Иван Любенко

Двойник с того света

Дочери Валерии посвящаю

Глава 1. Вынужденная поездка

«13 мая 1728 года в селе Верхний Услон Казанской губернии Александр Данилович Меншиков, облачённый в одежду простолюдина, собственными руками выкопал могилу супружнице – Дарьи Михайловне, умершей ещё третьего дня в селении Вязовые Горы во время следования в сибирский острог Берёзов. Верная спутница жизни второго человека в государстве плакала всю дорогу. Ослепнув от слёз, она занедужила и через несколько дней скончалась. Бывший генерал-губернатор Санкт-Петербурга, генералиссимус морских и сухопутных войск, сенатор, первый член Верховного тайного совета, президент Военной коллегии, князь Священной Римской империи и герцог Ижорский, князь Российской империи и герцог Козельский, а теперь лишённый имущества, сословия, орденов и чинов ссыльный Меншиков самолично прочёл погребальную молитву и гроб опустили. Вслед за отцом по горсте земли бросили две дочери и сын. Пятеро слуг, оставленных князю на выбор из десяти человек «мужеска и женска полу», споро работали лопатами, и вскоре появился могильный холмик. Вместо креста прикатили камень, найденный поблизости. Он и стал памятником женщине, посвятившей жизнь мужу и детям. Камнетёс выбил зубилом надпись: «Здесь погребено тело рабы Божией Дарьи».

Александр Данилович пережил жену всего на полтора года и принял кончину достойно. Он был похоронен рядом с Богородице-Рождественской церковью, срубленной им самими. Только храм этот сгорел 20 февраля 1764 года, а могилу «баловня безродного», «полудержавного властелина», «голиафа российской государственности», «старого травленого волка из Ораниенбаума» и «серого кардинала Екатерины I» следующей весною смыла река Сосьва, не оставив и следа от места погребения ближайшего сподвижника Петра Великого».

Клим Ардашев закрыл книгу и уставился в поднятое вверх вагонное окно[1]. Поезд, вышедший из Санкт-Петербурга, подкатил ко второй станции Балтийской железной дороги[2] – Лигово. Одноэтажное деревянное здание вокзала, крытое железом, выглядело незатейливо, что вполне соответствовало четвёртому классу. Кондуктор объявил, что стоянка всего пятнадцать минут. Выходить из купе, толкаясь в проходах, не хотелось, и студент вновь продолжил чтение сборника документов и воспоминаний «С факелом и шпагой» времён дворцовых переворотов в России.

«Декабря 20 дня 1729 года, Санкт-Петербург. Тускло горела свеча, и её тень играла зловещими языками на потолке камеры[3] Доимочной канцелярии. Статский советник[4] Павел Петрович Некрячев – сорокапятилетний толстяк с бритым лицом и в сером парике – скрипел гусиным пером, заполняя допросный лист капитана лейб-гвардии Преображенского полка Степана Мартыновича Пырьева. Офицер носил тёмно-зелёный кафтан, красный камзол и белый шарф, обмотанный вокруг шеи. Чёрная валяная шляпа – треуголка – лежала на коленях. Ветры, зимняя стужа и летняя жара так выдубили кожу его лица, что военного можно было бы принять за крестьянина, если бы не завитые усы да бритый подбородок.

– Итак, господин капитан, начнём-с, – не глядя на собеседника, вымолвил чиновник. – Первый вопрос: когда вы начали сопровождать Меншикова и его семью в ссылку?

– Одиннадцатого сентября позалетошного года.

– Какие резолюции от Верховного тайного совета были вам дадены?

– В том-то и дело, что никаких. Мне пришлось самолично адресоваться к секретарю Степанову в видах получения оных. Я отписал ему девять вопросов, но на них получил лишь общие указания.

– Что значит «общие»?

– Велено было подвергать цензуре все письма светлейшего князя, не дозволять ему общаться с посторонними и решительно унимать любые его действия, устремленные супротив быстрого конвоирования.

– Сколько писем написал светлейший?

– Три. И все в один день – 12 сентября. Он просил прислать лекаря. У него кровь шла горлом. Вот мы и дожидались доктора Шульца в Березае, что под Торжком. Князь заранее выделил ему две сотни рублей[5] на приезд. Меншиков просил дозволения остаться в избе до снега, чтобы потом по санным путям, а не по грязи в Сибирь добираться, но я отказал, хоть он и в жару был. Медик отвары ему давал от инфлюэнцы. Пришлось мастерить качалку и везти его между двумя лошадьми, как младенца в люльке, несмотря на дождь и ветер… Позади жена Дарья Михайловна с дочерями и сыном на телеге. Супружница рыдала да причитала, молилась бесконечно… Лошади в грязи тонули чуть ли не по пузо. Бывало, что две версты[6] за час одолевали. В тот день на тракте мальпост[7] застрял, кучер помощи просил, пришлось вытаскивать.

– Ещё были от него письма?

– Нет. Он сказал, что милости ничьей больше просить не будет, кроме как у Господа.

Статский советник положил перо и, глядя на капитана, спросил:

– Вы мзду с ссыльного брали?..»

Ардашев полез за портсигаром, но, вспомнив, что вагон второго класса был не для курящих, вздохнул и оглядел попутчиков. Таковых было трое: упитанный господин лет сорока, со щегольскими усами и бритым подбородком. Судя по золотой цепочке карманных часов и белоснежной сорочке со сменными манжетами и золотыми запонками – форменный капиталист. Одно только непонятно: почему он не выбрал синий вагон?[8] Другое дело – его сосед лет двадцати пяти, худой и высокий. Его мундир, как и положено без погон, свидетельствовал о том, что он лесной кондуктор. Основная задача такого чиновника – составление протоколов на браконьеров и недопущение незаконной вырубки леса, а также на него ложатся обязанности помощника лесничего в случае отсутствия последнего. Одно хорошо – с утра до вечера на свежем воздухе…

Клим вдруг отвернулся к окну и закашлялся в платок. Его взгляд случайно выхватил безлесное плоскогорье Финского залива с редкими сосенками да берёзами.

Рядом с Климом сидел уже немолодой монах. Шевеля губами и смежив веки, он перебирал деревянные чётки, читая молитву. В вагоне было жарко, и даже свежий ветер, врывающийся в купе вместе с паровозной гарью, не спасал пассажиров от запаха немытого тела отшельника.

Локомотив задрожал на стрелках.

– Через пять минут станция Сергия, Сергиевская пустынь. Прошу приготовиться, – провещал кондуктор на весь вагон. – Стоянка четверть часа.

«Что Лигово, что Сергия – одного поля ягоды, с той лишь разницей, что вокзал здесь каменный, а не деревянный», – мысленно усмехнулся Ардашев, рассматривая станцию четвёртого класса.

Монахи, странствующие богомольцы, диаконы и миряне заполонили платформу. Дабы не смущать сию публику, Клим спрятался за тумбу с объявлениями и наконец закурил. Это была первая папироса за три часа. А всё дело в том, что усиленные занятия восточными языками, нерегулярное питание, нездоровый петербургский климат и подхваченная простуда привели к болезни лёгких. После сдачи экзаменов за третий курс и получения увольнительной кашель и лихорадка мучали студента целых две недели. Ничто не помогало: ни мятные лепёшки, ни чай с малиновым вареньем, ни капсулы «Гуйо», содержащие дёготь и разрекламированные во всех газетах. Пришлось пригласить доктора. Слава богу, им оказался ещё не наработавший практику молодой эскулап, бравший за визит всего три рубля.

Прослушав больного деревянной медицинской трубкой, он сел за стол и выписал сигнатуру. Затем без всякого спроса вынул из лежащей на столе чужой пачки «Скобелевских» папиросу, сладко затянулся и важно провещал:

– Ну-с, батенька, всё с вами ясно. Плеврит. Начальная стадия. Надобно бросить курить. Сможете? Силы воли хватит?

Ардашев пожал плечами:

– Не знаю. Сразу, конечно, не получится. Во всяком случае, попытаюсь.

– Попытайтесь, дорогуша. Хуже уж точно не будет. А у вас какие планы на будущее? В столице останетесь или думаете куда-то уехать на вакациях?

– В Ставрополь собираюсь, к родителям.

– А это где?

– На юге, врата Кавказа, – улыбнулся студент.

– И что же там за климат?

– Степь, жара, сумасшедший ветер, в городе пыль. Ни порядочной реки, ни моря, ни озера.

– А леса есть?

– Совсем немного.

– Хвойные?

– Нет, лиственные.

Медикус затушил в пепельнице папиросу и многозначительно изрёк:

– Вот что я вам скажу, голубчик. Если вы действительно хотите позаботиться о своём здоровье – поезжайте на две-три недели к морю, да так, чтобы хвойный лес был неподалёку. Сосны, ели, прогулки по побережью. От вашего плеврита и следа не останется. Уж вы мне поверьте.

Клим поднялся с кровати, подошёл к открытому окну и сказал грустно:

– Крым, к сожалению, мне не по карману.

– А я и не имел в виду Черноморское побережье. Там сейчас жарко. Вам оно не подойдёт. И в Ставрополь тоже не стоит спешить. Ораниенбаум – вот куда вам надо. Был я там пару раз. Городишко безуездный[9], лежит на берегу Финского залива в устье реки Караста, в тридцати четырёх верстах грунтового и тридцати девяти вёрстах рельсового сообщения от Петербурга. До Кронштадта по морю восемь вёрст. Три с небольшим тысячи жителей. Возвышенное положение над морем, близость залива, деревянные домики необычной сельской архитектуры, сады и палисадники. Рай! Комнаты там недороги. В черте самого города очень много дач. Лучшие из них на вершине горы, худшие, но зато более дешёвые – на склоне и ближе к морю. Ну, это в зависимости от наполнения вашего кошелька. Только не вздумайте остановиться в гостинице. Я их все наперечёт знаю. Одна хуже другой: «Карс», «Россия», «Ливадия» – все на Большой улице. Они грязны и беспокойны. Хоть и подают там чай, кофе и простые кушанья, но готовят отвратно. А цены от одного рубля и выше. Но разве стоят они того? Несколько лет тому назад существовали весьма приличные гостиничные номера на вокзале. Мои друзья там селились. Но Министерство путей сообщения распорядилось их закрыть. Так что послушайте моего совета – снимите комнату. Много ли вам одному надо? Койка, шкап для одежды, стол, стул да кровать. Баня у самого вокзала. Из Ораниенбаума в Кронштадт ходят пароходы по девять раз в день. Билет от десяти до двадцати копеек. И красавец Петергоф всего в шести верстах. Погуляете по паркам, насладитесь дворцами, садовой скульптурой. – Доктор вздохнул и добавил: – Я бы тоже сейчас туда махнул с большим удовольствием. Да не могу. Жена вот-вот родит, а я ещё комнату новую не снял. Там, где мы живём сыро, плесень на стенах штукатурку ест. Ребёнок может заболеть…А вы, голубь молодой, скоро выздоровеете. Не сомневаюсь. Честь имею кланяться.

Проводив доктора, Клим наконец-то закурил. На этот раз он не получил обычного удовольствия от папиросы. То ли болезнь мешала насладиться душистым табаком, то ли слова эскулапа о вреде курения засели в мозгу. Он снял со шкапа стопку уже читанных петербургских газет и с удивлением обнаружил кучу объявлений о сдававшихся внаём комнатах и даже целых дачах в Ораниенбауме, которые он раньше не замечал. «За тридцать – сорок рублей можно снять неплохую комнату, а ещё за десять – столоваться трижды в день, – рассудил Ардашев. – Только всё равно придётся просить отца выслать как минимум рублей пятьдесят – семьдесят. Ведь у меня только две красненьких[10] остались».

Надо признать, что снадобья, выписанные доктором, оказали своё благотворное влияние на молодой организм студента восточных языков Императорского Санкт-Петербургского университета. Молоко, отваренное с винными ягодами[11] и шалфеем, капли датского короля[12], компрессы и порошок из шпанских мушек, раздражающих лёгочные ткани, уже через неделю подняли больного на ноги.

Отец как будто на расстоянии почувствовал потребность сына в деньгах и выслал почтовый перевод на целых сто рублей. Теперь Ардашеву ничего не мешало выполнить рекомендацию доктора и двинуться к морю. А вот бросить курить как-то не получалось. Скорее всего, виной тому было уже поправившееся здоровье, а может, и нежелание полностью лишать себя вполне доступного удовольствия. Во всяком случае, Клим намеривался уменьшить количество выкуренных папирос до десяти штук в день. И пока это ему удавалось. Совершенно случайно он купил у букиниста книгу о перипетиях светлейшего князя Меншикова. В ней описывались его злоключения за последние два года жизни. Это приобретение было очень кстати, поскольку Ораниенбаум и был построен сподвижником Петра на месте захолустной финской мызы[13] в сорок домов. Вот и отправился студент со станции Петербург в Ораниенбаум 24 июня 1891 года[14], в понедельник.

Ардашев стоял на перроне и наблюдал за суетой людского муравейника. Пахло как обычно на любом российском вокзале: дёгтем, угольной пылью и керосином. Пассажиры спешили, толкались, старались поскорее забраться в вагоны. И даже степенные монахи со священниками не отличались благонравной неторопливостью. «Странные существа – люди. Всё боятся куда-то не успеть… Помнится, прочитал в какой-то газете, что, по подсчётам учёных, весь материал, из которого сделан человек, если купить его в лавочке, стоит 1 рубль 82 копейки. Всего-то-навсего! А сколько разговоров! Сколько у иных тщеславия и ложного самомнения!.. А тут рубль и восемьдесят две копейки. И всё! Даже обидно как-то. Знал бы об этом Александр Данилович Меншиков, разве стал бы он набивать свои сундуки драгоценностями, в том числе из государственной казны, общая ценность которых, в совокупности со вкладами в Амстердамском и Венецианском банках, почти равнялась годовому бюджету Российской империи в 1727 году?»

Поезд покатил дальше. Монах, слава Господу, покинул купе. За вагонным окном бежали дома, люди, повозки, и где-то далеко синяя гладь Финского залива соединялась с небом. Мелькали станции: Стрельна, Новый Петергоф, Старый Петергоф и, наконец, конечная станция Балтийской железной дороги Ораниенбаум.

Глава 2. Город

Клим, облачённый в синий костюм, жилетку, галстук и канотье с чёрной лентой, вышел на платформу с небольшим чемоданом и тростью. Двухэтажное каменное здание вокзала смотрелось как вельможный дворец, хотя и относилось ко второму классу. По перрону сновали артельщики в длинных белых фартуках. По краям стояли длинные лавочки. Внутри имелись отдельные помещения для первых трёх категорий пассажиров и два буфета, в одном из которых, судя по объявлению, бесплатно выдавались письменные принадлежности. Чуть поодаль расположился газетный киоск. Он-то и заинтересовал новоявленного вояжёра.

Купив «Кронштадтский вестник» с объявлениями Кронштадта, Петергофа и Ораниенбаума, Ардашев начал просматривать раздел о сдачи комнат. В глаза сразу бросилось предложение: «Комната в три окна отдаётся для холостых со столом и без оного. Недорого. Ораниенбаум, Еленинская, дом 14». «Пожалуй, подойдёт», – подумал Клим и, приобретя карту города и путеводитель, зашагал к Привокзальной площади, на которой был разбит сад и виднелась сцена летнего театра. Отсюда до пристани ходила конка, и тут же была извозчичья биржа.

Как обычно, ближе к вокзалу стояли дорогие экипажи, а чуть поодаль – те, что подешевле. Выбрав подходящую коляску, Клим назвал адрес. Кучер – бородатый мужик лет тридцати пяти, одетый в плисовую с позументами безрукавку, извозчичий цилиндр и высокие яловые сапоги, – принял у Ардашева чемодан и, расположив его на задке, обмотал верёвкой. Экипаж тронулся.

– Любезный, я здесь впервые, поэтому не молчи, а называй хотя бы улицы, по которым мы едем. Отблагодарю.

– Хорошо, барин. Сейчас мы свернули в Кронштадтский переулок. Проедем Вторую, а потом и Первую Нижнюю и окажемся на Дворцовом проспекте.

Несмотря на то что, кроме Великобритании[15], Ардашев не видел других стран, Ораниенбаум, по его представлениям, был похож на европейский город. Чистые, мощённые булыжником улицы с высаженными вдоль тротуаров липами, дубами и ясенями. В их уже разросшихся кронах шумели птицы. Двух- и одноэтажные деревянные дома были построены с такими архитектурными изысками, что нельзя было найти два одинаковых. Кирпичных зданий на второстепенных улицах было немного, но это не относилось к Дворцовому проспекту, по обеим сторонам которого высились каменные особняки, доходившие до четырёх этажей. Телеграфные столбы шли по одной стороне проспекта, а телефонные – по другой. Клима удивило то, что керосиновые фонари стояли прямо на тротуарах, мешая прохожим.

На Дворцовом проспекте – главной городской артерии – царила суета: дрогали[16], извозчики и частные экипажи двигались в двух направлениях. Вывески призывали купить «Колониальные товары», постричься у «Парижского куафёра г-на Бодена» и отведать свежих раков в трактире «Медведь».

– Сказывают, барин, раньше энтот проспект назывался Копорским трактом, а потом и Большой Городовой улицей. По ней и в церковь ходют, и на базар. Да хучь и нарекли её Большой, а сам наш Рамбов невелик. Раньше деды балакали, что ежели солдат на заставе при въезде в город чихнёт, то другой, что на выезде служит, желает ему доброго здравия, – рассмеявшись, выговорил извозчик.

– А почему Рамбов, а не Ораниенбаум? – удивился Клим.

– Дык пока энто заморское словечко выговоришь – язык сломаешь. Тутошние так и говорят – наш Рамбов.

– Название Ораниенбаум в переводе означает «померанцевое, или апельсиновое, дерево».

– Знамо дело, – улыбнулся возница и добавил: – Растение это на гербу нашем имеется… А энта улица прозывается Военной. Она короткая. По ней мы на вашу, барин, Еленинскую как раз и попадём.

Свернув направо и немного проехав, экипаж остановился у деревянного дома в новорусском стиле с мансардой и башенкой, заканчивающейся шпилем. По фасаду – три окна и каменная стена с входной дверью под нумером 14, а прямо над ней – круглое окошко, как иллюминатор.

– Вот мы и на месте, – соскочив с коляски, вымолвил кучер и принялся отвязывать чемодан.

Клим сунул извозчику двугривенный, и тот, пожелав доброго здравия, укатил.

Студент потянул за бронзовую цепочку, и тотчас зазвонил колокольчик. Послышались шаги, скрипнули петли, и в дверном проёме показалась упитанная бабка в платке, лет пятидесяти пяти, по виду купчиха. На её подбородке и у самых ушей колечками завивались волосы, которые впору было брить.

– Чего изволите, милостивый государь? – осведомилась она, даже не попытавшись выдавить улыбку.

Вынув из бокового кармана газету, Клим сказал:

– Прочёл вот здесь ваше объявление. Хотел бы снять комнату недели на три. Сдаёте?

– Сдаю. А со столом или без?

– Завтрак, обед и ужин. Но обед или ужин может быть не всегда, – выговорил Клим и закашлялся.

– Простите, сударь, у вас, случаем, не чахотка? – стальным голосовом вопросила она. – Я чахоточных не селю.

– Нет, Бог миловал.

– Ну тогда проходите, осмотрите комнату.

– Благодарю.

Клим миновал два помещения и, поднявшись следом за хозяйкой по скрипучей деревянной лестнице, оказался в мансарде с одним окном.

– Вот она, ваша обитель.

Ардашев огляделся и заметил растерянно:

– Простите, но тут всего одно окно, а не три, как указано в объявлении.

– Так я и писала, что одно, – не глядя на гостя, выговорила хозяйка.

– Помилуйте, сударыня, – разворачивая газету, запротестовал студент, – тут чёрным по белому: «Комната в три окна отдаётся для холостых со столом и без оного. Недорого. Ораниенбаум, Еленинская, дом 14». Изволите взглянуть?

– Я без очков. Они внизу остались, – сердито прорычала она. – Видать, газетчик напутал.

– Сколько вы хотите за эту мансарду за три недели?

– Тридцать пять.

– Со столом?

– Нет.

– Тогда я подыщу место получше.

– Хорошо. Пусть будет по-вашему, – согласилась хозяйка.

– Я бы хотел умыться с дороги и перекусить.

– Во дворе колодец. Плескайтесь сколько угодно. А пока будете мыться, я вам стол накрою. Хотите в беседке во дворе, а хотите здесь.

– Что ж, пожалуй, во дворе. Простите, вас как величать?

– Телешова я, Прасковья Никаноровна. Вдова. Муж давно помер. Купечествовал. Кроме меня, никого в доме нет.

– Ардашев Клим Пантелеевич.

– Служите где али по торговой линии?

– Студент.

– А к нам зачем пожаловали?

– На вакациях я. Вот хочу дворец князя Меншикова посмотреть и отдохнуть после экзаменов.

– А вы, часом, не на доктора учитесь? А то у меня тут что-то колит. – Она ткнула себя кулаком куда-то под правое ребро.

– К сожалению, ничем помочь не могу. Я учу восточные языки.

– А! Жалко…

– Простите, но я хотел бы переодеться.

– Да-да, это, конечно… Но… деньги пожалуйте вперёд.

Клим вынул портмоне, отсчитал тридцать пять рублей и протянул хозяйке:

– Извольте.

– Ага. Ну я пошла. А вы тогда к колодцу спускайтесь, что у беседки. Мыло, полотенце и тёплая вода там будут. И какой-никакой обед я состряпаю… простите, уже забыла, как вас величать…

– Клим Пантелеевич.

– Теперь запомню. Вы тогда вид приготовьте. Я дворнику отдам для регистрации. А то на меня штраф в участке выпишут.

Ардашев протянул паспорт:

– Пожалуйста.

– Я вам запасной ключ от калитки дам.

– Да, хорошо бы. Не придётся лишний раз вас беспокоить.

Дождавшись, когда хозяйка, чем-то напоминавшая ступу, скроется за дверью, Клим принялся развешивать в шкапу одежду. Разложив всё по местам, он поискал глазами прикроватную тумбочку, но её не оказалось. Судя по всему, эту роль выполняла табуретка. На неё легли книга, путеводитель и газета. Слава богу, на столе была бронзовая пепельница с крышкой. Ардашев отворил окно. Морской ветер наполнил комнату свежестью. Закурив, он отметил мысленно, что это всего четвёртая папироса, хотя солнце уже миновало полуденную отметку.

Приведя себя в порядок и отведав гречневой каши с говядиной, Ардашев выпил чаю и отправился гулять, держа в левой руке путеводитель, а в правой – трость. «Что может быть лучше беззаботного променада в незнакомом городе?» – мысленно проговорил молодой человек и, поправив канотье, зашагал в сторону театра, промелькнувшего недалеко от вокзала. «Перво-наперво надобно афишку купить и ознакомиться с репертуаром. От него и буду планировать своё времяпрепровождение», – решил вояжёр.

Глава 3. Случайное знакомство

Добравшись до Дворцового проспекта, Клим понял, что ему предстояло преодолеть ещё версты три. Утешало то, что на Николаевской набережной можно было отдохнуть на скамейке и полистать «Путеводитель по Ораниенбауму». Да и вид на Финский залив был необычайно красив.

Пройдя городские купальни, Ардашев добрался до устья реки Карасты и пристаней. Одна принадлежала кронштадтскому купцу Сидорову, а другая – «Ораниенбаумскому пароходному обществу». Между морскими перевозчиками шла конкурентная борьба. И дела Сидорова, имевшего лишь колесный пароход «Николай» и два паровых буксира для грузовых барж, ухудшались с каждым днём. Об этом свидетельствовало совсем небольшое количество пассажиров у сходней «Николая». Из «Путеводителя по Ораниенбауму» следовало, что «Ораниенбаумское пароходное общество» продавало билеты до Кронштадта вдвое дешевле.

Отсюда до театра было уже совсем недалеко. Купленная афишка рассказывала о большой популярности служителей Мельпомены у местного дачного общества. Чего тут только не ставили! Спектакли «Френолог и физиономист», «Гувернёр», «Свои собаки грызутся», «Шутники», водевили «Любовные проказы», «Средство выгонять волокит», «Выдал дочку замуж», «Путешественник и путешественница»… Давали даже увеселительный вечер «Праздник на Олимпе» с эквилибристско-фейерверочным представлением.

Неожиданно Клим услышал людские голоса. Они нарастали. На главной аллее сада показалась толпа возбуждённых людей – мужчин и женщин. Они что-то возмущённо обсуждали, но, дойдя до небольшой площадки, остановились. Один из них, худощавый юноша с лицом желтушного цвета, забравшись на лавочку, провещал:

– Капиталистам нет дела до нужд простого народа. Им всё равно, голодные мы или нет. Я точно знаю, что новый хозяин суконной фабрики собирается её закрыть и на месте наших цехов построить лесопильный завод. Нас всех уволят!

– А что ты предлагаешь? – спросил кто-то из толпы пьяным голосом.

– Забастовку! С завтрашнего дня мы не должны выходить на работу. Останемся дома.

– А детей чем кормить? – вопросила какая-то тётка. – Ты подумал об этом? Так хоть какие-то деньги получим. А с твоей забастовкой мы точно по миру пойдём!

– Нет! Нет! И нет! – горланил выступающий. – Забастовка поможет нам добиться всех положенных выплат при увольнении. Мне говорили, что новый хозяин фабрики – грек Папасов – ещё тот мироед! Он в Казани так замучил рабочих на кожевенном заводе, что они пошли жаловаться тамошнему губернатору. А тот вызвал солдат, и рабочих высекли шомполами.

– Это неправда! – возмутилась слегка полная барышня лет двадцати двух. Её рыжие кудри развевались на ветру, а россыпь веснушек, покрывавшая курносый нос, и ямочки на щеках придавали ей легкомысленный вид. Но всё исправляли круглые очки, добавлявшие серьёзности. – В Казани рабочие фабрик Папасова обеспечены жильём, для них построена больница, школа и скоро появится народный театр. Никто не собирается закрывать вашу суконную фабрику. Трудитесь на здоровье! Кормите свои семьи! Господина Папасова не интересует ни продажа, ни обработка леса. Наоборот! Он собирается завести в цеха новые американские станки. Ни один рабочий не будет уволен! Если фабрика начнёт давать прибыль, у вас вырастет заработок. Неужели это не понятно?

– А ты откуда знаешь? Откуда ты взялась такая разодетая?

– Смотрите-ка, робяты, у этой фифы часы золотые на поясе! Нам и за год на такие не накопить!

– Кто знает эту лахудру? – вопросила работница в косынке.

– Это же папасовская дочь! – вскричал выступающий. – Я видел, как она с отцом по фабричному двору шлялась.

– Её специально подослали, чтобы лица наши запомнить, а потом жандармам донести! – завопил кто-то. – Мразь рыжая!

– Гнать её надо отсюда поганой тряпкой!

– У! Харя конопатая!

– А вот зададим ей феферу! – истошно голосила всё та же пьяная баба.

– Держи её!

– Сейчас тебе мало не покажется, барское отродье! – прорычал едва стоящий на ногах мужик и, сжав кулаки, бросился к девушке.

Неожиданно для самого себя Клим влетел в толпу и, рассекая человеческие тела, точно ледокол льдины, оказался рядом с барышней в тот момент, когда пьянчуга занёс над ней кулак. Студент двинул дебошира ручкой трости в челюсть с такой силой, что раздался хруст сломанной кости и нападавший повалился на землю. Толпа расступилась, освободив проход.

– Бежим! – крикнул Ардашев и, схватив незнакомку за руку, потащил за собой. Приподнимая свободной рукой длинное платье, девушка послушно изображала бег, да и то недолго. Её дыхание сбилось, и она перешла на шаг.

Погони не было. Клим остановился.

– Ой, – выговорила незнакомка, оглядывая себя. – Я, кажется, сумочку потеряла.

– Стойте здесь, – велел студент и побежал обратно.

– Куда же вы? Бог с ней! Вернитесь, пожалуйста! – жалобно проголосила барышня, вытирая рукой испарину, выступившую на лбу.

Ардашев появился через полминуты. В левой руке он держал дамскую сумочку и слегка помятый путеводитель. Он шагал важно, выкидывая вперёд трость, будто ничего не случилось. Правда, канотье слегка съехало набекрень, и это рассмешило девушку, но она сдержала улыбку.

– Прошу, – серьёзно выговорил Клим и протянул незнакомке потерянную вещь.

– Благодарю. А у вас шляпа съехала, – уже с улыбкой проговорило рыжее создание.

– Простите, – слегка кашлянув, извинился студент, поправив головной убор.

– А как же вам удалось забрать сумочку? Они же могли разорвать вас на части?

Ардашев пожал плечами и ответил:

– Сумочка и путеводитель валялись на траве. Я молча подошёл и поднял их. Одни рабочие были заняты осмотром того негодяя, который хотел на вас напасть, а другие уже разошлись. Так что никакого геройства с моей стороны не было.

– Не скажите! – возмутилась девушка.

– Давайте я провожу вас до дома, – предложил студент. – Вам не следует ходить по саду одной. Здесь неспокойно.

– Да, я была бы вам очень признательна.

– А вы не знаете, где тут выход?

– Пройдём по этой аллее и свернём направо, к дороге. А вы, что же, недавно в Ораниенбауме? – осведомилась она.

– Только сегодня приехал. Как видите, обзавёлся путеводителем, а вот театральную афишку потерял. Но не беда, куплю новую… Позвольте представиться – Клим Ардашев.

– А я Ксения Папасова. Дочь того самого эксплуататора трудового народа, – вздохнула она.

– Вы из Казани?

– Да, приехали недавно. Папа купил тут фабрику и дачу.

Пара вышла к дороге. Завидев свободную коляску, студент махнул тростью и спросил:

– Какой у вас адрес?

– Еленинская 2.

– Неужели?

– А что в этом удивительного?

– Нет, ничего, – опустил глаза Клим. – Интересное название у вашей улицы.

– Обычное, – слегка скривила губы она.

До двухэтажной деревянной дачи, выстроенной в древнерусском стиле из круглого бруса, ехали недолго. Здание поражало изысканной красотой и деталями внешней отделки. Из-за забора виднелись крыши других, но уже одноэтажных построек.

– Вот мы и на месте, – объявила барышня.

Клим помог спутнице сойти и проводил до калитки.

– Позвольте ещё раз поблагодарить вас, – пролепетала она.

– Не стоит. Берегите себя, Ксения Ивановна, – улыбнулся Клим и, запрыгнув в коляску, велел вознице трогать.

Экипаж застучал колёсами по булыжной мостовой и вскоре скрылся из вида. Девушка смотрела ему вслед и вдруг тихо вымолвила:

– А откуда ему известно моё отчество?

Глава 4. Голос из подземелья

Ардашев отворил калитку ключом и вошёл в дом. Не успел он снять пиджак, как раздался стук в дверь.

– Да-да, войдите.

Появилась хозяйка:

– Добрый вечер, Пантелей Климович! Рановато вы вернулись. Надоело гулять? Ну тогда прошу к ужину. Вам сюда принести или в беседку?

– Пожалуй, лучше я спущусь. Простите, но меня зовут Клим Пантелеевич.

– Ой, всё перепутала. Ну, вы не серчайте на дуру старую.

Студент улыбнулся, но промолчал.

Ужин разнообразием не отличался – опять гречка с мясом и чай с булкой. Покопавшись в тарелке, постоялец выпил чаю и поднялся в комнату. Он открыл книгу на недочитанной странице. Ардашев никогда не пользовался закладками. Последняя страница запоминалась сама собой.

«Офицер молчал, а статский советник, вперившись в него немигающим взглядом, ждал ответа. Когда ему это надоело, он изрёк:

– Советую говорить правду. А то ведь так недолго и в пыточную Канцелярии тайных розыскных дел угодить. К тому же я допросил конвойных солдат. Они рассказали мне много интересного.

– Отпираться не буду, – тряхнул головой капитан, – кой-какие подарки были…

– Кой-какие? Ну-ну…Так и какие же?

– Шапку взял меховую, соболиную. Думаю, дорога длинная, зима в пути застанет. Вот и польстился.

– И всё? – подняв брови, осведомился Некрячев.

– И шубу лисью… пупковую[17], – выдохнул капитан.

– Дальше.

– А когда проезжали мимо моего хутора, то светлейший изволил денег выдать на обзаведение скотиной. Хватило на жеребца, шесть кобыл, четырёх коров и двух бычков. Овсом я запасся и сеном, купил три сотни брёвен для построек. – Капитан посмотрел жалостливо на статского советника и добавил: – Александр Данилович не токмо мне одному пособлял. Он и солдатам отпустил по два с полтиной рубля, капралам по пять, сержантам по десять, а капитану-поручику – пятьдесят.

– Вы бы ещё вспомнили, что он каждому солдату в день по копейке набавил на мясо и рыбу, – усмехнулся Некрячев.

– Подарки, конечно, были. На мой день рождения, супружницы моей на день ангела и на день ангела светлейшего…

– Что именно?

– Отрез золотой парчи, три поношенных камзола князя, табакерка.

– Какая?

– Серебряная.

– И всё?

– Вроде бы да.

– А часы золотые английские, а четыре перстня?

– Часы – дарил, а перстень только один был, с изумрудом. Остальные просто золотые.

– Это вам один, а жене вашей?

– И ей тоже… два. Или три. Запамятовал. Только я не пойму, в чём моя вина? На тот момент от Верховного тайного совета ещё не было указания о конфискации имущества князя в казну, и он законно всем владел. Ему разрешили взять в ссылку самые ценные вещи, что Меншиков и сделал. – Видя, что статский советник молчит, капитан осмелел и продолжил: – И при чём тут пыточная? Почему вы ею грозите? Разве я циркуляр какой нарушил или артикул? Секретарь Верховного тайного совета никаких инструкций насчёт запрета на получение княжеских подарков не давал. Да ежели бы я тогда ведал, что будет конфискация у Меншикова, разве бы я согласился взять от него хоть копейку? Но я не вещун. Способностей сих мне Богом не дадено. Но как только в начале января двадцать восьмого года пришла новая инструкция – всё изменилось. Имущество его я переписал, всё отобрал, сургучом скрины[18] опечатал и отослал в столицу. С князя и членов его семьи даже одежду снял, как было велено, и на крестьянские полушубки поменял. Светлейший в исподнем остался. Всё с себя скинул, несмотря на мороз, и сказал при этом, что ему жалко тех, кто тешится его горем. Мол, только ничтожные людишки могут злорадствовать. А он начинал жить с бедности, в бедность и вернулся. Сильный был человек.

– Ишь как вы заговорили, господин капитан, – тряся от негодования толстыми щеками, возмутился Некрячев. – Слова государственного преступника пересказываете. Может, вам ещё и жалко его?

– Да какая теперь разница, ваше высокородие? Князь Меншиков, супружница его Дарья Михайловна и дочь их Мария Александровна, обручённая с императором, – все в Бозе почили. Нет теперь никаких преступников.

– Среди покойников, может, и нет, а среди офицеров, нарушивших воинский артикул, есть. И отвечать придётся по всей строгости закона, – злорадно осклабился статский советник, а потом спросил: – А что будет, если я докажу вину того самого капитана, коей Меншикова сопровождал? Какая участь ему достанется? Не знаете? Выбор будет небольшой: колесование, или посажение на кол, или три тысячи ударов шпицрутенами. Как вам известно, за ложные ответы могут язык отрезать, а уж потом в Сибирь сослать. Простая ссылка без телесных наказаний – это благо! И его надо заслужить. А для этого надобно изо всех сил стараться мне угодить и понравиться честными и подробными ответами».

За печной трубой стрекотал сверчок, и, слушая его, Клим не заметил, как книга упала на пол и он провалился в мягкую перину сна. Вернее, в узкую и продавленную кровать с тонким матрацем. Ещё донимали комары, и укрываться приходилось с головой, а от этого становилось нестерпимо душно. Но усталость побеждала неудобства, и студент вновь уносился в мир грёз. Снились какие-то офицеры в треуголках, с крысиными лицами. Они были со шпагами и в высоких сапогах. В руках они держали факелы и гнались за Ксенией, которая – о Боже! – прогуливалась по Николаевской набережной и даже не замечала преследователей. Клим пытался окликнуть её и предупредить об опасности, но язык точно прилип к горлу. Вместо крика получился беспомощный стон. Ксения вошла в синюю дымку тумана и, растворившись в нём, исчезла. Не стало и людей-крыс. Но вдруг он услышал её голос, звавший на помощь. Он доносился откуда-то сверху или даже снизу, из подземелья. А может, это вовсе и не голос был, а просто плакал сыч, предсказывая чью-то погибель, или выла собака, почуявшая волка.

Стоило начаться новому дню, как назойливые мухи облюбовали молодое лицо. Клим проснулся. Тело ломило, точно он всю ночь таскал мешки с мукой. Сверчок за трубой давно затих, и только неугомонные петухи продолжали будить дачных обывателей, хвастаясь ночными подвигами в куриных гаремах.

Глава 5. Нежданный визит

I

Ардашев возрадовался – гречневой каши на завтрак не было! Яичница из трёх яиц и хлеб с маслом, чай и крыжовенное варенье – сказка! Правда, и ломтик сыра, подёрнутого слезинкой, тоже не помешал бы. Ну да чего уж там! И так хорошо.

Постоялец уже допивал второй стакан чаю, когда в комнату постучали. Трижды и отрывисто. Не надо было быть инспектором Скотленд-Ярда, чтобы догадаться, что за дверью стояла хозяйка.

– Войдите! – ставя на блюдце чайный стакан, выговорил студент.

– Ой, простите, боюсь ошибиться, как вас по батюшке величать – Пантелей… а вот дальше забыла…

– Клим Пантелеевич.

– Да, вот я и говорю, Клим Пантелеевич, вас внизу какой-то господин спрашивает. Он представился, но я уже забыла, кто он. Память у меня на имена никудышная. Вы спуститесь? Или, может, мне ему сказать, что вы не принимаете? – извинительным голосом осведомилась Прасковья Никаноровна.

– Отчего же не принять? Я и так собирался прогуляться.

– Ага, вот и ладно. Тогда я заодно тарелки ваши унесу. Не возражаете?

– Да, сделайте одолжение.

Ардашев поправил галстук, брызнул на себя парфюмом и, надев канотье и прихватив трость, вышел на лестницу.

Сверху, с лестницы, незнакомец был хорошо виден. Статный господин, лет сорока, с бакенбардами и нафиксатуаренными усами. Глядя на него, Клим невольно потрогал тонкую нитку своих усов, подумав, что если бы даже он и решил их отпустить, то не скоро они бы превратились в такие же густые гусарские, как у визитёра, облачённого в фетровую шляпу, строгий чёрный костюм и синюю жилетку, из кармашка которой свисала серебряная цепь часов. Белоснежная сорочка и тёмно-синий галстук довершали его наряд. «Либо чиновник, либо какой-нибудь управляющий, – мысленно пронеслось в голове у студента. – Подобные франты нравятся женщинам всех возрастов. Кстати, мошенники и картёжные шулера тоже выглядят похожим образом. Скорее всего, он отставной военный. Наверное, капитан, но мог дослужиться и до полковника. Уж не жандарм ли? Но без трости. Стало быть, пришёл по делам. Выходит, он не дачник, а местный».

Увидев Клима, пришелец шагнул навстречу и осведомился:

– Ардашев, Клим Пантелеевич?

– Да. Чем могу служить?

– Позвольте рекомендоваться: Плещеев Андрей Владимирович. Я управляющий у Папасова Ивана Христофоровича. Он просит вас оказать ему честь своим визитом. Экипаж ожидает у ворот. Не соблаговолите ли проехать вместе со мной? Тут недалеко. Его дача находится на этой же улице.

– Я не против, но в чём причина такого интереса ко мне?

Плещеев улыбнулся и спросил:

– А вы разве не догадываетесь?

– Дело во вчерашнем беспорядке в городском саду, не так ли?

– Вы абсолютно правы. – Плещеев закашлялся, потом вытер платком рот, извинился и продолжил: – Однако я не уполномочен обсуждать сей инцидент. Моя задача – доставить вас на его дачу. Так мы едем?

Клим кивнул.

– Тогда прошу в экипаж.

Уже в коляске, запряжённой двойкой молодых и холёных лошадей вороной масти, управляющий прокашлялся и сказал:

– Не скрою, его превосходительство восхищён вашим вчерашним поступком.

Клим бросил в сторону спутника недоумённый взгляд и спросил:

– Его превосходительство? А разве господин Папасов не купец первой гильдии?

– Был раньше, но после высочайшего пожалования ему чина действительного статского советника получил и потомственное дворянство. Ранее он служил в Казанском государственном банке и был членом Учетно-ссудного комитета, но потом по состоянию здоровья вынужден оставить службу. Замечу, что господин Папасов был на особом счету у императора. Ещё в шестьдесят седьмом году дамское седло, упряжная сбруя и брезентовая армейская палатка, изготовленные на его фабриках, были удостоены бронзовых медалей на Всемирной выставке в Париже, за что российский помазанник Божий вручил ему личную письменную благодарность. А в следующем году Иван Христофорович пожертвовал десять тысяч рублей на закупку муки голодающим крестьянам Архангельской и Новгородской губерний. И опять самодержец удостоил его чести – подарил именной золотой перстень. А учебные стипендии, учреждённые ещё его первой супругой? А благотворительное строительство больниц, школ и приютов в Казани? Поэтому нет ничего удивительного в том, что государь пожаловал ему чин статского генерала.

– Что ж, теперь мне всё понятно. Благодарю вас за разъяснение.

– Не стоит. Мне хотелось, чтобы у вас была полная ясность в отношении человека, с которым вам предстоит встретиться через несколько минут.

– Тогда, Андрей Владимирович, позволю задать ещё один вопрос: как вы нашли меня?

Плещеев развёл руками, и вновь улыбка осенила его лицо.

– Ксения Ивановна Папасова, дочь Ивана Христофоровича, запомнила ваше имя, а фамилию, к сожалению, забыла, но, как выяснилось, из всех пяти с половиной тысяч дачников и почти четырёх тысяч местных жителей зарегистрировано только три человека с именем Клим. Один – шестилетний, другой – старец, а третий – вы. Благо ваша законопослушная хозяйка подала ваш паспорт в участок ещё вчера.

– Я не знал, что полиция Ораниенбаума выполняет функции адресного бюро, – съязвил Ардашев.

– Нет, конечно, – прищурив глаза, ответил управляющий. – Но они уважают господина Папасова и не посмели отказать мне в любезной просьбе помочь отыскать вас… Вот мы и на месте.

Перед Ардашевым вновь возник двухэтажный особняк, одной стороной обращённый на деревянную Спиридоновскую церковь Офицерской стрелковой школы, а другой – смотрящий в сторону экзерциргауза[19] лейб-гвардии Волынского полка.

За высоким забором раскинулся довольно приличный участок, похожий на парк с аллеями. Туи, липы, вязы и дубы создавали тень для гуляющих. Справа и слева от входа в дом рабочие под присмотром какого-то человека с седой бородой и усами заливали раствором два короба высотой немногим выше аршина[20]. Их старший, облачённый в картуз, ситцевую рубаху, подпоясанную узким ремешком, носивший брюки и брезентовые штиблеты, размахивал руками и ругался на подчинённых. Те опасливо кивали и заделывали щели в деревянных конструкциях, из которых выливалась жидкая масса. Поймав на себе взгляд управляющего, он замолчал. В этот момент Плещеев и обратился к нему:

– Как дела, Павел Данилович?

– Помаленьку, Андрей Владимирович. Постаменты заканчиваем.

– И слава Богу, а то Иван Христофорович у меня справлялся насчёт них.

Ардашев поднялся по ступенькам и вслед за управляющим вошёл в дом. Они остановились перед кабинетом.

– Присядем пока, подождём, – опускаясь на турецкий диван, предложил Плещеев. – Там, судя по всему, посетитель.

Клим сел рядом и взглянул на часы – они показывали четверть десятого.

Неожиданно за дверью раздался возмущённый голос:

– Я ещё раз повторяю, господин Папасов, – вы поступили не по-купечески! У меня уже была устная договорённость с предыдущим хозяином суконной фабрики о её покупке. И цена была определена. Мы ударили по рукам. И тут появились вы и предложили цену на десять тысяч больше! И сорвали сделку! Как вы посмели?

– Вы не ко мне адресуйтесь, а к господину Шувалову. Именно он расторг с вами прежнее устное соглашение, а не я.

– Да что вы говорите? В прежние времена таких купцов, как вы, топили в Волге.

– Позволю заметить, милейший, что я потомственный дворянин. И к купеческому сословию, кстати, глубоко мною уважаемому, отношения не имею.

– Да уж, слыхали! Действительный статский советник! Скажите, пожалуйста, а сколько чемоданов ассигнаций надобно отвезти в столицу, чтобы получить чин статского генерала? Или можно закладными бумагами рассчитаться? А?

– Простите, я не отвечаю на глупые вопросы. К тому же я очень занят. У меня аудиенция.

– Аудиенция? Ох, каков гоголь-моголь! Так и у меня были бы аудиенции, если бы вы сделку не сорвали. Я ведь мечтал развить производство. Но вы всё испортили. Одно вам обещаю – я с вами поквитаюсь. И мне всё равно, генерал вы, адмирал или целый генералиссимус! Недаром о вас по всей Казани ходит дурная слава. Скольких волжских купцов вы разорили? Скольких обманули? Скольких сделали несчастными? Но ничего, расплата близка, и справедливость восторжествует… Так что ждите дурных вестей. Они прилетят отовсюду. И с берегов реки Казанки тоже.

– Вы мне угрожаете? Что ж, я вправе заявить на вас в полицию. Пока, правда, повременю. Послушайте, Александр Владимирович, давайте начистоту: ведь это ваш человек второго дня споил фабричных рабочих и подбил их на забастовку? Деньги на водку небось из вашего кармана утекли?

– Какая глупость! Я не имею ни малейшего отношения к вчерашней бузе в городском саду. Узнал об этом событии из газет.

– Не знаю, не знаю… Но надеюсь, полиция и жандармы разберутся.

– Я к этому непричастен. – Скрипнули ножки стула по паркету. – Не смею более задерживать ваше купеческо-дворянское превосходительство.

Послышались шаги, и полный господин с недобрым лицом появился в дверях кабинета. Взглянув на Ардашева, он остановился и воскликнул удивлённо:

– Вы?

– Здравствуйте, – поднялся Клим, ожидая, что ему подадут руку. Он тоже узнал посетителя. Это был тот самый попутчик по дороге в Ораниенбаум, которого он окрестил капиталистом.

– Никогда не имейте дела с этим человеком, – грозя пальцем в сторону резной двери, выпалил он и, так и не подав студенту руки, удалился.

Проводив ушедшего взглядом, управляющий изрёк:

– Такие ссоры иногда случаются у деловых людей. Но нас это не касается. Вы подождите минутку, я доложу о вас.

– Как угодно, – кивнул Ардашев и вновь опустился на диван.

Плещеев скрылся за дверью кабинета, но через некоторое время оттуда вышел не управляющий, а совсем другой человек, с греческим носом, роскошными нафиксатуаренными усами и бородкой клинышком, в костюме с жилеткой в клетку и с крахмальным стоячим воротничком. Седина уже обсыпала инеем волосы, усы и бороду. В его чёрном галстуке красовалась булавка с неприлично большим солитёром[21]. Он носил модные светлые брюки в полоску.

Студент поднялся.

Незнакомец улыбнулся и, протянув руку, сказал:

– Папасов, Иван Христофорович. Очень хочу с вами познакомиться, господин… простите от дочери мне известно только ваше имя – Клим, а фамилию мне ещё не доложили.

– Ардашев Клим Пантелеевич, – рекомендовался студент, отвечая на рукопожатие.

– Очень рад! Прежде всего разрешите выразить вам признательность за спасение мой дочери.

– Не стоит благодарности.

– Надеюсь, вы окажете нам честь и разделите с нами завтрак?

– Удобно ли?

– Конечно, удобно! Не стесняйтесь.

– Право, я уже позавтракал, но выпью чаю или кофе.

– Вот и ладно, сударь вы мой, тогда пройдём в китайскую беседку. Надеюсь, там уже все собрались. – Папасов повернулся к управляющему и добавил: – Андрей Владимирович, прошу к столу.

– Благодарю, Иван Христофорович.

Ардашев зашагал по аллее вслед за управляющим и хозяином дома. Ещё недавно едва заметный ветерок усилился, качнул верхушки деревьев и пригнал с Финского залива облака, закрывшие солнце. Вместо жары на землю опустилась безмятежная летняя прохлада.

То, что называлось китайской беседкой, не было похоже на привычные русские бельведеры. Климу не доводилось раньше видеть строений в восточноазиатском стиле. Изогнутая кверху крыша на деревянных столбах напоминала перевёрнутую лилию. Это сооружение стояло на сваях, обитых досками, посередине небольшого круглого пруда с уже раскрытыми кувшинками. Пройти к нему можно было по каменному мостику, украшенному по краям зубцами на манер тех, что изображены на рисунках Великой Китайской стены. Высокие старые ивы почти касались ветками воды. В их кронах переговаривались между собой птицы.

За уже накрытым столом кипел самовар, и суетилась горничная – вполне привлекательная блондинка в косынке и простом платье, лет тридцати.

Два стула из шести были заняты Ксенией и брюнеткой лет двадцати восьми, с едва заметными восточными чертами лица. Она была стройна, а большие глаза с крылами-ресницами притягивали взгляд. Полные страстные губы довершали портрет красавицы. Но было в её облике что-то холодное. Ею хотелось любоваться, как дорогой фарфоровой статуэткой. «Такие женщины созданы лишь для того, чтобы любили их, но сами они любить не могут», – подумал студент, задержав взгляд на незнакомке. Она заметила это и слегка улыбнулась.

Папасов обратился к гостю:

– Позвольте представить вам мою супругу, Елену Константиновну.

– Очень приятно, Клим Ардашев.

– Да-да, – вставил реплику фабрикант, – вчерашний спаситель нашей дочери.

Брюнетка вымолвила:

– Мы вам очень благодарны.

– Не стоит.

– Как это не стоит? – возмутилась Ксения. – Вы не побоялись ещё и вернуться за моей сумочкой. Не каждый бы на это отважился.

– Всё уже в прошлом, – скромно заметил гость.

– Вам чай или кофе, – осведомилась Елена Константиновна.

– Кофе, если можно.

Горничная налила из кофейника в чашку горячий напиток и поставила перед Климом.

– Позвольте узнать, каков род ваших занятий? – глядя на Ардашева, осведомился Папасов.

– Учусь в Императорском университете, на факультете восточных языков.

– А сами откуда будете?

– Из Ставрополя.

Наверное, если бы на плечо фабриканту села шаровая молния, он бы удивился меньше. Широко раскрыв глаза, он выдавил из себя:

– Простите, из какого Ставрополя? Что на Волге?

– Нет, наш город находится на Кавказе.

– В самом деле?

– Да, Иван Христофорович, мы с вами земляки. Ваша семья у нас в большом почёте. А продукция пивзавода Папасовых в ставропольских портерных самая ходовая. Кто не знает «Экспортное», «Мартовское», «Венское», «Черное»?..

– Вот как? – удивился промышленник. – Я очень польщён, но моей заслуги в этом нет. Это успех моих родственников. Я пиво не варю. Но мы, греки, к торговле с детства приучены. Вот и я, знаете ли, покинул Ставрополь ещё в 1856 году. В девятнадцать лет я уехал в Казань и начал заниматься коммерцией. Старший брат посоветовал туда перебраться. Обещал золотые горы. На первых порах многое не получалось. Сначала чуть было не разорился, но потом удачно купил небольшой кожевенный завод, и дело пошло. В те годы я был самоуверенным, смелым и, если хотите, циничным. Здоровый цинизм в начале карьеры просто необходим. Иначе, – он махнул рукой, – конкуренты съедят и возрадуются… А вы где в Ставрополе живёте?

– На Барятинской.

– Вверху или внизу?

– Вверху, седьмой дом.

Папасов задумался на миг, а потом сказал неуверенно:

– Знаете, в позапрошлом году я приезжал в Ставрополь. Правда, без дочери и жены. Ксения в Лондоне училась, а супругу мигрень мучила. Помню тогда весь город гудел после трёх убийств. – Он внимательно посмотрел на Клима и добавил: – Насколько я помню, в газете писали, что злодея отыскал некий господин Ардашев[22]. Этот полицейский ваш родственник?

– Нет. Так получилось, что это был я.

– Вы? – слегка прищурив правый глаз, удивился фабрикант.

– Ага, я поняла, – вмешалась в разговор Ксения, – вы оказались случайным свидетелем преступлений и опознали убийцу, да?

– Нет, меня вообще не было во время убийств. Я отыскал злодея путём логических умозаключений.

– Как такое возможно?

– Ничего особенного. – Студент пожал плечами. – Правда, для этого пришлось изучить каждую мелочь на месте происшествий. Я ведь отучился два года на факультете правоведения, посещал свободные лекции по другим предметам, и мне это очень помогло. В восемьдесят восьмом году меня послали в научную командировку в Лондон. На пароходе я познакомился с английским профессором. Мы договорились встретиться с ним у Темзы, но его убили. Позже я отыскал преступника, и Скотленд-Ярд направил в университет благодарственное письмо. Это была моя первая удача в раскрытии преступлений.

– Как интересно! – восхищённо воскликнула Ксения. – А ещё расскажите что-нибудь?

– В прошлом году отец отрядил меня в Ростов-на-Дону закупить земледельческие орудия на заводе, где управляющим был его бывший сослуживец. Когда я к нему приехал, он был уже мёртв. Полиция считала, что он упал с лестницы, и судебный следователь не хотел возбуждать уголовное дело. Мне не оставалось ничего другого, как попытаться расследовать и это преступление самому. И я отыскал убийцу[23]. Да, кстати, ростовские газеты тоже об этом писали.

– Но как вы на этот раз сумели обо всём догадаться? – удивилась Ксения.

– Всё также: я составил картину преступления, исходя из логики поступков злоумышленника и скрытых деталей, ускользнувших от внимания судебного следователя.

– Клим Пантелеевич, вы совсем ничего не едите, Ксения вам продохнуть не даёт своими расспросами, – укоризненно глянув на девушку, выговорила Елена Константиновна.

– Ничего подобного, – фыркнула барышня. – Еду у нашего гостя я не отбираю.

– Клим Пантелеевич, угощайтесь, пожалуйста, – не обращая внимания на недовольство девушки, продолжила хозяйка. – Бутерброды с белужьей икрой, голландский сыр, ветчина тамбовская, осетровый балык, двинская сёмга, свежие овощи и фрукты, студень из фруктов в стаканчиках, пирожные, соки…

– Благодарю. Мне достаточно кофе.

– Если вы делаете несомненные успехи в распутывании подобных дел, то почему же тогда вы бросили юридический факультет и перешли на восточные языки? – намазывая масло на хлеб, поинтересовался Папасов.

– Мир хочу посмотреть, а по дипломатической части это проще всего. А то ведь, кроме Британии, Санкт-Петербурга, Ростова и Нахичевани-на-Дону, я нигде не был. Если повезёт, то в начале учебного могут послать на практику в Египет, но для этого я должен стать лучшим в арабском и турецком.

– Вот это ваше желание понятно – увидеть заморские страны. Но вот для чего вы берётесь за расследование преступлений – это для меня загадка, – покачал головой фабрикант.

– Это что-то вроде охоты.

– Любая охота опасна, а эта – вдвойне. Преступник как загнанный зверь. Ему нечего терять. Он может убить вас, если почувствует, что вы напали на его след. Разве нет?

– Возможно, но я стараюсь быть осторожным.

– А в погонях и перестрелках вы участвовали? – с жаром спросила Ксения.

– Стрелять в преступника мне пришлось в прошлом году, но тогда я защищался.

– И вы его убили? Да? – восторженным шёпотом осведомилась девушка.

– К сожалению. У меня не было иного выхода. Иначе бы он заколол меня шабером.

– А что это такое?

– Режущий инструмент в виде стержня разной длины, острый.

– Позвольте узнать, а какое у вас было оружие? – не удержался от вопроса управляющий.

– Шестизарядный револьвер Уэмбли.

– Безотказная штука, – согласился Плещеев.

– Однако я полагаю, что полиция проводила расследование относительно правомерности применения вами оружия, так? – спросил Папасов.

– Совершенно верно. Прокурор считал, что в отношении меня надобно возбудить уголовное дело по статье 1476 «Уложения о наказаниях уголовных и исправительных» о злоупотреблении необходимой обороной. Если бы его мнение поддержали, то я мог бы попасть в тюрьму. Срок хоть и небольшой – от четырёх до восьми месяцев, – но с мечтами о карьере дипломата можно было бы расстаться навсегда. Спас судебный следователь, предъявив соучастникам убитого мною злоумышленника обвинение по статье 1457 «о преступных приготовлениях с намерением совершить убийство дворянина Ардашева».

– Отрадно слышать, что вы тоже из дворянского сословия, – тряхнув головой, вымолвил Папасов. – К слову, все сидящие за этим столом – дворяне.

Управляющий опустил глаза, стараясь не смотреть на Клима, понимая, что тот совсем недавно слышал обидные для Папасова слова о приобретённом им дворянстве.

Неожиданно на мостике появился человек. Не входя в беседку, он остановился.

– Что тебе, Семён? – осведомился Плещеев.

– Почтальон посылку барину принёс. Надобно расписаться в получении.

– Хорошо, давай, – велел управляющий. Он вынул из кармана коробочку, извлек оттуда факсимиле и, поставив в нужном месте, вернул лакею квитанцию.

– От кого посылка? – поинтересовался Папасов.

– Я, барин, неграмотный. Не могу прочитать.

– Так неси её сюда, тут и откроешь, – распорядился Плещеев.

– Я мигом, – кивнул мужик и удалился, но вскоре явился вновь. В руках он держал арборитовый[24] ящик, обвязанный бечевой, на месте её пересечения стояла сургучная печать.

– Ставь на стол, – приказал управляющий.

Работник повиновался.

– Кто прислал? – вновь спросил фабрикант.

Плещеев уставился на крышку и ответил рассеянно:

– От вас пришла, Иван Христофорович.

– Что? От меня? Как это? – с изумлением вымолвил промышленник и поднялся. Он выудил из кармана золотое пенсне и, водрузив на нос, прочитал: – Отправитель: Папасов И.Х. … Чертовщина какая-то…

– Позвольте взглянуть, – заинтересовалась Елена Константиновна и заметила: – Милый, это же твой почерк.

– Ну да, похож. Вероятно, это чей-то розыгрыш.

– А откуда её отправили? – спросила Ксения и тоже приблизилась к фанерному ящику.

– Кронштадт, Нарвская улица, дом 6, квартира 1.

– Я понятия не имею, кто там живёт, – развёл руками Папасов.

– Но чего мы ждём? Давайте вскрывать посылку, – предложила Елена Константиновна.

– Семён, слыхал, что сказали? – спросил управляющий. – Открывай!

Мужик вынул из кармана перочинный нож, перерезал верёвки и, просунув лезвие под крышку, начал поддевать её со всех сторон, пока не вылезли гвозди, а потом и вовсе снял её.

Содержимое посылки было закрыто куском чёрного шёлка. Все смотрели внутрь, но никто не мог решится снять материю. Наконец Папасов не выдержал и поднял ткань… Он дёрнулся всем телом, будто в него выстрелили. Его лицо побелело, а глаза наполнились пустотой дикого ужаса.

– А-а! – вскричала Ксения и, закрыв лицо руками, отшатнулась.

– Господи! – прошептал управляющий.

– Боже милостивый! – вздрогнула и попятилась назад Елена Константиновна. Пытаясь облокотиться на стол, она смахнула на пол чью-то чашку. Раздался звук разбитой посуды.

Лакей крестился не переставая и шептал молитву.

Клим глянул в ящик и оторопел. Прямо на него смотрел… Папасов. Вернее, его голова с волосами, усами и бородкой. Морщины и мешки под глазами, седина, цвет лица, чуть седые брови и виски с проседью – всё соответствовало облику хозяина дачи, и даже был подмечен слегка прищуренный взгляд богатого грека. Только вот шея была залита кровью, точно её только что отделили от туловища.

– Двойник, – вырвалось у Ардашев.

– С того света, – хриплым голосом добавил Папасов и набросил покрывало на искусственную голову так, как обычно прикрывают лицо мертвеца. Затем повернулся к присутствующим спиной и велел: – Папиросу!

Управляющий посмотрел на уже пришедшую в себя Елену Константиновну, но та сделала отрицательный жест рукой.

– Я что… не ясно выразился? – зло произнёс фабрикант и метнул недобрый взгляд на Плещеева, но тот не сдвинулся с места.

– Милый, тебе же нельзя. Доктор строго-настрого воспретил. Может случиться паралич сердца!

– Полковник, вы уволены. Завтра получите расчёт, – холодно проговорил Папасов и, повернувшись к Климу, спросил: – А что, молодой человек, у вас папироски не найдётся?

– Да, конечно, прошу. – Открыв кожаный портсигар, Ардашев передал его хозяину дачи.

Иван Христофорович вынул папиросу, понюхал и заключил:

– «Скобелевские» – мои любимые. У нас, как видите, Клим Пантелеевич, несмотря на приличную разницу в возрасте, много общего.

Ардашев, став спиной к ветру и прикрывая огонь ладонями, поднёс фабриканту горящую спичку. Студент случайно заметил, как Елена Константиновна украдкой послала уходящему управляющему воздушный поцелуй.

– Давайте прогуляемся вон до той садовой скамейки, – предложил промышленник.

– Охотно.

– Какой же негодяй прислал посылку? – задался вопросом хозяин дачи. – Врагов и завистников у меня много, но вот кто мог решиться на подобный шаг – ума не приложу. Может, полиция отыщет?

– Сомневаюсь, что они этим займутся. Состава преступления в этом деянии нет. Даже если найдут кого-то, тот всегда скажет, что хотел пошутить.

– Хороши шуточки! Я чуть заикой не стал.

– Меня беспокоит другое. Злоумышленник настроен решительно и серьёзно. Об этом говорит сама восковая голова. Сделать такую – не один день уйдёт. И вот он её вам прислал. А что будет дальше? Какие ещё шаги он предпримет?

– Ладно, не будем забегать вперёд. Время покажет.

Пройдя саженей сто, Папасов бросил окурок и тяжело опустился на скамейку. Ардашев сел рядом и с наслаждением закурил.

– А вы большой эстет, – усмехнулся фабрикант. – На ходу не курите. Умеете наслаждаться соблазнами. Кальян не пробовали?

– Не доводилось.

– Вот и славно. Я вам его отдам. Мне нельзя. Сердце прихватывает. Подарок персидского посла. Преподнесли, можно сказать, в придачу к ордену Льва и Солнца. Голод у них был в прошлом году, а я пшеницы закупил и послал в Тегеран. Оказывается, спас от смерти жителей нескольких деревень… А вы давно курите?

– Три года. Но мне тоже врач запретил. Говорит, плеврит, начальная стадия. Посоветовал к морю поехать, в Ораниенбаум. Лёгким, мол, нужен чистый воздух, а не столичный смог. Бросить курить пока не получается, но количество папирос я уменьшил.

– В таком случае не нужен вам кальян. Дышите свежим воздухом и живите долго. Лучше управляющему передарю, пусть помирает.

– Вы же его только что уволили?

– Завтра жена будет слёзы лить и просить вернуть «несчастного холостяка, отставного полковника». И я опять смалодушничаю. Это обычная история. И все это знают, – вздохнул фабрикант.

– Кальян от меня и так никуда не денется. Попаду на Восток – попробую. Я обязательно куда-нибудь уеду в этом году, – глядя на верхушки деревьев, мечтательно проговорил Ардашев. – Драгоманов[25] не хватает. Не получится в Египет, попрошусь в Персию. Желающих туда отправиться сегодня мало.

– А почему?

– В мае разъярённая толпа местных жителей сожгла пассажирский поезд вместе с европейцами, находящимися в одном вагоне. Религиозных фанатиков возмутило то, что машинист поезда не доглядел и раздавил персиянина, не желавшего уступать дорогу локомотиву. Ярость толпы была так велика, что власти опасались вооружённого восстания. Зачинщиков и виновников расправы над людьми шах побоялся наказывать, а лишь возместил ущерб в сто тысяч франков представителю Бельгийского железнодорожного общества, владевшего составом. – Клим бросил папиросу под скамейку[26] и сказал: – У России там сегодня много дел. Британцы вредят нашим купцам как могут, торговлю перебивают. Английские пароходы совершают рейсы по реке Карун, а наши каспийские порты доступны для морских судов только восемь месяцев в году. По этой причине персы ввозят нам своих товаров на восемнадцать миллионов рублей в год, а мы на восемь. Дело в том, что на Каспии у нас имеется всего один незамерзающий порт – Петровск, а все остальные работают только восемь месяцев в году. Выход один – строительство Петровско-Владикавказской железной дороги длиной двести пятьдесят вёрст. И вот тогда мы сможем торговать с Тегераном круглый год.

– Да, я читал об этом. Одиннадцать миллионов рублей собираются издержать на прокладку путей и покупку подвижного состава.

– Есть и другой вариант, – начал горячо доказывать студент, – можно не тратиться на приобретение паровозов и вагонов и отдать эксплуатацию всей ветки Владикавказской железной дороге. Тогда можно обойтись всего пятью миллионами.

– Всё это произойдёт не скоро.

– Тем не менее я слыхал, что уже сейчас нужны люди для осмотра местности и налаживания контактов с персидским населением. А то, не ровен час, и наши вагоны запылают.

– Право, Клим Пантелеевич, не будьте идеалистом. Вам ли не знать, что в России запрягают медленно, зато крадут быстро.

– Да, у нас есть недостатки, но мы их изживём и обгоним и Англию, и Европу, и даже Соединённые Американские Штаты.

Папасов покачал головой и спросил:

– Неужто вы серьёзно верите в то, что эти двести пятьдесят вёрст могут разорить англичан и немцев в Персии, которые фактически владеют Персидским заливом благодаря широкой сети собственных железных дорог, протянувшихся через всю Малую Азию в Европу?

Клим прокашлялся, раздумывая над ответом, и сказал:

– Россия – великая страна. У нас особый путь. И он выведет нас в лидеры мировой экономики. Нам бы только войны избежать и революции. Слишком много мы носимся с разного рода последователями учения отщепенцев вроде Герцена, Огарёва, Бакунина и Маркса. Они ведь ненавидят Россию. Да, у нас много недостатков, но это наша страна. И мы сами справимся со своими проблемами. Обойдёмся без заграничных советчиков.

– Вот! – радостно вскричал фабрикант. – Замечательно! Я вас никуда не отпущу, пока вы не скажете эти слова Ксении.

– Простите, а она здесь при чём?

– А вы с ней о политике ещё не общались?

– Нет.

– О, вы счастливый человек! Я вам искренне завидую. А стоит затронуть с ней тему российского государственного устройства, и надо закрывать не только форточки и ставни, но и задувать керосиновую лампу, чтобы прохожие не проявили интерес к её крамольным речам. – Он вздохнул и сказал: – Я иногда жалею, что послал её в Лондон на учёбу. Она там нахваталась всякой либеральной ереси и даже с тамошними суфражистками сошлась. Отправлял прилежную барышню, а вернулась почти социалистка. Представляете? Может, вам удастся её образумить, а? Мне кажется, моя дочь вас очень уважает.

– Не обессудьте, Иван Христофорович, но я в воспитатели не гожусь.

– Хорошо-хорошо, – махнул рукой Папасов, – не будем торопиться. А вопросец позволите?

– Пожалуйста.

– Я вот совсем не дипломат, а по миру поездил. Посмотрел Париж, Лондон, был в Константинополе и даже в Нью-Йорке. Вена и Берлин, Венеция и Рим – прекрасные города. Я много чего видел. Скажите, а почему бы вам не заняться коммерцией, скопить капитал, надёжно его разместить в ценных бумагах, приносящих прибыль, а уж потом эту прибыль тратить на путешествия? Я ведь только проценты от облигаций и акций позволяю своей семье проживать, да и то далеко не полностью. Знаете, ещё в молодости я понял одну вещь: жить надо так, чтобы деньги зарабатывались всё время – и когда ты бодрствуешь, и когда спишь. Доход должен расти независимо от случайностей. Да, он может увеличиваться медленнее или быстрее, но только увеличиваться.

– Я никогда не думал об этом.

– А вот и поразмыслите, – заглядывая Ардашеву в глаза, не унимался фабрикант. – Да вы только скажите, и я вас сразу к себе возьму. У меня же не одна суконная фабрика, а несколько. И кожевенных заводов пять. И все в Казани. Для начала я обучу вас коммерческому делу, а потом поставлю управляющим суконной фабрикой или магазинами. Капиталец у вас появится. А там, глядишь, и дом выстроите с колоннами, прудом и бельведером. Каменный, а не как моя деревянная дача. Семьёй обзаведётесь. Спокойная жизнь состоятельного молодого человека, а потом и богатого! Что может быть лучше? Ну зачем вам нужны эти безграмотные персияне? К чему вам Александрия или Каир с кривыми грязными улицами и чумными больными? Или Калькутта с прокажёнными?

– Благодарю, Иван Христофорович, за столь лестное предложение, но я для себя всё уже решил. Спокойная и размеренная жизнь обывателя, пусть даже богатого, не для меня. Я Отечеству хочу послужить и государю.

– А я разве не служу, дорогой вы мой?

Клим ничего не ответил.

Папасов помолчал и добавил:

– Я разделяю ваши опасения насчёт серьёзности намерений злоумышленника. Сдаётся мне, что восковая голова – не последняя неприятность… Да и предчувствие дурное меня гложет: боюсь, что долго не проживу… А эту восковую дрянь прикажу немедленно сжечь.

– Ни в коем случае, Иван Христофорович! Это же вещественное доказательство угрозы. Её надо сохранить. Пусть отнесут в прохладное место, в погреб или кладовую. Выбросить или уничтожить улику вы всегда успеете.

– Ладно, уговорили. Повременю пока.

– Посылка пришла из Кронштадта. Следует заявить в полицию и попросить проверить адрес, указанный на ней.

– Я протелефонирую им. Непонятно только, что злоумышленник хотел сказать, прислав мне моего воскового двойника?

– Тема двойника широко используется в фольклоре народов Востока. Арабы, например, считают, что двойник сопровождает человека от рождения до самой смерти. Считается, что он появляется, когда его «хозяину» пришла пора умирать. Он не отбрасывает тени. Его видят собаки и кошки и сам «хозяин». У Фёдора Достоевского есть повесть «Двойник», но она, на мой взгляд, неудачная.

– Вы любите книги?

– Да.

– Я тоже когда-то читал запоем, но теперь времени у меня хватает лишь на то, чтобы разрезать стопку листов какого-нибудь новомодного литературного журнала и прочитать оглавление.

Когда до китайской беседки осталось не больше пятидесяти саженей, Папасов сказал:

– У меня к вам просьба, Клим Пантелеевич. Уведите, пожалуйста, куда-нибудь Ксению. Она очень расстроена. Её надобно отвлечь. Сходите на Красный пруд, покатайтесь на лодке, или дворец Меншикова посетите. Сделайте одолжение.

– Хорошо, Иван Христофорович. Не беспокойтесь. Я и сам собирался осмотреть окрестности.

– Благодарю вас. Поверьте, я ценю добро и никогда не остаюсь в долгу.

II

К Красному пруду вела прогулочная аллея. Она бежала лентой, начиная от Швейцарской улицы, и продолжалась по восточной части водоёма. На берегу работала лодочная станция. Один час проката лодки стоил всего десять копеек.

Ксения, глядя на Ардашева, энергично работающего вёслами, спросила:

– И куда мы плывём?

– Не знаю. Будем любоваться живописными берегами.

– В таком случае я предлагаю добраться до Чёртова моста[27] и сойти на берег. Неподалёку стоит домик лесника, а рядом с ним – молочная ферма, где продают всевозможные молочные продукты, потчуют чаем и сдобой. Заглянем туда?

– Хорошая идея, но тогда вам придётся быть штурманом нашего корабля. Я не знаю здешних окрестностей.

– Пока не меняйте курса, так вдоль берега и держитесь.

– Есть!

Ксения смотрела на облака, отражающиеся в серебристой воде. Её поверхность, как холст художника, вмещала в себя всю панораму – и лодку, и птиц, и верхушки деревьев.

– Мне очень жалко отца, – вздохнула барышня. – Мачеха его совершенно не любит. Мне кажется, она изменяет ему с управляющим. Я заметила это ещё в Казани. Но папа будто ослеп. Его ничто не интересует, кроме коммерции.

– А как давно Плещеев служит у Ивана Христофоровича?

– Три года. Он взял его к себе, когда женился на Елене. Моя мама умерла, когда мне было шесть лет. Я много лет воспитывалась у дедушки с бабушкой в Казани. Дедушка – Ипполит Матвеевич – банкир. Папа обязан ему не только состоянием, но и дворянским сословием. Именно он в своё время помог отцу получить не только кредиты, но и поставки в армию сукна и кожи в Балканскую войну[28]. Дедушка устроил папу на короткое время в Государственный банк, где ему присвоили чин статского советника. А действительного статского царь пожаловал ему именным указом как высочайшую благодарность за многолетнюю помощь государству и благотворительность. Говорят, такое бывает редко… У отца много наград. Как я понимаю, они тоже сыграли важную роль в получении чинов. Я помню их все: орден Святого Станислава второй степени, Святой Анны второй степени, Святого Владимира третьей и четвёртой степени, а также золотая медаль «За усердие».

– Удивительные знания для барышни.

– Да, с некоторыми я любила играться в детстве и награждать ими своих кукол… Папа долго не женился. Но летом восемьдесят восьмого он встретил Елену и, недолго думая, сделал ей предложение. Осенью этого же года отец принял отставного полковника на должность управляющего. Не очень-то приятный тип. Никогда не поймёшь, что у него на уме. Мне кажется, что и он мог иметь отношение к посылке с восковой головой.

– Но тогда он должен был отлучиться и попасть в Кронштадт, чтобы отправить её, а потом также быстро и незаметно вернуться.

– Отец даёт ему разные поручения, и он иногда исчезает на полдня, а то и на целый день. Кто знает, где он бывает?

– А как давно вы живёте здесь?

– Дачу папа купил ещё в марте. Управляющий занимался приведением её в порядок. Мачеха, отец и я приехали сюда месяц назад.

– В случае смерти отца кто становится законным наследником всего имущества, включая капиталы?

– Папа сделал духовное завещание на меня, оставив Елене только дом в Казани и сто тысяч рублей. Мне же отходит восьмикомнатная квартира в Санкт-Петербурге, эта дача и все его кожевенные заводы и суконные фабрики.

– Она знает об этом?

– Думаю, да. У нас не принято это обсуждать. Ей не нужна смерть отца. Пока он жив, она пользуется всем и тратит сколько хочет. Я не удивлюсь, если у неё есть личный банковский счёт, о котором папа ни сном ни духом.

– Но если её отношения с управляющим дошли до точки кипения страстей, то всё может быть, разве нет?

– Этого нельзя исключать. А вы поможете отыскать отправителя посылки?

– Для этого мне надобно попасть в Кронштадт.

– Я тоже хочу с вами.

– Если хотите, поедемте хоть завтра, но Иван Христофорович сегодня снесется с полицией, и, возможно, они сами проверят этот адрес. Но даст ли он им что-нибудь? Неизвестно.

– Пристав нашего участка вряд ли захочет связываться с посылкой.

– Скорее всего, он скажет, что нет оснований для проведения дознания.

Молочная ферма у Чёртова моста представляла собой одноэтажный деревянный дом с большой верандой, на которой уместились четыре столика, но пара разместилась под соснами на лужайке слева от входа. Здесь тоже было уютно. Клим заказал для себя и спутницы сливки, творог, земляничное варенье, чай и сдобные булки. Угощение принесли почти сразу, и молодые люди, успевшие проголодаться на свежем воздухе, с наслаждением лакомились фермерской едой. Попив чаю, Клим спросил разрешения закурить и, получив благосклонное согласие, затянулся «Скобелевскими».

– Знаете, Ксения, сегодня, ожидая встречи с вашим отцом, я оказался невольным свидетелем его ссоры с неким Александром Владимировичем, а фамилию этого купца я не знаю.

– Волков, – уточнила барышня. – Он зол на папу, что тот помешал его сделке по покупке суконной фабрики. Беспорядки и забастовку, скорее всего, он и устроил.

– По-моему, он самый вероятный подозреваемый в отправлении посылки с восковой головой.

– Я с вами согласна.

– Он угрожал Ивану Христофоровичу какими-то неприятностями, которые произойдут не только в Ораниенбауме, но и в Казани.

– Опасный человек, – вздохнула девушка.

– Второго дня он ехал вместе со мной в одном купе. Таким образом, вчера он был в Петербурге, а не в Кронштадте, – задумчиво выговорил студент и добавил: – Однако ему ничто не мешало отправить посылку третьего дня. Первый почтовый штемпель с надписью «Пароходом из Кронштадта» датирован двадцать третьим числом. Если учесть, что это воскресенье и в этот день все почтовые учреждения в Российской империи работают всего два часа, с десяти до двенадцати, то он действительно мог отослать ящик из Кронштадта. Только возникает вопрос: зачем это делать из Кронштадта, когда его можно было отправить из Санкт-Петербурга?

– Вполне логичный вопрос.

– Ксения, а где находился управляющий двадцать третьего июня?

– Воскресенье у него выходной. Он мог провести этот день как угодно.

– Он живёт на территории дачи?

– Нет, папа ему снял комнату в городе.

Клим затушил в пепельнице папиросу и спросил:

– Двинемся в обратный путь?

– Да, я очень переживаю за папу. Как он там? У него слабое сердце.

Ксения посмотрела на часы, висящие на поясном ремешке, и поднялась.

…Сумерки белых ночей опустились на город, когда, закончив прогулку, молодые люди вернулись к дому номер два на Еленинской улице.

Перед расставанием Ксения спросила:

– Скажите, это отец попросил вас прогуляться со мной или вы сами пожелали?

– Иван Христофорович был обеспокоен вашим расстройством, но тут его желание и моё совпали. Я никого не знаю в Ораниенбауме, а вы замечательная собеседница. С вами интересно.

– Только интересно и всё? – опустив глаза, вымолвила она.

Клим не ответил.

– Простите меня за дурацкий вопрос, – спохватилась Ксения. – Вы придёте завтра? В котором часу мы поедем в Кронштадт?

– В десять вас устроит?

– А давайте в девять. Заодно вместе и позавтракаем.

– Благодарю, но я не могу злоупотреблять вашим гостеприимством. К тому же завтрак мне готовит хозяйка. Он оплачен вперёд.

– Тогда буду вас ждать к десяти.

– Честь имею кланяться.

– Спокойной ночи!

Ксения скрылась за калиткой. Ардашев тронул извозчика за плечо, и коляска покатилась к его временному жилищу.

Глава 6. Затворница

Ужин оставлял желать лучшего. Щи даже не пахли мясом, а в рыбном расстегае попадалась кости. Скупость и неряшливость хозяйки начинала раздражать, но студент, напившись квасу, не стал высказывать недовольство, надеясь, что всё как-нибудь образуется. В конце концов, рассудил он, цена жилья не столь высока, а питаться можно, например, на вокзале. Там для пассажиров четвёртого класса продавали дешёвую и вполне сытную снедь. Жильё на Еленинской устраивало ещё и потому, что в большом доме не было других дачников. Это обстоятельство хоть и показалось сначала Ардашеву странным, но позже превратилось в несомненный плюс: открыв окно мансарды, можно было любоваться видом на Финский залив в полной тишине. Не слышно было ни детских возгласов, ни супружеской ругани, только раздавались крик чаек да щебетание дроздов. Правда, докучали мухи, но, зайдя во двор, Клим обратил внимание на брошенную у каретного сарая бутылку-мухоловку – шаровидный стеклянный сосуд на трёх ножках с двумя отверстиями. Такая же была у его родителей в Ставрополе. Он тут же спросил разрешения воспользоваться ею. Старуха, не зная её предназначения, молча кивнула. Студент вымыл находку и, залив в горлышко квас, заткнул пробкой. Нижнее отверстие, расположенное под дном бутылки, имело вид широкой воронки, входящей внутрь сосуда. Сюда насекомые и заползали. Попав внутрь, они блуждали по боковым стенкам и, не зная, как выбраться обратно, через некоторое время погибали в жидкости. За короткое время набилось с десяток двукрылых. Пройдёт несколько дней, бутылку придётся помыть и вновь наполнить квасом или молочной сывороткой. Но это совсем небольшая плата за отсутствие мух в помещении. Хозяйка, вернувшая квартиранту паспорт, с завистью слушала Клима, когда он объяснял ей принцип работы стеклянной западни, которую она посчитала ненужной. Видимо, из-за этого она вновь принялась роптать, что на базаре продукты дороги, а она сильно продешевила, согласившись на условия Ардашева по оплате.

Квартирант промолчал. Дождавшись, когда стихнут её шаги на лестнице, он взял книгу о судьбе светлейшего князя.

«Заканчивается второй день моего пребывания в Ораниенбауме, а дворец Меншикова я так и не видел, – с сожалением подумал он, и мысли снова вернулись к сегодняшнему неприятному событию на даче. – Восковая голова Папасова, присланная по почте, – остроумный поступок. И к тому же безопасный. Даже если найдут злоумышленника и он во всём сознается, то что ему вменить? Ни одна статья Уложения о наказаниях не подходит. Скажет, мол, решил подурачиться. И не подкопаешься. Ясно, что враг Папасова далеко не дурак. Но долго ли он будет балансировать на грани закона? И что ещё предпримет?»

Открыв нужную страницу, Ардашев снова вернулся в допросную камеру Доимочной канцелярии:

«Капитан глядел в пол и молчал. Потом поднял глаза на Некрячева и осведомился:

– Что вы хотите от меня услышать? Спрашивайте, ничего не утаю.

– Где трость?

– Простите, что?

– Трость.

– Какая?

– Ты, капитан, дурачка из себя не строй! И не выводи меня! – вскочив, закричал статский советник, потрясая кулаками. – Я сейчас из тебя всю дурь выбью! Мне такие полномочия самим Верховным тайным советом дадены, что ты и представить себе не можешь… Кликну гвардейцев, вмиг всё вспомнишь! На дыбу захотел, сукин сын?

– Да за что же вы так со мной? За какую-то трость?

Чиновник обошёл стол и, заглядывая в глаза капитану, выговорил:

– А трость была непростая. Царь Пётр подарил её Меншикову за храбрость в Полтавской битве. Её набалдашник был усыпан бриллиантами, а верх украшен крупным изумрудом. Где трость, Пырьев?

– Я даже не видел её. Вот вам крест. – Офицер трижды осенил себя крестным знамением и сказал: – Да, Александр Данилович действительно был с тростью. Но откуда я мог знать, что её набалдашник такой дорогой? Он же всегда рукой был закрыт. А рука в перчатке. Как увидеть?

– А клинья золотые тоже не видел? Они в трёх местах вставлены по всей длине.

– Нет, не заметил я ничего такого.

– Ну а потом, когда ты вещи его описывал, куда трость делась?

– Не знаю. Никакой трости я не изымал.

– Как же так? Неужто в голове у тебя не промелькнуло: всё время светлейший с тростью ходил, а теперь без неё, куда же он её спрятал?

– Не до трости было. Других забот хватало. Солдаты болели. Один умер в дороге. Проезжали мимо деревни. Зашли в избу переночевать, а там оспа у всех. Да и супружница Меншикова расхворалась. Носились с ней, не знали, что делать. Ни лекаря, ни знахаря. Горе одно вокруг.

– Супружница, говоришь, – усевшись на место и глядя в стол, задумчиво проронил статский советник. – Так-так…»

Ардашев заснул. Пригрезился Папасов, но без собственной головы. Он держал её в руках и разговаривал с Климом. Вернее, говорила голова. Студент дрожал от страха и не мог понять, куда смотреть, то ли на то место, где она должна была находиться, то ли туда, где она была на самом деле – у пояса фабриканта. Потом появилась Ксения. Она обошла вокруг отца и, поняв, что произошло непоправимое, упала на колени и стала выть от горя, как воет в полнолуние волчица: ву-у, ву-у, ву-у…

Клим открыл глаза. Но вой продолжался. Только он шёл не с улицы, а откуда-то снизу. Да, это был человеческий голос, не волчий, – страшный, отчаянный, предсмертный. Он поднялся и прошлёпал босыми ногами к трубе, шедшей снизу на крышу через мансарду. Звук доносился оттуда. Тогда он взял со стола кружку и, приставив её к кирпичной кладке дымохода, приложил ухо к донышку. Теперь завывание слышалось отчётливо. «Вероятно, что-то случилось с хозяйкой. Возможно, умирает», – подумал он. Но вдруг послышался голос Прасковьи Никаноровны, но не очень разборчиво. Можно было понять лишь отдельные слова: «Перестань выть… Разбудишь… опять накажу… ещё два дня без еды… сдохнешь».

Сон пропал, точно и не было. «Так-так, прежде всего надобно успокоиться и трезво оценить обстановку, – подумал Клим. – Все ошибки совершаются в первые секунды волнительной ситуации. Лучше ничего не делать, чем в спешке наломать дров, а потом исправлять случившееся. Сейчас и покурить не грех. Это позволит успокоиться и выбрать правильное решение». Он задымил папиросой и принялся размышлять: «Безусловно, эта старая калоша держит взаперти узницу, которая вот-вот отправится в мир иной. Кто она? И почему её прячут? Спрашивать Телешову об этом нельзя. Правду всё равно не скажет, а с затворницей может расправиться. Неплохо бы понять, где находится пленница. Теперь ясно, почему в доме нет других дачников, кроме меня. Хозяйка боится, что кто-то услышит голос несчастной. Итак, окна фасада, торца и боковых стен дома никогда не закрываются ставнями. В этом нет надобности, поскольку двор обнесён забором. А вот три полуподвальных оконца с боковой стороны дома почему-то забиты досками, хотя там никто не ходит. Да это и невозможно – колючий крыжовник давно никто не обрезал, и он стоит стеной, занимая всё пространство. Но я видел небольшую железную трубу, выходящую из одного из трёх подвальных окошек. Значит, есть небольшая печь, и, скорее всего, чугунная. Видимо, затворница содержится именно там. Кроме того, подвал имеет вентиляционную вытяжку, проходящую рядом с печной трубой, выходящей на крышу. Вот потому-то мне и показалось, что голос раздавался из трубы, а на самом деле – из вытяжки. Каменная русская печь устроена на первом этаже. Моя мансарда никак не отапливается. Тут живут только летом. Получается, что при строительстве дома не предусматривалось отопление подвала, а для того, чтобы не было сырости, была устроена лишь вентиляция. Но позже вдруг решили подвал отапливать. Можно предположить, что внутри установили чугунную печь, а металлическую трубу вывели в окно. Возникает вопрос: зачем хозяйке, живущей в одиночестве, отапливать не только первый этаж, но и подвал? Ответ напрашивается сам собой: в подвале кто-то есть, и печь сделали специально для этого человека. Понятное дело, что я больше не засну. Буду продолжать переживать… А где гарантия того, что, боясь огласки, эта старая ведьма не прикончит жертву к утру? Стало быть, надобно прямо сейчас собираться и идти в полицию, и чем скорее, тем лучше. Захотят они обыскивать дом или нет – это уже будет на их совести. Моё дело – заявить о том, что в данный момент на Еленинской, 14 совершается самое настоящее преступление».

Клим затушил папиросу и оделся. Разложив на столе карту Ораниенбаума, он отыскал местонахождение полицейского управления на Дворцовском проспекте и начал тихо спускаться по лестнице, но половицы ступенек предательски заскрипели.

– Куда это вы собрались, Клим Пантелеевич? – раздался знакомый голос за спиной.

– Что-то не спится. Хочу прогуляться.

– Так ведь ночь на дворе.

– Ночь-то белая, светло, как днём. Прекрасно.

– Разве в Петербурге на белые ночи не насмотрелись?

– Красотой налюбоваться невозможно.

– Третьего дня, говорят, на Владимирской, неподалёку от стрелковой школы[29], нашли труп дачника. Зарезали бедолагу и обобрали. Тоже по ночам гулял, – донеслось ему вслед. – Остерегайтесь…

Оказавшись на улице, Ардашев облегчённо вздохнул. Не слышно было ни стука копыт экипажа, ни лошадиного ржания. Из далека доносился паровозный гудок, лаяли собаки и зловеще кричала сова. Пахло морем. В направлении Финского залива студент и зашагал.

В любом русском городе пожарная команда всегда подчинялась полицмейстеру и, как правило, находилась рядом с полицейским управлением[30], поэтому, глядя на возвышавшуюся вдали пожарную каланчу, Ардашеву было понятно, в какую сторону идти.

Полицейское управление, расположенное в здании присутственных мест, охранял городовой. Он провёл Ардашева к дежурному. Полицейский пил чай. Клим первым делом протянул паспорт, увольнительное удостоверение и объяснил, что его хозяйка – Прасковья Никаноровна Телешова – насильно удерживает в подвале какую-то женщину, которая находится на грани жизни и смерти и потому просит помощи. Любое промедление приведёт к гибели человека, и тогда вся ответственность за смерть несчастной ляжет не только на виновницу её заточения, но и на полицейского, никак не отреагировавшего на устное заявление.

– Вы меня, сударь, не стращайте. Пуганые мы и стреляные, – проворчал помощник пристава первого участка. – Я пошлю с вами городового. Поедите на полицейской коляске. Он осмотрит дом. Но сначала извольте написать всё то, о чём вы рассказали. Таков порядок. Прошу.

Не прошло и десяти минут, как студент протянул исписанный лист бумаги. А ещё через четверть часа полицейская пролётка остановилась у дома под номером 14 по Еленинской улице.

Занавеска на окне ожила, и Ардашев понял, что хозяйка не спит. Она и возникла перед городовым, едва он открыл входную дверь.

– Полиция? – удивилась Телешова. – Что вам угодно?

– Прасковья Никаноровна, это я обратился в полицию. Откройте нам подвал и покажите, кого вы там держите.

– Это с какого резону? – возмутилась старуха. – Да и нет там никого, окромя крыс. Травлю окаянных, да всё никак извести не могу.

– Тогда и вопросов к вам никаких не имеется, – миролюбиво заметил городовой. – Я обследую помещение и, если всё так, как вы сказали, тотчас удалюсь. Свечу только не забудьте прихватить.

– А ежели я ключ не найду?

– Тогда я выломаю дверь, – также спокойно пригрозил полицейский.

– Ладно, идём, – пожала плечами хозяйка. Она принесла керосиновую лампу и спустилась вниз по ступенькам.

Подвальная дверь была закрыта на простой крючок. Никакого замка не было.

– Что ж, милости прошу, – указала старуха, освещая пространство лампой, хотя свет итак проникал через небольшие оконца. – Вон бочка с солёной капустой, рядом – чан с мочёными яблоками, ящик с картошкой. Она, как видите, вся проросла, перебрать не успела. На полках банки с вареньем. Нет тут никого. Не верите – пройдите и сами убедитесь.

– Стало быть, ваш квартирант зазря шум поднял, – окидывая студента укоризненным взглядом, выговорил городовой. – Вы уж не серчайте. Служба у нас такая. Наше дело на любое прошение ответить. Бывайте.

– А где печь? – осведомился Ардашев.

– Какая ещё печь? – пробормотала Телешова.

– Та, от которой труба наверх выведена?

– Какая ещё труба? – удивилась старуха.

– Нас завели в ту часть подвала, которая не отапливается. Здесь и оконца, как видите, не забиты. А есть и другая часть – с глухо заколоченными окнами и трубой от чугунной печи. И туда должна вести другая дверь, – горячо выговорил студент.

– И где же она? – недоумённо пожал плечами городовой.

– Разрешите лампу? – попросил Клим и, взяв её, вышел на площадку. Он принялся освещать стены и вдруг заметил в самом тёмном углу забеленную известью дверь с внутренним английским замком. Она почти не выделялась на фоне стены. – А тут что? Извольте открыть, – велел студент.

– Ничего там интересного нет, – зло выговорила Телешова. – Там чуланчик. Хлам разный. Уж поверьте. Ключ давно потерян. А дверь ломать жалко.

– Я шутковать не намерен, – твёрдо выговорил полицейский. – Вы немедля дадите мне лом али топор. И я взломаю замок. Вот тогда и углядим, кто прав: вы или ваш квартирант.

– Ладно, я сама отворю, – порывшись в кармане передника, согласилась Прасковья Никаноровна. – Только вы не пужайтесь, там сестра моя старшая, она умопомешанная. Я за ней приглядываю. Но она буйная, потому её никому и не показываю.

Петли были хорошо смазаны, и дверь открылась без скрипа.

Перед глазами вошедших предстала каморка шириной в две сажени и такой же длины. В углу стояла маленькая железная печь. Стены были обиты мягкой материей, чтобы не пропускать звук. Свет едва проникал через щели в досках, которыми были заколочены оконца, расположенные у самого потолка. Стола не было. На полу валялись грязная ржавая миска и кружка. У стены стояло ведро с водой. Естественные надобности заключённая справляла тут же. Воздух был до такой степени испорчен, что у Ардашева закружилась голова. В углу зашевелился ворох лохмотьев и показалась старушечья голова. Завидя вошедших, она приподнялась, подползала к ним на коленях и начала целовать руки. Несчастная была в одной юбке и рваной кофте. Её истощение дошло до предела. Она напоминала скелет, обтянутый кожей. Жёлтая, истомлённая, седые волосы сбились в колтун. По её лицу бегали вши.

Полицейский поднял её и повёл наверх.

– Как вас зовут? – спросил городовой.

– Анна Никаноровна Алыбина. Я старшая сестра вот этой злодейки. Она вместе с мужем и упрятала меня в подвал, – прошамкала та беззубым ртом и спросила: – Вы её Антипа тоже заарестуете?

– Дура, он умер семь лет назад, – прошипела хозяйка.

– Туда ему и дорога супостату! Ох, люди добрые, если бы вы знали, как он надо мною издевался! Как голодом морил… А палкой бил, как собаку! И холодом мучил, огонь не разрешал в печи разводить. Напьётся бестия, придёт с бутылкой и терзает меня полночи, – опять расплакалась пленница.

Все молчали.

– А какой год сейчас? – спросила затворница.

– Девяносто первый, – ответил Клим.

– Когда меня закрыли был семьдесят первый.

– Что? – дёрнувшись, воскликнул Ардашев. – Вас продержали взаперти двадцать лет?

– Да, милок, – кивнула старуха, всхлипывая.

– А сколько же вам сейчас?

– В девятнадцатом я родилась, в марте, пятого числа.

– Выходит, вам семьдесят два?

– Да, – покачала головой несчастная. – Они отняли у меня четверть жизни.

– Но почему вас тут держали? – осведомился студент.

– Я жила в Петербурге. Семьи не завела. Мама наша умерла рано. Младшая сестра вышла замуж и переехала в Ораниенбаум, а я продолжала жительствовать на Васильевском острове в восьмикомнатной квартире отца. Он служил на столичном почтамте, имел чин действительного статского советника и содержал прислугу. Капиталец какой-никакой у него имелся. Второй раз он уже не хотел жениться. Мы с ним ездили на воды, в Пятигорск и Кисловодск. В семьдесят втором году он скоропостижно скончался. А мы с сестрой – единственные наследницы. Вот Проська с мужем и зазвали меня в гости на её день ангела в Ораниенбаум. Они споили меня и заперли в подвале. Вскоре сестра заявила в столичную полицию о моём исчезновении. Через какое-то время квартира и всё отцово наследство досталось им. Но муженёк её, Антип, пить начал да по бабам шляться, а потом, выходит, и сдох… Но она, стерва, всё равно меня не выпускала. Боялась, наверное, что я в полицию на неё донесу. А смертоубийство моё затеять – кишка тонка. Квартира небось давно продана, а деньги растрачены, потому что последние годы она меня только кашей и кормила. Ни мяса, ни овощей, ни фруктов я не видела. От того и цинга началась, все зубы выпали. Я просила её, умоляла, дай хоть морковочку, хоть огурчик, картофелину или яблочек. Нет, говорит, жри кашу, тварь старая, может, быстрее заворот кишок приключится и к папочке своему любимому отправишься. А небо я видела всего один раз в месяц, когда ночью она меня на верёвке выводила, как собачку на поводке, чтобы я в отхожее место вынесла то, что за месяц накопилось в комнате. Я там и питалась, и нужду справляла. Сестра одно ведро воды приносила в неделю. Так я ещё и мыться ухитрялась кое-как. Но разве это мытьё? Спасибо вам, добрые люди, что спасли меня, – причитала затворница сквозь слёзы. Она упала на колени и вновь стала целовать руки городовому.

– Ну-ну, сударыня, успокойтесь. Вставайте, вам надобно на воздух. Да и нам тоже, – сказал полицейский. – Мы вас сейчас в больницу доставим. Доктор должен написать акт вашего осмотра. Вас там отмоют и накормят. В обед к вам придёт помощник пристава для составления опроса. А сестра ваша с нами тоже поедет, но не в лечебницу, а в участок. Теперь настал её черёд разглядывать небо через решётку.

– А дом на кого я оставлю? – взмахнув руками, возмутилась Телешова. – Кто будет за имуществом присматривать?

– Пока господин студент здесь побудет, а часа через два придёт служащий городской управы. Он дом и опечатает. – И, глядя на Ардашева, полицейский добавил: – Вам тоже придётся съехать. Вы комнату вперёд оплатили?

– К сожалению, – вздохнул Клим.

Городовой повернулся к хозяйке и проронил:

– Вы бы студенту деньги вернули, а?

– Кому? Ему? – заорала Телешова. – Этому змию подколодному? Вот ему что! – сунув в лицо Ардашеву кукиш, истерично рассмеялась баба. – Да чтоб тебя чума с холерой забрали!

– Увозите её поскорей, – махнул рукой Ардашев. – Не нужны мне её деньги.

– Как знаете, сударь, – пожал плечами полицейский. – А то могли бы вам и пособить.

– Не стоит, благодарю.

Полицейская коляска укатила, оставив после себя лишь чувство человеческого горя и стук колёс. Клим щёлкнул крышкой карманных часов – оказалось, что уже шесть с четвертью. «Пора собирать вещи и искать новое пристанище. На три недели денег у меня уже не хватит, а вот дней семь ещё подышу хвойным и морским воздухом. А потом – домой, в родной Ставрополь».

Белая ночь плавно переходила в белый день. Птицы давно проснулись и переговаривались во весь голос, рассказывая всей пернатой округе невероятную историю о затворнице, просидевшей в подвале двадцать лет[31].

Глава 7. «Гроб дубовый лакированный с бронзовыми ручками»

Полицейский не обманул, и меньше чем через два часа служащий городской управы опечатал не только дом, но и калитку. Ему студент и передал второй ключ.

Клим тащился вдоль улицы с чемоданом, обращая внимания на заборы и водосточные трубы, на которых местные жители клеили объявления о сдаче комнат. Всё чаще одолевала мысль: а не стоит ли махнуть на всё рукой и укатить на несколько дней в Москву? Кашель уже почти прошёл, деньги ещё есть… «Причём в столицу теперь было интереснее вернуться морем. Жаль только, что дворец Меншикова всё ещё не посмотрел. Да и перед Ксенией неудобно. Пообещал поехать в Кронштадт, а сам сбежал. Хотя с другой стороны я и не обязан ей угождать. Барышня умная, но далеко не в моём вкусе. У них своя жизнь, у меня своя».

Сзади раздался цокот копыт. По улице двигалась уже знакомая коляска с седоком. Когда она приблизилась, то в ней угадывался Папасов. Он остановил кучера и воскликнул:

– Доброе утро, Клим Пантелеевич, а почему вы с чемоданом?

– Здравствуйте, Иван Христофорович! Да вот с хозяйкой повздорил, пришлось съехать. Ищу место, где разбить новый бивак[32].

– Садитесь, поедем. Учитывая, что всё ваше войско состоит из одного человека, я знаю, где будет ваша палатка, – улыбнулся фабрикант.

– Намекнёте тогда? – усаживаясь, осведомился студент.

– Зачем же намекать? Я точно вам скажу: у одного дачника, проживающего по адресу Еленинская, 2 имеется свободный флигель для гостя. Я и есть тот дачник, а вы – тот гость. Живите сколько хотите. Никто вам докучать не будет.

– Благодарю. Но в таком случае я хотел бы оплатить жильё.

– Вы же гость, а с гостей денег не берут даже самые закоренелые скупердяи, к каковым относится и ваш слуга покорный.

– Право же, неудобно, Иван Христофорович…

– Удобно! Ещё как удобно! Я и не ожидал, что мне так повезёт с вашим обществом. Вы интереснейший человек, Клим Пантелеевич. И знаете почему? Потому что привыкли думать. В наше время – это большая редкость. Ведь не все приучены напрягать свой мозг и заниматься его тренировкой. Основная масса наших современников живёт инстинктами. Они заботятся лишь о том, чтобы быстрее и как можно дешевле удовлетворить свои потребности. Для этого не нужен ни анализ, ни логическое мышление. Достаточно одного стремления. Они даже не пытаются осмыслить происходящее вокруг них. А зачем? Им в газетах напишут, как к чему относиться, скажут, кто хороший, а кто плохой. Так проще и так меньше ответственности перед потомками. Всегда можно оправдаться, что, мол, я был законопослушным гражданином и делал то, что велели. – Папасов дождался, когда извозчик закрепит чемодан студента на задке и, велев ему разворачивать экипаж, продолжил: – Словом, не лишайте меня удовольствия с вами общаться.

– Благодарю вас, Иван Христофорович. Мне даже немного неловко слышать столь лестные слова в мой адрес. Но сдаётся мне, что Ксения напиталась идеями свободы и равенства благодаря в том числе и вам.

– Видите ли, я капиталист. И я вижу, что наши устаревшие законы тормозят развитие предпринимательства. Государь не успевает следить за всем. Вы не задумывались, почему в самых развитых странах введено демократическое правление в виде парламента, конгресса или народного собрания? Посмотрите, какими шагами идут вперёд англичане, американцы, французы… В России слишком много решает чиновник. Вот попробуйте запатентовать изобретение. Я уверяю вас, устанете ходить по присутственным местам. А в Англии или Америке любой патент – плёвое дело. Там патентуют всё что можно, любую мелочь… Это очень обидно, ведь мы живём в удивительное время. Одно открытие не успевает за другим. Электричество – важнейшее изобретение. Трамваи приходят на смену конки, а по улицам будут колесить не экипажи, а мотоколяски Карла Бенца. Двигатель внутреннего сгорания заменит паровой. Локомобили[33] уйдут в прошлое. И пароходы тоже. Теперь есть уже не только телеграф и телефон, но даже пантелеграф[34].

– К сожалению, эти аппараты слишком громоздки и капризны. Возможно, человечество когда-то придумает более надёжный способ передачи рисунков и рукописных текстов электрическими сигналами на расстоянии. Кто знает, что будет через сто лет? – задался вопросом студент.

– Одно известно точно: люди останутся такими же, как их создал Господь тысячелетия тому назад. Также будут влюбляться, ревновать, убивать друг друга на войнах и совершать преступления. И что обидно – пройдёт ещё тысяча лет, и человеческая натура не изменится. Наука, безусловно, шагнёт за такие горизонты, что мы и представить себе сейчас не можем. И заслуга в этом будет принадлежать гениям-одиночкам, коих мы привыкли считать «сумасшедшими изобретателями» или «фанатиками учёными».

– С этим не поспоришь, – согласился Ардашев и, вглядываясь в даль, промолвил: – Простите, Иван Христофорович, но я не знал, что у вас стряслась беда. Вы даже и словом не обмолвились. Пожалуй, мне не стоит беспокоить вас своим присутствием…

– О чём вы? – удивлённо двинув бровями, осведомился Папасов.

– А вы разве не видите?

– Да что-то там стоит перед моим домом. Не разберу. У меня, знаете ли, близорукость. – Он прищурился. – Экипаж какой-то, да?

– Катафалк. Из него выгружают гроб.

Фабрикант вытаращил глаза и, шевеля пальцами, протянул негромко:

– Что-о?

К этому моменту коляска уже подъехала к четвёрке лошадей в траурном уборе, мирно переступающих с ноги на ногу. Тут же стояли два человека в цилиндрах и фраках. Прямо перед ними лежал закрытый полированный гроб с бронзовыми ручками и два траурных венка с лентами.

– Кто вы такие? – соскочив с коляски, возмутился фабрикант. – Какого чёрта вам тут надо?

– Вы бы для начала изволили рекомендоваться, сударь, – не отводя взгляда, проговорил высокий мужчина.

– Я хозяин этой дачи, – белея от злости, выговорил Папасов и, тыча пальцем в табличку на стене, спросил: – Видите? Дом нумер 2, да?

– Да, всё верно. – Незнакомцы переглянулись. – Адрес наш.

– Что значит, «наш»? – произнес Иван Христофорович дрожащими от негодования губами.

– Заказ оплачен на этот адрес. – Он полез в карман и, выудив оттуда бумажку, прочитал: – Катафалк с четвёркой лошадей, украшенных фиолетовыми попонами и чёрными плюмажами, гроб дубовый лакированный, с бронзовыми ручками и внутренним траурным убранством из белого шёлка на рост в девять с половиной вершков[35], два траурных венка из еловых веток и лилий с надписью на ленте «Дорогому папочке от дочери» и «Спи спокойно, милый», а также крест с табличкой: «Д. с. с.[36] Папасов Иван Христофорович (1837–1891)».

Фабрикант стиснул зубы так, что было видно, как двигались скулы, а потом спросил:

– Вы шутите или издеваетесь надо мной?

– Какие шутки? – наморщил лоб собеседник. – И задаток оставлен – десять рублей. Остальные сто пятьдесят обязались оплатить на месте.

– Кто обязался? – повёл подбородком промышленник, будто воротник сорочки резал ему шею.

– Заказчик.

– А позвольте узнать, как его фамилия? – ехидно осведомился Иван Христофорович.

Тот глянул в квитанцию и прочёл:

– Папасов И. Х.

– Папасов? И. Х.? А хоронят кого, разве не Папасова И. Х.? Это как вы себе представляете?

– Откуда я знаю? Может, это брат покойного. Отчества у них одно, а имена разные. Умер Иван, а хоронит его Игорь или Пётр, Иннокентий, да мало ли кто?

– Допустим. А заказчик, случаем, адресок не указал?

– У нас нет такого требования. А вы, простите, кто будете?

– Наконец-то мы дошли до главного вопроса. – Фабрикант вперился взглядом в незнакомца и выговорил стальным голосом: – Именно я и есть действительный статский советник Папасов Иван Христофорович, 1837 года рождения и пока ещё живой. И гроб себе, как вы понимаете, а также все остальные милые вашему сердцу штучки ни я, ни мои родственники не заказывали. Так что убирайтесь отсюда, пока я не вызвал полицию. И чем быстрей, тем лучше.

– А как же задаток? – косясь исподлобья, спросил второй служащий траурной конторы.

– Раз уж это задаток, так оставьте его себе. – Клим закашлялся и спросил: – Как выглядел заказчик?

– Как обычно. В шляпе. Он чуть ли не на нос её натянул.

– Шляпа чёрная или тёмно-синяя? Или как у меня соломенная?

– Нет, чёрная.

– Высокий?

– Не особенно.

– Усы, борода, родинка носу? Может, в очках был?

– Усы были… правда…

– Правда, что? – встрепенулся Ардашев.

– Кашлял он точно, как вы. Всё время кашлял. Видать, болеет.

– А голос у него какой?

– Обычный.

– Хриплый, писклявый, молодой или старый?

– С хрипотцой, немолодой. Но не так чтоб уж и старый. – Он посмотрел на Папасова и добавил: – На вас похож.

– Папиросы курил?

– Да не видел я.

– Ну, может, табачищем от него несло?

– Не знаю, – зло ответил тот.

– А табак он не нюхал?

– Да что вы пристали к нам, сударь? Нюхал, не нюхал! – взмахнул руками высокий незнакомец. – Сначала кричат, взашей гонят, полицией грозят, а потом форменный допрос учиняют, как в околотке. Некогда нам лясы точить! – Он кивнул напарнику и велел: – А ты, Семён, заканчивай болтать, давай домовину обратно засунем… Ох, чую и влетит нам от хозяина… Надо было задаток в два раза больше брать.

В этот момент открылась калитка, и появилась Елена Константиновна. Оглядев катафалк, лошадей, двух неизвестных, несущих гроб, она подняла на мужа ошарашенный взгляд и спросила:

– Что всё это значит?

– Ничего, дорогая, ровным счётом ничего. Кто-то продолжает над нами потешаться. Смотри кого я к нам привёл – Клим Пантелеевич собственной персоной. Едва уговорил поселиться в дальнем флигеле. Там тихо и море видно.

– Здравствуйте, Елена Константиновна, – слегка склонил голову Ардашев. – Иван Христофорович наотрез отказывается брать деньги за постой. А я от этого, признаться, неловко себя чувствую.

– Рада вас видеть, – попыталась улыбнуться супруга Папасова, но улыбка получилась вымученная, как у молодой монашки перед архиереем. – Какие деньги? – Побойтесь Бога… Прошу вас. Проходите.

– Леночка, вели принести коньяку и закуски в китайскую беседку.

– Может, лучше бокал вина? Тебе же доктор запретил пить крепкие напитки.

– А «Мартель» не крепкий, он ароматный, – сострил промышленник.

– Да и день только начался. Ты же на суконную фабрику собирался.

– Отложу.

– Уместно ли, милый?

– В самый раз.

– Как скажешь.

– Клим Пантелеевич, составите мне компанию? – положив студенту руку на плечо, спросил фабрикант.

– С большим удовольствием, но, наверное, недолго. Мы с Ксенией сегодня собирались в Кронштадт.

– А зачем, если не секрет?

– Хочу проверить адрес, указанный на посылке с восковой головой, а также расспросить служащих почты. Вдруг они вспомнят отправителя?

– Стало быть, вы взялись за это дело? – улыбнулся Папасов.

– Продолжение, как видите, уже последовало. И на этом злоумышленник, видимо, не остановится.

– Ну что ж, тогда я не сомневаюсь, что вы отыщите мерзавца. Как видите, опять появился мой двойник… с того света… Милости прошу. Хватит стоять у порога.

Калитка закрылась. Катафалк уехал. Кучер поставил коляску в каретный сарай, а лошадей завёл в конюшню. За деревянным забором кипела жизнь, обычная человеческая. И каждый мечтал прожить её счастливо, но только счастье каждый понимал по-своему.

Глава 8. Кронштадт

I

Флигель, куда поселили Ардашева, представлял собой одноэтажный деревянный дом с пристроенными сенями. Над ними виднелся балкон, украшенный резными перилами. Отсюда открывался прекрасный вид на всю территорию дачи. К нему вела внешняя лестница со ступенями и площадкой перед вторым пролётом, устроенная с левой стороны сеней. Большая светлая комната на первом этаже имела всю необходимую мебель и даже небольшой книжный шкаф с несколькими дешёвыми, уже читанными бульварными романами, журналами и кипой старых газет, которые, скорее всего, были оставлены для растопки печи, занимавшей часть комнаты.

Папасов был прав: управляющий получил «всемилостивейшее прощение» от своего хозяина и как ни в чём не бывало дегустировал «Мартель» в китайской беседке. Фабрикант пошутил, что после его мнимых похорон он должен дожить лет до ста, но его слова не вызвали ни у кого весёлости. Елена Константиновна, Ксения, управляющий и Ардашев сидели как на поминках. Клим убедил фабриканта, протелефонировать в участок и рассказать о случившемся.

Не прошло и получаса, как явился помощник пристава, тот самый, который только что принял письменное заявление от Ардашева. Высокий, подтянутый полицейский от коньяка отказался, сославшись на службу. Он то и дело расправлял усы и качал головой, слушая рассказ промышленника про гроб и посылку. А когда принесли ящик с восковой головой Папасова, полицейский остолбенел и тотчас полез в карман за папиросами. Закурив, он перевёл дух и заключил:

– Видать, это чья-то злая шутка. Адрес, указанный на посылке, скорее всего, вымышленный. Признаться, завистников у вас, Иван Христофорович, после покупки суконной фабрики прибавилось. Вот кому-то из местных купцов и неймётся. Что касается гроба, то мы можем опросить служащих погребальной конторы. Но это ничего не даст. Вы же сами сегодня уже пытались с ними общаться. И проку, как я понял, никакого от этого нет. Даже если мы и отыщем злопыхателя, по какой статье Уложения о наказаниях нам его привлекать к ответственности?

– Думаю, ему можно будет вменить нанесение оскорбления, – предположил Ардашев.

– А в чём оно заключается? – недоумённо повёл бровью помощник пристава.

– Если вы его найдёте, тогда мы будем хотя бы знать, кто он. А это значит, что он больше не сможет пакостить, – предположил Клим.

– У нас людей не хватает. Полицмейстер на это не пойдёт. Да и в нашем тихом городе давно ничего подобного не случалось. – Он кивнул на Ардашева и добавил: – Вот вы сегодня утром, господин студент, были у нас. Благодаря вам мы освободили из заточения старушку, просидевшую взаперти двадцать лет, а её сестру, вашу хозяйку, ставшую для несчастной затворницы тюремщицей, арестовали. Сегодня уже репортёр наведывался. Чувствую, что не только «Кронштадтский вестник» завтра об этом напишет, но и столичные газеты. Ждём теперь судебного следователя из Петербурга. Вот это и есть самое настоящее преступление. А в вашем случае пока нет никаких поводов для вызова следователя. Мы возьмём это себе на заметку и постараемся разузнать, кто бы это мог быть. Правда, я не уверен в успехе. Любой мог отправить посылку из Кронштадта. Это всё равно что голыш отыскать на мостовой.

– А что же вы, Клим Пантелеевич, скромничаете? – спросил фабрикант. – Сказали мне, что с хозяйкой повздорили, а на самом деле раскрыли ещё одно преступление.

– Ещё одно? – осведомился полицейский. – Как это понять, господин студент?

– Наш новый знакомый – большой дока в раскрытии всяких преступных тайн, – наливая в рюмки коньяк, пояснил Папасов. – Даже в газете писали, как он в Ставрополе сумел отыскать убийцу.

– Вот как? – усмехнулся чиновник. – В таком разе, молодой человек, вам и карты в руки. Как найдёте злоумышленника, дайте нам знать. – Он поднялся и вымолвил: – А я, господа, вынужден откланяться. Служба, знаете ли…

Управляющий ушёл провожать стража порядка. Ксения вздохнула и сказала:

– Всё именно так, как Клим и предвидел. Полиции нет никакого дела до наших опасений. Как же нам теперь быть?

– Главное – соблюдать осторожность. А мне пора отправляться в Кронштадт. Благодарю за угощение, – поднимаясь, выговорил Ардашев.

II

Ксения, находящаяся на верхней палубе, придерживала шляпку, чтобы её не унесло в море. Сильный ветер подбрасывал на волнах небольшой колёсный пароходик, наречённый «Николаем». Он принадлежал уже упомянутому купцу Сидорову, прорывшему канал рядом с железнодорожным вокзалом и имевшему теперь собственную пристань. Ещё несколько лет назад пароходное сообщение между Ораниенбаумом и Кронштадтом замирало зимой. В 1867 году дилижанс ходил по льду дважды в день, отправляясь от кондитерской Полканова, что напротив полицейского управления. Многие преодолевали расстояние в восемь вёрст пешком по льду. Для безопасности подобных смельчаков, в особенности провалившихся под лёд и спасённых, между городами на льду были устроены три будки на полозьях и с печками, в которых путники могли отогреться. В туманы и метели в них включали механические гонги с часовым механизмом и ревуны для ориентирования пешеходов. Но уже в 1881 году одним из предпринимателей по соглашению с «Обществом Балтийской железной дороги» была устроена железная дорога длиною восемь вёрст. По условиям сделки одновременно на льду мог находиться состав в пятнадцать вагонов, что позволило перевести 42 002 пуда[37] груза. Первый небольшой лёгкий паровоз повёз груз 17 января. Но тут же к нему стали цеплять и пассажирские вагоны. Билет в первом классе хоть и стоил дорого – 75 копеек, но зато его стены были обиты коврами, и грела печка. Холодные второй и третий классы обходились дешевле. Из-за подвижности льда дорогу пришлось разобрать, и на материк добирались по-старому – пешком или на санях. И лишь в этом, 1891 году «Ораниенбаумское пароходное товарищество» пустило между городами ледорезный винтовой пароход «Луна» и сообщение стало круглогодичным.

– Вы не боитесь утонуть? – с грустной улыбкой осведомилась Ксения у Ардашева.

– Я ещё не думал об этом, – улыбнулся Клим, глядя на чаек, носившихся над пароходом.

– А вы читали вчерашнюю статью про русское судно без руля и мачты, найденное у Ниддена[38] несколько дней тому назад?

– Нет, а что там?

– На борту было двое живых полуобезумевших моряков и один мёртвый. Спасённые рассказали, что корабль носило по морю две недели. Число членов экипажа уменьшалось с каждым днём. Есть было нечего, и вода закончилась. Наконец осталось всего четыре человека, причём четвёртый – мёртвый. Этого бедолагу прибила рухнувшая балка. Голод достиг такого предела, что двое моряков стали вырезать куски мяса из трупа и есть. Их третий товарищ не сумел перенести этой ужасной картины, бросился в море и утонул. Его останки похоронили в Ниддене, а мореходов отправили в госпиталь.

– Этим курсом ходит много пароходов, в том числе грузовых. Кто-нибудь да спасёт.

– А если начнётся буря?

– Тогда мы с вами, вероятнее всего, утонем. А вы хорошо плаваете?

– Нет, я боюсь воды и потому даже в городские купальни не хожу.

– В таком случае нам остаётся только надеяться на лучшее.

Через пятнадцать минут «Николай» пришвартовался к Ораниенбаумской пристани. Тут же Клим обзавёлся путеводителем по Кронштадту. Извозчики караулили седоков, и коляска с Ксенией и Климом покатила по Господской улице.

В отличие от Ораниенбаума, Кронштадт освещался газовыми фонарями (они пришли на смену спиртово-скипидарным), а двух, трёх- и даже четырёхэтажные каменные дома стояли плечом к плечу, как матросы в строю. Афишные тумбы предлагали насладиться плеорамой[39], а также посетить выступление «известного русского магика г-на Иванова и увидеть огнепожирательницу и несгораемую девицу Матильду Мурра, прозванную чудом XIX столетия».

Многие проспекты и улицы были вымощены брусчаткой посередине, а по бокам – булыжником. Когда-то сплошь покрытый густым лесом остров Котлин теперь лишь кое-где мог предложить горожанам тень от могучих дубов, вязов и молодых лип. Самыми популярными местами для гуляний были Летний сад, Северный бульвар и Петербургская пристань.

Пришлось миновать несколько второстепенных переулков, прежде чем экипаж остановился рядом с двухэтажным Почтамтским домом на Красной улице.

На счастье, попался тот самый служащий, который и дежурил в прошлое воскресение. Ему запомнился мужчина в шляпе, сдававший посылку в Ораниенбаум, потому что он кашлял, закрывая рот носовым платком, и, самое главное, заикался. У него были светлые усы, и он носил шляпу, но других примет чиновник назвать не смог.

Теперь следовало отыскать адрес отправителя. Оказалось, что Господская улица упиралась в поперечную Нарвскую, состоящую из деревянных домов, населённых рабочим людом. В одну из таких вороньих слободок кучер и привёз седоков. Нужное здание стояло неподалёку от гражданской тюрьмы. Правда, выяснилось, что это не то строение. Ошибка произошла из-за того, что в Кронштадте существовало два способа нумерации домов: городской и полицейский. Городским порядком признавался номер, записанный в городской книге. Эти здания шли последовательно, один за другим, согласно номерам. Полиция же считала номера, начиная от первого дома на каждой улице, и никак не хотела принимать во внимание записи, хранящиеся в управе. К этой неразберихе стоит ещё добавить отсутствие табличек с названиями улиц и номеров домов. Несмотря на путаницу, местные жители ориентировались легко, а вот приезжим приходилось туго. Ситуацию спас случайно встреченный почтальон. Прочитав адрес, он покачал головой и сказал, что искомый дом сгорел ещё в прошлом году. Пепелище разобрали. Место заросло травой, а новый хозяин, купивший участок, строиться ещё не начал.

Ксения приуныла. Возвращаясь обратно в Ораниенбаум на пароходе, она грустно вымолвила:

– Получается, мы зря потратили время.

– Позволю с вами не согласиться. Кое-что мы выяснили. Вероятно, злоумышленник образован и хорошо воспитан. Об этом говорят его головной убор – шляпа – и носовой платок, который он прикладывал ко рту. Непонятно, то ли он болеет чем-то вроде чахотки, то ли специально прикидывается нездоровым, чтобы нас запутать. То же самое и с заиканием.

Когда судно приближалось к берегу, повеяло дымом. Пассажиры на верхней палубе заволновались. Послышались крики:

– Суконная фабрика горит!

– Похоже полыхает рядом с первым цехом!

– Да что же это такое? – всплакнула Ксения. – То одно несчастье, то другое! Сколько же можно!

– Не волнуйтесь. Сейчас разберёмся. Нам бы только успеть взять первый экипаж.

Стоило пароходу причалить, как Ардашев, сбежав по сходням, кинулся к скучающему на берегу извозчику и, что-то ему сказав, сунул рубль. Затем, воротившись назад, он помог Ксении сойти на берег. Фабрика находилась совсем рядом, и гарь уже опустилась над пристанью, театром и железнодорожным вокзалом.

– Надобно поторопиться.

– Да-да, конечно, – пролепетала барышня, придерживая двумя руками платье.

Возница с трудом отнекивался от надоедливых пассажиров, поясняя, что фаэтон уже нанят. Увидев Клима, он вздохнул с облегчением.

– Господа-господа, успокойтесь. Экипаж уже оплачен, – произнёс Ардашев, помогая девушке забраться в коляску.

– Безобразие! – вскричал толстяк в летнем сюртуке и котелке. – Я первый нанял коляску. Вас тут и в помине не было! Вы только что появились.

– Барин прибёг раньше вас, сударь, – пояснил кучер и, вынув рубль, добавил: – Они мне целковый наперёд дали.

– А ты, крохобор, не имеешь права драть с пассажиров в три шкуры. Управа установила прейскурант. Вот пожалуюсь на тебя – живо лишишься лицензии. Какой у тебя жетон? Ну-ка покажи нумер!

– Это мы завсегда обязаны предъявлять, по первому требованию. Пожалте, глядите, нумер полста один.

– Трогай, – велел Ардашев. – Нечего с ним болтать.

– А куды прикажете?

– Дым видишь? Вот туда и вези.

– Ага. Я мигом. Страсть как люблю пожары смотреть!

Автомедон погнал лошадку, и буквально через несколько минут фаэтон вкатился на территорию суконной фабрики.

За воротами, во дворе, собралась толпа рабочих и просто зевак. Огонь полыхал над первым строением, грозя перекинуться на соседние деревянные цеха. Багровое зарево заката будто перешло в пламя и теперь составляло одно целое адское пожарище. Треск стоял такой, что переговариваться удавалось только криком. Сажа садилась на одежду, лезла в рот, уши и нос. Удушливый, ядовитый смрад резал глаза. В голубом небе уже повисла чёрная клякса дыма.

Два огнеборца качали воду поршневым насосом Густава Листа, установленным на пожарной линейке. Из деревянной бочки вода поступала по парусиновой кишке в трубы, соединённые между собой резьбой. Конец последней вновь переходил в пожарный рукав, заканчивающийся медным брандспойтом. Ствольщику иногда удавалось тушить пламя в разных местах, но победа длилась недолго – пожарная бочка быстро пустела.

– Белого голубя надо в огонь бросить! Тогда потухнет! – вопила какая-то баба.

– Нет, икона нужна! Если пройти с ней вокруг пожара и молитву прочесть, огонь кончится, – спорил другой голос.

– Батюшки-светы! Неужто теперь без работы совсем останемся?

Папасов и управляющий стояли тут же. Вокруг них столпились рабочие. Ксения бросилась к отцу:

– Папа, папа, папочка! – заплакал она. – Как же это?

Родитель повернулся, обнял дочь и вымолвил:

– Ничего, Ксюша. Мы и это переживём. Слезами горю не поможешь. Остановить пламя невозможно. Сгорят сараи, склады, а потом займутся и цеха. Жаль, что я не успел фабрику застраховать. Что ж, уедем отсюда, дачу продадим. Вернёмся в Казань, к дедушке с бабушкой. Они, наверное, по тебе скучают. – Заметив Ардашева, фабрикант изрек: – Говорят, керосиновая бочка вспыхнула.

– Надо что-то делать, – проронил студент и огляделся. У пристани саженной трубой дымил локомобиль английской фирмы «Lincoln/Ruston». В его задней части располагалась топка, в центральной – водяной котёл. Именно на нём крепилась одноцилиндровая паровая машина с автоматическим регулятором оборотов. Принцип работы был простой: сила пара вращала большое колесо, к которому широким ремнём подсоединялся требующий привода механизм. Рядом стоял целый воз дров. Только вот машиниста на месте не было.

Ардашев задумался, потом вдруг бросился к старшему брандмейстеру, торопившему пожарных, наполнявших бочку.

– Послушайте, – спросил он, волнуясь, – где можно отыскать помповый насос с колесом?

– В порту есть на любом пароходе. А зачем?

– Если соединить помповый насос ременной передачей с локомобилем, то можно будет качать морскую воду. Где машинист локомобиля?

– В толпе, наверное.

– Надобно срочно его отыскать. Иначе придётся самим управлять этим паровым зверем. В крайнем случае мы подцепим машину к телеге и откатим к воде. А потом и дрова подвезём. Главное – не дать котлу погаснуть. У вас пожарных труб хватит до первого цеха?

– Если ещё одну кишку подсоединим, то дотянем, – ответил старший брандмейстер и, подозвав унтер-брандмейстера, приказал спешно привести помповый колёсный насос. Затем огнеборец прокричал в медный рупор: – Машинист локомобиля, срочно сюда!

Клим подбежал к управляющему, стоящему рядом с Папасовым, и выпалил скороговоркой:

– Андрей Владимирович, хорошо бы механика найти, чтобы он подсоединил привод локомобиля к помповому насосу. Тогда воду можно будет качать с пирса сколько угодно, и мы потушим пожар.

– Хорошая идея! – обрадовался Папасов.

– Я и сам всё сделаю, без механика, – заверил Плещеев. – Нужны только подходящие приводные ремни.

Появился машинист. Брандмейстер переговорил с ним, и тот, бросив в жерло локомобиля несколько поленьев, забрался на железного коня. Он потянул на себя рычаг, и металлическое чудище медленно покатило к пирсу.

Управляющий, как заправский механик, соединил ремнями два агрегата, измазав в масло руки, лицо и одежду. Пожарные тем временем дотянули кишку до первого цеха. Пламя к нему уже почти подобралось. Неожиданно локомобиль выдал струю пара, и его колесо начало крутиться с такой скоростью, что помпа заработала во всю мощь. Сильный напор воды рушил уже сгоревшие балки, оконницы и простенки. Ствольщик едва удерживал в руках медный стержень брандспойта. Машинист локомобиля следил за давлением пара в котле и время от времени давал знак Ардашеву, чтобы тот подбрасывал в топку поленья. Вскоре огонь отступил, а через час пожарные залили водой последние тлеющие головешки когда-то двухэтажного деревянного здания. Но остальная фабрика была спасена.

Ксении принесли стул. Она сидела под липой и пила из стакана сельтерскую.

На казённой пролётке прикатил полицмейстер. Подкрутив и без того завитые усы, он заложил руки за спину и, точно гусак, важно прошагал к Папасову. После рукопожатия он снял форменную фуражку, вытер носовым платком лысину и вымолвил:

– Стихия.

Фабрикант кивнул, но ничего не ответил.

Клим бродил по пепелищу, ковыряя палкой остатки оплывших от высокой температуры предметов. Тут же находился и старший по первому цеху – бородатый мужик в картузе и жилетке, лет сорока.

– Откуда начал распространяться пожар? – поинтересовался у него Ардашев.

– Спервоначала дым повалил из трубы, – ответил бородач, – поэтому никто особливого внимания и не обратил, хоть печь и нерабочая была. Но потом чёрная копоть показалась из окна кладовой, что на втором этаже. Огонь побёг по всем комнатам. Крыша обвалилась, рухнуло перекрытие. Тогда и первый этаж занялся.

Студент обошёл кирпичную трубу, шедшую вверх, и, указывая на неё, спросил:

– Что это?

– Ныне это вентиляция, а раньше была труба, – сообщил тот. – Но низ печи развалился. Полностью её разбирать не стали, решили, что она ещё послужит вытяжкой.

– Она идёт через ту самую кладовую, где находился очаг пожара?

– Да, вашество. Через неё на крышу прямиком и следует.

– А что это за железные листы валяются?

– Они от ящика с ветошью. Это бракованные тряпки. Ими пользовались по мере надобности. Рабочие их разбирали. Многие домой таскали.

– Он стоял здесь, под трубой?

– Да.

– А его верхняя крышка тоже была обита железом?

– Нет. Её не было.

– Мне нужна высокая лестница, – сказал Ардашев.

– Зачем? – осведомился молчавший всё время Папасов.

– Хочу осмотреть трубу до самой крыши.

– А что это вам даст? – вмешался полицмейстер.

– Пока не знаю, но взглянуть стоит.

Фабрикат дал знак, и пожелание студента было исполнено. Клим забрался наверх, потом спустился до второго этажа, как раз там, где была кладовая. Наконец он спрыгнул на землю и заглянул в вентиляционную трубу. Зажегши спичку, Ардашев осмотрел что-то внутри. Затем вытер руки белоснежным, углами отглаженным платком и заключил:

– Это строение подожгли. Но пожар готовили. Сначала вынули кирпич из трубы на втором этаже, в той самой кладовой. Потом тряпки связали и, вымочив их в керосине, сунули в так называемую вентиляционную трубу, уже набитую лоскутами. А другой конец самодельной верёвки опустили на дно ящика, застланного, газетой, соломой или сеном. На эту подстилку, вероятно, поставили свечной огарок и подожгли. Когда воск расплавился, огонь попал на подложку. Она загорелась и тотчас вспыхнул, конец смоченной в керосине лоскутной верёвки, свисающий сверху. От неё воспламенилась и остальная ветошь. При таком ветре, как сегодня, тяга была сильная. Вентиляционная труба фактически играла роль камина. Огонь по ней поднимался вверх, и на втором этаже, в кладовой, пламя выбралось наружу как раз в том месте, где не было кирпича. Как я уже сказал, его выбили заранее. Он валялся в кладовой, а потом, когда пол сгорел, упал вниз. – Клим ткнул куда-то палкой. – Вот он слегка оплыл от высокой температуры. Но я уверен, что кирпич точно станет на прежнее место. От сильных порывов ветра искры попали на крышу, и она тоже воспламенилась.

– Простите, я не совсем понял, зачем надо было ставить внутрь свечной огарок? – осведомился управляющий. – Проще было сразу поджечь ветошь.

– Свеча, или её часть позволила злоумышленнику заранее покинуть место будущего возгорания. На него никто не обратил внимания. Потом он мог находиться в толпе и глазеть на пожар.

– Или даже помогать его тушить, – задумчиво проговорил Папасов.

Пожевав губами, полицмейстер спросил:

– Простите, сударь, а вы кто?

– Ардашев Клим Пантелеевич.

– А! Стало быть, это вы канунешней ночью спасли старушку на Еленинской?

– Так получилось, – скромно ответил студент.

– Да, с пожилой затворницей вам повезло. Но тут – совсем другое дело. Как говорится, несчастный случай. Мало ли отчего мог случиться пожар? К примеру, рабочий чиркнул сапожной подковкой по камню – и на тебе! – искорка выскочила, подожгла опилки и пламя возгорелось. При такой жаре, сударь, это немудрено, – вытирая платком потные бакенбарды, заключил полицейский.

– Откуда там опилки? Это же не лесопильный завод[40]. Правдоподобность моей гипотезы подтверждается наличием кусочков обугленной ткани внутри вентиляционной трубы. Я уверен, что прилипшие к кирпичам лоскуты, напитались запахом керосина.

Полицейский начальник приблизился к трубе, сунул туда голову, потянул носом и сказал:

– Нет там никакого керосину… Гарью несёт – согласен, но и только.

– В любом случае остатки материи надобно достать и укупорить в надёжной склянке с широким горлом и хорошо притёртой пробкой, которую следует залить воском или расплавленным парафином. В крайнем случае подойдёт и оконная замазка, – горячо доказывал Клим.

– Да? Надо же, откуда такие познания?

– Я учился на юриста.

– Вот именно, что учились.

– Эти предосторожности отнюдь не лишние, потому что помогут сохранить керосиновый запах, что в итоге докажет сам факт поджога и явится главным доказательством обвинения.

– А может вам имя поджигателя известно? Так не сочтите за труд, назовите злодея. Мы его в один момент арестуем.

– Преступник начал действовать всего несколько дней тому назад. Вечером третьего дня пьяные рабочие устроили беспорядки на фабрике. Их явно к этому кто-то подтолкнул. Второго дня господину Папасову принесли посылку с его собственной восковой головой. Отправитель якобы тоже Папасов Иван Христофорович. А сегодня утром к дому на Еленинской, 2 приехал катафалк и гроб, заказанный от вымышленного лица – Папасова И.Х, так называемого Двойника с того света. И всего несколько часов назад загорелось двухэтажное подсобное помещение суконной фабрики. Только чудом его удалось спасти.

Сегодня утром мы уже известили об этих происшествиях помощника пристава и лично беседовали с ним, но, как я вижу, толку от этого будет немного.

– Ах, так вы ещё и оракул? Ну-ну… – покачав головой, проговорил полицмейстер и обратился к фабриканту: – Простите, Иван Христофорович, а кем приходится вам этот молодой человек?

– Никем, – пожав плечами, ответил тот. – Квартирант. Снимает флигель.

– Да вы что же, вынуждены сдавать дачникам комнаты? И почём, если не секрет, сутки? – съехидничал полицейский.

– Хорошим людям отдаю даром.

– Ах, даром! А я было подумал, что господин студент ваш будущий, скажем так, родственник, – кивая в сторону Ксении, сказал полицейский.

– Вы не о том думаете, Николай Никифорович, – огрызнулся Папасов. – Думать надобно о безопасности горожан. У вас поджигатель по Ораниенбауму разгуливает, а вы никчёмные вопросы задаёте.

– А уж позвольте мне решать, чем интересоваться, – затряс головой собеседник. – Да будет вам известно, что в городе не имеется судебных следователей, как и судебного участка, даже мирового. Какое следствие? О чём вы?

– Но ваши подчинённые вправе вести дознание, – возразил Клим. – И если в ходе его проведения выяснится, что имеются веские основания для возбуждения уголовного дела, вы обязаны направить соответствующий рапорт в столицу. Закреплённый за безуездным городом Ораниенбаумом судебный следователь рассмотрит материалы и вынесет надлежащее постановление.

– Да что вы говорите? – картинно округлил глаза полицейский. – А я этого не знал. Благодарю за совет. Но позвольте мне самому решать, что и как делать на вверенной мне территории. А если вам охота ковыряться в трубах – извольте. Запрещать не буду. – Он обратился к Папасову: – Надеюсь, Иван Христофорович, вы довольны слаженной работой пожарной команды?

– Они просто молодцы.

– Им бы ещё третью наливную трубу заиметь.

– Насчёт этого не переживайте, – заверил фабрикант, – обязательно помогу. Я пришлю к вам управляющего, он передаст чек.

– А вот это другой разговор! В рассуждении всех этих страшилок – восковой головы и присланной домовины – не переживайте. Мои люди что-нибудь да разузнают. Честь имею, господа.

Полицмейстер уехал. Проводив его взглядом, Папасов сказал:

– А здорово вы его умыли! Вот что значит прочные знания. И это всего лишь после двух курсов университета?

– Да, но я дополнительно слушал лекции по химии и судебной медицине.

– Простите, а зачем?

– Мне было интересно, как, например, определить отравление человека, какие у него симптомы… К тому же никогда не знаешь, какие знания тебе пригодятся и в какой именно момент.

– Это верно. Но… – Фабрикант посмотрел Ардашеву в глаза и сказал: – Я, Клим Пантелеевич, очень вам обязан. Если бы не ваша находчивость, фабрика бы сгорела дотла за несколько часов. Но, видимо, само провидение мне вас послало. Поедемте на дачу. Накроем стол, отметим удачное тушение пожара. Сгоревший сарай с барахлом – чепуха. Построю новый. Завезу американские ткацкие станки – ух! – Он потряс кулаком. – Всю армию обеспечим парусиной. Начну производить не только пеньковые материалы, но и джутовые: мешки, палатки, нитки…

– Спасибо за приглашение, Иван Христофорович, но сейчас я мечтаю о бане. Она совсем рядом. Даже извозчик не нужен. Прогуляюсь. Отмою сажу и с удовольствием присоединюсь к ужину.

– А у нас на даче есть ванная. Не хотите ли ею воспользоваться?

– Не беспокойтесь. Меня вполне устроит и общая баня.

– Ну как знаете. Кстати, там можно почистить одежду и привести в порядок обувь. Вернут на выходе. Они тратят на это пятнадцать минут.

– Отлично! Это уж точно не помешает.

– И поскорее возвращайтесь. Мы будем ждать вас в китайской беседке.

– Благодарю.

Ардашев направился в сторону вокзала. Несмотря на происшествие, настроение у него было прекрасное. Он действительно спас суконную фабрику, догадавшись использовать локомобиль. Лишь разговор с полицмейстером оставил неприятный осадок – будто чернил с мухами напился. «Что поделаешь, полиция есть полиция. Мне иногда кажется, что российские стражи порядка созданы не столько для охраны общества от преступников, сколько для того, чтобы портить порядочным людям настроение. Очень уж хорошо им это удаётся», – философски рассудил студент и ускорил шаг.

Глава 9. Именной подарок

За столом в китайской беседке царило гастрономическое пиршество. Еду доставили из вокзального ресторана. Закуски состояли из рыбных слоёных кулебяк, икры чёрной и красной, салата из рябчиков, двинской сёмги, маринованной осетрины, солёных лимонов и почек телячьих в мадере с трюфелями. На горячее подали барон[41] барашка «Букетиер», «жаркое-пулярка»[42], салат «Паризьен» и салат со свежими огурцами. Десерт угодил всем. Тут было и фруктовое мороженое, и пирожные с заварным кремом, и миндальные шоколадные колечки. Мужчины пили «Мартель», а Елена Константиновна с Ксенией утоляли жажду шампанским «Ирруа-Каприз» и кофе.

Весь вечер разговор крутился вокруг находчивости Ардашева, предложившего весьма необычной способ тушения пожара. Студент смущался, говорил, что это решение пришло само собой, и вся заслуга принадлежит пожарным, боровшимся с огнём. Да и вообще всем повезло, что паровая машина была не потушена. Иначе бы пока её запустили, могла сгореть вся суконная фабрика.

– Вы, Клим Пантелеевич, не скромничайте, – улыбнулся Папасов. – Спасли нас от разорения в Ораниенбауме. Не потушили бы фабрику, пришлось бы вернуться в Казань. Там, понятное дело, всё налажено. Есть и кожевенные заводы, и суконные предприятия, но я ведь собрался их дочери передать, а сам хочу тут обосноваться. Здесь есть к чему руки приложить, и возможностей, как говорится, хоть впору четверым нести. Засела мне в голову одна мыслишка насчёт основания пароходной компании. Но я не собираюсь начинать с нуля. Лучше идти по уже проторенной дорожке, а вернее, по уже прорытому каналу кронштадтского купца Сидорова. Его дело на ладан дышит. Конкурирующее с ним «Ораниенбаумское пароходное общество» рано или поздно приберёт к рукам построенный им канал и все суда. Вы знаете, до чего докатилось их соперничество? Мало того что цены на билеты в Кронштадт у этих прохиндеев вдвое ниже, чем у Сидорова, так они ещё и устраивают на своих пароходах бесплатные концерты певичек и угощают всех шампанским. Вот я и подумал, а почему бы самому не отхватить кусок такого вкусного пирога и не опередить конкурентов Сидорова? У меня этот механизм давно отлажен. Я поставил своему комиссионеру задачу – скупить все долговые обязательства этого кронштадтского пароходовладельца. Неделю тому назад я получил из столицы телеграмму, что мой порученец приобрёл его векселя и залоговые бумаги на значительную сумму. Я уже нанёс Николаю Григорьевичу визит вежливости. Он ещё не знает, что его участь предрешена. Старик встретил меня радушно, начал угощать коньяком и фруктами. Добрый такой коммерсант с открытой душой. Выходец из крестьян Ярославской губернии. Такие иногда сами за прилавок становятся вместо приказчика. Всё мне о детях говорил да о внуках. Видно, что Сидоров успокоился и потерял хватку. Самое время начать с ним общаться по поводу продажи канала, парохода и двух буксирных катеров. Я хочу купить всё целиком, но в три раза дешевле реальной стоимости. Бедолага надеется, что его долги разлетелись по комиссионерским конторам, точно тополиный пух. Ан нет! Я их собрал в кучу и теперь предъявлю к оплате увесистой пачкой. Погасить их в одночасье он не сможет, да и отсрочки я не дам. Единственное, на что соглашусь, – поменять все его обязательства на канал и суда. А вот если бы моя фабрика сгорела, то эта прекрасная идея не осуществилась бы и долговые бумаги Сидорова пришлось бы продать с дисконтом гораздо бóльшим, чем при покупке. Всё бы улетело в тартарары. А теперь? Представляете какой профит у меня появится, если я смогу сам доставлять сырьё на фабрику, а потом и готовое сукно покупателям? Пущу свою пароходную линию до Петербурга. Закажу в Англии винтовой ледорез, а то и два. Поверьте, Клим Пантелеевич, мои конкуренты разорятся. А там, глядишь, и по Волге пойдут мои пароходы.

– Папочка, а тебе не жалко этого Сидорова? – робко осведомилась Ксения. – Он же не сделал тебе ничего плохого.

– Видишь ли, доченька, в нашем предпринимательском деле царит жёсткая конкуренция. Купцы делят мир на две категории: они сами и все остальные. Между нами ведётся борьба за деньги второй половины – тех самых остальных. И здесь нет ни жалости, ни доброты. Наши действия ограничивает лишь закон. Поэтому мы вправе действовать любым законным способом.

– Простите, Иван Христофорович, а как же нравственность? – покачал головой Клим. – Она, на мой взгляд, заставляет придерживаться тех основ поведения, которые и делят людей на порядочных и не очень.

– Вы совершенно правы, Клим Пантелеевич. Это так. Только нравственность внутри нашего купеческого сообщества иная. Понимаете, купечество – это некое товарищество с собственным уставом. Однако и здесь есть свои границы. Тот, кто устроил пожар, перешёл все допустимые пределы поведения.

– Поджёг – преступление, предусмотренное Уложением о наказаниях. Жаль, что полицмейстер не хочет провести дознание, хотя это его прямая обязанность, – выговорил Ардашев и, глядя в тарелку, добавил: – Первый раз в жизни пробую солёные лимоны[43].

– Это любимая закуска Ивана Христофоровича, – пояснила Елена Константиновна. – Он называет её а-ля Меншиков.

– Основатель Ораниенбаума любил это блюдо, но справедливости ради следует сказать, что оно было известно в России ещё раньше. Солёные лимоны всегда подавали вместе с жарким. Чаще всего они соседствовали с жареными рябчиками. В нашем случае – с пуляркой.

– Надо же, – улыбнулся студент, – я сейчас как раз читаю книгу о светлейшем князе. Очень интересная личность и спорная.

– Интересно услышать о нём ваше мнение, – проговорил Папасов.

– Я бы разделил поступки Александра Даниловича на два периода: один – во время жизни Великого преобразователя, другой – после его смерти. Когда князь находился рядом с императором, то это был ярый государственник и храбрый военачальник, а уже во времена царствования Екатерины I и Петра II Меншиков превратился в нувориша, замахнувшегося на царский трон через планируемый брак дочери и совсем юного государя. Но как бы мы ни относились к нему, бесспорно одно: светлейший князь – сильная личность, заслуживающая уважения. Чего только стоит его мужественное принятие известия о ссылке в Сибирь и конфискации всего имущества, включая одежду? А кончина в дороге жены? Смерть старшей дочери в Берёзове?

– Стало быть, в целом вы относитесь к нему положительно?

– Большей частью – да. Не стоит забывать, что он и жизнью рисковал, принимая участие во взятии крепости Орешек, в морской битве со шведами в устье Невы, в сражениях под Калишем, при Лесной и во время Полтавской битвы, где князь руководил правым флангом русской армии. Да и столицу на болоте строил он, а не Пётр. Государь лишь раздавал поручения своим подданным. И главный из них – Александр Данилович Меншиков. Без такого сподвижника Пётр едва ли стал бы Великим.

– Прекрасная характеристика. Я с ней полностью согласен, – широко улыбнувшись, выговорил Папасов. – Прошу вас пройти в мой кабинет. Есть у меня надобность в келейном разговоре. И портсигар не забудьте. Пожалуй, я угощусь вашей папироской.

– Милый, зачем ты вредишь своему здоровью? – ангельским голоском пропела супруга. – Хочешь сделать меня вдовой?

– Не волнуйся, дорогая. Небольшая встряска организму тоже нужна. Кстати, «молодая, богатая и неотразимая вдова» – звучит заманчиво. Если бы я услышал, что о ком-то так говорят, я бы обязательно захотел взглянуть на сей драгоценный камушек в женском обличье, – игривым тоном проворковал супруг.

– Простите, Клим Пантелеевич, а как продвигается ваш поиск злоумышленника? – осведомился управляющий. – Именно с этой целью вы отправились сегодня в Кронштадт?

– Как я и предполагал, обратный адрес, указанный на посылке, вымышленный.

– А какие будут ваши дальнейшие действия по поиску злоумышленника?

– Пока, к сожалению, не знаю. Не было времени всё хорошенько обдумать. Я ведь прибыл в Ораниенбаум только двадцать четвёртого, а сегодня – двадцать шестое.

– Да! – воскликнула Ксения. – А сколько всего случилось за два дня! Забастовка, страшная посылка, дурацкий гроб, фабрика в огне!

– Клим Пантелеевич за эти дни успел не только тебя спасти, – глядя на Ксению, вымолвила Елена Константиновна, – но старушку из неволи вызволить и даже пожар потушить!

– Вот поэтому мы и пройдёмся до моего кабинета, – выговорил Папасов и поднялся.

Они покинули китайскую беседку и неторопливо прогуливались по дорожкам, посыпанным битым кирпичом. Вдоль неё стояли скульптуры в греческом стиле. Их было около десятка. Около одной из них – греческой богини плодородия Деметры, студент невольно остановился, любуясь красотой линий.

– Нравится? – спросил управляющий.

– Потрясающая работа.

– Открою вам секрет: все скульптуры – деревянные. Просто они покрыты специальной краской, имитирующей мрамор. Дотроньтесь рукой – вы всё поймёте. Дерево тёплое.

– Действительно, – убедился Ардашев.

– У Меншикова в парке тоже было немало подобных статуй и не только деревянных, но также из свинца. Из-за того что они были вызолочены, скульптуры казались золотыми.

Вскоре собеседники достигли дома.

Кабинет по замыслу хозяина дачи должен был произвести впечатление на любого, кто в него входил. В нём всё дышало роскошью и элитарностью. Каждый предмет обращал на себя внимание независимо от предназначения. И неважно, был ли это куп-папье[44] из слоновой кости, отделанный золотом, или массивный письменный прибор из змеевика, украшенный серебром. Даже небольшие счёты и те были выполнены из чёрного агата и всё той же слоновой кости. Тут же стоял дорогой «Ремингтон». Задержав взгляд на пишущей машинке, Ардашев так и не пришёл к выводу, кто же на ней печатает.

– «Ремингтон» – бесполезное приобретение, – будто читая мысли студента, вымолвил предприниматель. – Зря купил. Печатать некому. Надо было секретаря из Казани привезти. Распоряжусь оттащить машинку на суконную фабрику. Там она будет нужнее.

Клим кивнул понимающе и посмотрел по сторонам. Книги в дорогих переплётах теснили друг друга на книжных полках под стеклом. В основном это были собрания сочинений великих писателей, каталоги, географические атласы, справочники и словари – непременные спутники любого образованного человека. Вдруг он заметил фотографическую картину в рамке, висевшую над креслом хозяина кабинета.

– Узнаю родной город. Тифлисские ворота – самое начало Николаевского проспекта. И всё в цвете! Никогда раньше не видел.

– Родственники прислали в Казань открытое письмо[45] с этим видом. А в прошлом году я отдал его в одну фотомастерскую на Воскресенской, попросил увеличить и, если можно, отретушировать цветом. Мне кажется, они неплохо справились. Вот я и прихватил её сюда, чтобы не забывать о родных пенатах… Только я позвал вас по другому поводу. – Папасов вынул из ящика коробочку из чёрного бархата. Открыв её, он протянул Ардашеву золотой перстень.

– Узнаёте? – спросил он.

Студент покачал головой.

– Видите две буквы – «А» и «М»?

– Да.

– Знаете, что они означают?

– Нет.

– Александр Меншиков. Это перстень светлейшего князя. Я выкупил эту красоту у одного коллекционера.

– Но ведь всё его имущество было конфисковано в доход государства, разве нет? – усомнился Ардашев.

– Кое-что, думаю, князь сумел и утаить. Насчёт перстня не сомневайтесь. О том, что он принадлежал первейшему сподвижнику Петра I, у меня есть доказательство – заключение экспертного совета. В его составе уважаемые профессора и музейщики. – Он протянул лист с каким-то текстом. – Можете убедиться. Я не держу дорогих безделиц. Отдаю предпочтение только раритетам.

– Да, вы правы, – читая бумагу, согласился студент.

– Но теперь он ваш. Я его вам дарю.

– Ну что вы? Нет-нет. Об этом не может быть и речи…

– Помилуйте, Клим Пантелеевич, вы не можете отказаться от подарка. Во-первых, вы спасли мою дочь от пьяной толпы, а во-вторых, не дали сгореть фабрике. Ежели не хотите получить подарок, так считайте это наградой. Прошу вас, не обижайте меня.

Клим кивнул и сказал:

– Право же, мне неловко.

– Уважьте, Клим Пантелеевич.

– Но пусть он лучше полежит у вас. А когда я буду съезжать, мы опять вернёмся к этому разговору.

– Я не приму его обратно ни при каких обстоятельствах, – отрезал коммерсант. – Даже не знаю, как вас благодарить, – вымолвил студент. – Огромное спасибо.

– Вот и отлично. И заключение экспертов тоже непременно возьмите. Мало ли что. Жизнь непредсказуема.

– Ещё раз благодарю вас, – выговорил Клим и, почувствовав на себе чей-то пристальный взгляд, повернулся. С книжного шкафа на него смотрела прелестная брюнетка с большими чёрными глазами.

Заметив интерес гостя, фабрикант пояснил:

– Это моя первая жена. Жаль её. Ушла совсем молодой… Покурим?

Клим достал портсигар и раскрыл его перед хозяином кабинета. Поднося к папиросе собеседника горящую спичку, Ардашев подумал: «Папасову нравится определённый женский типаж – брюнетки с восточными чертами лица и большими глазами».

– А вы ещё не осматривали дворец князя? – осведомился фабрикант и выпустил струйку сизого дыма.

– Планирую это сделать завтра.

– Вот и возьмите с собой Ксению. Ничуть не пожалеете. Ей впору водить экскурсии по Ораниенбауму. Она здесь недавно, но так освоилась, что знает каждый камень.

– С большим удовольствием.

– Что ж, тогда не буду вас задерживать. Идите к себе, отдыхайте. У вас уставший вид. Стоит вам коснуться подушки, сразу заснёте.

– Благодарю, – вымолвил Клим и затушил в пепельнице недокуренную папиросу.

Когда студент уже подошёл к двери, заводчик вдруг спросил:

– Простите, Клим Пантелеевич, можно задать вам один вопрос?

– Да, конечно, – обернулся Ардашев.

– А могу я надеяться на честный ответ?

– Безусловно.

– Вам нравится Ксения?

– Нет.

– Я так и думал, – вздохнул он. – Спасибо за откровенность.

– Доброй ночи!

Ардашев ушёл во флигель и наконец-то остался один. За этот сумасшедший день он порядком устал от большого количества людей, окружавших его. Клим долго рассматривал перстень, а потом не удержался и надел. Кольцо село на мизинец так, словно для него и делалось. Рука обрела солидный вид. Полюбовавшись подарком, он отправил украшение в коробочку. Фабрикант оказался прав: глаза слипались и безумно хотелось спать. Едва туловище постояльца приняло горизонтальное положение, как он очутился в царстве сна.

Глава 10. Дурная весть

Утро началось, как обычно, с завтрака. Елена Константиновна и Папасов почти не разговаривали друг с другом. Управляющий уехал на фабрику по какому-то срочному делу. Клим и Ксения, выпив наскоро чаю с бутербродом, поспешили поскорее покинуть дачу, пообещав вернуться к обеду. И теперь они любовались Большим Ораниенбаумский дворцом, состоящим из двухэтажного корпуса, увенчанного куполом с короной, и двух полукруглых галерей, ведущих к павильонам. Ардашев, помолчав с минуту, проронил:

– Грандиозно!

– Действительно, впечатляет, – вымолвила Ксения. – Хотя, согласитесь, всё выглядит очень просто. Меншиков особенно не мудрствовал. Первым делом он поставил деревянную избу, обшитую изнутри материей, пока сооружали главный корпус. После его постройки к нему присоединили одноэтажные галереи, развёрнутые по дуге. Они заканчиваются павильонами. В западном светлейший князь устроил церковь во имя святого Пантелеймона, а в восточном – сооружённом уже Петром III – Японская зала. При сподвижнике Петра был разбит парк с фонтанами, водопадами, оранжереями и даже зверинцем. Он делится на сады: Верхний и Нижний. Перед дворцом, как видите, обширная терраса, от которой длинный канал ведёт к морю.

– А канал тоже дело рук царского любимца?

– Точнее – дело рук девяти тысяч его крепостных. На эту работу он отвёл им всего трое суток. И они справились.

– А какова длина канала?

– Двести двадцать две сажени[46].

– С ума сойти!

– Да! Работали без сна и отдыха. Даже Пётр не одобрил подобную спешку, пожалев крестьян. Но князь стремился успеть к визиту государя, и это ему удалось. Он плыл по каналу навстречу царю, находясь в золотой лодке (её борта были обшиты золотыми листами).

– Да, я читал, что Меншиков всегда любил роскошь. Его карета имела столь шикарную отделку, что сам царь многократно пользовался ею, когда ему приходилось встречаться с высокими иностранными гостями. У Петра ничего подобного не было. В повседневной жизни самодержец предпочитал быструю езду в одноколке[47], которой сам и управлял. Однако государь всячески поощрял стремление князя к богатству, поскольку в Ораниенбауме часто проходили дипломатические приёмы, устраиваемые хозяином дворца за свой счёт. Да и сам Пётр с Екатериной нередко у него гостили.

– Верно. Покои Петра в Большом дворце намного скромнее меншиковских. Вы считаете его казнокрадом?

– Скажу так: он путал государственный карман и собственный. Справедливости ради стоит упомянуть, что князь неоднократно выплачивал жалованье воинским частям из собственных денег, когда казна была пуста. Я читал одну из его челобитного царя. Он пишет Петру, что потратил на казённые нужды – приобретение походных палаток, закупку провианта, лошадей и фуража – около ста пятидесяти тысяч собственных рублей, а потом, как выяснилось, вернул из казны уже на десять тысяч больше, но в виде земельных наделов. Существенные траты он понёс, оплачивая подкуп чиновников за рубежом, сообщавших русским посланникам разведочные данные. И Пётр об этом знал. Это Александра Даниловича и спасало. Ведь за казнокрадство и мздоимство царь крайне жёстко обошёлся с вице-губернатором Санкт-Петербурга Римским-Корсаковым, действовавшим не столько в своих интересах, сколько в интересах того же Меншикова. Его публично высекли кнутом, прилюдно прижгли язык и сослали в ссылку, конфисковав всё имущество. Так же царь поступил и с князем Григорием Волконским, генерал-майором, руководившим Тульским оружейным заводом.

– О, у вас обширные исторические познания!

– Напротив, они поверхностные, потому что я читаю только то, что увлекает. Меня почему-то совершенно не интересует период татаро-монгольского нашествия.

– А история Казани?

– Я там никогда не был. Но если бы меня занесла туда судьба, то заранее прочёл бы что-нибудь о Казанских походах Ивана Грозного. – Клим помолчал, а потом спросил: – Ваш дедушка до сих пор служит в казанском банке?

– Скорее числится там, чем служит. Ему уже семьдесят семь.

– Интересно, а как он выглядит?

– Смуглый, стройный, с густыми седыми усами и бородой. У него есть примесь татарской крови. А почему вы меня об этом спрашиваете?

– Вчера, когда ваш отец пригласил меня в кабинет, я увидел фотографическую карточку вашей mamá. Меня удивило, что она тоже была брюнеткой с восточными чертами лица, как и Елена Константиновна. Если бы я не знал, что вы дочь Ивана Христофоровича, я бы никогда в это не поверил.

– Видимо, какой-то дальний предок по маминой линии передал мне свою необычную внешность, – заметила она, а потом посмотрела на Ардашева и спросила: – Вы находите меня уродливой?

– Что за глупости! – возмутился студент и вдруг покраснел до самых кончиков ушей.

– Может, я и не безобразная, но любоваться мною тоже не особенно хочется, правда? Кому может понравиться рыжая, конопатая, несколько упитанная барышня, да ещё и в очках?

– Я совсем не это имел в виду.

– Ладно, – вздохнула она, – чего уж там! Слезами горю не поможешь. Предлагаю осмотреть Катальную горку.

– Забавное название. Наверное, будет интересно.

– Тогда давайте до неё и прогуляемся.

Они шли молча. В кронах парковых деревьев щебетали птицы. Высоко в небе парили стрижи и чайки. Темноватые облака пришли с моря и плыли по небу, как клочья корпии, нащипанной ветром. Солнце стояло в зените.

Вскоре, миновав лютеранскую церковь, пара оказалась перед необычным голубым дворцом, напоминавшим башню саженей[48] в десять высотой, выстроенную в четыре яруса, с расходящимися в стороны трёхэтажными квадратными выступами.

– Вот мы и на месте. Катальную горку воздвиг знаменитый Растрелли[49] в царствование Елизаветы. В самом верху устроены галерея и увеселительный домик с колясочками в виде колесниц, гондол и оседланных диких зверей. От вершины башни на полверсты[50] сделан деревянный скат с рельсами. Оттуда можно было катиться вниз, но сейчас они в ветхом состоянии.

– Жаль.

– Впереди ещё Фарфоровая башня – любимое место отдыха императрицы Елизаветы Петровны, дворец Петра III, развалины его крепости Петерштадт и Дамский домик, но, – лицо Ксении затуманило облако грусти, – честно говоря, мне больше не хочется гулять. Поедемте на дачу? Наверное, уже и обедать пора. Который час?

Клим щёлкнул крышкой карманных часов.

– Час пополудни.

– Скоро обед, а нам ещё надобно выбраться отсюда и найти извозчика. Вы согласны?

– Хорошо, – пожав плечами, выговорил Ардашев. – Раз уж вы проголодались, то другого выбора нет.

Уже сидя в коляске, Клим выговорил смущённо:

– Знаете, вчера Иван Христофорович подарил мне настоящий перстень Меншикова. Я отказывался как мог, но он настоял. До сих пор чувствую себя неудобно.

– В самом деле? – Поправив очки, барышня повернулась к студенту. – А впрочем, в этом нет ничего удивительного. Вы понравились папе, и даже очень. Он ещё не предлагал вам поступить к нему на заводы?

– Предлагал, но я отказался.

– От чего же?

– Хочу стать дипломатом.

– Вы правы, у каждого человека есть мечта, и он должен следовать ей, – глядя в глаза Климу, выговорила Ксения, как раз в тот момент, когда экипаж остановился у ворот дачи.

Елена Константиновна, Папасов и управляющий сидели в китайской беседке, ожидая, пока горничная накроет на стол. Папасов читал последнюю страницу «Кронштадтского вестника». Завидев Ардашева и дочь, он выговорил радостно:

– Вы очень вовремя. Я упросил Елену повременить с обедом. Хотел вас дождаться. Давайте к нам!

– Благодарю, – усаживаясь, проронил студент.

– А вы, Клим Пантелеевич, теперь местная знаменитость, – хитро улыбнувшись, вымолвила Елена Константиновна. – О вас в «Кронштадтском вестнике» целая статья на первой странице. – Она посмотрела на мужа и спросила: – Милый, какой там заголовок?

– Двадцать лет взаперти. Да вы сами прочтите, вот. – Он протянул газету.

Клим просмотрел текст и, отложив газету, заметил:

– Моя заслуга несколько преувеличена. Старушка сама себя спасла, пытаясь докричаться в трубу хоть до кого-нибудь. Понять не могу, почему раньше её никто не услышал?

– Так там же написано. Вы были первым и единственным квартирантом. До вас в мансарде никто не жил. У неё закончились деньги, и она решила сдать комнату.

– Да-да, – рассеянно проговорил Клим. – Я пропустил этот абзац.

Горничная принесла супницу со сборной окрошкой и начала наполнять тарелки. Между тем фабрикант читал «Петербургскую газету». Неожиданно его лицо побледнело, он прерывисто вздохнул, потом достал платок и промокнул лоб.

– Милый, что с тобой? – беспокойно выговорила супруга. – Тебе плохо?

Глотая волнение, катающееся по горлу, он проговорил:

– Похоже, на меня идёт настоящая охота. «Петербургская газета» сделала перепечатку статьи из «Казанских вестей». Пишут, что я специально купил некачественную заражённую муку и, получив государственные дотации, передал её голодающим. Уже семнадцать человек скончались от отравления, среди них девять детей. Во всём винят меня. Но этого не может быть…

– Позволите прочесть? – спросил Клим.

Папасов молча передал Ардашеву газету и поднялся.

– Что ни день, то плохая новость, – заложив руки за спину, устало пробормотал хозяин дачи.

Глаза Клима побежали по строчкам. Статья под заголовком «Благодетель или мошенник?» сообщала следующее: «Вопрос о мошенничествах в хлебной торговле при закупках хлеба для нуждающихся составляет в наше время злобу дня. Закупки зерна по поручению земств и городов делаются с лихорадочной поспешностью по большей части людьми малосведущими в бесчисленных изворотах нашей торговли. При подобной обстановке государственных закупок очень мудрено уберечься от мошеннических проделок разных мелких людишек, а иногда более крупных личностей, к которым, казалось, позволительно было бы предъявлять требование не только обычной коммерческой честности, но и даже сочувствия к тем, в чью пользу закупается хлеб, – к голодающим. Чем добросовестнее сам закупщик, чем дальше стоял он в течение прошлой жизни от разных уловок торгашеского мира, тем больше он рискует попасться на обман. А что, если закупщик опытный негоциант, провернувший за свою жизнь не одну сотню сделок? К сожалению, Россия – не Америка, где стоит заказать элеватору партию хлеба известного сорта и вы можете быть также уверены в соответствии всей партии муки образцу, как уверены в подлинности монеты, которой расплачиваетесь за хлеб. Нравственное чувство горожанина не может не восставать против фактов мошенничества и обмана, кои с лёгкостью факира вершат наши денежные мешки, давно забывшие, что такое совесть и честность. Куколь, спорынья, камни, грязь, сорные травы не числятся в списке предметов, указанных государством для закупок. Тем не менее именно эти суррогаты доставлены сегодня нашему крестьянину, который должен будет со временем уплатить за пуд этой дряни три пуда хлеба в урожайные годы (мука теперь у нас по 1р. 50 копеек за пуд). Правительство, надеюсь, примет энергичные меры для наказания мошенников. И в нашем родном городе, в Казани, обнаружилась громадная фальсификация хлеба, поставленная голодающим крестьянам компанией «Папасов и К˚».

Ревизионная комиссия казанской думы вчера произвела осмотр складов и муки, поступившей от компании известного в городе предпринимателя г-на Папасова И. Х. Осмотр проводился в присутствии всех членов управы, приглашённых комиссией экспертов и при участии трёх крупных хлебных торговцев нашего города. Внешний осмотр показал, что мука не удовлетворяет ни цветом, ни качеством. Более того, установлено, что в неё добавлен пережжённый молотый алебастр, продающийся на рынке по 5 копеек за пуд. Для более точного анализа, указанная мука была направлена на исследование в агрономическую лабораторию Казанского университета. Заключение, выданное приват-доцентом П. Ф. Барковым, показало следующее: в первой пробе (партия куплена у г-на Папасова И. Х по 1р. 28 коп. за пуд) содержалось: пшеницы – 49 процентов, ржи – 19 процентов, куколя 18 процентов, остальное – семена сорных трав и пережжённый молотый алебастр. Во второй пробе (партия куплена у г-на Папасова по 1р. 18 коп. за пуд): пшеницы – 30 процентов, ржи – 39 процентов, куколя – 16 процентов, остальное – семена сорных трав и опять-таки пережжённый алебастр. В третьей пробе (куплена у г-на Папасова по 1р. 7 коп. за пуд): пшеницы – 2,8 процента, ржи – 0,5 процента, куколя – 60 процентов, ломаного зерна – 36 процентов, остальное – всякий сор и уже знакомый молотый пережжённый алебастр. Чтобы оценить вред, нанесённый компанией «Папасов и К˚», нужно принять во внимание, что даже небольшая примесь куколя вызывает у здорового человека головокружение, рвоту, понос, нервное расстройство и как следствие – смерть. На сегодняшний день по вине торговой компании «Папасов и К˚» в окрестных деревнях скончались семнадцать человек, в их числе девять детей.

Между тем из-за недобросовестных действий г-на Папасова И. Х мешки с городскою мукою переданы прокурорской властью на ответственное хранение биржевой артели. Самое незначительное количество муки может быть отпущено только с особого разрешения судебного следователя. Вокруг пакгаузов дежурит особый наряд городовых. Ведётся следствие. Пора бы уже горожанам разобраться, кем же на самом деле является г-н Папасов: благодетелем, построившим больницу и школу для своих рабочих, или заурядным мошенником, прикрывающимся благотворительностью? Льщу себя надеждой, что ответ не заставит себя долго ждать. Правдоруб».

– Господи, какой позор! – закрыв руками лицо, простонала Елена Константиновна. – Вся Россия это прочтёт. Что теперь с нами будет?

– Папочка, ты только сильно не переживай. У тебя же больное сердце, – умоляющим голосом выговорила Ксения.

– Да как же это? – робко изрёк управляющий и с опаской взглянул на Папасова.

Лицо фабриканта налилось кровью, глаза свирепо заблестели.

– А вот это я у вас хочу спросить, достопочтенный Андрей Владимирович, – белея от ярости, вскричал тот. – Как так получилось? А? Вы же занимались покупкой муки. Вот вас же, голубчик, – он погрозил пальцем, – и посадят!

– Помилуйте, Иван Христофорович, – поднявшись, опешил Плещеев. Он вдруг закашлялся в платок, извинился и продолжил: – Вы же сами велели купить муку не дороже семидесяти копеек за пуд, потому что дотация от государства нам будет за пуд от 1 рубля 7 копеек до 1 рубля 28 копеек. И тогда, по вашим словам, чистый профит составит от 37 копеек с пуда до 58. Я и заключил сделку с купцом Синебрюховым от вашего имени о покупке 80 тысяч пудов по 70 копеек за пуд. В итоге вы получили почти 40 тысяч рублей чистой прибыли. За что я был вознаграждён двумястами рублями. Чувствительно вам благодарен.

– Допустим, – замялся хозяин дачи, – но это же коммерция! Мы должны стремиться к прибыли. Но неужели нельзя было купить приличную муку за те же самые деньги? Вероятно, вы плохо искали.

– Второсортная мука без всяких вредных примесей стоила 1 рубль за пуд. И я вам об этом докладывал. И даже предлагал её купить. Но вы поставили черту – 70 копеек. Что ж, большой доход – это всегда риск, – вновь закашлялся в платок Плещеев.

– А почему вы не сделали лабораторный анализ муки? Или я запретил? А?

– В этом, несомненно, и есть моя оплошность. Я её полностью признаю. И могу прямо сейчас вернуться в Казань и встретиться с Синебрюховым, чтобы выработать общую позицию. Наверняка его будут допрашивать, когда узнают, что именно он выступал второй стороной по сделке. Правда, есть ещё и другой выход…

– И какой же?

– Вы можете уволить меня и обвинить во всех грехах. Ваши адвокаты легко это докажут.

– Этого не будет, – стальным голосом выговорила Елена Константиновна.

– Бросьте, голубчик, бросьте, – махнул рукой Папасов. – И не городите чепухи… Надо поразмышлять, как выпутаться из этой дрянной ситуации. …Так, перво-наперво, Андрей Владимирович, сходите на почту и отбейте телеграмму присяжному поверенному Григориади. Текст такой: «Займитесь делом по статье в «Казанском вестнике» за… – он глянул в газету, – 24 июня сего года. Аванс 200 руб. вам выслан. Жду подробности заказным письмом на адрес Ораниенбаум Еленинская 2». – Фабрикант вынул портмоне, и, отсчитав несколько купюр и медных монет, сказал: – Тут двести два рубля сорок копеек. За перевод двухсот рублей заплатите сорок копеек и за телеграмму слов на тридцать выйдет не больше полутора целковых. Можете убрать предлоги и знаки препинания, тогда уж точно хватит. Велите Матвею заложить экипаж. Поезжайте прямо сейчас. Время дорого.

– Слушаюсь, – по-военному отрапортовал отставной полковник и удалился.

– Ну-с, – потирая руки, выговорил фабрикант, – а какая у нас сегодня окрошечка? Сборная? Рыбная? Мясная?

– Что же ты, милый, не дал Андрею Владимировичу пообедать? Пусть бы поел человек, а потом и ехал, – недовольным голосом выговорила Елена Константиновна.

– Ах да, прости, совсем об этом не подумал. Но ничего. Вот он воротится, Дарья его и покормит… на кухне. Пусть знает своё место. Больно заносчив. Да и болтает много лишнего. – Он посмотрел на Клима и спросил: – А что, Клим Пантелеевич, водочки выпьем? Холодненькой, а? Да обсудим, как дальше нам бороться со злодеем, не возражаете?

Ардашев пожал плечами:

– Я на отдыхе, Иван Христофорович, так что могу.

– Вот и отлично. – Папасов, повернувшись к горничной, велел: – А принеси-ка, Дарьюшка, нам солёных рыжиков из погреба, мочёной антоновки, зернистой икры, холодный язык и ветчины. А главное – не забудь графинчик водки, той, что на лимонных корках настоялась. Нравится мне, как ты её делаешь… Да и вина сухого белого для супружницы моей, чтобы не скучала. – Он глянул на жену и уточнил: – Рислинг, сотерн, белое шабли?

– Нам с Ксенией подойдёт шато-икем. Насколько я знаю, в погребе ещё осталось две бутылки.

– Мне что-то совсем не хочется алкоголь, – проговорила барышня. – Пусть Дарья мне сделает лимонад.

– Прекрасно. Начнём с окрошки, а потом и водочки не грех выпить.

После первой перемены блюд Папасов налил жене вина, а себе и Ардашеву водки. Выпив и закусив, он спросил:

– Как думаете, Клим Пантелеевич, имеет ли отношение злоумышленник к этой пасквильной статейке?

– Для этого, Иван Христофорович, мне придётся задать вам несколько вопросов.

– Извольте.

– Как к вам попала «Петербургская газета»? Вы её выписываете?

– Нет, я ничего не выписываю. Горничная живёт рядом с вокзалом. Каждое утро она покупает газеты в киоске и приносит мне.

– Стало быть, у вас за время нахождения на даче скопилась стопка газет?

– Вероятно.

– Если позволите, я хотел бы взглянуть на них.

– А я предлагаю другой вариант: Дарья их сама принесёт нам. Газет не так уж и много. Некоторые выходят два раза в неделю, другие – три. Есть, правда, и ежедневные. – Папасов дал знак служанке, и она тотчас приблизилась. Выслушав просьбу, она удалилась, но сидящие за столом едва успели отведать очередную порцию напитков, как горничная вернулась.

– Дарья, я прошу вас остаться, – сказал Клим, просматривая прессу. – Возможно, у меня появятся вопросы.

– Как угодно.

За столом возникло молчание, и только столовые приборы, слегка касаясь тарелок, выдавали присутствующих. Где-то неподалёку засела кукушка, отмеряющая своей скучной песней чей-то недолгий век. Иногда раздавался всплеск воды – это карпы резвились в пруду. Пахло скошенной травой и морем.

Закончив разбирать бумажную стопку, Клим спросил:

– Иван Христофорович, а вы все подряд газеты читаете или у вас есть предпочтения?

– В первую очередь меня интересуют «Биржевые ведомости», а уж потом всё остальное. Дело в том, что столичные газеты в Ораниенбаум доставляют ежедневно, а «Кронштадтский вестник» – три раза в неделю. Бывает, что одних экземпляров привозят всего несколько штук, а других – два-три десятка. Всё зависит от количества желающих их прочесть.

– Дело в том, что в этой кипе нет ни одной «Петербургской газеты».

– То есть как? – Фабрикант от удивления округлил глаза.

– Извольте взглянуть.

– Послушайте, – Папасов задумчиво разгладил усы, – а ведь и в самом деле, до сегодняшнего дня я здесь не читал эту газету. Я вспомнил, что когда увидел её, то обрадовался, что количество столичных газет у нас увеличилось.

Ардашев взглянул на горничную и спросил:

– Откуда у вас эта «Петербургская газета»?

– Наверное, я купила её в киоске вместе с другими газетами, – спокойно ответила служанка и отвела глаза.

– Что значит «наверное»?

– Продавец в киоске уже знает меня и каждый день собирает пачку газет. А что там в ней – мне неведомо. Знаю только, что там обязательно должны быть «Биржевые ведомости», а остальные газеты он кладёт из того, что осталось.

– Вы в этом уверены?

– Да.

– Я хотел бы в этом удостовериться, – поднимаясь, выговорил Ардашев.

– Вы собираетесь нас покинуть? – разочарованно осведомилась Елена Константиновна.

– Ненадолго, – пообещал студент и зашагал прочь.

Постоялец дачи не обманул и появился всего через полчаса. Его лицо выглядело озабоченным. Войдя в китайскую беседку, он сказал:

– Отвечая на ваш вопрос, Иван Христофорович, могу с полной уверенностью заявить, что появление статьи в «Казанских вестях», а потом и в «Петербургской газете» – дело рук злоумышленника, которого вы окрестили Двойником с того света.

– Если быть точным, то вы первый произнесли слово «двойник», а я лишь добавил – «с того света», – уточнил фабрикант.

– Пусть так, это большого значения не имеет. Важно то, что киоскёр на вокзале уверил меня, что сегодня он не продавал «Петербургскую газету» Дарье. Более того, эту газету вообще в Ораниенбаум не завозят. Стало быть, злоумышленник находится в Ораниенбауме и вполне возможно – на вашей даче…

– Но кто же это может быть? – почти шёпотом осведомилась Елена Константиновна.

– Кто угодно, – выговорила Ксения.

Показался управляющий. Подойдя к столу, он сухо отрапортовал:

– Деньги перевёл. Телеграмму отправил.

– Знаете, Андрей Владимирович, я тут подумал и пришёл к выводу, что одной телеграммой дело не решить. Поезжайте в Казань первым же поездом. В дороге прошу не задерживаться. За это время присяжный поверенный уже кое-что разузнает. Вы на месте лучше разберётесь что да как. Контролируйте этого Григориади. Он ещё тот фрукт! Гонору много, а работать ленится. Да и страхи нагонять на подзащитных любит. Сразу отпишите мне заказное письмо. И вообще, шлите отчёты со всеми новостями дважды в неделю. В крайнем случае отбивайте телеграмму, если что-то срочное. Мне надобно оставаться здесь и привести фабрику в порядок. Я не могу мотаться с одного места в другое из-за каждого газетного писаки. Кстати, разберитесь, кто таков этот мерзавец, подписавшийся «Правдоруб». И главное: успокойте Синебрюхова. Боюсь, как бы он лишнего языком не намолол. Болтливый малый и за воротник заложить большой любитель.

– Первый поезд в Петербург уходит в десять утра.

– Вот на нём и отправляйтесь, – велел Папасов и, вынув из бумажника несколько купюр, протянул их управляющему. – Это ваши командировочные. Все остальные траты в Казани с согласия моего бухгалтера, знакомого вам Алексея Петровича. Деньги выдавать будет он и отчитываться вам перед ним. Меня беспокоить по этим пустякам не стоит. Поужинайте на кухне.

– Благодарю, я не голоден, – забирая деньги, выговорил тот.

– Это уж, как угодно… Да, чуть было не забыл: мы со всеми рассчитались за работу на территории дачи?

– Скульптору остались должны двести рублей за каменных львов. Он собирался завтра утром прийти за деньгами.

– А почему так много? Мы ведь уже платили ему?

– Частично. Полностью с ним не рассчитались. С установкой скульптур им здорово пришлось помучиться.

– Ладно, завтра сам разберусь. Счастливо добраться.

– Честь имею, – бросил Плещеев и, опустив плечи, зашагал прочь.

– Зачем ты так с ним, милый? – спросила Елена Константиновна.

– Он человек военный. Вот я и разговаривал с ним, как принято у военных. А в чём, собственно, дело? Будешь скучать по нему?

– Какая глупость! Давайте-ка лучше выпьем.

– Вполне резонное предложение, – согласился Папасов, разливая алкоголь и лимонад.

На дорожке показалась горничная с кофейником в руках. Когда она вошла в беседку, Ардашев сказал:

– Дарья, вам придётся вновь ответить на мои вопросы. И я объясню почему. Если у вас действительно не было «Петербургской газеты», то, выходит, её подложили в стопку уже на даче. В таком случае мне придётся побеседовать с каждым человеком, который был сегодня здесь. Да, я потеряю время и отвлеку людей от выполнения своих непосредственных обязанностей. Но если после этого у меня появится уверенность в том, что никто из моих собеседников не мог подсунуть Ивану Христофоровичу злосчастную газету, то тогда я пойму, что вы мне в чём-то солгали. Вероятнее всего, после этого вас уволят. Естественно, я не хочу доводить дело до крайности. Однако у меня сложилось впечатление, что вы что-то недоговариваете.

– Спрашивайте, я всё расскажу, – ставя кофейник на стол, с готовностью пообещала служанка.

– Давайте начнём сначала. Вы купили газеты, и как дальше вы их несли? В двух руках? В одной? А может, вы их положили в сумку?

– Да, в сумку, в матерчатую. Я её сама шила. Без неё никак нельзя. Кроме газет много чего ещё приходится покупать. Я складываю в неё продукты, когда хожу на базар.

– Сегодня вы тоже там были?

– Хаживала, покупала оранжерейные помидоры и огурцы.

– Опишите ваш маршрут.

– Что-что?

– Расскажите, какой дорогой вы шли?

– Да как обычно: от вокзала забёгла на базарчик, оттуда по Кронштадтской вышла на Дворцовый, с него через развилку – на Еленинскую.

– И что же, вы ни с кем не разговаривали, никуда не заходили?

– Почему же? Господин один, важный такой, свободную комнату искал. Вот он и спросил, как пройти на Еленинскую. Я ему ответствовала, что сама туда иду. Тогда он остановил извозчика и сказал мне, что довезёт. Вот я и села в экипаж. Потому я быстро и приехала. А так бы пешей далече добираться.

– Сумку вы несли или он?

– Конечно, я. Он же барин.

– Где находилась сумка, пока вы ехали в коляске?

– На скамейке между нами.

– И газеты торчали из неё?

– А как же.

– А мог он сунуть вам другую газету?

– Нет, наверное. Но я же вперёд смотрела. Кто его знает?

– Откуда вам стало ясно, что он хотел снять комнату?

– Он газету в руках держал. Сказал, что все адреса прошёл, но они уже сданы дачникам. Последний остался на Еленинской.

– А когда вы расстались, у него в руках ещё была газета?

– Может быть, была, а может быть, и нет… Я ему мерси и до свиданьица. Что мне на барина засматриваться? – лукаво щурясь на Ардашева, выговорила она.

– А как он выглядел?

– Высокий. Виски светлые, седые или рыжие, точно не скажу. Усы такие же.

– Какого он возраста?

– Ну… – потянула она, – шестой десяток ему уж точно пошёл. Немолодой уже, но ещё ладный.

– Он кашлял?

– Да, платок ко рту прикладывал.

– Заикался?

– Нет, не заметила.

– Надеюсь, вы мне сказали правду.

– А на кой леший мне врать? Поведала всё как на духу. На кухне я ещё не прибралась. Я могу идти?

– Да, – кивнул студент.

– Давайте, Клим Пантелеевич, ещё по одной, – предложил Папасов, наливая водку.

Клим согласился, но потом лишь пригубливал рюмку. А фабрикант в этот вечер напился. Он поминал первую жену, нахваливал её и уверял, что скоро с ней встретится. Елена Константиновна обиделась и покинула беседку, а Ксения расплакалась. Постоялец с трудом убедил хозяина дачи, что пора идти спать. Пришлось выкурить с ним по папиросе и довести до дверей дома. Возвращаясь к себе, Ардашев заметил Ксению, ждущую его у дверей флигеля. Шагнув ему навстречу, она пролепетала:

– Клим, помогите, пожалуйста, нам. Вы же видите, что происходит с papá. А у него слабое сердце, ему нельзя пить. Прошу вас, отыщите злодея.

– Ксения, я попытаюсь сделать всё возможное, но я не волшебник. Я не имею права брать на себя обязательства, которые не знаю, как исполнить. Обещаю вам сделать всё, что в моих силах. А там как Бог даст.

– Я всё понимаю. Спасибо, что не отказали.

– Всего доброго. До завтра.

Но спокойной ночи на этот раз не получилось. Ардашев выкурил одну папиросу, потом другую… Он смотрел на небо, на слившееся с ним море, пытаясь отгадать очередной ход злоумышленника. Но мысли терялись, логика ломалась. Подозрения казались вздорными, а гипотезы смешными. В довершение ко всему мешал жалобный вой несчастной собаки, гремящей толстой цепью. Он был похож на человеческий плач. Так страдают от боли или нежданной беды. Ближе к утру появился хотя бы примерный план расследования. Клим заснул, но дважды вскакивал и смотрел на часы, боясь проспать важную встречу.

Глава 11. Скульптор

Надо признать, что во флигеле условия были не такие спартанские, как у недавней, теперь уже арестованной, хозяйки. Вместительный умывальник с большим зеркалом всегда был полон воды, а ведро с помоями кто-то вовремя выносил. Ретирадник находился за флигелем в пяти саженях и никаких неудобств не вызывал.

Ардашев себе не изменял и всегда возил с собой две-три пары нательного белья, носки, бритвенные принадлежности, набор для бритья, мыло «Цветочное», зубную щётку, порошок «Одонтин», венгерскую помаду для усов и одеколон «Гелиотроп». Он с удовольствием побрился, надел новую сорочку и, не забыв освежиться ароматной жидкостью, покинул уютное жилище.

На его счастье, у самого дома беседовали как раз те два человека, с которыми он и хотел встретиться: Папасов и мастер, устанавливавший львов на постаменте в первый день знакомства с хозяином дачи. Студент к ним и поспешил. Фабрикант, увидев Ардашева, улыбнулся и махнул ему рукой. Иван Христофорович выглядел настолько свежо, будто и не пил вчера вовсе.

– Доброе утро, Клим Пантелеевич. Знакомьтесь, это Павел Данилович Никитин, ваятель от Бога. Все скульптуры, которые у меня есть, – его работа.

– Ардашев.

– Рад знакомству, – вымолвил человек лет пятидесяти, с уже седыми, но густыми усами и бородой, одетый по-народному: картуз, простая ситцевая рубаха, подпоясанная тонким ремешком, штаны и матерчатые штиблеты. В руках он держал саквояж.

– Павел Данилович, – начал Клим, – вероятно, вы слышали о том, что несколько дней назад на имя Ивана Христофоровича пришла посылка с его восковой головой?

– А как же! Все рабочие об этом только и говорили. Как я понимаю, это чья-то глупая шутка.

– Вы её видели? – поинтересовался студент.

– Нет.

– А не могли бы взглянуть на неё и оценить работу этого мастера?

– Конечно.

Ардашев обратился к Папасову:

– Иван Христофорович, нельзя ли принести посылку?

Фабрикант кивнул, подозвал горничную, и почти сразу она появилась с уже знакомым ящиком из арборита. Клим принял его и снял покрывало.

– Мать честная! – рассеянно проронил скульптор. Справившись с первым волнением, он спросил: – А что вы хотите от меня узнать?

– Вы знаете кого-нибудь из скульпторов, кто занимается изготовлением восковых фигур?

– У меня таких знакомых нет. Мало кто возьмётся за эту работу. Это долгое и неблагодарное занятие. Труд очень кропотливый. Да и кому может понадобиться чужая восковая голова? Это же не гранитный бюст на могиле, верно? – Он задумался на мгновение, почесал щёку и сказал: – В Петергофе сейчас на гастролях паноптикум-музеум Шульце. Есть у них галерея механических восковых фигур. Я слыхал, что устроители этого развлечения всегда возят с собой человека, который может починить восковые фигуры. Ведь всякое бывает. Воск не только податлив, но и прихотлив. Он легко деформируется в жаркую погоду и плохо переносит мороз. Думаю, тамошний мастер вам расскажет больше. Если хотите – поезжайте.

– Благодарю вас. Тогда прямо сейчас и отправлюсь. Скажите, а с воском также тяжело работать, как с камнем?

– Эти два материала нельзя сравнивать. Фактура разная. Я бы сказал, что воск – для начинающих ваятелей. Он позволяет исправлять ошибки, а камень – нет. Для обработки твёрдой поверхности нужен как навык работы с традиционными инструментами – шпунт, долото, киянка, пунктир-машина, – так и понимание различной структуры материала. Одно дело – белый мрамор, а другое – обсидиан, базальт или красный порфир. А воск доступен любому, кто умеет рисовать и чувствует объём. Но создание восковой фигуры базируется, как я понимаю, совсем на других началах, мне, к сожалению, неведомых. Это всё, чем я могу вам помочь.

– И последний вопрос: когда вы были последний раз в Кронштадте?

– Я?

Ардашев кивнул.

– Право же, а какое вам до этого дела? Вы кто?

– Студент.

Папасов взял скульптора за локоть и сказал:

– Павел Данилович, дорогой, не кипятись. Это я попросил Клима Пантелеевича помочь отыскать злодея, приславшего мне посылку. Он ведь не только этот ящик мне отправил, он ещё и рабочих напоил, подбив их на забастовку. Я уверен, что и пожар на фабрике – его рук дело. А восковой головы ему показалось мало. Он мне гроб к дому прислал и газетную пасквильную статейку подложил в сумку горничной. Видишь, сколько у меня неприятностей всего за четыре дня. Сегодня наступил пятый. Что он мне принесёт? Какие беды? Какие переживания? Что может случиться со мной и с членами моей семьи или с фабрикой? Кто знает?.. Дело в том, что этот арборитовый ящик отправили из Кронштадта. И чтобы снять с тебя подозрения, господин Ардашев и задал такой вопрос. Так что не серчай, а помогай нам. Чем меньше подозреваемых, тем туже затянется петля на шее преступника.

– Благодарю за разъяснение, Иван Христофорович. Я был в Кронштадте по делам, встречался с заказчиком двадцать третьего числа. А посылку, когда отправили? Тут нет крышки, и я не могу прочесть дату по почтовому штемпелю…

– Как раз двадцать третьего, – вздохнул фабрикант.

– Надо же, – развёл руками Никитин, – какое совпадение.

– Простите, а вы в Кронштадт из столицы добирались или из Ораниенбаума? – осведомился Ардашев.

– Из Петербурга. Я получил там заказ и в тот же день – сюда, чтобы утром приступить к установке львов.

– Стало быть, вы были с этим саквояжем?

– Мне без него никак нельзя, – расправляя густые усы, молвил скульптор. – Тут у меня рабочая одежда, складной аршин, отвес, кронциркуль, туалетный набор. Я же не на один день сюда приехал. – Он задумался на мгновение, а потом сказал: – Вы это к тому спросили, что восковая голова вполне могла поместиться в моём саквояже, да?

Ардашев молчал. Безмолвствовал и Папасов. Тогда Никитин осведомился:

– Иван Христофорович, неужто вы думаете, что я мог пойти на совершение стольких преступлений? Да и зачем? У нас никогда не было разногласий. К чему этот допрос?

– Павел Данилович, дорогой мой, право же, не обижайся. Пойдём лучше с нами за стол. Позавтракаем.

– Благодарю. Я встаю рано, с птицами, и уже попил чаю.

– Я сполна расплатился? Ничего не должен? – осведомился фабрикант.

– Нет, что вы! – протягивая руку, выговорил скульптор. – Всего доброго!

– И вам счастливо добраться! Даст Бог, ещё свидимся.

Глядя ему вслед, хозяин дачи промолвил:

– Ясно, что на фабрике он не был, гроб не присылал и к статье непричастен, а вот выполнить заказ на изготовление головы и отправить посылку по адресу мог вполне. Очень деньги любит, но скряга. Обратили внимание, как он одевается? А ведь зарабатывает немало.

– Вы, случаем, не дарили ему свою фотокарточку?

– Как же! После того как купил на выставке скульптуры нескольких греческих богов, он фото и попросил. Сказал, что это ему для рекламы нужно. Да мне не жалко. Но с собой у меня фотографии не было, и я уехал в Казань. Там уже вспомнил о своём обещании и сфотографировался. Карточку выслал почтой на его петербургский адрес. Он поблагодарил ответным письмом. Сказал, что повесит в мастерской. Пояснил, что он у каждого заказчика берёт фотографии для рекламы.

– Выходит, до выставки вы были с ним не знакомы?

– Нет.

– А когда проходила выставка?

– В марте. После подписания купчей я решил украсить территорию дачи в стиле XVIII века. – Папасов вдруг удивлённо покосился на Ардашева и спросил: – Послушайте, выходит, получив фото, он мог не торопясь лепить из воска мою голову?

– Именно это я и имел ввиду, – задумчиво проронил Ардашев.

Глава 12. Подброшенное письмо

Уездный город Петергоф лежал от Ораниенбаума в девяти верстах. Ардашев едва успел пересказать Ксении разговор со скульптором Никитиным, как поезд остановился перед вокзалом прелестной архитектуры, выстроенном в готическом стиле. Несмотря на то что каменное здание станции Новый Петергоф относилось ко второму классу, оно впечатляло разнообразием архитектурных изысков. На перроне стояли газовые, а не керосиновые фонари, а внутри имелись залы для пассажиров и буфеты всех трёх классов.

Извозчики, соблюдая очередность посадки седоков, ждали их на вокзальной площади.

Один из них и повёз молодых людей по улицам города, разделённого на Старый и Новый Петергоф. Старый Петергоф включал в себя дачи и парки от дворца и Самсоновского водопровода в сторону Ораниенбаума. В нём находились военный лагерь, казармы лейб-гвардии конно-гренадёрского полка, военный госпиталь, провиантские магазины, лютеранская церковь Святых Петра и Павла, православный храм во имя Знамения Пресвятой Богородицы, Английский парк с дворцом, фруктовые и цветочные оранжереи, железнодорожная станция, присутственные места с тюрьмой, Собственный проспект и Собственная Его Величества дача.

Новый Петергоф раскинулся влево от главного дворца. В него входили колонистский парк, большое озеро, острова, гостиный двор, почта с телеграфной станцией, собор Святых Петра и Павла, казармы лейб-гвардии уланского полка, Александрийский парк и уже упомянутый вокзал Петергофской железной дороги. За его чертою лежала дача Александрия. Если не считать военных и отдыхающих, то количество горожан не превышало десяти тысяч человек. Петергоф был и оставался любимой летней резиденцией государей и их августейших семейств. Разного рода диковинки и редкости, как щедрая россыпь драгоценных камней, были разбросаны буквально на каждом шагу.

Нижний сад, находящийся у гранильной фабрики, протянулся на две с лишним версты по берегу залива при ширине всего лишь в триста саженей, но какое количество изумительных построек и фонтанов он имел! А совсем небольшой каменный двухэтажный дворец Марли[51], окружённый прудами? Он сохранил ту же мебель и тот же вид, какой был и при Петре Великом. Более того, в нём были представлены личные вещи императора (кровать с одеялом и занавесками, халат царя, стол его работы с аспидной доской и кружка с девятью вкладными стаканами и бюро с часами, разобранными самим государем). Особенный восторг у посетителей вызывал большой пруд с карпами, подплывающими кормиться по звону колокольчика.

Влево от дворца – фруктовый сад, защищённый со стороны моря высоким валом, откуда открывался потрясающий вид на море, на Кронштадт и противоположный выборгский берег Финского залива. Если пройти ещё немного вправо, то перед гостем Петергофа появится Марлинский каскад водопада, состоящий из двадцати уступов, выполненных из белого мрамора. У самого подножия водопада – два больших бассейна, а в них Менажерные фонтаны. От них вода падала вниз, принимая форму колокола.

Восхищал и Львиный каскад, устроенный в виде открытого четырёхугольного греческого храма. Четырнадцать колонн из серого гранита составляли три его стороны, соединённые вверху одним общим антаблементом[52]. Между колоннами – мраморные вазы, и в каждой – фонтан. Падающая вода стекала во внутренний бассейн, где прямо посередине высилась бронзовая фигура Данаиды[53] с кувшином, из которого бежала струя, разбиваясь о гранитные камни. По бокам Марлинский каскад стерегли два льва, выбрасывающие из пасти воду в боковые бассейны.

На берегу моря, напротив Львиного каскада, стоял Эрмитаж – каменный двухэтажный дворец в стиле позднего голландского барокко, обнесённый рвом. Нижний этаж занимали передняя, кухня и помещение для прислуги, а верхний – обеденная зала, украшенная картинами мастеров фламандской школы, с подъёмным дубовым овальным столом на четырнадцать кувертов. С помощью специального механизма стол, а также тарелки в его углублениях опускались на первый этаж и опять поднимались наверх. От каждого прибора проходил вниз особый шнурок со звонком, последний давал знать прислуге при опускании вниз средней части стола о перемене блюд. Отдельными звонками от каждого прибора меняли тарелки и получали те кушанья, которые указывались в записках.

В восточной части Нижнего сада стоял самый первый дворец Петра I в Петергофе – Монплезир (Mon plaisir), что в переводе с французского означает «моё удовольствие». Такое название дал дворцу сам Петр I, и оно точно отражает его назначение – быть местом отдыха и увеселений. В Монплезире среднюю часть здания составляет один большой зал с четырёхсторонним куполом. Вправо из залы можно пройти в бывшую спальню Петра I. Напротив – приёмная государя. Длинные галереи по бокам здания служили сообщением с флигелями, в которых помещалась свита и прислуга. В правом флигеле Монплезира в прежние времена была баня с фонтанами для обливания.

Большой Петергофский дворец начали строить в 1715 году при Петре I, и в описываемое время он составлял среднюю часть архитектурного ансамбля, обращённого фасадом к морю. В июле 1746 года императрица Елизавета Петровна поручила архитектору графу Растрелли пристроить к главному зданию каменные боковые флигеля. В правом была устроена дворцовая церковь, а в левом трёхэтажном – «корпус под гербом» с крышей в виде четырёхстороннего купола из белого железа с золотыми украшениями.

Главные комнаты большого дворца расположены на втором этаже средней части, выходящей на террасу. Массивная дубовая лестница ведёт от колоннады среднего подъезда в парадные комнаты, и в одной из них – кабинет Петра I. При входе во дворец по парадной лестнице первая комната – портретный зал, из которого представляется величественный вид колоссальной фигуры бронзового Самсона, раздирающего пасть льву, с окружающими его фонтанами. Струя диаметром три дюйма[54] бьёт из пасти льва на высоту семьдесят футов[55].

Перед дворцом большой грот, а над ним – терраса. По сторонам грота устроены два каскада в виде гигантских лестниц с позолоченными статуями и вазами. Всего насчитывается шестнадцать статуй и в каждом каскаде четырнадцать ступеней. Отвесные стороны уступов украшены рельефными картинами. В большом гроте, в нишах, расставлено несколько замечательных бронзовых фигур, а на площадке устроен фонтан из семнадцати трубок, поставленных в наклонном положении так, что позволяет придать падающей воде вид огромной плетёной корзины. Вода каскадов изливается в два полукруглые бассейна, а уже из них протекает в Самсоновский ковш через две аллегорические фигуры Невы и Волхова.

С противоположных сторон Самсоновского ковша стоят две бронзовые, вызолоченные фигуры гладиаторов. В левой руке они держат палицу, а около правой обвилась змея, выбрасывающая воду. Ещё ниже по углам ковша виднеются из-под каменьев лягушки, исторгающие струи с такой силой, что они перекрещиваются над полукругом ковша. Слева и справа помещены две Наяды, сидящие на рыбах. Вода всех фонтанов из Самсоновского ковша уходит в море каналом шириной десять саженей[56]. На площадке над гротом помещена колоссальная группа тритонов, а позади, в отвесной стене, виднеются массивные маскароны.

Верхний сад устроен в виде правильного параллелограмма во всю ширину дворца. Перед средней частью дворца – гауптвахта, затем газоны с цветниками, а за ними – круглый бассейн с фонтаном из четырёх дельфинов[57].

К сожалению, сидя в коляске, Ардашев был лишён возможности лицезреть красоту дворцов, фонтанов и садов Петергофа, о которой узнал читатель.

Проехав Петербургскую улицу, извозчик доставил Клима и Ксению до того места, где раскинул шатры паноптикум-музеум. Надпись «Паноптикум М. А. Шульце-Беньковской» большими красными буквами высилась в виде арки. Тут же, как и два года назад в Ставрополе, роль кассы играла деревянная будка, но вместо тогдашнего городового на входе курил уже знакомый, кучерявый, похожий на Александра Дюма распорядитель развлекательных комнат. Увидев Ардашева с большим саком, он вздрогнул от неожиданности и, нервно сглотнув слюну, проронил:

– Вы?

– Добрый день, Елпидифор Матвеевич! – Студент протянул руку.

– Не знаю, не знаю, добрый ли? Ваше появление, Клим Пантелеевич, прошлый раз стоило головы – в прямом и переносном смысле.

– Бросьте! Злодея я отыскал. И все вопросы к вам отпали. – Он повернулся к барышне и сказал: – Позвольте представить – Ксения Ивановна Папасова.

– Папасова? – удивился распорядитель. – Из Ставрополя, что ль?

– Нет, из Казани, – пояснила девушка. – В Ставрополе жительствует наши родственники.

– Очень рад. Разрешите и мне в свою очередь рекомендоваться – Собакин Елпидифор Матвеевич, отставной, так сказать, поручик, – склонив голову, вымолвил распорядитель и лукаво поинтересовался: – Желаете полюбопытствовать на диковинки? Если хотите, могу провести в комнатку, так сказать, в виде исключения, куда вход разрешён только замужним дамам.

– Елпидифор Матвеевич, мы не собираемся изучать анатомию, – поморщился Ардашев. – У нас дело поважнее.

– Надеюсь, Клим Пантелеевич, ваше присутствие не будет опять связано с отрезанной головой и гильотиной?[58]

– Отчасти.

– Что значит «отчасти»? – напрягся собеседник.

– Одному господину по почте прислали собственную голову, вылепленную из воска. Согласитесь, это не очень приятно. Он попросил меня отыскать «шутника». Вот я прибыл сюда, чтобы поговорить с мастером по ремонту восковых фигур. Возможно, он узнает манеру работы скульптора и укажет нам на него.

Косясь на сумку, начальник паноптикума осведомился:

– Я так понимаю, голова у вас собой?

– Да.

– Хорошо. Пойдёмте.

Ардашев и Ксения оказались рядом с небольшим вагончиком на высоких железных колёсах. Забравшись по откидным деревянным ступенькам, распорядитель открыл дверь и вошёл. За ним последовал Клим, а Ксения осталась ждать у входа. Подниматься в длинном платье она не рискнула.

Собакин и Ардашев попали внутрь как раз тогда, когда лысый, с обвислыми усами человек лет шестидесяти наливал в чайный стакан водку. На раскрытой газете лежали три малосольных огурца, источавшие аромат укропа и чеснока, ломоть белого хлеба и шмат сала. По полу вагона и стенам сновали тараканы.

– А я нн-оне обедать-то со-обрался, – пряча стакан под стол, заикаясь, выговорил он. – Все фи-игуры в порядке, воск отполи-ировал, так что…

– Филипп Васильевич, ты стакан из-под ног-то убери и поставь на стол. Не дай Господь, опрокинешь. Не переживёшь потом, ещё удар хватит, а где мне такого мастера найти?

– А может при-игубите, Елпидифор Ма-атвеевич? У меня и второй ста-акашик найдётся. Так что…

– Тогда уж давай и третий – для гостя.

– И тре-етий имеется. Не бе-едный, на жизнь не жалуюсь… И всё бла-агодаря вам-с.

– Простите, я, собственно… – неуверенно начал отнекиваться Клим, но было уже поздно. На столе выстроились три чайных стакана, наполовину наполненные водкой.

– Ну, чтобы дачники к нам повалили и выручка была! – провозгласил тост Собакин, выпил и аппетитно захрустел огурцом.

Ардашеву ничего не оставалось, как поставить сак и последовать примеру остальных. Водка оказалась тёплой. Он сморщился, но заика преподнёс малосольный огурчик. Студент закусил и кивнул в знак благодарности.

– Это Клим Пантелеевич. Помнишь, два года назад в Ставрополе голову газетчику на нашей гильотине отрезали?

– А как же! Ой, стра-аху-то было! – отгоняя мух от сала, вспомнил старик.

– Так вот он того супостата и отыскал, – тыча в Ардашева откушенным огурцом, пояснил распорядитель.

– Ого! Так что…

– Да, вопросец у него к тебе… Ты уж помоги…

Клим открыл сак, вынул аккуратно из ящика ваяние и, положив его на стол, пояснил:

– Человеку прислали по почте собственную голову. А у него больное сердце. Чуть не умер. Хочу найти злодея. Не подскажете, кто бы мог её сделать?

Мастер взял в руки изделие, покрутил, поднял вверх, а потом изрёк:

– Ага-ага, ви-ижу, что «шутник» ста-арался. Но глаза не вставил, ни стеклянные, ни смо-оляные, а лишь нарисовал, но очень у-умело. Видать, торопился. И зубные протезы можно было сде-елать, а их нет. Волосы – да, взаправдашние и хорошо подстрижены. Брови, ресницы, усы и бо-орода вживлены неплохо. Не отлично, но со-ойдёт. Труд кропо-отливый: каждый волосок надобно приживлять раскалённой иглой… А потом он за морщи-инки взялся. Всего месяца три делал или четыре. Это его первая ра-абота, так что…

– Как вы определили? – поинтересовался Клим.

– Он неправильно ра-ассчитал объём. Дело в том, что сна-ачала из пластилина делается ша-аблон модели, потом уже ра-аботают с глиной. И уже по ней создают литьевые ги-ипсовые формы. Опытный скульптор знает, что воск при остывании сжи-имается, поэтому глины надобно нанести на два процента больше реального ра-азмера. А тут головка как у подростка. Видите?

– А я и не заметил, – признался Ардашев.

– Что бы это распознать, надобно ра-аботу в руках покрутить, да в глаза ей заглянуть. А если голову обозревать све-ерху, когда она лежит в ящике, то спервоначалу ничего и не по-оймёшь.

– Стало быть, вы не знаете этого умельца?

– Это ещё не мастер, а подма-астерье, потому он мне и неведом. Спосо-обный. Одно могу ска-азать определённо – он ху-удожник.

– Почему вы так решили?

– Го-олова раскрашена масляными красками о-очень умело. Он даже тени подвёл и вены искусно изо-образил с помощью шёлковой нити. Я знаю этот приём, так что… Ещё вы-ыпьем?

– Нет-нет, – взмолился Ардашев, убирая восковую голову обратно в ящик, – благодарю. Жарко, а я хочу ещё на достопримечательности взглянуть. Спасибо за консультацию.

– Я, пожалуй, тоже не буду, – отказался Собакин. – А ты, Филипп Васильич, сильно не налегай. День ещё не закончился. А тебе потом фигуры ещё осмотреть придётся, а может, и поправить.

– Так это я для про-офилактики. Водка кровь полирует, не даёт сгусткам вены заку-упорить и от сердечного припадка спасает. Ежели ею не злоупотреблять, то ника-акого вреда не будет, а лишь одна польза, так что… Я ещё половинку ста-аканчика за вашу компанию опрокину – и всё. Ну, за здра-авие! – выговорил мастер, исполнил желаемое и, крякнув от удовольствия, закусил куском сала.

Ардашев наконец-то покинул душный вагон. Ксения ожидала его в тени дерева и грустила. Распорядитель раскланялся с девушкой, пожал руку Ардашеву и удалился. Оставшись наедине с барышней, Клим изрёк:

– Вы уж простите, что ждать пришлось. Поверьте, лучше находиться на воздухе, чем в вагоне. Там очень жарко.

– Вы что, пили? От вас разит водкой! – повела строгими бровками девушка.

– Да, ради дела пришлось уважить мастера восковых фигур.

– Не оправдывайтесь, – поправив указательным пальцем на переносице очки, произнесла Папасова. – Алкоголь превращает человека в животного. Пьют только лентяи и неудачники!

– Откуда у вас столько возмущения? Я выпил всего полстакана, а вы корите меня, точно я пьяный.

– Ой да мне всё равно, – махнула рукой собеседница. – Пейте, хоть залейтесь. Пусть ваша будущая избранница и переживает за вас. Мне-то что?

– Пожалуй, с супружеством я уж точно повременю, – покачал головой Клим. – Поживу ещё немного без всякого рода нотаций.

– Да-да, все вы так говорите, пока какая-нибудь вертихвостка вам голову не вскружит.

– О! – ядовито ухмыльнулся Ардашев, – Вижу у вас большой опыт по части мужской психологии!

– К счастью, он пока основывается лишь на женских романах. Меня, если хотите знать, уже несколько раз сватали, да всех я отвадила. Им нужна не я, а деньги моего отца. А папа, слава Богу, умный человек и прекрасно всё понимает.

– Допускаю, но так вы рискуете остаться старой девой.

– А императрица Елизавета? Столько раз рожала, но под венец ни с кем не пошла. И что? Старой девой осталась? А Екатерина II?

– Пожалуй, я бы не советовал вам брать пример с императриц, чей моральный облик оставляет желать лучшего.

– Ого! – подперев руками бока, воскликнула Папасова. – Так вы ещё и женоненавистник?

– Ксения, что на вас нашло? Успокойтесь. У меня нет желания спорить с вами и тем более ссорится. Смею напомнить, что я занимаюсь проблемами вашей семьи… Если вас не устраивает моя компания, то вы вольны её покинуть. Но если вы хотите расследовать события вместе со мной, то прошу вас быть ко мне более благодушной. Позвольте я закурю?

– Курите сколько хотите, но знайте – никотин тоже убивает!

– Это верно. Но женские капризы убивают мужчин быстрее никотина и алкоголя. Женщина – существо ядовитое. Она опаснее анаконды. А знаете почему? – выпустив дым, осведомился Ардашев.

– Ну и?..

– Разбросав свои липкие сети, она легко влюбляет в себя доверчивого кавалера, а потом, играя страстью, коварно над ним потешается. Многие дамы хуже пауков, потому что они не только великолепные актрисы, но и обладают гипнозом.

– Вы рассуждаете как ветхозаветный бобыль: змея, паук… А хуже эпитетов не нашли?

Клим щёлкнул крышкой карманных часов и сказал:

– Давайте сменим тему. Восковая голова при такой жаре может потерять форму. Этого нельзя допустить. Улику мы обязаны сохранить. Я в Петергофе впервые и понимаю, что на осмотр всех достопримечательностей уйдёт несколько дней. Надеюсь, я ещё успею это сделать. До поезда осталось совсем немного времени. Нам следует поторопиться, пока воск ещё крепок.

– Однако вы мне так и не рассказали, что вам поведал мастер, с коим вы встречались.

– Предлагаю обсудить это по дороге. К тому же я хочу прибыть на вокзал чуть раньше, чтобы успеть купить путеводитель по Петергофу.

– Зачем он вам? Я успела осмотреть все его закоулки и могу провести вам экскурсию не хуже местного чичероне.

– Прекрасно! Я обязательно воспользуюсь вашей любезностью. Но печатные «гиды» – моя слабость. Я их собираю. В моей домашней коллекции есть справочники по Петербургу, Лондону, Нахичевани и Ростову-на-Дону, а теперь к ним добавятся ещё три города – Ораниенбаум, Кронштадт и Петергоф.

– Вы, что же, никогда не были в Москве?

– Был, но только на вокзале, пока ставропольский вагон перецепляли к столичному поезду. А так чтобы походить по городу – ещё не доводилось… Нам повезло – на горизонте коляска, и, кажется, пустая.

На вокзале Клим купил «Иллюстрированный Петергоф» и несколько свежих газет. Оставив Ксению в зале ожидания вместе с саком, он направился в билетную кассу, куда образовалась небольшая очередь. Выстояв десять минут, он вернулся. Дочь Папасова сидела на прежнем месте и утирала платком заплаканное лицо. Сака на месте не было.

– Ксения, что стряслось? Где сумка? – взволнованно выговорил студент.

– Её украли, – всхлипывая, вымолвила она и пояснила: – Подбежал какой-то сорванец и кинул мне вот это письмо. – Она протянула открытый конверт с вложенным в него полулистом. – Пока я его читала, сак исчез.

Клим развернул бумагу, и взору явились три предложения, написанные пером: «Дорогая Ксения, спешу раскрыть Вам правду: Вы не являетесь родной дочерью Папасова И. Х. и Вашей умершей матери. Вас забрали из приюта в Казани и удочерили. Ваш друг».

Послышались удары станционного колокола. Пассажиры потянулись на перрон.

– Нам пора занять место в вагоне.

– И что же? Вы никак это не объясните?

– Дело обстоит хуже, чем я ожидал. Двойник следит за нами и тоже возвращается в Ораниенбаум.

Глава 13. Повестка

Папасов и Елена Константиновна пили чай на веранде. Увидев Клима и Ксению, фабрикант поднялся, приветствуя:

– Добро пожаловать, молодые люди! Проходите, садитесь, присоединяйтесь к нам. Как поездка? Петергоф посмотрели?

– Нет, побоялись, что воск расплавится на такой жаре и голова деформируется. Но пока я стоял в очереди за билетами, у Ксении украли сак. Вина потери восковой головы лежит исключительно на мне. Я обязан был это предвидеть, и мне не следовало расставаться с ношей.

– Ну и чёрт с ним! – махнул рукой фабрикант. – Представляю разочарование воришки, когда он ознакомится с содержимым сумки.

– Полагаю, что кражу совершил не станционный жулик, а сам Двойник. И теперь он здесь – в Ораниенбауме.

Лицо Папасова стало серьёзным.

– Отчего же вы так решили?

– На вокзале в Петергофе какой-то мальчишка сунул мне вот этот конверт, – печальным голосом выговорила Ксения и протянула отцу письмо.

Фабрикант вынул складной лорнет и начал читать. Затем он задумчиво произнёс:

– Видимо, этот негодяй всерьёз взялся за нашу семью. Теперь его грязные руки дотянулись и до тебя, моя доченька. Странно, но почерк очень похож на руку нашего управляющего, – он повернулся к жене, – не так ли, Лена?

Супруга взяла письмо и зачем-то посмотрела его на свет.

– Если бы я не знала, что он уехал в Казань, то подумала бы, что это писал он, но поскольку этого не может быть, то, значит, это совпадение, – заключила дама.

– Папа, то, что сказано в письме, – это правда?

– Мы с твоей, теперь уже покойной, мамой договорились держать в тайне факт удочерения, чтобы не травмировать детскую душу. Мама не могла иметь детей, и потому мы обратились в приют.

– А почему вы не взяли похожую на вас малютку, а выбрали рыжую и конопатую?

– Там ты была единственным грудным ребёнком. Все остальные дети оказались старше.

– Кто мои настоящие родители?

– Я этого не знаю. Тебя подбросили на порог приюта в шестьдесят девятом году. В Казани тогда свирепствовала эпидемия холеры. Вымирали целые улицы. Как только ты попала в сиротский дом, нам сразу же об этом сообщили. Мы ждали, когда поступит грудной ребёнок. За последние двадцать два года твоей судьбой никто не интересовался.

– Мне нужно время, чтобы привыкнуть к этой новости.

– Разве теперь твоё отношение ко мне или к дедушке с бабушкой изменится?

– Нет-нет… Прости, папочка, я просто очень расстроена.

– Господи, когда же наконец закончится весь этот кошмар? – покусывая губы, выговорила Елена Константиновна.

Папасов обратился к Ардашеву:

– Удалось ли узнать что-нибудь новое?

– Мастер восковых фигур считает, что голову делал не скульптор, а художник. Скорее всего, это его первая работа. Об этом говорит ошибка при наполнении формы воском.

– Что ж, вполне это допускаю. Микеланджело Буонаротти и Рафаэль Санти на самом деле были не только скульпторами и архитекторами, но и художниками. Лишь только Донателло не брался за кисть, – блеснул эрудицией фабрикант.

– Нет ли среди ваших знакомых художника?

Коммерсант задумался на мгновение и покачал головой:

– Не припомню такого.

– Злоумышленник, которого мы окрестили Двойником, лепил голову три или четыре месяца. Технология вставки волос в причёску, усы и бороду требует титанического терпения. С маниакальным упорством он вживлял в воск специальной раскалённой иглой каждую волосинку. Представляете, сколько у него накопилось к вам ненависти? Исходя из этого, могу заключить, что он очень опасен… Неплохо бы, Иван Христофорович, чтобы на фабрике рядом с вами находился ещё какой-нибудь надёжный человек.

– Да-да, я подумаю над этим.

Папасов вдруг замолчал, вглядываясь в тень под деревьями. По дорожке шёл полицейский. Теперь его видели все.

– Вот уж не ожидал вас увидеть, – шагнув навстречу уже знакомому помощнику пристава, сказал он.

– Простите за беспокойство, но дело срочное. Из Казани нам прислали повестку для вас от судебного следователя первого участка. Вот, прочтите и распишитесь в получении. – Полицейский протянул кусочек серой бумаги, отпечатанный типографским шрифтом, с вписанными от руки дополнительными данными.

– «Министерство юстиции. Повестка № 865. Судебный следователь Круковский-Жданович на основании 23-й статьи Наказа судебным следователям призывает в свою камеру в 11 часов утра 3 июля сего года по уголовному делу для допроса в качестве свидетеля Папасова Ивана Христофоровича. С неявившимся по приказу следователя в назначенное выше время и не представившим уважительного объяснения о причинах неявки будет поступлено по 26-й статье наказа судебным следователям. Судебный следователь Круковский-Жданович, июня 22 дня 1891 года», – зачитал Папасов, потом поднял глаза и спросил: – Что значит статья 26 Наказа судебным следователям?

– В случае неявки без уважительных причин вы будете подвергнуты конвоированию в Казань.

– Это как же? – дрожащим голосом вопросил коммерсант. – Меня, действительного статского советника, как беглого каторжанина, повезут под охраной?

– До этого не стоит доводить, Иван Христофорович.

Потерев ладонью горло, фабрикант велел:

– Дарья, перо и чернильницу, живо!

Ожидая горничную, Папасов тревожно забегал глазами от Ардашева к Елене Константиновне и затем к дочери.

Как только на столе появились письменные приборы, он поставил размашистую подпись.

– Извольте.

– Благодарствую.

– А какие новости по поиску злодея, приславшего мне восковую голову, гроб с катафалком и устроившего поджог на фабрике?

– Очаг возникновения пожара ясен – ящик с ветошью. При такой жаре достаточно было кому-нибудь бросить в него тряпку, смоченную в керосине, и самовозгорание неизбежно. Дело могло дойти до вашей ответственности о нарушении правил против пожаров на фабриках и заводах. Если бы мы составили об этом протокол и отправили бы в мировой суд Петергофа, то вы бы ещё и штраф заплатили. Но мы этого делать не стали… А что касается восковой головы и гроба – да, штука неприятная, но всё-таки это не преступление. Нет основания для проведения дознания.

– Благодарю за откровенность и не смею задерживать, – буркнул хозяин дачи.

Пристав кивнул, убрал бумагу и удалился.

– Ну что же, у нас есть повод закатить прощальный ужин, – попытавшись улыбнуться, вымолвил негоциант, но его губы лишь вздрогнули и окаменели. Он повернулся к Ардашеву: – Клим Пантелеевич, приглашаю вас в Казань. Все расходы пойдут за мой счёт, включая обратную дорогу куда скажете: хоть назад в столицу, хоть домой в Ставрополь. А в случае поимки злодея я выплачу вам гонорар в тысячу рублей. Согласны?

– С одним условием, Иван Христофорович.

– И с каким же?

– Забудьте про тысячу рублей. Вы подарили мне перстень. Этого вполне достаточно. Я попытаюсь сделать для вас всё возможное, чтобы отыскать злодея, но не дам вам никаких гарантий. Преступник настроен очень серьёзно, поэтому я бы не стал исключать попытку покушения на вас. И до отъезда в Казань прошу вас не выходить за пределы дачи.

– Вашу руку, сударь! Как хорошо, что я вас встретил. Даже в самую тяжелую минуту вы не только сохраняете спокойствие, но и пытаетесь предугадать ход дальнейших событий, – расчувствовался коммерсант.

Ответив на рукопожатие, Клим сказал:

– Двойник будет нас сопровождать. Я в этом уверен.

– Я тоже должна ехать? – недовольным голосом осведомилась супруга.

– Нет-нет, вы с Ксенией остаётесь здесь. Я решу все вопросы в Казани и вернусь в Ораниенбаум. Здесь у меня много дел.

– Хорошо.

– Папочка, я тебя одного не брошу и поеду с тобой, – настойчиво проговорила Ксения.

– Ни в коем случае! Я не могу тобой рисковать. Прошу даже не обсуждать моё решение, оно окончательное. – Фабрикант глянул на циферблат карманных часов и добавил: – Я срочно уезжаю на фабрику. Надо отдать несколько распоряжений, подписать кой-какие бумаги и встретиться с одним коммивояжёром, продающим ткацкие английские станки; убеждает, что они лучше американских. Он ждёт моего приёма уже несколько дней. А к вечеру я вернусь, и мы закатим прощальный ужин. – Он обратился к жене: – Леночка, вели приготовить самые лучшие блюда и вина. Думаю, в семь пополудни мы вновь соберёмся здесь на веранде. Что-то не тянет меня сегодня в китайскую беседку. Хочется быть ближе к дому… Ну-с, адьё! – как-то печально улыбнулся Иван Христофорович и скрылся за дверьми.

Глава 14. В царстве мёртвых

I

Ардашев ушёл во флигель и плюхнулся на кровать не раздеваясь. Слава богу, он остался один, и теперь можно было не торопясь обдумать случившееся с ним за прошедшие несколько дней. «Я приехал сюда двадцать четвёртого, а сегодня двадцать восьмое. Всего пятый день в Ораниенбауме, а сколько всего стряслось! Побывал и в Кронштадте, и в Петергофе. Правда, там ничего не удалось толком посмотреть. Жаль. Но ничего. Завтра еду в Казань. Кто бы мог предположить? А вот – да-с, еду. И ни копейки не плачу. Я очень правильно сделал, что отказался от гонорара. Да и какое право я имею брать деньги? Я же не частный сыщик в какой-нибудь Америке или Англии. В России частный сыск запрещён. Хватит и перстня. Кстати, где он?» – мысленно озадачился Клим и, пошарив в чемодане, вытащил чёрную коробочку. Подарок оказался на месте. Студент вновь водрузил его на мизинец правой руки. Две литеры «А» и «М» смотрели на него, будто перенося на сто шестьдесят три года назад, когда Верховный тайный совет издал манифест об отправлении в ссылку второго человека в государстве без следствия и суда. «По сути дела, они убили Меншикова без какого-либо разбирательства. Впрочем, так же ранее поступал и сам Александр Данилович… Интересно, остались ли у него потомки?..»

Ардашев заснул и спал крепко, как спится в молодости, когда впереди ещё вся жизнь и любой недуг проходит сам собой. Солнце уже спряталось за горизонт, и птицы устроились в гнёздах на ночлег, когда к нему постучали. Студент поднялся и отворил дверь. Перед ним стояла Ксения. Её волосы были растрёпаны, а глаза заплаканы.

– Папа умер, – одними губами прошептала она. – Кучер вернулся. Сердечный приступ.

– Господи, как же так?

– Вы поедите со мной?

– Обязательно.

В коляске, рассчитанной на четверых седоков, уместились трое: Ксения, Елена Константиновна и Ардашев, сидевший спиной к кучеру, гнавшему лошадей так, будто покойника ещё можно было успеть воскресить. Экипаж влетел в фабричный двор и остановился рядом со входом в главную контору. Вокруг неё уже толпился народ, стояли полицейская пролётка и чья-то двуколка.

Клим помог дамам сойти и первый поднялся по ступенькам. В коридоре слышались незнакомые голоса. За спиной раздавался частый стук дамских каблуков. Он остановился у открытой двери. Прямо перед ним за столом сидел Папасов. Его глаза были широко раскрыты. Из правого уголка губ выступила уже чуть подсохшая желтоватая пена. Левая рука лежала на груди в области сердца, а правая – висела плетью. В комнате находились врач (это было понятно по медицинскому несессеру) и уже изрядно поднадоевший помощник пристава первого участка. Шагнув в кабинет, Ардашев отошёл в сторону, пропуская вперёд жену и дочь фабриканта.

– Папочка, милый, родной, – расплакалась Ксения и, обняв сзади отца, произнесла: – Ну почему, почему, почему?..

– Примите мои глубочайшие соболезнования, – слегка склонив голову, выговорил помощник пристава.

– Сочувствую вашему горю, – присоединился доктор.

Едва сдерживая слёзы, вдова кивнула в знак благодарности.

– Отчего умер Иван Христофорович? – осведомилась она.

– Положение тела и наружный осмотр показывают, что, вероятно, у господина Папасова случился паралич сердца, – отрапортовал медик и тут же спросил: – Скажите, он страдал сердечным недомоганием?

– Да, врач посоветовал ему отдохнуть здесь, у моря, чтобы подлечить нервы. Доктор предупреждал, что не исключена остановка сердца. Он слишком много работал.

– А другие заболевания у него были?

– Да так, ничего серьёзного. Бывало, горло застудит или спину на сквозняке… Ногу однажды подвернул. А вот с сердцем – да, страдал. Иногда и задыхался.

– Вам необходимо письменное заключение о смерти или достаточно простого разрешения на погребение? – спросил полицейский.

– Я не знаю, – вытерев кружевным платочком слёзы с красивых глаз, ответила вдова, но потом подумав, уточнила: – Лучше, конечно, письменное заключение.

– Хорошо, но оно будет носить вероятностный характер, ведь точная причина смерти может быть установлена только в результате вскрытия.

– Оно обязательно?

– Совсем нет. Всё зависит от вашего желания.

– Нет-нет, я не хочу издеваться над мёртвым. И так всё ясно.

Клим тем временем осматривал стол. Телефонный аппарат, письменный прибор, счёты, стопка белой веленевой бумаги, мраморный стакан с отточенными до иголочной остроты карандашами, блокнот в кожаном переплёте и деревянная коробка с эмблемой английской фирмы, выпускающей ткацкие станки. В ней находились образцы разных видов сукна, изготовленных на этих машинах. Рядом лежала брошюра, рекламирующая эти агрегаты. Кусочки тканей имели тёмные пятна. Вероятно, они были пропитаны каким-то веществом, от которого шёл незнакомый запах. Ардашев понюхал материю, и у него закружилась готова. Он тотчас закрыл коробку, вытер платком выступившую на лбу испарину и, подойдя к трупу, присел около висящей правой руки. Рассмотрев её, он поднялся и сказал:

– Позволю себе не согласиться с выводом доктора. Наличие пены в уголках рта покойного говорит об отравлении.

– Простите, с кем имею честь?

– Ардашев Клим Пантелеевич.

– Врач?

– Нет, студент.

– Митрохин Олимпий Панкратович, врач с двадцатипятилетней практикой, – отрекомендовался доктор и спросил: – Разве вам не известно, что при сердечном ударе наличие пены – весьма частое явление?

– Вы правы, но пена должна быть белого цвета, а не жёлтого, как в данном случае.

Врач протёр стёкла очков носовым платком и, вернув их на переносицу, принялся разглядывать лицо покойного. Затем повернулся и заключил:

– Лёгкий желтоватый оттенок действительно имеется, но он существенно отличается от того, который бывает при отравлении цианидом. Я не уверен, что этот налёт связан с каким-либо ядом. Это может быть признаком отёка лёгких. Вы же видите, что смерть наступила почти мгновенно. Господину Папасову стало плохо с сердцем, на это указывает ладонь, лежащая на левой стороне груди. Простите, вы будущий врач?

– Нет, я учусь на факультете восточных языков, но я прослушал курс лекций по судебной медицине.

– Что ж, это похвально. Только теория без практики – вещь малополезная.

Ксения закатила глаза и стала сползать вниз по стене. Клим подхватил её под руки и усадил на стул, потом сорвал занавеску с окна, накрыл труп и сказал:

– Предлагаю провести обсуждение в другой комнате или в коридоре. Иначе Ксения Ивановна никогда не выйдет из обморочного состояния.

Когда дверь кабинета закрыли, студент обратился к вдове:

– Елена Константиновна, надобно произвести вскрытие. Только так мы сможем доказать, что в этих стенах было совершено убийство. Где гарантия, что преступник остановится? А если нет? Вы, как и Ксения, также можете стать его следующими жертвами. Двойником должны заниматься судебный следователь и полиция, а не дилетант вроде меня.

– Ивану Христофоровичу уже ничто не поможет. А нам ещё предстоит доставить тело в Казань и организовать похороны. При такой жаре и долгой дороге – это непросто. – Она повернулась к полицейскому: – Скажите, сколько времени займёт вскрытие?

– Думаю, завтра оно будет окончено.

– И я смогу забрать тело?

– Если подтвердится, что смерть наступила в результате паралича сердца, то вам его выдадут и вы получите разрешение на погребение. Если же прозектор придёт к выводу, что смерть наступила в результате внешнего воздействия, то придётся дождаться судебного следователя из столицы. Вероятнее всего, он вынесет постановление о проведении химической экспертизы желудка покойного. Но у нас нет подобной лаборатории, стало быть, её проведут в Санкт-Петербурге. Получив экспертное заключение, следователь будет обязан уведомить прокурора и прийти к одному из решений: либо возбудить уголовное дело, либо нет. И лишь затем он решит судьбу покойного. Учитывая, что следователь будет здесь наездами, а также принимая во внимание его загруженность и исходя из имеющегося опыта, могу предположить, что на всё уйдёт максимум дней десять – двенадцать. Самое много – четырнадцать.

– Это невозможно. Я отказываюсь от вскрытия, – решительно выговорила вдова. – Мы просто не довезём тело до Казани, и мужа придётся хоронить здесь, нарушив его волю. Я не могу проявить такое неуважение к его памяти.

– Тогда вам надобно подтвердить это письменно. Я продиктую вам текст прошения на имя полицмейстера.

– Елена Константиновна, – вмешался в разговор Ардашев, – помощник пристава назвал вам максимальный срок. И мне непонятно, для чего отправлять содержимое желудка покойного на экспертизу, если он, судя по отсутствию кружки или тарелки в кабинете, не ел и не пил… Кроме того, в Петербурге достаточно похоронных контор, которые доставляют тела усопших в цинковых гробах и в покойницких вагонах-ледниках по всей стране. Вы даже касаться этого не будете. Всё сделает их представитель. Поймите, вскрытие чрезвычайно важно. В противном случае нам будет очень трудно доказать виновность преступника, если выяснится, что Ивана Христофоровича убил тот же самый человек, которого он окрестил Двойником с того света.

– А вы всё ещё надеетесь его поймать? – горько усмехнулась вдова.

– Обещаю вам приложить все усилия.

– Клим Пантелеевич прав, я настаиваю на вскрытии, – вмешалась пришедшая в себя Ксения.

– В данном случае мы принимаем во внимание желание вдовы, а не дочери, – разъяснил полицейский.

Врач поправил на переносице очки и, посмотрев на Ардашева, спросил:

– Ваши сомнения относительно естественной смерти господина Папасова основаны лишь на появлении у покойного слегка желтоватой пены или у вас имеются более серьёзные доказательства?

– Меня смущает коробка с образцами тканей, изготовленных на английских ткацких станках. Она лежит на столе прямо перед покойным. От квадратиков ткани исходит какой-то странный запах то ли чеснока, то ли рыбы. Вдохнув его, я чуть было не потерял сознание. На пальцах правой руки покойного есть жёлтые следы, будто от химиката. Отсюда можно предположить, что материал пропитан сильнодействующим ядом, убивающим человека при прикосновении к нему. Если это подтвердится, то убийцей является коммивояжёр, торговавший английскими ткацкими станками и ожидавший встречи с Иваном Христофоровичем. Несколько часов назад он о нём упоминал. А что, если именно этот человек прислал восковую голову и гроб? И он же подбросил горничной «Петербургскую газету», а сегодня украл у нас сак с той же злополучной головой и подослал мальчишку с письмом, адресованным Ксении?

– О каком мальчишке и письме идёт речь? – наморщив лоб спросил полицейский. – Мне кажется, ранее мне об этом не говорили.

– Это случилось сегодня до того, как вы принесли повестку.

Полицейский вздохнул, но промолчал.

– Предлагаю подвергнуть содержимое деревянной коробочки химическому анализу и поставить на разрешение эксперта три вопроса: во-первых, является ли пропитка тканей ядовитой? В случае положительного ответа на первый вопрос возникает второй: каков состав яда? И третий вопрос тоже находится в прямой зависимости от ответа на первый: могло ли касание материи любой частью рук вызвать смерть Папасова?

– Позволю себе заметить, господин студент, что за четверть века мне не встречались какие-либо яды, убивающие человека при прикосновении к ним, а не в результате приёма внутрь.

– Елена Константиновна, господа, – обратился к присутствующим Ардашев, – я не хочу ни с кем спорить и предлагаю следующее решение проблемы: мы укупориваем коробку с образцами тканей как вещественное доказательство, после чего я везу её в химическую лабораторию Императорского университета. Поверьте, там мне не откажут в анализе её содержимого и проведении химической экспертизы. На это уйдёт всего один день. Вопросы, которые надобно поставить эксперту, мы уже обсудили. Тем временем прямо сегодня прозектор сделает вскрытие и к завтрашнему дню подготовит письменное заключение. А уже послезавтра я получу ответы на вопросы химической экспертизы образцов тканей, лежащих в коробке. Если я увижу, что мои предположения оправдались, то я тотчас обращусь к тому судебному следователю в столице, в ведении которого находится ваш безуездный город. Надеюсь, в полицейском управлении мне дадут его данные, и мы со следователем приедем в Ораниенбаум, чтобы он на месте принял решение о возбуждении уголовного дела и решил судьбу останков покойного. Если же экспертное заключение покажет мою ошибку, то я сразу вернусь сюда и ознакомлю вас с ним. Тогда судебный следователь будет не нужен. Тело выдадут без промедления. Любой из вариантов не займёт более трёх дней. Главное, Елена Константиновна, вас будет некому и не в чём упрекнуть.

Вдова медлила.

– Лена, я прошу тебя – соглашайся, – прошептала Ксения.

Папасова посмотрела на помощника пристава и спросила:

– То, о чём говорил Клим Пантелеевич, возможно?

– Думаю, да, – кивнул тот, – но всё будет зависеть от скорости проведения химической экспертизы и согласия судебного следователя сразу же поехать к нам, а не тогда, когда ему заблагорассудиться. Со своей стороны я никаких препятствий не вижу. А что касается лабораторного исследования в Императорском университете, то мы дадим господину студенту соответствующее предписание о том, что оно проводится согласно процедуре полицейского дознания, поскольку частные лица не имеют права заниматься ни дознанием, ни расследованием. Ну и вопросы эксперту распишем точнее.

– Буду вам крайне признателен, – кивнул Ардашев.

– Хорошо, я согласна, – уступила Елена Константиновна.

– Тогда займёмся делами, – распорядился полицейский. – Вам, госпожа Папасова, в любом случае придётся подать прошение на имя полицмейстера о вскрытии. Олимпий Панкратович составит акт первоначального осмотра трупа, вызовет санитаров и доставит покойного в мертвецкую. Я же укупорю предполагаемое вещественное доказательство, после чего мы с господином студентом проедем в полицейское управление для составления соответствующих бумаг, с тем чтобы с первым завтрашним поездом, – служитель закона взглянул на Клима, – он мог отправиться в столицу. Что поделаешь, все наши шаги печальные, но необходимые. Примите ещё раз мои глубочайшие соболезнования.

II

Клим возвратился на дачу. Елена Константиновна, Ксения и горничная сидели на веранде. Перед ними стояла бутылка белого сухого шато-икем. До Клима донесся разговор:

– Надо же, такая цена за бутылку вина? Четыре с полтиной! Мой недельный заработок.

– Глупая ты, Дашка, – усмехнулась вдова, сидя спиной к дорожке. – Понять не можешь, что один раз живём. Надо учиться себя уважать. Пей и наслаждайся.

– Ой, да за мной столько ухажёров бегает!.. Попрошу – купят.

– Не просить их надо, а приказывать. Тебе твоя красота Богом дана.

– Да о чём вы говорите? – возмутилась Ксения. – Ещё несколько часов назад папа сидел на этом месте, а теперь его нет.

Клим, держа в руках свёрток, зашёл на веранду. Все повернулись к нему.

– Только что закончили. В полицейском управлении всего одна пишущая машинка. Ждал, пока отстучат депешу. Завтра с утра еду в Санкт-Петербург. Проведём химическое исследование.

– Садитесь, Клим Пантелеевич, – пригласила вдова. – Иван собирался роскошный ужин закатить. Кухарка с Дарьей старались, а получились поминки. Там утка запечённая, дичь, фаршированная рыба, картофель, салаты, грибы… водка, коньяк, вино? Чего желаете?

– Честно говоря, я так устал, что мне всё равно. Немного картофеля, кусочек утки, можно грибы или малосольный огурец, а за помин души Ивана Христофоровича я бы выпил водки.

– Дарья, слыхала?

– Я поняла, барыня. Сейчас принесу…

– Если бы я был писателем и захотел бы написать рассказ про сегодняшние события, я бы дал ему одно название – «Сумасшедший, печальный день». Столько всего вместилось в эти часы, что время точно пружина сжалось до предела, а потом сорвалось, унеся в небытие человеческую жизнь. События менялись со скоростью сновидений. Утром мы разговаривали со скульптором, украшавшим дачу, потом отправились в Петергоф и там беседовали с мастером восковых фигур в паноптикуме, а уже на вокзале Ксении подбросили письмо и украли сак, потом на дачу явился помощник пристава с повесткой из Казани и наступил самый трагичный финал, который только можно было представить, – смерть Ивана Христофоровича.

– Вы считаете, что моего мужа убили? – спросила Папасова.

– Пока нет результатов химической экспертизы, я не могу утверждать определённо. Но, исходя из событий последних пяти дней, можно предположить, что произошло убийство.

– Тогда возникает следующий вопрос: кто убийца?

– Любое злодеяние совершается при наличии мотива, основанного на негативном отношении одного человеку к другому в форме личной неприязни. Она может выражаться в корысти, ненависти, мести, ревности, зависти… Обычно подозрения падают на две группы лиц: первая – это те, кто не скрывал отрицательного отношения к покойному и даже угрожал ему, вторая – это люди, которым смерть убиенного приносит ту или иную выгоду. За прошедшие пять дней я видел всего двух человек, которые могли бы иметь мотивы к совершению смертоубийства Ивана Христофоровича. Это купец Александр Владимирович Волков, чья сделка по покупке суконной фабрики была перебита господином Папасовым, и отставной полковник, а теперь управляющий Андрей Владимирович Плещеев. В его глазах не раз читались обида на хозяина и немой укор. Если бы Иван Христофорович заявил на допросе в Казани, что не имеет к сделке прямого отношения, то именно господину Плещееву пришлось бы отвечать за покупку негодной муки. Теперь господина Папасова нет, и управляющий может заявить, что выполнял указания своего хозяина, а сам – ни при чём.

Дарья принесла Ардашеву еду, графин с водкой и наполнила ему рюмку. Клим едва успел взять нож и вилку, как вдова проронила:

– В уголовных романах часто употребляют слово «алиби». Оно означает нахождение подозреваемого в момент убийства совершенно в другом месте. Управляющий покинул Ораниенбаум и не мог прийти к моему мужу в кабинет с образцами тканей, изготовленных на английских станках.

– Ну почему же? – усомнился Ардашев. – Можно купить билет из Ораниенбаума в столицу, а приехав туда, также взять билет до Нижнего Новгорода[59], но потом вернуться обратно в Ораниенбаум, загримироваться и явиться в контору под видом коммивояжёра либо послать сообщника.

– А как же восковая голова? – усомнилась Ксения. – Андрей Владимирович просто не успел бы её вылепить в силу своей занятости. Получается, он должен был её возить с собой, следуя из Казани в Ораниенбаум и обратно не один раз? И фабрику поджечь он тоже не мог, как и забастовку устроить. А письмо, присланный гроб, подброшенная газета, пожар на заводе и украденный сак?

– Письмо и навело меня на мысль о его возможной причастности. Почерк анонима, как выяснилось, очень похож на руку управляющего. Насчёт того что голову нужно каждый раз возить из одного города в другой – тоже не проблема. Её можно пересылать по почте до востребования на своё имя. Что касается поджога – тут всё проще простого. Как я уже объяснял, было совсем не обязательно сразу же устраивать пожар. Способ совершения преступления предполагал возгорание через определенный промежуток времени… Также ничто не мешало Плещееву преодолеть восемь вёрст морем и, оказавшись в Кронштадте, прислать восковую голову. Он же не здесь, не на даче жил, а в городе, на съёмной комнате. Служащие похоронной конторы, доставившие гроб, не видели Плещеева, потому и не опознали. Они только сказали Ивану Христофоровичу, что заказчик был чем-то похож на него самого. Согласитесь, несмотря на разницу в возрасте, у них есть общие черты. Что касается украденного сака, то это просто удачный случай. Вы, Ксения, так увлеклись подброшенным письмом, что грех было его не утащить.

– Вы забыли одну деталь, Клим Пантелеевич, – опять вмешалась вдова. – Обратный адрес на посылке был написан рукой моего мужа, то есть его почерк подделали. Преступник с таким же успехом мог изобразить и манеру письма Андрея Владимировича. Я не верю в его виновность.

– А я на этом и не настаиваю. Если Двойник – хороший художник, то для него это не составит особого труда. Расследование возможного убийства Ивана Христофоровича ещё осложняется тем, что пойти на тяжкое преступление – смертоубийство – мог один человек, а устроить забастовку на заводе и пожар – другой, отослать посылку с восковой головой, прислать гроб, подбросить «Петербургскую газету» и анонимное письмо и, наконец, украсть сак – мог третий злоумышленник. Хотя ничто не мешает и всё перечисленное сотворить одному мерзавцу или преступной компании из трёх-четырёх злодеев, объединённых одним общим мотивом, – жаждой мести.

– Мы вас совсем заболтали, – вздохнула Ксения. – Еда стынет. Давайте помянем папу. – Она глянул на горничную. – Дарья, садись за стол, не стесняйся.

Присутствующие выпили, Клим начал закусывать. Молчание вновь нарушила вдова:

– Если возвратиться к обсуждению второй группы людей, которым может быть выгодна смерть моего мужа, то перво-наперво на ум приходит кронштадтский купец Сидоров.

– Вряд ли он догадывался о плане отца, – заметила Ксения. – А что теперь делать с его векселями?

– Если вы не собираетесь исполнять замысел Ивана Христофоровича, то проще предъявить ему векселя к оплате и договориться о приемлемой для него сумме выкупа, которая бы устроила и вас, – посоветовал Ардашев.

– О, Ксюша, вижу ты уже подумываешь, как распорядиться всеми капиталами, да? Ты же у нас, наверное, самая богатая наследница, миллионерша, – едко вымолвила Елена Константиновна и добавила: – Если бы я не знала, как ты любишь отца, то ты бы первой попала в число тех подозреваемых, кому выгодна его смерть.

– Как ты можешь такое говорит? Как тебе не стыдно? – проговорила девушка с дрожащими от негодования губами.

– Успокойся, милочка, я не хотела тебя обидеть. Мы обсуждаем разные гипотезы. Потому не стоит принимать мои слова так близко к сердцу, – с лукавой улыбкой парировала вдова.

– А разве тебе смерть отца не открывает возможность открыто встречаться с Плещеевым? Теперь можно не прятаться по углам. Не врать, что ты поехала по магазинам, когда на самом деле была у него на квартире, да? – сдвинув брови, выпалила Ксения.

– Не говори глупостей. Андрей Владимирович – порядочный человек, честно служивший всем нам. Он не мог убить моего мужа. И у меня с ним ничего не было. И уличать меня в неверности ты не имеешь права, и особенно в присутствии посторонних людей.

– У меня много дел на кухне. Спасибо, что пригласили помянуть Ивана Христофоровича, – пролепетала горничная и поспешно скрылась в доме.

– Пожалуй, я тоже пойду, – поднимаясь, выговорил Клим. – Завтра с утра поеду в столицу. Как только получу результат лабораторного исследования, сразу же вернусь и всё вам расскажу.

– И мне пора, – сказала Ксения.

Вдова ничего не ответила. Она осталась сидеть за столом, размышляя о том, что принесёт ей новый отрезок жизни без богатого и доброго спутника, которого так легко было обманывать.

Глава 15. Санкт-Петербург – Ораниенбаум

I

Дорога в Санкт-Петербург показалось Ардашеву нестерпимо долгой. Смерть Папасова отдалила студента от поиска злоумышленника. Клим собирался выяснить у фабриканта несколько важных моментов, которые, по мнению студента, могли помочь распознать преступника. Но события развивались настолько стремительно, что он не успел этого сделать. Если лабораторное исследование покажет, что ткань в коробке была обычной, а пятна на образцах не могли привести к смерти при касании, то тогда не было никакого смысла продолжать поиски Двойника, превратившего последние дни коммерсанта в ад. Объект злых шуток отправился в мир иной, и его злопыхатель, очевидно, теперь успокоится. Другое дело – ядовитая ткань и смертоубийство. Несомненно, в этом случае будет возбуждено уголовное дело. И уже государство возьмётся за поиск убийцы. Нужен ли тогда будет Ардашев? Согласится ли вдова оплачивать его дальнейшие расходы? Своих денег оставалось не так много. Их точно не хватит на дорогу в Казань, проживание там и на обратный путь в Ставрополь. Без поездки в волжский город отыскать наглого супостата будет невозможно. Именно эти мысли и одолевали молодого человека, когда поезд, прибыв на Балтийский вокзал, выпустил пассажиров.

На площади Ардашев сел на конку Балтийской линии. Всего в столице насчитывалось тридцать линий, пересекающих Санкт-Петербург в разных направлениях и соединяющих между собой не только основные части города, но и окраины с центром. Из-за протяжённости маршрута проезд на этой линии был дороже на одну копейку, чем на других. Место на нижней площадке обходилось пассажиру в шесть копеек, а на верхней (империале) четыре. Разница небольшая, и не стоило мелочиться, Клим уселся на скамью внизу.

В разных частях города, особенно в людных местах, мелькали выкрашенные в красный цвет ящики пожарных звонков, закреплённые на стенах домов. Их количество в Санкт-Петербурге уже приближалось к трём сотням[60]. Попадались омнибусы и стародавние общественные кареты – дилижансы. Они ходили лишь по пяти маршрутам, но всё ещё пользовались популярностью.

Весной, летом и осенью с конно-железной дорогой пытались соперничать лишь паровые катера Финляндского общества, перевозившие в навигацию до пятнадцати миллионов пассажиров. Пароходных линий насчитывалось десять, тогда как у конки их было в три раза больше, и работала она круглый год. Двуконные экипажи стояли на биржах, одноконным там не было места, и они ловили седоков на второстепенных улицах.

Столица, выстроенная на болоте и человеческих костях, иногда казалась Ардашеву мрачной, и старинные каменные особняки напоминали памятники на кладбище. «Да, царь воплотил в жизнь свою мечту, построив в устье Невы современный город, – размышлял Клим. – Раскроенный на широкие прямолинейные проспекты, изрезанный каналами и соединённый мостами, Петербург стал гордостью России. Но сколько сотен тысяч крепостных душ пропало в этом гиблом месте? Кто об этом помнит? Кому нужно было считать всех этих иванов, семёнов, проклов, игнатов? Там, где хоронили, там и строили, невзирая на православные устои. Волновало ли это Петра? Беспокоило ли это Меншикова? Нет!.. В России всегда человеческая жизнь стоила полкопейки. Все правители этой страны решали проблемы государства не за свой счёт, не ценою собственного кошелька и жизни родственников, а посылали на смерть миллионы выходцев из народа, считая, что так всегда было и так будет впредь. Правда, иногда сподабливались награждать некоторых, особо отличившихся храбрецов орденами и медалями имени себя. Одних посмертно, вторых, искалеченных, – ради утешения, а третьих – для дальнейшей службы. Наступит ли такое время, когда государь будет заботиться о каждом подданном, как о своём сыне? Хочется в это верить. Тогда можно и «живот положить» за такого самодержца».

Доехав до пересечения с Адмиралтейской линией, Клим пересел на неё, заплатив за нижнюю площадку пять копеек.

Впереди показалось знакомое трёхэтажное здание университета, и Ардашев, сойдя с вагона, зашагал к нему.

Здание храма науки поражало грандиозностью. Ранее здесь размещались двенадцать коллегий, учреждённых ещё при императоре Александре I, но после их упразднения сюда переехали присутственные места, а во время правления Николая I для них нашли другое место, отдав строения университету. В настоящее время он имел четыре факультета: историко-филологический, физико-математический, юридический и восточных языков. В этом, 1891 году его посещали четыре тысячи студентов. Меньше всего учащихся было на факультете, где учился Ардашев (восточных языков), – сто двенадцать. Сам факультет перевели из Казани вместе с его богатейшей библиотекой.

Университет славился вспомогательными учебными учреждениями. Особенный восторг вызывала библиотека, имевшая огромное количество томов и собраний со всевозможными коллекциями, а химическая лаборатория, располагавшаяся в отдельном здании, считалась одной из лучших в мире. Богом и царём в ней считался профессор и тайный советник[61] Менделеев. Его-то Ардашев и увидел, идя по сводчатому коридору.

– Здравствуйте, Дмитрий Иванович!

– О! Кто к нам пожаловал! Будущий юрист, раскрывший убийство моего английского друга[62]. Как учёба?

– Я перевёлся на факультет восточных языков сразу, как вернулся из Лондона, два года назад.

– Зачем? Вы же подавали большие надежды как юрист?

– Мир хочу посмотреть.

– Стало быть, пойдёте по дипломатической стезе?

– Хотелось бы.

– Что ж, это лучше, чем гоняться за убийцами и разбойниками. А к нам зачем пожаловали?

– Я привёз предписание из полицейского управления Ораниенбаума о проведении химического исследования образцов ткани на предмет наличия или отсутствия в них яда, могущего привести к смерти действительного статского советника Папасова, – пояснил Клим и развернул бумагу, выуженную из кармана.

– Вот оно что! А где сами образцы?

– В этом пакете коробка, а в ней куски тканей.

– Дайте-ка гляну, ага, вижу, вот и печать полицейская, – покрутив свёрток, выговорил Менделеев. – А вы тут при чём?

– Я оказался рядом с трупом и заподозрил неладное.

– Послушайте, господин студент, но химическая экспертиза проводится только на основании постановления судебного следователя, а вы привезли бумагу, подписанную полицмейстером, не так ли?

– Вы правы, Дмитрий Иванович, но никто и не говорит об экспертизе. Речь идёт лишь об исследовании. Если моя гипотеза подтвердится, то я навещу судебного следователя и передам ему ваши результаты. Дальше он уже будет решать, достаточно ли ему вашего заключения, или нужна экспертиза.

– Хорошо. К завтрашнему дню результат будет готов. Подходите к десяти. Исследование проведёт профессор Меншуткин. Николай Александрович у нас лучший специалист по ядам.

– Огромное спасибо, Дмитрий Иванович.

– Рано благодарите, юноша, рано. Вижу, что вас так и тянет к судебному следствию, так зачем же мучить себя? Возвращайтесь на юридический. Вы человек способный, сдадите экстерном экзамены за пропущенные два года – и вперёд! Служите судебным следователем! Сначала, правда, отправят в какую-нибудь Тмутаракань, но потом всё равно выдернут в Москву или Петербург. Таких, как вы, мало. Отыскать убийцу в чужой стране, свободно владея иностранным языком, не каждому дано, уж поверьте. К годам тридцати пяти получите статского советника и станете следователем по важнейшим делам, а там и особо важным![63] В отставку выйдите уже действительным статским. Чем не жизнь?

– Благодарю вас, Дмитрий Иванович, за добрый совет, но я уже всё решил.

– Ладно, – махнул рукой Менделеев, – живите как хотите. Мне пора.

– Честь имею кланяться.

Ардашев вернулся в ту комнату, которую он снимал ещё неделю назад. Хозяйка пока не нашла нового жильца и с удовольствием пустила Клима переночевать за символическую плату. Утром, как и раньше, она приготовила ему завтрак.

Ровно в десять студент постучался в кабинет профессора Меншуткина.

– Входите, – послышалось из-за дверей.

– Здравствуйте, Николай Александрович. Моя фамилия Ардашев. Я насчёт исследования образцов ткани, присланных полицейским управлением Ораниенбаума.

– Садитесь, молодой человек. Исследование готово, но повозиться с ним пришлось изрядно. Ваши предположения оправдались. Действительно, все пять кусочков материи пропитаны веществом, состоящим из двух совершенно разных компонентов. Первый – диметилсульфоксид – препарат, полученный двадцать пять лет назад моим казанским коллегой профессором Зайцевым путём окисления диметилсульфида азотной кислотой. Это побочный продукт при производстве бумаги. Он имеет специфический запах – чеснока и рыбы, но нетоксичен. Особенно широко его используют как растворитель при кожевенном производстве. Совсем в небольшой пропорции его применяют в медицине, добавляя в разные лекарства наружного применения, поскольку это химическое соединение легко проникает в организм из-за способности растворять жир, покрывающий поверхность кожи. Но при большой концентрации и с добавлением ядов он вызывает мгновенную смерть. А вот теперь мы перейдём к ботанике. Аконит – растение семейства лютиковых. Имеет красивые синие цветы. У него много названий, но есть самое точное – король ядов. Древние галлы и германцы натирали его экстрактом наконечники стрел и копий, охотясь на хищников. Самая ядовитая часть аконита – клубни. Известны случаи, когда люди умирали от отравления, съев печень свиньи, отведавшей корней аконита. Даже мёд, собранный пчёлами с его цветков, ядовит. Всё дело в алкалоидах. Их концентрация в этом растении-убийце огромна, и смерть в результате паралича сердца может наступить мгновенно. – Профессор помолчал и заключил: – Касание пальцами кусочков материи, пропитанных составом из двух компонентов – диметилсульфоксида и вытяжки из клубней аконита, – могло явиться причиной смерти любого человека, в том числе и действительного статского советника Папасова И. Х.

– Скажите, пожалуйста, Николай Александрович, а где он произрастает?

– Везде, но один из самых смертоносных видов растёт на Сахалине… Заключение поместилось на одном листе. Дмитрий Иванович велел сделать вам исследование в двух экземплярах. Один для вас, а другой – для полиции. Прошу расписаться в получении.

– Большое спасибо.

– Не за что, господин студент. Скажите-ка, покойный не тот ли самый миллионщик, что в Казани рабочим больницу и школу построил?

– Он и есть.

– Жаль. Такие люди – будущее России. Ну что ж, от судьбы не уйдёшь. Дерзайте, молодой человек. Ищите убийцу.

– Постараюсь. Честь имею кланяться!

II

Ардашев сидел в камере судебного следователя Афанасия Панкратовича Ковбасы, ожидая, пока чиновник ознакомится с двумя документами: бумагой от полицейского управления Ораниенбаума о проведении химического исследования образцов ткани и заключением по его результатам, подписанным профессором Императорского университета Н. А. Меншуткиным.

Следователь, немолодой уже человек, лет пятидесяти, с обвислыми и седоватыми моржовыми усами, заметной плешью, кое-как прикрытой нафиксатуаренными остатками когда-то густой шевелюры, давно отрастивший на сидячей службе живот и носивший мундир статского советника, пожёвывал губы и время от времени удивлённо хмыкал. Наконец он снял очки, развернулся к Ардашеву и спросил:

– Так вы, стало быть, нарочный? На какой должности в полиции служите?

– Я студен факультета восточных языков Императорского университета. В Ораниенбаум я приехал поправить здоровье и случайно познакомился с господином Папасовым. Ну а потом начались все эти события…

– Какие именно?

– Кто-то напоил рабочих суконной фабрики, недавно купленной Папасовым, и устроил беспорядки. Потом Ивану Христофоровичу прислали посылку из Кронштадта, но отправленную якобы им самим.

– То есть как?

– Обратный адрес на крышке написали почерком фабриканта. В ней лежала точная восковая копия его головы с будто окровавленной шеей.

– Эта голова сохранилась?

– Нет, её украли. Вместе с дочерью Папасова я ездил в Петергоф, чтобы у тамошнего мастера аттракциона восковых фигур выяснить, кто мог эту голову изготовить, но на станции Ксении Папасовой подбросили анонимное письмо и, пока она его читала, утащили сак с ящиком, где лежала голова.

– А где же вы находились?

– Покупал в кассе билеты до Ораниенбаума.

– А что было написано в письме?

– Некий «друг» сообщил, что Ксения – приёмная дочь фабриканта.

– Это всё?

– Нет. Ещё пытались поджечь фабрику Папасова, но сгорел только один сарай. Ему прислали к дому гроб и катафалк, подкинули номер «Петербургских новостей» со статейкой о том, что он якобы закупил на государственные дотации муку с куколем и передал её голодающим крестьянам Поволжья.

– Это так на самом деле?

– Вряд ли. Но идёт следствие, и Ивана Христофоровича вызвали повесткой в Казань для допроса в качестве свидетеля. Он должен был прибыть туда третьего июля, но не успел… Скорее всего, Двойник заранее спланировал его убийство.

– Кто-кто?

– Когда я впервые увидел восковую голову Папасова, то невольно произнёс слово «двойник», а Иван Христофорович добавил – «с того света». Вот я и называю преступника с тех пор Двойником с того света.

– Так-так, – барабаня пальцами по столу, проронил следователь и спросил: – Подозреваемые имеются?

– В первый день знакомства с Папасовым я оказался свидетелем его ссоры с Александром Владимировичем Волковым, купцом. Последний собирался купить суконную фабрику в Ораниенбауме, но покойный предложил продавцу более выгодную цену, и тот разорвал предыдущие договорённости с Волковым. Последний и угрожал Папасову всякими бедами. Собственно, сразу после этого и началась сплошная цепь неприятных событий, завершившихся смертью. Только вот является ли он Двойником – большой вопрос.

– Почему?

– Если учесть, что покупка партии муки, заражённой куколем, была осуществлена ещё до приобретения суконной фабрики в Ораниенбауме, то откуда Волков мог о ней знать? Боюсь, что здесь может быть несколько подозреваемых и у каждого из них найдётся собственный мотив для убийства Папасова.

– А родственники? А что, если он оставил завещание и оно кого-то не устроило?

– У него остались жена и приёмная дочь. Само завещание я не видел.

– А может, тут не обошлось без адюльтера?

– Не знаю. Будет лучше, если вы составите об этом собственное мнение, пообщавшись и с женой, и с дочерью, а также проверите алиби купца Волкова.

– Простите, молодой человек, если я не ошибаюсь, вы обмолвились, что изучаете восточные языки, да?

– Совершенно верно.

– Откуда тогда у вас знание специальных юридических терминов?

– Первые два курса университета я учился на юридическом факультете и только потом перевёлся на восточные языки.

– Ага! Ну теперь-то всё ясно. Что ж, – потёр довольно ладони следователь, – дельце это прелюбопытнейшее. Раскрыть убийство известного на всю страну миллионера – дорогого стоит, особенно под занавес следственной карьеры. Едем в Ораниенбаум прямо сейчас. Ежели угодно, простите… Клим…

– Пантелеевич.

– Да-с, Клим Пантелеевич. Так вот я и говорю: ежели угодно, можете сопровождать меня в Ораниенбаум. – Он сощурился хитро и заметил: – Вы ведь не всё мне рассказали, правда? Вот заодно и поведаете об остальных деталях. Да и вообще, чем больше я буду знать о покойном, тем быстрее распутаю этот клубок. Надо же! Убить с помощью ткани, пропитанной ядом! Такого в моей практике ещё не встречалось.

III

Прозектор больницы Ораниенбаума, худосочный интеллигент с тонкой ниткой усов, как у Ардашева, но только с почти беззубым ртом, скучающе смотрел в открытое окно кабинета полицмейстера, куда его срочно вызвали. Следователь Ковбаса читал протокол вскрытия трупа, полицмейстер курил папиросу, а на двух соседних стульях сидели Ардашев и помощник пристава. Климу разрешили присутствовать на импровизированном совещании по устному распоряжению главной персоны этого действа – столичного следователя.

– Странно получается, – в присущей манере жевать губы выговорил Ковбаса, обращаясь к прозектору. – Химическое исследование ткани, проведённое профессором Меншуткиным, гласит одно, а у вас выходит другое, как так?

– Не пойму, что вас не устраивает? – удивился тот. – Я считаю, что смерть Папасова наступила в результате паралича сердца, и химическое исследование гласит, что данная смесь ядов могла привести к подобному исходу.

– Но вы же указали, что паралич сердца был вызван естественными причинами, как это объяснить?

– Нет, я написал, что «паралич сердца мог быть вызван естественными причинами». Вы пропустили слово «мог». Это говорит о том, что смерть могла наступить также и в результате внешнего воздействия, что, видимо, и произошло. Об этом нам стало известно благодаря химическому исследованию. Не пойму, что вас не устраивает. По-моему, протокол вскрытия трупа и заключение профессора химии прекрасно дополняют друг друга. Яд спровоцировал паралич сердца. Я тридцать пять лет работаю в мертвецком покое и, поверьте, знаю, как написать заключение, чтобы потом меня не сделали крайним.

– Будете возбуждать уголовное дело? – осведомился полицмейстер.

– Вынесу постановление о приступе к следствию, уведомлю департамент Министерства юстиции и прокурора окружного суда. Тело покойного можно передать родственникам. Но сейчас мне придётся допросить жену и дочь. Надеюсь потом успеть на последний обратный поезд. – Он глянул на Клима и спросил: – Господин Ардашев, сопроводите меня к ним?

– Конечно.

– Не стоит беспокоиться, – вмешался полицмейстер. – Мы доставим вас и господина студента на полицейской коляске к даче Папасова. Там же она и будет вас дожидаться, чтобы потом довезти до вокзала.

– Отлично. Тогда не будем терять время.

IV

Допрос Елены Константиновны и Ксении проходил на веранде и носил формальный характер. Следователь поведал результаты химической экспертизы и вскрытия. Складывая бумаги в портфель, он обратился к вдове:

– Труп можете забрать из покойницкой больницы прямо сегодня. Я уже распорядился.

– В этом нет необходимости. Вчера я вызвала телеграммой управляющего из Казани. Через несколько дней он будет здесь. Господин Плещеев доставит цинковый гроб домой в покойницком вагоне. А я завтра утром уеду. Мне незачем его дожидаться, а в Казани много дел: надобно заранее приготовить все похоронные церемонии. Без меня никто с этой задачей не справится. Да и траурного наряда у меня нет. Придётся обратиться к модистке.

– А я останусь и вместе с Плещеевым повезу папочку домой, – проронила Ксения.

– Вам решать, – поднимаясь, выговорил Ковбаса. – Ещё раз примите мои скорбные чувства и соболезнования. Я лично не был знаком с покойным, но слышал о нём много хорошего.

– Благодарю вас, – кивнула вдова.

– Честь имею.

Ардашев пошёл проводить чиновника. Когда калитка закрылась, следователь сказал:

– Да, не просто мне будет разобраться с этим дельцем. Ну, купца этого, Волкова, положим, я вызову в столицу и допрошу. А дальше-то что? – выговорил он задумчиво. – Ума не приложу. Ни одной зацепки. Вдова – та ещё птичка. Может, она муженька-то и уморила? Как думаете?

– Любая гипотеза имеет право на существование до тех пор, пока она не опровергнута либо не стала истиной.

– А управляющий холост?

– Да.

– А шуры-муры с вдовушкой не водил?

– Не знаю, Афанасий Панкратович, но исключать этого нельзя.

– Вот!.. Заеду-ка я опять к полицмейстеру. Попрошу допросить этого Плещеева, как только он за трупом явится.

– У него есть железное алиби.

– Какое? – осведомился Ковбаса, но, догадавшись, спохватился: – А! В Казани находился, да?

Клим неуверенно кивнул.

– А что, если нет? Вдруг сделал вид, что уехал, а сам остался?

– Тогда пусть подтвердит, что добрался до места назначения, хотя…

– Что?

– Вдова сказала, что отправила вчера управляющему в Казань телеграмму, так?

– Да.

– Сегодня тридцатое июня, – вслух рассуждал Ардашев. – Управляющий выехал из Ораниенбаума двадцать восьмого утром, а Папасова убили в тот же день, но вечером. Представим, что Плещеев первым поездом покинул Ораниенбаум и уже в девять утра, купив билет, сел в вагон второго класса на Москву. В лучшем случае он доберётся в Белокаменную за тринадцать часов, то есть прибудет в десять пополудни. Допустим, ему повезёт, и он сразу же возьмёт билет до Нижнего Новгорода и где-то в одиннадцать вечера займёт место в вагоне. Сколько времени он будет находиться в пути? Двенадцать часов. Стало быть, в Нижний он попадёт в полдень следующего дня, то есть двадцать девятого июня. Затем ему придётся пересесть на пароход, так как до Казани железной дороги нет, и почти сутки – двадцать два часа – он будет плыть по Волге. В столицу бывшего Казанского ханства он прибудет только сегодня.

– Не пойму, к чему вы клоните? – наморщил лоб чиновник.

– В Казани он не мог находиться в момент убийства Папасова. Скорее всего, в этот момент он ехал из Петербурга в Москву. Это надобно учитывать при его допросе.

– Куда же тогда вчера вдова послала телеграмму, если Плещеев ещё не добрался до Казани?

– В Казань и отправила, на тот адрес, куда он должен явиться. Телеграмму Плещеев получит по приезде, то есть сегодня. Он устанет с дороги. Я не думаю, что он с самого порога тотчас отправится назад. По всем вероятиям, завтра утром или ближе к обеду управляющий сядет на пароход до Нижнего, ну а дальше всё повторится только в обратном порядке. Так что вы сможете вызвать его на допрос суток через трое. Раньше он в Ораниенбауме не покажется.

– А вы что же, здесь останетесь или уедите?

– Понятия не имею. У меня есть некоторые догадки, указывающие на то, что преступник приехал сюда из Казани, а значит, искать его надобно там. Для этого мне придётся повторить тот же путь, что проделал управляющий. Правда, лишь в одну сторону. Обратно я доберусь по Волге до Астрахани, а оттуда уже – в Ставрополь.

– Вы родом из такой глуши?

– Ставрополь – столица губернии, – обиженно выговорил Клим. – Уверен, что и железная дорога у нас вот-вот появится, и вокзал построят. Заработает своя электростанция, проведут телефон… Просто пока ещё не успели.

Ковбаса махнул рукой:

– Шут с ним, с вашим захолустным городишком. Вы мне лучше про свои догадки расскажите, про казанские. Кого там собираетесь искать? Кто подозреваемый? Какие у вас есть гипотезы?

Ардашев окинул собеседника холодным взглядом и произнёс высокомерно:

– Я предположения не озвучиваю.

– То есть как?

– Они могут быть ошибочны.

– Ну и что с того? – затряс щеками следователь. – Говорите! Вы не смеете ничего утаивать от меня!

– Я вам уже ответил и второй раз повторять не буду. Но вы не волнуйтесь, Афанасий Панкратович. Всему своё время. Если вдруг я окажусь в Казани и отыщу Двойника, тотчас же уведомлю вас телеграммой. Вы явитесь и арестуете злодея. Это я вам обещаю.

– Вижу, вы шутки изволите со мной шутить, молодой человек, – повёл строгими бровями статский советник. – А может, это вы Папасова прикончили, а? Небось уже приглядели себе его доченьку-наследницу?

– Вы только что допросили вдову и дочь. Они пояснили вам, где находились в тот момент, когда вернулся кучер и известил о смерти Ивана Христофоровича. Ксения, кроме того, уточнила, что постучала в дверь моего флигеля и сообщила о случившемся. Как видите, моё алиби опровергнуть труднее, чем невиновность управляющего.

Не попрощавшись и не подав руки, Клим скрылся за калиткой.

V

Ардашев вернулся на веранду. Елена Константиновна и Ксения его ждали. Первым к студенту обратилась вдова:

– Клим Пантелеевич, может быть, вы хотите поужинать?

– Благодарю вас, но из-за жары совершенно не хочется есть.

– Не скромничайте. Я велю горничной принести во флигель чай с закусками.

– Спасибо. От чая не откажусь.

– У меня есть к вам один вопрос.

– Я к вашим услугам.

– Я бы хотела, чтобы вы продолжили поиски убийцы моего мужа.

– Я этим только и занят.

– И за это мы с Ксенией вам очень признательны. Помнится, вы собирались отправиться в Казань вместе с Иваном Христофоровичем. Вы ещё не передумали?

– Нет, боюсь только, у меня не хватит средств покрыть связанные с этим расходы.

– Об этом не беспокойтесь. Я всё оплачу. Откровенно говоря, мне боязно ехать одной. Кто знает, что задумал преступник? Возможно, я – его следующая жертва. Не могли бы вы сопроводить меня до Казани?

– С большим удовольствием.

– По приезде в город вы поселитесь в нашем домике для гостей и сможете сразу же заняться расследованием. Нужен ли вам дополнительный гонорар?

– Нет.

– Тогда будьте готовы к завтраку в девять, и после него мы сразу же уедем на вокзал. А я пойду к себе. Трудный выдался день. Я очень устала, – поднимаясь, промолвила вдова и удалилась.

– Значит, с большим удовольствием будете опекать мою мачеху, да? – обиженным голосом спросила Ксения.

– Вы придаёте слишком большое значение словам.

– И поверьте, делаю это вполне обоснованно. Я видела, как вы любовались ею в первый день знакомства. И она тоже это заметила. Да, она красивая, этого не отнять, но не обольщайтесь, вы станете лишь ещё одним экспонатом в её коллекции амурных побед. Серьёзных чувств к вам она не испытывает. Натешится – и бросит, как надоевшую игрушку. А я… я люблю вас! – выпалила она и, вскочив, забежала в дом.

Клим остался один. Он закурил папиросу. Дым струился, путаясь в листьях антоновки, посаженной прямо у веранды. В сторону флигеля с подносом торопилась Дарья. Студент не сразу сообразил, как она оказалась на дорожке, не миновав его. «Ах да, – догадался он, – она вышла через кухню. Там есть вторая дверь для прислуги».

Ардашев окинул взглядом светлое небо и подумал: «Ещё день-два – белые ночи закончатся, им на смену придут белёсые сумерки, а за ними и обычные тёмные ночи. Всё будет как всегда. Наверное, это хорошо. Уже завтра я окажусь там, где ещё никогда не был. Новые места, новые люди и новые приключения. Что ждёт меня там? Неизвестно. Разве, собираясь подлечиться в Ораниенбауме, я ожидал, что меня затянет в такой водоворот событий, который этот дачный город не знал со времён князя Меншикова? Да, пока Двойник торжествует победу. Он чертовски удачлив, но я уже нащупал ниточку, ведущую к нему. И хоть она настолько тонка, что может порваться в любой момент, я всё равно доберусь до злодея».

Глава 16. Происшествие

Ксения за завтраком молчала и старалась не смотреть на Клима. В тот момент, когда кучер уже погрузил на задок коляски два чемодана, вдова вдруг вспомнила, что оставила на столике «Сердце Жаннетты», и вернулась за духами в дом. Как только она скрылась из вида, барышня вымолвила:

– Клим Пантелеевич, забудьте то, что я вам вчера сказала. На самом деле это неправда. Вы меня нисколько не интересуете. Вероятно, больше мы с вами никогда не увидимся. Прощайте.

– Всё зависит от того, как быстро я отыщу злодея в Казани. Если это случится до похорон Ивана Христофоровича, то вы правы: к вашему приезду я уже буду плыть вниз по Волге. Если же поиск затянется, то вам придётся терпеть моё общество ещё некоторое время. Как бы там ни было, советую вам соблюдать осторожность и без лишней надобности не покидать дачу. Надеюсь, Двойник поедет в Казань вместе с нами и вас не тронет, но кто знает, что у него на уме? До свидания, Ксения.

На пороге появилась Елена Константиновна, улыбнувшись, она проронила с улыбкой:

– Эй, голубки, хватит ворковать, нам пора ехать.

– Да-да, поторопись, Леночка, а то траурное платье не успеешь примерить, – бросила ей в ответ барышня и пошла в дом.

– Господи, откуда у тебя столько злости?

Ответа не последовало. Девушка хлопнула дверью.

– Ох и характерец! – покачала головой вдова. – Вся в отца… приёмного. Воспитал так, как хотел. И что получилось, то получилось.

Ардашев помог даме забраться в коляску, и экипаж застучал колёсами по мостовой.

Вокзал Ораниенбаума сменился Балтийским вокзалом. Никаких сюрпризов не было до самой Москвы. Стемнело, и от белых петербургских ночей не осталось и следа. И только в Белокаменной выяснилось, что на ближайший поезд, следующий в Нижний Новгород, в первом и втором классах не осталось мест. Ардашев предложил взять билеты в третий.

Елена Константиновна, сидевшая в зале ожидания, возмутилась:

– Клим Пантелеевич, простите, но я никогда не ездила в скотских условиях. Давайте лучше подождём другой поезд.

– Судя по расписанию, он прибудет только через четыре часа. За это время мы уже преодолеем треть пути.

– Да, но там же будет одно мужичьё и бабы. От первых будет нести водкой и табачищем, а от вторых пóтом и чесноком! Я не хочу ехать в свинарнике.

– Никто не гарантирует нам, что таких соседей не окажется в первом или во втором классе.

– Ну уж нет, не соглашусь. Люди нашего с вами круга хорошо воспитаны. Они соблюдают гигиену и не позволят себе вести в обществе подобным образом.

– Елена Константиновна, чем раньше мы прибудем в Казань, тем скорее я найду Двойника. Кто знает, что он предпримет? К тому же у вашей модистки будет больше времени на пошив траурного наряда. Прошу вас согласиться на третий класс.

– Чего уж там на третий? – с издевкой спросила она. – Тогда уж давайте на четвёртый!

– В этом составе нет ни четвёртого класса, ни товарных вагонов, цепляемых к пассажирским. Так что не волнуйтесь. Я иду за билетами?

– Вы, Клим Пантелеевич, и есть самый настоящий сатрап похуже Двойника. Ладно, – она махнула рукой, – я согласна.

Ардашев вернулся через четверть часа. В лужах, оставшихся от недавнего дождя, отражался свет вокзальных фонарей. Мимо носились артельщики в длинных фартуках, сновали суетливые пассажиры, и пахло угольной гарью.

– Вы не поверите, но даже эти билеты я купил с трудом. Лето. Жара. Народ бежит к Волге, забывая, что в окрестных деревнях голодают крестьяне. Странные мы существа. Думаем только о себе… Но идёмте, поезд скоро отходит. Наш вагон в конце состава, – пояснил студент, вытирая лоб носовым платком.

– Господи, это же ужасно! Последний вагон сильнее всего качает!

– Зато меньше гари долетает в открытое окно. Чемоданы я сдал в багажное отделение. – Он показал две зелёные картонки[64]. – Надо поторопиться.

Клим помог вдове забраться по ступенькам старого двухосного вагона, половина которого была раскрашена в зелёный цвет, а другая – в тёмно-коричневый. Это означало, что последний вагон был микст, то есть смешанный: одна часть его относилась к третьему классу, а другая – к багажному отделению.

– Можно узнать, какие у нас места? – осведомилась Елена Константиновна.

– В третьем классе места не нумеруют. Мы полностью во власти кондуктора. Куда он нас посадит, там нам и ехать.

– О боже! Какое безобразие!..

Надо признать, что вагонный лакей поступил мудро, разместив молодую пару рядом с многодетной семьёй сельского священника. Сам батюшка восседал тут же.

От потушенных ламп пахло керосином и нагретой жестью, а из других отделений несло махоркой, слышался громкий говор и женский смех. Да, это был другой мир, непонятный вдове фабриканта. Многие из этих людей никогда не слыхивали о шато-икем и духах «Сердце Жаннетты», но им это нисколько не мешало радоваться путешествию в вагоне, разделённом на сидячие и спальные места. Счастливчикам, получившим возможность видеть сны лёжа, за дополнительные сорок копеек вместо матрасов выдавали тюфяки, но зато с белоснежной простынёй. Её чистота гарантировалась срыванием пломбы с постельного комплекта на глазах пассажира. Последнее обстоятельство ничуть не радовало вдову, и от тюфяка, как и от простыни, она отказалась, предпочитая дремать сидя.

Язычок газовой нефтяной горелки[65] выхватывал из темноты то детские лица, то спящего батюшку, храпевшего громче, чем хор певчих на клиросе славит Господа на Пасху.

Неожиданно пол качнулся так, что с верхних полок посыпались пассажиры, точно переспевшие яблоки с веток. Раздались крики и стоны. Кто-то жаловался на сломанную руку, а какой-то несчастный сильно ушиб голову. Вагон шатался, как пьяный, и нёсся с сумасшедшей скоростью.

Ардашев выглянул в открытое окно. Локомотива впереди не было. Сноп искр, вырывающихся из трубы, был уже далеко. Состав растворился в тёмной пелене ночи, как тонущее судно в океане. Кусок сигнальной верёвки[66], шедшей от последнего вагона к машинисту, болтался, зацепившись за поручень. Нетрудно было догадаться, что её сначала обрезали, а потом отцепили вагон. «Но где же тогда «собачник»?»[67] – подумал Клим и бросился на заднюю площадку.

Дверь оказалась незапертой, но хвостового кондуктора не было. Стояла пустая скамья, валялись тормозной башмак и зажжённый красно-белый фонарь. В угол закатилась железная кружка.

Вагон качался, как шаланда в шторм, и нёсся под уклон. Раздавался металлический скрежет, и в ушах выл встречный ветер. «Если впереди есть хоть небольшой поворот – этот сарай на колёсах сойдёт с рельсов, и тогда все погибнут. Медлить нельзя», – пронеслось в голове, но панический озноб пробежал по всему телу, сковывая движение. Он медленно потянул на себя ручку механического тормоза, понимая, что резко останавливать разогнавшийся «снаряд» нельзя. Пассажиры могут получить увечья. Скорость уменьшилась. Колёса заскрипели, началось торможение, но движение ещё продолжалось. Теперь он сдвинул ручку тормоза до отказа. Раздался металлический скрежет, и сноп искр вылетел из-под едущих по рельсам колёс. Огромный микст замер. Люди высыпали в проход. Раздался шум.

Ардашев поднял керосиновый фонарь над головой и прокричал:

– Господа, прошу внимания! – Когда народ утих, он продолжил: – Как видите, наш вагон отцеплен. Всем следует покинуть его и отойти от насыпи на безопасное расстояние. Если есть среди пассажиров врач, то прошу оказать помощь пострадавшим. Если доктора нет, то женщинам придётся стать сёстрами милосердия. Кондуктора, находящегося на задней площадке, скорее всего, выбросило. Надобно его отыскать. Кроме того, мы обязаны выставить фонарь хотя бы за полверсты, чтобы предупредить идущий за нами состав об опасности. Но фонарь всего один, значит, для поиска кондуктора нам придётся жечь факелы. Их надобно изготовить очень быстро, потому что мы не знаем, когда здесь окажется другой локомотив. Во избежание краж необходимо организовать охрану багажного отсека. Итак, мне нужно восемь мужчин. Есть желающие?

– Я ветеринар, но могу оказать и медицинскую помощь! – раздался чей-то голос.

– Мы с братом сделаем факелы. Сколько нужно?

– А я студент медицинского факультета, будущий хирург…

– У меня есть английский электрический фонарь. Я пойду искать проводника.

– Господа, благодарю за отзывчивость! Теперь пора покинуть вагон. Те, кто получил увечья, упав с полок, выходят первыми. За ними – женщины и дети, а потом все остальные. Прошу! – объявил Ардашев, освещая дорогу керосиновым фонарём кондуктора.

– Разрешите, я останусь подле вас? С вами надёжнее, – прошептала вдова, слегка коснувшись губами уха студента.

– Со мной нельзя. Я должен отыскать «собачника», даст Бог, живого, и установить фонарь как можно дальше от вагона. Потому вам придётся находиться со всеми пассажирами.

– Слушаюсь, о мой повелитель, – игриво пролепетала Елена Константиновна и, обняв себя за плечи, добавила: – Зябко что-то…

Клим снял пиджак и, набросив его на дамские плечи, изрёк:

– К сожалению, это всё, что я могу сделать для вас в данную минуту.

– А этого как раз вполне достаточно.

Ардашев с керосиновым фонарём, а его спутник с электрическим зашагали по шпалам, чтобы предупредить встречный поезд об аварии. Четверо других мужчин с факелами отправились на поиски кондуктора. Тело обнаружили примерно в версте от остановки вагона. Шея несчастного была неестественно вывернута, а череп треснул. Судя по всему, он скончался сразу.

Через три часа Клим заметил огни приближающегося поезда и стал подавать световые сигналы. Паровоз, тащивший всего один вагон, остановился, и Ардашев, объяснив машинисту, как близко стоит микст, поднялся в салон. В нём находились судебный следователь, два жандармских унтер-офицера, дорожный мастер и начальник участка пути. Как выяснилось, отсутствие последнего вагона заметил обер-кондуктор. Он и предупредил машиниста. На первой же станции отбили телеграмму на соседний участок, откуда и отправили паровоз с комиссией.

С рассветом начали проводить осмотр места происшествия. Клим ещё раз пересказал судебному следователю, как он, оказавшись на задней площадке, привёл в действие тормоз.

– Вы спасли десятки жизней, молодой человек, – выговорил убелённый сединой чиновник. – Несомненно, было совершено злоумышление. Преступник собирался убить кого-то из пассажиров. А вот кого именно – неизвестно. Поймать супостата будет не просто. Он уже далеко. К сожалению, есть погибший и несколько раненых. Уголовное дело, несомненно, будет возбуждено. Правосудие рано или поздно свершится, и злодей понесёт наказание. Что касается вас, то я обязан отправить благодарственное письмо в Императорский университет, указав там ваши смелые и грамотные действия. Больше у меня к вам вопросов нет.

– Благодарю, это уж вам как будет угодно, – выговорил Клим и спросил: – Позвольте узнать, скоро ли нас отправят?

– Как только железнодорожники смогут прицепить вагон, поезд тронется.

– Мне кажется, что-то у них там не совсем ладится.

– Надеюсь, это не займёт много времени. Счастливо вам добраться.

– Спасибо!

Ардашев огляделся. В ветвях деревьев, освещённых утренним солнцем, уже вовсю голосили птицы. В покрытой росой траве стрекотали кузнечики, а из камышей близлежащей заводи слышался крик выпи. Вдова стояла неподалёку и скучала, глядя на толпу пассажиров, обсуждающих случившееся. Клим подошёл к ней и сказал:

– Сдаётся мне, Елена Константиновна, Двойник покушался именно на вас.

– Почему вы так думаете?

– Пока у меня нет ответа на этот вопрос. Нам придётся остерегаться его не только в дороге, но и в Казани.

– Но вы же поймаете этого безумца, правда?

– Сделаю всё возможное, но и вы должны мне в этом помочь.

– Я? – Папасова удивлённо подняла брови. – И в чём же заключается моя помощь?

– Поиск мотива преступления – необходимое условие любого расследования. Мне кажется, что преступник одержим чувством мести не только к уже покойному Ивану Христофоровичу, но и к вам. Иначе зачем ему нужна ваша смерть?

– Но у меня нет врагов.

– А что, если это какой-нибудь ваш бывший воздыхатель?

– Вздор, этого не может быть. Когда мы стали встречаться с Иваном, у меня уже никого не было.

– А у него?

– Вы думаете, что мужа убила женщина?

– Принести коробку с образцами материи мог кто угодно.

– Но коммивояжёр ведь был мужчиной, не так ли?

– Да, но имеет ли он отношение к убийству?

– Но посылку из Кронштадта, по вашим словам, тоже отправлял какой-то господин. И в похоронное бюро явился незнакомец.

– Всё так, но нельзя исключать, что против вашей семьи действуют два человека. А если даже и один, то он может мстить за обиду, нанесённую близкой ему женщине. Вот поэтому я и расспрашиваю вас обо всём. А что касается сегодняшнего преступления, то оно под силу только мужчине. Впрочем, нам пора. Пассажиры уже занимают места.

Вскоре поезд тронулся. На ближайшей станции Климу удалось поменять третий класс на первый с доплатой, чему Елена Константиновна безумно обрадовалась.

В ярмарочную столицу империи поезд добрался в девять часов по столичному времени[68]. Нижний Новгород раскинулся на крутых горах, при впадении Оки в Волгу и по праву считался одним из красивейших городов империи. На привокзальной площади Ардашев сразу же нанял коляску, которой управлял извозчик с белой бляхой, что означало лучший выезд (худший имел красную). Такса за проезд от вокзала до пассажирской пристани составила двадцать копеек.

Глава 17. Встреча на Волге

Какая ширь, какая даль!..

Не потому ль, не оттого ли

Так жадно просит сердце воли,

И так томит его печаль?!

Вот так и кинулся бы птицей

Туда – за дальний кругозор,

Где в безднах неба тонет взор —

Над Волгой, русских рек царицей.

Нет! это чувство – не печаль,

С ним повстречался я впервые…

Привет тебе родная даль!

Тебе – могучая стихия!..

Аполлон Коринфский. Картины Поволжья

Пароход «Пётр Великий» пароходного общества «Кавказ и Меркурий» следующий до Казани и Астрахани отходил через час[69] и потому посмотреть город времени не оставалось. Пришлось довольствоваться купленным в кассе «Путеводителем по Нижнему Новгороду» и занять каюту. Вдова настояла, чтобы Ардашев так же, как и она, поселился в первом классе, хоть Клим и пытался убедить Елену Константиновну, что его устроит и второй. Как позже выяснилось, при такой жаре второй класс был предпочтительнее первого.

Пароход построили в 1873 году. Он был длиной ровно 40 саженей[70] и шириной – девять[71], приводился в движение двумя бортовыми гребными колёсами, имел стальной клёпанный корпус и брал на борт 34 798 пудов[72] груза. Несмотря на наличие всего одного парового двигателя «Compaund», оснащённого холодильником, «Пётр Великий» обладал значительной мощностью – 640 и. л. с.[73] Топливом являлись дрова или мазут. На верхней палубе размещались каюты пассажиров первого класса, а под ними – второго (27 и 43 человека соответственно). Для них имелась общая гостиная-ресторан. Пассажиры третьего класса занимали носовую часть нижней палубы, а четвёртый класс – артельные пассажиры – коротал время в остальных помещениях нижней палубы (третий и четвёртый классы – 986 душ). Экипаж, включая прислугу, состоял из 48 человек. Создан пароход был для преодоления плесов и потому имел низкую осадку. Первоначальная высота борта имела всего 2,28 аршина[74]. Судно работало на линии Нижний Новгород – Астрахань.

Оставив вещи, Клим вышел на палубу покурить и хотя бы издали полюбоваться городом. Он едва успел сделать первую затяжку, как за спиной раздался чей-то голос:

– Не ожидал вас увидеть, молодой человек, не ожидал.

Клим повернулся. Перед ним стоял купец Волков.

Ардашев, помня, что при последней встрече этот субъект не подал ему руки, лишь слегка склонил голову и ничего не ответил.

– Далеко ли собрались? – поинтересовался попутчик.

– А вы? – выпустив струйку дыма, поинтересовался Ардашев.

– Еду в Казань.

– Я тоже.

– Надо же, какое совпадение! – вскинул руки купец.

– Бывает.

– Новость слыхали?

– Какую?

– Папасов преставился. Наказал Господь фарисея. Паралич сердца.

– Его убили.

– Да неужто? И как же? Абреки кинжалом закололи? – хохотнул коммерсант.

– Нет, его отравили.

– Вот оно как! – задумчиво проронил Волков. – А кто?

– Пока неизвестно, но вы один из подозреваемых.

– Я-а? – указывая на себя большим пальцем и тараща от удивления глаза, проронил купец.

– Вы-с, Александр Владимирович, вы-с.

– Ого! Вы, смотрю, даже моё имя и отчество запомнили… А почему это вдруг я?

– Все же слышали, как вы угрожали покойному. И я в том числе… Думаю, вас допросят сразу, как только найдут.

Волков весь обратился в большой вопросительный знак.

– И что же, меня уже ищут?

– Несомненно.

– И кто же?

– Судебный следователь Афанасий Панкратович Ковбаса.

– Как? – раскрыл рот Волков, напоминая сома, только что вытащенного из тины. Его усы двигались сами по себе.

– А вот представьте себе, – издевательски потешался студент, выпустив струйку дыма.

– Какая чушь! Потомок князя Меншикова – убийца? Да вы отдаёте себе отчёт в том, что говорите? – воскликнул он и гневно сдвинул брови.

– О! Простите, ваша светлость, – усмехнулся Ардашев и, рассматривая свой перстень, сказал: – Кстати, вот эту золотую штучку, принадлежащую ранее светлейшему князю, всего неделю назад мне подарил Иван Христофорович Папасов.

– Что? Дайте взглянуть… Не может быть!

– Истинно. И знаете за что?

– Нет…

– Я догадался, как быстро потушить пожар на суконной фабрике, которую кто-то поджег. А перед этим, вероятно, тот же злодей напоил рабочих, устроивших беспорядки.

– Ни к первому, ни ко второму я никакого отношения не имею. Впрочем, как и к убийству.

– Следствие разберётся, – бросив за борт окурок, парировал Клим.

– Что вы хотите этим сказать?

– Ровным счётом ничего.

– А не позволите мне повнимательнее рассмотреть подарок покойного Папасова?

Клим снял перстень и передал купцу. Тот поднёс его к глазам, потом к солнцу и, цокая от удивления языком, заключил:

– Настоящий. Самый что ни на есть настоящий. Именно он изображён на картине голландского живописца Михаила ван Мюсхера «Портрет сержанта Преображенского полка А.Д. Меншикова», написанный в 1697 году. Только мой великий предок носил его на левом мизинце, а вы на правом.

– А на картине Сурикова «Меншиков в Берёзове» у князя перстень на указательном пальце левой руки. Но художник всё выдумал. Не могло быть у светлейшего никакого перстня. Перед отправкой в Берёзов с него даже одежду содрали, заменив на крестьянское облачение, не говоря уже о ценностях. Это была воля Верховного тайного совета. Изъяли всё подчистую.

– Всё, да не всё, – покачал головой Волков.

– Часть имущества светлейшего князя императрица Анна Иоанновна вернула Александре и Александру – дочери и сыну князя. Вероятно, кто-то из потомков заложил перстень или продал, а может, проиграл в карты, – предположил студент.

– А вы не допускаете, что генералиссимус мог просто подарить его кому-нибудь ещё до своей опалы?

– Вряд ли, – скривил губы Ардашев. – Голиаф Ораниенбаума был чрезвычайно скуп. Он даже супружницу свою в хорошие времена не особенно баловал подарками. Велел как-то отвезти ей шестьдесят огурцов, ему подаренных, да яблоко, которым его угостил государь, а другой раз – рыбу, лично им выловленную в реке. А вот она своему Сашеньке перстни с изумрудами дарила да золотые табакерки, а уж про возы с провиантом, включая самые дорогие вина, и не говорю.

– Хорошо. Я дам вам за него тысячу рублей.

Клим протянул руку за перстнем:

– Позвольте, сударь, я верну его на место.

Волков нехотя отдал украшение.

– Простите, как вас величать?

– Ардашев Клим Пантелеевич, – водружая перстень на мизинец, произнес он.

– Служите ль где или по торговой части?

– Студент.

– Для студента тысяча рублей – весьма значительная сумма. А вы капризничаете.

– Это кому как.

– Ах да, понимаю. У вас богатый папенька.

– Дело не в родителе. Главное, правильно оценивать вещь.

– Согласен. Тогда назовите свою цифру.

– Перстень не продаётся.

– Вы что, не понимаете, что тут золота от силы рублей на триста?

– Ценность данного раритета заключается не в драгоценном металле, а в том чью руку он украшал.

– Так и быть – даю полторы тысячи.

– А вы в самом деле прямой потомок светлейшего князя? – пропустив торг, осведомился Клим.

– А зачем мне врать?

– И тоже носите княжеский титул?

– Пока нет, но скоро буду.

– Что значит «скоро»? Как же сие возможно?

– А очень просто, молодой человек. Дельце это старое, но адюльтером попахивает. Но так уж и быть, расскажу-с. Может, после этого и сподобитесь перстенёк моего предка продать. – Негоциант помедлил немного, будто собираясь с мыслями, а потом, глядя куда-то вдаль, принялся вещать: – У Александра Даниловича и супружницы его Дарьи Михайловны родились семеро детей, но выжили только трое: Мария – старшая, бывшая невеста государя Петра II, 1711 года рождения, потом ещё дочь Александра, 1712-го, а самый младший сын, тоже названный в честь отца, появился на свет в 1714 году. Мария умерла в ссылке от оспы, а брат и сестра выжили и, будучи оба помилованными императрицей Анной Иоанновной, вернулись в высший свет. Сестру приняли ко двору, а брат выбрал воинскую службу. Часть имущества семьи им возвратили. Но Александре не довелось долго пожить. В двадцать четыре года её не стало. Умерла при родах. Теперь лишь сын Александра Даниловича – Александр Александрович Меншиков – оставался единственным продолжателем фамилии. Он много воевал, храбро сражался и дослужился при Екатерине II аж до генерал-аншефа[75]. Правда, скончался в пятьдесят лет. Не буду вас дальше утомлять историей всех потомков, скажу лишь, что последний из них – генерал от кавалерии Владимир Александрович Меншиков, женатый на Леонилле Николаевне Гагариной, троюродной сестре убиенного государя Александра II, – законных наследников так и не заимел. Четверо его детей умерли в младенчестве. С высокомерной и язвительной супругой у старого вояки отношения не сложились, а вот с моей матушкой, служившей у него горничной в имении Черёмушки, они жили, что называется, душа в душу, хоть она и была крепостной. Но от жены эту связь он тщательно скрывал. Как вы понимаете, я не случайно ношу его отчество. Да, мой отец – Владимир Александрович Меншиков, старый боевой генерал, получивший в боях несколько ранений. Время шло. Имение своё он продал и последние годы чаще бывает в Германии, чем в России. Лечится там на водах. Но меня он никогда не забывал. Дал неплохое образование, а после продажи имения помог деньгами. Я давно торгую фотографическими принадлежностями. Собственно, почти все ателье в Казани, Нижнем Новгороде, Самаре, Саратове и Рязани – мои покупатели. А недавно я стал возить в Россию фотографические аппараты из Америки. Но с отцом я вижусь редко, несмотря на то что его жена скончалась четыре года назад. Как и все старики, он стал сентиментален и часто шлёт мне открытые письма из Европы, в которых называет меня «сыном», «сыночком» и «родной кровиночкой». Естественно, я их бережно складываю. Но что будет, если он умрёт? – Волков воззрился на Ардашева.

– Прервётся ветвь Меншиковых по мужской линии, но, возможно, продолжится по женской?

– Верно, но вот тут могут быть неожиданности. Для того чтобы не допустить исчезновения рода, имеющего большое значение для всей империи, государь вправе пойти на дарование титула светлейшего князя тому, кто его ранее не имел. Потомок по женской линии унаследует не только имущество, но и частично фамилию, а значит, и герб именитого предка. А таковым на сегодняшний день является Иван Николаевич Корейша, гусар. Он сейчас молод, ему всего двадцать шесть, но он совершенно не интересуется историей сородичей. Любит кутнуть и поиграть на скачках. Да, хорош будет преемник! – Волков покачал головой, промокнул платком со лба пот и продолжил: – Но всё зависит от моего отца. Я не раз говорил с ним об этом и писал ему, но он медлит. Боится обнародовать свою связь с горничной и запятнать репутацию. А если бы он согласился, я бы стал не только дворянином, но и светлейшим князем Волковым-Меншиковым. Звучит, правда? Это вам не какой-нибудь Корейша-Меншиков и даже не купленное Папасовым дворянство и чин статского генерала… А если отец умрёт, я тотчас же обращусь к государю с прошением о признании меня продолжателем рода Меншиковых. И вот тут не последнюю роль сыграют те самые открытые письма отца и ваш перстень. Царю ничего не стоит даровать мне дворянство, титул и фамилию. – Негоциант заглянул в глаза собеседнику и сказал: – Я потому и в Ораниенбаум приехал, чтобы самолично взглянуть на деяния светлейшего князя. А тут смотрю – старое здание суконной фабрики, построенное ещё при нём. А на фронтоне – каменный герб Меншикова выбит, точно такой, как и на дворце. Познакомился с хозяином и узнал, что он собрался её продавать. По цене договорились. Думаю, вот ещё один козырь в случае обращения к государю, а тут Папасов появился со своими деньжищами и всё испортил. Вот я и разозлился на него. От того и скандал вышел.

– Странный вы человек, Александр Владимирович, – тихо выговорил Ардашев.

– Это почему?

– Ну как же! Сначала поведали мне, совершенно незнакомому человеку, все свои тайны. Признались, что перстень вам просто необходим. Дали понять, что вы баснословно богаты, а теперь называете цену всего лишь в две тысячи? Я так понимаю, что вы и десять за него отдадите, и двадцать, верно?

– Нет, молодой человек, вы ошибаетесь. Это украшение не волшебное, оно не сможет сделать меня Меншиковым сразу, как окажется на моём пальце. Даже письма отца более полезны для дела, чем перстень. Да вы и сами это понимаете, правда? Папасов его носил, хвастался небось, а теперь вы его мне демонстрируете, но никто из вас от этого не стал потомком Александра Даниловича, так?.. И запомните: всё в этом мире имеет цену, даже человеческая жизнь. Вопрос лишь в том, чем эта цена измеряется. Иногда это может быть прощальная улыбка любимого человека, а иногда плач ребёнка, но чаще всего – честь. Самое страшное – потерять уважение к самому себе. Так бывает, когда смалодушничаешь и не отомстишь. Я ведь не только ради себя стараюсь. У меня два сына и дочь. Если я не сумею добиться справедливости, то тогда у меня останется слабое утешение: я подарю старшему сыну перстень его великого предка… Три тысячи – моё последнее предложение.

Клим покачал головой и сказал:

– Простите, Александр Владимирович, но я не готов расстаться с реликвией, даже учитывая ваш откровенный рассказ. Этот подарок Папасова ещё и своего рода аванс за одно дело, которое я до сих пор не выполнил, а значит, в данный момент я не могу распоряжаться перстнем. Так что давайте прекратим торг.

– Хорошо, я не настаиваю, но надеюсь, что мы ещё вернёмся к этому разговору.

– А судно-то мы выбрали с именем Петра, – раздумчиво проговорил Клим.

– Или оно нас, – грустно добавил купец. – Кто знает, что нам уготовила судьба. Кстати, какая у вас каюта?

– Седьмая.

– Хорошее число. А у меня – третья.

Трижды ударил судовой колокол, раздался длинный гудок, возвещающий о скорой отправке.

Сходни убрали. «Пётр Великий» отвалил от пристани и начал выбираться из лабиринта судов, стоящих на якоре, пытаясь одновременно не столкнуться со встречными пароходами.

Студент с интересом рассматривал город. Перед ним открылись Кремль, Губернаторский сад и Георгиевская набережная со стройным рядом домов. Ещё через некоторое время мелькнули строения Печерского монастыря, луговые берега и домишки, прилепленные к ним, точно бородавки на старческом теле. Отсюда судно уже вышло на простор великой русской реки и набрало ход. Слышались шлёпанье плиц[76] о воду да крик чаек, носящихся над Волгой.

Глава 18. Тихий ужас

Чем дальше шёл пароход, тем скучнее становился пейзаж, и Ардашев направился в каюту. В коридоре на полу лежала оброненная кем-то штопальная игла. Он поднял её и принялся рассматривать: длина два с половиной дюйма[77], отполирована до блеска; стальной конец настолько остро заточен, что даже лёгкое прикосновение поранит палец; продолговатое ушко обмотано суровой ниткой и представляет собой своеобразную ручку. «Отличное оружие, – подумал студент. – Места занимает мало. Можно спрятать в любой части одежды. Но если нанести этой штукой удар в височную кость, за ухо, в горло или сзади в основание черепа – смерть наступит мгновенно». Сам не зная зачем, он сунул находку в карман.

Каюта первого класса хоть и была дорогой, но имела один недостаток – сильно нагревалась крыша. Приходилось всё время держать окно открытым, но и это не спасало. Вскоре усталость взяла своё, и, разоблачившись, вояжёр заснул. Сон прервался через час. За дверью раздался испуганный женский крик, а потом в неё забарабанили со словами:

– Клим Пантелеевич, помогите!

Ардашев быстро оделся и отворил дверь. Перед ним стояла плачущая вдова, одетая лишь в кружевной пеньюар. Она стряслась от страха так, будто только что увидела чёрта.

– Что случилось?

– Он там.

– Кто?

– Муж.

– Где?

– В каюте.

– Я войду?

Вдова в ответ лишь кивнула.

Клим шагнул внутрь помещения и обомлел. Прямо на него из окна смотрел Папасов, вернее его восковая голова. Она находилась в куске старой рыбацкой сети, подвешенной над каютой так, что было обращено в окно. Палящее солнце сделало своё дело, и лицо приняло уродливые формы: щёки повело, нос сдвинулся вниз, а глаза вылезли из орбит. На месте оставались борода и правое ухо, а левое сползло к щеке. Волос на голове частично выпал, образуя залысины.

На крик из соседней каюты высунулась чья-то рыжая макушка с проплешиной.

– А что здесь происходит? – спросила она и, выйдя в коридор, заглянула в комнату вдовы.

Открылась и другая дверь. Пожилая семейная пара, снедаемая интересом, присоединилась к «любознательному» соседу.

Студент дёрнул вниз сеть. Злосчастный кусок воска оказался у него в руках.

– Господи, какой ужас! – причитала пассажирка за спиной Ардашева.

– Голову отрезали! – шептал мужской голос.

– Надо обо всём доложить капитану! – вторил третий вояжёр.

Недолго думая, Клим швырнул обезображенный лик покойного Папасова в окно. Раздался всплеск воды, но голова вынырнула и осталась на поверхности, переворачиваясь на волнах, идущих от гребного колеса.

– Зачем вы её выбросили? – спросила Елена Константиновна.

– Она нам не нужна. Да и вы теперь можете находиться в каюте спокойно.

– Клим Пантелеевич, получается, что убийца на пароходе?

– К сожалению, это так.

– Но как он сумел забраться на крышу?

– Без особого труда. Наверх ведёт лестница. Сейчас жарко, и на смотровой площадке, наверное, никого нет.

– А что же мне теперь делать? – испуганно озираясь по сторонам, спросила она.

– Для начала надо выпроводить непрошеных гостей, – изрёк Ардашев и захлопнул дверь перед тремя любопытными носами. – Елена Константиновна, нам надобно поменяться каютами. И я не советую вам открывать окно. Соберите пока вещи, а я на некоторое время вас покину. Мой чемодан не разобран. Я скоро вернусь. После моего ухода закройте дверь на ключ и никому, кроме меня, не открывайте.

– Хорошо.

Клим постучал в каюту номер три, но ему никто не ответил. Он повторил стук и опять тишина. Тогда он крикнул через дверь:

– Александр Владимирович, вы здесь?

Вероятно, внутри никого не было. Студент поднялся на палубу. Волков, сидя в деревянном кресле, читал газету. Он был единственным вояжёром, не убоявшимся палящего солнца. Услышав шаги, он поднял глаза, а затем спросил:

– А? Клим Пантелеевич? Вышли подышать воздухом?

– Внутри как в парилке.

– А я, как видите, нашёл спасительную тень. – Он указал на верхнюю рубку. – Думаю, она продержится ещё с полчаса, но, кроме меня, к счастью, на неё никто не претендует. Потом всё равно придётся спуститься вниз.

– Долго вы там не выдержите.

– Отчего же? Я поменялся каютой с одним господином из второго класса, и теперь у меня не накаляется крыша. Я всегда так делаю, когда не удаётся сразу купить билет во второй. Уж лучше потерять несколько рублей, чем мучиться в дорогой, но душной обстановке. Другие же, наоборот. Стоит им войти в первый класс, так они сразу же расправляют плечи и смотрят на всех свысока. Обычно это присуще небогатым и неуверенным в себе людям. Меня же и второй класс вполне устраивает.

– Вы, я вижу, успели купить на пристани газету?

– Нет, прессу можно приобрести в салоне парохода. Вот, грустную статейку прочёл в «Нижегородском биржевом листке» о судебных делах и в очередной раз убедился, какой у нас тёмный народ. Хотите послушать?

– С большим интересом! – закуривая папиросу, проронил Ардашев.

– «В народе существует поверье, что бездождия происходят от того, что на кладбищах находятся в числе других покойников и умершие от пьянства. Существует при этом также убеждение, что если мертвеца вырыть из могилы и выбросить в реку, сжечь или закопать в болоте, то бедствие прекратится. Под влиянием этого суеверия в нынешнее лето, отличающееся небывалой засухой, в соседней Казанской губернии уже разрыто крестьянами множество могил, в которых находились схороненные пьяницы. В местном окружном суде уже скопилась уйма дел о разрытии могил только за последний месяц. Часть из них уже рассмотрена, но преобладающее количество ещё находится в производстве. В последнюю выездную сессию второго уголовного отделения Казанского окружного суда, закончившуюся только на днях, было рассмотрено два подобных дела. По одному из них на скамье подсудимых сидели пять крестьян Спасского уезда Марасинской волости деревни Татарский Муллин, где дождей не было с мая месяца. Обвиняемые разрыли одну из могил на своём кладбище, вынули оттуда труп схороненного ещё четыре года тому назад своего однообщественника, о котором ходили слухи, что он умер от пьянства, унесли его за селение и закопали в болото. Виновными они себя не признали. «Он ведь мёртвый, ничего всё равно не чует, – твердили они, – а нам на пользу вышло, потому что на другой день, как выбросили его из могилы, дождик пошёл». Из дальнейших объяснений подсудимых выяснилось, что разрытие могилы было совершено по велению мира, «который даже собирался на сход по этому поводу. Присяжные ввиду этого оправдали подсудимых.

По другому однородному делу обвинялись три брата Зановы. Разрытие могилы совершено ими было в деревне Базарном Юткуле Спасского уезда. Вырыв тело «опойцы» Романа Безрукого, они вывезли его за селение и, разложив там огромный костёр, сожгли труп. После этого братья вернулись в селение и, хотя были испачканы сажей, не побоялись направиться в кабак, где, напившись, разболтали уряднику о совершённом преступлении, да кроме того, встретив на улице сестру сожжённого, стали перед нею бахвалиться содеянным и издеваться: «Сала, сала сколько из него вытекло, как жарили мы его, – говорили они ей, – цельное ведро… Шипел он дьявол на огне, точно боров».

На суде выяснилось, что обвиняемые, прежде чем предать труп сожжению, совершали над ним целый обряд, практикуемый в таких случаях суеверными крестьянами и заключающийся в надругательстве, глумлении и издевательствах над останками покойного. В частности, братья Зановы, исполняя дикарский ритуал, хватали труп за некоторые участки тела, приговаривая: «Дай, Роман, дождя!.. Ну что ж, долго не даёшь дождя»… На основании обвинительного вердикта присяжных подсудимые приговорены окружным судом к заключению в тюрьме на три года каждый».

– Дикость.

– Да, но знаете, что самое страшное в этой истории? – спросил купец и тут же сам ответил: – С этим народом можно творить что угодно. Вы же видите, как легко ему запудрить мозги какой-нибудь глупостью, чтобы он в неё поверил. Не ровен час, появятся какие-нибудь проходимцы и поведают безграмотному крестьянству о всемирной справедливости, равенстве и народной революции. Что тогда будет, представляете?

– Думаю, ничего хорошего.

– Русский народ загонит в нищету и полное бесправие не только себя, но и другие страны, которым захочет принести «свободу».

– Государство делает всё возможное для просвещения крестьянства. Создаются земства, избы-читальни, сельские банки, уездные больницы, школы, народные дома… Борьба с неграмотностью – дело не одного года, а десятилетий. Кстати, ненавистный вам Папасов – один из тех, кто вложил часть своих средств во благо рабочих.

– Я оставлю вам эту газетку. На второй странице – прелюбопытнейший материал о вашем покойном благодетеле, травившем куколем голодающих крестьян Поволжья. Господь покарал его. – Волков поднялся и протянул Ардашеву «Нижегородские биржевые ведомости». – И ещё вопрос… Мне показалось, что в коридоре вы несли чемодан госпожи Папасовой. Я лицезрел вдову только пару раз, но её трудно не запомнить – очень уж она привлекательна. Я не ошибся?

– Нет. Елена Константиновна попросила меня сопроводить её в Казань, и я не смог ей отказать.

– Я вас отлично понимаю! – лукаво прищурившись, съязвил негоциант.

– Да бросьте эти шуточки. Что касается муки с куколем, то сейчас идёт следствие. Оно и поставит в этом деле точку. Но раз уж мы начали интересоваться друг другом, то скажите мне, каким именно поездом вы добрались до Нижнего?

– Московским, естественно. На одной из станций выяснилось, что мы потеряли вагон, но стояли там недолго. Так без него и приехали в Нижний. Но в городе у меня были дела, потому лишь сегодня утром я сел на наш пароход. А почему вы спросили меня об этом?

– Мы с вдовой и оказались в том отцепленном вагоне.

– Да вы что? – воскликнул Волков, прикрыв от удивления ладонью рот.

– Каким-то чудом мне удалось привести в движение тормоз на задней площадке…

– Неужели? – Он отступил на шаг и всплеснул руками. – О! Я горжусь знакомством с вами! Я поселюсь в гостинице «Европейская», что на Воскресенской улице. Если хотите, заходите. Посидим в ресторане, выпьем. Вы чрезвычайно интересный молодой человек. – Негоциант вдруг задумался, его лицо погрустнело. Помолчав несколько секунд, он изрёк: – Жаль только, что вы обо мне плохо думаете. Мироеда Папасова я не убивал, и вагон тоже не отцеплял. Позвольте откланяться.

– Честь имею, – проронил Ардашев.

Дождавшись, когда коммерсант скроется из вида, Клим посетил рубку, рассказав капитану о случившемся происшествии в каюте Папасовой. Он тотчас вызвал несколько матросов и опросил их, включая вахтенного, но выяснилось, что никто не видел человека, цепляющего с крыши рыбацкую сеть с восковой головой. Студенту осталось лишь поблагодарить капитана за внимание к происшествию и вернуться к вдове.

Елена Константиновна уже собрала вещи и привела себя в порядок. Она была прекрасна в синем батистовом приталенном платье с длинными рукавами, украшенном тончайшим кружевом ирландского гипюра, и юбкой, отделанной сутажом.

– Где вы так долго были? – осведомилась она. – Я уже начала за вас беспокоиться. Подумала, вдруг преступник уже и на вас напал?

– Если бы подобное случилось, я бы этому искренне обрадовался, обезвредив негодяя.

– О! Вы так уверены в своих силах?

– У меня есть для этого некоторые основания. Но, отвечая на ваш вопрос, скажу, что я разговаривал с одним из возможных претендентов на Двойника.

– Как? – Она подняла брови, превратив лоб в гармошку. – С кем?

– Помните купца Волкова, которого мы подозревали в спаивании рабочих суконной фабрики, организации забастовки и поджога сарая?

– Он что – здесь?

– Да, и зачем-то плывёт в Казань. Но самое интересное заключается в том, что он был в нашем поезде и сам мне рассказал про отцепленный вагон. В Нижний, понятное дело, он прибыл раньше нас. Более того, он даже в курсе ситуации с отравленной мукой. Вот, – он протянул газету, – полюбуйтесь. О покойном Иване Христофоровиче и массовом отравлении крестьян даже здесь написали.

– Я не хочу ничего читать, – тихо вымолвила вдова. – С меня хватит ужасов. А что сказал капитан?

– Ничего определённого. Принял к сведению случившееся. Вахтенный матрос никого на крыше не видел… Но давайте меняться каютами.

Ардашев взял чемодан вдовы и отнёс к себе. Назад он уже вернулся со своим багажом.

– Уже пора обедать. Вы составите мне компанию?

– Безусловно. Вас нельзя оставлять одну.

– Понять не могу, почему Двойник теперь и ко мне привязался?

– У меня есть догадки на этот счёт, но обсуждать их нет никакого смысла. Гадание на кофейной гуще.

– А я бы с удовольствием выпила чашечку кофе и съела бы чего-нибудь…

– Что ж, тогда предадимся чревоугодию. Только позвольте я вас угощу.

– Нет-нет, все командировочные расходы – за мой счёт. Мы же договорились.

– Сейчас я нарушу договорённость. Я буду чувствовать себя неловко, если за меня будет расплачиваться дама. К тому же я ещё не совсем истратился.

– Клим Пантелеевич, вы, случаем, не ухаживаете за мной? – с хитрой улыбкой спросила Папасова. – Но только честно ответьте.

У студента Ардашева предательски загорелись уши, а потом покраснели щёки.

– Нет, хотя со стороны так может показаться. Я обязан находиться с вами рядом, пока не найду Двойника.

– А я надеялась на совсем другой ответ, – наигранно вздохнула вдова. – Ладно, я позволю вам сегодня угостить меня. Но только в виде исключения.

Меню ресторана «Пётр Великий» отличалось не только разнообразием, но и относительной дешевизной. К примеру, стерляжья уха стоила всего 50 копеек (все цены давались в копейках), поросёнок под сметаной – 35, паровая осетрина – 50, рябчик целый – 50, дупеля и бекасы – 50, тетерев или куропатка – 50, икра паюсная – 50, любое пирожное – всего 5 копеек за штуку. Рюмка водки вёдерного разлива обходилась вояжёру в 5 копеек, а очищенная – 10, коньяк или ром – 20, стакан[78] любого вина – 30 копеек. Понятное дело, что пароходные компании соперничали между собой, стремясь удивить не только первый класс, но даже и четвёртый. Стоимость обеда и ужина, состоящих из щей с мясом (в постные дни – щей с рыбой) и куском чёрного хлеба, обходились каждому человеку всего в 20 копеек в день. Но была оговорка: «Щи подаются на артель количеством не менее пяти человек».

После обеда, когда спала жара, Клим и вдова сидели на палубе, наслаждаясь окрестными видами. Мимо них проносились небольшие волжские города и деревни, жители которых имели богатую историю разбойничьих шаек и набегов на торговые парусные суда. И Климу чудилось, что где-то там, в нависших над рекой сумерках, из глубины веков слышалось: «Сарынь на кичку!»[79]

Глава 19. Казань

I

Казань – город на костях стоит,

Казанка – речка кровава течёт.

Мелки ключики – горючи слёзы,

По лугам-лугам все волосы,

По крутым горам все головы,

Молодецкия – всё стрелецкия…

Народная песня

Казань встретила «Пётр Великий» так же, как она ежедневно принимает пятнадцать пассажирских пароходов, пристающих к её пристани. Лучи утреннего солнца осветили весьма неприглядные, грязные и местами обрушившиеся берега с домами на почерневших сваях и уже проснувшихся, несмотря на столь ранее время, разносчиков дешёвой снеди и нищих калек, просящих подаяние.

Сама пристань находилась в селении Устье, стоявшем в двух верстах от города и представшем собой нагромождение нескольких десятков деревянных, лишённых всякой архитектуры зданий, срубленных на скорую руку. В них расположились трактиры, дешёвые гостиницы и разного рода вертепы, именуемые кабаками. Порядочному человеку в них делать нечего. Собственно, это ещё не сам город, а его пригород, откуда следовало либо нанять экипаж, либо воспользоваться конкой. Естественно, Елена Константиновна ни о какой конно-железной дороге слышать не хотела, и Ардашев взял извозчика. Трудно было сказать, что было больше разбито – коляска или дорога, по которой она передвигалась. Вроде бы и мостили её, а ухабы, рытвины и выбоины заставляли седоков то и дело подпрыгивать и держаться за боковые ручки. Да и кучер, судя по всему, слово «баня» давно забыл. От него несло потом так, что дама то и дело прикрывала кружевным платочком нос.

Когда путь пролегал мимо промышленных предприятий, вдова пояснила:

– Здесь, в Адмиралтейской слободе, находятся все основные фабрики и заводы моего покойного мужа и мукомольная мельница Романова, где управляющий и нашёл продавца муки купца Синебрюхова.

– А почему слобода называется Адмиралтейской?

– Когда-то на месте этой самой мельницы Петр I и устроил адмиралтейство. А так вполне подходящее название. – Вдова улыбнулась. – Весной, когда вода разливается, сюда переходит пароходная пристань. Она лежит левее, у берега реки Казанки. Если захотите, то можете посетить два тамошних старых сарая. Сторож вам их откроет. В одном хранится галера «Тверь», на ней в Казань приплыла Екатерина II, а в другом – шлюпка императора Павла, он тоже здесь был. Слобода и город, как видите, соединены дамбой. Слева стоит памятник убиенным русским воинам при взятии Казани. Он жутковат внутри, но его стоит посмотреть, если вам выдастся время. Когда мы доберёмся до города, вы поймёте, что он делится на две части: левую и правую. В первой жизнь получше, она чище и привлекательная, а вторая – татарская, небогатая. Она начинается как раз той улицей, по которой мы уже едем, – Мокрой. Название говорит само за себя. Это болотистая местность и очень нездоровая. Эпидемии холеры, чумы и тифа всегда приходят отсюда. Обе части города разделены рекой Булаком и озером Кабан. Вы сами увидите это, когда решите прогуляться. У вас есть уже мысли, куда отправиться в первую очередь?

– Я хочу отыскать репортёра «Казанских вестей», написавшего статью про муку с куколем.

– Их редакция размещается в доме Парамонова, на углу Лядской улицы и Николаевской площади. Неподалёку от того места, где вы будете жить. У нас несколько домов. Есть и в Адмиралтейской слободе, и в Ягодной. Одна из тамошних улиц так и называется – Папасова. Но мы едем на Большую Казанскую. Это моё любимое место. Там есть гостевой флигель, в нём вы и поселитесь. Кстати, не забудьте перевести часы вперёд на один час шестнадцать минут.

– Благодарю вас.

– Не за что. Скоро мы будем на месте.

Двухэтажный особняк Папасовых, стоящий под номером четыре, выходил окнами на проезжую часть. Флигель, куда провели Ардашева, располагался в саду саженях в двадцати от основного дома. Клим едва успел разобрать вещи и умыться с дороги, как в дверь постучала горничная, пригласив его на завтрак.

Войдя в столовую, Клим невольно засмотрелся на Елену Константиновну. Она была уже в новом сиреневом платье, подчёркивающем её стройную фигуру.

– Прошу вас, Клим Пантелеевич, присоединиться к завтраку.

– Спасибо, – усаживаясь, выговорил Клим.

– Я звонила в контору, что находится в Адмиралтейской слободе. Плещеев, прочитав мою телеграмму, не стал дожидаться утра, а сразу же поехал обратно на пристань, – сооружая бутерброд, сообщила вдова.

– Это делает ему честь и говорит о снятии всяких подозрений в отношении убийства Ивана Христофоровича. Теперь понятно, что он находился в дороге, когда случилось отравление.

– Я всегда была уверена в его преданности и порядочности.

– Елена Константиновна, вы сегодня останетесь дома или собираетесь куда-то выйти?

– А почему вы меня об этом спрашиваете?

– Двойник охотится за вами. Вам не стоит ездить в экипаже или ходить по улицам одной.

– А вы готовы меня охранять? – улыбнувшись, осведомилась дама.

– Это моя обязанность.

– Тогда не откажите в любезности, после вашего возвращения сопроводите меня к нотариусу. Я хочу выяснить у него относительно завещания моего покойного мужа. Составите компанию?

– Да, конечно.

– Потом я хочу заехать к модистке. Вы подождёте меня?

– Конечно.

– А когда вы намерены побывать в редакции «Казанских вестей»?

– Прямо сейчас туда и поеду.

Вдова обратилась к горничной:

– Мария, скажи Прохору, пусть заложит лошадей для Клима Пантелеевича.

– Хорошо, барыня.

– Не стоит беспокоиться, я возьму извозчика.

– И зачем же, право? У нас есть собственный выезд.

– Вы очень любезны.

– Кучер будет с вами столько, сколько нужно. Как управитесь с делами – возвращайтесь.

Студент допил кофе, промокнул губы салфеткой и, вставая, поблагодарил за завтрак.

– Клим Пантелеевич, я тоже прошу вас соблюдать осторожность.

– За меня не стоит переживать. Я Двойнику неинтересен.

– Мы не знаем, что у него на уме. Он не только отравил моего мужа, но и повинен в смерти кондуктора, погибшего при отцеплении вагона. Надеюсь, ему воздастся по заслугам.

– Я приложу к этому все усилия, – заверил Ардашев и удалился.

II

От дома Папасова до редакции газеты «Казанский вестник» было рукой подать. Туда можно было бы добраться и пешком, но раз уж коляска была отдана в распоряжение студента, то он решил извлечь из этого максимальную пользу. Казань уже проснулась и жила жизнью обычного волжского города. Территориально город уступал Ростову-на-Дону, но был раза в два больше и красивее Ставрополя, а если считать и многочисленные слободы, окружавшие его, то и в четыре.

Определить, кто из репортёров писал под псевдонимом Правдоруб, не составило никакого труда. Высокий, худой человек с подвижным индюшиным кадыком, лет тридцати пяти сразу обратил на себя внимание громкой речью. Усы у него росли плохо и представляли собой редкую, как старая щётка, растительность под курносым носом. Круглые роговые очки с треснутым правым стеклом и костюм с залоснившимися рукавами могли свидетельствовать о его скудном достатке, и даже золотая цепочка, свисающая из кармашка заношенного пикейного жилета, не говорила об обратном. «Вероятно, золотые часы достались в наследство. Не удивлюсь, если он уже не раз закладывал их в ломбард, а потом выкупал», – подумал про себя Ардашев. Этот господин спорил со стариком, сидевшим за столом напротив.

– А я вам говорю, достопочтенный Никанор Матвеевич, что Папасов – самый настоящий прохиндей. Вот так-так! И если бы не моя статья, перепечатанная всеми мало-мальски известными газетами, никто бы его не вывел на чистую воду. Жаль, что он скончался до суда. Сердце от стыда разорвалось. А то бы я выступил перед присяжными! Публика бы рыдала. Уж не сомневайтесь! Вот так-так! – выговорил он и, достав папиросу, прикурил.

– Сделайте одолжение, Африкан[80] Львович, подымите на свежем воздухе.

– Только из-за безграничного к вам уважения, – согласился Правдоруб, выходя из комнаты.

Клим поспешил следом.

– Я к вам, Африкан Львович, – проговорил Ардашев и пояснил: – Папасов умер не своей смертью. Его отравили. Сделал это тот же человек, от которого вам стало известно про муку с куколем.

– А вы, собственно, кто?

– Ардашев Клим Пантелеевич. По поручению полицейского управления Ораниенбаума участвую в расследовании смерти известного вам лица – Папасова Ивана Христофоровича.

– Предъявите ваши письменные полномочия.

– Да что там полномочия? Я вам покажу вам кое-что поинтереснее! Только вы должны обещать мне, что наш разговор не попадёт на страницы «Казанских вестей». Даёте слово?

– Не сомневайтесь, – доверительно прошептал газетчик. – Я умею держать язык за зубами.

Клим вынул из кармана второй экземпляр химического исследования образцов тканей и, развернув лист, передал его репортёру. Глаза последнего забегали по строчкам.

– Кто бы мог подумать? Вот так реприманд! – облизывая губы, воскликнул писака.

– В том-то и дело, – сдвинув сурово брови, проговорил Клим. – Вы должны помочь отыскать преступника. Как его зовут? Где он проживает? Чем занимается? Как вы с ним познакомились? Если вы не скажете, то навлечёте на себя подозрение в том, что являетесь сообщником убийцы. Вы это понимаете?

Корреспондент приложил руку к груди и заверил:

– Нет-нет! Я никакой не сообщник. В мой почтовый ящик бросили конверт с письмом, написанным печатными буквами. В нём называлось место, где находился склад с остатками муки, купленной Папасовым для голодающих. Говорилось, что мука заражена разными опасными болезнями. На следующий день всеми правдами и неправдами я сумел купить полпуда этой адской смеси. Она даже на вид была не похожа на обычную муку. Я отдал её на исследование в наш университет. А тут вдруг стало известно об отравлении крестьян. Выяснилось, что причина многих смертей – всё та же мука казанского кожевенного магната. Так и появилось моё разоблачение. Но к убийству Папасова я никакого отношения не имею. Честное слово!

– Что ж, тогда это меняет дело.

– Постойте-постойте, – задумчиво проговорил собеседник. – А что же, судебный следователь, который меня допрашивал насчёт муки, разве он не знает об убийстве фабриканта?

– Пока нет, но скоро и ему это станет известно. Честь имею!

– Надо же, какие дела творятся, – рассеянно пробубнил газетчик, глядя в спину Ардашева.

III

Обратная дорога не заняла много времени, и вот уже вместе с вдовой Клим оказался на главной улице Казани – Воскресенской. Экипаж остановился напротив гостиницы «Европейская» у двухэтажного дома с двумя вывесками: «Нотариус» и «Фотография Лекке». Студент едва успел помочь вдове сойти, как к коляске подбежал худосочный старикашка в цилиндре, с тростью и во фраке.

– Леночка, милая, как же так? Такое горе с Иваном… Сердце?

– Здравствуйте, Ипполит Матвеевич. Нет, его отравили.

– Как? Кто? – отступив шаг назад, удивлённо воскликнул старик.

– Пока неизвестно. Судебный следователь из Петербурга приезжал и даже нас с Ксенией допрашивал. Вот, Клим Пантелеевич, – она указала на Ардашева, – помогает полиции найти убийцу.

– Ардашев Клим Пантелеевич, – отрекомендовался студент.

– Александров Ипполит Матвеевич, – выговорил тот и вновь обратился к вдове: – Лена, я приехал к фотографу. Я сам назначил ему время. Банку для юбилейного альбома понадобилась моя физиономия. Вот я и договорился, чтобы без всякой очереди. Мне нужно бежать, – он щёлкнул крышкой золотого хронометра, – уже одиннадцать. Я могу вечером к тебе заехать? Надо же обсудить, как пройдут похороны, а заодно и расскажешь обо всём подробнее. Какая трагедия! – Он поднял глаза на вывеску нотариуса и спросил: – С завещанием приехала ознакомиться? Дело печальное, но нужное. От этого зависит твоё будущее, Леночка. Но мне пора. Вечером встретимся, хорошо? К которому часу подъехать? К восьми будет удобно?

– Да, вполне, Ипполит Матвеевич.

Когда банкир скрылся за дверью, Клим спросил:

– Это и есть тот самый знаменитый тесть вашего мужа по первому браку?

– Да. Насколько я знаю, он помог Ивану купить за бесценок какой-то кожевенный завод. С этого Иван и начал купеческую карьеру. – Она взглянула на Клима и спросила: – Зайдёте со мной?

– Лучше я вас подожду здесь.

– Как угодно, – кивнула Елена Константиновна и вошла в открытую студентом дверь.

Ардашев закурил. Кучер тем временем переставил коляску чуть дальше. Взгляд студента упал на стоящее напротив здание гостиницы «Европейская». Он вспомнил Волкова, предлагавшего его навестить, и подумал: «А ведь так и не сказал купчишка, зачем в Казань приехал. Папасову чуть ли не смертью угрожал, а теперь уверяет, что ни к забастовке, ни к пожару никого отношения не имеет. Что уж там говорить об убийстве? И в поезде с нами ехал, и на пароходе… И хитёр же! Назвал мне один номер каюты, а сам перебрался в другую. Он ведь и на палубе находился, когда перед окном вдовы голова появилась… Мог ли он её повесить? Вполне. Неужели он и есть Двойник?..»

Размышления прервал пистолетный выстрел, раздавшийся совсем рядом. Неожиданно из фотоателье выскочил человек с бритым подбородком и усами подковой. Размахивая руками, он пытался что-то прокричать, но голос сорвался, и он издал всего три слова:

– Полиция! Помогите! Убили!

Городовой, дежуривший в ста саженях, уже смотрел в сторону фотографического салона. Не дожидаясь прихода стража порядка, Ардашев первым вошёл внутрь. Входной колокольчик издал короткую трель. За Климом потрусил испуганный светописец.

Дверь в комнату была распахнута, и картина открылась ужасная. На стуле с высокой спинкой, прямо перед фотоаппаратом, сидел уже знакомый старикашка с удивлёнными глазами, полуоткрытым ртом и кровавой дыркой во лбу. Тёмно-красная струйка стекала по сорочке и фраку, образовав на полу небольшую лужицу. Руки покойника смиренно лежали на коленях. Студент обошёл труп. Выходного отверстия не было. «Значит, пуля застряла в черепе, – подумал он. – Но откуда был произведён выстрел?» Клим поднял чёрную накидку, свисавшую вниз с аппарата, и его взору открылось орудие убийства – трубка, привязанная к корпусу камеры с прорезью для затвора. На ней виделась надпись: «Colt t-12»[81]. Спущенный уже затвор был соединён бечёвкой с колёсиком камеры, расположенным с левой стороны аппарата. «Что ж, знакомая штучка. Американцы её прозвали «болт». Картина ясная, – мысленно рассуждал Ардашев. – Фотограф усадил клиента. Потом накинул на себя покрывало и, глядя в объектив, начал крутить колёсико, удаляя камеру от посетителя. «Болт», привязанный снизу, нельзя было увидеть либо почувствовать рукой. Бечёвка натянулась, привела в действие оружие, и боёк ударил по единственному патрону. Прозвучал выстрел. Поскольку местоположение тяжёлого деревянного кресла было неизменным, то не составляло труда прикрепить и направить ствол так, чтобы пуля угодила в голову тому, кто займёт «трон».

– Поверьте, я тут ни при чём! – дрожа от страха, тараторил мастер. – Вы даже представить себе не можете тот кошмар, который я испытал, глядя в объектив.

– Кто ещё был в ателье?

– Кроме меня, никого. Господин Александров – человек очень влиятельный и занятой. Ему было удобно фотографироваться именно в одиннадцать. Он протелефонировал ещё в девять тридцать утра и назначил время. Для меня большая честь видеть у себя такого посетителя. Я намеревался просить его оставить запись в книге почётных гостей и потому за полчаса до его прихода вывесил табличку «Закрыто». Встретив его у входа, я провёл клиента в залу. А дальше я уже вам всё рассказал. А вы, простите, кто?

– Прохожий, студент. Но раз вы уже пришли в себя и моя помощь вам не нужна – ждите полицию. Честь имею.

В коридоре Ардашев увидел ещё одну дверь и толкнул её, она со скрипом отворилась. У окна на деревянной треноге высился мольберт, на подоконнике – коробка с акварельными красками. Тут же стоял табурет, и на нём лежали какие-то мелкие предметы: скальпель, кривой нож, цанговый карандаш, кунья кисточка, скребок, игла, кусок пемзы, лупа… Тут же на полочке выстроились в ряд склянки с наклеенными на них ярлыками: «Скипидар», «Касторка», «Туш», «Соляная кислота»…

– Хозяин, что у вас стряслось? – В коридоре раздался официально-начальственный бас городового.

– Пройдите, пожалуйста, сюда, – боязливо пролепетал фотограф. – Труп здесь, в павильоне.

– Труп? Какой ещё труп?

– А вот…

«Надо поскорее уходить, – подумал Ардашев. – Сейчас главное – спасти вдову, а уж потом поймать Волкова».

Студент тихо покинул ателье, хотя колокольчик предательски звякнул. Через минуту из нотариальной конторы вышла Елена Константиновна. На её лице читалось разочарование.

– У вас всё хорошо? – осведомился Клим.

– Покойный муженёк сделал меня нищей. Все кожевенные заводы и суконные фабрики – Ксении. Дача в Ораниенбауме – тоже ей. А мне дом, где я сейчас живу и всего сто тысяч рублей. Остальные деньги на счетах, в том числе и заграничных, – доченьке. Теперь она завидная невеста и, кажется, влюблена в вас. Не упустите свой шанс, Клим Пантелеевич, – зло сощурив глаза, выговорила дама.

– Я подумаю над этим, – холодно ответил он. – Но сейчас я попрошу вас срочно поехать домой и никуда не выходить. Ваш кучер, как я понимаю, человек надёжный и довезёт вас без приключений. Заприте дверь и никого не впускайте. Я же должен найти преступника.

– А в чём, собственно, дело?

– Господин Александров не придёт навестить вас в восемь пополудни. Его только что застрелили в фотоателье. И я уверен, что это дело рук купца Волкова. Он и есть Двойник. Поэтому обсуждение моего возможного брака с Ксенией мы оставим на вечер. Вы не против? Позвольте я посажу вас в коляску и отправлю? Мне надобно спешить.

– Ах, господи-господи, страх-то какой! – закрыв ладонями лицо, заголосила Елена Константиновна. Вдруг она встрепенулась, открыла сумочку и протянула Климу крошечный пистолет. – Возьмите, это подарок мужа. Он заряжен. По приезде я решила носить его с собой, но сейчас он вам нужнее. И простите меня, Клим Пантелеевич, за дурацкие слова насчёт Ксении. Поверьте, я не хотела вас обидеть.

– У Ивана Христофоровича был отличный вкус. Он разбирался не только в красивых женщинах, но и в оружии, – усмехнулся студент. – «Ремингтон Дабл Дерринджер» – двуствольный карманный пистолет большого калибра. Легко прячется в муфте. Хоть имеет всего два патрона, но с близкого расстояния не оставляет жертве шансов на жизнь. Благодарю. Обязуюсь вернуть.

– Ничего-ничего, пользуйтесь. Скажите, а слова насчёт «красивых женщин» можно считать комплиментом в мой адрес? – кокетливо осведомилась вдова.

– Давайте обсудим это вечером, а сейчас я тороплюсь. Кучер стоит поодаль. Прошу в коляску.

Отправив вдову, Ардашев перешёл дорогу и направился в гостиницу «Европейская». Внутренний карман пиджака оттягивала тяжесть оружия. Портье, увидев вошедшего незнакомца, повёл бровями и спросил:

– Чем могу служить?

– Мне нужен господин Волков. В каком номере он проживает?

– К сожалению, сейчас его нет в отеле.

– Он съехал?

– Нет, они ушли по делам.

– А куда не сказал?

– Наши гости не обязаны уведомлять портье о своих планах, – пожав с усмешкой плечом, ответил тот.

– Но давно ли он убыл? – не терял надежду Клим.

– Сударь, мы не сообщаем посторонним господам сведения о проживающих.

Клим вышел на улицу. Швейцар стоял, как часовой на посту.

– Послушай, любезный. Купец Волков не знаешь куда уехал? – поинтересовался Клим.

– Я слыхал, как они с извозчиком договаривались.

Студент протянул двугривенный. Монета исчезла в кармане швейцара.

– На пристань, – поведал слуга.

– А оттуда куда?

– Тары-бары они вели с портье. Я случайно вроде бы разобрал…

Ардашев расстался с ещё одной монетой.

– В Верхний Услон господин Волков собирались. У портье выясняли, по каким часам на тот берег ходит земский перевоз.

– Спасибо, выручил, – кивнул студент и сунул швейцару гривенник.

– Ежели что, я вам ничего не говорил.

– Не беспокойся.

Ардашев махнул извозчику, стоявшему неподалёку.

Когда двуконная коляска подкатила, Клим велел:

– На пристань, к пароходу, что идёт в Верхний Услон.

– А который час?

Клим щёлкнул крышкой часов:

– Половина двенадцатого.

– Могём не успеть, тогда, барин, вам на берегу цельный час околачиваться придётся.

– А ты постарайся. Отблагодарю.

– Ну ежели по переулкам погнать, где фараонов нет?

– Давай-давай.

– Тогда лучшее держитесь.

Кучер свернул с главной улицы города и пустил экипаж рысью, удивляя прохожих.

Глава 20. Верхний Услон

Ардашев успел-таки сесть на пароходик, совершавший рейсы от разных берегов Волги каждые два часа (от казанской пристани земский перевоз ходил по чётным часам, а от Верхнего Услона в Казань – по нечётным). Сам путь занимал всего двадцать минут, и билет был дёшев – пять копеек.

Село раскинулось в одиннадцати с половиною верстах от города на противоположном, холмистом берегу реки и являлось первой от Казани почтовой станцией Симбирского почтового тракта. Название село получило от своих гор, заслонявших (по-старому «услонявших») губернскую столицу с запада от ветров. Судя по разговорам пассажиров, многие горожане купили здесь дома, используя их в летний период как дачи. А те, что победнее, снимали у старообрядцев австрийского священства[82] комнаты. И потому вся береговая полоса была населена дачниками, отдыхающими на высоких склонах, откуда открывался великолепный вид на главную реку России.

Уже на пароходе, глядя на часы и подсчитывая потраченное время преступником на совершение убийства банкира, Ардашев понял многое. Оставалось лишь прибыть на место и убедиться в собственной правоте.

Сойдя на берег, студенту пришлось нанять телегу, потому что экипажей здесь не было.

– Куда прикажете, барин? – спросил мужик.

– Часовня княгини Меншиковой. К ней и вези.

– Это совсем недалече, она на бобылёвской земле стоит.

– Он помещик, что ли?

– Кто?

– Бобылёв.

– Не, – засмеялся мужик, – крестьянин, такой же, как и я. У меня тоже свой надел есть, а извозом я подрабатываю.

– Так и поехали скорее. Чего ты ждёшь?

– Да это близко. Договариваться совестно о деньгах. Ежели хотите, можете пешком прогуляться. Тут напрямки недалеко – пол версты. Всё лучше, чем в телеге по дороге трястись. Нынче всем к этой часовне надобно.

– Кому это «всем»?

– Так я уже одного барина туда доставил. Серебряным полтинником одарили. Важный господин. Дай Господь ему здоровья на долгие лета. Это же мой дневной прибыток, да и то не всегда.

– А давно ли ты его отвёз?

– Тогда десятичасовой пароход пришёл из Казани. А у вас полуденный.

– Барин высокий, упитанный, усы напомаженные, да?

– Усищи тараканьи! И бабой от него несёт.

– Это как?

– Пахнет, как от барынь, что в шляпках ходют и цветочной водой себя брызгают.

– Тогда точно он. Поехали. Я тебе тоже полтинник дам.

– Правда? Не шуткуете? – вытаращив от радости глаза, спросил возница.

– Нет.

– Вот те на! Целковым нынче разживусь! Господи, радость-то какая! – перекрестившись, выговорил мужик и тронул вожжи.

Где-то вверху, в бездонной синеве неба, носились стрижи, а пониже – чайки. На склоне холма паслось стадо коров, а внизу раздавались гудки пароходов, идущих вверх и вниз по Волге. «Когда-то с того берега слышались песни волжских артельщиков, но с появлением пароходов бурлаки стали не нужны. Да и сами речные суда теперь не те, что были раньше. На многих установлены современные котлы, работающие на мазуте, а не на дровах, которые раньше либо загружали на пристанях, либо тянули на барже за пароходом, – размышлял Ардашев, полулёжа в телеге. – Но и парусных лодок хватает. Волга – та же Россия. Здесь технические новшества и ветхозаветный уклад – соседи. Так было всегда. Пётр с Меншиковым Петербург построили, подражая европейским городам, а мысль об отмене крепостничества у них не возникла. Сто тридцать шесть лет минуло после смерти Петра, пока Александр II не начал реформы. Сколько же ещё должно пройти времени, чтобы забитый русский крестьянин почувствовал себя хозяином на манер американского фермера?»

– Вот, барин, и приехали, – весело проговорил мужик. – Ой, смотрите, кто-то лампадку зажёг! Давно она не горела!

Среди двух берёз возникла крестообразная каменная часовня в четыре аршина высотой и шириной в два. Её конусообразная крыша, увенчанная крестом, была покрыта железом и выкрашена в коричневый цвет. Стены побелены. Перед входом читалась надпись: «В память княгини Дарьи Михайловны Меншиковой, скончавшейся здесь на пути в ссылку. Построил князь Александр Сергеевич Меншиков в 1863 г.». Тут же висел выцветший на солнце образ святой Дарьи. От плохого масла чадила лампадка.

Ардашев расплатился с возницей и пошёл к часовне. Он чуть не споткнулся о бутовый камень, на котором ещё можно было разобрать слова: «Здесь погребено тело рабы Божией Дарьи».

Внутри молельни слышались голоса и раздавался металлический скрежет. Клим вынул пистолет из внутреннего кармана и взял в руку. Не заходя внутрь, студент прокричал:

– Не ожидал от вас, Александр Владимирович, глумления над прахом Дарьи Михайловны Меншиковой. Потрудитесь выйти на свет божий. И помощники ваши пусть тоже появятся, но без лопат и по одному. Прошу не шутить, у меня в руках оружие. Если испугаюсь, могу и прикончить кого-нибудь ненароком. Видимо, мне придётся сдать вас полиции за осквернение захоронения и попытку грабежа могилы.

Первым появился Волков. Он был испуган. За ним показались два крестьянина.

– Эти орлы пусть приведут в порядок могилу и поставят на место камень, а потом я решу, что с ними делать, – велел Ардашев.

Мужики не сдвинулись с места, ожидая реакции Волкова.

– Вы что, не слышали? – прикрикнул на них купец. – Вернуть всё на место как было.

Крестьяне кивнули и начали кантовать бутовый камень внутрь строения.

Клим убрал пистолет в боковой карман и, присев на ствол поваленного дерева, сказал:

– Садитесь, Александр Владимирович. Сдаётся мне, нам есть о чём поговорить.

Волков послушно опустился рядом.

– Как же так? Называете себя потомком светлейшего князя, а сами гробокопательством занялись? Вы же попали под действие двух статей Уложения о наказаниях: 234-й и 235-й. По первой вам грозит лишение всех прав и отдача в арестантские исправительные отделения на срок от двух с половиною до шести лет, а по второй, если докажите присяжным, что действовали по недомыслию, – штраф до пятидесяти рублей и вечный позор. Тогда уж точно придётся распрощаться с мечтой получить фамилию Меншикова, да и купеческого сословия тоже лишитесь. Неужели вы этого не знали?

– У меня не было другого выхода, – глядя в сторону, вымолвил коммерсант. – Вы же отказались продать мне перстень. Вот я и решил добраться до другого артефакта, чтобы представить доказательство своего родства с князем.

– Надеялись добраться до подаренной Петром трости с бриллиантами?

– Откуда вы знаете? – Негоциант резко повернул голову. – Я с большим трудом добрался до «Повседневных записок князя Меншикова», а потом и до переписки капитана Пырьева с Верховным тайным советом. Я даже прочитал материалы всех его допросов в Доимочной канцелярии и только после этого понял, где хранится трость. А как вам об этом стало известно?

– Её ищут уже больше ста пятидесяти лет. Нетрудно догадаться, что князь спрятал её в гроб своей жены, когда хоронил. Возможно, и правнук ссыльного князя – адмирал Александр Сергеевич Меншиков – об этом знал, когда устанавливал эту часовню в 1863 году, но не осмелился тревожить прабабку. А вы пошли на преступление. Мне вот интересно, как бы вы объяснили государю, что трость оказалась у вас?

– Я бы предъявил её только после смерти отца, сказав, что он передал её мне ещё при жизни. Никто не смог бы доказать обратного.

– Логично.

Из часовни вышли двое работяг.

– Мы всё сделали, барин, – потупив взор, доложил один из них.

– А нас теперь, что… на каторгу погонят? – спросил второй. – У нас семьи, детишки малые. Мы же не по своей воле принялись могилку того… но теперь всё засыпали и даже утрамбовали. Камень на месте. Всё как было.

– Давайте дуйте отсюда, пока я не передумал, – приказал Ардашев. – И быстро!

Мужики кивнули разом и торопливо зашагали к дороге.

– А как вы догадались, что я здесь? – робко осведомился Волков.

– Почти напротив вашего отеля находится фотоателье. Несколько часов назад там убили тестя Папасова. Признаться, я думал, что это ваших рук дело. Мне стало известно, что вы покинули гостиницу ещё до убийства, сообщив портье, что собираетесь в Верхний Услон. Для получения алиби сказать можно что угодно и никуда не поехать. Переправившись на этот берег, я совершенно случайно нанял ту же телегу, что и вы. И возница мне вас достаточно точно описал. Уже по дороге сюда я понял, что вы не причастны к этому преступлению, потому что, выйдя из «Европейской», вы уехали раньше, чем фотограф открыл ателье. Дело в том, что злоумышленник прикончил тестя Папасова весьма остроумным способом, привязав к фотографической камере оружие, и ничего не подозревающий хозяин мастерской застрелил посетителя.

– Похоже, кто-то сводит счёты не только с Папасовым, но и с его роднёй.

– Именно так.

– Вы донесёте на меня в полицию? – грустно спросил Волков.

– Не вижу в этом никакого смысла.

Ардашев поднялся, снял с мизинца перстень и протянул купцу:

– Забирайте, он вам нужнее.

– Как? Вы отдаёте мне его просто так?

– Говорят, что дареное нельзя передаривать, поэтому я возвращаю эту вещицу тому, кому она и должна принадлежать по праву.

– Но это невозможно, Клим Пантелеевич! Возьмите хотя бы тысячу рублей. Так же нельзя!

– У меня нет нужды в деньгах.

– Право, мне неудобно.

– Берите-берите.

Волков легко надел перстень на мизинец и, любуясь им, вымолвил:

– Такое ощущение, что я носил его всю жизнь.

– Замечательно, – кивнул Клим и, выудив из кармана сложенный вчетверо лист бумаги, отдал его Волкову. – Это заключение экспертной комиссии, что перстень принадлежал самому Александру Даниловичу. Хорошо, что я забыл выложить его в чемодан. Вам оно не помешает.

– Я даже не знаю, что и сказать…

– А ничего и не надо говорить. – Студент щёлкнул крышкой карманных часов и добавил: – Мы успеем на земский пароход, даже если пойдём пешком.

– Позвольте поблагодарить вас. – Негоциант не удержался и обнял Клима. – Я… я просто так вас сегодня не отпущу, дорогой вы мой, – растроганно выговорил Волков. – Приглашаю вас знатно покутить в ресторане. И знайте: если откажитесь – верну перстень.

Ардашев задумался на мгновение и, улыбнувшись, кивнул:

– А почему бы и нет? Полтора месяца живу, как монах в страстную седмицу. Пора и разговеться.

– Прекрасно! Тогда держим курс на пристань!

Глава 21. Татарская слобода

I

Клим с трудом разомкнул глаза. Голова гудела. Губы трескались от жажды. Он сел на кровати и огляделся – всё тот же флигель. Получается, что вчера вечером он всё-таки не поддался уговорам Волкова гулять до утра и вернулся на Большую Казанскую. Он налил из графина воды и осушил стакан, потом отворил окно. В комнату ворвался свежий ветер. Стало легче. Часы показывали девять утра. Пистолет, деньги и документы были на месте, и от души сразу отлегло. Клим закурил. «Хорошо бы вспомнить вчерашний кутёж… Прямо с пристани мы помчались в лучший ресторан города – «Черноозерский». Подавали стерлядь в шампанском, жаркое из дичи и бог знает что ещё… Негоциант не скупился. Сначала пили только водку. Волков расхвастался, что ему нет равных в «Русской пирамиде». Пришлось прервать ужин и перейти в бильярдную комнату. Заказали бутылку «Мартеля» и бутерброды с икрой. Коммерсант проиграл три партии, расстроился и предложил вернуться в залу. Принесли бочонок пива с солёным горохом и раками. Играл женский оркестр. Потом были кофе с шартрезом и горячий шоколад с коньяком… А Волков-то – заводной! Велел ресторанному лакею собрать корзину с вином и фруктами и подать лихача. Хотел посмотреть, как полная луна отражается в Волге! Конечно, в темноте мы ничего не разглядели. А вот что было потом – вспоминаю отрывками. Опять куда-то мчались, стреляли шампанским, поили каких-то дам… Точно! Мамзель с хитрыми восточными глазами пыталась снять с меня рубашку. Еле-еле вырвался. Слава богу, извозчик подвернулся… Неужели в таком виде я предстал перед вдовой? Нет-нет, этого не может быть… Она, верно, уже почивала. Поздно же было…»

Послышался стук в дверь.

– Да-да, – отозвался студент.

– Клим Пантелеевич, барыня просят вас к завтраку.

– Передайте Елене Константиновне, что я буду через четверть часа.

– Хорошо.

Ардашев подошёл к умывальнику и, увидев себя в зеркале, ужаснулся… Он чистил зубы, плескался, мылил лицо и смывал пену. Затем побрился, смазал усы венгерской помадой и вновь глянул на своё отражение. «Ну вот, человеческий облик постепенно возвращается», – с удовлетворением заключил он, брызгая себя «Гелиотропом».

Уже через пять минут Клим сидел перед Папасовой и пил кофе.

– Где же вы вчера так набрались, Клим Пантелеевич?

– А я надеялся, что мы не виделись.

– Так и было. Я не дождалась вас и легла спать. Горничная рассказала, что вы чуть ли не строевым шагом шли по дорожке, чтобы – не дай Бог – никто не подумал, что вы были подшофе. – Она вздохнула и добавила: – Все мужчины одинаковые…А злодея вы вчера отыскали?

– Я ошибся. Волков невиновен. У него есть алиби.

– И какое?

– Он не мог подготовить убийство Александрова, так как к тому моменту уже выехал из гостиницы. В банкира угодила пуля из устройства, привязанного к камере. Механизм сработал во время фотографического сеанса. Хозяин ателье покрутил колёсико, отдаляя аппарат от посетителя, верёвка натянулась и произошёл выстрел.

– Какой коварный способ!

– И безопасный для преступника.

– Получается, Двойник входил в окружение Ипполита Матвеевича? Иначе откуда бы он знал, что тот собрался фотографироваться?

– Это одна из гипотез.

– Но мужа Волков мог отравить?

– Думаю, нет. Если бы он замыслил убийство, то не стал бы устраивать сцену на даче, чтобы не попасть под подозрение.

– Как всё сложно!.. Клим Пантелеевич, вы совсем ничего не едите, пьёте только кофе.

– Благодарю, пока не очень хочется… Елена Константиновна, а вы не знаете историю Ксении? Из какого приюта её взяли?

– Из Николаевского, что на Большой Проломной в здании бывшего городского магистрата, рядом с церковью Николы Магистратского. Это всё, что мне известно. В нашей семье эта тема была под запретом. Муж заставил меня поклясться, что я никогда не расскажу Ксении о том, что она ему не родная дочь.

– Туда я сейчас и отправлюсь. Спасибо за завтрак.

– И всё-таки, Клим Пантелеевич, мне кажется, что вчера вы вели себя несколько легкомысленно, а убийца ходит рядом.

– Возможно.

– Возьмите мой выезд.

– Благодарю.

Ардашев уже дошёл до двери, потом вдруг повернулся и сказал:

– Насколько я помню, вы собирались к модистке. Было бы безопаснее, если бы я сопроводил вас к ней.

– После того как я удостоверилась в тексте завещания, у меня пропало всякое желание облачать себя в траурный наряд. Хватит чёрной шляпки и вуали. Теперь меня заботят не похороны, а устройство своей личной жизни.

Ардашев слегка склонил голову и вышел.

II

С Большой Казанской улицы кучер свернул на Левую Театральную, проехал Николаевскую площадь, потом миновал Университетскую и уже оттуда коляска попала на Большую Проломную. Ардашеву было неведомо, что своё название улица получила из-за того, что раньше здесь проходила стена, в которой был сделан пролом при штурме Казани Иваном Грозным в 1552 году. Сейчас Большая Проломная, шедшая параллельно Воскресенской, представляла собой главную торговую артерию города.

Коляска остановилась у здания сиротского дома. Привратник пропустил Ардашева беспрепятственно, но попросил подождать, пока придёт дежурная сестра милосердия.

– Что вам угодно, сударь? – осведомилась уже немолодая женщина.

– Скажите, есть ли среди служащих приюта те, кто смотрел за детьми ещё двадцать два года назад?

– Нет, я вот уже двадцать лет здесь. Старше меня была только нянечка Халида Закирова из люлечного отделения, но её разбил паралич. Лежачая она. За ней дочь ухаживает. А больше я никого не знаю.

– Вы дадите мне её адрес?

– А зачем он вам?

– Двадцать два года назад сюда подбросили одну девочку… Родители скрывали от неё, что она была удочерена. Её мать скончалась, а вот отца недавно отравили, но перед самой его смертью какой-то «друг» подкинул барышне письмо, в котором сообщил, что на самом деле она из другой семьи. Есть подозрение, что аноним и убийца отца – одно и то же лицо. Вот потому я пытаюсь его отыскать и очень надеюсь на вашу помощь.

– Халида Закирова живёт в Татарской слободе. Третий дом на Симбирской улице от Каменной мечети.

– Благодарю вас. Позвольте ещё один вопрос: вы храните сведения о подброшенных детях? Когда и при каких обстоятельствах их подкинули? Может, с ними были записки, вложенные в пелёнки?

– Да, храним. Если малютку усыновляют, то вручаем записку его новым родителям, если нет – всё остаётся здесь, до совершеннолетия воспитанника. Потом ему всё и выдаём.

– Вы очень мне помогли. Большое спасибо!

– Храни вас Бог!

До Татарской слободы путь был неблизкий. Сначала пришлось миновать Ямскую слободу, потом ехать вдоль озера Ближний Кабан и, не достигнув завода Крестовникова, свернуть вправо. Дальше шла просёлочная дорога с выбоинами и ухабами. Версты через две показалась Татарская слобода, сплошь состоящая из жалких деревянных хат. Вот уж где царили бедность и запустение! Только местных жителей, как и власть, такая жизнь вполне устраивала.

Экипаж остановился у того самого дома, где и жила бывшая нянечка из приюта. Клим едва постучал круглой ручкой в калитку, как залаяла собака, и вскоре появилась молодая татарка.

– Здравствуйте, – проговорил Ардашев, – не могли бы вы провести меня к Халиде Закировой. Этот адрес мне дали в Николаевском приюте.

Судя по лицу девушки, она поняла по-русски только «Николаевский приют» и упоминание имени нянечки. Кивнув, она пригласила в дом.

Внешняя убогость жилища вполне соответствовала и внутренней. Пройдя сени, студент оказался в небольшой комнате. На грязных простынях, сшитых из лоскутов материи, лежала пожилая женщина и смотрела в потолок, а на лавке спал большущий чёрный кот. Увидев незнакомца, он зевнул, спрыгнул на пол и начал тереться о ноги вошедшего, выпрашивая еду. Мухи и тараканы тоже считали себя полноправными хозяевами избы. Несмотря на открытые окна, запах стоял невыносимый.

Девушка заговорила по-татарски, и женщина повернулась. Клим достал из бумажника три рубля и положил на табуретку, потом придвинул к кровати лавку и уселся.

– Вы говорите по-русски? – осведомился студент.

– Да, – ответила женщина.

– Ваш адрес мне дали в Николаевском приюте. Я приехал к вам, чтобы получить сведения о настоящих родителях Ксении Папасовой. Дело в том, что какой-то злопыхатель подбросил ей анонимное письмо, упомянув, что она не родная дочь господина Папасова, а приёмная. Для Ксении это было большим потрясением. Вскоре отец, воспитавший её, был отравлен. Я пытаюсь найти убийцу фабриканта, и поэтому мне нужна ваша помощь. Известна ли вам судьба её настоящих родителей?

– Но ведь вы не из полиции, так? – усталым голосом осведомилась бабка.

– Нет, я друг Ксении.

– Я так и поняла. Полицейский никогда бы не дал денег, а вы добрый человек, и я вам пособлю. Да и жительствовать мне осталось недолго… Малышку подбросили. Сначала мы не знали, кто её принёс. Но через несколько лет мне стало известно, что это сделала горничная, служившая в одной молодой, но несчастной семье. Её глава – русский дворянин, имевший кожевенный завод, а его жена – татарка из богатого рода. Она приняла православие, но её родственники не простили ей этого. Всё у них шло хорошо, но потом муж исчез. Ходили слухи, что он попал в тюрьму. А в тот год на Казань напала холера, и мать девочки померла. Вот горничная и положила дитя на порог сиротского дома и, постучав в дверь, сбежала. Девочка хорошенькая была, рыженькая, как и её отец. Не в мать пошла.

– А фамилия? Какая у того дворянина была фамилия?

– Болотов. Он приходил ко мне в прошлом году, справлялся о судьбе дочери. Так же как и вы, деньги оставил.

– Как он выглядел?

– Больной сильно. Кашлял всё время в платок, как чахоточный. Глаза уже провалились в глазницы. Не жилец он.

– Сколько ему лет?

– Полвека уже пожил.

– Седой?

– Немного, он же рыжий. У них седина не так сильно видна.

– Больше ничего не помните?

– Мои слова о семье Папасовых очень его расстроили. Сидел, молчал и смотрел в пол. Потом поднялся и ушёл. Даже не попрощался. Несчастный он.

– Благодарю вас. Всего доброго. Выздоравливайте, – выговорил Клим и вышел.

– Выздоровею обязательно, но уже на кладбище. Прощай, соколик, – донеслось ему вслед.

Клим велел кучеру возвращаться на Большую Казанскую. Солнце палило нещадно, озлобляя не только людей, но и животных. Свора бездомных собак лаем сопровождала экипаж до конца какой-то татарской улицы с разбитой дорогой. «Мне кажется, что в казанских слободах и окраинах ничего не поменялось с тех пор, как через город проезжал ссыльный князь Меншиков, – подумал Ардашев и принялся мысленно рассуждать: – Если представить, что именно Болотов написал анонимку, то как его отыскать? Да и с какой стати он должен мстить Папасову, а не благодарить его за удочерение девочки? А зачем ему отцеплять вагон и убивать вдову? Ну а старый банкир чем ему не угодил?.. Что делать дальше? Где искать этого Болотова? Обратиться в справку? Так в городе населения сто тридцать тысяч! И этих Болотовых будет несколько сотен. Можно, конечно, пойти в полицию или к судебному следователю, рассказать им всё как есть и попросить отыскать бывшего дворянина Болотова. Понятное дело, если он был осуждён и живёт здесь, то бывшего каторжанина найдут быстро. Только вот согласятся ли они конвоировать подозреваемого в Ораниенбаум, чтобы служащие Папасова опознали в нём того самого коммивояжёра, что принёс образцы тканей? Постановление о его доставке должен вынести господин Ковбаса, коему я обещал отбить телеграмму в случае поимки Двойника. Казанского следователя убийство на берегу Финского залива не интересует. Ему надобно отыскать злодея, прикончившего банкира Александрова. Глядишь, ещё и ко мне привяжутся. Стоп! А ведь я первый оказался на месте преступления, не считая фотографа Лекке. И с Ораниенбаумом я связан, и на даче у Папасовых жил, и вагон свой мог отцепить, чтобы потом с него спрыгнуть, когда он пойдёт мимо насыпи… Да и корыстный мотив у меня имеется: влюбить в себя Ксению и, прикончив всех, женится на ней, как на богатой наследнице. А почему нет? Вполне рабочая гипотеза. Господи! По-моему, мне проще самого себя оговорить, чем отыскать злодея. Это тупик… Жара, чёртова жара. Из-за неё и мысли путаются. Вроде бы и Волга с Казанкой рядом, а парит, как в степном Ставрополе. – Студент попытался вынуть из нагрудного кармана пиджака платок, чтобы вытереть пот, струившийся по лбу, и вдруг почувствовал болезненный угол. – Вот чёрт! Штопальная игла! Про неё совсем забыл. Бросил в карман и забыл… Игла, игла, игла…»

– Послушай, Прохор, – крикнул Ардашев кучеру. – Маршрут меняется. Едем на Воскресенскую, в фотографию Лекке, что рядом с нотариусом.

– Это где вчерась банкира Александрова порешили?

– Именно туда.

Глава 22. Двойник

Экипаж остановился у вывески «Фотография Лекке». Студент спрыгнул с подножки и, велев кучеру дожидаться, потянул на себя дверь. Громко зазвенел колокольчик. Фотограф, услышав звук открывшейся входной двери, высунул голову из-за портьеры.

– А! Господин студент? Хорошо, что вы пришли. Я рассказал о вас судебному следователю, и он собирается вас допросить.

– Как его фамилия?

– Ой, не запомнил. У него двойная фамилия, сложная. Подождите, я кажется где-то записывал…

– Случаем, не Круковский-Жданович?

– Он! А вы откуда знаете?

– В газетах прочёл. Он расследует дело об отравленной муке.

– Ах да, точно-точно.

– Скажите, а кто у вас находится в соседней комнате?

– В соседней? Ретушёр. А что?

– А он был здесь в день убийства банкира?

– Не помню. Я не проверял. У него есть свой ключ от входной двери. Он приходит, когда хочет.

– А судебному следователю вы о нём упоминали?

– Так он и не спрашивал. А зачем?

– На всякий случай. А телефон у вас где?

– В коридоре на стене висит.

– Стало быть, ретушёр мог слышать ваш разговор с Александровым?

– Мог, конечно, если был у себя.

– Скажите, в прошлом году ваше ателье изготавливало фотокартину для фабриканта Папасова с видом Ставрополя?

– Да, и я этим горжусь. Он даже расписался в книге гостей, когда ранее приходил фотографироваться. К сожалению, размер оригинала, с которого делалось изображение, был мал и увеличение размыло некоторые детали, но Сергей Петрович сумел их восстановить. Иван Христофорович остался доволен работой ретушёра.

– Он на месте?

– Кто?

– Сергей Петрович.

– Да.

– А его фамилия не Болотов?

– Нет, Скрябин. А почему вы спросили?

– Говорят, был здесь когда-то известный ретушёр с такой фамилией.

– Я в Казани недавно, пятый год. Но о таком не слыхал.

– Что ж, всего доброго.

– Постойте-постойте, а вы адресок свой не оставите? А то вдруг следователь захочет вас найти, а ему и подскажу, – надев очки, выговорил фотограф и вооружился карандашом.

– Большая Казанская, дом четыре.

– Это же дом покойного Папасова, если я не ошибаюсь.

– Вот я там и остановился. Вы и фамилию мою запишите: Ардашев Клим Пантелеевич. Проживаю в Ставрополе-на-Кавказе. Там у нас этих Папасовых, как в Москве Ивановых. Всё? Я могу идти?

– А я вас и не заде-ерживал, – с улыбочкой проблеял светописец, делая карандашную запись на огрызке бумаги.

Клим вышел в коридор. Он достал из кармана пистолет, проверил заряжены ли патроны и, убрав оружие в боковой карман, постучал в дверь.

– Да-да, – послышалось оттуда, затем человек закашлялся и добавил: – Входите.

Клим шагнул в уже знакомую комнату. За мольбертом сидел худой и высокий человек с рыжими бакенбардами, остатками волос такого же цвета на голове и рыжими, слегка седыми усами. Он работал с фотографической пластиной, лежащей перед ним. Длинной иглой он делал едва заметные штрихи. Пахло скипидаром и касторкой.

Ардашев молча вынул свою иглу и, протянув ретушёру, сказал:

– А вот эту иголку, Сергей Петрович, вы уронили в коридоре «Петра Великого», помните? Вы ею, наверное, восковой голове волосы вживляли, да? Труд кропотливый, нудный, волосок за волоском… и так изо дня в день. Сколько же ненависти у вас к Папасову скопилось за все годы? И яд придумали оригинальный – смесь растворителя, применяемого в кожевенном производстве (диметилсульфоксида), и вытяжки из корней аконита. Ядовитые клубни аж с каторги везли… Я вот только не пойму, зачем вы тогда выглянули из соседней каюты, когда вдова увидела голову Папасова в рыбацкой сети? Любопытство одолело? Или вы уже настолько поверили в свою безнаказанность, что потеряли над собой всякий контроль?

Ретушёр покрутил в руках иглу и, возвратив её, промолвил мягко:

– Хорошая игла, заточена правильно, но не моя. А вы, сударь, кто такой? И что вам от меня надобно?

– Собственно, уже ничего. Я попрошу хозяина ателье позвать городового, который стоит неподалёку, и мы вместе поедем к судебному следователю по фамилии Круковский-Жданович. Он как раз и расследует уголовное дело об отравлении крестьян мукой с куколем. Я не знаю, каким образом вы об этом прознали, но обнародование фактов мошенничества при закупке голодающим крестьянам продовольствия – это, пожалуй, единственное доброе дело, которое вы сделали в череде злодейств.

– Сударь, вы сумасшедший? Вы мешаете мне работать, – проронил ретушёр и закашлялся.

– Я бы на вашем месте предпочёл меня не перебивать. А то ведь я сделаю, как сказал. И тогда ваш паспорт после тщательной проверки окажется подложным. Вас арестуют. Для начала предъявят обвинение по статьям 975–977 Уложения о наказаниях. Поднимут карточку на осуждённого Болотова. Дадут телеграмму столичному судебному следователю. Потом арестанта Болотова отвезут с конвоем в Ораниенбаум и там допросят. Проведут опознание. Наверняка кто-то из служащих фабрики узнает в вас того самого коммивояжёра, который околачивался у кабинета Папасова, пытаясь заинтересовать его в покупке «английских станков». Возможно, вас запомнил и служащий почты в Кронштадте, где вы, прикидываясь заикой, отправляли посылку с восковой головой. После чего вам предъявят обвинение в отравлении фабриканта. Ваша причастность к убийству банкира Александрова подтвердится, когда удастся выяснить, где и у кого вы купили американское оружие. Возможно, обыск у вас этому тоже поспособствует. Труднее будет доказать вашу вину в смерти кондуктора последнего вагона, отцепленного вами, но это уже и необязательно. Содержание в сырой камере тюремного замка убьёт вас гораздо быстрее, чем вы попадёте на каторгу. Мотив ваших преступлений прост и банален – корысть. Вы надеялись убить Папасова и его жену, с тем чтобы осталась одна-единственная наследница – ваша дочь Ксения. Вот тогда бы вы и предстали перед ней как отец. Она, добрая и открытая душа, уж точно не пожалела бы для вас денег. И тогда остаток своей никчёмной жизни вы бы провели в роскоши и не дышали бы, как сейчас, скипидаром и касторкой. Вот вы и написали ей анонимное письмо, подделав почерк управляющего. Но вашему заоблачному счастью мог помешать господин Александров. Я подозреваю, что когда-то он сыграл плохую роль в вашей судьбе. Стоило бы вам вынырнуть в свет, как он узнал бы вас и раструбил бы на всю Казань, кто вы такой на самом деле. И потому вы должны были его устранить. Американский стреляющий «болт» – прекрасное средство для этого. Его можно было установить где угодно и как угодно. Да хоть привязать к дверной ручке! Любое натяжение верёвки приведёт к выстрелу. Я не сомневаюсь, что вы большой выдумщик по части сотворения человеческого горя.

– Мне надоело слушать ваш бред, – вставая, бросил ретушёр. – Подите вон!

Клим резко поднялся, выхватил дамский пистолет и, направив на собеседника, велел:

– На место! Я сказал: на место! А не то прострелю тебе для начала руку, а потом ногу, чтобы не сбежал. Ты варнак, тать и душегуб! Сел на место, пёс!

– Господи, да вы умопомешанный. – Он вновь закашлялся, а потом прокричал во всю силу больных лёгких: – Господин Лекке, Габриель Францевич, зайдите ко мне. Меня хотят убить! Спасите!

Послышался частый стук каблуков, и в комнату влетел фотограф. Он крутил головой из стороны в сторону, как скворец на заборе, не понимая, что здесь происходит. Секундным замешательством воспользовался ретушёр. Он обхватил голову фотографа согнутой в локте рукой и, приставив к его шее скальпель, просипел:

– С дороги, сопляк! А не то я его прирежу!

Нападавший не учёл того, что он был выше Лекке на голову и его плечи оставались открытыми, чем Ардашев и воспользовался, сделав два последовательных выстрела в правое и левое. Убойная сила отбросила противника на мольберт. Оттолкнув фотографа, Клим схватил табурет и огрел им ретушёра по голове. Тот потерял сознание. Кровь сочилась из его ран так сильно, что одежда поверженного стала красной. Хозяин ателье врос в землю и тупо уставился на лежащего помощника.

– И долго вы собираетесь любоваться на это дерьмо? – раздражённо спросил Ардашев. – Бегите за городовым! Потом дозвонитесь судебному следователю. Кстати, не забудьте уведомить господина Круковского-Жданович, что убийца банкира Александрова – ваш ближайший помощник. Поторопитесь, господин Лекке!

Фотограф исчез, точно его утащил смерч. Первым появился городовой, затем врач, оказавший раненому первую помощь. Последним приехал судебный следователь. Клима увезли на полицейской пролётке, но Прохор, кучер Папасовой, следовал за ним до самого полицейского управления, а потом вернулся на Большую Казанскую.

Ардашева обыскали, вывернули все карманы, и похожий на жабу немолодой следователь с двойным подбородком и такой же двойной фамилией допрашивал его четыре часа без перерыва. Пахло керосиновым чадом и какой-то прелью. Надворный советник[83] пытался вырвать у Клима лавры победителя, обвиняя его в незаконном проведении расследования и завладении чужим оружием. Неожиданно чиновника попросили к телефону. Вернувшись, он выдавил из себя улыбку и сообщил:

– Сам окружной прокурор телефонировал. Рекомендовал вас отпустить. Я согласился, но только до завтра. Я ведь ещё не закончил с вами разбираться. – Он погладил усы и добавил с ехидной улыбкой: – Вдова Папасова за вас просила. Смотрю, вы хорошо устроились у неё под юбкой.

– Сударь, у вас был шанс избавиться от меня после окончания допросов. Но теперь подобной возможности уже нет. Когда весь этот бред завершится и следствие пойдёт по верному пути, я вызову вас на поединок. Мне будет чертовски приятно смотреть в ваши испуганные глаза через мушку дуэльного пистолета.

– Как вы смеете мне угрожать!

Ардашев встал из-за стола, размял затёкшие колени и как ни в чём не бывало спросил:

– Так я свободен или нет?

– Можете идти. Завтра в десять утра извольте быть здесь.

– А мои часы? Папиросы? Деньги? Пистолет?

– С пистолетом мы ещё будем разбираться. Вы настаиваете на том, что взяли оружие у госпожи Папасовой без спроса?

– Настаиваю.

– А зря. Придётся нести ответственность. Вас исключат из университета.

– Ничего, поступлю снова. Мне вещи вернут?

– Они в соседней камере. Пройдёмте.

Через пять минут молодой человек покинул сводчатый коридор неприветливого здания.

Фонари лениво истощали свои газовые слёзы. От Волги веяло прохладой. Застучали колёса по мостовой, и перед Климом появился знакомый кучер. Улыбаясь во весь рот, он провещал:

– Барыня очень за вас волновались. Велели мне дожидаться вас.

– Это ты, братец, сказал ей, что меня задержали? – усаживаясь в коляску, осведомился Ардашев.

– Я! А то кто же! За полицейской пролёткой тянулся-тянулся, лошади-то у фараонов мёртвые, а потом, когда вас увели, – сразу домой!.. А правда, что вы супостата поймали, который барина отравил и банкира Александрова на небеса отправил?

– Правда, братец, правда.

– Ох и вредный был старикашка и скупой, как еврейская копилка, даром что миллионщик.

– Трогай, Прохор, трогай. Устал я.

– Пошли, родимые! – крикнул возница, торопя не столько лошадей, сколько себя.

Глава 23. Прощальный гудок парохода

I

Ещё три дня ходил Ардашев к судебному следователю. Елена Константиновна сумела замять «завладение дворянином Ардашевым Климом Пантелеевичем чужим оружием», а дутое обвинение в проведении незаконного расследования превратилось в «помощь следствию». Полицмейстер, закадычный друг покойного Папасова, лично поблагодарил студента за «содействие в задержании опасного преступника», подписав благодарственное письмо в столичный университет. Словом, гроза миновала. Ардашеву не пришлось вызывать телеграммой столичного следователя. За него это сделали местные служители Фемиды.

Болотов, он же Скрябин, безмолвствовал и вину в трёх смертоубийствах и поджоге суконной фабрики не признавал. Находясь под охраной в больнице, ему стало известно от врачей, что проживёт он ещё месяц-два. После этого арестант так разоткровенничался перед судебным следователем, что тот едва успевал макать перо в чернильницу.

По словам подследственного, в 1869 году он закупил заграничное оборудование на свой кожевенный завод. Именно тогда к нему и обратился Папасов с предложением о продаже предприятия. Получив отказ, молодой грек, только что женившийся на дочери банкира Александрова, не успокоился и начал скупать векселя несговорчивого дворянина. Имея на руках чужие долги, Папасов предъявил их к оплате. Погасить задолженность Болотов не мог, но он рассчитывал на кредит, ранее обещанный банком, который возглавлял Александров. В решающий момент в кредите было отказано, а тут ещё хозяину завода подошёл срок оплаты поставщикам за сырьё. Находясь в безвыходной ситуации, коммерсант решился на преступление – подделал закладные бумаги имения и несколько векселей одного из банков. Подлог Папасов раскрыл сразу, и Болотова судили. По приговору суда он был лишён всех прав состояния[84] и сослан на каторжные работы на восемь лет. Всё его имущество было описано, включая дом, и продано с торгов. Кожевенный завод достался Папасову почти бесплатно. В тот год в Казани свирепствовала холера, и через месяц умерла жена арестанта. Горничная подбросила дочь в Николаевский приют.

Ещё на каторге он познакомился со скульптором, отбывавшим наказание за подделку кредитных билетов. Благодаря ему он освоил искусство живописи и ваяния, а рисовал он и раньше неплохо.

В 1877 году у него закончился срок, но в Казань он не вернулся, а осел в Ростове-на-Дону, устроившись в фотографическое ателье ретушёром. Там он связался с местными фальшивомонетчиками. Через несколько лет полиция арестовала всю шайку, и он вновь угодил на каторгу, а потом и на поселение, откуда сбежал. Последние десять лет арестант вынашивал план расправы с Папасовым, искалечившим его жизнь. Находясь на Сахалине, он и узнал про аконит, засушил клубни и даже получил из них вытяжку.

В начале прошлого года Болотов решился приехать в Казань, чтобы отыскать дочь. О её судьбе ему рассказала нянечка. Бывший каторжанин сделал большую ошибку, что не прикончил парализованную старуху, понадеявшись, что она и сама вот-вот умрет. Ранее Болотов самолично изготовил себе фальшивый паспорт, став мещанином Скрябиным с прежним именем и отчеством. Он устроился ретушёром в ателье «Фотография Лекке» и даже побывал в особняке Папасова, когда принёс управляющему фотографию с видом Ставрополя.

Идею с восковой головой он придумал во время посещения музеума, гастролировавшего в Казани. Фотографию Папасова он сделал из негатива в ателье, когда тот пришёл к ним фотографироваться. Мстить он начал, приехав в Ораниенбаум, чтобы сбить с толку следователя, который, скорее всего, придёт к заключению, что убийца местный. Да, это он отправил посылку из Кронштадта, написав обратный адрес рукой фабриканта. Образец почерка ненавистного грека у него был, поскольку, навестив ателье, Папасов оставил благодарственную запись в книге посетителей. А что стоит хорошему художнику сымитировать чужое письмо?

Проще простого было споить пятерых рабочих в Ораниенбауме и подговорить их на забастовку. Заказ гроба и пожар на суконной фабрике – тоже дело его рук.

С купцом Синебрюховым он познакомился случайно в казанском трактире. Торгаш хвастался, что продал Папасову заражённую муку и неплохо на этом заработал. Ретушёр решил использовать эти сведения и опорочить фабриканта в газетах. И ему это вполне удалось. «Петербургскую газету» со статьёй о порченой муке он ухитрился незаметно подложить в сумку горничной Папасова, когда подвозил её к даче.

Ядовитую смесь Болотов привёз в Ораниенбаум из Казани. Сам смастерил коробку с тканями, а рекламную брошюру английских станков нашёл в каком-то журнале. Конечно, это он подбросил анонимное письмо дочери. Чтобы запутать возможное следствие, он написал текст рукой управляющего. Образец его почерка – отчёт о затратах – он незаметно сунул в карман ещё год назад, когда принёс ему в контору ту самую увеличенную фотографию Ставрополя. Слава Богу, фабриканта тогда он не встретил, а то бы как потом изображать перед ним коммивояжёра по продаже английских станков в Ораниенбауме? Естественно, прошло двадцать два года, каторга его изменила, и богатый грек уже не признал в скромном посетителе с нездоровым лицом того человека, которого он когда-то отправил на каторгу, лишив не только имущества и свободы, но и собственной дочери.

Замысел Болотова был прост: после смерти супругов Папасовых единственной наследницей огромного состояния становилась Ксения. Вот тогда бы он и явился перед ней, назвавшись отцом. Естественно, банкир Александров тоже должен был к тому времени отойти в мир иной. Да, он рассчитывал, что дочь осчастливит его и он, несмотря на болезнь, ещё поблаженствует несколько лет. Зачем он украл у Ксении восковую голову? Да просто хотел ещё раз потешиться над мёртвым греком и его избалованной вдовой.

Идея отцепить вагон пришла ему неожиданно, и жаль, что она не удалась. Если бы его не разоблачили, он бы обязательно организовал новое покушение на мачеху Ксении.

В конце своего монолога арестант пытался выяснить у судебного следователя, откуда взялся этот молодой хлыщ, не давший довести замечательный план восстановления справедливости до конца, но в ответ чиновник лишь пожал плечами, сказав, что это студент Императорского университета, проживающий в Ставрополе, и фамилия его Ардашев.

Прокурор, старый друг покойного Папасова, по просьбе вдовы предоставил ей возможность ознакомиться с материалами допросов подследственного. Узнав, что Клим спас её от верной смерти, Елена Константиновна попыталась отблагодарить студента тысячей рублей, но он взял только пятьдесят, чтобы добраться до Ставрополя.

II

Над Волгой с криком носились чайки, и на берегу толпился народ. Клим стоял на палубе и курил, ожидая отплытия судна. Наконец убрали сходни. Издав протяжный гудок, «Император» отвалил от причала, маневрируя между баржами. Студент выбросил папиросу и уже собрался идти в каюту, как вдруг на пристань примчалась пролётка. В ней была Ксения. Барышня подбежала к самому краю пирса, пытаясь разглядеть пассажиров. Ардашев помахал ей, но она его не увидела. Девушка стояла на берегу до тех пор, пока пароход не превратился в точку.

Примечания

1

Окна в российских вагонах того времени открывались вверх, как в домах Англии и США. (Здесь и далее примеч. авт.)

2

Балтийская железная дорога проходила по Петербургской (221 верста) и Эстляндской губерниям, связывала Петербург и Николаевскую железную дорогу с эстляндскими портами Ревелем и Балтийским Портом и была разделена на пять участков общей протяжённостью 458 вёрст (488,59 км), из которых 221 верста шла по Петербургской губернии. На 1888 год подвижной состав состоял из 125 паровозов (в том числе танковых – 6, товаро-пассажирских – 35; пассажирских – 82). Количество вагонов: пассажирских – 315 (в том числе багажных – 16, конно-железных – 2, дилижансов – 8), товарных – 2454 (в том числе вагонов-ледников – 3, открытых товарных – 110, платформ – 529) и 3 спальных финляндских вагона. На всём протяжении дороги насчитывалось 516 железнодорожных переездов.

3

Так назывался тогда служебный кабинет.

4

Статский советник – гражданский чин V класса в Табели о рангах. Обращение – «ваше высокородие». Ранее соответствовал чину военного бригадира и капитан-командора флота, занимая промежуточное положение между званием полковника и генерал-майора. После их упразднения в 1796 году чин статского советника военной аналогии не имел. Сроки выслуги для получения следующих гражданских чинов, согласно Табеля о рангах на 1891 год: из XIV в XII класс, из XII в X, из X в IX и из IX в VIII – по три года, а затем из VIII (коллежского асессора) в следующие до V класса включительно – по четыре года. Удостоившемуся именного высочайшего соизволения убавлялся один год из установленных сроков. Для производства в чины выше статского советника никакого срока не полагалось, и пожалование в таковые зависело единственно от высочайшего соизволения.

5

Рабочий на заводе в 1727 году получал 18 рублей в год, а армейский полковник – 300.

6

Верста – 500 саженей, или 1500 аршин, в метрической системе это 1066,8 м.

7

Мальпост – почтовая карета, перевозившая почту и пассажиров до появления железных дорог.

8

В этот период вагоны, принадлежащие Министерству путей сообщения с 1879 года, окрашивались согласно классам: первый – синий, второй – жёлтый (иногда золотистый или светло-коричневый), третий – зелёный, четвёртый – серый.

9

Безуездный город не являлся административным центром уезда, но управлялся согласно городовому положению. Жители имели привилегии, распространявшиеся на всё население города.

10

Бумажные деньги часто именовались по расцветке: серенькая – 200 рублей, радужная – 100 рублей, беленькая – 25 рублей, красненькая – 10 рублей, синенькая (синюха) – 5 рублей, зелёненькая – три рубля, жёлтенькая (канарейка) – 1 рубль.

11

Винные ягоды – любые лесные ягоды, которые могут использоваться для приготовления спиртосодержащих напитков (малина, вишня, голубика и т. д.). Винными ягодами также называли инжир.

12

Капли датского короля – смесь нашатырно-анисовых капель, лакричного экстракта и укропной воды. Используется как средство от кашля.

13

Мыза – хутор или небольшая деревушка в Санкт-Петербургской губернии, Прибалтике или Финляндии.

14

Все даты в романе приводятся по старому стилю.

15

О приключениях и расследованиях Клима Ардашева в Англии читайте в романе «Убийство под Темзой».

16

Дрогаль – ломовой (перевозящий грузы) извозчик.

17

Пупковая шуба – мужская шуба, подбитая мехом из лисьих животов.

18

Скрин (уст.) – сундук, укладка, короб, коробейка или ларец.

19

Экзерциргауз – манеж, крытое помещение для военных упражнений в холодную и ненастную погоду, манеж.

20

Аршин – 0,711 м.

21

Солитёр (фр. solitaire – букв. одинокий; уст.) – здесь: крупный бриллиант в оправе без других камней.

22

Об этом читайте в романе «Слепой поводырь».

23

Об этом читайте в романе «Чёрный Арагац».

24

Так тогда называли изобретённую в 1881 году О. С. Костовичем фанеру, выпускаемую на заводе «Арборит» под Петербургом.

25

Драгоман – переводчик при дипломатических представительствах и консульствах в странах Востока, владеющий турецким, арабским и хотя бы одним европейским языком. Российские драгоманы МИД России отличались знанием не только восточных языков, но и нескольких европейских.

26

Мусорных урн в 1891 году в Ораниенбауме, как и во всей России, ещё не было. Дворники собирали мусор и складывали в мусорные ящики.

27

Чертёжный мост через реку Карасту назвали «чертёжным» из-за того, что в этом месте дачникам и горожанам запрещалось пересекать «черту», то есть границу владений герцогов Мекленбург-Стрелицких. В народе этот мост прозвали «чёртовым», вероятно, из-за густой лесной чащи. В 1904 году деревянный мост заменили на каменный. Первый мост-дамбу построил ещё светлейший князь Меншиков, создав Красный пруд для того, чтобы вода, шедшая по водоводу, питала фонтаны перед его дворцом в Нижнем парке.

28

Турецкую войну 1877–1878 годов называли тогда Балканской войной.

29

Офицерская стрелковая школа – военное учебное заведение для повышения военной квалификации пехотных офицеров. Здесь велась большая научно-исследовательская работа в области теории стрельбы и создания отечественного стрелкового оружия. В этом же 1891 году на стрельбище стрелковой школы была успешно испытана отечественная винтовка С. И. Мосина.

30

Полицейское управление Ораниенбаума в этот период состояло из полицмейстера, его помощника, двух приставов с помощниками и двадцати пяти городовых. Тут же находился и один жандармский офицер, который непосредственно полицмейстеру не подчинялся. Городовые выставлялись на центральных улицах и некоторых нагорных.

31

Происшествие, описанное в этой главе, случилось на самом деле, только в 1867 году, а не в 1891-м и не в Ораниенбауме, а на Васильевском острове в Санкт-Петербурге. Подробности изложены в газетах «Москва», «Голос», «Судебный вестник», «Петербургский листок», «Комиссионер», «Санкт-Петербургские ведомости», «Листок объявлений Кронштадта, Петергофа и Ораниенбаума». Я приведу лишь наиболее интересные выдержки из последней газеты, содержащиеся в февральских, мартовских и апрельских номерах за 1867 год: «Когда заключённую из заточения вывели в жилые комнаты, несчастная, как дитя, забавлялась вещами, от которых отвыкла, находясь в заключении с 1846 года. Она брала в руки подсвечник и другие вещи, попадавшиеся ей на глаза, рассматривала их с каким-то детским любопытством и, казалось, не могла понять происшедшей с ней перемены. На предложение выпить чаю она не могла понять, что такое чай, и, только опомнившись несколько, сказала, что хочет есть…» А вот ещё одно свидетельство: «Старушка ныне находится в общей женской палате превосходно содержимой больницы Св. Марии Магдалины. Худенькая, совершенно седая старушка в чепчике лежала в постели и жевала привезённый ей кем-то виноград. На вид ей лет около 80… Её водят под руку, когда ей приходится вставать с постели. На правом локте у неё кровяные пятна. Когда привезена она была, то все тело было покрыто синяками, следы которых сохранились ещё и теперь. Поэтому можно полагать, что внешние механические воздействия, произведшие синяки, могли происходить между прочим и от лежания на голом полу, и от ударов, а также от ушибов, которым она подвергалась при усилии встать на ноги. Когда её привезли, то вся её одежда состояла (заметьте в трескучий мороз) из рубахи и юбки – двух рубищ, поражавших зрение и обоняние своею нечистоплотностью и зловонием, а её волосы напоминали седой войлок, потому что никогда не расчёсывались и служили старушке вместо изголовья. После принятия двух ванн их пришлось отрезать. По прибытии старушки в больницу нужно было обрезать на её ногах ногти, которые, загнувшись совершенно книзу, врезались в тело. При этой операции ногти пришлось отделять зондом, отчего старушка жестоко страдала. Вначале, боясь солнечного света, она закрывала свою голову одеялом, но теперь уже этого не делает… По отзыву всех служащих в больнице затворница представляет собой самое кроткое, смирное, послушное и благородное существо. Вообще она очень молчалива и как будто равнодушна ко всему окружающему. Она любит сласти, и кто даст ей две-три ягодки винограду или конфекту, то охотно возьмёт и непременно поблагодарит. Если и то и другое положат на столик, то ягодку возьмёт, а остальное просит спрятать… Обычно после пятилетнего заточения человек уже никогда не пристанет к обществу, это будет безвозвратно отрезанный от человечества ломоть. Нельзя не удивляться, каким образом могла эта страдалица прожить такое долгое и бесчеловечное заточение. Без сомнения, в настоящем случае сумма физических истязаний очень велика, но едва ли она может сравниться с истязаниями нравственными, которые низводят Божее творение на степень неразумного животного…» Интерес представляет следующая выдержка из «Петербургского листка». В статье под заголовком «Начало развязки таинственной истории» сообщается: «Из благонадёжного источника известно, что обер-прокурорский надзор, вследствие заключения медиков, пришёл к тому убеждению, что г-жа Шлегель виновна в бесчеловечном обращении с её сестрою в течение двадцати лет и потому сделал распоряжение об отдаче г-жи Шлегель под суд заарестованною. Приказ об её аресте уже исполнен». Трагический конец сей ужасной истории стал известен из № 63 газеты «Листок объявлений Кронштадта, Петергофа и Ораниенбаума» от 30 апреля 1867 года: «Госпожа Шлегель, имя которой получило такую печальную известность, по поводу обвинения её сестры в жестоком с нею обращении, скончалась 13-го апреля в больнице Св. Марии Магдалины и погребена 18 апреля. В дополнение к известию о смерти несчастной, двадцать лет томившейся в заточении у сестры своей, стало известно, что по медицинскому исследованию тела её оказалось, что она вовсе в замужестве никогда не была и никакой нимфоманией, как утверждал адвокат обвиняемой, не страдала». Также в ходе следствия были признаны несостоятельным доводы защитника, что покойная от рождения страдала умопомешательством.

32

Бивак (бивуак) (фр.) – временное расположение войск на отдых или ночлег под открытым небом.

33

Локомобиль (лат.) – передвижная паровая машина, соединённая с котлом, помещается на основании, называемом телегою (Словотолкователь и объяснитель иностранных слов, вошедших в русский язык. М., 1898).

34

Пантелеграф – аппарат для передачи изображений на расстоянии электрохимическим способом, изобретённый физиком и священником Джованни Казелли в 1855 году. В России пантелеграфы установили на линии Санкт-Петербург – Москва в 1866 году, но через два года их демонтировали из-за низкой скорости передачи изображений и дороговизны обслуживания. Тем не менее электрохимический телеграф флорентийского аббата Джованни Казелли считается первой в мире системой факсимильного аппарата.

35

В прежние времена было принято считать рост человека от двух аршин, то есть от 142 см (аршин – 71 см), и дальше добавлять количество необходимых вершков (вершок – 4,5 см). В речи аршины не упоминали, считая их по умолчанию, а называли только вершки. В данном случае рост составлял 9,5 вершка, то есть 185 см.

36

Сокращение от чина действительный статский советник.

37

687,99 тонны.

38

Нидден (Нида) – посёлок на берегу Балтийского моря в центральной части песчаной Куршской косы, ранее принадлежащий Восточной Пруссии.

39

Плеорама (греч.) – род панорамы, изображающей морской вид с окрестностями, движущимися мимо зрителя, которому кажется, что он в свою очередь плывёт на корабле (Словотолкователь и объяснитель иностранных слов, вошедших в русский язык. М., 1898).

40

В 1901 году купец 1-й гильдии М. В. Волков построит на этом месте лесопильный завод под названием Товарищество Ораниенбаумского лесопильного завода «М. В. Волков и Ко».

41

Барон – кусок баранины или ягненка, состоящий из английского седла (поясничная часть корейки) и двух ног.

42

«Жаркое-пулярка» готовят из курицы пулярки (пулярдки), выращенной в особых условиях и оскоплённой. Самые лучшие пулярки восьмимесячные, а самые вкусные, нежные и жирные – в период с сентября по февраль. После приготовления птицы сок от жарки смешивают с подрумяненной чёрствой тёртой булкой и подают, как соус. Этому блюду чаще всего сопутствовал салат из свежих огурцов.

43

«Перебрав лимоны, вымыть, класть в банку или в бочонок, наливать рассолом, а специй никаких не нужно; рассол сделать так: на ведро воды положить фунт соли, вскипятить, дать остыть и вылить на лимоны» (Авдеева Е. Ручная книга русской опытной хозяйки. Ч. II. М., 1854).

Обращаю внимание читателей, что лимоны из супермаркета для соления не подойдут, так как они подвергнуты воздействию консервантов, предохраняющих их от воздействия различных бактерий, плесени и грибков. Для приготовления солёных лимонов можно использовать только чистые плоды без какой-либо обработки.

44

Куп-папье (фр. coupe-papier) – нож для разрезания бумаги. До изобретения гидравлического пресса и ножа, способного разрезать толстую стопку страниц, книжный блок собирали из своеобразных тетрадей (по 24 листа), которые потом прошивали, но читателям приходилось разрезать страницы самостоятельно. Для этого-то и применялся куп-папье. От ножа для вскрытия конвертов от отличался более широким лезвием и большей длинной.

45

Так назвали раньше почтовые открытки, пересылаемые без конвертов.

46

473,65 м.

47

Одноколка – пароконная двухколёсная повозка с одной осью и одной оглоблей (дышлом), в которую запрягали пару лошадей.

48

21,34 м.

49

В начале XX века историк А. И. Успенский опроверг данное утверждение, доказав, что архитектором Летнего дворца является итальянский архитектор Антонио Ринальди.

50

533 м.

51

Марлинский дворец первоначально был построен Петром I и назван так в честь дворца Марли в семи верстах от Парижа.

52

Антаблемент – одна из трёх основных частей архитектурного ордера (архитектурной композиции, состоящей из вертикальных и горизонтальных элементов), система горизонтального перекрытия, лежащая на колоннах, стене или пилонах.

53

Согласно древнегреческой легенде, у царя Даная было пятьдесят дочерей. Их завоевали и насильно выдали замуж за пятьдесят молодых египтян. Когда стихли свадебные торжества и наступила брачная ночь, то сорок девять дочерей, вонзили в грудь мужьям кинжалы. И лишь одна из них пожалела супруга, за что была вознаграждена Афродитой, имея долгую и счастливую жизнь, но сорок девять её сестёр были наказаны в загробном мире Аида: они были обречены вечно наполнять бездонный сосуд.

54

7,62 см.

55

21,3 м.

56

21,34 м.

57

У этого фонтана ежегодно 1 августа, в день Происхождения честных древ честного и животворящего креста Господня, устанавливается иордань (место для водоосвящения), где совершается водосвятие, причём окропляют святой водой знамёна всех частей войск, расположенных в Петергофе.

58

Об убийстве в музеуме-паноптикуме читайте в романе «Слепой поводырь».

59

В 1891 году железная дорога до Казани ещё не была построена. В Казань добирались либо пароходом по Волге из Нижнего Новгорода, либо по тракту на лошадях.

60

Электросигнальные пожарные звонки, разные по конструкции, работали по общему принципу. Почти все они имели часовой механизм, приводимый в действие с помощью рукоятки, прикреплённой восковой печатью к задней стенке ящика. В случае пожара ящик необходимо было вскрыть, сломав печать и оторвав кольцо от его стенки, потянуть вниз, в результате чего срабатывал часовой механизм, отбивающий короткое сообщение о пожаре (готовую телеграмму) по проводам на ближайшую телеграфную станцию того дома, где находилась пожарная команда. Позже частью этих аппаратов стал и телефон, по которому можно было уточнить место пожара.

61

Тайный советник – чин III класса в Табели о рангах, соответствует генерал-лейтенанту в армии и вице-адмиралу во флоте. Обращение к тайному советнику – ваше превосходительство.

62

Об этом читайте в романе «Убийство под Темзой».

63

В то время судебные следователи делились на три категории: просто судебный следователь, судебный следователь по важнейшим дела и судебный следователь по особо важным делам. Первый расследовал преступления в границах своего участка, второй мог расследовать дела в пределах судебного округа, а третий – по всей Российской империи по указанию министра юстиции.

64

Провоз одного места багажа стоил три копейки. Оплатив место, пассажир получал одну зелёную картонку.

65

С 1877 года в вагонах первых и вторых классов, а также в курьерских поездах Московско-Нижегородской железной дороги было введено освещение нефтяным газом по системе Пинча. В 1890 году такими горелками были оборудованы и вагоны третьего класса. С этого же года особым циркуляром министра путей сообщения было запрещено использовать для освещения минеральные масла.

66

Через весь состав – от машиниста к задней площадке последнего вагона – был протянут прочный шнур (предшественник стоп-крана). Если пассажир или кондуктор его дёргал, то у машиниста либо раздавался свисток, либо звенел колокольчик (в зависимости от конструкции), это означало, что необходимо сделать аварийную остановку. Колокольчики стояли до конца 1860-х годов.

67

Хвостовой кондуктор (в просторечье «собачник»), находящийся на задней площадке последнего вагона, имел двусторонний фонарь – с красным и белым стеклами. Если всё в порядке, то он светил машинисту белым фонарём, а если что-то случилось и было необходимо срочно остановиться – он показывал красный. Нормальный свет заднего фонаря удаляющегося поезда – красный, так как он показывает опасность приближения.

68

В Российской империи столичное время и местное отличалось. Когда в Санкт-Петербурге было 12 часов дня, в Москве – 12 ч. 29 мин., в Нижнем Новгороде – 12 ч. 56 мин., в Казани – 13 ч. 16 мин. Поезда и пароходы приходили и отправлялись по местному времени, но на всех вокзалах было двое часов: одни шли по столичному времени, другие – по-местному.

69

Правила для пассажиров, отпечатанные на обратной стороне билета пароходного общества «Кавказ и Меркурий», гласили: «Билет следует предъявлять не позже чем за 1 час до назначенного по расписанию времени отвала. В противном случае пассажир теряет право на заказанное место».

70

85,34 м.

71

19,2 м.

72

570 тонн.

73

Индикаторных лошадиных сил.

74

1,62 м.

75

Генерал-аншеф – полный генерал, но рангом ниже фельдмаршала. Во второй половине XVIII века в Табели о рангах чин генерал-аншефа соответствовал II классу. Обращение – ваше высокопревосходительство.

76

Плица – лопасть пароходного гребного колеса.

77

63,49 мм.

78

В меню парохода «Пётр Великий» так и указано – «стакан», а не бокал.

79

«Сарынь на кичку!» – приказ волжских разбойников команде торгового судна лечь на нос корабля, чтобы не мешать его грабить.

80

Африкан – русское имя, внесённое в православные святцы.

81

Фирма «Кольт» – 12-й калибр.

82

Православная старообрядческая церковь, создавшая в 40-х годах XIX века собственную иерархию сперва в Белой Кринице (Буковина, тогда относилась к Австрии), а затем в России. Отсюда и название.

83

Надворный советник – гражданский чин VII класса в Табели о рангах. Чин соответствовал воинским чинам подполковника в армии, капитана в гвардии, ротмистра гвардейской кавалерии, войскового старшины у казаков и капитана 2-го ранга на флоте. Официальное обращение – ваше высокоблагородие.

84

В данном случае по приговору суда дворянин терял сословные права и само понятие дворянского достоинства, а также права почётные и общественные – титулы, чины и ордена. Кроме того, осуждённый дворянин лишался всякой собственности, права на неё переходили к наследникам, если она оставалась после покрытия всех долгов. Дворянин лишался избирательных прав, лишался права выступать опекуном и не мог вновь поступить на государственную службу.

Content

Иван Любенко
Двойник с того света

Глава 1. Вынужденная поездка

Глава 2. Город

Глава 3. Случайное знакомство

Глава 4. Голос из подземелья

Глава 5. Нежданный визит

I

II

Глава 6. Затворница

Глава 7. «Гроб дубовый лакированный с бронзовыми ручками»

Глава 8. Кронштадт

I

II

Глава 9. Именной подарок

Глава 10. Дурная весть

Глава 11. Скульптор

Глава 12. Подброшенное письмо

Глава 13. Повестка

Глава 14. В царстве мёртвых

I

II

Глава 15. Санкт-Петербург – Ораниенбаум

I

II

III

IV

V

Глава 16. Происшествие

Глава 17. Встреча на Волге

Глава 18. Тихий ужас

Глава 19. Казань

I

II

III

Глава 20. Верхний Услон

Глава 21. Татарская слобода

I

II

Глава 22. Двойник

Глава 23. Прощальный гудок парохода

I

II

Примечания