», лишившийся популярности в России, но, по выражению Ленина, «спас честь русской демократии».

В 1909 году в Варшаву на похороны отца приехал А. Блок. Под впечатлением этой поездки он написал поэму «Возмездие», в которой есть такие строки:

Не так же ль и тебя, Варшава,

Столица гордых поляков,

Дремать принудила орава

Военных русских пошляков?

Но нет, город не дремал. Поэту слышалось:

«Месть! Месть!» — в холодном чугуне

Звенит, как эхо, над Варшавой.

И месть пришла — в лице Дзержинского. У нас им любят теперь колоть Польше глаза: «Вот, ваш Дзержинский…» Но ему можно противопоставить двух других поляков, достойных нашей благодарности: К. Циолковского, памятник которому стоит перед обелиском в честь освоения Космоса, и маршала К. Рокоссовского, который командовал парадом Победы 24 июня 1945 года. Во время существования ПНР поляки с завидной регулярностью восставали против коммунистического режима — в 1956-м, 1970-м и 1981 годах. Ну, избавились от коммунизма, освободились от России, и что теперь? За что боролись? За право стать марионеткой США? За возможность лаять, гордясь золотым ошейником?

Де Голль считал, что несамобытная или, как стали теперь говорить на иностранный манер, не идентичная Франция — это не Франция. То же хотелось бы сказать и о Польше.

А у Польши в XVI веке была возможность обрести и религиозную самобытность — упустила она эту возможность. Тогда возникли и существуют до сих пор лютеранская Швеция и кальвинистская Шотландия, а могла бы существовать и социнианская, сиречь арианская Польша. Но в 1638 году пал Раков, а в 1658 году ариане были изгнаны из Польши. И куда было податься изгнанникам? В Англию? Но их Раковский катехизис был сожжен по распоряжению английского парламента в апреле 1652 года. Произошло это в разгар Английской революции, т. е. парламент был пуританским. Парламент этот ровно через год разогнал к чертовой матери Кромвель, контролируя по часам процесс разгона и сопровождая отдельных парламентариев издевательскими характеристиками. Вспоминаю я об этом и думаю: эх, жаль, нет Кромвеля на нашу нынешнюю Думу!

Этот катехизис, напечатанный в 1609 году, был посвящен английскому королю Якову I, правда, без его разрешения. Почему именно ему? Королем Англии Яков I стал в 1603 году, среди шотландских королей он числился под другим номером как Яков VI — а в 1604 году он провозгласил себя «королем Великобритании». Он был первым английским королем из династии Стюартов, сыном знаменитой Марии Стюарт, у которой двести лет спустя появился такой замечательный поэтический паж, как Ф. Шиллер. Елизавета казнила Марию в 1587 году, но сына её сделала своим наследником. В Шотландии королевская власть была слабой, и в этой стране, почти так же открыто, как в аристократической Польше, подчеркивает О. Чэдвик[546], протестанты могли распространять свои идеалы, опираясь на поддержку лордов. В Шотландии соперничали между собой две партии. Одна из них была профранцузская и соответственно католическая — Мария была француженка из рода герцогов Гизов, вождей католической партии во Франции, а другая — проанглийская и антикатод ическая. В противовес Католической лиге она образовала свою лигу — Конвент. Это произошло в 1557 году, а в 1560 году Елизавета, решив, что Англии совсем ни к чему иметь под боком католическую и профранцузскую Шотландию, послала туда свои войска. Благодаря их военному вмешательству Шотландия стала протестантской[547].

Многие английские историки видели главную причину революции в том, что Яков I не был англичанином. Такой же представил её себе и д’Артаньян в романе Дюма «20 лет спустя», но в действительности дело было сложней. Яков I по крови был шотландцем, но поддерживал англиканскую религию против своих единоплеменников — кальвинистов точно так же, как в Польше швед Сигизмунд Ваза, став католиком, объявил войну лютеранской Швеции.

Правление Якова I началось с того, что в 1604 году конференция епископов в Хэмптон-Корте осудила как католицизм, так и пуританский кальвинизм. Реакцией на это стал в 1605 году знаменитый пороховой заговор Гая Фокса, годовщина которого ежегодно отмечается в Англии.

Раковским арианам Яков I нравился тем, что он, будучи протестантом, выступает против кальвинистов, вождь которых в 1553 году сжег антитринитария Сервета. И не удивительно, что, казнив Карла I, ставший на какое-то время пуританским, английский парламент сжег в 1652 году и Раковский катехизис.

Термин «пуритане», как отмечает О. Чэдвик, появился в середине XVI века и, — с некоторым оттенком насмешки («чистюли», ежели по-русски), относился к тем, кто требовал строгого соблюдения моральных норм, но этим отличались не одни кальвинисты — таков был вообще настрой века Реформации[548].

Религия елизаветинской Англии ещё не обрела устоявшихся форм. Англия искала средний путь, английское правительство стремилось найти такие формы, которые удовлетворили бы как умеренных протестантов, так и не подчиняющихся папе католиков[549].

Результат был неожиданным и нежелательным для обеих сторон. В рамках одной официальной религии возникли две школы религиозной мысли, которые казались несовместимыми, были сначала антагонистами, пытались вытеснить одна другую, но, в конце концов, нашли способ мирного сосуществования — кальвинистская и епископальная. Так возникло уникальное ответвление Реформации, которое с 1836 года получило название Англиканской церкви[550]. Королева Елизавета и её советники стремились достичь компромисса, найти средний путь, золотую середину. Но в разгар вражды добиться этого было трудно. Кальвинисты требовали, чтобы епископов в церкви вообще не было.

Чему учат противники кальвинистов, в первые годы царствования Елизаветы вообще было не ясно. Идейной поддержки они искали в Цюрихе у Буллингера, преемника Цвингли, вождя местных протестантов, который разошелся с Лютером по вопросу о реальном присутствии во время евхаристии и погиб в битве с католиками в 1531 году. Ряд представителей английского духовенства выдвигали концепцию об апостольской преемственности епископов. Это было прямой атакой на кальвинизм и уникальным явлением в протестантском мире. Даже в лютеранской Швеции, где сохранялся институт епископов, на это не решились[551].

Сами кальвинисты раскололись. Одну партию возглавил Яков Арминий, который учился у Безы, преемника Кальвина в Женеве, потом был профессором Лейденского университета в Голландии с 1603 года и до своей смерти в 1609 году. Его противником был узколобый кальвинист Гомар. Арминий учил, что евангельское учение о любящем Боге несовместимо с осуждением людей на вечные муки независимо от их дел. После смерти Арминия 46 священников подписали так называемую Ремонстрацию, в которой говорилось, что осуждения на вечные муки можно избежать добрыми делами, и что Христос умер за всех людей, а также отвергалась независимость церкви от государства.

На соборе реформатских церквей в Дорте в 1618–1619 годах арминиан представлял Симон Епископий. Собор постановил, что осуждение зависит от Бога, а не от добрых дел, и что Христос приходил только ради избранных.

Арминиан изгнали из Швейцарии, но они нашли убежище в Голландии, где построили церковь и открыли семинарию. Епископий постепенно подводил своих сторонников, как и Цвингли, к более рационалистическому и антидогматическому подходу ко всем верованиям и формулировкам, что сближало их с социнианами[552].

Король Яков I поддерживал епископов, поскольку считал: «Если нет епископа, нет и короля». О. Чэдвик считает, что его сын Карл I мог бы сохранить голову и видимость власти, если бы ограничился этой формулой для заключения компромисса, но оба первых Стюарта всё больше прижимали пуритан и благоволили их противникам[553].

Этих противников часто называли также лодовцами по имени знаменитого Уильяма Лода, архиепископа Кентерберийского с 1633 года, казненного в 1645 году. Кальвинисты обзывали их также арминианами, хотя они и арминиане нападали на кальвинистов с разных сторон.

Лодовцы вернули в церковь искусство — цветные витражи, кресты, распятия, вернули органную музыку, восстановили алтари — кальвинисты всё это безжалостно уничтожали. Вводимое Лодом богослужение по католическому образцу было несовместимо с учением Кальвина.

Ричард Монтегю, англичанин, который ближе всего подошел к учению голландских арминиан, начал нападать на кальвинизм, когда ещё не читал Арминия, и изъявил готовность сражаться со всеми кальвинистами мира.

Главным оплотом пресвитерианского кальвинизма была Шотландия. Яков I стал назначать туда епископов и внедрять соответствующие формы богослужения, но они саботировались.

Карл I начал своё царствие в 1625 году с неудачно составленного закона, который вызвал у шотландских лордов подозрения в посягательстве на их права и бросил их в объятия пресвитериан.

Шотландские епископы были в это время самой сильной антикальвинистской группой в протестантизме, сильнее даже лютеран. Но они представляли меньшинство, а народ Шотландии возмутился и отверг богослужение по английским молитвенникам. Поднялся мятеж, который привел к заключению Шотландского Национального Ковенанта — торжественной клятвы сопротивляться английским инновациям, а потом к войне, в которой союзницей шотландцев стала английская парламентская оппозиция. Ковенант с нею, заключенный в 1683 году, предусматривал введение пресвитерианства и в Шотландии, и в Англии.

Нечто подобное произошло и у нас в 1989–1991 годах. Западные историки, которые изучают этот период, считают, что развалу СССР положил начало союз между прибалтийскими националистами и парламентской оппозицией, так называемой Межрегиональной депутатской группой, в руководящую пятерку которой, наряду с Ельциным, Афанасьевым, Поповым и Сахаровым, был включен в знак этого союза и эстонец Пальм. Первыми откололись три прибалтийские республики. Верховный Совет, которому Горбачёв в противном случае угрожал разгоном, деморализованный фарсом ГКЧП[554] и разбавленный российскими депутатами, безропотно признал независимость этих «пуговиц» России. А через месяц погнали и самого Горбачёва, и акт об уничтожении Советского Союза с садистским наслаждением подписал вместе с Ельциным его тогдашний главный политический советник — литовец Бурбулис.

Некоторые английские историки, когда пишут о своей революции, подчеркивают то обстоятельство, что она, собственно, была не совсем английской. Её полюсами были кальвинистская Шотландия и католическая Ирландия, а сама Англия колебалась между этими полюсами. Правда, потом, когда от имени Англии заговорил Кромвель, и от шотландцев, и от ирландцев только перья полетели, но память об этой полюсации сохранилась в английском политическом сленге: консерваторов стали называть ирландской кличкой «тори», а либералов — шотландской — «виги».

Страх перед католицизмом, — отмечает О. Чэдвик, — был составной частью английского патриотизма. Лод и его партия, король и королева-католичка возбуждали рациональные и иррациональные страхи перед их сговором с Римом. В 1641 году ирландские католики подняли мятеж и вырезали несколько тысяч протестантов. Страх перед нашествием ирландских варваров был из той же категории.

Палата общин ещё в конце 1640 года обвинила Лода в измене. Его посадили в Тауэр, но никак не могли решить, что дальше с ним делать. Лишь осенью 1643 года он был предан суду. Обвинителем был радикальный пуританин Принн, которому по приказу Лода отрезали уши. Лода обвинили в том, что он будто бы собирался изничтожить в Англии протестантизм и подчинить английскую церковь Риму. Эти обвинения были такими же ложными, как и аналогичные, предъявлявшиеся Димитрию в России. В суде измену Лода доказать не удалось, дело было передано в парламент и по его решению Лода казнили, после чего для англичан пуританская программа на долгие годы стала ассоциироваться с несправедливостью и беззаконием[555].

После начала открытой войны с королем, парламент задумал заменить его собою в качестве «главы церкви» — управление ею было поручено так называемой Вестминстерской ассамблее, созданной в 1643 году. В её состав вошли 121 священнослужитель и 30 светских членов парламента. Подавляющее большинство в ней составляли кальвинисты-пресвитериане, индепендентов было всего человек десять. Индепендентами (независимыми) называли тех протестантов, которые не хотели видеть над собой никакой церковной власти, не только епископов, но и пресвитерианского духовенства. Одним из их депутатов в парламенте был Кромвель.

После заключения Ковенанта в Англию вторглась шотландская армия, и благодаря этому был достигнут перелом в ходе гражданской войны (после победы над королевской армией при Марстон-Муре 2 июля 1644 года). Пресвитерианское большинство Ассамблеи, пользуясь присутствием шотландской армии, решило навязать свою веру всей Англии. Но «недолго музыка играла», победа Шотландии над Англией была эфемерной.

По плану Кромвеля в 1645 году стала создаваться английская армия нового типа. Она одержала решительную победу над королем при Нэзби и стала превращаться в самостоятельную политическую силу, соперничающую с парламентом, а командовали армией индепенденты, а не пресвитериане. Они требовали свободы богослужения для себя и расплодившихся в то время сект, в том числе баптистов (так в Англии сокращенно называли анабаптистов).

В 1647 году армия вступила в Лондон, а в 1648 году полковник Прайд провел чистку парламента от пресвитериан. Охвостье парламента добил в 1653 году сам Кромвель.

Между делом он организовал в 1649 году карательную экспедицию в Ирландию, отомстив ирландцам за резню 1641 года, а в 1650–1651 годах наголову разбил в двух битвах шотландцев, вставших на сторону короля. «Два полюса» английской революции были таким образом ликвидированы.

«По окончанию гражданской войны, — пишет О. Чэдвик, — в Англии для религии создались условия, уникальные для истории христианства, какой она была до тех пор. Большой страной правил военный диктатор, который сам был Индепендентом, но лучшую религиозную силу своей республики видел в небольших, но растущих сектах. Секретарем Кромвеля был великий английский поэт Мильтон, враг пресвитериан. Даже при Кромвеле индепенденты были меньшинством, но их идеал впервые обеспечил веротерпимость в большом государстве, хотя она не распространялась на папистов, как врагов Англии, и англикан, как врагов режима. Делами религии теперь занимался “Комитет надежных”. В нём в 1654 году были 34 члена: пресвитериане, индепенденты и несколько баптистов. В 1658 году индепенденты созвали свой собор, на котором были представлены более ста конгрегаций (общин)»[556].

В этом же году из Польши были изгнаны ариане. Они могли бы найти убежище в Англии, но в этом же году умер Кромвель, и разнесенные ветром семена так и не нашли благодатной почвы, на которой они могли бы дать всходы…

После казни короля Карла I в церкви Англии прекратилась борьба между фракциями пуритан и епископов — возобладали вторые. А после 1653 года дело короля стало делом церкви Англии, а дело церкви Англии — делом короля, а слово «пуританин» стало ещё более ругательным. Пресвитериане могли осуждать казнь короля, быть за Карла II, не любить индепендентов и Кромвеля, всё равно, поскольку они открыли шлюзы революции, для роялистов они оставались такими же проклятыми, как и Кромвель (как для наших крутых монархистов после 1917 года наряду с Лениным — кадеты и эсеры).

Впервые в истории Реформации английское протестантское духовенство отказалось от союза с реформаторскими церквями на континенте[557]. Это был, если хотите, первый «брексит».

Несмотря на растущую политическую мощь лютеранской Скандинавии, реформаторские церкви в Европе были сильней, и в начале Тридцатилетней войны казалось, что они заключат гармоничный союз с Англией. Теперь этим надеждам пришел конец.

Но и после реставрации Стюартов возврат к старым порядкам был невозможен. Наследием Кромвеля в Англии стал религиозный плюрализм, с тех пор — характерная черта английской национальной жизни[558].

За сто лет до Кромвеля образцом веротерпимости для всей Европы была Польша, но в этой стране религиозную свободу свела на нет католическая контрреформация Сигизмунда III. Таким же образцом Димитрий хотел сделать Россию, но ему помешала московская Варфоломеевская ночь 17 мая 1606 года.

13–22 января 2017 года, Москва

Грядущий Хань[559]

В 1906 году Д. Мережковский опубликовал сборник статей под общим названием «Грядущий Хам». Статья, по которой он назван, дана как приложение к книге: Д. С. Мережковский. «14 декабря»[560]. Начинается она с обширных цитат из Герцена, сначала из статьи «Концы и начала» (1864), в которой говорится: «Мещанство победит и должно победить»; «Мещанство — окончательная форма западной цивилизации», а потом из рецензии на книгу Джона Стюарта Милля «О свободе» (1959): «Мещанство это та самодержавная толпа сплоченной посредственности (conglomerated mediocrity) Ст. Милля, которая всем владеет… Милль прямо говорит, что по этому пути Англия сделается Китаем, — мы к этому прибавим: не одна Англия». «Везде, где людские муравейники и ульи достигали относительного удовлетворения и уравновешивания, — движение вперед делалось всё тише и тише, пока, наконец, не наступала последняя тишина Китая». «Если в Европе не произойдет какой-нибудь необычайный переворот, который возродит человеческую личность и даст ей силу победить мещанство, то, несмотря на свои благородные антецеденты и своё христианство, Европа сделается Китаем».

Всё это так, но, если Пушкин в своё время ещё мог говорить о «недвижном Китае», то, как раз тогда, когда Милль и Герцен изображали Китай образцом недвижности, это определение к нему уже совершенно не подходило.

Наполеон предупреждал: «Китай это спящий гигант. Не будите его. Проснувшись, он начнет ворочать Вселенной». Англичане не вняли этому предостережению и разбудили Китай своими опиумными войнами. В 1850 году в Китае полыхнуло грандиозное крестьянское восстание тайпинов. Этим воспользовались западные державы, объявили войну Китаю и в i860 году англо-французские войска вошли в Пекин. Россия одновременно присоединила Уссурийский край. Д. Мережковский называл пределом всей современной европейской культуры позитивизм, который в Китае «уже сделался религией. Духовная основа Китая, учение Лао-Цзы и Конфуция — совершенный позитивизм, религия без Бога… Никаких тайн, никаких углублений и порываний к “мирам иным”. Всё просто, всё плоско». Из этих его словес очевидно, что зацикленный на своём христианстве Мережковский не понимал ни бельмеса ни в даосизме, ни в духовной жизни Китая вообще.

Во-первых, нельзя ставить Лао-Цзы и Конфуция на одну доску. Как подчеркивает А. С. Мартынов в предисловии к сборнику «Буддизм и государство на Дальнем Востоке»[561], конфуцианство «по причине отсутствия в нём какой-либо своей “конфуцианской” теологии, никак нельзя считать религией», это, скорее, кодекс чести чиновников — пародией на него был «кодекс чести строителя коммунизма», который висел когда-то у нас во всех учреждениях. Совсем иное дело Лао-Цзы. Это у него-то «никаких тайн»? Да весь его «Дао Дэ Цзин» — откровение о тайнах мироздания, недоступных для примитивного семитского мышления. «Дао — вещь такая, неясная и смутная… загадочная и темная» («ДДЦ», 21). «Я не знаю твоего имени, но, обозначая знаком, называю тебя Путем-Дао» («ДДЦ», 24). И Лао-Цзы не давал более точного определения, потому что в человеческом языке ещё нет надлежащих терминов. Первая фраза «Дао Дэ Цзина», «Дао, который может быть выражен в словах, не есть истинный Дао», не соответствует тютчевскому «Мысль изреченная есть ложь» — если всякая, то и эта тоже — а потому что нет таких слов. По этой же причине Будда отказывался отвечать на вопросы: «Конечен мир или бесконечен?» «Смертен человек или бессмертен» и т. д.

В «Дао Дэ Цзине» действительно нет такого хвастливого, деспотичного и жестокого Бога, как библейский Иегова, в то время как Путь — Дао и Благая Сила — Дэ «никому не отдают велений… рождают, но не обладают; вершат, но преднамеренно не замышляют своих свершений; взращивают всё, но не господствуют над ним» («ДДЦ», 51).

Алан Уоттс в своей книге о Дзен-буддизме[562] указывает на различие между Дао и обычной идеей Бога: в то время как Бог творит мир посредством деяния (вэй), Дао творит его посредством недеяния (у-вэй), что примерно соответствует тому, что мы понимаем под естественным ростом. В первом случае законы природы исходят от Бога, во втором речь идет о самопроизвольном процессе (кит. Цзы-жэнь, «ДДЦ», 25).

А. Уоттс считал грандиозной культурной катастрофой отождествление еврейско-христианской духовной традиции Бога с системой моральных и логических условностей, потому что общественный порядок отягощается чрезмерной авторитарностью, которая вызывает революцию против религии и традиции из-за двойного гнета власти, действовавшей от имени Бога. Но это не «характерно западная традиция», то же самое имело место и в Китае, но там император не действовал от имени Бога, а сам почитался как Бог, идеологией этой системы и было конфуцианство. А даосизм был идеологией революционных движений, начиная с восстания «желтых повязок» во II веке — их учение о Великом Равновесии (тайпин) снова подняло крестьянские массы Китая в XIX веке.

А. Уоттс писал, что с точки зрения даосизма западное неверие в «греховную» человеческую природу это своего рода шизофрения. А ведь все несчастья человечества христианская церковь объясняет именно его «греховностью», иначе как согласовать с концепцией «всеблагого» Бога страдания людей, их массовую гибель при разного рода катастрофах, и ведь сказано, что ни один волос не упадет с головы человека без воли Божьей, значит, по его воле гибнут люди, а на панихидах потом взывают к нему же, их убийце. Ж. де Местр объяснял гибель людей случайностью, якобы как при перестрелке на войне: кого-то убивают, кого-то нет.

А что в даосизме? «Умеющий жизнь свою беречь, идя по суше, не столкнется с тигром или носорогом, а вступая в войско, может он не опасаться оружия и лат… Для таких людей не существует царства смерти» («ДДЦ», 50). «Того, кто крепко держится за Силу — Дэ благую… Пчелы, пауки и змеи ядовитые его не жалят. Хищные звери его не тронут, хищные птицы его не клюнут» («ДДЦ», 55). Какой же это «позитивизм»? Более того: даосы верят, что есть божественные люди, которые не погибнут, даже если расплавятся горы и камни, и останутся невредимыми, даже если воды морские поднимутся до небес. Они верят в воскресение, т. н. «освобождение от трупа» (ши цзе), поэтому для них воскресение Иисуса не является чудом или каким-то экстраординарным событием[563], в отличие от зацикленных на этой личности христиан.

Да и проповедь Иисуса не была для даосов оригинальной. «Лишь тот, кто не враждует, не будет ненавидим» («ДДЦ», 8). «Ищитеуниженное, считая его корнем, поскольку для всего высокого низкое будет всегда основанием» («ДДЦ», 39). «Знающий меру, сам является мерой» («ДДЦ», 46). «Добрым людям я делаю добро и злым людям я также делаю добро» («ДДЦ», 49). «Умеющий побеждать врагов не сражается с ними… Вот это называют Благой Силой непротивоборствования» («ДДЦ», 68). «Отвечайте на гнев воздействием Блага-Дэ» («ДДЦ», 79).

Обозвав китайцев огулом «совершенными желтолицыми позитивистами» и ложно определив их истинную религию как «позитивистскую», Д. Мережковский в то же время называет религиями европейский позитивизм и социализм, который «включает в себя дух вечной середины, мещанства, неизбежное метафизическое следствие позитивизма, как религии». Как на религию смотрел на позитивизм и В. Парето, но он был противником любых догм. Он оговаривал: «Не должно вводить в заблуждение прилагательное “позитивная”, данное Контом его философией; она столь же догматична, как и “Рассуждения о всемирной истории” Боссюэ. Это различные религии, но всё же религии; такого рода религии мы находим в трудах Спенсера, Де Греефа, Летурно и других авторов»[564].

Ещё Мережковскому не нравилось у китайцев поклонение предкам, потому что при этом якобы приносится в жертву личность. Однако, Н. Федоров, наоборот, указывал на культ предков как на единственную религию и проповедовал, как известно, идею воскрешения предков именно как личностей», человеческими силами, не ожидая «Страшного Суда».

В узких, сплющенных до предела мозгах Мережковского теснилась лишь одна мысль: «Отрекаясь от Бога, от абсолютной Божественной Личности, человек неминуемо отрекается от своей человеческой личности». Так уж и «неминуемо», так уж невозможно обойтись без этого духовного костыля? Согласно учениям индуистской школы Санкхья и джайнов, человеческие души бессмертны, но никакого абсолютного Бога эти религии знать не знают.

Русско-японская война напугала Мережковского. «Оказалось, что у Европы ничего и не было, кроме пушек, чем бы она могла показать своё культурное превосходство над варварами». Христианство «обмелело» и сделалось теперь источником «великой немощи, самоубийственной непоследовательности, противоречивости всей западноевропейской культуры». «Япония победила Россию, Китай победит Европу, если только в ней самой не совершится великий духовный переворот, который… позволит противопоставить пушкам позитивного Востока не одни пушки позитивного Запада, а кое-что более реальное, более истинное».

В. Соловьев умер до русско-японской войны, в 1900 году, но он уже тогда был напуган призраком «панмонголизма», однако он, весь такой идеалистический, весь такой христианский, не нашел ничего лучшего, чем положиться на те же пушки, и приветствовал Общеевропейскую карательную экспедицию против Китая, восславив её командующего, германского фельдмаршала фон Вальдерзее как «нового Зигфрида».

Экспедиция эта была предпринята в связи с антизападным восстанием в Китае, известном на Западе под названием «боксерского», потому что на знамени повстанцев красовался кулак, символ религиозно-мистического общества «Ихэцюань» («Кулак, поднятый во имя мира и справедливости»), члены которого изучали особые приемы кулачного боя, которым тоже придавался мистический смысл.

Забегая вперед, вспомним истерическое — иначе его не назовешь — стихотворение Блока «Скифы», в котором он, объединив под одним соловьевским словом «панмонголизм» воинственных монгольских кочевников и Китай, страну тысячелетней культуры, грозился напустить эту «орду» на Европу, приглашая её на Урал, словно она не опустошит по дороге русскую Сибирь, а ограничится тем, что будет на радость Блоку питаться в Европе человеческим мясом. К тому же машины, в которых «дышит интеграл», есть теперь в изобилии и у вышеупомянутой «орды».

Но Мережковский верно отметил: «Вот где главная “желтая опасность” — не извне, а внутри; не в том, что Китай идет в Европу, а в том, что Европа идет в Китай». Эту тему позже развил А. Белый в своём романе «Петербург».

Главному герою романа является видение, некий старый туранец, символ Азии, и герой ему докладывает:

«— Кант (и Кант был туранец)».

«— Ценность, как метафизическое ничто».

«— Разрушение арийского мира системою ценностей». «Монгольское дело».

Туранец отвечает:

«— Задача не понята: параграф первый — Проспект».

«— Вместо ценности — нумерация: по домам, этажам и по комнатам, на вечные времена».

«— Вместо нового строя зарегистрированная циркуляция граждан Проспекта».

«— «Не разрушение Европы — её неизменность…» «Монгольское дело».

На современном языке — всеобщее, поголовное оцифровывание.

Начало прошлого века бредило конфликтом между белой и желтой расами. В начале века нынешнего мы наблюдаем совсем иную картину: весь колоссальный технический потенциал Запада попадает в руки негров (в США это уже реальность) и предстоит борьба между черной и желтой расами (семиты примкнут к черной), а белые будут лишь вспомогательным войском с обеих сторон.

Удивительно, но и это предвидел А. Белый. В его «Симфонии» главный герой, Сергей Мусатов, тоже в галлюцинации, видит двух чертей, и спрашивает их:

«— Но кому же улыбается будущее?

— Проник в наши тайны, а не знаешь азбучной истины?

— А негр? А негр?

— Так негр.

— Негр, негр! Конечно, негр! Черномазый негр — вот грядущий владыка мира!

Он чуть не сшиб с ног черномазого негра, который гордо шел вдоль освещенной улицы в изящном цилиндре и с иголочки одетый. Любопытный негр посматривал по сторонам и нагло думал: “Где же Москве до Чикаго!”

Под влиянием этой гнусной мысли губастая рожа улыбалась».

Но это теперь, а тогда, в 1906 году, Мережковский вспоминал Герцена, думавшего о том, как спасти мир. При этом он возлагал надежды на социальный переворот. Мережковский приписывает ему веру в то, что «последнее освобождение есть дело не какого-нибудь одного народа, а всех народов вместе, всего человечества», но если у него и была такая вера, то после революций 1848–1849 годов она быстро выветрилась. И в «Былом и думах» он писал: «Европа показала удивительную неспособность к социальному перевороту… Мы думаем, что Россия не так неспособна к нему»[565]. Надежды эти Герцен и Огарев связывали с крестьянской общиной, за что их зло и справедливо высмеивал Бакунин — Мережковский цитирует его письмо им: «Вы запнулись за русскую избу, которая сама запнулась, да и стоит века в китайской неподвижности». Герцен предвидел, что пролетариат, победив, вслед за буржуазией тоже выродится в мещанство. Чем его победить? Мережковский задним числом советовал ему позаимствовать ответ у Бакунина, перейти от социализма к анархизму. О проповеди Бакунина Мережковский писал: «Тут уже кончается сознательный позитивизм и начинается скрытая, бессознательная мистика, пусть безбожная, противоречивая, но всё же мистика… нечаянное утверждение какой-то обратной, бессознательной религии». Ну, зачем такие эпитеты? Анархизм может иметь свою религиозную основу, только не христианскую, а опять-таки даосскую. Известен трактат IV века «О безвластии» («У цзюнь лунь»), автор которого, Бао Цзинянь, прославлял золотой век, когда «всё» «пребывало в Дао». «И этот даосский утопический радикализм неоднократно питал то одно, то другое крестьянское восстание, подготовленное какой-нибудь мессианской даосской сектой»[566].

Мережковский ухватился за то, что «сам Герцен признает связь революционных идей с религиозными», и цитирует его слова: «Революция, так же как реформация, стоит на церковном погосте. Вольтер… такой же богослов, как Василий Великий и Григорий Назианзин, только разных толков». Эту идейную преемственность видел и Ницше, но он смотрел на историю как на арену борьбы двух начал, еврейского и римского, и линия «христианство — реформация — Французская революция» была для него линией эволюции ненавистного ему еврейского начала; в то время как для Мережковского в христианстве все концы и все начала, для него «христианское» это синоним «религиозного вообще». Он садистски наслаждался отчаянием Герцена, выразившемся в вопросе: «К чему же вся история»?

Давайте разберемся. Вся история действительно «ни к чему». Мережковский верил в божественное Провидение, Ницше его категорически отрицал и был совершенно прав. История действительно бессмысленна, если искать в ней какой-то высший смысл. Если его нет, тогда, по Мережковскому, «не из-за чего было и огород городить — бороться с мещанством, деспотизмом, реакцией». Но смысл истории придают сами люди, никто не делает этого за них, но это утверждение не означает, что нет никакого высшего начала, оно есть, но в отличие от сующего свой нос во все дырки Бога, каким его воображают себе евреи и христиане, «Дао ничего не замышляет».

С тех же позиций атакует Мережковский и атеизм Бакунина, который заявил: «Бог есть, значит, человек — раб; человек свободен, значит, нет Бога»; а в 1869 году на Бернском конгрессе Лиги Мира и Свободы предложил принять в основу программы тезис: «Бытие Бога не согласно со счастием, достоинством, разумом, нравственностью и свободой людей».

В атеизме Бакунина были и свои нюансы. Он задавал вопрос: «Существовало ли когда-нибудь в мире столь завистливое, тщеславное, эгоистичное, кровавое существо, как Еегова евреев или Бог-отец христиан?»[567] Но в том-то и беда, что он других богов и не знал, думал, они все одним миром мазаны, может быть, менее кровавые, менее тщеславные, но все такие же; он, как и Мережковский, отождествлял христианство с религией вообще и отвергал её, хотя раньше был верующим и даже ругал Герцена за атеизм — русский человек, перескочил из крайности в крайность.

Мережковский перевернул формулировку Бакунина: «Бог есть — значит, человек свободен; человек — раб, значит, нет Бога», и был, наверное, страшно доволен собой. Он тщился доказать, будто «Христос открыл людям, что Бог — не власть, а любовь». Надпись «Бог есть любовь» действительно красуется в баптистских храмах вместо креста, только она будет верной, если её тоже перевернуть: любовь приводит к обожествлению, как писал Твардовский, люди сами творят богов, и имя Сталина «уже вступило в те права, что у людей глубокой веры имеет имя божества».

Мережковский иезуитствует: «Когда Сын говорит Отцу: не Моя, а Твоя да будет воля — это не послушание рабства, а свобода любви. Нарушить волю Отца сын не потому не хочет, что не может, а потому не может, что не хочет!

Да, полноте! Он не хотел, он молил “Да минет меня чаша сия”, но вынужден был подчиниться. В одном негритянском племени в жертву богу приносили девушек, и та девушка, на которую падал жребий, была в восторге от того, что жребий пал именно на нее и с радостью шла на мучительную казнь, — вот она действительно любила своего бога, ее душа не “скорбела смертельно”, его кровожадность не мешала его любить».

«Разве рабом был Иов, роптавший на Бога? — вопрошал Мережковский. А кем же? Роптать-то он роптал, но лишь до тех пор, пока Бог не начал, не найдя больше аргументов, разговаривать с ним языком лагерного пахана: “Ты на кого тянешь?”»

Ссылается Мережковский и на то, что Христос отверг третье дьяволово искушение, искушение мирской властью, — Достоевский постоянно обвинял католическую церковь в том, что она на него поддалась. А на какое искушение, спрашивается, поддалась православная церковь, если она не «взяла в руки меч Кесаря», а наоборот, по словам самого Мережковского, «воздает кесарю Божие»? А проповедуя учение о трех царствах, Мережковский впадает в ересь итальянского аббата Иоахима да Фьоре, который в XII веке положил начало философии истории, различавшей три царства, сменяющие друг друга на земле: царство Отца, Сына и грядущее царство Святого Духа, и его учение было в 1215 году отвергнуто католической церковью за «тритеизм», т. е. за веру в трех отдельных лиц в триединстве (как наш протопоп Аввакум верил «в Троицу, а не в единицу жидовскую»), и Мережковский видел в грядущем христианстве одно из «трех откровений всеединого Откровения Троицы». Установлено, что в основе этого учения лежали воззрения катаров, концепция дуализма, беспощадно преследовавшиеся как церковью, так и светскими властями.

Но была у Мережковского и, по меньшей мере, одна положительная сторона — он был принципиальным противником войны. «Плод внутреннего, духовного мещанства — внешнее международное зверство», — писал он. «Религия современной Европы — не христианство, а мещанство. От благоразумного сытого мещанства до безумного голодного зверства один шаг. Не только человек человеку, но и народ народу — волк». «Не сегодня, так завтра они бросятся друг на друга, и начнется небывалая бойня». Международная политика современной ему Европы представлялась ему политикой «трусливых и свирепых лавочников». Противоречиями капитализма объясняли Первую мировую войну Ленин и Парето, а у нас её сегодня снова героизируют.

«Всё благородство культуры, — по Мережковскому, — сосредоточилось в уединенных личностях, в таких великих отшельниках, как Ницше, Ибсен, Флобер… Среди плоской равнины мещанства эти бездонные артезианские колодцы человеческого духа свидетельствуют о том, что под выжженной землею ещё хранятся живые воды. Но нужен геологический переворот, землетрясение, чтобы подземные воды могли вырваться наружу и затопить равнину, снести муравьиные кучи, опрокинуть старые лавочки мещанской Европы». Однако когда этот переворот произошел, Мережковский от него сбежал.

Из названных им «великих отшельников» всех благороднее Мережковскому казался «Ибсен, который своё отношение к общественности выразил двумя словами “враг народа”». Героя этой пьесы, доктора Стокмана, Каутский назвал примером «интеллигентского индивидуализма», и Ленин перенес эту оценку в свою работу «Шаг вперед, два шага назад», несмотря на то, что она совершенно ложна. Доктор Стокман никакой не индивидуалист, он обнаружил вредные примеси в минеральном

источнике, за счет которого живет его город, опубликовал эти сведения, потому и стал «врагом народа». И пришел к выводу: «Опаснейшие среди нас враги истины и свободы это сплоченное большинство. Да, проклятое, сплоченное либеральное большинство. Большинство никогда не бывает право… Это общественная ложь, одна из тех общепринятых лживых условностей, против которых обязан восставать каждый свободный и мыслящий человек… Меньшинство всегда право».

Упомянутая работа Ленина была направлена против меньшевиков и написана в 1904 году, сразу же после раскола партии. Троцкий ответил на неё брошюрой «Наши политические задачи», в которой так высмеивал исходные позиции Ленина: «Хлюпкий, нервно-развинченный интеллигент-индивидуалист чурается суровой дисциплины. Партийная организация кажется ему чудовищной “фабрикой”… вызывает с его стороны трагические вопли против превращения людей в “колесики и винтики”… И отсюда мораль: “Вот где прошедший школу ‘фабрики’ пролетарий может и должен дать урок анархическому индивидуализму”». «Значит, — продолжает насмехаться Троцкий, — по новой философии Ленина, едва успевшего истоптать пару башмаков после написания брошюры “Что делать?”, пролетарию достаточно пройти “школу фабрики”, чтобы давать интеллигенции… уроки политической дисциплины! По этой новой философии всякий… кто не верит в непосредственную политически воспитательную силу машины, тот “сразу выдает психологию буржуазного интеллигента”». Троцкий имел в виду именно работу Ленина «Что делать?», когда писал далее: «Пролетариат, тот самый пролетариат, о котором нам вчера ещё говорили, что он “стихийно влечется к тред-юнионизму”, сегодня уже призывается давать уроки политической дисциплины! И кому? Той самой интеллигенции, которой — по вчерашней схеме — принадлежала роль извне вносить в пролетариат его классовое, его политическое сознание!»[568]

Троцкий обиделся за незаслуженно оскорбленную интеллигенцию. А Мережковский только о ней и пекся. И он считал, что «среди всех печальных и страшных явлений, которые за последнее время приходится переживать русскому обществу, — самое печальное и страшное — та дикая травля русской интеллигенции, которая происходит, к счастью, пока только в темных и глухих подпольях русской печати».

Мережковский писал это в 1906 году. Пройдет всего три года, и на интеллигенцию ополчится не «подполье», а самый что ни на есть «цвет» этой же самой интеллигенции — выйдут «Вехи», собрание статей Бердяева, С. Булгакова, Гершензона, Изгоева, Кистяковского, Струве и Франка. Особенно отличился П. Б. Струве, который писал Манифест для первого, чисто формального съезда РСДРП. В своем новом «Манифесте», восемь лет спустя, он излагал такую схему. Носителем противогосударственного «воровства» в XVII–XVIII веках было казачество, которое тогда было социальным слоем, более всего далеким от государства и более всего ему враждебным. После того как казачество в роли революционного фактора сошло на нет, в политическом смысле ему на смену приходит другой элемент — интеллигенция, его исторический преемник.

При этом Струве имел в виду не «образованный класс». Интеллигенция в русском политическом развитии есть фактор совершенно особенный: историческое значение интеллигенции в России определяется её отношением к государству. Она появилась лишь в эпоху реформ, а идейно была подготовлена в 40-х годах Идейной формой русской интеллигенции является её отщепенство, её отчуждение от государства и враждебность ему[569]. Марксизм Струве (сам бывший марксист!) считался завершением интеллигентского противогосударственного отщепенства.

Для этого отщепенства характерны, по Струве, не только его противогосударственный характер, но и его безрелигиозность. Восприятие русскими передовыми умами западноевропейского атеистического социализма — вот духовное рождение русской интеллигенции. Первым русским интеллигентом был Бакунин. Без него не было бы «полевения» Белинского, и Чернышевский не явился бы продолжателем известной традиции общественной мысли. Струве резко противопоставлял Новикова, Радищева и Чаадаева, «людей, упоенных Богом», Бакунину и Чернышевскому, как два непримиримых духовных течения. И расхождение Герцена с деятелями 60-х годов это не просто конфликт людей разных формаций культурного развития. Чернышевский уже другой духовный тип, нежели Герцен.

Мережковский приклеил русской интеллигенции совсем иную генеалогическую линию. Он настаивал на том, что первый русский интеллигент — Пётр I. Тут, как говорится, хоть стой, хоть падай. Это Пётр I, которого М. Волошин в своей поэме «Россия» назвал «первым русским большевиком», который «не знал иных путей, опричь указов, казней и застенка?» Это Пётр I, собственноручно пытавший собственного сына? Мережковский только что писал об этом в своём романе «Антихрист. Пётр и Алексей» (1905). Антихристом считали Петра раскольники. В «Барнаульских ответах», раскольничьем сочинении 40-х годов XIX века, прямо говорилось: «Богопротивный человек, сиречь Пётр Первый… новый Христос, сиречь Антихрист»[570]. Именно раскольников он преследовал с особой жестокостью. «Не будучи в силах бороться, русский народ противопоставлял железной воле реформатора страшную силу — силу отрицания»[571]. Та враждебность государству, которую Струве считал характерной чертой русской интеллигенции, восходит к раскольникам, и обе стороны эту преемственность осознавали. Кропоткин вспоминает, что когда он начал пропаганду в Тамбовской губернии, его познакомили с двумя раскольничьими наставниками и сказали: «Идите с ними и Евангелием в руках проповедуйте крестьянам… Никакая полиция не разыщет вас, если они вас будут скрывать»[572]. Кропоткин не мог проповедовать от Евангелия, зато Кравчинский знал его наизусть и широко использовал в революционной пропаганде. Александр Михайлов долго жил среди староверов Саратовской губернии и наизусть заучил их длиннейшие молитвы. А Вера Фигнер, когда увидела картину Сурикова «Боярыня Морозова», сразу же вспомнила Софью Перовскую.

Уже в наши дни А. В. Пыжиков в своих работах стал доказывать, что русскую революцию разожгли не евреи, как многие считают, а крупные капиталисты из раскольничьих семей, за что даже удостоился премии Гайдара.

Пётр I понадобился Мережковскому для того, чтобы защитить интеллигенцию от обвинений в «беспочвенности». Уцепившись за хвост коня Медного Всадника, он высокомерно потребовал, залезши на пьедестал чужого памятника: «Пусть её обвинители скажут прямо: Пётр — не русский человек. Но в таком случае мы, “беспочвенные” интеллигенты, предпочтем остаться с Петром и Пушкиным, который любил Петра, как самого родного из родных, нежели с теми, для кого Пётр и Пушкин чужие». Ещё один чужой памятник пригодился ему в качестве опоры.

Хоть Мережковский понимал, что это парадокс, ему иногда казалось, что наши «почвенники», самобытники, националисты, гораздо менее русские люди, чем наши нигилисты, «отрицатели». «Пётр не только первый русский интеллигент, но и первый русский нигилист. Когда “протодиакон Всешутейшего собора” кощунствует над величайшими народными святынями, это нигилизм гораздо более смелый и опасный, чем нигилизм Писарева, когда он разносит Пушкина». Но если Мережковский за нигилиста Петра, почему он не за Писарева, а за Пушкина?

«Самоотрицание… нечто нигде, кроме России, невообразимое, невозможное», — утверждал Мережковский. Бедное же было у него воображение! Сегодня вся Европа, весь Запад впали в самоотрицание.

«В этой способности внезапно отрываться от почвы, от быта, истории, сжигать корабли, ломать всё своё прошлое во имя неизвестного будущего, — в этой произвольной беспочвенности и заключается одна из глубочайших особенностей русского духа», — в этом Мережковский частично прав. Он спрашивал — русский ли человек Пётр I? Говоря языком биологии, это был гениальный русский мутант. С него началась мутация, которая захватила активное меньшинство.

Когда Чаадаева обвинили в антипатриотизме, он возражал, что любит своё Отечество так, как Пётр Великий научил его любить его. А тот вообразил, что Россия это tabula rasa, чистая доска, и начертал на ней «Запад». О нём верно говорили, что он смотрел на народ, как архитектор на кирпичи.

Ты самоотрицайся сколько влезет, но зачем навязывать это самоотрицание всем другим, без разбора? Пётр был русский, но с его подачи установилось в России засилье немцев, на которое жаловались многие, от Ермолова и Вяземского до Достоевского и Меньшикова, а герой Грибоедова мечтал даже: «Хоть у китайцев нам немного бы занять премудрого у них незнанья иноземцев… чтоб умный, бодрый наш народ хотя б по языку нас не считал за немцев».

Второе после Петра «сжигание кораблей» произошло в октябре 1917 года. Волошин очень верно проводил параллель между деяниями Петра и Ленина. Ленин тоже был гениальный мутант, хотя и не совсем русский, он тоже смотрел на Россию как на чистую доску, написал на ней «Коммунизм» и превращал в «колесики и винтики» сначала членов партии, а в перспективе — всех граждан подвластной ему страны. И опять повеяло чужим: место немцев заняли евреи.

Что ж Мережковский бежал от этого нового Петра? Отпугнул его атеизм, враждебность к религии? Но ведь и Пётр обращался к религии весьма бесцеремонно, а Мережковский, защищая русскую интеллигенцию от обвинений в «безбожии», переиначивал евангельские слова: «устами не чтут меня, но сердце их не далече отстоит от меня». Иногда ему казалось (ему часто что-то казалось — креститься надо было!), «что самый атеизм русской интеллигенции — какой-то особенный, мистический атеизм. Тут у неё такое же, как у Бакунина, отрицание религии, переходящее в религию отрицания, такое же, как у Герцена, трагическое раздвоение ума и сердца: ум отвергает, сердце ищет Бога».

Струве опровергал «легенду о религиозности русской интеллигенции», которая, по его словам, установилась «с легкой руки В. Соловьева», что было результатом его «поверхностного и не вы держивающего критики воззрения», которое привело его к «реабилитации, с точки зрения христианской и религиозной, противорелигиозных мыслителей»[573]. Такой же реабилитацией занимался и Мережковский. Так он защищал Белинского, «отца русской интеллигенции», от Достоевского, возненавидевшего Белинского за то, что тот при нём ругал Христа. Мережковский выворачивался так: если Белинский «и не был со Христом, то Христос был с ним… Когда Белинский восстал на Гоголя за то, что в “Переписке с друзьями” Гоголь пытался освятить рабство именем Христовым, то Белинский, Христа “ругавший”, был, конечно, ближе к Нему, нежели Гоголь, Христа исповедовавший». И сразу общий вывод: «О русской интеллигенции иногда можно сказать то же, что о Белинском: она ещё не со Христом, но уже с нею Христос». «Нужна общая идея, — вещал Мережковский, — которая соединила бы интеллигенцию, церковь и народ; а такую общую идею может дать только возрождение религиозное вместе с возрождением общественным. Ни религия без общественности, ни общественность без религии, а только религиозная общественность спасет Россию».

Претензии у Мережковского были выше головы. Это своё «Религиозно-философское общество» он мнил «спасителем России»? Как издевательски писал о нём Блок, посещавший его собрания, в статье «Религиозные искания» и народ»: «Теперь (Статья написана в конце 1907 года. —А.И.) они опять возобновили свою болтовню; но все эти образованные и обезличенные интеллигенты, поседевшие в спорах о Христе… многодумные философы и лоснящиеся от самодовольства попы знают, что за дверьми стоят нищие духом, которым нужны дела. Вместо дел — уродливое мелькание слов». «А на улице — ветер, проститутки мерзнут, люди голодают, их вешают; а в стране — реакция; а в России жить трудно, холодно, мерзко». Да хоть бы все эти болтуны в лоск исхудали от своих исканий, никому на свете, кроме «утонченных натур», ненужных, — ничего в России бы не убавилось и не прибавилось.

Разве могла такая «общественность» спасти Россию? Мережковский называл триаду: интеллигенция, церковь и народ, но народа здесь и близко не было. В 1917 году, когда Мережковскому предлагали выступить перед самим народом, он отказался, говорил «Меня не поймут», а потом вообще удрал из России. «Хама Грядущего победит лишь Грядущий Христос», — возгласил он. Но «Хам», которому он грозил своим немощным кулачком, так и остался непобежденным.

Что же это за страшный, мерзкий и ужасный Хам, который грядет? Нет, это не просто уничижительно-оскорбительное обозначение простолюдина, «быдла» в устах аристократа или «интеллектуала», берите выше. Это символ, и у него, как и у христианского Бога, три лица. По определению Мережковского, «Мироправитель тьмы века сего и есть грядущий на царство мещанин. Грядущий Хам. У этого Хама в России — три лица. Первое, настоящее — над нами, лицо самодержавия, мертвый позитивизм казенщины, китайская стена табели о рангах, отделяющая русский народ от русской интеллигенции и русской церкви. Второе лицо прошлое — рядом с нами, лицо православия, воздающего кесарю Божие, той церкви, о. которой Достоевский сказал, что она “в параличе”. “Архиереи наши так взнузданы, что куда хошь поведи”, — жаловался один русский архипастырь XVIII века, и то же самое с ещё большим правом могли бы сказать современные архипастыри… Мертвый позитивизм православной казенщины, служащей позитивизму казенщины самодержавной. Третье лицо будущее — под нами, лицо хамства, идущего снизу — хулиганства, босячества, черной сотни — самое страшное из всех трех лиц». Даже Плеханов и Ленин видели в т. н. «черносотенстве» положительные элементы, элементы стихийного народного бунта, а для либерала Мережковского «черная сотня» была черным-черна, и страшнее её он не знал ничего. «Со Христом — против рабства, мещанства и хамства», — таков был лозунг Мережковского. Не разглядев Христа за Октябрьской революцией, он бежал от неё вместе со своим Гиппиусом (по свидетельству современников, З. Гиппиус не была женщиной), в то время как А. Белый приветствовал эту революцию поэмой «Христос воскресе!» и даже Блок вдруг увидел впереди отряда красногвардейцев Иисуса Христа и сам удивился. Он рассказывал Надежде Павлович, когда в январе 1920 года они возвращались поздно вечером с одного собрания и мела метель: «Так было, когда я писал “двенадцать”. Смотрю! Христос! Я не поверил — не может быть Христос! Косой снег, такой же, как сейчас. «Он идет. Я всматриваюсь — нет, Христос! К сожалению, это был Христос»[574]. Это свидетельство совпадает с записью Блока в его записной книжке от 18 февраля 1918 года: «Что Христос идет перед ними — несомненно. Дело не в том, достойны ли они его, и страшно то, что опять Он с ними; и другого пока нет; а надо Другого».

По-моему, это видение Блока обычно истолковывают неправильно, да и он сам, похоже, не совсем его понял. Христос не возглавляет красногвардейцев, они в него стреляют, Он символ будущего, так же, как бездомный пес, бредущий за ними, — символ старого мира, прошлого. Блока даже страшило, что опять он, но именно это и случилось. В 1991 году у нас произошло очередное «сжигание кораблей», советский период был вычеркнут из истории, и Россия снова стала внешне христианской страной, такой же, какой была царская Россия в предреволюционные годы, и усиленно её имитирует, и надо думать, кончит тем, что повторит и её конец. Вспомним, что говорил Блок: жить в той России было «трудно, холодно, мерзко». Вспомним, что для Мережковского самодержавие и раболепная церковь были ипостасями «грядущего Хама» — а разве же мы видим и теперь? Для Мережковского магическое слово «Христос» было залогом победы над «грядущим Хамом», но сегодня это слово звучит у нас постоянно, а торжествующий Хам прекрасно с ним уживается. Блок предчувствовал это, потому и огорчался: опять Христос, опять он, а надо — Другого.

А кого другого? Христиане, конечно, сразу завопят, что «другой» это Антихрист, Сатана, Дьявол и никакого «другого» быть не может. Сегодня глобализаторы, тоже, кстати сказать, христиане, стремятся искоренить в мире всё другое, как же иначе, ведь должно быть «одно стадо и один пастырь», именно стадо, а не человеческое общество или, хуже того, — муравейник, «человейник», как говорил Александр Зиновьев.

Но в 1918 году произошло переключение мета-исторических полюсов, не менее потрясающее, чем могло бы быть переключение полюсов географических. Подобно историческому сейсмографу, отозвался на него Блок своим стихотворением «Скифы». Я уже говорил, что в этом стихотворении в исторический лейтмотив вплетаются и истерические нотки, и это неудивительно — Блок был невероятно потрясен тем ощущением, которое испытывал.

Осмыслить это стихотворение попытался Р. Иванов-Разумник в статье «Испытание в грозе и буре»[575], но его разумности не хватило для того, чтобы осмыслить его до конца.

Разумник рассматривал «Скифов» в русле русской поэтической традиции, выраженной в стихотворениях Пушкина «Клеветникам России» и Тютчева «На взятие Варшавы», хотя «Скифы» знаменовали разрыв с этой традицией, разрыв, мучительный для самого Блока, происходивший, можно подумать, в тот самый момент, когда Блок писал это стихотворение.

На первый взгляд перекличка явная — противостояние с Европой. Пушкин вопрошал: «Иль русский от побед отвык? Иль мало нас?» Блок ответил: «Нас тьмы, и тьмы, и тьмы. Попробуйте, сразитесь с нами». Но суть конфликта с Европой в 1918 году была совершенно иной, нежели во времена Пушкина.

Тогда Европа ополчилась на Россию из-за подавления восстания в Польше в 1830–1831 годах точно так же, как заходятся сегодня в истерике, желая защитить Украину от якобы угрожающей ей русской агрессии. Но Блок не разделял антипольских настроений Пушкина и Тютчева, он был, скорее, полонофилом, писал в «Возмездии»:

Тебя, Варшава,

столица гордых поляков,

Дремать принудила орава

Военных русских пошляков.

И слышал, как стук копыт отзывается над Варшавой призывом к мести.

Пушкин исходил из той предпосылки, что славянские ручьи должны слиться в русском море, а Польша этому мешает. Но языковое родство отнюдь не предрасполагает к политическому единству. Родственными могут быть языки очень разных народов. Ю. Эвола критиковал идею «латинского мира» — нет такого, слишком различны между собой Италия, Испания и Франция. Так и «славянского мира», о котором мечтали Пушкин и славянофилы, никогда не было. Политическое единство славян, каким его представлял себе Н. Я. Данилевский, реализовал Сталин с помощью военной силы, но начали его разваливать сами славяне — югославы. А в 1991 году, как только предоставилась возможность, разбежались все.

Отношения с Украиной не складываются из-за столь же ложной, как идея славянского мира, идеи «триединого народа», которую взял на вооружение нынешний руководитель Российской Империи. Ленин лучше понимал эту проблему, он говорил Раковскому: «Украина — новая страна, другая страна; наши русопяты этого не понимают». Но он же, в своём идио-… интернационализме отдал Украине советскую Донецко-Криворожскую республику — если бы не эта глупость, это преступление против русской нации, у России не было бы сегодня проблем с «Новороссией». А украинцы ломают сегодня памятники Ленину — да они должны ему новые ставить!

О столь же низком умственном и моральном уровне поляков свидетельствует их надругательство над могилами советских солдат. Больно сегодня слышать песню о Сережке с Малой Бронной и Витьке с Моховой, которые лежат в земле сырой, в полях за Вислой сонной, о которых якобы помнит спасенный ими мир, а мир ни хрена не помнит, наоборот, плюет на их могилы, так что напрашивается мысль: лучше не лежали бы они там, лучше бы Сталин заключил сепаратный мир с Гитлером (Муссолини в 1943 году предлагал Гитлеру выступить с такой инициативой).

Вторая совершенно ложная посылка (письмо Пушкина), которую, к сожалению, разделял Блок, была изложена Пушкиным в его письме к Чаадаеву: «У нас своя особая миссия. Россия своим громадным пространством поглотила победу Монголов. Татары не дерзнули перейти наши западные границы и оставить нас в тылу. Они отступили в свои пустыни — и христианская цивилизация была спасена».

Что за чушь! Никуда татары не отступили и никаких «западных границ» не было, татары оставались господами на Черноморском побережье, и до XVII века терзали своими набегами Русь, доходя до Москвы (а у нас перед ними всё продолжают униженно извиняться), терзали и Польшу, а в 1683 году турки осадили Вену, и спасли её поляки во главе с Яном Собесским.

И Блок туда же: мы, дескать, «держали щит меж двух враждебных рас — Монголов и Европы». Да никакого щита мы не держали и никто нас не просил его держать. Черчилль цинично писал в своих воспоминаниях: «Русские сражались за свою независимость, а делали вид, будто воюют исключительно из любезности к нам», — это он о Второй мировой войне! Не надо делать из необходимости добродетель.

А Европа, которую русские и не думали защищать, была, наоборот, на стороне татар. Во время Куликовской битвы генуэзские лучники сражались в рядах войска Мамая. Крымская война была предпринята европейскими державами для защиты Турции от русской агрессии. И сегодня Запад готов поддерживать любое антирусское движение.

В 1918 году конфликт между Европой и Россией обрел совершенно новую форму. В 1848 году Тютчев написал статью «Россия и революция». В ней он утверждал, что в Европе с 1789 года противостоят друг другу только две реальные силы: революция и Россия. «Между ними не может быть ни переговоров, ни перемирия. Жизнь одной — смерть другой. От исхода этой борьбы, величайшей борьбы, когда-либо бывшей в мире, на долгие века определится вся политическая и религиозная будущность человечества».

Однако теперь, в 1918 году, констатировал Иванов-Разумник, «Россия и Европа поменялись местами. Тогда — Россия стояла на стороне старого мира против всей революционной Европы, теперь — старая Европа стоит на той же страже против революционной России»[576]. Любопытно, что в том же году, когда свои «глубокие» мысли высказывал Тютчев, испанский политический деятель Доносо Кортес, фанатичный католик, предсказал эту перемену ролей — очагом революции станет Россия.

Разумник так развивал свою мысль: «Два врага стоят лицом к лицу: русский, “скиф”, и европеец, “мещанин”, новая Россия и старая Европа. И если есть у России миссия, то вот она: взорвать изнутри старый мир Европы своим “скифством”, своим духовным и социальным максимализмом… Миссия новой России — насытить духом максимализма “культурный” старый мир. Ибо только этот духовный максимализм, это “скифство” — открывает путь к тому подлинному освобождению человека, которое так и не удалось христианству, ибо само христианство “не удалось”»[577].

Достоевский говорил, что христианство не удалось в том, что люди всё же продолжали рожать детей, а Розанов уточнил: значит, не удалось и во всём, ибо это — его всё. Такой неудаче можно только радоваться, а не следовать примеру неудачника.

Блок озлился на Европу, хотя он, в отличие от Пушкина, хорошо знал её и любил и продолжал и в «Скифах» объясняться в любви к ней. Но, узнав о срыве брестских переговоров, он записал в своём дневнике 11 января 1918 года: «Тычь, тычь в карту, рвань немецкая, подлый буржуй. Артачься, Англия и Франция. Мы свою историческую миссию выполним. Если вы хоть “демократическим миром” не смоете позор вашего военного патриотизма, если нашу революцию погубите, значит, вы уже не арийцы больше. И мы широко откроем ворота на Восток. Мы на вас смотрели глазами арийцев, пока у вас было лицо. А на морду вашу мы взглянем нашим косящим, лукавым, быстрым взглядом; мы скинемся азиатами, и на вас прольется Восток. Ваши шкуры пойдут на китайские тамбурины. Опозоривший себя, так изолгавшийся, — уже не ариец. Мы — варвары? Хорошо же. Мы и покажем вам, что такое варвары. И наш жестокий ответ, страшный ответ будет единственно достойным человека… Мы выполним свою историческую миссию… вскрыть Правду. Последние арийцы — мы»[578].

Это исторический поворот на Восток, конец начавшегося с Петра западничества. Тютчев противопоставлял Россию и революцию, Н. Я. Данилевский Россию и Европу как таковую, а Блок, по словам Иванова-Разумника «ив Европе реакционной, и в Европе революционной, в самом духе “пригожей Европы” видит глубокую внутреннюю противоположность свойственного России духа “максимализма”… Эта духовная “жадность” России, это её “скифство” — непримиримо сталкивается с выдержанным и внешне сильным “постепенством” старой Европы. Она уверенно и умеренно веками плетет крепкую сеть своего “прогресса”; грома историй… ей непонятны. И в этом — вечное разделение Востока и Запада». «Но пока старый мир идет с мечом в руке, чтобы стереть с лица земли силу революции, Духовный максимализм он хочет задавить войной, мечом и огнем»[579].

Мережковский цитирует слова Достоевского: «Страшно свободен духом русский человек» и далее говорит о том же качестве русских, которое Разумник называет максимализмом: «Нас очень трудно сдвинуть; но раз мы сдвинулись, мы доходим во всём, в добре и зле, в истине и лжи, в мудрости и безумии до крайности». Это почти буквально совпадает с характеристикой, данной Герценом славянам вообще: «Оставленные на себя, славяне легко “убаюкиваются своими песнями”, как заметил один византийский летописец, “и дремлют”. Возбужденные другими, они идут до крайних следствий»[580]. Герцен думал, что Россия никогда не станет juste milieu, золотой серединой, потому что «мещанство несовместимо с нашим характером»[581]. Иванов-Разумник, поправляя Блока, поправлял и Герцена. Точнее, поправлял он только Герцена, будучи уверенным, что Блок знает, что «пригожая Европа» есть и в России (культурные либералы, мещане социалисты), так же как и духовные «скифы» есть в Европе. Ибо «“скифы”, как и мещане, интернациональны». И его обращение «Товарищи! Мы станем — братья» «это призыв русского “скифа” к “скифам” западным, это призыв русской революции (ибо “скифство” есть революция) к революции мировой». И оставалось только ждать, «будет ли отзвук на Западе этому голосу с Востока, удастся ли самому Западу победить в себе “мещанина” — “скифом”». Если удастся — хотя бы через месяцы и ближайшие годы — то с уверенностью можно будет сказать: отныне «революция удалась». «А если нет? Если на голос восточного “скифа” на западе злобно и враждебно откликнется “мещанин”, силою задавивший вокруг себя своих западных “скифов”? Если даже и так — то вера наша, что победа его — временна, эфемерна, что через годы и годы, но “скифу” на Западе суждена такая же победа, какая теперь была дана его брату на востоке. За эти года восточный “скиф” будет, наверное, раздавлен своим же “мещанином” при помощи всех мещан старого мира, России и Европы. Но эта пиррова победа не будет продолжительной. Ибо нет той силы, которая могла бы стать на пути идеи духовного максимализма, на пути благой вести о полном внешнем и внутреннем освобождении человека».

А если всё-таки нет? Тогда, отвечает Блок, «и нам доступно вероломство». Как поясняет Разумник, это «а если нет» означает собою конец европейской цивилизации и осуществление предвидения Вл. Соловьева, отказ от идеалов «миссии России» в понимании Пушкина и Тютчева. Это «а если нет» есть гибель Европы и России в пасти азиатского Дракона»[582].

Не понял Разумник, что это отказ не только от придуманной Пушкиным и Тютчевым миссии России, но и преодоление страха Соловьева перед азиатской угрозой. Соловьев, как мы помним, перед смертью, в 1900 году восславил интервенцию Европы, России и Японии в Китае, а Блока страшный китайский Дракон уже не пугает, он не поглощает Россию, она соблюдает по отношению к нему «благожелательный нейтралитет» в его войне против Запада. Но Блок, как и Соловьев, всё ещё путает монголов и китайцев в одной общей «желтой массе», хотя это два совершенно разных, противоположных друг другу мира.

Немецкий востоковед Адольф Вармунд (1827–1913) выпустил в 1887 году книгу «Закон кочевого образа жизни и современное господство евреев»[583]. Согласно его концепции, скотоводство органически дополняло оседлое земледелие. Пастух мог быть только рабом крестьянина, но настал момент, когда он взбунтовался и бежал от крестьянина вместе с украденным у него скотом в дикую жизнь. Для пастухов в разряд скота попадали и люди, за счет которых они жили. Кочевники в нравственном отношении были не только ниже земледельцев, но и гораздо ниже доисторических охотников и собирателей. Кочевые народы опустились с уровня пастуха на уровень скота. Подчинение кочевниками крестьянских народов превращало в скот самых победоносных кочевников.

Ветхий Завет, этот вклад кочевников в духовную историю человечества (вот откуда «едино стадо»!), Вармунд квалифицировал как абсолютное зло. Господствующую теперь торгашескую цивилизацию Вармунд считал современной разновидностью кочевой, с позволения сказать, «цивилизации».

В одни годы с Вармундом жил великий русский философ Н. Ф. Федоров, внебрачный сын князя Гагарина, и его историческая концепция совпадала с концепцией Вармунда. Его мировая история основывалась на динамическом противостоянии земледельческих цивилизаций и связанных друг с другом кочевых и торгашеских цивилизаций. Россия играет в мировой истории ведущую роль, потому что она со своей общиной воплощает начало земли, единственного источника возрождения перед лицом коммерции и роскоши, которые влекут человечество к упадку. Россия должна помочь великим земледельческим цивилизациям, индийской и китайской, осознать свою роль спасителей от «степного мира». У России двойная миссия: антиколониалистская, защита эксплуатируемых народов от западных держав, и мессианская, достижение мира между «белым» и «желтым» миром. В этой борьбе Китай — один из главных союзников России. Православие должно заимствовать от конфуцианства культ предков — для Федорова предки и боги были синонимами[584].

Прозрения Федорова нашли в наши дни воплощение в ШОС. Недавно Путин встречался с премьер-министром Индии Моди и долго беседовал по видеосвязи с Си Цзиньпином. Не просто сотрудничество, а союз между Россией и Китаем сегодня больше всего страшит Запад, и англо-саксонский мир, главный рассадник грозящей уничтожить мир торгашеской цивилизации, уже строит вторую линию обороны, не очень надеясь на своих европейских союзников. Но ШОС это не случайно Шанхайская организация. Если полвека назад двумя сверхдержавами были США и СССР, то сегодня это США и Китай.

Но вернемся к фантазиям Иванова-Разумника. Бросается в глаза их западнический характер. Он возлагал надежды на победу западных «скифов», как оказалось, тщетные, а на Востоке ему мерещился только «Дракон», никаких «братьев». Но этот западный перекос был типичным не для него одного.

Троцкий писал в своей работе «Уроки Октября»: «Октябрьская революция ходом и исходом своим нанесла беспощадный удар той схоластической пародии на марксизм, которая весьма широко распространенна была в русских социал-демократических кругах, начиная ещё с группы “Освобождение труда”, и которая наиболее законченное своё выражение нашла у меньшевиков. Сущность этого лжемарксизма состояла в том, что он… мысль Маркса: “Передовые страны показывают отсталым образ их будущего развития” — превратил в некоторый абсолютный сверхисторический… закон… При такой постановке вопроса не могло, разумеется, быть и речи о борьбе русского пролетариата за власть до тех пор, пока экономически более развитые страны не создали для этого “прецедента”»[585]. Ленин же верил, что социалистическая революция может произойти в России раньше, чем на Западе, но и он, только прибыв в Петроград, сразу заговорил о том, что Либкнехт вот-вот устроит революцию в Германии. Однако когда пришлось заключать Брестский мир, он объяснил Троцкому: «Конечно, германская революция гораздо важнее, чем наша, но когда ещё она будет, а пока что нет ничего важнее спасения нашей». «Она» произошла ровно через год после нашей, но быстро кончилась, а её вожди погибли.

Последняя революционная вспышка в Германии произошла в 1923 году, а потом наступил период стабилизации, и Сталин взял курс на построение социализма в одной стране, за что троцкисты объявили его «национал-социалистом». Они по-прежнему думали, что без революции на Западе это невозможно, но на западном фронте всё было спокойно, и взоры обратились на Восток.

В начале 20-х годов Китай был расколот. На севере хозяйничала генеральская клика, на юге в Гуанчжоу (Кантоне) укрепилось революционное правительство Сунь Ятсена. В его партию, Гоминьдан, вошли коммунисты. Политическим советником при ней состоял Бородин (Грузенберг), армию реорганизовывал Блюхер. В 1925 году Сунь Ятсен умер, и уже после его смерти началась национальная революция. Революционная армия во главе с Чан Кайши двинулась на север и в марте 1927 года заняла Шанхай и Нанкин. Маяковский во время своего выступления зачитал телеграмму о том, что «рабочими и войсками Кантона взят Шанхай» и назвал её лучшим своим стихотворением, но он рано радовался — уже в следующем месяце Чан Кайши произвел контрреволюционный переворот и занялся истреблением коммунистов. Но ему удалось объединить страну.

Мао Цзэдун тогда ещё не был первым лицом в Компартии, он возглавил её лишь в 1935 году, а тогда Коминтерн был им недоволен, ибо его позиция в 1925–1927 годах часто совпадала с позицией Троцкого, а также потому, что он при спаде революции встал на путь партизанской войны против Гоминьдана. В 1929 году Чэнь Дусю, руководитель партии до 1927 года, признал в «Открытом письме», что критика Троцким Сталина была вполне обоснованной. Китайские троцкисты не были в восторге от его «обращения», они считали его «ликвидатором», человеком, чья роль исчерпана, но Троцкий придавал большое значение этому «великому старику» китайского марксизма. Но Чэнь Дусю кончил тем, что в 1942 году вошел в состав прояпонского правительства Ван Цзинвэя. А китайские троцкисты сбрасывали со счетов Ли Лисаня, тогдашнего руководителя партии, и Чжу Дэ как оппортунистов и возлагали громадные надежды на Мао[586].

Но в начале 30-х годов революционное движение в Китае заглохло, зато в Европе мировой экономический кризис создал опять революционную ситуацию, и внимание опять переключилось на Запад. Революционные бои в Вене и в Астурии в 1934 году оживили мираж мировой революции, ещё больше надежд породила победа Народного фронта на выборах в Испании в 1936 году, но победа эта привела к гражданской войне в этой стране и перевела в вооруженную форму идеологический конфликт «с фашизмом, феноменом, значение которого советские руководители просмотрели». Да и где им было его рассмотреть, если даже по отношению к социал-демократам Коминтерн проводил совершенно идиотскую политику, клеймил их как «социал-фашистов», чуть ли не ещё худших, чем сами фашисты, потому что те открытые враги, а эти тайные. Лишь после прихода к власти Гитлера, к которому немецкие коммунисты относились пренебрежительно, считая, что легко с ним справятся — тогда и появились Народные фронты, создать которые предлагал Дорио, один из руководителей французской Компартии, — его идею взяли на вооружение, а его самого исключили из партии, как уклониста, и он с горя сделался «фашистом».

Я всё время пишу слово «фашист» в кавычках, потому что первоначально итальянский фашизм и немецкий национал-социализм представляли собой весьма разные явления, но и тот и другой были движениями европейских «скифов», говоря словами Иванова-Разумника, и могли бы найти общий язык с русскими «скифами».

Жорж Сорель, главный идеолог синдикализма, приветствовал Октябрьскую революцию и посвятил Ленину свою книгу «Размышления о насилии», но он же приветствовал и приход к власти Муссолини. А когда фашистская Италия, первой из больших держав, признала СССР, Никола Бомбаччи, один из основателей итальянской компартии, заявил в парламенте: «Две великие революции протянули друг другу руки». Он был исключен из партии руководившими ею догматиками, и потом погиб вместе с Муссолини с возгласом: «Да здравствует социализм!»

Рамиро Ледесма Рамос, один из создателей в 1931 году организации «Группы национал-синдикалистского наступления» (ХОНС), а позже — Испанской Фаланги, украсил номер своей газеты «Ла Конкиста дель Эстадо» от 6 июня 1931 года лозунгами: «Да здравствует новый мир XX века! Да здравствует фашистская Италия! Да здравствует Советская Россия! Да здравствует гитлеровская Германия!» В ноябре 1936 года, когда республиканцы везли его на расстрел, он бросился на конвоиров и был убит в борьбе. Ну, чем не «скиф»!

Писатель Пьер Дриё Ла Рошель, соратник Дорио, в 1934 году выпустил книгу «Фашистский социализм», в которой он проследил такую историческую взаимосвязь: «Волну диктаторской мании в Европе провоцировал пример Москвы… Фашизм Рима или Берлина, Варшавы или Анкары кажется мне скорее следствием тенденции, идущей из Москвы, чем противодействием ей» и объявлял, как и Ледесма: «Я за Сталина, Муссолини, Гитлера, Пилсудского и т. д.»

Но «братства» с этими западными «скифами» не получилось, с ними, наоборот, пришлось воевать. У их вождей тоже были свои идеологические догмы, которые сужали их кругозор и уменьшали возможности реальных достижений. На какой-то момент, в 1939 году, на обе стороны нашло просветление, они отбросили связывавшие их идеологические предрассудки, но потом это минутное просветление сменилось затемнением, и разразилась война, из которой главным победителем вышло мировое мещанство, англосаксонский мир.

Но вот что любопытно. Накануне войны французский посол Кулондр в последний раз говорил с Гитлером. Фюрер хвастался заранее своими будущими победами, которые он одержит благодаря пакту со Сталиным, но Кулондр сказал ему: «Вы думаете о себе, как о победителе, но подумали ли вы о другой возможности, что победителем может оказаться Троцкий?» Этот диалог пересказывает в третьем томе своей эпопеи о Троцком И. Дойчер. По его словам, Троцкий, прочитав этот диалог и узнав об истерической реакции Гитлера на слова Кулондра, заметил: «Их преследует призрак революции, и они дали ему человеческое имя»[587].

И. Дойчер почему-то удивился, что реальный ход событий не соответствовал тому, каким он должен был бы быть в соответствии с марксистской доктриной, хотя было бы удивительно, если бы он ей соответствовал. Троцкий критиковал мышление марксистскими шаблонами, однако так от него и не избавился. Он думал, что Вторая мировая война, как и Первая, породит революцию по той же марксистской схеме, однако, констатировал Дойчер, «война действительно положила начало новой серии революций, однако снова процесс не соответствовал классическим образцам. Западный пролетариат в который раз не сумел взять штурмом бастионы старого порядка, а в Восточной Европе старый порядок рухнул главным образом под воздействием советских вооруженных сил, победоносно продвинувшихся к Эльбе».

И. Дойчер так объяснял ситуацию первых послевоенных лет: «Борьба и сотрудничество великих держав наложили печать на классовую борьбу, изменив и извратив всё. Все критерии, которыми марксисты привыкли судить о “зрелости” или “незрелости” революции в той или иной стране, были выброшены за борт». «Революции в Польше, в Балканских странах и в Восточной Германии были осуществлены на основе разделения сфер влияния, о котором Сталин, Рузвельт и Черчилль договорились в Тегеране и Ялте. Посредством этого разграничения западные державы использовали своё влияние и силы, чтобы подавить (с молчаливого согласия Сталина) революцию в Западной Европе (и в Греции) независимо от любого локального соотношения социальных сил. Вероятно, если бы не было ни Тегеранского, ни Ялтинского соглашений, скорее Западная, а не Восточная Европа стала бы театром революции, особенно Франция и Италия, где авторитет старых правящих классов лежал в руинах, рабочий класс был мятежным, а коммунистические партии руководили основными силами вооруженного сопротивления. Сталин в соответствии со своими дипломатическими обязательствами заставил французских и итальянских коммунистов ограничиться восстановлением капитализма в своих странах… и даже сотрудничать в этом восстановлении»[588].

Уж как хотелось Дойчеру спасти марксистскую схему хотя бы в своих фантазиях. Если бы, да кабы… С чего он взял, что «скорее» Западная Европа стала бы театром революции, «если бы»? Он же сам пишет, что «западный пролетариат в который раз не сумел взять штурмом бастионы старого порядка». Мог бы вспомнить, что Герцен писал после революции 1848–1849 годов, что Европа проявила тогда свою неспособность к социальному перевороту, — сто лет спустя она снова её проявила, только и всего. Сталин, видите ли, «заставил». Да как он мог кого-то заставить? Он мог бы внешне не советовать, и исподтишка поощрять, это было бы в его стиле. А греческих коммунистических партизан он открыто поддерживал до 1949 года.

Вождь бразильских коммунистов Престес в 30-х годах руководил партизанским движением. После войны он присмирел, следуя советским установкам на «мирное сосуществование». Однако другой секретарь ЦК Компартии Бразилии, Маригелла не подчинился этим указаниям и развернул городскую партизанскую войну. А если европейские коммунисты подчинились, значит, не очень и хотели. Не случайно именно из компартий Франции и Италии пополз гнилой «еврокоммунизм» — это был процесс, аналогичный вырождению социалистических партий накануне Первой мировой войны.

В цикле революции после Второй мировой войны, признает Дойчер, не было места для классического марксизма. «Его кульминационным пунктом стала китайская революция, которая не была навязана сверху или принесена на остриях иностранных штыков. Мао Цзэдун и его партия боролись за власть вопреки Сталину (который в 1945–1948 годах, как и в 1925–1926 годах, стремился к сделке с Гоминьданом и Чан Кайши), и, захватив власть… повинуясь логике “перманентной революции”, довели её до антибуржуазного завершения. Таким образом, “китайский Октябрь” был в определенном смысле одним из посмертных триумфов Троцкого».

Но далее Дойчер пытается осмыслить китайскую революцию с помощью тех же марксистских схем, о непригодности которых он и сам догадывался. Ему подавай пролетариат, а «крестьянские армии Мао “заместили собой” городских рабочих». Крестьянские массы, по мнению Троцкого, без помощи пролетариата, не могут совершить действительно коренной переворот, у них «индивидуалистические интересы». Разве мятежные крестьянские армии в прошлом не боролись и не свергали существующие династии, с тем чтобы заменить их новыми династиями? «Партизаны Мао оказались бы настолько тесно связанными с крестьянством, что, несмотря на своё коммунистическое происхождение, они не смогли бы перебросить мост между жакерией и пролетарской революцией». Но революционная гегемония Советского Союза завершила… то, что в иных условиях могли завершить лишь китайские рабочие, — она «повернула китайскую революцию в антибуржуазное и социалистическое русло»[589]. Итак, и в Западной Европе, и в Китае главную роль играло советское влияние: в одном случае тлетворное, в другом благотворное. В обоих случаях Дойчер не учитывал специфики стран, на которые оказывалось это влияние. А уж специфичнее Китая вообще нет ничего на свете.

Во-первых, есть не один, а два Китая — Северный и Южный. Это по сути две разные нации, слившиеся в одну. У них даже языки разные — они понимают свои иероглифы одинаково, но читают их по-разному. И две китайские религии (хотя, как уже говорилось, конфуцианство это скорее идеология, чем религия) — это религии Севера и Юга: одна из них, конфуцианство, выражает дух «недвижного Китая», другая, даосизм — динамическое начало, Дао — это путь, движение, дух революционного Китая.

«Если для севера, давшего начало конфуцианству, характерно внимание к этической проблематике и ритуалу, рассудочное стремление к рациональному переосмыслению архаических основ цивилизации, то на юге (огромное царство Чу в бассейне реки Янцзы) господствовала стихия мифологического мышления, процветала экстатичность шаманских культов»[590]. Лао-Цзы, по сообщению Сыма Цяня, родился в 604 году до н. э. именно в этом царстве Чу, а Конфуций был родом из нынешней провинции Шаньдун.

Именно на базе учения Лао-Цзы, в начале нашей эры, за полторы тысячи лет до Маркса, был составлен своего рода «Коммунистический манифест», идеи которого после знаменитого восстания Желтых повязок в 184 году «продолжали жить, неоднократно проявляясь в новых народных восстаниях и войнах вплоть до новейшего времени»[591]. Речь идет о «Каноне Великого равновесия» (Тайпин Цзин), одном из наиболее ранних религиозных даосских текстов. Идеалом этого Канона, как следует из самого его названия, является воцарение на земле Великого Равновесия, или Великого Равенства, или Великого Благоденствия, все эти значения присутствуют в иероглифах «тайпин»[592]. Эта идея — одна из важнейших в даосизме (см. «Дао Дэ Цзин», гл. 42). Учение «Тайпина» сильнейшим образом повлияло на даосскую утопическую мысль и идеологию народных движений вплоть до тайпинов (XIX в.), которые, «хотя и считали себя христианами, заимствовали своё название из древней утопии Великого Равновесия — тайпин»[593].

Но почему «вплоть до» только до XIX века? Почему не до XX века, до Великой Китайской революции? Восстание тайпинов называют христианско-даосским, почему бы и эту революцию не считать коммунистически-даосской? Дойчер сетовал, что китайским коммунистам не хватало пролетариата, чтобы довести революцию до конца, и его заменило «советское влияние», но они могли обойтись и без

того; и без другого, — у них был «Тайпин». Именно в даосских провинциях Хунань и Цзянси вспыхнуло в 1927 году крестьянское восстание, с которого и началась Великая Китайская революция, именно там родился и начал свою деятельность Мао Цзэдун.

Статическое и динамическое начала работают попеременно в многотысячелетней (в ней действуют совсем иные циклы, нежели в Европе) истории Китая. Знал он и длительные периоды упадка, и столь же длительные периоды смут, знал и чужеземное иго, монгольское, от которого он избавился на сто лет раньше, чем мы, и более длительное маньчжурское.

В начале XIX века мы видели «недвижный Китай», в начале XX века — Китай расколотый, в начале XXI века Китай — одна из двух мировых держав, какой ещё совсем недавно была Россия в облике СССР. Такой, как писал Дойчер, сделал отсталую сельскохозяйственную Россию социализм, и такое же чудо совершил социализм с ещё более отсталым сельскохозяйственным Китаем, а Россию капиталистическая контрреволюция 1991 года выбросила из первой десятки экономически развитых стран мира. Сегодня она ещё хорохорится, но очень похожа на Дон Кихота, разъезжающего в ядерных латах на экономическом Росинанте.

Эта капиталистическая контрреволюция была неизбежной. В лирической форме её предсказывал Иванов-Разумник: «Восточный “скиф” будет, наверное, раздавлен своим же “мещанином” при помощи всех мещан старого мира, России и Европы», а Троцкий изложил это предсказание в форме четкого классового анализа. В 1936 году, находясь в Норвегии, он написал книгу «Преданная революция». Образование в Советском Союзе привилегированной прослойки, постоянный рост неравенства, он считал тревожным сигналом. «Группы менеджеров не будут бесконечно удовлетворяться потребительскими привилегиями. Рано или поздно они попытаются сформироваться в новый имущий класс, экспроприируя государство и становясь владельцами-акционерами трестов и концернов… Привилегии имеют лишь половину цены, если нельзя оставить их в наследство детям. Но право завещания неотделимо от права собственности. Недостаточно быть директором треста, нужно быть пайщиком. Победа бюрократии в этой области означала бы превращение её в новый имущий класс». «Группы хозяйственников в Советском Союзе готовятся денационализировать промышленность и стать её акционерными владельцами, другими словами… сталинская бюрократия превращается в новый капиталистический класс».

Дойчер думал, что Троцкий ошибся в своём прогнозе, ничего подобного не наблюдается, но, говорят, «в России надо жить долго», а Дойчер прожил недолго, он скоропостижно скончался в 1967 году. Если бы он дожил до 1991 года, он бы увидел, что прогноз Троцкого, наоборот, блестяще подтвердился. Но Дойчер догадывался, что Сталин «постоянно “ликвидировал” зародыши новой буржуазии», «под предлогом борьбы с троцкизмом и бухаринизмом уничтожал бюрократов в массовом порядке в каждой из очередных чисток. Одним из последствий чисток было то, что была предотвращена консолидация групп менеджеров в прочный социальный слой»[594]. «Сталин думал, что иного способа предотвратить эту угрозу нет». В последние годы жизни он с горькой усмешкой говорил своим соратникам: «Что без меня делать будете? Сожрут вас империалисты!» И ведь как в воду глядел — сожрали.

Ту же цель преследовал и Мао Цзэдун, проведя в 1966–1967 годах «Великую пролетарскую культурную революцию». Она была направлена против тех, кто «находится у власти, но идет по капиталистическому пути». Он ощущал ту же угрозу, а она была весьма реальна. После смерти Мао Китай начал быстро сползать по хрущёвско-горбачёвскому пути (в Китае им соответствовали Ху Яобан и Чжао Цзыян). Запад, окрыленный успехами «перестройки» в СССР, раскатал губы, думал сразу же устроить нечто подобное и в Китае, но Дэн Сяопин в 1989 году решительно пресек эти подрывные действия и спас Китай от хаоса, подобного нашему хаосу 90-х годов.

Но попытки расшатать Китай не прекращаются. В Гонконге беснуется та же самая безмозглая прозападная молодежь, которая бесновалась в Москве в августе 1991 года, в Киеве зимой 2014 года, а совсем недавно в Минске. Китай, разумеется, обвиняют в нарушении пресловутых «прав человека», и в качестве ужасного примера этого нарушения называют Синьцзян. Но Синьцзян это «особая статья». Это периферия третьего силового центра, который образовался в современном мире — исламского мира.

С. Хантингтон написал книгу о столкновении цивилизаций. Но это столкновение предвидел ещё Блок, когда писал в примечании к своему циклу «На поле Куликовом»: «Куликовская битва принадлежит, по убеждению автора, к символическим событиям русской истории. Таким событиям суждено возвращение. Разгадка их ещё впереди».

В 1997 году в Лозанне (Швейцария) вышла книга французского геополитика Александра дель Валле «Исламизм и США — союз против Европы». (Сегодня мы видим скорее США, Европу и исламизм — союз против России.) Она вносила поправку в схему Хантингтона. Христианская Америка выступила в союзе с исламским миром. Дель Валле указывал на духовное родство кальвинизма, религии основателей США, и Ислама — не зря ваххабитов называют пуританами Ислама. Кальвинисты, как и мусульмане, считают католиков и православных «язычниками». Но и сам исламский мир расколот. Сунниты ненавидят шиитов и убивают с таким же рвением, как и «неверных». А разница между ними такая же, как между нашими коммунистами, верящими в «Краткий курс истории ВКП(б)» (это их «сунна»), и фракционерами троцкистами (само слово «шиа» означает «фракция», «партия» — первоначально это была партия сторонников халифа Али). С учетом этого стоит поддерживать шиитский Иран. А вообще-то Данте поместил в Ад и Мохаммеда, и Али, и в адском городе Дит у него высятся мечети — понимайте сами, во что превращается место, в котором высятся мечети. Но Данте теперь могут «урезать» во имя политкорректности даже в Италии. США тогда поддерживали Чечню против России, уйгурских сепаратистов в Синьцзяне.

Исламскую угрозу постоянно ощущает и Индия в Кашмире — вот ещё один аргумент в пользу союза России, Китая и Индии по И. Федорову. Особая глава книги Дель Валле посвящена исламскому пантуранизму как новой угрозе, направленной непосредственно против России и европейских народов. С конца 70-х годов, говорится в этой главе, американские спецслужбы начали применять исламскую стратегию. Формально светская Турция стала тюрко-исламским полюсом, направленным против славянского мира[595].

Турция восстанавливает своё присутствие на Балканском полуострове. В Боснии, в окопах боснийских мусульман, появились две исламские дамы, тогдашний премьер-министр Турции Тансу Чиллер и президент Пакистана Беназир Бхутто. США и НАТО в 1999 году бросились на защиту мусульманских албанцев от сербов, — они всегда на стороне мусульман, даже в далекой Бирме, где они за бенгальцев-мусульман и против буддистов-бирманцев.

Турецкая угроза стала ещё опасней с появлением такого сильного лидера как Эрдоган. В Турции произошло то же, что и в России. Как у нас перечеркнули советский период и имитируют Российскую Империю 1905–1917 годов, так и в Турции перескакивают через эпоху кемализма в прошлое и имитируют Оттоманскую Империю. Как тогда турецкий султан считался главой всех мусульман, так и теперь Эрдоган изображает из себя мирового мусульманского лидера, и не только изображает, но и подкрепляет эту репутацию действиями — помог Азербайджану победить армян, а центральному правительству Ливии его конкурента, маршала Хафтара.

Бывшие тюркские республики Советского Союза, от Азербайджана до Казахстана, дружно уплывают из сферы влияния России в сферу влияния Турции, а нестабильность в Киргизии объясняется стремлением создать в этой республике плацдарм для поддержки уйгурских сепаратистов в Синьцзяне, где находятся основные китайские ядерные объекты. Но тюркские республики есть и в составе РФ, и на них делается ставка для развала теперь уже самой этой Федерации. И тут не одна Турция — Саудовская Аравия давно уже выступает за восстановление Казанского и Астраханского ханств. Татарстаном и Башкирией намереваются, словно кривым турецким ятаганом, рассечь Россию надвое. Наши правители думают предотвратить их уход, всячески заискивают перед ними и другими национальными республиками, но именно попытка заискивания перед союзными республиками и привела к распаду СССР — такая же судьба и по той же причине ждет и РФ. В угоду татарам, как и в первое послереволюционное десятилетие, изымается из обращения термин «татарское иго», вместо него говорят о «феодальной зависимости от Золотой Орды». Но «здесь с полной отчетливостью проявляется различие между феодалами кочевых и оседлых народов». Истории Западной Европы «неизвестны “подвиги” Чингисхана и Тамерлана, уже после победы истреблявших всё пленное население и воздвигавших себе памятники в виде холмов из черепов». Европейские государи не резали курицу, которая несет золотые яйца. «Феодал же кочевник, воспитанный в традициях степной войны за пастбища, традициях, предусматривавших полное — до младенца в люльке, чтобы не оставалось мстителя, истребление племени или народа-соперника, — этот феодал типа Батыя или Мамая переносил обычаи и навыки степной войны и на оседлые народы. Всюду, где бы ни проходили татаро-монгольские завоеватели, они уничтожали прежде всего живую силу противника: как вооруженных воинов, так и мирное население. Последнее, чтобы не дать врагу восполнить нанесенные потери». Каков способ завоевания, таков и способ господства: татаро-монголы, по словам К. Маркса, «установили режим массового террора, причём разорения и массовые убийства стали его постоянными институтами»[596]. Русофоб Маркс больше жалел русский народ, чем его нынешние правители!

В контекст указанных способов войны кочевых народов укладываются и распоряжения кровожадного бога Ветхого Завета об истреблении «всех, к стене мочащихся», и ковровые бомбежки немецких городов во время Второй мировой войны, Хиросима и Нагасаки — торгаши англосаксы — достойные преемники кочевников.

Заискивание перед татарами доходит до того, что губернатор Томской области, страха ради татарска, «в угоду маленькому, но крикливому татарскому меньшинству» (цитирую прессу), не велел называть местный аэропорт именем Ермака. В разгар нашего интернационализма, в культовом фильме «Чапаев» пели песню о Ермаке, а теперь и эту песню петь нельзя!

Та же пресса (а именно «Комсомольская правда») задается вопросом: не возродится ли часом Сибирское ханство? В нашей нефтяной сокровищнице, в Западной Сибири, работают, главным образом, среднеазиатские гастарбайтеры, — а возглавят эту готовую армию офицеры с Северного Кавказа.

Подобно тому, как Эрдоган позиционирует себя в качестве лидера всех мусульман в мире, Рамзан Кадыров позиционирует себя в качестве лидера всех мусульман России, — так и следует понимать устроенную им в Грозном грандиозную демонстрацию в знак протеста против мнимых оскорблений пророка Мохаммеда. Так что как бы мусульманский ятаган не отрезал от России вместе с Татарстаном и Башкирию и Тюменскую область.

Сейчас у России один-единственный союзник — Китай! Что может случиться с Китаем и как он поведет себя в случае распада России? Вопрос ещё, уцелеет ли сам Китай в этом случае. Если он останется единственным противником Запада, без своего ядерного союзника, Запад может покончить с КНР, и правительство Тайваня торжественно въедет в свои бывшие владения. Будет, конечно, произведена ядерная и территориальная кастрация Китая, от него отрежут Синьцзян и Тибет. Если оставят Маньчжурию, то гоминдановское правительство присоединит, конечно, русское Приморье. Но это же рано или поздно сделает и правительство КНР, если она продолжит существовать.

Как КНР поведет себя по отношению к другим частям, на которые расколется Россия — трудно сказать, потому что неизвестно, на сколько частей расколется Россия и какие режимы в них установятся. Возможно, этих частей будет две или три. Сибирь будет отрезана от Европейской части, но и Дальний Восток может быть отрезан от Сибири Якутией и Бурятией. В одной из этих частей может установиться демократия западного типа с прозападным соответственно правительством. В другой или других либо сохранится нечто вроде нынешнего режима, может быть в русском национальном варианте, либо произойдет возврат к социализму, если эта часть или части будут ориентироваться на Китай.

И, может быть, хотя бы остаточная Россия обретет, наконец, то, что русский народ давно, но безнадежно искал: Правду и Справедливость. «Православный ленинец» — шестидесятник А. А. Фетисов говорил: «Первым декретом народного правительства должен стать Декрет о Правде и Справедливости. Ему возражали: Но это же абстракции! Он ответил: “Это для интеллигента абстракции, а народ сразу поймет”».

Но эти представления у русского народа всегда были смутными. А китайцы уже во II веке сформулировали идеал «Тайпин» и чуть не два тысячелетия упорно старались его достичь. Эти два китайских слова соответствуют русским «Правда и Справедливость». Общность идеала способна объединить народы. Но для русского народа этот идеал был сформулирован на основе чужеродной, приниженно материалистической идеологии, а для китайского — на основе своей национальной религии. Материалистическая основа рухнула через 70 лет, религиозная продержалась тысячелетия. Даосизм — религия не экспортная, даосом может быть только китаец, но его светская производная, Тайпин, такой же экспортный вариант даосизма, как буддизм — индуизма и христианство — иудаизма.

Когда-то у нас пели «Русский с китайцем — братья навек», но потом неумные правители Советского Союза рассорили народы, а наша прозападная либеральная интеллигенция обрадовалась тому, что можно ругать открыто коммунистов, пусть хотя бы только китайских. Эти интеллигенты готовили почву для пришествия Грядущего Хама, которое предрекал Мережковский. Но преградил дорогу этому Хаму народ Хань, не дрогнувший, когда разложившаяся Россия забыла идеалы Правды и Справедливости, колебнулась в сторону Хама, хотя до этого была его антиподом, и Китай остался один. Когда-то Советская Россия помогала китайской революции победить, теперь настала очередь Китая помочь русскому народу вернуться на путь Правды и Справедливости.

Дойдет ли Китай до Урала, куда приглашал его Блок? Во II веке китайские войска доходили в Туркмении до восточных берегов Каспийского моря — как раз тогда же на западных его берегах появились римляне. Китайцы вообще-то не расположены далеко ходить, но перспектива попадания нефтяных сокровищ Западной Сибири в руки мусульман и воссоздания там Сибирского ханства их не устраивает, и для защиты Синьцзяна на дальних рубежах они могут нарушить свои привычки.

Тут у китайцев и русских сибиряков будет общий интерес: китайцы могут прийти и уйти, чтобы не растягивать свои границы, и оставить своим русским союзникам охранять эти дальние рубежи, а чтобы усилить и стимулировать этих союзников, вернут им отнятый у России Северный, с позволения сказать Казахстан, где Э. Лимонов мечтал создать «другую Россию». Вспомним, что по Союзному договору 1922 года Казахстан и Киргизия были автономными республиками в составе РСФСР, в союзные их взял Сталин, и это было таким же преступлением против русского народа, как отдача Лениным украинцам Донецко-Криворожской республики. При таком раскладе — «идите к нам, идите на Урал». Да здравствует грядущий Хань!

13–25 декабря 2021 года, Москва

Примечания

1

«Глас вопиющего в пустыне» (лат.). — Прим. ред.

2

«К вечности через звёзды» (фр.). — Прим. ред.

3

Serrano, Miguel. Nietzsche et 1’eternal retour. — Jean Curutchet, 1999. — Pp. 13, 27.

4

Ibid. — P. 46.

5

Хлодовский, Р.И. Гуманизм Данте // Дантовские чтения. — 1979. — С. 121, 138.

6

Алпатов, М. А. Русская историческая мысль и Западная Европа. — М.: Наука, 1973. — С. 165.

7

Указ. соч. — С. 169–170.

8

Указ. соч. — С. 210–211.

9

Указ. соч. — С. 172–173.

10

Средства массовой информации. — Прим. ред.

11

Троцкий, Л.Д. К истории русской революции. — М.: Политиздат, 1990. — С. 248–249, 261–262.

12

Герцен, А. И. Былое и думы. Сочинения. — М., 1956. — Т. 5. — С. 150.

13

Троцкий, Л.Д. Указ. соч. — С. 288.

14

Парето, В. Трансформация демократии. — М.: Издательский Дом «Территория будущего», М., 2011. — С. 61–62.

15

Парето, В. Компендиум по общей социологии. — М.: Издательский

Дом Государственного университета Высшей школы экономики, 2008.

16

Парето, В. Компендиум по общей социологии. — М.: Издательский Дом Государственного университета Высшей школы экономики, 2008. — С. 365.

17

Указ. соч. — С. 1048.

18

Указ. соч. — С. 1080, 1082.

19

Указ. соч. — С. 1133.

20

Указ. соч. — С. 841.

21

Данте Алигьери. Малые произведения. «Монархия». II. V. — М.: Наука, 1968. — С. 329.

22

Дантовские чтения. — 1979. — С. 136, 137.

23

Internationaler Faschismus. 1920–1945. — Nymphenburger, Miinchen, 1966. — S. 74.

24

Бакунин, М. А. Полное собрание сочинений. — Т. 2. — С. 27, 217, 220–221.

25

Указ. соч. — Т. 1. С. 80.

26

Пьер Виаль провозглашает лозунг «Третьего пути» («Terre et Peuple»,

2008, № 38). Капитализм его не устраивает, а в качестве основоположников «Третьего Пути» он называет Прудона и Бланки. Друзьями Прудона были равнозначные ему наши соотечественники Герцен и Бакунин, что же касается Бланки, то я заметил Виалю, что тогда надо включить в его список и Ленина, который достиг успеха, действуя именно методом Бланки, но Виаль вряд ли пойдет на это: ведь тогда обнаружится, что есть только два пути, а третий это нечто вроде существовавшего в одно время «двух-с-половинного Интернационала».

27

Костомаров, Н. И. Смутное время Московского государства в начале XVII столетия. — «Чарли», 1994. — С. 343–344.

28

Указ. соч. — С. 429–432.

29

«Расовый смысл русской идеи». Выпуск 2. — М.: «Белые альвы», 2003.

30

Temple, Robert К. G. The Syrius Mystery. — N.Y., 1976.

31

Temple, Robert К. G. Ibid. — Р. 474–475.

32

Ницше, Ф. Так говорил Заратустра ⁄ Перевод Ю. М. Антоновского. — СПб., 1913. — с. 30–31-

33

Кин, Цецилия. Итальянский резус. — М.: Политиздат, 1994. — С. 31–32.

34

Кин, Цецилия. Указ. соч. — С. 61, 66.

35

Дойчер, И. Троцкий в изгнании. — М.: Политиздат, 1991. — С. 203.

36

Laqueur, W. The Terrible Secret. — Boston-Toronto, 1980. — P. 8.

37

Niccolai, G. Nicola Bombacci. Passione e rivoluzione. — Edizioni I. S.P.E.S. Forli. — 1989.

38

Ридли, Дж. Муссолини. — М.: ACT, 1999. — С. 301.

39

СССР — Германия. 1939–1941. Телекс. — Нью-Йорк, 1989. — Ч. I. — С. 11.

40

Carsten, F. L. Fashism on Rise. — L., 1970. — P. 197.

41

Caballero, Carlos. Los fascismos desconocidos. — Madrid, 1982. — P. 186.

42

Русское издание 2001 года. — С. 141–142.

43

Остене, Мишель. Жорж Сорель и Италия //La Nouvelle Revue d’Histoire. — 2004. — № 13 (июль-август).

44

Фашистский социализм. — С. 128.

45

Vouloir (Бельгия). — 1992. — №№ 94–96 (октябрь-ноябрь).

46

СССР — Германия. 1939–1941. — Ч. I. — С. 24.

47

Ридли, Дж. Муссолини. — С. 376–377-

48

Ридли, Дж. Указ. соч. — С. 406.

49

Волкогонов, Д. Триумф и трагедия. Кн. II. Ч. 1. — С. 172–173.

50

«Индекс запрещенных книг» (лат.), публиковался Римско-католической церковью с 1529-го по 1966 годы. — Прим. ред.

51

Reisegger, Gerhoch. “Wir werden schamlos irregefuhrt!” — Hohenrain, Tubingen, 2003. — S. 180–181.

52

Соколов, Б. Тайны Финской войны. — М.: Вече, 2000. — С. 17.

53

Указ. соч. — С. 21–22.

54

Указ. соч. — С. 52.

55

Указ. соч. — С. 25.

56

СССР — Германия. 1939–1941. — Ч. II. — С. ш.

57

Соколов, Б. Указ. соч. — С. 319.

58

СССР — Германия. 1939–1941. — Ч. 2. — С. 108.

59

Там же. — С. 111–112.

60

Там же. — С. 114–117.

61

Fest, Joachim. Hitler. — Berlin: Ullstein, 1998. — S. 907–908.

62

Соколов, Б. Цит. соч. — С. 19.

63

Анфилов, В. А. Грозное лето 41 года. — М.: Издательский центр «Анкил-Воин», 1995. — С. 60.

64

СССР — Германия. 1939–1941. — Ч. I. — С. 51.

65

Там же. — С. 79–80.

66

Там же. — Ч. II. — С. 13.

67

Там же. — С. 103.

68

Ридли, Дж. Муссолини. — С. 403.

69

Россия и Германия. — 1939–1941. — Ч. II. — С. 107.

70

Там же. — С. 170, 173.

71

Анфилов, В. А. Грозное лето 41 года. — С. 91–92.

72

Указ. соч. — С. 67.

73

Указ. соч. — С. 104.

74

Указ. соч. — С. 134–135-

75

Маннергейм. Воспоминания. — Минск: Попурри, 2004. — С. 344–347.

76

Указ. соч. — С. 360–362.

77

Автономная советская социалистическая республика. — Прим. ред.

78

Amodruz, G.-A. Nous antres racistes. Editions Celtiques. — Montreal, 1971. — P. 45.

79

Стеенберг, Свен. Власов. — Русский дом в Мельбурне, 1974. — С. 108, по.

80

Mabire, Jean. La torche et le glaive. Libres Opinions. — P., 1994. — P. 80.

81

Ibid. — P. 112.

82

Mabire, Jean. Thule. Edition du Trident. — P., 1986. — P. 257.

83

Mabire, Jean. La tourche et le glaive. — P. 87.

84

Герцен, А. И. Сочинения. — Т. 5. — С. 161.

85

Герцен, А. И. Сочинения. — Т. 6. — С. 395.

86

Пирумова, Н. М. Бакунин. Жизнь и деятельность. — М., 1966. — С. 94–95.

87

Voxpopuli vox Dei («Глас народа — глас Божий», лат.). — Прим. ред.

88

Парето, В. Компендиум… — С. 972.

89

Указ. соч. — С. 592.

90

Бакунин, М. Полное собрание сочинений. — Т. 2. — С. 180.

91

«Народная воля» и «Черный передел». — Лениздат, 1989. — С. 23.

92

Троцкий, Л.Д. К истории русской революции. — С. 332.

93

Указ. соч. — С. 28.

94

Указ. соч. — С. 325.

95

Андреев, Д. Роза мира. — М.: Прометей, 1991. — С. 74–75.

96

Указ. соч. — С. 117–118.

97

Указ. соч. — С. 217.

98

Указ. соч. — С. 94–96.

99

Указ. соч. — С. 99, 103–104.

100

Evola, J. Revolte gegen die moderne Welt. — Vilsbiburg, Arun, 1993. — S.

, 83-

101

Грюнбаум, А. Философские проблемы пространства и времени. — М., 1969. — С. 250.

102

См.: БлокА. Возмездие.

103

Андреев, Д. Роза мира. — С. 46.

104

Бакунин, М. Полное собрание сочинений. — Т. I. — С. 72.

105

А. Блок, А. Белый. Диалог поэтов о России и революции. — М.: Высшая школа, 1990. — С. 505–506.

106

Горький, М. Несвоевременные мысли. — МСП «Интерконтакт», 1990. — С. 115.

107

Дантовские чтения. — 1979. — С. 202.

108

Парето, В. Компендиум… — С. 905.

109

Парето, В. Трансформация демократии. — С. 176.

110

Дойчер, Исаак. Троцкий в изгнании. — М.: Политиздат, 1991. — С. 127–129.

111

Указ. соч. — С. 492.

112

Указ. соч. — С. 352.

113

Указ. соч. — С. 354.

114

Организация запрещена в РФ. — Прим. ред.

115

Дойчер, И. Троцкий в изгнании. — С. 46–48.

116

Указ. соч. — С. 496.

117

Толстой, А. К. Собрание сочинений. — М., 1964. — Т. 4. — С. 271, 281.

118

Нестеров, Ф. Связь времен, з-е изд. — М.: Молодая гвардия, 1987. — с. 36–37.

119

Указ. соч. — С. 38–39.

120

Указ. соч. — С. 14–15.

121

Указ. соч. — С. 42, 44.

122

Laruelle, Marlene. Myth aruen et reve imperial dans la Russie du XlX-e siecle. CNRS Editions. — P., 2005. — P. 140.

123

Шанхайская организация сотрудничества (ШОС) — основана 15 июня 2001 года руководителями Китая, России, Казахстана, Таджикистана, Киргизии и Узбекистана (9 июня 2017 года полноправными членами ШОС стали Индия и Пакистан, а 16 сентября 2022 года — Иран). — Прим. ред.

124

Герцен, А. И. Сочинения. — Т. 5. — С. 149–150.

125

Горький, М. Несвоевременные мысли. — С. 76.

126

Указ. соч. — С. 83.

127

Указ. соч. — С. 90.

128

Указ. соч. — С. 127.

129

Нестеров, Ф. Связь времен. — С. 146–147.

130

Указ. соч. — С. 151.

131

Ленин, В. И. Полное собрание сочинений. — Т. 34. — С. 245–246.

132

А. Блок, А. Белый. Диалог поэтов… — С. 642; Блок, А. Собрание сочинений. — Т. 7. — С. 317–318.

133

Волкогонов, Д. Триумф и трагедия. — М.: АПН, 1989. — Кн. I. — Ч. 1. — С. 66.

134

Троцкий, Л. Д. К истории русской революции. — С. 337.

135

Троцкий, Л. Моя жизнь. — М.: Прозаик, 2014. — С. 314.

136

Venner, Dominique. Le choe de 1’Histoire. Via Romana. — Versailles, 2011. — Pp. 99-100.

137

Торчинов, Е.А. Даоизм. «Дао-Дэ Цзин». — СПб.: Азбука-классика, 2004. — С. 114–115,120-121.

138

Владимиров, П. Особый район Китая. 1942–1945. — М., 1974. — С. 83.

139

Горький, М. Несвоевременные мысли. — С. 144.

140

Семенова, С. Г. Николай Федорович Федоров ⁄⁄ Альманах «Прометей». Т. 11. 2-е изд. — М.: Молодая гвардия, 1977. — С. 92.

141

Laruelle, М. Op. cit. — Р. 140.

142

Redings from World Religions. — N.Y.: “Fawsett”, 1959. — P. 44.

143

Семенова, С. Г. Николай Федорович Федоров… С. 90–91.

144

Троцкий, Л. Портреты революционеров. — М.: Московский рабочий, 1991. — С. 258.

145

А. Блок, А. Белый. Диалог поэтов… — С. 387–396.

146

Перевод А. А. Илюшина. См.: Дантовские чтения. — 1979. — С. 225.

147

Примечания ⁄⁄ Данте Алигьери. Новая жизнь. Божественная комедия. — М.: Художественная литература, 1967. — С. 623.

148

Семенова, С. Г. Николай Федорович Федоров… — С. 102.

149

Laruelle, М. — Op. cit. — Р. 141.

150

Lanson, Gustave. Histoire de la literature francaise. — P., 1912. — Pp. 254, 261.

151

Watts, Alan W. The Way of Zen. — Pelican Books, 1971. — P. 41.

152

Бахтин, М. М. Творчество Франсуа Рабле и народная культура средневековья и Ренессанса. — М.: Художественная литература, 1990. — С. 13–14.

153

Указ. соч. — С. 241.

154

Указ. соч. — С. 236.

155

Указ. соч. — С. 280–281.

156

Указ. соч. — С. 298.

157

Указ. соч. — С. 57.

158

Герцен, А. И. Сочинения. — Т. 4. — С. 289–290.

159

Бахтин, М. М. Указ. соч. — С. 108–109.

160

Указ. соч. — С. 250, 251.

161

Unamuno, Miguel de. Niebla. 16-е изд. — Madrid: Espasa-Calpe S.A, 1978. — P. 50.

162

Бахтин, M. M. Указ. соч. — С. 153.

163

Северцов, А. Н. Морфологические закономерности

эволюции. — 1939. — С. 316–320.

164

«XIX век» (англ.). — Прим. ред.

165

Кропоткин, П.А. Записки революционера. — М.: Мысль,

. — С. 464–466.

166

Есенин, Сергей. Собрание сочинений: в з-х томах. — М.: Правда, 1970. — Т. 3. — С. 147.

167

Куняев, Станислав, Куняев, Сергей. Сергей Есенин. — М.: Молодая гвардия (Серия «Жизнь замечательных людей»), 1995. — С. 114.

168

Коростовцев, М.А. Религия древнего Египта. — М., 1976. — С. 66.

169

Куняев, Станислав, Куняев, Сергей. Сергей Есенин. — С. 119.

170

Есенин, Сергей. Собрание сочинений: в 3-х томах. — Т. 2. — С. 153.

171

Там же. — С. 242.

172

Семанов, С. Н. Махно, как он есть. — М.: Товарищество советских писателей, 1991. — Выи. 1. — С. 25–26.

173

Указ. соч. — С. 28.

174

Фай, Г. За что мы сражаемся? — М.: Приложение к журналу «Артем», 2006. — С. 142.

175

Герцен, А. И. Сочинения. — Т. 3. — С. 339.

176

Цит. по: Утопия и антиутопия XX века. — М.: Прогресс, 1990. — С. 167–214.

177

Александр Васильевич Чаянов (17 [29] января 1888, Москва — 3 октября 1937, Алма-Ата) — российский и советский экономист, социолог, социальный антрополог, основатель междисциплинарного крестья-новедения; писатель-фантаст и утопист. Автор термина «моральная экономика», з октября 1937 года был расстрелян в Алма-Ате.

178

Бакунин, М.А. Полное собрание сочинений. — Т. 2. — С. 218.

179

Venner, D. Le choc de 1’Histoire. — P. 100.

180

Мартынов, А. С. Государство и религии на Дальнем Востоке // Буддизм и государство на Дальнем Востоке. — М.: Наука, 1987. — С. 18.

181

Торчинов, Е.А. Даосизм. «Дао-Дэ Цзин». — С. 12.

182

Гюнтер, Ганс Ф. К. Избранные работы по расологии. 2-е изд. — М.: Белые альвы, 2005. — С. 263.

183

Торчинов, Е.А.Указ. соч. — С. 100.

184

Указ. соч. — С. 81.

185

Watts, Alan W. The Way of Zen. — Pp. 23, 103.

186

А. Блок, А. Белый. Диалог поэтов… — С. 627.

187

См.: Аргументы недели. — 2019. — 1 августа.

188

Bouron, CapitainN. Les Druzes. — Р. 279.

189

Петрушевский, И. П. Ислам в Иране в VII–XV веках (курс лекций). — Издательство Ленинградского университета, 1966. — С. 373.

190

Указ. соч. — С. 39, 41.

191

Петрушевский, И.П. — Указ. соч. — С. 303.

192

Беляев, Е.А. Мусульманское сектантство. — М., 1957. — С. 64.

193

Меи, А. Мусульманский Ренессанс. — С. 235.

194

Анненский, Иннокентий. Избранное. — М.: Правда, 1987. — С. 176.

195

Указ. соч. — с. 12.

196

Анненский, Иннокентий. Стихотворения и переводы. — М.: Современник, 1981. — С. 6.

197

Серебряный век. Мемуары. — М.: Известия, 1990. — С. 113.

198

Там же. — С. 114.

199

Там же. — С. 128.

200

Анненский, Иннокентий. Стихотворения и переводы. — С. 12.

201

Серебряный век. — С. 114.

202

Там же. — С. 115.

203

Там же. — С. 136, 137.

204

Там же. — С. 133.

205

Анненский, Иннокентий. Избранное. — С. 253.

206

Серебряный век. — С. 128.

207

Ницше, Ф. Происхождение трагедии ⁄⁄ Ницше, Ф. Собрание сочинений. — М.: изд. М. В. Клюкина, 1903. — Т. 8. — С. 79–82, 85–86, 93.

208

Ницше, Ф. Указ. соч. — С. 88–89.

209

Радциг, С. И. История древнегреческой литературы. — М.: Высшая школа, 1982. — С. 246–247, 272–273.

210

Ницше, Ф. Происхождение трагедии. — С. 76.

211

Danielou, Alain. Shiva et Dionysos. — Fayard, 1979. — P. 282–283.

212

Иванов, Вячеслав. Ницше и Дионис ⁄⁄ Иванов, Вячеслав. Родное и вселенское. — М.: Республика, 1994. — С. 30.

213

Иванов, Вячеслав. О поэзии Иннокентия Анненского // Иванов, Вячеслав. Родное и вселенское. — С. 172.

214

Серебряный век. — С. 140, 142.

215

Там же. — С. 133.

216

Там же. — С. 150.

217

Андрей Белый о Блоке. — М.: Автограф, 1997. — С. 368.

218

Гумилёв, Н. Стихи. Письма о русской поэзии. — М.: Художественная литература, 1990. — С. 410.

219

Гиппиус, 3. Мой лунный друг ⁄⁄ Воспоминания о Серебряном веке. — М.: Республика, 1993. — С. 153.

220

Иванов, Вячеслав. Родное и вселенское. — С. 173, 174.

221

«Музы к досугам меня безопасным всегда увлекали» (лат.). См.

Овидий, «Печальные элегии» (Tristia. Lib., IV, ю, 38). — Прим. ped.

222

Баткин, Л. М. Итальянские гуманисты: стиль жизни, стиль мышления. — М.: Наука, 1978. — С. 40–41.

223

Указ. соч. — С. 4.

224

Указ. соч. — С. 119–120.

225

Блок, А. Собрание сочинений: в 8-и томах. — М.-Л, 1962. — Т. 5. — С. 620.

226

Гюнтер, ГансФ.К. Избранные работы по расологии. 2-е изд. — М.: Белые альвы, 2005. — С. 205, 207.

227

Там же. — С. 205.

228

Андронов, М. С. Дравидийские языки. — М.: Наука, 1965. — С. 99–101.

229

Беневоленская, Ю.Д. Расовый и микроэволюционный аспекты краниологии древнего населения Северо-восточной Европы ⁄⁄ Балты, славяне, прибалтийские финны. — Рига: Зинатне, 1990. — С. 262.

230

Фридрих, И. Дешифровка забытых письменностей и языков. — М.: Издательство иностранной литературы, 1961. — С. 131.

231

Stoltenberg, Н. Die termilischen Sprachen Lykiens. — Lenrkusin, 1955.

232

Serrano, Miguel. Nietzsche et 1’eternael retour. — Jean Curutchet. Helette, 1999- P. 13.

233

Молчанов, Николай. Огюст Бланки. — М.: Молодая гвардия, 1984. — С. 382–383.

234

Анненский, И. Ф. Избранное. — С. 7–8.

235

Серебряный век. — С. 115.

236

Там же. — С. 118.

237

Там же. — С. 123.

238

Там же. — С. 130.

239

Кочетов, А. Н. Буддизм. — М.: Наука, 1965. — С. 47.

240

Glasenapp, Helmuth v. Brahma und Buddha. — Berlin, 1926. — S. 167.

241

Gurney, Selwin. Champion and Dorothy Short. Reading from World Religions. — Fawcett Publications Inc. Greenwich Conn, 1959. — P. 142.

242

Серебряный век. — С. 122.

243

Подольская, И. Предисловие ⁄⁄ Анненский, Иннокентий. Избранное. — М.: Правда, 1987. — С. 7.

244

Серебряный век. — С. 127.

245

Предисловие ⁄⁄ Анненский, Иннокентий. Стихотворения и переводы. — М.: Современник, 1981. — С. 8–9.

246

Там же. — С. 7.

247

Evola, J. Revolte gegen die moderne Welt. — Vilsbiburg, Arnon, 1993. — S. 79, 83-

248

Психологический эффект «уже увиденного» (фр.), возникающий иногда в сознании человека. — Прим. ред.

249

Serrano, Miguel. Nietzsche et Peternel retour. — P. 74–76.

250

Серебряный век. — С. 119.

251

Иванов, В. Родное и вселенское. — С. 173, 175,176.

252

Серебряный век. — С. 120.

253

Цыбин, В. Предисловие ⁄⁄ Анненский, Иннокентий. Стихотворения и переводы. — М.: Современник, 1981. — С. 5.

254

Иванов, В. Родное и вселенское. — С. 178–179.

255

Серебряный век. — С. 128.

256

Там же. — С. 119.

257

Анненский, Иннокентий. Избранное. — С. 175–176.

258

Толстой, А. К. Собрание сочинений. — М., 1964. — Т. 4. — С. 281.

259

Там же. — С. 336.

260

Там же. — С. 335.

261

Серебряный век. — С. 128.

262

Серебряный век. — С. 120.

263

Анненский, Иннокентий. Избранное. — С. 338–339-

264

Там же. — С. 339~34О.

265

Анненский, Иннокентий. Юмор Лермонтова // Анненский, Иннокентий. Избранное. — С. 345.

266

Указ. соч. — С. 344–345.

267

Указ. соч. — С. 346–347.

268

Указ. соч. — С. 176.

269

Указ. соч. — С. 342.

270

Указ. соч. — С. 343.

271

Указ. соч. — С. 337.

272

Организация запрещена в РФ. — Прим. ред.

273

Valle, Alexandre del. Islamisme et Etats Unis: une alliance centre 1’Europe. L’Age d’Humane. — Lausanne, 1997. P. 276.

274

Анненский, Иннокентий. Избранное. — С. 347.

275

Там же. — С. 337.

276

Герцен, А. И. Былое и думы. — Часть V. Глава «11 pianto».

277

«Мировой дух» (нем.). — Прим. ред.

278

Серебряный век. — С. 118.

279

Там же. — С. 130.

280

Анненский, Иннокентий. Избранное. — С. 424–426.

281

Там же. — С. 428.

282

Серебряный век. — С. 169.

283

Манжигеев, И. А. Бурятские шаманистические и дошаманистические термины. — М.: Наука, 1978. — С. 16.

284

Указ. соч. — С. 96.

285

Торчинов, Е.А. Даосизм. «Дао-Дэ Цзин». — СПб.: Азбука-Классика, 2004. — С. 207.

286

Вступление к сборнику «Кипарисовый ларец».

287

Блок, А. Записные книжки. — М., 2000. — С. 135.

288

Иванов, Г. Петербургские зимы // Серебряный век. — М.: Известия, 1990. — С. 271.

289

Альманах «Прометей». Т. и. 2-е изд. — М.: Молодая гвардия, 1977- С. 246.

290

А. Блок, А. Белый. Диалог поэтов о России и революции. — М.: Высшая школа, 1990. — С. 614.

291

Там же. — С. 591–592.

292

Там же. — С. 613.

293

Иванов, Г. Петербургские зимы // Серебряный век. — М.: Известия, 1990. — С. 265.

294

Павлович, Н. Воспоминания об А. Блоке // Альманах «Прометей». Вып. 11. 2-е изд. — М.: Молодая гвардия, 1977. — С. 251.

295

А. Блок, А. Белый. Диалог поэтов о России и революции. — М.: Высшая школа, 1990. — С. 505–507.

296

Там же. — С. 613.

297

Там же.

298

Воспоминания о Серебряном веке. — М.: Республика, 1993. — С. 176.

299

Блок, А. Записные книжки. — С. 54–55.

300

«Их молчание подобно крику» (лат.).

301

А. Блок, А. Белый. Диалог поэтов о России и революции. — М.: Высшая школа, 1990. — С. 570–571-

302

Там же. — С. 571–572.

303

Там же. — С. 642.

304

Laruelle, Marlene. Myth aryen et reve imperial dans la Russie du XlX-e siecle. — P.: CNRS Editions, 2005. — P. 188–189.

305

Valle, Alexandre del. Islamisme et Etats-Unis: une alliance contre 1’Europe. L’Age d’Homme. — Lausanne, 1997. — P. 276.

306

Организация запрещена в РФ. — Прим. ред.

307

Laruelle, Marlene. Op. cit. — P. 124–125.

308

Белый, Андрей. Петербург. — СПб.: Азбука, 2000. — С. 221–222.

309

Блок, А. Записные книжки. — М., 2000. — С. 101.

310

А. Блок, А. Белый. Диалог поэтов о России и революции. — М.: Высшая школа, 1990. — С. 576.

311

Бунин, И. Возвращение. Окаянные дни. — М.: Молодая гвардия, 1991. — С. 243.

312

См.: Наш современник. — 1991. — № 8.

313

Серебряный век. — М., 1990. — С. 150.

314

Альманах «Прометей». Т. 11. 2-е изд. — С. 248.

315

Серебряный век, М. — 1990. — С. 262.

316

Альманах «Прометей». Т. 11. 2-е изд. — С. 249.

317

Белый, А. О Блоке. — М.: Автограф, 1997. — С. 97.

318

Данте Алигьери. Божественная комедия. «Рай». Песнь VIII. 124, 127–135.

319

Данте Алигьери. Новая жизнь. Божественная комедия. — М.: Художественная литература (серия «Библиотека всемирной литературы»), 1967. — С. 641.

320

Анненский, И. Избранное. — М.: Правда, 1987. — С. 217.

321

Долгополов, Л. К. Александр Блок. — Л.: Наука, 1980. — С. 125.

322

Альманах «Прометей». Т. 11. 2-е изд. — С. 227.

323

См.: Наш современник. — 1991. — № 8.

324

Долгополов, Л. К. Указ. соч. — С. 20–21, 37–38.

325

Альманах «Прометей». Т. и. 2-е изд. — С. 244.

326

«Напротив, профиль» (франц.). — Прим. ред.

327

Белый, Андрей. О Блоке. — М.: Автограф, 1997. — С. 476.

328

Указ. соч. — С. 105.

329

Альманах «Прометей». Т. и. 2-е изд. — С. 241.

330

А. Блок, А. Белый. Диалог поэтов о России и революции. — М.: Высшая школа, 1990. — С. 467.

331

Там же. — С. 97.

332

Там же. — С. 457–468.

333

Долгополов, Л. К. Указ. соч. — С. 44.

334

Указ. соч. — С. 54–55.

335

Гюнтер, Ганс Ф. К. Избранные работы по расологии. 2-е изд. — М.: Белые альвы, 2005. — С. 467–468, 485.

336

Долгополов, Л. К. Указ. соч. — С. 49.

337

Блок, А. Записные книжки. — С. 66. Запись сделана в конце 1910 года.

338

Данте Алигьери. Новая жизнь. XXXI, канцона III.

339

«Радуйся, Мария, благодати полная» (лат.). — Прим. ред.

340

Хлодовский, Р. И. Гуманизм Данте ⁄⁄ Дантовские чтения. — М.: Наука, 1979. — С. 82.

341

Белый, А. О Блоке. — С. 47.

342

Долгополов, Л.К. — Указ. соч. — С. 43.

343

Белый, А. О Блоке. — С. 52.

344

Указ. соч. — С. 58–59.

345

Указ. соч. — С. 89.

346

Белый, А. Начало века. — М.: В/О Союзтеатр, СТД СССР, 1990. — С. 364.

347

Андреев, Д. Роза мира. — М.: Прометей, 1991. — С. 197.

348

Указ. соч. — С. 196.

349

Гиппиус, 3. Мой лунный друг ⁄⁄ Воспоминания о Серебряном веке. — М.: Республика, 1993. — С. 145, 152.

350

Андреев, Д. Роза мира. — С. 196.

351

Белый, А. О Блоке. — С. 176–177.

352

Долгополов, Л. К. Указ. соч. — С. 66.

353

Белый, А. О Блоке. — С. 209–211.

354

Указ. соч. — С. 96, 99.

355

Долгополов, Л. К. Указ. соч. — С. 59–50.

356

Указ. соч. — С. 73–74.

357

Указ. соч. — С. 55.

358

Серебряный век. Мемуары. — С. 211.

359

А. Блок, А. Белый. Диалог поэтов… — С. 99–100.

360

Долгополов, Л. К. Указ. соч. — С. 99, 101.

361

Цит. по: Долгополов,Л. К. Александр Блок. — Л.: Наука, 1980. — С. 99.

362

Илюшин, А. А. Песни Земного Рая ⁄⁄ Дантовские чтения. — М.: Наука, 1979-

363

Дантовские чтения, 1979. — С. 242–243.

364

Великий русский композитор А. Н. Скрябин, желая как бы выразить общее мнение музыкантов, сказал как-то при прослушивании произведений Э. Грига: «Не понимаю, почему это Николай Сергеевич [Жиляев, музыковед] так носится с этим Григом?.. Ведь можно же так переоценивать!.. Григ всё-таки маленький композитор». Цит. по: Сабанеев, Л.Л. Воспоминания о Скрябине. — М.: Классика — XXI, 2000. — С. 215.

365

Гениальный пианист XX века С. Т. Рихтер считал Эдварда Грига «почти гением». См.: Монсенъжон, Б. Рихтер. Дневники, диалоги. — М.: Классика — XXI, 2003. — С. 60–61.

366

Foreign Affairs. -1993. — Summer (vol. 72, № 3). — P. 22–49.

367

Андреев, Л. Роза мира. — С. 201.

368

Альманах «Прометей». Т. и. 2-е изд. — С. 241.

369

Там же. — С. 249.

370

Белый, А. О Блоке. — С. 229.

371

Андреев, Д. Роза мира. — С. 198, 199.

372

Аполлодор. Мифологическая библиотека. — Л.: Наука, 1972. — С. 55; прим. с. 167.

373

Там же. — С. ю; комм. с. 132.

374

Коростовцев, М.А. Религия древнего Египта. — М., 1976. — С. 66.

375

Геродот. 11.41.

376

Коростовцев, М.А.Указ. соч. — С. 107–108.

377

Указ. соч. — С. 21.

378

Розанов, В.В. О себе и жизни своей. — М.: Московский рабочий, 1990. — С. 637.

379

Там же.

380

Розанов, В.В. О себе и жизни своей. — М.: Московский рабочий, 1990. — С. 640.

381

Указ. соч. — С. 641.

382

Геродот. 11.65.

383

А. Блок, А. Белый. Диалог поэтов… — С. 381.

384

А, может, и вправду был?

385

Гулыга, В. Шеллинг. — М.: Соратник, 1990. — С. 72.

386

Авдиев, В. И. История Древнего Востока. — Государственное издательство политической литературы, 1953. — С. 512.

387

Геродот. История. 11.18.

388

Там же, 35.

389

Геродот. История. 59.

390

Коростовцев, М.А. Религия древнего Египта. — М.: Наука, 1976. — С. 262.

391

Указ. соч. — С. 282.

392

Там же.

393

Указ. соч. — С. 291.

394

Указ. соч. — С. 8.

395

Геродот. История. 11.42.

396

Указ. соч. — 50.

397

Указ. соч. — 4.

398

Указ. соч. — 49.

399

Авдиев, В. И. Указ. соч. — С. 288.

400

Коростовцев, М.А. Указ. соч. — С. 128.

401

Указ. соч. — С. 137.

402

Указ. соч. — С. 121.

403

Оба: 1912 год.

404

Альманах «Прометей». Т. 11. 2-е изд. — С. 221.

405

Д. Андреев считал этот термин неправильным: «теократия» власть Бога, а Бог нигде не правил, правили священнослужители, так что правильней говорить об «Иерократии».

406

Блок, А. Записные книжки. — С. 62–63.

407

Бунин, И. Возвращение. Окаянные дни. — М.: Молодая гвардия, 1991. — С. 243–244.

408

Гейне, Г. Романтическая школа ⁄⁄ Гейне, Г. Собрание сочинений. — М, 1982. — Т. 4. — С. 329.

409

Франс, А. Восстание ангелов ⁄⁄ Франс, А. Сочинения: в 8 томах. — М.: Государственное издательство художественной литературы. — М., 1959- Т. 7. — С. 131.

410

Роузенд, Дэвид. Тициан. — М.: Астрель-АСТ, 2002. — С. 85–86, 90.

411

Указ. соч. — С. 57.

412

Хлодовский, Р. И. ГуманизмДанте //Дантовскиечтения. — 1979. — С. 121.

413

Алпатов, М. А. Русская историческая мысль и Западная Европа XII-

XVII вв. — М.: Наука, 1973. — С. 402.

414

Данте Алигьери. Божественная комедия. «Рай». Песнь VIII. XXVI, 112–117.

415

Долгополов, Л. К. Указ. соч. — С. 178.

416

Указ. соч. — С. 173.

417

Указ. соч. — С. 173–174.

418

Л.К. Долгополов на с. 175 своей работы выделяет эти слова курсивом, а ведь только что утверждал, что «ничего особенно нового».

419

Долгополов, Л. К. Указ. соч. — С. 176–177.

420

Блок, А. Записные книжки. — С. 114.

421

Там же. — С. 60.

422

Долгополов, Л. К. Указ. соч. — С. 162, 164.

423

Блок, А. Записные книжки. — С. 57–58.

424

Долгополов, Л. К. Указ. соч. — С. 162.

425

Указ. соч. — С. 161–162.

426

А. Блок, А. Белый. Диалог поэтов… — С. 468–469.

427

Дойчер, Исаак. Троцкий в изгнании. — М.: Издательство политической литературы, 1991. — С. 496.

428

Уэллс, Герберт. Россия во мгле. — М.: Государственное издательство политической литературы. — М., 1959. — С. 39–41.

429

«Бог из машины» (лат.). — Прим. ред.

430

Кунаев, Станислав, Кунаев, Сергей. Сергей Есенин. — М.: Молодая гвардия (Серия «Жизнь замечательных людей»), 1995. — С. 114.

431

Указ. соч. — С. 118.

432

Есенин, Сергей. Собрание сочинений: в з-х томах. — М.: Правда, 1970. — Т. з. — С. 147.

433

Там же. — С. 242.

434

Бунин, И. Окаянные дни. — М.: Молодая гвардия, 1991. — С. 151.

435

Кунаевы. Указ. соч. — С. 205.

436

Толстой, А. К. Собрание сочинений. — М., 1964. — Т. 4. — С. 271.

437

Там же. — С. 281.

438

Там же.

439

Есенин, Сергей. Собрание сочинений: в 3-х томах. — М.: Правда, 1970. — T. 3. — С. 233.

440

Там же. — С. 139.

441

Там же. — С. 149–150.

442

Куняевы. Указ. соч. — С. ш.

443

Указ. соч. — С. 159.

444

Указ. соч. — С. 174.

445

Указ. соч. — С. 216.

446

Есенин, Сергей. Собрание сочинений: в з-х томах. — М.: Правда, 1970. — т. 3. — с. 135–136.

447

Там же. — С. 140–141.

448

Там же. — С. 153.

449

Куняевы. Указ. соч. — С. 127.

450

Есенин, Сергей. Собрание сочинений: в з-х томах. — М.: Правда, 1970. — Т. 3. — С. 181.

451

Кунаевы. Указ. соч. — С. 226.

452

Коростовцев, М.А. Религия древнего Египта. — М., 1976. — С. 66.

453

Цит. по: Куняев, Станислав, Куняев, Сергей. Сергей Есенин. — М.: Молодая гвардия (Серия «Жизнь замечательных людей»), 1995. — С. 119.

454

Есенин, Сергей. Собрание сочинений: в 3-х томах. — М.: Правда, 1970. — Т. 3. — С. 148.

455

Там же. — С. 145.

456

Там же. — С. 142.

457

Коростовцев, М.А. Религия древнего Египта. — М., 1976. — С. 21.

458

Есенин, Сергей. Собрание сочинений: в з-х томах. — М.: Правда, 1970. — т. 3. — с. 137–138.

459

Там же. — С. 147.

460

Там же. — С. 148–149.

461

Там же. — С. 152.

462

Там же. — С. 147.

463

Там же. — С. 145–146.

464

Там же. — С. 152.

465

Цит. по: Кунаев, Станислав, Кунаев, Сергей. Сергей Есенин. — М.: Молодая гвардия (Серия «Жизнь замечательных людей»), 1995. — С. 140.

466

Куняевы. — С. 149.

467

Есенин, Сергей. Собрание сочинений: в з-х томах. — М.: Правда, 1970. — Т. 2. — С. 423–424.

468

Есенин, Сергей. Собрание сочинений: в з-х томах. — М.: Правда, 1970. — Т. 3. — С. 241–242.

469

Есенин, Сергей. Собрание сочинений: в з-х томах. — М.: Правда, 1970. — Т. з. — С. 119.

470

Там же. — С. 124–125.

471

Там же. — С. 126.

472

Есенин, Сергей. Собрание сочинений: в з-х томах. — М.: Правда, 1970. — Т. 2. — С. 427.

473

Куняев, Станислав, Куняев, Сергей. Сергей Есенин. — М.: Молодая гвардия (Серия «Жизнь замечательных людей»), 1995. — С. 320.

474

Куняевы. — С. 316–317.

475

Куняевы. — С. 388.

476

«Обман, провоцирование, блеф» (англ.). — Прим. ред.

477

Куняевы. — С. 392.

478

Семанов, С. Товарищество советских писателей. — М., 1991. —

Выи. 1. — С. 24–25.

479

Указ. соч. — С. 25.

480

Указ. соч. — С. 26.

481

Указ. соч. — С. 28.

482

Фай, Гийом. За что мы сражаемся? Идеологический словарь. — М.: Приложение к журналу «Атеней», 2ООб. — С. 142.

483

Дойчер, И. Троцкий в изгнании. — М.: Политиздат, 1991. — С. 346.

484

Указ. соч. — С. 348.

485

Указ. соч. — С. 352.

486

Троцкий, Л.Д. К истории русской революции. — М.: Политиздат, 1990. — с. 74–76.

487

Дойчер, И. Указ. соч. — С. 46.

488

Указ. соч. — С. 496.

489

Сергеевич, В. Древности русского землевладения ⁄⁄ Журнал министерства народного просвещения. — 1901. — № 3.

490

Дойчер, И. Указ. соч. — С. 348–349.

491

Чаянов, А. В. Путешествие моего брата Алексея в страну крестьянской утопии ⁄⁄ Утопия и антиутопия XX века. — М.: Прогресс, 1990. — С. 201–202.

492

Топливно-энергетический комплекс. — Прим. ред.

493

Коммунистическая партия Китая (КПК). — Прим. ред.

494

Народно-освободительная армия Китая. — Прим. ред.

495

Машкин, Н.А. История древнего Рима. — 1949. — С. 603–604, боб.

496

Chadwick, Owen. The Reformation. — Penguin Books. — P. 197.

497

Франс, А. Восстание ангелов ⁄⁄ Франс, А. Сочинения: в 8 томах. — М.: Государственное издательство художественной литературы, 1959. — Т. 7. — С. 131.

498

Valle, Alexandre del. Islamisme et Etats-Unis: une alliance centre 1’Europe. L’Age d’Homme. — Lausanne, 1997. — P. 275–276.

499

Chadwick, Owen. Op. cit. — P. 313–314.

500

Op. cit. — Р. 198–199.

501

Wacyk, Antoni. Mit polski Zadruga Topoizel. — Wroclaw, 1991. — S. 35.

502

Chadwick, Owen. Op. cit. — P. 199, 202.

503

Выдающийся советский историк Е. В. Тарле, автор прекрасной книги о Наполеоне, очевидно, отпрыск этого семейства.

504

Костомаров, Н. И. Смутное время Московского государства в начале XVII столетия. — М.: Чарли, 1994. — С. 64–68.

505

Wacyk, Antoni. Op. cit. — P. 36–37.

506

Костомаров, Н. И. Указ. соч. — С. 86.

507

Wacyk, Antoni. Op. cit. — P. 37.

508

Костомаров, Н. И. Указ. соч. — С. 174.

509

Указ. соч. — С. 56–58.

510

Указ. соч. — С. 80–81.

511

Указ. соч. — С. 72.

512

Указ. соч. — С. 76–85.

513

Указ. соч. — С. 96.

514

Указ. соч. — С. 182–183.

515

Указ. соч. — С. 183.

516

Указ. соч. — С. 187–190.

517

Указ. соч. — С. 190, 203.

518

Указ. соч. — С. 193–194, 234–238.

519

Указ. соч. — С. 206–208.

520

Указ. соч. — С. 218–220.

521

Chadwick, Owen. Op. cit. — P. 313.

522

Op. cit. — Р. 202.

523

Костомаров, Н. И. Смутное время Московского государства в начале XVII столетия. — М.: Чарли, 1994. — С. 184.

524

Указ. соч. — С. 176.

525

Указ. соч. — С. 233–234.

526

Указ. соч. — С. 285, 275.

527

Chadwick, Owen. Op. cit. — P. 200.

528

Костомаров, H. И. Указ. соч. — С. 57.

529

Указ. соч. — С. 179.

530

Указ. соч. — С. 178.

531

Указ. соч. — С. 259–260.

532

Указ. соч. — С. 396.

533

Указ. соч. — С. 168.

534

Указ. соч. — С. 213–214.

535

Указ. соч. — С. 209–210.

536

Указ. соч. — С. 293.

537

Указ. соч. — С. 304–306.

538

Указ. соч. — С. 317.

539

Указ. соч. — С. 323.

540

Указ. соч. — С. 386, 389.

541

Указ. соч. — С. 682.

542

Указ. соч. — С. 366, 364.

543

Свободное вето (лат.).

544

Wacyk, Antoni. Op. cit. — P. 37–38.

545

Польская народная республика — унитарная социалистическая республика (с 1944-го по 1989 год). — Прим. ред.

546

Chadwick, Owen. Op. cit. — P. 171.

547

Ibid. — P. 174.

548

Ibid. — Р. 175–176.

549

Ibid, — Р. 203, 211.

550

Ibid. — Р. 211–212.

551

Ibid. — Р. 213, 216.

552

Ibid. — Р. 220–221.

553

Ibid. — Р. 222.

554

Государственный комитет но чрезвычайному положению в СССР — самопровозглашённый орган власти, действовавший в Советском Союзе с 18-го по 21 августа 1991 года. — Прим. ред.

555

Chadwick, Owen. Op. cit. — P. 233–234.

556

Ibid. — Р. 238–239.

557

Ibid. — Р. 246.

558

Ibid. — Р. 246–247.

559

Хань — самоназвание китайцев.

560

Гиппиус, З.Н. Дмитрий Мережковский. — М.: Московский рабочий, 1990.

561

См.: Буддизм и государство на Дальнем Востоке. — М.: Наука, 1987.

562

Watts, Alan W. The Way of Zen. — Pelican Book, 1971.

563

Парето, В. Компендиум по общей социологии. — М.: Издательство ГУ ВШЭ, 2008.-§ 6.

564

Торчинов, Е. А. Даосизм «Дао-Дэ цзин». — СПб.: Азбука-Классика, 2004. — С. 188, 25.

565

Герцен, А. И. Сочинения. — М, 1956. — Т. 5. — С. 150.

566

Торчинов, Е.А. Указ. соч. — С. 61–63.

567

Бакунин, М.А. Полное собрание сочинений. — Т. 1. — С. 115.

568

Троцкий, Л.Д. К истории русской революции. — М.: Политиздат, 1990. — с. 74–76.

569

Вехи. [Репринт.] — М.: АПН, 1990. — С. 133~135

570

Мельников, П.И. (Андрей Печерский). Собрание сочинений. — М.: Правда, 1976. — Т. 8. — С. 57–58.

571

Там же. — С. 15.

572

Кропоткин, П.А. Записки революционера. — М.: Мысль, 1990. — С. 279.

573

Вехи. — С. 136.

574

Павлович, Н. Воспоминания об А. Блоке // Альманах «Прометей». Вып. 11. 2-е изд. — М.: Молодая гвардия, 1977. — С. 246.

575

Помещена в сборнике: А. Блок, А. Белый. Диалог поэтов о России и революции. — М.: Высшая школа, 1990.

576

А. Блок, А. Белый. Диалог поэтов о России и революции. — С. 569.

577

Там же. — С. 576.

578

Блок, А. Собрание сочинений. — М.-Л., 1963. — Т. 7. — С. 317–318.

579

А. Блок, А. Белый. Диалог поэтов о России и революции. — С. 575, 577.

580

Герцен, А. И. Сочинения. — Т. 5. — С. 149.

581

Там же. — С. ш.

582

А. Блок, А. Белый. Диалог поэтов о России и революции. — С. 576–578.

583

См.: Атака. — № 72.

584

Laruelle, Marlene. Myth aryen et reve imperial dans la Russie du XlX-e siecle. — P.: LNRS Editions, 2005. — P. 140.

585

Троцкий, Л.Д. К истории русской революции. — С. 248–249.

586

Дойчер, Исаак. Троцкий в изгнании. — М.: Политиздат, 1991. — С. 108.

587

Дойчер, И. Троцкий в изгнании. — С. 537-538.

588

Указ. соч. — С. 539–540.

589

Указ. соч. — С. 541–542.

590

Торчинов, Е. А. Даосизм. Дао-Дэ Цзин. — СПб.: Азбука-Классика, 2004. — С. 12.

591

Указ. соч. — С. 121.

592

Указ. соч. — С. 115.

593

Указ. соч. — С. 119.

594

Дойчер, И. Указ. соч. — С. 352, 491.

595

Valle, Alexandre del. Islamisme et Etats-Unis. Une alliance contre 1’Europe.

L’Age d’Homme. — Lausanne, 1997, — P. 244–245.

596

Нестеров, Ф. Связь времен. — М.: Молодая гвардия, 1987. — С. 18, 20.

Content

Анатолий Иванов
Непогрешимая Россия

Непогрешимая Россия Анатолия Михайловича Иванова

Русский маяк

Об Иннокентии Анненском

Здравствуйте, Александр Блок!

Утопический социализм Сергея Есенина

Утопия Есенина и мираж Чаянова

Оборванная нить ариан

Грядущий Хань

Примечания