Алина Егорова

Аметисты Серафимы Суок

© Егорова А., 2024

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

Пролог

К подмигивающим фарами автомобилистам сержант полиции Андрей Метёлкин относился спокойно – пускай подмигивают, лишь бы не нарушали правила.

«Хоть так сбавят скорость и лишний раз не полезут на встречную полосу», – думал он. Все почему-то считают, что патрульно-постовому экипажу ГИБДД, или, как их в народе называют, гайцам, лишь бы придраться к бедному автомобилисту и выписать штраф, а то и хуже – стрясти дань в собственный карман. Стоят дармоеды с палками и штрафуют всех, кто зазевается. Во-первых, зевать на дороге не надо, во избежание неприятностей куда крупнее, чем штраф. Во-вторых, за смену столько случается происшествий и проблем на трассе, что не до придирок.

Сиплым сентябрьским утром с сырым, зябким воздухом, с пеленой тумана и мокрым асфальтом Андрей Метёлкин, как обычно, заступил на свой пост недалеко от Ям-Ижоры на Московском шоссе.

Утро понедельника считалось напряженным из-за спешащих в город дачников. Ближе к Петербургу трафик уплотняется, машины скапливаются в пробках, а здесь пока еще дорога была относительно свободной.

Метёлкин с напарником, как предписано регламентом, осуществлял контроль за дорожным движением и проводил профилактические мероприятия, направленные на предотвращение совершения дорожно-транспортных происшествий. Или, как сказал бы обыватель, «топтался на обочине и курил бамбук».

С начала смены царила тишь да гладь, никто не нарушал и ничто не предвещало. Позже, когда на место происшествия прибыл автомобиль реанимации, дежурная машина ДПС и следственно-оперативная группа, напарник Метёлкина, Олег Проскурин, дрожащим голосом как заведенный повторял одно и то же:

– Я только за сигаретами отошел. Сигареты закончились, а новая пачка у меня в машине была. Только отвернулся – и тут такое. Если бы знать! Андрюха, Андрюха! Двадцать восемь лет всего!

Тело Андрея Метёлкина со множественными несовместимыми с жизнью переломами лежало в кювете. Сбивший его «Нисан», завалившись на бок, маячил чуть поодаль. Его водитель, Киселёв Павел Родионович, был мертв.

– Если бы был пьяным в стельку или обкуренным, его бы сразу видно было и сообщили бы, – продолжал Проскурин. – Водители обычно таких сдают. Он ровно ехал, двигался со скоростью потока и ничем не выделялся.

– Ваш экипаж его не останавливал? – допытывался следователь.

– Нет. Чего его останавливать? Не нарушал, никого не обгонял.

– Только отчего-то съехал с трассы и сбил сотрудника ГИБДД. У Метёлкина ни с кем конфликтов не было?

– Вроде нет, – пожал плечами Проскурин. – Андрюха нормальный парень… Был. Ни до кого не докапывался. Разве только что-нибудь личное. Тут я ничего сказать не могу, вне службы мы не общались.

Инспектор ГИБДД оформил положенные документы. Полицейские в случившемся на первый взгляд никакого злого умысла не видели.

– Задумался. Уснул. С кем не бывает, – прокомментировал один из офицеров. – Может, водитель все-таки был пьян? Вчера воскресенье было, многие выпивают.

Коллеги с ним согласились.

– Экспертиза покажет, – резюмировал следователь.

Он тоже не видел в этой аварии ничего экстраординарного, и, если бы не погиб сотрудник ГИБДД, вообще бы никто не стал уделять ей внимание, а теперь придется проводить расследование.

За три месяца до событий

Около Ростральных колонн пары танцевали мазурку. Опытные танцоры выделялись не только техникой – они щеголяли тематическими костюмами, со знанием дела подобранными для этого мероприятия. Правда, и среди новичков встречались разодетые по танцевальной моде участники. Вон дама в шляпе с вуалью и платье в стиле девятнадцатого века. Движется неумело, но наряд что надо, не хуже, чем у девушки, которая только что, мастерски орудуя кастаньетами, исполняла фламенко.

Катя остановилась у гранитного парапета, чтобы вместе с другими прохожими поглазеть на танцевальный опен-эйр. Когда объявили танго, среди участников произошли перестановки: не каждому был под силу этот красивый танец страсти. В центре оказалась пара уже не молодых, но тем не менее прекрасных танцоров: он – седовласый, с офицерской выправкой и алой розой в зубах, она – статная, с балетной фигурой дама элегантного возраста, хрупкая и величественная, как герцогиня. Они двигались, нет – парили по сырому от прошедшего дождя асфальту, словно по паркету Юсуповского дворца на балу у великого князя.

Катя в детстве занималась бальными танцами. Пригласи ее кто, она, наверное, вспомнила бы базовые движения и станцевала бы на довольно приемлемом для данного мероприятия уровне. Но никто не приглашал. И честно говоря, не хотелось с кем попало, вот так – с бухты-барахты, тем более в джинсах. Она вообще шла в свою любимую кофейню в Биржевом проезде отдохнуть после похода по торговым центрам.

– Катька! Быстрова! Ты?!

Катерина нехотя обернулась. Среди таких же случайных зрителей, как и она сама, стояла высокая блондинка – хорошо одетая, холеная, красивая. Блондинка улыбалась в меру увеличенными губами; за стильную сумку, явно дорогую, ее тянула девчушка лет шести и плаксивым голоском канючила: «Маааам! Пойдем!»

– Привет, – опешила Катя. Неожиданно. И некстати. Она оценивающе окинула взглядом бывшую одноклассницу, еще не решив, ограничиться ли сухим приветствием или вступить в диалог.

Марина Смагина считалась первой красавицей класса. Катя Быстрова – второй. Или наоборот? Впрочем, каждая из них мнила себя примой. Марине была присуща сдержанная скандинавская красота: белая кожа, серебристо-серые глаза, гладкие светло-русые, как у Снежной королевы, волосы, длинные ноги и стройная фигура – такие девушки покоряют подиумы и смотрят с рекламных плакатов европейских марок.

Катерину же природа одарила красотой индивидуальной: россыпь веснушек на круглых щеках, густые каштановые волосы, искорки в каре-зеленых, похожих на калейдоскопы, глазах. Катя уже в седьмом классе приобрела пленительные женственные формы. В ней была чарующая притягательность юной девушки, от которой шалели все мальчишки. А еще экспрессивная Катя обладала шармом, который отсутствовал у холодной Марины.

– Твоя? – не зная, о чем говорить, спросила Катя, кивнув на девочку.

– Да! Мия! – гордо представила дочь Марина.

– Мия?! – переспросила Катя.

– Ну не Светой же называть! – фыркнула Маринка. – Светы-Лены-Наташи – давно не в моде. Прошлый век и дремучий колхоз!

– А-а-а, – протянула Катя, в очередной раз пожалев, что пошла на поводу у мужа и назвала сыновей Андреем и Александром, а не как хотела – Фёдором и Матвеем.

Чтобы Маринка не поинтересовалась именами ее детей, спросила:

– В каком классе?

– В следующем году в первый пойдет.

– Взрослая, – отметила Катерина машинально.

У нее самой дети уже старшеклассники, и в этом Катя находила для себя маркер собственного уже не юного возраста. Ведь для окружающих как? Маленькие дети – молодая мама, большие – старая. Выходит, она старая. А Смагина, значит, молодая.

– Ты как? Чем занимаешься? – спросила Марина.

– Да вот… – Катя растерялась, не зная, что ответить. Хорошо бы небрежно бросить что-то вроде: «Читаю лекции в Политехе». Или: «Начальствую в строительной компании». На худой конец, и должность бухгалтера сошла бы. Но ничего этого нет. Она, Екатерина Быстрова, в замужестве Бобкова, – унылая домохозяйка. Как назло, сегодня оделась не лучшим образом: в старый застиранный джемпер, не отправленный на помойку лишь благодаря длине, способной выгодно прикрывать раздобревшую филейную часть; туфли сношенные, но очень удобные. И не подстригалась давно. Вот так всегда: стоит выйти в разобранном виде, как обязательно встретишь кого-нибудь из тех, с кем давно не виделись.

– Ремонтом, – уклончиво ответила Катя. – Мы новую квартиру купили около Международной. Вот, мебель присматриваю.

– А мы на Лиговке живем! – похвасталась Смагина.

Катя нервно глотнула воздух. Ее так и подмывало сказать: «А мы апартаменты сдаем на канале Грибоедова!»

Еще живя в Киришах, Катя мечтала о квартире в Петербурге, да не абы какой! Не в плотно заселенном частоколами многоэтажек жилом комплексе на границе с Ленобластью, откуда до центра три дня на собаках, отчего проживание в Петербурге будет лишь номинальным.

Первое время они с Артёмом именно в таком месте и жили. Жилье должно быть таким, чтобы окна выходили на набережную, а Невский проспект в пешей доступности.

Нежданно-негаданно все сбылось, но, когда сбылось, оказалось не тем и не таким. Дом с видом на канал Грибоедова, центр, престиж, но дом хорош лишь своим историческим с лепниной фасадом. Парадная обшарпанная с въевшимся специфическим запахом ветхости; двор мрачный, нашпигованный машинами. Второй этаж, балкон над аркой, отчего каждый шаг прохожих откликается звоном в ушах. Эта старинная трехкомнатная квартира с камином и узкими, как бойницы, окнами досталась ее мужу Артёму в наследство. Он вложил в ремонт кучу денег, и какое-то время семья Бобковых проживала на канале Грибоедова. Неутихающий шум дороги давил на нервы. Летом духота от камня и солнца, но при открытых форточках квартира мгновенно наполнялась выхлопными газами. Еще и двор-колодец, усиливающий каждый звук громким эхом. Итогом стал переезд в новостройку на Международной – практически спальный район и муравейник, зато без гула машин.

«Может, и у Смагиной на Лиговке та еще консервная банка! – Катерина тонко усмехнулась. – Это только звучит пафосно: Лиговский проспект! На том Лиговском один шум трамваев чего стоит, и старые дворы, и запах мазута от железной дороги».

Квартира на канале Грибоедова теперь называется «апартаменты» и сдается посуточно. Деньги от сдачи поступают Артёму. Его квартира – его доход, Катерина этих денег не видит, так что хвастаться нечем.

Смагина собралась было поведать еще что-нибудь из своих достижений, но Катя перехватила инициативу:

– Красивый маникюр.

– Да, тигриный глаз, – продемонстрировала Марина руку с крупным браслетом. На браслете рекламисто выделялось звено с названием итальянского бренда. – Знаешь, у кого делала? У Рынды!

– Рынды? – не поняла Быстрова.

– У Людки Рыдаловой. Она теперь ногти пилит.

– И не тяп-ляп? – усомнилась Катя. У нее сложилось предубеждение, что двоечница Рыдалова к работе будет относиться так же халатно, как и к учебе.

– Как видишь. – Смагина еще раз покрасовалась ухоженными руками. – Она, кстати, на Белы Куна живет. Рядом с твоей Международной. Хочешь, телефон скину?

– Давай, – вяло согласилась Катерина, переваривая информацию.

Выходит, Рында тоже переехала в Питер. Смагина – понятно. С ее внешностью и замашками она и за океан могла укатить, но Рыдалова?! Как Людке удалось перебраться из Киришей? Мозг как у тушканчика, внешность на большого любителя, родители – голь перекатная. А вот ведь, в Санкт-Петербурге обитает. Еще и поселилась по соседству.

– На какой номер писать? – Смагина уже достала из своей брендовой сумки айфон.

Катя продиктовала. Ее самсунг тут же завибрировал оповещением вотсап.

– Ты вот что. Вступай в чат класса. Наших там много, – предложила Марина.

– Я подумаю, – завуалированно отказалась Катерина.

– Чего тут думать? У нас весело! – с бойкостью рыночной торговки принялась убеждать Смагина.

Катин телефон снова завибрировал. Теперь уже приглашением в чат, отклонить которое значило бросить вызов коллективу. На это Быстрова не осмелилась. В подсознании крепко сидело правило: против большинства не идти. И неважно, что со школы минуло уже восемнадцать лет и что никто из одноклассников не имеет на нее ни малейшего влияния. Это был страх перед толпой – иррациональный, как любой страх. Катя нехотя ткнула на закладку «вступить».

Артём

Перед Артёмом Бобковым, первым заместителем директора «Ампиры», вопрос знакомства с женщинами никогда не стоял. Они сами на него слетались как пчелы на нектар (язва-Катька подобрала бы другой эпитет, который сути не изменил бы). По поводу своей, в общем-то, заурядной внешности Артём никогда не обольщался. Ему, привыкшему четко раскладывать по полочкам любую ситуацию, было очевидно, что дам привлекало в нем в первую очередь его материальное положение, престиж занимаемой должности, а также галантность, которой он умело пользовался, когда требовалось.

Артём для тонуса всегда крутил какой-нибудь романчик. Даже не романчик, а этакий ни к чему не обязывающий флирт. Случалось, переспит с какой-нибудь милахой, так и что с того? В таких случаях он угощал прелестниц цветами, ресторанами или одаривал незатейливым презентом на прощание. Все оставались довольными, и далее каждый без претензий следовал своей дорогой. А с Адой он промахнулся.

Началось все с банального секса по пьяни. Годовщина основания «Ампиры», выездной корпоратив, шашлыки, кальян, ночевка в коттеджах. На работе Ада давно пожирала его голодными глазами из-за своей рецепционной стойки. Замдиректора Бобков с ней лишь учтиво здоровался, как и со всеми.

Деваха оказалась оборотистой и, улучив момент, взялась за свою жертву на корпоративе. Артёму с пьяных глаз было все равно, чью задницу лапать – Наташину ли, Олину, Адину, – в сильном подпитии все они выглядели одинаково. Он едва запомнил помятое лицо Ады, старательно вылизывающей низ его живота и время от времени заискивающе заглядывающей в его глаза. Если бы она на следующий день ему не написала, этот эпизод стерся бы из памяти.

Ада проявила завидную настырность: она атаковала Артёма сообщениями в стиле «Ты обалденный. Давай продолжим!». Раз дама настаивает… Ему что, жалко, что ли?

Дальше как-то само собой завертелось: секс в обеденный перерыв где придется, переписка, кабаки.

Артём изливал ей накопившееся и невысказанное: о своей непростой юности, о проблемах на работе и в семье. Вокруг замдиректора постоянно вращалось множество людей, поговорить же ему было не с кем. Так необходимые Артёму беседы создавали иллюзию эмоциональной близости, а то и родства душ. Под «поговорить» Бобков подразумевал собственные монологи и сентенции. Катька давно его не слушает, а Ада – само внимание и, что немаловажно, дает всегда и во всех позах.

Сначала Ада казалась праздником среди серых будней, когда можно без всяких обязательств, быта и прочих малоприятных вещей радоваться жизни. Ада вела себя как примерная любовница: ни на что не претендовала, не писала и не звонила без разрешения, не пользовалась духами и косметикой, чтобы случайно не оставить следов на его одежде и тем самым скомпрометировать Артёма перед женой. Как оказалось, до поры до времени.

Артём не заметил, как подруга начала давить. Она требовала уделять ей больше времени, определиться и развестись. Торопила, впадала в истерики и одновременно изливала на него бесконечные признания в любви. Последнее обескураживало: Артёму давно никто не говорил «люблю». Это, несомненно, подкупало и льстило самолюбию – преданные собачьи глаза и елей в уши.

Кто его еще любит? Катька? Не смешите! В последнее время жена только ворчит и придирается. А Ада любит. Постоянно твердит о любви. Разве она может лгать? И он ее, кажется, тоже полюбил. А может, и нет. Но с ней движуха, драйв, жизнь кипит, а не унылое болото, как в семье.

Бобков отлично понимал, что именины сердца вечно продолжаться не будут. С Адой было хорошо, лучше, чем с привычной Катей, но это «хорошо» постепенно начинало превращаться в «не очень».

Артём не сомневался: когда формат их отношений изменится, неминуемо изменятся и сами отношения. Это на этапе свиданий у них боулинги, рестораны и постельная эквилибристика. Очень скоро он получит пресловутый быт, но уже в других декорациях: съемная квартира, алименты, презрение сыновей и огромное чувство вины, а также раздел имущества и необходимость начинать жизнь с нуля. В сорок лет. Чтобы привязать к себе, Ада наверняка постарается родить. Дети – это хорошо, но не на пятом же десятке с младенцем тетешкаться, особенно когда уже имеющихся поднимать надо – впереди у его парней поступления в вузы, да и жильем сыновей хорошо бы обеспечить.

Сашка с Андрюшкой ему новую семью не простят. На кой им отток ресурсов? Появление других наследников, опять же. Дружить домами в подобной ситуации – так лишь в кино бывает. Отвернутся от него сыновья, к бабке не ходи. Деньги принимать будут, да и только. То, как он обошелся с матерью, дети тоже припомнят, все-таки Катя с сыновьями проводит больше времени, нежели он, и они к ней привязаны. Он в своих пацанов столько сил вложил! Читать-писать учил, на велике кататься, в походы водил. На родах обоих присутствовал. Из-за какой-то бабы все это псу под хвост?

И кто сказал, что с Адой не будет тех же проблем, что и с Катей? Непременно будут, еще и покруче. Вон, уже сейчас истерит и суицидом грозит. Давно уже стала посылать красноречивые сигналы Катьке: то рубашку помадой измажет, то царапины на спине организует. Как только Катька до сих пор обо всем не догадалась?

Изменения, произошедшие с женой, Артём, безусловно, заметил. Она стала взвинченной и отстраненной; не обнимет, не поцелует, как прежде. Об интиме и говорить нечего – пресным стал интим, без всякой инициативы с ее стороны.

В последнее время атмосфера дома накалилась до предела. Погрязший в новых отношениях Артём срывался на жене: хамил, грубил, мог наорать на ровном месте. Ему было невыносимо метаться между двух огней. Уйти из семьи он не мог, но и ежедневно видеть жену, лгать ей и от этого чувствовать себя подлецом – тоже. Подсознание Артёма отчаянно сопротивлялось чувству вины, которое он переваливал на жену, ставшую объектом ненависти.

Катя поначалу огрызалась, что закономерно оборачивалось грандиозными скандалами, потом сменила тактику и стала его избегать. Любовница усилила давление. Теперь она требовала от Артёма снять обручальное кольцо и незамедлительно развестись.

Ада установила ему дедлайн – все сделать к определенной дате. Бобков поразился наглости Ады: ему, первому заместителю директора «Ампиры», у которого в подчинении сотня сотрудников, который контролирует финансовые потоки компании, проводит сложные переговоры с партнерами, ставит условия офис-менеджер, по сути уборщица.

1908 г. Одесса

– Лида-а-а! Ну почитай! – тонким, капризным голоском попросила Сима.

Старшая сестра была неумолима. Кроме подготовки уроков ей нужно было еще помочь матери со стиркой. Лида ничего не ответила, она лишь строго посмотрела на сестренку, подхватила учебники и вышла с ними из комнаты – заниматься.

Симочка показала ей свой по-лягушачьи заостренный язычок, весело хохотнула и, переведя взгляд на Олю, скроила расстроенную мордашку.

– Давай сюда, – сжалилась средняя сестра.

Сима мигом уселась к Оле на кровать, прихватив с собой потрепанную книжку.

– Давным-давно жила-была одна счастливая семья: отец, мать и их единственная дочка, которую родители очень любили. Много лет жили они беззаботно и радостно. – В отличие от Лиды, девятилетняя Оля читала медленно и с запинками.

Симе, конечно же, нравилось слушать сказки в прочтении старшей сестры, но, как говорится, на безрыбье и рак рыба. Оля в этом году только поступила в гимназию, шестилетняя Сима читать не умела вовсе.

Все надежды в семье Суок были возложены на Лидию. Кроме того, что она была старшей, Лида считалась самой умной и ответственной. Она и выглядела серьезной: спокойная, рассудительная, в очках на круглом розовом лице, с волевой ямочкой на устремленном вперед подбородке. Средней, Ольге, повезло с красотой, а про Симочку говорили, что она милая, что означало «какая уж уродилась». Для Лидии нанимали преподавателей, водили в театр, всячески ее развивали и обучали, ей покупали красивую одежду и обувь, которую донашивали младшие сестры. Если Ольге доставались вещи сестры в более-менее приличном состоянии и даже иногда перепадали обновки, то младшей Симочке приходилось довольствоваться одними обносками. Лиде пророчили большое будущее, Оле с ее наружностью – удачное замужество. Серафима же с рождения была отрезанным ломтем: глупенькая дурнушка – на что ей рассчитывать? Лишь на счастливую случайность, да много ли таких в жизни?

Сима заливисто смеялась и радостно принимала даже разбитые в лоскуты туфли, но кто бы знал, что скрывалось за этим звенящим смехом! Девочка с раннего детства научилась не выказывать обиду, все плохое с глаз долой, окружающие должны видеть ее легкий нрав.

– Золушка папу не слушалась, да? – перебила Ольгино чтение Сима.

– Почему ты так решила? – подняла на нее глубокие глаза сестра, придерживая пальцем строку.

– Золушка папу не слушалась, за это он ее не любил, – развернула свою мысль Сима.

– Не говори ерунду! Родители всегда любят своих детей!

– Тогда почему он не заступился за свою дочь перед злой мачехой?

– Он был занят… то есть не знал… – вопрос сестренки загнал Ольгу в тупик.

Действительно, почему? Ни Оля, ни Лида никогда не задумывались над поступками героев сказок, они принимали их как данность: Красную Шапочку мама отправила одну через лес, младший сын мельника дурачил короля и принцессу. Сам палец о палец не ударил – за него все делал кот. В итоге бездельник и лгун женился на прекрасной принцессе.

– Ты будешь дальше слушать? – нахмурилась Оля.

– Буду, буду! – поспешно заверила Симочка. Она прильнула к сестре ближе и разве что не замурлыкала, как котенок.

– Дурашка ты моя! – ласково потрепала ее тонкие волосы Оля.

Голову самой Оли украшали две богатые темно-каштановые косы. Если бы Ольга могла, то поделилась бы с Симой красотой. Оля любила малышку и вообще имела доброе сердце. Она вновь взялась за чтение:

– Бедную падчерицу заставляли делать самую грязную и тяжелую работу в доме: она чистила котлы и кастрюли, мыла полы, убирала комнаты мачехи и обеих барышень – своих сестриц.

«И чего Золушка чистила эти котлы?! – возмущалась про себя Серафима. – Она же дочь состоятельного человека! Это ее сестры – приживалки! Уж я бы их самих отправила на кухню!»

Ничего подобного Сима вслух не говорила. Она еще не совсем понимала, но определенно чувствовала, что далеко не все свои мысли можно озвучивать.

Катя. За месяц до гибели Павла Киселёва

С Артёмом не ладилось давно. В последний год особенно, но все началось гораздо раньше, с рождения их первенца, Андрюши. Даже еще раньше – когда сын находился в утробе.

Катя уже не помнила, из-за чего муж впервые повысил на нее голос. Это было так неожиданно и так непохоже на того ласкового и обходительного Артёма, каким она привыкла его видеть, что Катерина не знала, как реагировать. Она впала в ступор. Время возмущаться прошло – подними Катя эту тему позже, когда все улеглось, разгорелся бы скандал, а ей не хотелось рушить наступившую семейную идиллию: Артём сидит рядом такой нежный, хороший, родной. Только начни говорить, что он неправ, – мгновенно займет оборону. Артём всегда был очень чувствителен к собственной персоне. Инцидент остался без внимания, словно орать на нее в порядке вещей.

Раз прокатило – можно продолжать: тут нахамил, там резко ответил, сорвал свое дурное настроение на жене.

Катя все понимала: у Артёма тяжелый день, сложные переговоры, собственник компании лютует… «Не стоит из-за ерунды затевать конфликт», – думала Катерина и делала вид, что ничего не происходит.

Много лет спустя, когда мужнино пренебрежение ею наросло комом, Катя задумалась: где же произошел перекос, когда впервые она спустила неприемлемое к себе отношение? Уважающие себя люди не имеют токсичного окружения, потому что для них это непозволительно. При первых же признаках у них включается стоп-сигнал, и они дистанцируются, как дистанцируются от источника угрозы для жизни.

Катерина запоздало поняла, что уходить от Артёма надо было сразу, невзирая ни на что, даже на пятый месяц беременности. Тогда волю Кати словно парализовало. С беременностью она вообще стала другой: физически Катя чувствовала себя прекрасно, но с ней происходило что-то незнакомое. Катя стала внезапно пугливой, ее могла напугать стая птиц. Скажи ей прежде Артём что-нибудь резкое или сделай он что-то не то, реакция Кати была бы однозначной. А с беременностью появились заторможенность и безразличие. Ну и что, что орет. Как будто бы это происходит не с ней, в такие моменты она словно выпадала из реальности.

Зная своевольный характер прежней Катерины Быстровой, королевы и лидера класса, не допускавшей к себе неуважения, природа сыграла с Катей злую шутку, уподобив беременную Бобкову заколдованной Марье-искуснице, которой «что воля, что неволя – все едино». С точки зрения выживания матушка-природа права: чтобы не остаться одной в холодной пещере и без мамонта, беременной женщине следует спускать мужчине все. После взращивания потомства психическое состояние женщины природу не интересует – пусть хоть со скалы прыгает, свою роль она отработала.

Вернувшись из роддома, Артём сделал фото с «кулечком» и вручил младенца жене. Не счел нужным ничем помогать – пусть крутится, как хочет, а ему с утра на работу. После работы надо отдохнуть, спорт, командировки, встречи с друзьями – это само собой. С рождением ребенка (желанного) образ жизни Бобкова ничуть не изменился, в отличие от образа жизни его жены.

Екатерина Быстрова, в замужестве Бобкова, активная, общительная девушка, лишилась всего, что прежде составляло ее жизнь. Она оказалась заточенной в четырех стенах без возможности посвятить себе хотя бы час.

Вторую беременность Катя не планировала, но так уж вышло. Совершенно не приспособленная для малышей квартира, дом-новостройка на отшибе, откуда до цивилизации полтора часа на перекладных. Куцый пятачок детской площадки, вокруг которого летают машины. Во время прогулок молодая мать только и делала, что бегала за детьми – на месте они не играли. Ей оставалось лишь завидовать счастливицам, чьи малыши крутились у ног или спокойно копались в песочнице.

Дома тоже ни минуты покоя. Старший обижал младшего, младший донимал старшего… Постоянные крики, слезы, нытье. Дети всюду лезут, так что даже чаю попить сидя невозможно – опрокинут на себя горячую чашку, разве что только непрерывно держать ее в руках, и то будут дергать. Она не могла себя почувствовать матерью, так чтобы спокойно, без спешки и хронической усталости полюбоваться сыновьями, с удовольствием поагукать с ними, с радостью спеть колыбельную, рассказать сказку.

Катя пела колыбельные и читала сказки с мыслью «Когда же уснут?!», любовалась детьми мельком – то с горшком, то с тряпкой, кастрюлей и в режиме «Слава богу, никуда не влезли!».

Быстрова навсегда запомнила, как впервые оставила детей на три часа в детском клубе. Дорога туда на автобусе – отдельный квест, но он того стоил. Вернулась в пустую квартиру и положила ключи на полку на уровне талии. Положила в удобное место, а не затолкала под потолок, где уже не осталось ни сантиметра свободного пространства. Такое простое, совершенно не заметное при нормальной жизни действие, и от него такая эйфория!

А тишина в доме? А сесть (!) за стол без дерготни? В туалет сходить не в спешке и без воплей под дверью! И это изо дня в день на протяжении нескольких лет. Как от такой жизни она умом не тронулась, непонятно.

Для одних время, проведенное в декрете, – отдых, для других – хуже рудников. Нечего сравнивать материнство в оборудованной под детские нужды квартире с закрытым двором в районе с развитой инфраструктурой, при наличии помощников и со спокойными детьми, и живопырку, где нельзя переставлять «хозяйский хрусталь», в доме за чертой цивилизации с одинокой горкой в качестве детской площадки посреди стихийной парковки. Это как сравнивать поездку в переполненном плацкартном вагоне с круизом на комфортабельном теплоходе. И то и другое – путешествие, но ощущения от них диаметрально противоположные.

Когда детям дали места в детском саду, Катя вприпрыжку побежала искать работу. Любую. Лишь бы вырваться из дома. К людям! На фоне непрерывного нахождения с детьми поездки на рейсовом автобусе в час пик она считала отдыхом. Потом в магазине целый день на ногах – им, продавцам-консультантам, запрещалось сидеть. Назад тоже в набитом битком автобусе. Участь для многих ужасная, но для матери, вырвавшейся из декрета, за счастье. Счастье, однако, довольно быстро закончилось. То один сын болел, то другой, то вместе. На работе никто непрекращающиеся больничные терпеть не стал. Опять четыре стены, только уже с лечением детей (которых еще поди полечи) и беготней по врачам.

Артёма ничто из этого не касалось, он по-прежнему наслаждался жизнью. Зарплата у Бобкова к тому времени была уже приличной, работа непыльной: совещания, конференции, командировки с проживанием в хороших отелях. Между супругами росла пропасть, и началась она с разного уровня жизни: муж барствовал – жена существовала, словно не человек, а функция.

На все доводы Кати у Артёма был аргумент: его мама растила детей и не стонала, а Кате с чего вдруг тяжело? Его семья жила в поселке без горячей воды и с удобствами на улице. И с собственным участком, где дети гуляли сами по себе – огромное облегчение для родителей. У свекрови также была помощь бабушек, что Артём старательно упускал из виду.

Няню Артём яростно отвергал. Его мама обходилась без нянь! Нечего чужого человека в дом пускать и детей ему доверять. Да и денег няня стоит. Последний аргумент для Артёма был значимым. Он, как многие выросшие в стесненных материальных условиях, совершенно не умел обращаться с деньгами: то экономил каждый рубль, то спускал огромные суммы, как водится, на ветер.

Дети подросли, и Кате стало значительно легче. И все равно: школа, подготовка уроков, отвести-привести на кружки, болезни, опять-таки. Дети по-прежнему требовали внимания, но уже не ежеминутного, как малыши: никто не лез в тарелку, не хватал все подряд, не висел на голове.

Жизнь наладилась, и можно было бы выдохнуть, но нет. Выматывающий декрет наложил заметный отпечаток на психику Бобковой, как отражается на психике пребывание в тюрьме. Вышел на свободу – но все не то, вокруг безрадостно и пресно. Катерине не хотелось наряжаться и покупать новые вещи. Былой сорок четвертый размер расплылся до сорок восьмого. Зеркало огорчало, и Катя старалась лишний раз в него не смотреть. Бездетные подруги улетучились, а кто с детьми, тем вечно некогда.

Нашлась одна отрада – родительский комитет. Катя сама вызвалась в председатели, чтобы почувствовать себя в социуме. Она понимала, что это лишь суррогат жизни. Опять чужие дела, а себе даже маникюр не сделать. Не хотелось.

Легко сказать: «Соберись, тряпка, шагом марш в тренажерный зал и садись на диету!» Для действий необходима энергия. Когда депрессия сковывает болотом и тянет на дно, заниматься получается лишь рутиной. Катя и занималась: уборка, стирка, готовка, детские дела.

Ужаснее всего, что Катя потеряла себя. Внешность – полбеды. Из прежней королевы класса, уверенной, яркой, она превратилась в безрадостное существо.

Глубоко в душе Быстрова верила в свое преображение. Это была ее тайная религия. Вот она как следует отдохнет, сходит в спа-салон, найдет хорошего парикмахера, косметолога, похудеет, подкачается в фитнес-центре, обновит гардероб и снова станет красоткой.

Катя все время чего-то ждала. Ее жизнь уже много лет стояла на паузе. Вот переедем в новую квартиру, тогда… Или вот закончит младший четвертый класс, тогда…

Теперь она ждала, когда у мужа закончатся проблемы на работе. Нет, о проблемах Артём не распространялся, Катя сама пришла к такому выводу. А то с чего он вечно раздраженный?

От мужа она не получала никакой моральной поддержки, наоборот. Артём подавлял. Делал он это постепенно, и чем дальше, тем больше. Имел возможность измываться, поскольку в его руках находились ресурсы – не только материальные, но и социальные: он весь такой успешный, при работе, должности, с соответствующим окружением, отдыхающий, с интересной насыщенной жизнью, а она человек-функция, домработница и няня без выходных и перерывов, живущая за еду и крышу над головой.

Редкие выезды к морю мало радовали. Катя понимала, что пройдет неделя, и она снова окажется в клетке. Это как нищего привести в дорогой ресторан и ждать от него восторга. Кардинальным образом жизнь не изменится, после ресторана будет та же нищета. Артёма ее кислое лицо бесило: он ради нее поехал в Турцию, а она недовольна. Он там был уже раз десять, у них там постоянно конференции, и, если бы не Катя, он бы ни за что, лучше бы на фьорды в Норвегию. Но Катя хотела к морю и чтобы было тепло. Ей надо лечь под пальмой и не шевелиться. Он пересилил себя, согласился на пляжный отдых, как хотела жена. Ни в чем не нуждается, продуктов полный холодильник. Что ей еще надо?

Как ни пыталась донести до мужа Катя, что она тоже человек ничуть не хуже его и что тоже хочет жить, а не существовать, Артём ее не слышал. Не хотел. Это же так удобно!

Он с издевкой повторял свою любимую присказку: «Кто на что учился!»

Кате бы вернуться в Кириши, в родительский дом, чтобы успокоиться, зализать раны, расправить крылья. Она ведь королева, она сильная, справится и без Артёма. Ей бы только перевести дух. Но у родителей Кати ее младшие брат и сестра, им не до душевных ран старшей дочери, у которой, на взгляд со стороны, все отлично, разве что жемчуг мелковат. Даже с внуками не помогают. Раз в год приедут, посюсюкают и назад.

Прежняя Катя непременно бы ушла от мужа. Хоть по снегу босиком, но терпеть уничижительного отношения к себе бы не стала. Воронка незаметно затянула, сломала, сделала ее податливым пластилином.

Дело вовсе не в Артёме. Он не плохой и отнюдь не тиран. Она сама вела себя как жертва, и муж держался с ней соответственно. Ее придавило грузом декрета: резкая смена образа жизни, гормональная перестройка, ответственность за детей, отсутствие поддержки и социальный вакуум. Что она знала, что могла сделать в девятнадцать лет с младенцем на руках? Была полная свобода, активная жизнь и в один миг все испарилось. Тот миг, следующий сразу за самым счастливым в жизни, когда слышишь первый крик новорожденного, тот миг, когда вдоволь налюбуешься своим ребенком. Очень быстро приходит совсем нерадостное открытие, что ты с ним – одно целое. Кате достался очень беспокойный малыш, от которого не отойти ни на минуту, не то сразу душераздирающий плач. Понянчила младенца – хочется уже и собой заняться. Хотя бы принять душ. Ан нет, ребенок не кукла, и заниматься приходится только им, а привычные, незаметные доселе действия – такие, как спокойно сидеть, стоять, ходить, даже думать – резко перешли в разряд недоступной роскоши.

И поджимающий губы муж, ведь его мама справлялась. Артём взращивал в ней вину. За режущиеся зубки, за колики; мало гуляла с ребенком, до сих пор не переворачивается, не пошел в год, не заговорил в два, когда у других уже цитируют «Тараканище». Дети болеют? Закалять надо было, тогда не болели бы!

Кате и возразить нечем. Мозг отупел, от одних «агу» речь стала скудной, реакция заторможенной. Натренированный на совещаниях, первый заместитель директора виртуозно выворачивал факты в свою пользу. Доводил ситуацию до абсурда. Все, что могла выдать Катя, когда Артём выходил за все рамки, – крик и слезы.

– Истеричка! С тобой невозможно разговаривать! Ты ничего не хочешь слышать! – сообщал он, принимая позу обиженного, и надолго уходил в молчанку.

Чтобы не поддаться искушению отыграться на слабом, нужно быть благородным и великодушным.

Артём обычный, как и Катя. Она сама не без греха. Тоже глумилась над слабыми. Поделом ей.

Когда-то давно. Кириши

– Чего на доску пялишься? Ты за нее платила?! – Феофанова развернулась всем своим мощным корпусом и выставила растопыренную пятерню перед лицом Зоси, будто бы не внесенный семьей Сапожниковых в казну класса взнос был вычтен из личных доходов ученицы Ольги Феофановой.

Сидевшая за одной партой с Феофановой Настя Иванючина с готовностью шавки подхватила инициативу подруги. Она хапнула тетрадь Зоси, чтобы та в нее не могла списывать с доски.

– Верни на место! – приказала Сапожникова.

Иванючку это раззадорило: рядом с рослой Фаней она чувствовала себя сильной. Настя демонстративно вырвала лист из Зосиной тетради. Зося ткнула Иванючку между лопаток острием шариковой ручки. Настя взвизгнула.

– Что у вас происходит?! – сердито произнесла математичка.

Ксения Алексеевна оторвалась от заполнения журнала и уставилась немигающим взглядом на «камчатку», где сидела Зося, а перед ней Иванючина с Феофановой.

– Сапожникова меня ручкой ткнула, – пожаловалась Иванючка.

– Сапожникова! – гаркнула математичка. – Урок давно начался! Сорвешь контрольную – всему классу выставлю двойки. Устроили балаган!

В классе поднялся недовольный гул.

– Сапожникова! Убью! – Воронин показал кулак.

– Зоське капец! – прошептала Вика своей соседке по парте Кате Быстровой. – Эти ее уроют, они без тормозов.

– А тебе что? – не отрываясь от тетради, фыркнула Быстрова.

Алгебра была не ее коньком, и Катя старалась компенсировать пробелы в знаниях прилежанием и обаянием. Ксения Алексеевна благоволила приветливой ученице и часто натягивала ей тройки.

– Жалко ее.

– Сама нарывается.

– Все равно. Надо ее в нашу компашку, с нами Сапожникову не тронут.

– Посмотрим, – неопределенно пообещала Катя.

Катя Быстрова, как и Лариса Фролова, была девичьим лидером в классе. Катя выступала противовесом Фроловой. Если Фролова возглавляла кучку малолетней гопоты, то к Быстровой примыкали все оставшиеся хорошие девочки. Кроме Зоси, естественно. Зосю Быстрова не признавала.

Катя не устраивала травлю, ведь она имела имидж хорошей. Даже, бывало, защищала Зосю. Но защищала как бы мимоходом и запоздало, когда свора уже расправилась с ней и вдоволь насладилась результатом.

Сапожникова Катю бесила. Вечно выделывается. Выскочка! Когда Зося внезапно «взлетала» – выдавала на уроке нестандартный ответ или делала что-то такое, что выделяло ее из толпы, – Быстрова стремилась тут же ее приземлить. Катя, как это она умела, весомо хмыкала, что означало: «Ничего особенного. Выделывается!»

Зося не выделывалась. Ей приходилось выражать собственное мнение, а не мнение большинства, как это делали все. Потому что во «мнение большинства» ее не посвящали.

Как и любой лидер, Быстрова держала руку на пульсе, чтобы не утратить своего высокого положения в школьной иерархии. У девочек титул «королевы класса» часто достается самой привлекательной.

Быстрова, безусловно, была красивой: выразительные, с черными и густыми, будто бы накрашенными ресницами глаза, обезоруживающая улыбка, ямочки на щеках, пленительные округлости формирующейся девичьей фигуры.

Когда Катя разговаривала, она делала многозначительные паузы и могла так посмотреть, что ее взгляд был весомее всяких слов.

Никто не знал, что красавица Катя постоянно сомневается в собственной привлекательности. Эти ее вьющиеся волосы, когда в моде прямые, пухлые щеки, за которыми нет и намека на скулы. А нос, а губы, да и вообще!

Она тихо завидовала Маринке, ее стройности, светлым от природы и гладким, падающим на плечи, словно ливень, волосам, длинным, стройным ногам. Смагина нравилась всем. Это ей, белокурому ангелочку с огромным бантом, доверили колокольчик на первой школьной линейке. Марина вручала букеты почетным гостям, ей доставались роли Снегурочки и принцесс на новогодних балах. Но Маринка была вещью в себе: она осознавала свою красоту и оттого была немного высокомерной. Вокруг Смагиной не сплачивался коллектив, она не считала нужным хоть что-нибудь для этого делать – и так хороша!

Быстрова часто заводила темы, призванные заострить внимание на ее красоте, и всячески напрашивалась на комплименты. Зося легко могла бы купить Катю, выразив свое восхищение, но не делала этого: ей было противно льстить.

В пятом классе Катя даже дала Зосе заполнить свою тетрадку-анкету, чего никто из девочек никогда не делал – все-таки Сапожникова считалась изгоем, – но лишний голос не помешает. Быстрова не сомневалась, что Зося не упустит шанса к ней подольститься, но ошиблась.

В анкете на первой же странице нашелся вопрос: «Кто из девочек в классе самая красивая?»

Зося ответила честно: «Смагина». И тут же вызвала волну гнева хозяйки анкеты и нажила себе врага.

Мама Быстровой состояла в родительском комитете, и Катя постоянно слышала ее телефонные разговоры о сборе денег на нужды класса. Девочка была в курсе, чьи родители сдают деньги, а чьи ходят в должниках.

Из этих разговоров Катя знала, что отец Зоси беспробудно пьет и, естественно, никаких денег ни на что не сдает. Члены родительского комитета любили посмаковать бедственное положение, в котором оказалась Зося. «Какая несчастная, – говорили они, – надо бы обратиться в опеку». «Там не помогут, только отправят девочку в детский дом», – причитали родительницы. Покудахтав, они великодушно прощали Сапожниковой ее долги. Этим помощь родительского комитета ограничивалась.

С таким положением вещей Катя была не согласна. Все платят, а Сапожникова нет! Алкаш не инвалид, с чего такие поблажки? Они, между прочим, тоже не миллионеры, ее мама специально пошла в родительский комитет, чтобы сэкономить. Выискивает, где можно купить дешевле, в конец города ездит, чтобы копейку выгадать.

Никто бы не узнал о том, что Сапожниковы не скинулись на покупку новой доски, если бы не Катя. Быстрова была отличным стратегом, несмотря на нелады с точными науками.

Расчет был верным и дал нужный результат. Зная, что Настя – последнее трепло, Быстрова подгадала момент, когда Иванючка оказалась рядом, а она, Катя, ее вроде бы как не заметила.

– На доску сдали все, кроме Сапожниковой. Как обычно. В их семье совсем денег нет, – посекретничала Катя с подругой на перемене.

– Да, бывает, – согласилась Вика.

– Даже на одежду у них не хватает, всегда в одном и том же ходит, – продолжала «жалеть» одноклассницу Катя.

Подруга кивала.

Это было правдой. Зося одевалась хуже всех: одна и та же немодная юбка с дешевым застиранным бадлоном и тапки-мокасины «Made in China».

Иванючина сработала молниеносно: уже на следующей перемене, перед контрольной, весь класс был оповещен о долгах Сапожниковой. Поскольку Зося появилась в классе лишь со звонком, расправа над ней откладывалась до следующей после алгебры перемены.

Так долго ждать взрывная Феофанова не могла – она жаждала крови немедленно, прямо на контрольной. Действия Фани вызвали цепную реакцию в толпе.

На перемене после контрольной, конечно же, на Зосю налетели.

Математичка, как обычно, «моргнула» – сгребла в охапку листочки и ушлепала в учительскую.

Ксения Алексеевна, классная седьмого «А», конечно, была «не посвящена» в то, что творится перед ее носом. Что ее класс, словно криминальный район, поделен на враждующие группы и что толпа расправляется с одиночками. Что есть Воронин со свитой, есть Фролова с гопницами, есть изгои, над которыми издеваются.

Сами виноваты! Себя отстаивать надо, завоевывать авторитет. Никто за них это делать не будет. Она классный руководитель, а не нянька!

Несмотря на то что Сапожникова соображала в математике лучше многих, Ксению Алексеевну она раздражала. Слишком много хлопот обещалось от этой немногословной хрупкой девочки. Неблагополучная семья и, как следствие, нищета и нелады с коллективом. Случись что – спросят с нее, с классного руководителя. А что она может? Ну проведет беседу с отцом ученицы, он что, пить бросит? Не бросит.

Ксения Алексеевна не раз вызывала Сапожникова в школу – не являлся. Сама к Сапожниковым Ксения Алексеевна не пошла. Заняться ей больше нечем, как только по чужим квартирам ходить! Еще был бы с этого толк, но толку ведь не будет. У самой дети, на них вечно времени не хватает.

«Авось обойдется», – малодушно решила классный руководитель, предпочитая не вмешиваться.

1917 г. Одесса

В свои восемнадцать Ольга Суок выглядела красавицей. Яркие, живые глаза под широкими черными бровями, лицо греческой богини, черты мягкие, гармоничные, как с портрета Леонардо да Винчи. Плавная, женственная походка и величественная стать.

Симочка по-прежнему оставалась невзрачным лягушонком с по-детски щуплой фигуркой. Все настолько привыкли видеть в ней неказистую дурочку, что ни у кого не возникало и мысли о наличии у юной девушки хоть какого-то потенциала. Разве что Сима хорошо рисовала, но куда применить это умение, особенно без художественного образования?

Лидия вышла замуж за уважаемого человека, военного врача. Правда, ее семейное счастье продлилось недолго. Муж Лидии Густавовны погиб на фронте Первой мировой войны. Молодая вдова вернулась в родительский дом, где по старой памяти вновь взяла на себя роль наперсницы сестер.

Страну трясло от волнений. Война – всем надоевшая и бессмысленная – вносила дополнительную сумятицу и истощала едва трепыхавшуюся экономику. Голод и нищета все увереннее обосновывались в Одессе. В столь нелегкое время уроки музыки стали никому не нужны, и Густав Суок, чтобы прокормить семью, брался за любую посильную работу. Играть на скрипке около памятника Ришелье, положив перед собой шляпу, австрийцу не позволяла гордость. Он предпочитал таскать грузы в порту, после чего подолгу отлеживался с больной спиной. Девочки как могли помогали родителям. Как ни странно, несмотря на несправедливое распределение семейных благ, сестры дружили. Особенно Оля с Симой, в то время как Лидия держала марку строгой старшей сестры, но и то лишь для вида – она чувствовала свою ответственность за младших.

Одесса стремительно нищала. Из доступных развлечений были лишь бесплатные творческие вечера неизвестных молодых дарований и море. Черное море – единственное, что оставалось неизменным вне зависимости от обстановки в мире. Оно то шумело, поднимая высокие волны, то чуть слышно шептало, серебрясь на солнце или мерцая в лунном свете.

Сестры Суок любили проводить время на Ланжероне. Казалось, здесь, среди теплого песка и шелеста прибоя, время приобретало свойство застывать, и можно было выбирать любое на свой вкус. Эту способность времени Серафима впервые обнаружила в свои неполные десять лет и тут же поделилась открытием с сестрами.

– Волна бьется о мои ноги точно так же, как когда мне было четыре года! Помните, мы тогда всей семьей отдыхали в Отраде? Нам еще купили леденцы! – Сима даже почувствовала смородиновый вкус петушка на палочке и зажмурилась от удовольствия.

– Волны всегда бьются одинаково, на то они и волны, – авторитетно заметила Лида.

– Когда я вот так стою у кромки воды, я ощущаю себя так же, как и в тот день! Как будто бы мне четыре года и рядом папа и мама. – Сима любила тот свой период жизни из раннего детства, когда дела их семьи шли хорошо и они считались почти богатыми.

Лида с Олей переглянулись. Глупышка – чего от нее ожидать.

С тех пор, всякий раз бывая у моря в теплую погоду, Сима разувалась и заходила по щиколотки в воду. Она стояла, закрыв глаза, и вспоминала то свое лучшее время, где не было голода, тревог и неопределенности. Как будто бы она снова маленькая девочка – веселая и беспечная, с леденцом за щечкой.

Серафима устроилась на валуне, чтобы очистить прилипший к ступням песок, перемешанный с мелкими камешками. Девушка с сожалением отметила, что туфли совсем прохудились и на подошве вот-вот появится дыра. Других в этом году ей не видать, остается ждать ноября, когда похолодает и можно будет носить валенки. У Оли обувь на два размера больше, а то бы можно было уговорить сестру носить ее туфли по очереди.

Ветер нагонял тучи со стороны города, значит, с утра будет пасмурно. Сима задумчиво водила пальцами по песку, рисуя непонятные фигуры, ее сестры сидели поодаль, щурясь в лучах закатного солнца.

Вдруг палец наткнулся на что-то скользкое и блестящее, и Сима его одернула: не стекло ли? Она живо вообразила сочащуюся из раны кровь, отчего ее передернуло. Нечто маленькое, сиреневого цвета, лежало, присыпанное песком. Преисполненная любопытства, осторожно, будто бы боясь спугнуть, девушка стала откапывать находку.

Один, второй, третий… друг за другом стали появляться фиолетовые камешки. Это были бусы из… конечно же, из драгоценных камней!

В глазах Симы полыхнул огонек радости и надежды на лучшую жизнь. Вот оно – богатство, которое все изменит! Перепачканное в песке сокровище у нее на ладошке.

Девушка вообразила, как накупит себе новой одежды, а то надоело ходить в обносках! Ольге уже с шестнадцати лет покупают новую одежду не только потому, что их с Лидией фигуры отличаются. Ольга расцвела и заневестилась. И, как считали родители, Оле надо выглядеть прилично, чтобы показать «товар лицом». А она, Сима, донашивала гимназическое платье с чужого плеча. И еды! «Много-много еды!» – мечтала всегда голодная Сима.

Девушка бережно положила находку в карман и принялась рыть песок в том месте, где лежали бусы, – там определенно должно быть что-то еще. Сундук с сокровищами! Или кувшин с золотыми монетами. Как в сказке про трех братьев.

Найденной поблизости палкой Серафима перерыла песок вокруг счастливого места и, если бы валун не был таким тяжелым, заглянула бы и под него. От этого увлекательного занятия ее отвлекла Лида.

– Симочка, нам пора! Довольно в куличики играть! – голос старшей сестры звучал насмешливо, как обычно, когда она заставала Симу за каким-нибудь «глупым» занятием.

Солнце уже скрылось за большой плоской тучей. Начинались холодные сумерки. Серафима окинула взглядом перерытый участок, чтобы лучше его запомнить и продолжить поиски клада на следующий день.

– Смотри, что у меня есть! – не выдержала Сима перед сном.

Она показала свою находку Оле. Очищенные от песка, тщательно вымытые и вытертые камни играли фиолетовыми гранями в свете настольной лампы.

– Какая красота! – ахнула сестра. Ее рука тут же потянулась к бусам, чтобы их потрогать. – Откуда они у тебя?

– На пляже нашла! – гордо сообщила Сима.

– Надо отнести назад. Может, их кто-то потерял и теперь ищет.

– Вот еще! – не пожелала расставаться со своим сокровищем Серафима. – Я их в песке откопала. Небось сто лет прошло с тех пор.

– И что ты собираешься с ними делать? – продолжала допрос Ольга.

– Носить! – Сима нацепила на свою тонкую шейку бусы.

Сиреневый цвет отлично смотрелся с ее светлыми, как море, глазами, неизвестные камни приятно касались загорелой кожи, будоражили воображение и обещали нечто восхитительное. У девушки никогда не было никаких украшений, а тут сразу целые драгоценные бусы! Серафима даже усомнилась, стоит ли продавать такую прелестную вещицу.

– Вы еще не спите?! – в комнату заглянула Лида.

Прежде чем заметить бусы на младшей сестре, она увидела ее сияющий взгляд.

– Откуда взяла? – строго спросила Лидия.

– Клад нашла! – засмеялась Симочка.

– Какой еще клад? – нахмурилась старшая сестра.

«Никак кавалер завелся. Опять с этой глупышкой морока. Что за наказание!»

– Сима их на Ланжероне в песке откопала, – объяснила Ольга. – Как ты думаешь, Лид, что это за камни?

Узнав, что никто никаких видов на ее несовершеннолетнюю сестру не имеет, Лида смягчилась. Она с интересом принялась разглядывать бусы.

– Самоцветы какие-то. Похожи на аметисты, – выдала свое заключения Лидия, важно поправив очки.

– Как?! – сердце Симы упало.

Она рассчитывала минимум на александриты, то и дело рассматривала свою находку при разном освещении. Ей даже казалось, что бусы меняли цвет.

– Давай завтра сходим к Арону, спросим, – предложила Оля.

Ей стало жаль мгновенно сникшую сестренку.

Арон Фишман закрыл свой ювелирный магазин еще в прошлом году, когда Одессу охватила волна погромов. В тот раз он едва уцелел, укрывшись в доме сердобольных соседей. Его магазин на Софийской разграбили, разбили витрину и сломали все, что подвернулось под руку. Но кое-что у Арона осталось, и теперь он вел свой гешефт осторожно, совершал сделки по предварительному договору и лишь по протекции. В смутное время люди чаще обычного продавали и покупали драгоценности, не доверяя никакой валюте. Так что дела у Фишмана шли хорошо. Сестер Суок он знал давно, поскольку их отец Густав Генрихович обучал музыке его сына Мойшу.

– За эту вещь могу предложить два рубля, и то из уважения к вашему папе, – сходу назначил цену владелец ломбарда.

– Всего два? – дрогнули обветренные губы Симы.

– Они же красивые! – вступила в спор Ольга.

Она понимала, что бусам цена не слишком высока, но не настолько же низкая!

– Милые барышни, это аметисты. Самые обыкновенные. Они и раньше стоили сущие копейки, а теперь и подавно ничего не стоят. Людей интересуют драгоценности, чтобы сохранить свои капиталы, а безделушки вроде этих бус сейчас никому не нужны.

По залитой солнцем мощеной улице напропалую гуляло бабье лето. Обдуваемые морским бризом платаны величественно покачивали своими широкими кронами.

Ссутулившись и уткнувшись взглядом в землю, Сима понуро ковыляла вслед за сестрой. Если бы не гимназическая форма, то со спины ее можно было бы смело принять за старушку.

В это утро мир Серафимы Суок рухнул. Теперь никакого богатства, ни вкусной еды, ни нарядов. Ничего ей не видать как своих ушей!

Сиреневая нитка аметистов больше не радовала, а скорее вызывала досаду, как вызывают досаду поманившие в сказку и растворившиеся в дымке алые паруса.

Артём

Жена раздражала своей тупостью и ограниченностью, убогими интересами мамы в декрете, а теперь еще и склочностью – слова ей не скажи, огрызается. Хоть сыновья уже выросли и декрет, соответственно, давно остался позади, Катя из него так и не вышла.

Дело не в ее домоседстве, а в мышлении квочки, соответствующем кругозоре и характере словно из воска, в который в последнее время будто бы колючек подсыпали. Хотелось ее встряхнуть, исправить, чтобы стала с огоньком, как раньше.

Артём нападал – Катя защищалась. Защищалась, как могла, на излете моральных сил с оголенными нервами и выгоревшей душой. А он на подъеме карьеры, как натренированный боксер на ринге.

Разговоры Бобковых напоминали жаркие дискуссии на рабочих совещаниях в «Ампире», где убедить красноречием, обойти, прогнуть, высмеять – в порядке вещей, в бизнесе все средства хороши. Там такие же зубры, достойные соперники, с ними спорить азартно и интересно. А Катя размазня, кроме раздражения ничего не вызывает. Только и остается, что припечатать ее ко дну, чтобы оттолкнулась.

Никакого конструктивного разговора при таких позициях быть не могло. Результатом разговоров супругов становилась их все большая отстраненность.

Парадокс состоял в том, что, стань Катя другой, такой, какая ему понравилась бы, – уверенной, знающей себе цену и требовательной, Бобков не прожил бы с ней и недели. Семейный союз тогдашнего Бобкова был возможен лишь с домашней, покладистой женщиной. Увы, этого первый заместитель директора «Ампиры» не понимал.

Сидя в кухне, Артём Бобков хлестал коньяк и решал дилемму. Ему предстоял нелегкий выбор: с одной стороны – заторможенная и вечно всем недовольная Катя, с другой – слишком активная Ада со своей болезненной любовью, от которой порой хотелось бежать со всех ног.

Артём бежал. Несколько раз говорил: «Все кончено, расстанемся друзьями», удалял ее контакты, но Ада писала снова и снова. Она неистово стенала: «Жить без тебя не могу» – и разводила словесные сопли. Раздражало это неимоверно, как будто бы ему вручили ответственность за чужую жизнь.

Заблокировать любовницу Артём не мог. Во-первых, они вместе работают, а во-вторых, это не по-пацански. Хотелось расстаться нормально, без заламываний рук и вражды, но любой его позитивный жест Ада расценивала в качестве примирения и тут же развивала бешеную деятельность в сторону устройства их совместного будущего.

Артём еще колебался: Ада писала «люблю», тем самым создавала в его душе иллюзию эфемерного счастья. Ада нащупала ту самую кнопку, нажимая на которую можно манипулировать Артёмом Бобковым, первым заместителем директора «Ампиры».

Артём до сих пор сомневался, что за всю жизнь его хоть кто-нибудь любил, включая маму. А тут любят. Любят! Хоть и так невротично, но любят. Или нет?

Чтобы отвлечься, Артём прибегнул к известному способу – вышибить клин клином. «Надо увлечься какой-нибудь красоткой – решил он, – переспать с ней для закрепления эффекта, но уже без дурости, как с Адой».

Красотка нашлась довольно быстро. Она по субботам вела группу леди-дэнс в фитнес-центре, куда Артём ходил на бокс. Красотку звали Зоя.

Это же надо сделать стеклянные стены в зале групповых занятий! Идешь себе спокойно в раздевалку после тренировки, а за стеклом, как на витрине, дамы тянутся в асанах йоги. Или вращают бедрами на восточных танцах. Качают пресс тоже интересно. Но самый отпад – это группа стриптиза. Занимаются в тренировочной одежде – тут все пристойно, но движения…

Артём старался не глазеть, но шаг замедлялся сам, и взгляд невольно останавливался на занимающихся. Как тут не пялиться! Он нормальный мужик, и природа берет свое.

Артём так и завис у стекла до конца занятия. Кошачья пластика, манящие жесты, распущенные летящие волосы, взгляд с поволокой и даже пятна пота на ее трико выглядели сексуально.

Выключив музыку, девушка, проводившая занятие, посмотрела сквозь стеклянную стену и одарила его легкой улыбкой, а он, не будь дураком, бросился помогать ей собирать инвентарь.

Фролова

Это было что-то невероятное! Лариса охотнее поверила бы в то, что Рынду назначили директором или она вышла замуж за олигарха и живет с ним на Сардинии, чем в такое преображение Зоськи. Точеная фигура, грациозные движения, рыжие, как львиная грива, волосы, узкое с высокими скулами лицо… Походка, осанка, взгляд!

Зося даже не посмотрела в ее сторону. Она, Лариса, как дура, сказала ей «привет» в раздевалке, а та прошла, словно мимо пустого места. Не заметила ее! Фролову!

Они с Рындой, как две идиотки, с изумлением таращились на Зоську, когда она проплыла мимо на своих высоченных босоножках-платформах. Пошлейшая пошлятина и безвкусица эти ее босоножки, дичь и деревенщина, прошлый век, но Зоське идут.

Потом Рында сказала, что нужно Зоську проучить, – стала ее донимать в бассейне. Нарочно зачерпнула широкой, как лопата, ладонью воды и окатила ею Зосю.

Не помогло. Тогда Рыдалова перегородила своей объемной фигурой дорожку, на которой нарезала круги Сапожникова, – при всем желании не разминуться.

Зоська сделала вид, что они незнакомы, лишь надменно произнесла: «Женщина, вам лечиться надо!» – и уплыла.

Рында здесь, конечно, перегнула палку: понимать должна, что ее гопнические заходы уместны не везде, но Сапожникова-то какова! Делать вид, что не узнала своих одноклассниц, – верх тупости. Или высокомерия. По-любому Зоська неправа, и ее надо проучить, чтобы не задавалась.

Зоя

В это тихое кафе Зоя Сапожникова приходила каждые выходные. Оно находилось на одном этаже с фитнес-центром. С влажными после бассейна волосами она садилась за свой любимый столик около широкого окна. Заказывала обычно одно и то же: жаркое с овощным салатом и латте. На диетах она не сидела и могла себе позволить любое блюдо. В латте добавляла много сахара, под настроение брала десерт со сливками.

Пока готовили заказ, Зоя смотрела с высоты седьмого этажа на суматошный проспект. Перед ней лежал открытый ноутбук и записная книжка с ручкой.

Зоя настраивалась, чтобы написать очередную статью для архитектурного журнала «А».

Писать в журнал было ее хобби, ставшее обязанностью, после того как возникла договоренность с редактором. Зое было интересно делиться своими мыслями в профессиональной среде, к тому же эта деятельность неожиданно оказалась полезной для карьеры. Это и другое свое увлечение – тренерство в фитнес-центре – не обремененная семьей Сапожникова легко совмещала с основной работой в «Луче». Когда не надо спешить домой, чтобы проверить уроки, приготовить ужин, прибрать, постирать, организовать, эмоционально обслужить, находится куча свободного времени.

Как Зоя ни старалась гнать мысли о сегодняшней встрече, они ее не покидали. Как обычно по субботам, взмыленная, с растрепанными волосами, в вызывающих босоножках на высокой платформе, Зоя после занятия вошла в раздевалку и направилась к своему шкафчику, чтобы переодеться для бассейна.

На нее смотрели. К пристальным взглядам Зоя привыкла: она была тренером. Там, в зале, только что на нее было направлено множество глаз. За ней внимательно следили, стараясь перенять танцевальные движения. Зоя повторяла снова и снова одни и те же элементы. Во время занятий на Зою смотрели не только из зала. Проходившие по коридору клиенты фитнес-центра часто останавливались у стеклянной стены и наблюдали, как она танцует. Стрип-дэнс завораживал. Грациозная и подтянутая, с длинными тонкими ногами и руками, с разбросанными по плечам рыжими от природы волосами, плавными, энергичными движениями, она походила на красивого дикого зверя.

Зоя не заметила бы сидящих около зеркала девушек, если бы одна из них – расплывшаяся, с выпуклыми венами на отекших ногах, с неестественными, словно маркером нарисованными, бровями, – не рассмеялась бы в голос. Она высоко запрокинула голову, тряся остатками пережженной шевелюры, открывая желтоватые никотиновые зубы. Ее смех звенел на всю раздевалку так, что привлек внимание не только Зои.

Зое казалось, что прошлое давным-давно стерлось из памяти, но этот смех вернул ее в ушедшие школьные годы.

«Рында!» – вспомнила Зоя. А рядом – она украдкой пригляделась через зеркало – Фролова. Лариса выглядела намного лучше своей подруги, но отнести ее к стану красавиц можно было едва. Фролова и в юности не блистала красотой, брала обаянием и лидерскими качествами, что, несомненно, ценнее хорошенькой внешности.

Тонкие лодыжки, аккуратный маникюр, но уставшее лицо и фигура, требующая долгих тренировок, а также крупный вертикальный шрам на животе безнадежно ее портили.

Зое показалось, что они встретились взглядами в широком во всю стену зеркале.

Фролова не скрывала изумления: она Зою тоже узнала и поэтому откровенно ее разглядывала.

В бассейне Рында попыталась к ней цепляться, облила водой. Что-то сказала, Зоя из-за воды в ушах не расслышала. Когда та совсем охамела, Зоя одарила бывшую одноклассницу сочувственным взглядом и порекомендовала сходить полечиться.

Чтобы не портить себе настроение, Зоя дистанцировалась. Рында последовала за ней на скоростную дорожку, где попыталась повторить маневр, но ей помешали плавающие в быстром темпе мужчины. Потерпев фиаско, Рыдалова вернулась к своей подружке Фроловой.

«Какое мне до них дело!» – злилась на себя Зоя, делая глоток сладкого напитка из высокого бокала.

Сегодняшнее происшествие выбило ее из колеи, даже латте казался невкусным.

Зоя старалась сосредоточиться на написании статьи, но не думать о бывших одноклассницах у нее не получалось. Память унесла ее в непростые школьные годы.

Когда-то давно. Кириши

Из всех уроков для Зоси самым нелюбимым был урок физкультуры. Гибкая и ловкая, она любила бегать и без труда сдавала все нормативы.

Для преподавателей физкультуры такая ученица находка, ее перед любой комиссией выставляй – не подведет. Но преподаватель физкультуры, худая, с прокуренным голосом Наталья Петровна, Зосю не любила.

И было за что. Весь класс как класс: пусть с ленцой, с шалостями, но ходят гурьбой, если хулиганят, то вместе и предсказуемо, если занимаются, то тоже вместе. А эта Сапожникова вечно одна, болтается как не пришей кобыле хвост.

Все разобрали ракетки, играют. Красота! Сапожникова же сидит на лавочке. Все в волейбол – Сапожникова опять одна на лавочке. Если урок на улице, опять же: вот гурьбой класс – а вот, в стороне, Сапожникова. Бегут кросс. Толпа девочек плетется по стадиону, с охами и причитаниями, но вместе. Сапожникова отдельно от всех, как сайгак, наматывает круги. За нормативы Сапожникова получала «отлично», а за все остальное выше трояка Наталья Петровна поставить ей не могла.

Физкультура. Здесь наиболее ярко проявлялась школьная иерархия, в которой Зося занимала последнее место.

Крохотная, как кухня в хрущевке, конура с одной скамьей вдоль стены и крючками над ней – вот типичная школьная раздевалка для физры. В классах примерно по пятнадцать девочек и мальчиков. Пятнадцать человек никак не умещаются на одной скамье, и восьми крючков (не считая сломанных), чтобы повесить одежду, на всех не хватает. А еще у школьников есть сумки, которые тоже надо куда-то складывать. Архитекторы, словно извиняясь за свой промах при создании раздевалок, в качестве дополнительных мест для переодевания предусмотрели в них длинную батарею.

Во всех классах перед уроком физкультуры наблюдается одна и та же картина: скамейку занимают несколько человек – верховодящая группка, остальные ютятся где придется.

В Зосином классе скамейку, конечно же, заняла Фролова со своими приближенными. Это был наиболее удобный угол, не обозреваемый при открывании входной двери. Часть скамейки удалось отвоевать Быстровой и ее наиболее близкой фрейлине Вике. Не мудрено догадаться, что самое неудобное место – кусочек батареи перед входной дверью – досталось Зосе, и то девочке пришлось за него побороться с такими же, как и она, аутсайдерамии, своими «как бы подругами» Светой Хлудковой и Лидой Мекнасси.

Зося не могла понять, почему все молча оставляют скамью Фроловой, словно та подарена ей на день рождения. Никто ни разу даже не попытался сесть на «ее» место. Кроме Зоси. Она не сомневалась, что ее оттуда выдворят, но все равно это сделала. Зося и сама не знала, что на нее тогда нашло.

Фролова опешила от такой наглости, ведь даже фактурная Быстрова со своей свитой не посмела покуситься на ее территорию, а тут эта мелкая клуша. Одна!

Лариса быстро нарисовала на своем лице снисходительную улыбочку и взглядом приказала: «Взять!» Рыдалова, или, как ее прозвали за зычный голос, Рында, мгновенно схватила Зосю за руку. Сзади на нее набросились Фаня и Иванючка. Силы были не в пользу Зоси. Рано сформировавшаяся Рында давила всем своим весом. Она и в одиночку могла справиться с субтильной Зосей, так что содействие крупногабаритной Феофановой было лишним. Ну а Настя Иванючина – невзрачная, лишенная малейшей детской миловидности, с по-мужски грубыми чертами крестьянского лица, которую Фаня держала при себе для мелкой черновой работы, – прыгала вокруг, чтобы выслужиться и одновременно выместить на Зосе злобу за собственное низкое положение в школьном коллективе. Не будь Зоси, Иванючка вполне могла стать изгоем. Но, в отличие от Сапожниковой, Настя была бы изгоем жалким и унылым – такую и травить скучно.

Переодевалась Зося очень быстро, чтобы как можно меньше времени оставаться раздетой и наиболее уязвимой и тем самым привлекать к себе внимание. Ее фигура называлась одноклассницами «сисек нет, жопа с кулачок». А еще «ножки как столбы после бомбежки». Если, говоря о ногах, девчонки сгущали краски, то про грудь была чистая правда: грудь Зоси только-только начала развиваться, в то время как сверстницы давно щеголяли лифчиками, умудряясь выставлять их напоказ из-под любой одежды. В раздевалке устраивались дефиле нижнего белья. Кто из одноклассниц еще не обзавелся бюстгалтером, носили топы. И только Зося, как маленькая, ходила в маечках-футболках.

Зося появлялась в раздевалке ближе к концу перемены, ставила свою сумку на пол, одежду складывала на два ребра батареи. Скрючившись и наклонившись, как будто бы поправляя носки, она быстро снимала блузку и влезала в мешковатый, считавшийся у нее спортивным, джемпер. Для школы она собственноручно пошила блузку с кокеткой и множеством складок, чтобы скрыть под ними отсутствие груди. Но это не спасало от насмешек. Активнее всех к Зосе цеплялась Феофанова, Иванючка, как водится, подгавкивала.

Однажды во время переодевания Зосю вытащили в центр раздевалки, вырвали из рук джемпер, отобрали штаны, которые она не успела надеть.

Зося осталась в трусах и футболке. Она скрючилась, словно стремилась сделаться невидимой. Девчонки резвились, отпуская язвительные замечания по поводу ее неразвитой фигурки. Зося совсем сникла.

В этом учебном году визуальная разница между ней и одноклассницами стала заметна особенно. Ровесницы одна за другой превращались в девушек – юных, притягательных, с округлостями в положенных местах, с плавной походкой и неторопливыми движениями. Они все носили одинаковую модную в подростковой среде прическу – длинные распущенные волосы с пробором «елочкой», красили губы и ресницы, демонстрировали декольте.

Зося никак не дотягивала до своих неполных пятнадцати, выглядела максимум на одиннадцать. Она даже на Новый год загадала желание – носить лифчик.

Желание сбываться не торопилось. Вата, напиханная в бюстгалтер размера «А», сбивалась комьями, делая из Зоси дочь Квазимодо, и от этой идеи пришлось отказаться.

– Какие шары!

– Где пластику делала? – «острили» одноклассницы.

– Покажи, не стесняйся! Народ хочет видеть!

Без одежды, окруженная со всех сторон, Зося не знала, куда деться. Ее лицо приобрело пепельный оттенок, на глаза навернулись слезы.

Фаня вошла в раж, она попыталась стянуть с Зоси футболку, но та сумела ее удержать. Но слез девочка сдержать не смогла – они полились предательским потоком. Чтобы скрыть слезы, Зося отвернулась и закрыла лицо руками.

– Довели! – бросила с упреком Катя.

Веселье как-то само закончилось. Словно ни в чем не бывало, девочки продолжили переодеваться и со звонком потянулись в зал. Ни Света, у которой Зося была накануне в гостях, ни Женька, с которой они иногда вместе ходили домой, ни Маринка, которой Зося на предыдущем уроке решила задачу, ни «правильная» Лида – никто из «подруг» не посчитал нужным поддержать ее хотя бы словом.

Все молча ушли на урок, оставив Зосю утирать слезы. Лишь Фролова, будто сочувствуя, спросила:

– Зойка, почему ты такой плакунчик?

Зося их не боялась. Разве могла быть страшна стая зверенышей ей, пережившей в своей семье столько несчастий? Оттого ее психика и надломилась. Часто на давление Зося против своей воли реагировала потоком слез. Ее голос дрожал, она заикалась и всхлипывала, лицо становилось меловым. Это было ужасно. В таком состоянии Зося не могла ничем ответить на нападки.

Ее слезы одноклассники считали победой. Стая ликовала, видя такой быстрый и удачный результат подлых поступков.

Их класс в этом плане не был уникальным. Почти в каждом классе находился изгой. Зося не раз видела, как мальчишки из параллели гоняли своего очкастого одноклассника. Однажды она застала в туалете разборку девочек из десятого. Кучка девиц, наподобие фроловских гопниц, отбирала у своей одноклассницы обувь.

1917 г. Одесса

– Александриты! Александриты! Бусы из александритов! – тоненьким голоском пищала Сима.

Она пыталась подражать своим случайным соседкам – бойким торговкам в ряду со всяким старьем, в конец которого она примостилась со своим товаром.

Сима была бойцом. Отгоревав с полдня по поводу ускользнувшей мечты, девушка загорелась новой идеей – продать бусы на Привозе.

– Мадам, возьмите бусы. Из александритов! – без зазрения совести врала Серафима.

Впрочем, почему врала? Кто сказал, что это не александриты? Вон как переливаются багровым светом. А выводы Арона Фишмана и сестры Лиды ошибочны. Всякий может ошибиться.

Женщина равнодушно повернула голову в ее сторону. Из-под шляпы с вуалеткой выбилась седая прядь, лицо серое, осунувшееся, глаза скорбные. Кажется, она раньше видела эту даму в цирке. Атлетического вида мужчина лихо метал в нее ножи, а она невозмутимо стояла с раскинутыми в стороны руками. Такая смелая и гордая в блестящем, струящемся платье, Симочке она казалась невероятной красавицей.

– Куда мне бусы? – печально произнесла дама, продолжая свое неторопливое шествие вдоль торгового ряда.

– Сколько, девка, хочешь? – внезапно обнаружился покупатель – неприятного вида пузатый дядька с проплешиной.

– Сто рублей! – выпалила Сима.

Она знала правила торговли: проси больше, скинуть всегда успеешь.

– У меня с собой столько нет, – признался мужчина. – Пойдем со мной, голуба, тут близко. – Он подхватил под руку Симу, воровато оглядываясь суетливыми, паучьими глазками.

От дядьки противно воняло смесью пота и дешевого табака. Девушка попыталась освободить руку, но покупатель своей крючкообразной граблей вцепился в нее намертво.

– Не боись, девка, не обижу! – зашептал он ей в затылок, задавая направление к выходу.

– Зато я обижу! – свирепо прорычала та самая дама из цирка. – Проваливай, пока цел!

– Мадам! Не суйте свой прелестный носик в чужие дела! – огрызнулся мужичок, собираясь добавить какую-нибудь грубость, но рукоятка ножа, приставленная между лопаток, заставила его сбавить обороты.

– Отпусти девочку и проваливай! – приказала циркачка.

Ее внезапно сильный взгляд и металл в голосе не оставляли выбора.

– Совсем озверели, антихристы! – выкрикнул пузан, отскочив на безопасное расстояние.

– А я вас знаю! – запальчиво сказала Сима, когда они с дамой отошли в малолюдную часть рынка. – Вы в цирке выступаете.

– Уже не выступаю, – произнесла женщина со вздохом. – Муж на войне погиб, заменить его некем. Наш номер сняли с программы. Вот, реквизит распродаю, – сжала она ножны красивого ножа – одного из тех, что летели в нее на цирковой арене.

– Вы такая отважная! – восхитилась Серафима. – И красивая! – теперь девушка снова увидела в своей внезапной спасительнице красивую женщину. Этому не помешали ни седина, ни растекающиеся ручейками морщины, ни потрепанная одежда. Даже печаль в глазах, казалось, придавала ей шарм.

– Спасибо, деточка. Ты еще прекраснее.

– Я?! – удивилась Сима. Она даже оглядела свое старенькое гимназическое платье и поношенные туфли.

Циркачка перехватила ее взгляд:

– Разве красота в одежде?

– Не только, – дипломатично ответила Сима. – Но хорошая одежда, прическа, драгоценности не помешают. У меня из украшений только вот, – девушка накинула на свою изящную шейку «александритовые» бусы. – Хотела выручить за них хоть сколько-нибудь денег, чтобы купить обновку.

– У тебя все будет, – дама пристально посмотрела ей в глаза своим по-тигриному уверенным взглядом, из-за чего Серафима ощутила бегущие по спине мурашки.

Циркачка еще говорила такие слова, в которые хотелось безоговорочно верить потому, что все это было так приятно и прежде ей никто никогда ничего подобно не говорил.

– Тебя будут любить, ты станешь музой и будешь жить лучше многих.

– Но как? – уже не спорила Сима.

В глубине души она всегда знала, что особенная. Ей очень хотелось, чтобы пророчества этой женщины сбылись.

– Сколько камней в твоих бусах? – кивнула она на сиреневую нить.

– Пятьдесят семь! – сходу ответила Сима.

Она уже тысячу раз пересчитала «драгоценные» камни, предвкушая, как дорого их продаст и тем самым обеспечит себе роскошную жизнь.

– Перебирай камни в бусах и на каждый из них наговаривай: «Я прекрасна!» Пятьдесят семь раз.

– И всё? – хлопнула зеленоватыми глазами Сима.

Ей не верилось и одновременно хотелось верить, что все так просто и сказочно волшебно.

– Делай так несколько раз – и увидишь, что будет.

Низким пасмурным небом октябрь дышал в спину теплому сентябрю. По Французскому бульвару вместе с мусором ветер гнал опавшие листья.

Пританцовывая и разбрасывая ногами пожухлую листву, Сима бежала домой.

«Я прекрасна!» – пела ее душа. «Прекрасна! Прекрасна!» – вторили ей воробьиная стая, пожелтевшая ветка акации, тощая кошка, трущаяся о водосточную трубу, накрапывающий дождик и все вокруг.

На подошве правой туфли образовалась дыра, и Сима чувствовала каждый мелкий камешек, на который наступала. Хуже всего обстояли дела в сырую погоду. Стопа в дырявой туфле сразу же намокала даже в самый мелкий дождь. Было жаль штопаных-перештопаных чулок, которые стали протираться еще быстрее.

Придя в гимназию, девушка незаметно разувалась под партой и сушила намокшую ногу. Кроме нее в их классе учились и другие бедные дети, даже беднее ее, так что на общем фоне Серафима Суок своим весьма скромным материальным положением не выделялась.

Симе всегда было унизительно, когда ее причисляли к стану малоимущих. Из-за заношенного платья, из-за дырявой обуви… Да и вообще бедность не скрыть, она сквозит из всех щелей. Но теперь у нее есть бусы с пятьюдесятью семью чудесными лиловыми камнями. Таких бус нет ни у кого, даже у Таты Северьяновой, дочери владельца мясной лавки, у которой в их классе всегда все самое лучшее, от пальто до ластика. А еще у Симы есть тайна и надежда на лучшую жизнь, обещанная бывшей циркачкой.

Катя

Всегда, почти всегда при охлаждении между супругами злые языки пророчат адюльтер. Катя не могла допустить мысли, что ее муж подлец. Он ведь у нее порядочный! Артём не станет ее обманывать и вести двойную жизнь. Это так мерзко и низко! Если его чувства к ней остынут, он, прежде чем начинать новые отношения, закончит уже имеющиеся. Так поступают люди с достоинством. Артём не будет лгать, прятаться по углам, выкручиваться. Как минимум это несолидно для его статуса и возраста. Артём выше всей этой мышиной возни. Иначе как его уважать? «Определенно, у него непростой период», – решила для себя Быстрова.

Несмотря на то что Бобков совсем распоясался, Катя продолжала его оправдывать экономическим кризисом, сложной обстановкой на работе, усталостью… Думала, тяжелые времена пройдут, они вместе съездят в отпуск и все наладится. Но отчего-то конца черной полосы не было видно.

Тем не менее Катя чувствовала, что все идет к разрыву. Их брак бился в агонии, и Катя, стараясь оттянуть конец, впадала в крайности: то окружала мужа вниманием, была с ним мила и покладиста, то, не дождавшись ответной заботы или хотя бы благодарности, взрывалась и высказывала претензии.

Во избежание семейных конфликтов, Быстрова уходила в ближайший торговый центр, где бесцельно бродила по магазинам. Магазины ей осточертели, но больше идти было некуда. От нечего делать Катя обновила гардероб, но модные шмотки никакой радости ей не принесли. Чтобы меньше бывать дома, Катя шла на маникюр к Рынде, которая была рада поболтать и заработать.

– Да баба у него, отвечаю! – со знанием дела заявила Рыдалова, проворно орудуя пилкой.

– Артём не такой! – неуверенно спорила Катя.

Одним из основных качеств, за которые Катя выбрала мужа, была надежность. Много лет назад, в начале их романа, Артём производил впечатление человека, не разбрасывающегося словами, надежного, как скала, который никогда не подведет и на которого можно положиться. Быстрова до сих пор продолжала верить в эти его качества.

– Все они не такие. У меня у двоюродной сестры первый муж был еще тот кобелина! Вот послушай. – Дальше последовал рассказ о чьей-то не сложившейся семейной жизни.

Катерина вполуха слушала мерную трескотню бывшей одноклассницы, думая о своем.

В уголке кухни квартиры Рыдаловой, где она принимала клиентов, мерцала в лампе свеча, нагревая апельсиновое масло. Терпкий аромат укутывал и умиротворял. В этой давно не видевшей ремонта обстановке, изобилующей старыми аляповатыми вещами, Катерина чувствовала себя спокойно.

Она даже позавидовала Рыдаловой – ее независимости от мужчин и умению довольствоваться тем, что есть. Даже вот этой убогой квартире позавидовала – пусть тут все старое и дешевое, но исключительно свое и на свой вкус.

Жизнерадостная Людка не грызла себя за пятьдесят второй размер, за отросшие корни сожженных волос, за расширенные поры на лице и двойной подбородок. Она разрешала себе быть собой и ни на кого не оглядываться. Рында могла себе позволить в общественном месте громко хохотать и во всеуслышание обсуждать по телефону интимные подробности.

Если раньше Катя считала Рыдалову невоспитанной и примитивной, брезгливо морщилась, наблюдая ее вызывающее поведение, посмеивалась над уровнем маникюрщицы, не получившей даже среднего образования, то теперь все чаще думала, что иногда хочет поменяться с ней местами, чтобы иметь возможность наплевать на все условности.

У самой Катерины для этого не хватало смелости. И свободы. Она у себя дома не может коптить масло, как Рында, не может купить и поставить на полку понравившуюся безделушку, не может слушать музыку и смотреть телевизор так, чтобы не быть подверженной критике.

Артём непременно выскажется по поводу ее выбора, одарив комментариями в стиле «это же старье, муть, жуть, мрак и отстой!». Станет ежеминутно допытываться на все лады: «Ты это смотришь? Смотришь?! Смооо-триии-шь?! Давай переключим! Вот! Вот это оставь!» Будет бухтеть, пока жена не отдаст ему пульт и не уйдет.

Катя очень редко слушала музыку и смотрела сериалы. Делала это, только когда Артём надолго уходил из дома, и то прислушивалась к шагам на лестничной площадке, чтобы при звуке поворота ключа в замке успеть все выключить. Иначе презрительно сложенных губ не избежать.

Это было ненормально и создавало нервное напряжение. Артём обычно разговаривал с ней в такой манере, будто бы искал, к чему придраться: что ни реплика, то замечание. Про себя Катя называла мужа прокурором.

Жить с диванным прокурором – то еще испытание. Постоянно нужно быть готовой отражать нападки и критику; взвешивать, что предпочтительнее: объяснять свои действия и оправдываться за них или отложить их до момента, когда не будет рядом мужа. Если отмахнуться, будет еще хуже: Бобков, по обыкновению, жутко обидится и уйдет в глухую молчанку, делая атмосферу дома невыносимой. Такой уклад давил на нервы, опустошал и высасывал энергию.

Быстрова для себя решила: без резких движений найти в себе опору, а потом отползать к новой жизни. С Артёмом или без – будет видно.

* * *

– Знаешь, кого мы с Фролихой видели?! – радостно заорала в трубку Рында, словно речь шла о чем-то невероятном и архиважном.

Катя не сразу поняла, в чем дело. Она в ближайшее время не собиралась на маникюр, и вообще, похоже, у них с Артёмом отношения стали налаживаться. Муж внезапно предложил выбрать цвет обоев на ее вкус, чего прежде за ним не водилось. Обычно Артём до хрипоты бился за любую, даже незначительную мелочь, лишь бы все было как хочет он. А тут сам предложил. Это был верный знак.

– Ну, – без энтузиазма ответила Быстрова.

– Зоську!

– Кого?

– Зоську Сапожникову! Помнишь такую?

Как не помнить? Сапожникова училась с ними в одном классе.

– И-и-и? – снисходительно протянула Катя, дескать, какое мне дело до какой-то там Сапожниковой, хотя дело очень даже было, но не обнаруживать же свою заинтересованность.

– Знаешь, где? Не поверишь!

– Неужели на Луне? – усмехнулась Катя, предвкушая услышать, что Зося намывает полы в каком-нибудь затрапезном кафе.

– Если бы. Она танцует стриптиз.

Что ж, невысоко поднялась относительно уборщицы. Точнее, опустилась. Но неожиданно, да. Тут Рында права, есть чему удивиться.

– А ты там как оказались?

– Мы с Фролихой в «Фаворит» в бассейн ходим. А там Зоська в качестве тренера стриптиз отжигает, – сбивчиво затараторила Людмила, но Катя ее уже не слушала.

«Фаворит». В этот фитнес-центр ходит и Артём. Он видел там Сапожникову – теперь в этом нет никаких сомнений. Катя тогда не придала значения случайно брошенной фразе Артёма, а зря.

Это произошло в начале лета. Катерина наконец добралась до сортировки фотографий. Занятие нудное и долгое: из тысячи файлов – со всех поездок, мероприятий и просто повседневных фото и видео – нужно выбрать наиболее удачные и разложить их по папкам. Дело это все время откладывается на потом, и чем дольше оно откладывается, тем более трудоемким становится.

Катя занималась сортировкой уже несколько дней – с перерывами и с залипанием на воспоминания. Потихонечку дело все же двигалось. Вот появился ряд отработанных папок: «Свадьба», «Андрюша годик», «Саша и Андрюша Сочи», «Турция 15», «Новогодний Таиланд» и так далее.

Когда руки дошли до фото с выпускного, у Катерины потеплело на душе. Это была ее сладкая девичья тайна. В свои юные семнадцать Катя Быстрова сияла звездой. Порхающая, беззаботная, счастливая пьянящей свободой. Королева класса. Перед ней все двери были открыты, и казалось, так будет всегда. На фото она в окружении влюбленных в нее мальчишек.

В те самые минуты, когда Катерина пребывала в неге приятных воспоминаний, явился Артём. Она быстро закрыла файл с выпускным, кликнув в первое попавшее фото. Последний звонок и их класс.

С видом заправского ревизора муж уставился в экран. На его лице нарисовалась самодовольная ухмылочка: застукал.

– А это кто? – ткнул он пальцем в экран.

Весь класс одет как официанты: белый верх, черный низ (это стало очевидно лишь спустя годы, а тогда такой вид всем казался торжественным). Зоська опять выпендрилась. Где-то откопала коричневое школьное платье и белый фартук, в косы вплела белые ленты. Первоклассница. Только белых гольф не хватает.

– Да была у нас такая. Зоя Сапожникова. Белая ворона, – поморщилась Катя.

– Зоя Сапожникова? – удивился Артём.

– Ну да. Вы знакомы? – Катя заподозрила что-то неладное.

О ревности тогда речи не шло. Разве можно ревновать к этакой замухрышке? Но интуиция противно кольнула сердце.

– Да нет, – отмахнулся он. – Просто люблю белых ворон. Есть в них загадка и скрытая сила.

– Да какая там сила?! – удивилась Катя.

– Сама подумай: насколько крепким характером надо обладать, чтобы выделяться из толпы и не скрывать своей индивидуальности!

– Индивидуальность! – нервно хохотнула Катерина. – Эту индивидуальность все презирали!

– Напрасно. Только личность может быть уникальной настолько, чтобы вызывать ажиотаж. А чтобы быть как все, достаточно навыков обезьяны.

Кате стало обидно. Она никогда ничего не делала вразрез с коллективом и считала тех, кто выделяется, выскочками. А для Артёма, оказывается, быть со всеми – уровень обезьяны. Хорошего же ты, Артёмка, мнения о своей жене. Впрочем, чего удивляться? От тебя давно слышно одно лишь хамство, словно с врагом живешь!

На протяжении всей совместной жизни с Артёмом Катя ни разу не слышала восхищения мужа в свой адрес. В адрес других женщин бывало, и неоднократно. То он в восторге от скандальной телеведущей – видите ли, какая она дерзкая и независимая. Да будь у Кати родители в парламенте, она бы еще не так отжигала. Или он без ума от топ-модели. И одевается она эффектно, и загорелая, и всегда при прическе-макияже. Знал бы он, сколько стоит одно платье этой модели, заткнулся бы. И вот теперь Артём восхищается Зоськой. Видите ли, она личность! Никому не интересная одиночка – личность. С таким же успехом Артёму понравится любая кошелка – найдет, чем восхититься. Ему все хороши, кроме жены.

Кате невольно вспомнились мелочи, которым она раньше не придавала значения. Артём всегда занимал самые удобные места. Если в кафе у столика с одной стороны диван, с другой стул, Артём непременно усядется на диван. В театре он выберет себе то место, которое хоть немного ближе к середине. В самолете – около иллюминатора, в поезде – по направлению движения. Жена и дети размещаются по остаточному принципу. И еще уйма других подобных моментов.

Катя с горечью осознавала, что у всех этих непривлекательных поступков мужа одна причина – нелюбовь. Или наоборот – любовь. Огромная и непоколебимая. К единственному себе.

«Но как же так?» – сокрушалась Катя, все еще не веря в свою несчастливую участь. Когда он успел к ней охладеть?

Они познакомились с Артёмом в магазине тканей, в котором она работала. Ей было восемнадцать, ему на семь лет больше. Артём не нашел к рубашке такую же пуговицу, как оторвалась, и выбрал похожую, но Катя убедила его поменять все.

Артём так красиво за ней ухаживал, говорил о любви. Она родила и вырастила Артёму двоих детей. Желанных детей! Артём очень хотел сыновей, сам им дал имена в честь своих двух дедушек. Она хотела назвать детей Матвеем и Федором, но уступила мужу, думала, будет больше любить. Задвинула все свои планы ради семьи. Хотела же в институт поступать на заочное. Но тогда бы пришлось нанимать няню и Артёму взваливать на себя львиную долю забот. А у него карьера, спорт и вообще. Так что учебу Кате пришлось отложить до подходящего времени, которое так и не настало.

1918 г. Одесса

Ах, какая в тот год была весна в Одессе! Как цвела акация, как шумело море, выбрасывая кружевные узоры пены на галечный пляж! В воздухе, пропитанном революцией, гражданской войной и страшными переменами, витал призрак любви. Юность не выбирает себе время, которое, увы, бывает непростым.

Из цветущего города, «жемчужины у моря» и Южной Пальмиры с шикарными ресторанами, магазинами, богатыми особняками, театрами, синематографом за революционные годы Одесса превратилась в разоренное уличными боями и грабежами, опасное для нахождения место. Гайдамаки, французы, немцы, петлюровцы, большевики, левые, правые, белые, красные, зеленые…

Постоянная смена власти вносила хаос. Как бы худо кто ни жил раньше, все мечтали о возвращении прежних спокойных времен. На улицу было страшно выйти и богатым, и беднякам. Полиция давно уже не защищала – ее бы саму кто защитил. Город голодал, деньги отсутствовали, как отсутствовали продукты и вещи повседневного обихода, без которых невозможен нормальный быт. Кроме представителей очередной власти в городе хозяйничали банды. Грабили всех и всюду. Кто сильнее и при оружии, отнимал у других хоть мало-мальски стоящее имущество и продовольствие. Открыто громили магазины и зажиточные дома.

Жить в Одессе стало тяжело, а уезжать некуда и не на чем: поезда и пароходы перестали ходить, в пригороде можно было нарваться на бандитов или на обозленное войско какого-нибудь атамана. В других городах Новороссии тоже царила принесенная революцией и гражданской войной разруха.

Три сестры, три дочери австрийского эмигранта, преподавателя музыки – Лида, Оля и Сима – по-прежнему жили в родительском доме на улице Новосельской. В том, что Густов Суок эмигрант, ничего особенного не было: в Одессе всегда было много эмигрантов. Этот прежде шикарный южный город притягивал людей отовсюду, тем паче что тому в свое время поспособствовала Екатерина Вторая, пообещав переселенцам всяческие льготы. Особенно императрица благоволила немцам и австрийцам – по причине собственного германского происхождения. Названия улиц как отпечаток эмиграции: Польская, Греческая, Еврейская, Итальянская, Болгарская, Бессарабская… Отсюда и своеобразный одесский язык, впитавший в себя смесь языков разных народов.

Невзирая на австрийские корни, родным для сестер Суок был русский язык. Лидия, девушка образованная и начитанная, стала приобщать сестер к поэзии. В то время в Одессе набирала популярность «Зеленая лампа», представлявшая собой движение начинающих литераторов.

На квартирах, дачах, в кафе и на открытых площадках собиралась творческая молодежь. Читали стихи – свои и чужие, спорили, рассуждали, мечтали. Кроме стихов в программу входили театральные постановки, танцевальные этюды, вечера часто заканчивались балом. В творческой среде были свои кумиры.

Эдуард Багрицкий, взявший псевдоним по цвету багрового карандаша, считался одним из перспективных молодых поэтов. Скорый на остроты, крепко сбитый, с взлохмаченной чернявой шевелюрой и мужественным шрамом на лице, Багрицкий вызывал волнения в девичьих сердцах. Сам он, казалось, к женскому полу был равнодушен и поглядывал на барышень несколько снисходительно. Влетит в зал в компании друзей, прочитает стихи, сорвет овации, поскандалит и удалится.

Нравился молодой поэт и Лидии. Она давно его заприметила и, по правде говоря, приходила на литературные вечера исключительно ради Багрицкого. Сестрам об этом Лида, конечно, не говорила – держала фасон.

Эдуарда Багрицкого окружали друзья, тоже поэты, но пока малоизвестные: Валентин Катаев, Юрий Олеша, Лев Славин, Семен Кесельман.

Олеша, хоть и не был столь известным в узких кругах, как Багрицкий, но тоже считался перспективным молодым человеком. Студент юридического факультета, потомственный шляхтич, он умел произвести впечатление на слабый пол. Его гордый взгляд, изысканный, чуть шепелявый польский акцент и витиеватые комплименты сражали наповал томных барышень. Правда, «круль», как шутливо называли Юру друзья, был нищим. Но в то непростое время бедными в Одессе были практически все – иные уехали.

– Я прекрасна! – нашептывала Серафима на бусы, помня об упоительном пророчестве циркачки, о котором Сима не рассказывала никому, даже Оле. Ворожила Серафима тайком, когда никто не видел.

Первый эффект ворожбы девушка ощутила почти сразу, поймав свое отражение в витрине галантерейной лавки. Сима не сразу узнала себя в тонкой прелестной девушке, двинувшейся навстречу, а когда сообразила, что это ее отражение, рассмеялась.

– Я прекрасна! – выпалила она с восторгом, и с тех пор в ее жизни начали происходить чудесные вещи: из невзрачного лягушонка Серафима Суок стала превращаться в очаровательную нимфу.

Трудно было понять, что в ней изменилось. Одежда и обувь оставались прежними, та же прическа – вроде бы все то же самое, только иное. Симу стали замечать, делать комплименты, любоваться ею. Она нравилась даже женщинам. «Какая милая девушка», – говорили о ней.

Если Лидии Суок приглянулся Багрицкий, то сердце ее сестры Ольги принадлежало Юрию Олеше. Как терялась и бледнела Ольга при виде Олеши, как часто и словно бы невзначай она заговаривала о молодом поэте! Она знала все его стихи, старательно записанные убористым почерком в тетрадь.

Ю. О. – это была тайна Ольги Суок, по-девичьи застенчивая и трогательная. Лидия сразу обо всем догадалась по взволнованному голосу, когда сестра произносила его имя. Лида одобряла выбор сестры, ей нравилось, что их симпатии из одного круга, тем более что Эдуард с Юрием друзья. И хоть они с Эдуардом еще не были знакомы, Лида не переставала воображать, как однажды они станут парой.

Не утаилась влюбленность Ольги и от Серафимы. Симе тоже понравился харизматичный молодой поэт, и ее ничуть не смущала влюбленность в него сестры. Это было даже интересно – обойти красавицу Ольгу.

К тому времени уже почувствовавшая силу своих чар Симочка ринулась в бой. Она смотрела на Юрия распахнутыми глазами и улыбалась. Больше ничего не требовалось, чтобы свести с ума молодого поэта. Едва поймав на себе ее восторженный взгляд, Олеша пропал навсегда. Он стоял на импровизированной сцене летнего кафе и, кроме Симы, не видел никого. Он читал свои новые стихи для нее одной, будто бы были они в этом кафе вдвоем. А когда его выступление закончилось, Сима сама к нему подошла. Там были и другие девушки, они тянули к нему свои тетрадки для автографа, что-то говорили, но он видел только ее одну – девушку с распахнутыми глазами и сиреневыми бусами.

– Мне нравятся ваши стихи, – промурлыкала Сима.

Она могла сказать все что угодно или молчать – это было неважно, главное, что она на него смотрела своими игривыми глазами.

Юрий тут же выделил Симу из толпы, со свойственной ему театральностью галантно представился и представил ей своих друзей.

– Валя Катаев, – кивнул он на высокого худощавого паренька с узкими чернявыми глазами и бескровной полоской губ. – Участник войны и кавалер ордена.

– Весьма польщен, – поцеловал ее тонкую кисть Катаев.

– Багрицкий. Поэт, – порекомендовал Юрий.

– Вы нравитесь моей сестре, – с детской непосредственностью воскликнула Сима.

– Ах, вот как! – обезоруживающе улыбнулась местная знаменитость. – Почему же я до сих пор об этом не знал?

– Серафима! – строго произнесла Лидия, краснея. Оттесненная толпой, старшая сестра все это время была рядом.

– А вот и она, моя Лида! – обрадовалась Сима.

– Как приятно, как приятно! – расшаркался Багрицкий.

– Предлагаю отметить знакомство! – предложил Катаев.

– Но как же, разве это удобно… там Оля, она нас ждет, – засуетилась Лидия.

Ее тайные романтические мысли сбылись внезапно, так что девушка не знала, как себя вести.

– Возьмем с собой и Олю! – весело пообещали друзья.

Он называл ее «Друзик» и «мой Дружочек», читал стихи – свои и чужие, боготворил, бесконечно восхищался. Сима купалась в волнах любви – первой, нежной, самой настоящей. В искренности чувств молодого, но уже искушенного в амурных делах поэта Серафима ничуть не сомневалась. Ее любили впервые и так страстно, что ошибиться было невозможно – она любима!

Быть любимой – что может быть восхитительнее?! Когда ты для другого – целый мир! Особенно в юности, когда все нервы оголены так, что любое событие ощущается как сокрушительное, единственное в своем роде и неповторимое, особенно когда это волшебное чувство впервые.

Коренастый, невысокий Юрий Олеша походил на слоненка. Сима его так и называла – «мой Слонёнок», а он млел от удовольствия и был готов на все ради своего Друзика. Они были очаровательной парой – два голодных счастливых оборванца.

Любила ли она Юру, Сима не знала. Не задумывалась. В свои шестнадцать она пробовала жизнь на вкус. Юной девушке хотелось жить на всю катушку, хватать охапками то, что недополучила в размеренные прошлые годы: приятные вояжи, красивую одежду и вкусную еду. Теперь это все ускользало и грозило исчезнуть навсегда. Вместо изысканного и благородного дворянства теперь правила бал неотесанная, безграмотная голытьба.

Всюду грубость и отсутствие эстетики. Для Симы, дочери преподавателя музыки, с детства мечтавшей о благополучии, была невыносима мысль, что теперь всегда придется жить бедно.

Она выбрала Слонёнка не только потому, что тот был подающим надежды поэтом, и не только из спортивного интереса уесть сестру. Олеша один из немногих в их литературной компании был аристократом с соответствующим воспитанием и манерами. Рядом с ним Сима чувствовала себя королевой.

Катя

Этого не может быть, потому что не может быть вообще! Никак! Что мужики козлы и бабники, никто не спорит. Всем изменяют. Но она, Екатерина Быстрова, не все! Она уникальная. В школе парни по ней сходили с ума. Одно слово – королева.

Артём, конечно, редкостная скотина, но не до такой же степени! Чтобы так нагло и бессовестно, а главное – с кем! С этой козой кривоногой! Бесстыжими глазками луп-луп, волосенки кургузой ручонкой поправляет, типа я не такая, жду трамвая, а сама из платья выпрыгивает.

Катя едва сдерживалась, чтобы не выскочить из-за колонны и не вцепиться в рыжие лохмы соперницы.

Она несколько дней выслеживала мужа, когда тот отправлялся в фитнес-центр. Хорошо хоть, рядом торговый центр со множеством кафе. Одно из них с видом на парковку идеально подошло для наблюдения. Когда она замечала машину Артёма, то допивала кофе и перемещалась на первый этаж, к удачно скрытой колоннами террасе, чтобы уже там поджидать в засаде мужа. Два раза Артём уезжал один, и Катя уже было успокоилась, но все же что-то свербило и заставляло продолжать слежку. И вот дождалась.

Артёма даже не узнать: с заднего сиденья чисто вымытого «Вольво» ловко достал букет, и не каких-то там завалящих роз, наспех купленных в переходе. Судя по упаковке, расстарался и заблаговременно заказал свежие цветы в приличном салоне.

Катя с обидой отметила, что ей он таких давно не дарил. И дверь машины перед ней не распахивал, как перед этой Козой. Коза нагло усадила свою тощую задницу на ее место.

В Кате все кипело от ярости. Как теперь ездить в этой машине?! Она вдруг вспомнила, что давно уже Артём ее никуда не подвозил, а она и не просила, ждала, чтобы он сам предложил. Артёма вполне устраивало, что жена обходится общественным транспортом. Он бы мог ей купить машину, но не хотел. С чего это вдруг? Да и ездить ей некуда. Трамваем обойдется. Он, будучи студентом, на двух автобусах до института добирался, и она не облезет.

Было время, когда Артём собирался (или нет?) купить жене машину. К покупке прилагалось обязательное обучение вождению.

В качестве инструктора Артём видел исключительно себя. Зачем нанимать инструктора, когда есть он, великолепный Артём Бобков, талантливый наставник, всегда во всем правый, все знающий и все умеющий?

Суть обучения состояла в постоянной долбежке. Когда Катя садилась за руль, начинался прессинг: делай так! Нет, не так, а этак! Поворачивай! Поворачивай, я сказал! Да не туда! Как это ей непонятно?! Не понимает – значит, не хочет понимать! На него еще не так орали, когда учили водить. Он хотел научиться, поэтому терпел. А на нее, значит, орать нельзя?! Чем она лучше его?

По неоднократному признанию Артёма, прежде чем уверенно водить, он ободрал все углы машины. Кате же это запрещалось. Он свою «девятку» ремонтировал сам, а Кате ремонтировать машину не на что. Не заработала. Поэтому будет делать то, что скажет он. И слушать его ор тоже будет как миленькая. Иначе никакой ей машины!

Катя предпочла трамвай. Она была королевой, а на королев повышать голос нельзя. Смириться с этим Артём не мог и неоднократно заводил разговор о машине. То ли чтобы дождаться от жены раскаяния, то ли чтобы в очередной раз самоутвердиться, а скорее всего, для того и другого. Ведь какой сладкой конфеты его лишили! Орать на жену и постоянно ее поучать, чувствовать себя выше, лучше, умнее!

Всякий раз, когда Артём заводил разговор о машине, Катя его старалась прекратить, чтобы избежать очередного скандала. Толку слушать теорию вождения, не имея автомобиля? Ладно просто слушать, а то ведь непрошеный урок превращался в экзамен с упреками и прочими моральными пинками в течение не одного часа и не одного дня.

Своим нежеланием разговаривать на взрывоопасную тему Катя вызывала скрытую злобу мужа. Злоба копилась и в конце концов переросла в ком претензий. Его не слушают, читай – не дают себя поучать. Может, он и женился для того, чтобы рядом была женщина в подчиненном положении. И не просто женщина, а королева. Для таких, как Артём, есть особый кайф в том, чтобы чувствовать свою значимость перед королевой. Простушка на эту роль не годится – не будет того удовольствия, а королева – то, что надо.

Парочка укатила в неизвестном направлении, а она, Катя, осталась в своем наблюдательном пункте. И что теперь делать?

Быстрова давно держала наготове телефон, чтобы позвонить мужу и высказать ему все, что накипело. Она даже сделала несколько снимков, чтобы тот не отвертелся. Вот только дальше что? Ну устроит ему скандал, потребует развод.

Артём возьмет и скажет: «С превеликим удовольствием!» Артём сам предложить развестись не решается, а тут ответственности на нем никакой. Коза будет счастлива. Ну уж нет! Не дождетесь!

Кате вдруг стало жаль свой неудачный брак и себя. Стало ужасно жаль терять мужа – он хоть и заедал ее жизнь, но содержал, и хоть какой-то прок от него был.

«Тут нужен холодный расчет, – решила она. – Как бы ни было противно». Естественно, она это так не оставит.

– Ну она же страшная! – исступленно твердила Катя, сидя на кухне у Рыдаловой в импровизированной студии маникюра.

– Тянет на всякую дрянь. Бог увидит, пожалеет и хорошую пошлет, – объяснила Рында выбор Артёма.

Быстрова с благодарностью посмотрела на Людмилу. Ей стало неловко за то, что считала Рынду недалекой, а себя ставила выше и не могла даже допустить мысль, что будет с ней приятельствовать. Получалось, что Рыдалова единственная, от кого можно получить поддержку.

Иногда очень нужен свой человек. Свой – не обязательно родственник, свой – это который всегда за тебя, на твоей стороне, а не на стороне противника, как муж. В любой конфликтной ситуации вместо того, чтобы поддержать, Артём выискивает, в чем Катя неправа. И всегда находит. С тем же завидным усердием Артём находит оправдания любым действиям противника.

Иной раз Артём доводил ситуацию до абсурда. Водитель-обочечник, объезжая пробку, заехал на тротуар. Он задел Катю. Не травмировал, потому как ехал очень медленно, но на ее светлой куртке остались широкие полосы грязи. По мнению Артёма, виноватой была Катя, которая недостаточно быстро посторонилась. Артём не спорил, что водитель нарушил правила, но, по его мнению, что с него взять? А вот Катя могла бы предвидеть последствия, если бы думала головой.

Катерина давно перестала делиться с мужем проблемами и вообще говорить с ним о чем-либо, кроме нейтральных тем, чтобы не нарваться на критику. Ежедневно ей приходилось организовывать быт, решать вопросы с учебой и секциями сыновей, записывать их к врачам, искать различную информацию, касающуюся мелкого ремонта, семейных поездок и детских развлечений; общаться с управляющей компанией, передавать показания счетчиков и делать кучу других важных дел. Ни в чем этом Артём не участвовал, а потому даже не подозревал о работе супруги. Он полагал, что максимум, что делает Катя, – это готовит еду и пару раз в неделю смахивает с мебели пыль.

Артём упорно лепил из жены едва ли не олигофреничку на том лишь основании, что она не такая, как ему хотелось бы. Какой должна быть жена, Артём имел довольно невнятное представление. Идеал ему виделся чем-то вроде гибрида операционной медсестры (чтобы мгновенно подавала вещи), личного секретаря, незримой домработницы (чтобы не мешалась) и далее по списку. При этом Бобкову нравились независимые женщины, которые умеют красиво давать отпор. Но, когда он получал этот самый отпор от Кати, Артём принимал его за оскорбление. Первый заместитель директора «Ампиры» Бобков в силу неустойчивой нервной системы сам не знал, чего хотел.

Артём даже не осознавал, что он делал. Он искренне считал, что, нападая на супругу, он тем самым проявляет участие. Как неразумному дитяти, открывает ей глаза: это не мир плохой, это ты недостаточно хороша. У Артёма вообще все хорошие, кроме близких. Чем чужее, тем хорошее – это про Бобкова.

В начале их романа Артём был сама обходительность. Чуткий, внимательный, вежливый. В то время Катя для Бобкова была чужой, а на чужих он старается произвести впечатление. Как только Катя стала ему своей, Артём сбросил маску – предстал перед ней таким, как есть, – распущенным эгоистом.

Задушевных подруг у Кати не осталось, все со временем растерялись или перешли в разряд приятельниц, с которыми о личном лучше не распространяться. Как поняла Катя, о проблемах не стоит рассказывать никому. Слушатели найдутся всегда, да хотя бы среди родителей в классах сыновей. Им только дай возможность – будут смаковать подробности и позлорадствуют.

Раньше, когда Катя училась в школе, она рассказывала девчонкам о наболевшем, и те ее поддерживали. Выйдет вечером в беседку у входа в парк, там за чипсами и колой с подругами все обсудят, по полочкам разложат, и на душе сразу легче. Несправедливо считают, что у подростков недостаточно ума, чтобы во всем разобраться. У них, пятнадцати-шестнадцатилетних, конечно, жизненного опыта маловато, зато присутствует готовность проявить участие. В юности вообще все чище, искреннее, душевнее.

Катерине казалось, что ее школьные подруги такими же и остались, как прежде, и что на них можно рассчитывать сейчас, спустя годы.

Она ошиблась. Лучшая подруга Вика Ермолина даже не сразу вспомнила, кто такая Быстрова. Или сделала вид, что забыла. О мальчишках и говорить нечего. От толпы школьных поклонников не осталось и следа. Лёня Латухин давно женат и, наверное, счастлив со своей женой и двумя детьми. Лёня сходил по ней с ума, писал стихи. В девятом классе на стене соседнего дома, на уровне третьего этажа, написал ее имя с сердцем вместо буквы «а». Как он туда забрался, непонятно. На выпускном Латухин клялся ей в любви, но после ни разу не позвонил – поступил в Горный университет и забыл, как звали.

Никому из прошлого она, Катя Быстрова, не нужна. Оказалось, что чуткой осталась одна Рында. Или Людмила таковой и была, но это ее качество терялось под налетом грубости.

– И с кем он шарабонится?! Ладно бы была молоденькая красотка или секретутка. Или просто одноразовая баба. Артём куролесит с этой! – продолжала возмущаться Катя. – Ты же помнишь Сапожникову? Никому не интересная, скучная одиночка, при этом выскочка с огромным самомнением! Да она должна была вцепиться в первого попавшегося забулдыгу из ближайшей деревни и радоваться, что хоть кто-то на нее взглянул! Замухрышка в тряпье из секонд-хенда!

– Да, Зоська была самой стремной в нашем классе, – согласилась Людмила.

– Такой и осталась! Леди-дэнс она преподает! – скривилась Быстрова. – Артёма решила увести! Патлами потрясла, тощей задницей повертела, он и поплыл.

* * *

Над Катериной Бобковой явственно нависла угроза потери финансового благополучия. Эта потеря касалась не только лично ее, но также сыновей, а это представлялось Кате недопустимым. Мальчикам нужны репетиторы, иначе ЕГЭ на приличные балы им не сдать, потом предстоит оплата обучения в вузах, да и кормить-одевать сыновей тоже надо. Как никогда ранее, Катерина почувствовала, насколько сильно пошатнулись опоры ее быта.

По поводу Артёма Катя больше не обольщалась: он их предал, значит, рассчитывать на его порядочность не стоит. Вполне возможно, что Артём оставит их без копейки. Попросту прекратит давать деньги. На что тогда жить, спрашивается?

Ответ лежал на поверхности, и Катя бросилась искать работу. Но где уж там! Как она и предполагала, соискатели без опыта никому не нужны. Ни тот год, когда после незаконченного курса колледжа Быстрова стояла за прилавком магазина тканей, ни после декрета полтора года работы продавцом-консультантом в зачет не шли, потому как опять на ткани Катя не хотела – это тяжело и уныло. В магазин ходят в основном одни тетки и подолгу что-то высматривают, копаются, мусолят товар, сами не знают, чего хотят. А ты бегай то за пуговицами – «вон теми, да нет, другими», – то за лентой, резинкой для трусов, а то и вовсе таскай тяжеленные рулоны. Принесешь со склада, отмотаешь, отмеришь, а покупатель передумает. И так каждый день. Никаких сил не хватит!

Консультантом тоже не лучше. Их, консультантов, обязывают подлетать к каждому покупателю и донимать вопросами «Что выбираете?» и «Чем помочь?», а у покупателей, естественно, никакого желания общаться с продавцами нет.

У Кати вообще к торговле душа не лежала. Ей бы что-нибудь творческое и прекрасное. Организовывать выставки картин, например. Или вести какую-нибудь светскую передачу, чтобы общаться с интересными людьми и блистать на экране. Но, увы, чтобы попасть на столь желанное место, нужно иметь связи. Ну и образование профильное неплохо бы, хотя последнее необязательно. Вон, другие после своих заборостроительных институтов где только не работают.

Как ни было противно, а приходилось, что называется, налаживать социальные связи. Иными словами, лезть дружить, лебезить и втираться в доверие.

Опрос знакомых разной степени близости на предмет устроить ее на теплое место положительных результатов не принес.

Катя не сдавалась. Она принялась шерстить связи тщательнее. Были разысканы контакты соседей по двору, случайных приятелей, одноклассников – словом, всех, кто пришел на память. Благо, соцсети это позволяли делать довольно быстро и ненавязчиво.

Быстрова взяла за руководство нехитрую истину, что доброе слово и кошке приятно, а ласковый теленок двух маток сосет. Тут улыбка, там комплимент, и Катерина с нескольких подходов смогла обзавестись полезными знакомствами. Не зря она когда-то была одним из лидеров класса. Лидер умеет расположить к себе и собрать команду.

Алла Киселёва, супруга одноклассника, ей показалась простушкой, впрочем, она таковой и была. Зато благодаря этому ее качеству Быстрова-Бобкова без труда вошла к ней в доверие и на правах подруги могла рассчитывать на протекцию на должность завхоза в стоматологической клинике ее свекрови. Правда, позже выяснилось, что свекры давно отошли от дел и стоматология «Снег» принадлежит третьим лицам, куда придется предлагать свою кандидатуру на общих основаниях.

Но нет худа без добра. От Аллы Катя узнала кое-что любопытное. Осталось только придумать, как этим половчее воспользоваться. А воспользоваться надо. Непременно надо.

Павел Киселёв Кате никогда не нравился. Но теперь приходилось с ним дружить, да так, чтобы не вызвать ревность его жены. У простых баб есть существенный недостаток: они мыслят деревенскими понятиями прошлого века. Они мнят, что их мужик, каким бы убогим ни был, непременно всем нужен. Так что в Алкином представлении может статься, что Катя позарилась на Киселя.

Ха-ха! На это рыхлое недоразумение?! Даже не смешно. А ведь Кисель и правда считает, что она к нему неравнодушна. Вон как приосанился, еще ведь наверняка думает, что это он до нее снизошел.

Но придется играть по правилам. Первое и основное – выглядеть безопасной для Аллы, чтобы та ни в коем случае не сочла ее соперницей, иначе лавочка прикроется.

Каждый раз, идя на встречу к Киселёвым, Катя старательно принимала образ синего чулка. Правда, выходило не очень – природную красоту не спрячешь, но вид у нее был вполне пуританский: зализанные в хвостик волосы, свитер под горло, прямые брюки. Никаких каблуков, косметики и маникюра. И вообще, у нее семья и дети.

Артём

Несмотря ни на что, Ада не отлипала. Своими надрывными завываниями, пересыпаемыми дешевым шантажом и клянченьем денег, она натурально бесила.

Не добившись ничего нытьем, Ада попыталась вызвать жалость фотографиями ладони, наполненной таблетками, и подписью «Сейчас все это выпью». Далее следовали сообщения: «Приняла смертельную дозу снотворного» и «Если сейчас же не приедешь, я умру».

Артём хотел было ринуться на знакомый адрес спасать дурынду, но усилием воли подавил первоначальный порыв. Он дернул антистрессовую стопку и притих в ожидании.

«Умирание» Ады затянулось. Снотворное оказалось слишком слабым, чтобы оперативно вырвать жизнь из упитанного тела Ады. И вообще, как-то так получилось, что ее остывающий труп внезапно обнаружила соседка по съемной квартире. Соседка вызвала скорую, врачи которой ее и откачали.

Артём пребывал в шоке от происходящего и, когда получил известие о том, что все обошлось и он избежал незавидной участи хоть и косвенно, но быть повинным в чужой смерти, перекрестился: свят, свят, чтобы продолжать иметь дело со столь неуравновешенной особой!

Спектакль на этом и не думал заканчиваться. Ада слала фото с больничной койки с подробным описанием своих страданий. Писала, что она сильно его любит и что если тот ее бросит, то она непременно повторит попытку суицида, но уже более надежным способом.

О любви к Аде не могло быть и речи – к ней у Артёма остались лишь жалость и брезгливость. От ее ползаний на брюхе делалось противно, и в то же время ее унижения доставляли ему удовольствие. Это было тем, чего он подсознательно добивался от жены, – добровольным подчиненным положением.

Истина, проверенная не одним поколением: никогда и ни при каких обстоятельствах не уходи от жены к любовнице, из-за которой развалилась семья. Не можешь жить с женой – найди другую, ту, которая никоим образом не причастна к той мерзости, что ты наворотил. Иначе волей-неволей будешь вымещать раздражение на любовнице – причине несчастий. А несчастья обязательно будут! Да хотя бы отдаление сыновей.

Недаром Артём Бобков занимал свою высокую должность. Будучи прекрасным аналитиком, Артём понимал: уйди он к Аде, ничего хорошего из этого не выйдет. Потому что она за ним бегает как собачонка. Его уход к любовнице был бы не чем иным, как одолжением с его стороны. И как бы они после этого жили вместе? Как жить с женщиной, которая так унижается? Ада натурально цеплялась за ноги и каталась по полу в слезах. И все из-за него, наследного принца, Его Высочества Артёма Бобкова! Как ее после этого уважать, если она сама себя не уважает?

Их с Адой связывает ложь. Ложь и подлость. Она была свидетельницей его низких поступков по отношению к жене и детям. Ада настойчиво выгрызает его из семьи, вцепилась в него мертвой хваткой. Конечно же, оправдывает себя любовью, надеясь получить от Артёма снисхождение: она же любит! За это ей простительна душевная гниль.

Любовница не уважает его выбор: она не желала слушать, когда он не однажды пытался с ней порвать. Артём с себя ответственности не снимал – плохо пытался.

В глубине души Бобков понимал, что ему льстит эта игра: он отвергает любовницу, а она стелется перед ним ковриком. Разве можно сразу отказаться от такого удовольствия?! Он Аду, конечно, бросит – и бросит по-настоящему. Вот только еще немножко потешит самолюбие.

С Адой все понятно: возраст «бегом рожать», внешность на троечку, истеричность, глупость, склонность к манипуляциям, отсутствие востребованной профессии. Уж Бобкову ли не знать, что с гуманитарным дипломом Ады, по которому она не работала ни дня, из-за чего он утратил всякую ценность, своими силами благосостояния ей не нажить. А посему, если она не желает всю жизнь пахать за копейки (а она не желает), у нее один выход – добывать деньги из мужчины.

Аду сильно приперло – последний вагон и прочее. Другого подходящего мужчины у Ады нет и не было – теперь Артём это отчетливо понимал, а раньше наивно верил ее вранью о мнимых поклонниках. Она методично набивала себе цену выдуманными историями, инсценировками и постановочными фото, создающими впечатление ее популярности у противоположного пола. Будь в ее окружении хоть один мало-мальски годный и заинтересованный в ней мужчина, разве стала бы она валяться в ногах, умоляя не оставлять ее?

Глубоко женатый отец двоих детей с соответствующими обязательствами, периодически ее посылающий, лгущий жене и ей тоже. Ценный приз! За такого, безусловно, стоит бороться. Он всяко лучше любого холостого поклонника. Теперь Артёму самому было смешно.

Ложь, которую он, распираемый чувством собственной значимости, не желал замечать, спустя время стала выпуклой и теперь нещадно била в глаза.

Ада с самого начала знала, что он женат, и врала, что ни на что не претендует.

Артём сделал вид, что поверил. Ада рассчитывала его провести. Самая умная. Нашла с кем мериться интеллектом.

1920 г. Одесса

После строгих пуританских нравов вместе с новой властью в страну хлынула волна вседозволенности. Ощущение туманного будущего или вовсе близкого конца подстрекало гнать долой всякую стыдливость и бросаться в омут страстей.

Браки и разводы заключались быстро, без излишних формальностей, как бы низводя в ранг мещанства и пережитка прошлого свадебный обряд и сам брак. Жить коммуной становилось нормой. А там, где общий быт, общая семья.

Они стали жить вместе: Лида, Сима, Эдуард и Юра. Эту комнату литераторы получили по месту своей службы, в ЮгРОСТА. Прежние хозяева комнаты то ли эмигрировали, то ли были отправлены на тот свет недрогнувшей рукой победившего класса.

Несмотря на упростившиеся нравы, благовоспитанная Лидия настояла на регистрации брака, и они с Эдуардом стали супругами официально.

Серафима с замужеством не торопилась, по крайней мере, без красивого платья, фаты, туфелек и кольца свадьба ей была не нужна. Нищий «круль» при всем желании дать все этой любимой не мог. У них и кроватей-то на всех не хватало – спали на единственной тахте по очереди: то Багрицкие, то Юра с Симой.

Третьей парой в этой коммуне вполне могли стать Ольга с Валентином, если бы Ольга не продолжала втайне вздыхать по Юрию. Она надеялась, что сестра его скоро оставит. Ведь Сима его не любит!

Катаев недвусмысленно шутил, что ему стоило для равновесия закрутить романчик с Ольгой. У Валентина была своя душевная рана, неразделенная любовь, которая не мешала ему часто менять девушек. По его признанию, то были мимолетные, ничего не значащие влюбленности, вносящие разнообразие в скупую на яркие краски жизнь отставного канонира. Ветреный Валентин даже как бы играючи женился на одной из влюбленных в него барышень, впрочем, так же легко и скоропостижно с ней развелся.

Катаев продолжал жить с отцом и младшим братом в аскетично обставленной квартире. Он часто ночевал у друзей, располагаясь на голом полу.

С утра друзья отправлялись на рынок менять вещи на продукты, пока еще было что менять. Перед этим разгорались жаркие споры, чья очередь жертвовать своим имуществом. Тут получалась неурядица: вроде бы изначально договорились, что в коммуне все общее, а частная собственность – мещанство и пережиток прошлого, но нельзя же было считать, допустим, шляпку Ольги или очки Лиды общими. Свои холщовые брюки с чернильной печатью, полученные на складе, Юрий тоже не спешил причислять к общему имуществу. В итоге друзья пришли к решению одежду не обобществлять.

Однажды Сима заметила на своей груди хищный взгляд Валентина. Она многозначительно посмотрела на Юру, мол, что себе позволяет этот пошляк!

Олеша истолковал мысли друга верно: в голодное время Катаева заинтересовали вовсе не прелести Серафимы, а ее аметистовые бусы, за которые при удачном раскладе можно выручить полтора фунта картошки, а то и кусок сала.

– Занятная вещица, – двинулась к хрупкой девушке долговязая, исхудавшая и от того похожая на жердь фигура Катаева. – Дай взглянуть!

Валя уже бесцеремонно протянул к Симе свою узкую, аристократическую руку, но ему помешал Олеша. Он грубо оттолкнул друга, полыхнув по нему глубоко посаженными глазищами:

– Своих баб будешь мацать!

Настал момент, когда дружба повисла, словно над пропастью, и могла исчезнуть от одного неосторожного движения. Они стояли друг против друга: низкорослый, коренастый, с широкой костью и широким благородным лицом, пока никому не известный прозаик и получивший на фронте ранение и награды, уже издающийся, но еще не популярный поэт. Поэт превосходил в росте и энергии, прозаик в основательности – так просто с места не сдвинешь.

– Ладно, ладно. Пошутил, – оскалил мелкие зубы Валентин.

Катаев отступил, скользнув раскосым взглядом по притихшей Серафиме.

Не только Валентин считал бусы Симы блажью. Ее сестры тоже придерживались мнения, что цацку непременно следует снести на толкучку. Но Юра цербером охранял возлюбленную от чьих-либо нападок. Он и сам считал бусы капризом, но оставить их пожелала Симочка, и этим было все сказано.

Новая власть нуждалась в пропаганде, молодые литераторы – в средствах для жизни. Члены «Зеленой лампы» – те немногие, кто имел достаточное образование и способность сочинять агитационные тексты. Иные – кто эмигрировал, кто сгинул в кровавом водовороте недавних событий, а кому по идейным соображениям претило сотрудничество с красными. Из-за отсутствия типографий и бумаги вместо газет революционный комитет образовал отделения Российского телеграфного агентства. Литераторы писали агитки – емкие, кричащие, всем доступные тексты на злобу дня, художники их иллюстрировали. Получались созданные от руки плакаты, которые вывешивали в окнах РОСТа и расклеивали по городу.

Фронт работы был обширным, но из-за неустойчивого положения власти большевиков на юге страны, а также недостатка снабжения литераторы часто оставались без заработка.

В одну из таких вынужденных пауз друзья ради пропитания пустились на авантюру. Кто-то придумал выдать Серафиму замуж. На свадьбе можно поесть до отвала, да и подарки невесте тоже не помешают.

В качестве жениха был выбран случайный поклонник, уже немолодой, ничем не выдающийся служащий, который очаровался юной прелестницей на одном из литературных вечеров. Он тоже писал стихи, но несерьезно – небрежно и словно стеснялся своего творчества. Даже подписывал их неопределенно – Мак.

Несомненным достоинством Мака был доступ к продовольствию, в голодном крае возводивший его в ранг почти что Всевышнего. Узнав о продуктовом изобилии, компания взяла нового знакомого в оборот. Друзья сговорились скрыть сожительство Симы с Юрой и что они вовсе не влюбленная пара. Все это делалось ради того, чтобы раскрутить Мака на угощения.

Симочку Мак обожал, он был готов на все, лишь бы находиться рядом с нею. Как же иначе? Юная, легкая, звенящая! Один ее смеющийся взгляд – и к ее ногам падало все, что душа пожелает.

Без всякого зазрения совести молодые люди уплетали за обе щеки продукты. Но этого им оказалось мало. Хотелось наесться так наесться, чтобы от пуза. Времена-то голодные!

Молодые литераторы вздумали закатить пир горой. За счет жениха, конечно же. Опьяненный счастьем Мак не скупился, он делал все, что велела веселая компания.

Юности свойственна разовость, словно жизнь можно переписывать на чистовик бесконечно. Попробовать кокаин, выкурить сигарету, сходить замуж – один раз не считается. В силу своей еще детской наивности и отсутствия жизненного опыта Серафима не воспринимала происходящее всерьез, даже когда вполне по-настоящему регистрировали их с Маком брак.

Невеста знала: все понарошку, сейчас поиграют в свадьбу и разойдутся. Никто ее в обиду не даст, ведь рядом любимый и сестры. Любимый ничуть не препятствовал рождению новой ячейки общества, он с волчьим аппетитом наворачивал угощения со свадебного стола. И лишь оставшись наедине с мужем, Симочка поняла, что все всерьез.

Пьяные гости разошлись, рядом ни друзей, ни сестер. Каких ухищрений стоило ей не допустить до себя вмиг опротивевшего Мака!

На следующий день она от него ушла.

После той истории с нелепым замужеством Сима продолжила жить с Юрой. Для всех это была ловкая афера, веселая и прибыльная. И никто не задумывался о ее чувствах, о том, что, по сути, вся компания использовала девушку.

Сима тоже старалась не задумываться о произошедшем. Обстановка в стране способствовала тому, чтобы жить одним днем. Лишь спустя время пришло понимание, как подло с ней поступили близкие люди.

Юра, ее любимый Слонёнок, каким бы нежным и талантливым он ни был, в тот момент перестал для нее существовать как мужчина. Он своими руками отдал ее другому. За шмат колбасы.

Катя

Августовский вечер теплым, уютным пледом окутал дачный поселок. Рядом с террасой, покачивая ветками на ветру, наклонив ветки с поспевающим богатым урожаем, о чем-то шептались яблони.

Катерина с грустью смотрела на все это великолепие: ей давно хотелось и дачу с садом, и террасу, на которой приятно пить чай, и сауну, и бассейн во дворе. Хорошо тут, на даче. Один недостаток – хозяева. Алка еще ничего, а вот Кисель – душнила! Катя находилась в его обществе от силы минут двадцать, а устала от него, словно провела с ним не менее двух недель.

У Киселёва проблемы. Тут Катя с трудом делала сочувственную мину. Предки обеспечили Павлика с ног до головы: и этот коттедж ему папа построил, и бизнес подарил, и квартиру в новом доме на Удельной. Если бы Павлуша сам на все заработал, тогда и отношение к нему было совершенно иным, Быстрова его уважала бы. Кстати, проблемы у Киселя как раз с бизнесом. Кто бы сомневался. Потому что, чтобы заниматься бизнесом, нужны мозги, которых у Павлика никогда не было.

– Все они, эти чинуши, суки! – разорялся Киселёв. – Продажные, ничтожные суки!

– Да, да. Они такие, – соглашалась Катерина.

– Зажрались! Деньги уже из ушей лезут, а им все мало!

– Тебе рыбки нарезать? – суетилась вокруг мужа Алла.

– Нет! Ненавижу рыбу! Хотя нарежь! Нет! Я сам ее нарежу! Настругаю в винегрет эту его «Рыбу»! – голословно грозился Кисель.

– Все обойдется, – принялась успокаивать его Алла. Она прижала полысевшую голову Павла к своей плотной груди и стала гладить ее, как мама.

Катя отвернулась к яблоням, делая вид, что любуется ярко-розовыми, похожими на снегирей плодами. Малыш нашел себе мамку! Без смеха на это смотреть невозможно.

– И ничего, ничего нельзя сделать! – снова завел свою шарманку Кисель.

Эту историю Катерина слышала от супругов Киселёвых несколько раз, буквально с первого же дня их встреч. Отдельно от Аллы с причитаниями, отдельно от Павла с угрозами и проклятиями в адрес обидчиков, а также совместное повествование, звучавшее преимущественно из уст Павла, в то время как Алла больше поддакивала.

Суть заключалась в следующем. Массажный салон Киселёва хотят закрыть. Кто-то там из районной администрации. Перед этим еще грозятся вкатить штраф, чтобы не ерепенился. Короче, Киселю пришли кранты – накрылся его салон медным тазом.

Хуже нытья Киселёва были его шутки. Тупые, примитивные шутки! О том, что Паша шутит, можно было догадаться по паузам, которые он делал для предполагаемого смеха публики. Публика, по обыкновению, реагировала вяло, и Кисель смеялся за всех. Если Киселёв принимался что-нибудь рассказывать, то делал это со всеми подробностями, показательно гогоча в смешных, по его мнению, местах, и, не получив должной поддержки, вставлял протяжное «во-о-от» или «такая фигня».

Но еще хуже было его пение. Внезапно Кисель мог затянуть песню, и Катино терпение мгновенно заканчивалось. Под любым предлогом она старалась покинуть территорию акустической атаки. Как заметила Быстрова, жена Павла делала то же самое.

– Они же, сволочи, при власти! Никакой закон им не писан. Любой суд будет на их стороне. Потому что суды точно такие же. Все пропало! Все! – Кисель едва не плакал. На его круглом поросячьем лице выступили красные пятна, и без того маленькие глазки, сощурившись, стали еще меньше. – Мне поможет чудо! Только чудо!

– Чудо? – переспросила Катя.

– Да! – с подкупающей откровенностью заверил Павел. В этот миг его глаза стали чистыми, как у ребенка, верящего в Деда Мороза. – Случаются же чудеса!

Такси уносило Катерину Быстрову в ночь. Если бы не позвонил младший сын, она бы осталась на даче Киселёвых до утра. Ее бесило, что Артём даже не удосужился поинтересоваться, где его жена и когда вернется. Вконец охренел со своей Каракатицей!

Катя кипела от ярости. Артём, конечно, Сапожникову бросит, эта Курица на ходулях ему наскучит – тут Катя не сомневалась. Или Артём ей. Это он когда распускает хвост лапочка, а в повседневной жизни тот еще «подарок». Вопрос времени. Но терпеть все это было гнусно, да она и не собиралась. С мужем она поквитается потом – еще покажет ему небо в алмазах! Но прежде разберется с Зоськой.

Катя могла бы просто оттаскать ее за лохмы и начистить рожу, но этого ей казалось мало. Ее душа жаждала настоящей мести, такой, чтобы Сапожникова запомнила на всю жизнь. Удар надо нанести по самому дорогому, осталось только определить цель.

«У нее же ни ребенка, ни котенка, – рассуждала Быстрова. – Семьи нет, любви нет, ни хрена нет! Даже жаль бедняжку», – Катя снисходительно улыбнулась.

Несмотря на тошнотворную ситуацию, в которой она оказалась, Катерина не переставала чувствовать свое превосходство.

– Сиротка! – надменно бросила Быстрова.

– Что? – не понял таксист.

– Так, вспомнилось.

Когда-то давно. Кириши

Катя сидела за своей третьей партой, вполуха слушая болтовню Вики. Подруга никак не могла налюбоваться своей цепочкой с подвеской, которую ей в воскресенье подарили на день рождения. Уже четыре урока прошло! Уже среда, а Ермолина все никак не угомонится.

– А если подобрать еще колечко в комплект! – мечтала Вика. – Как думаешь, что лучше: кольцо или браслет?

– Лучше и то и другое, – лениво ответила Катя.

Вичка прикольная, но иногда она бывает невыносимой.

– И то и другое мне предки не купят, – вздохнула Виктория. – Надо выбрать что-то одно. Что бы ты выбрала?

Катя пожала плечами – ей было все равно. Она взглянула на часы: до начала урока литературы еще пять минут. Скорее бы он начался и закончился, а потом скорее бы закончилась физика, и можно будет идти домой.

– Твоя цепочка не в тренде, вот бусы Сапожниковой – самый визг! – обернулся к ней Кисель и заржал.

Его реплика, сказанная низким, с простуженной хрипотцой, но довольно громим голосом, нашла отклик. Класс скучал и жаждал развлечений.

Всем сразу же захотелось лицезреть Зосю с ее старушечьими фиолетовыми бусами, которые она обычно прятала, застегивая одежду на все пуговицы. Все в классе, даже в параллели, знали про эту ее странность – не расставаться с бусами. Сапожникова вообще была не от мира сего.

Зоси в классе не обнаружилось: она на переменах, как всегда, болталась неизвестно где и приходила со звонком.

Катя заметила, как оживилась группа Фроловой: Фаня аж подскочила с места – до того ей не терпелось докопаться до Зоси. Шайка Воронина тоже приняла стойку. Остальные продолжали делать вид, что ничего не происходит, хотя каждый отлично знал: сейчас опять начнут всей толпой издеваться над одноклассницей.

Стоило только Сапожниковой перешагнуть порог, как к ней коршуном подлетел сподручный Воронина, Колхоз, и схватил Зосю за плечи. Она пнула его коленом, но тот увернулся. Тогда Зося со всей силы наступила ему на ногу, что рослому Колхозу было как слону дробина. За ее спиной уже стоял Бакин. Он ловко запустил пятерню ей за шиворот и схватил бусы.

– Не трогай, дебил!

– Что за класс?! Ни на минуту нельзя задержаться! Шум на всю школу! – в классе появилась Выдра. Она вплыла, неся на тонких каблучках свое роскошное тело.

Все вмиг расселись по местам, стоять осталась одна Зося.

– Сапожникова! Тебе особое приглашение надо?

– Бусы.

– Что – бусы?! – уставилась на нее из-под круглых, как у кобры, очков Выдра.

– У меня бусы забрали.

– Садись на место! – скомандовала русичка.

Под насмешливые взгляды зачинщиков Зося поплелась к своей последней парте. Бакин подразнил ее бусами, и Зося, огибая ряд, бросилась к нему.

– Сапожникова! – вскипела Выдра.

Бусы уже полетели к Спиридоновой.

Не обращая внимания на учительницу, Зося продолжила борьбу за свое имущество. Она схватила Спиридонову за руку, но Таня успела передать бусы Колязиной.

Зося рассчитывала, что Женя Колязина отдаст бусы ей, ведь, когда Жене после школы надо на вокал, они до перекрестка ходят вместе.

– Колязина! Что там у тебя?! Дай сюда!

– Ничего! – Женя швырнула бусы на пол.

В звенящей тишине раздался тихий стук камней по линолеуму.

Зося ничуть не удивилась: этого и следовало ожидать – перед толпой пасуют все. Она полезла под парту, сгребая разорванную нитку бус. Горстка лавандового цвета. Как же она ей дорога!

– Сапожникова! – круглые очки начали багроветь. – Чего тут ползаешь?! Не даешь мне начать урок! – русичка вырвала из рук Зоси аметистовую нить и бросила в ящик своего стола. – С родителями придешь! Хочу посмотреть на твою мать! Кого она растит! – Выдра театрально закатила глаза к потолку.

При упоминании мамы у Зоси задрожали конечности. Непослушной рукой девочка сгребла разбросанные на полу аметисты и сунула их в карман. Поток слез прочертил дорожки на бледных щеках. Находиться в классе Зося больше не могла. Ноги сами понесли ее прочь.

– Надо же! Какая наглость! Куда собралась?! – разорялась Выдра. – Еще и цацки на себя цепляет!

Шатаясь, Сапожникова удалилась из класса. На это русичка извергла очередную тираду, но до Зоси ее слова долетали лишь в качестве монотонного гула.

– Начнем с домашнего задания, – произнесла Выдра ледяным голосом, но уже спокойно.

Класс дружно зашелестел страницами учебников.

– Совсем уже озверели? – Катя ткнула линейкой в сгорбленную спину Киселёва.

– Я-то тут при чем?! – возмутился Павел.

– Сам знаешь! – весомо произнесла Быстрова.

В моменты травли Кате всегда было жаль свою несуразную одноклассницу – такую хрупкую и беззащитную. В то же время Катя втайне радовалась, наблюдая, как в очередной раз огребает Зося.

Быстровой было совестно, она осознавала ненормальность происходящего, даже дикость, но, по мнению Кати – и в этом она не признавалась никому, – Сапожникова получала по заслугам.

Потому что она выскочка! Дремучая троечница, а как иной раз ответит, так даже учителя в ауте. Зоську всегда выделяют, пусть часто в негативном контексте, но выделяют. Это задевает. Ведь кто она такая? Дочь алкаша и сиротка с неустойчивой психикой! Ей положено забиться под плинтус и не отсвечивать, а она вечно выделывается. И этот ее пронзительный взгляд серо-буро-малиновых глаз. Смотрит, будто бы знает что-то такое, что им, убогим, недоступно. Носится со своими дешевыми бусами как с писаной торбой. Одевается хуже всех, а пацаны на нее западают. Воронин и тот по ней сохнет, только выражает свои чувства, как умеет, по-детски.

Странная психичка, нищая и некрасивая, но что-то в Зоське есть, что не позволяет ей слиться с толпой. Оттого и цепляются к ней все. Другие из кожи вон лезут, чтобы обратить на себя внимание, а Сапожниковой делать для этого ничего не нужно, она всегда гвоздь программы. Фролиха в Зоське видит конкурентку. Ларка так и говорит: «Будь Сапожникова попроще, верховодила бы над всеми». Конечно, Катя с Фроловой не согласилась, она, как обычно, многозначительно вздохнула, что в данном случае значило: бред!

На самом деле Быстрова была с Ларисой солидарна – она и сама опасалась, что однажды Сапожникова сместит ее с трона королевы класса. Но сознаться в этом Катерина не могла.

Не помня как, Зоя пришла домой и, не раздеваясь, рухнула на кровать.

После пробуждения ей показалось, что время повернулось вспять: золотом разлились на стене лучи рассветного солнца, звенящая тишина, нарушаемая ходом стрелок старого будильника.

Так было в прошлой жизни, когда совсем маленькая Зоя просыпалась раньше всех и тихо ждала, когда встанут родители. Сейчас Зоя почувствовала, будто бы ей снова шесть лет и мама жива. Вот-вот скрипнет в гостиной половица, послышится шелест маминого шелкового в «огурцы» халата, она заглянет к ней и ласково скажет: «Проснулась, моя радость?» Сядет рядом и погладит своей прохладной ладонью по волосам, обнимет, пощекочет ресницами – это был их с мамой утренний ритуал. А она обхватит мамину шею ладошками, притянет к себе и поцелует в глазки и носик.

Теплое чувство счастливого детства нежно баюкало память и исчезло со зловещим звуком открывающейся входной двери.

Отец вернулся то ли с очередной пьянки, то ли со случайной подработки. По сопровождаемому руганью грохоту падающих на пути вещей Зоя определила, что отец пьян. Хоть спать сразу ляжет, не будет донимать разговорами и бузить, отметила она положительный момент.

Хрустальная сказка была разрушена. Девочка замерла, чтобы не напомнить о своем присутствии.

– Явился, зараза! – сердитый голос тети Леры.

– **** – в ответ прозвучала неразборчивая брань.

– Иди спать, холера!

Зоя перевела дух – она порадовалась пробуждению тети Леры. Все же в ее присутствии отец вел себя смирно.

Без двадцати семь. Еще так рано! В школу она обычно выходит в восемь, на сборы хватает пятнадцати минут. Тетя Лера уйдет на работу в полвосьмого, сейчас пойдет на кухню стряпать завтрак.

Дождавшись тракторного храпа, Зоя вышла на кухню.

– Ну ты и дрыхнуть! Больше суток подушку давила! Уже думала, не заболела ли, – встретил Зою понурый взгляд тети Леры, и сама она выглядела не лучшим образом: сжатые плечи, заношенная одежда, отросшие корни поседевших волос.

Женщина давно уже перестала прихорашиваться перед выходом. От такой-то жизни. Почистила зубы, причесалась – и сойдет.

– А что, сегодня разве не четверг? – удивилась Зоя.

Она хорошо помнила, что пришла из школы в среду, еще по химии проверочную писали.

– Пятница уже!

– Серьезно?

Тетя одарила ее тяжелым взглядом: она никогда не была склонна шутить.

В школу после случившегося ноги не несли, и, если бы Зое было куда податься, в этот серпентарий она бы больше носа не сунула. В отсутствие тети Леры находиться дома с отцом было чревато скандалами, так что лучше в серпентарий.

И бусы. Надо во что бы то ни стало их вернуть.

Наличие цели Зою приободрило. Как она добудет бусы из стола Выдры, девочка не знала. Да хотя бы выкрадет.

Напрасно Зоя ожидала в свой адрес нападок: ушла с уроков в слезах, да еще и день потом прогуляла.

В школе было непривычно тихо. Даже не тихо. Гнетуще.

В холле на втором этаже, где вывешивали все главные новости, толпился народ.

– Инфаркт. Прямо с урока увезли в седьмом «А».

Седьмой «А». Это ее класс! У Зои все внутри похолодело.

«У кого инфаркт, у кого?» – хотела она закричать, но от волнения во рту все пересохло.

Пробравшись ближе к стенду, она увидела портрет в черной рамке: Варвара Эдуардовна Шульга. Заслуженный учитель. Светлая память.

Варвара Эдуардовна, Выдра, была женщиной отнюдь не старой и производила впечатление вполне здоровой. И тут инфаркт. Пути господни неисповедимы.

Русский и литературу у кого отменяли, кому ставили замену. В отсутствие хозяйки кабинета залезть в ящик ее стола оказалось проще простого.

Улучив момент, когда один класс уже вышел, а другой еще не явился, Зоя зашла в кабинет русского языка и бесцеремонно извлекла из ящика Выдры бусы.

Сорок четыре аметиста. У нее их девять. Итого пятьдесят три. Два пропало.

Зоя принялась искать пропажу на полу. Она шарила под партами. Проверила в столе Выдры – и плевать, если кто застукает. Аметистов нигде не было.

Через месяц среднюю школу номер двенадцать города Кириши потрясла еще одна смерть. Группа школьников отправилась на вокальный конкурс в Великий Новгород.

На загородной трассе перевозивший детей автобус попал в ДТП. Все отделались ушибами и легкими травмами, кроме Жени Колязиной. Она погибла.

Катя

Екатерина Быстрова, в замужестве Бобкова, вернулась домой в половине первого ночи. Из детской доносился звук компьютерной игры.

Как обычно, никто не вышел ее встречать.

«Всем все равно», – с горечью отметила Катя.

Она разулась и прошла в спальню. Судя по храпу, Артём уже спал. «Есть я, нет меня – ему безразлично».

Кате вдруг нестерпимо захотелось съездить мужу по физиономии, хорошенько встряхнуть его, чтобы до него дошло, что он вытворяет.

Катя схватила железную, купленную на Гоа вазу, чтобы как следует огреть ею Артёма. Подошла к нему и уже замахнулась, но ей стало его жалко. И посапывает он трогательно, совсем как Андрюша, старший сын, очень на него похожий.

Катя вернула вазу на место, при этом нарочно громко ею брякнула – совсем не мстить она не могла.

– Сколько времени? – сонно пробормотал Артём.

– Час почти.

– А ты где была? – запоздало поинтересовался он.

– На свидании! – зло процедила она, уходя.

– Вот скотина! – кипела Катя, стоя под душем. – Ему до меня нет никакого дела! Ничего, ты у меня еще узнаешь, почем фунт лиха! Я твоей овце устрою «веселую» жизнь, мало не покажется! А после и тебе, дорогой!

Быстрова уже знала, каким образом она расправится с Зоей.

Переписка в WhatsApp

Даша:

Знаю, как решить проблему.

Данила:

Как?

Даша:

Зоська Сапожникова.

Данила:

???

Даша:

Тебе нужно чудо? Бусы Сапожниковой.

Данила:

Не врубаюсь.

Даша:

В нашем классе 10 покойников!

Данила:

Слышал((Все равно не врубаюсь.

Даша:

Ты что, забыл, как Сапожникова на бусы нашептывала: «Все умрете».

Иванючина, Феофанова, Шпыряков, Выдра, Воронин, Колязина. Кто там еще? Вставь в этот ряд своих Прохорова с Сафоновым.

Данила:

Ты гений!

* * *

Катя не сомневалась, что играючи добудет все координаты Сапожниковой. В век интернета это раз плюнуть. Стоит лишь зайти в соцсети, и нужная информация в кармане.

Как бы не так. Зосю она не нашла нигде, как ни старалась. Ни у одного знакомого, ни малейших следов.

В первую очередь Катя еще раз тщательно исследовала все страницы Артёма. Она и раньше их просматривала, но сейчас задача конкретизировалась – найти Сапожникову. Но там ничего подходящего Катя не обнаружила, даже захудалого лайка.

Единственное, что ей удалось установить, – это место работы соперницы. Эта «звездулька» еще и статейки кропает! Пишет откровенную чушь – это наверняка. Пускает пыль в глаза в никому не интересном каком-то там журнале «А». Но подпись-то какая! Аж целый ведущий архитектор ЗАО «Луч»! Сапожник ты, а не архитектор, Курица!

Катя ввела в поисковик Зосины данные и, если бы не фото, ни за что бы не поверила, что Сапожникова публикуется в профессиональных журналах.

От этой новости Катерину трясло и лихорадило два дня. Как, ну как какая-то посредственность может иметь успех? Одно хорошо: архитектурное бюро «Луч» – вот оно, стоит себе на Большом Самсониевском, иди и бери эту выхухоль тепленькой.

Быстрова даже съездила на Большой Самсониевский проспект оценить обстановку. Не центр, позлорадствовала она, но здание, в котором располагалась работа Сапожниковой, огорчало своим красивым фасадом. Рядом ни пустыря, ни стройки, где было бы сподручно указать зарвавшейся выскочке ее место. К тому же нет гарантии, что при этой мартышке окажутся бусы. Последнее очень важно.

В фитнес-центре дать адрес «любимого тренера» отказались, и Зосю пришлось выслеживать.

Катя была награждена за свои старания с лихвой.

Сапожникова ее не заметила, когда возвращалась из фитнес-центра на рейсовом автобусе, ничего она не заподозрила, и когда шла от остановки пешком.

С другой стороны, чего опасаться обычного такси? Едет себе параллельно тротуарной дорожке, везет пассажирку. Обычнейшее дело. Правда, с определением нужной квартиры у Кати возникли сложности. До подъезда она свой «объект» довела, а внутрь соваться не стала, чтобы себя не обнаружить.

Переписка в WhatsApp

Даша:

Замшина, 21.

Данила:

А телефон?

Даша:

На кой он тебе? Около дома встретишь.

Данила:

Номер квартиры?

Даша:

И квартира тебе не нужна. На улице отоваришь. Работает в «Луче» на Большом Самсониевском, 51. На обед ходит в кафе «Сфинкс» в 13 часов. По субботам до 14 в фитнес-центре «Фаворит».

Данила:

Ок. Разберусь.

Зоя

– По-моему, я вам уже все сказала! – холодно бросила Зоя, не глядя на своего визави – полного, с претензионной небрежностью одетого мужчину, который подсел к ней за столик в кафе.

Наглый небритый тип Зое Сапожниковой был неприятен вдвойне. Даже втройне. Во-первых, ее обеденный перерыв и так был короток. Не хватало еще его проводить в сомнительном обществе! Опаздывать на работу очень нежелательно. Пропускная система в их «Луче» фиксирует все передвижения сотрудников, и в конце месяца начальство просматривает ведомость. Во-вторых, рабочее место Зои находилось в офисе открытого типа, что делало одиночество для нее еще более ценным. В-третьих, конечно же, она его узнала. Хотя и не сразу.

– Зачем же так официально, Зоинька? Мы, как-никак, сто лет знакомы, – расплылся он в улыбке, все еще рассчитывая на разговор.

Разговор не клеился. Бывшая одноклассница даже не пыталась изобразить приветливость.

– Что-то я не припоминаю, чтобы мы когда-нибудь не то чтобы дружили, а даже разговаривали, – с ледяной прямотой заметила Зоя.

Она бросила беглый взгляд на соседний столик, за которым разместились ее коллеги из отдела – Вадик, Максим, Надя и Калерия Михайловна. Если сейчас встать и уйти, не притронувшись к обеду, к концу рабочего дня о ней сложат невероятную сплетню, которую всем офисом будут смаковать не меньше недели. Да и есть хочется.

«Пошел он в баню, этот Кисель!» – Зоя наконец одарила своего внезапного соседа по столику взглядом.

Мужчина приободрился.

– Да ладно тебе, Зойка! Или ты до сих пор на нас дуешься?

– Нет. Не дуюсь. Недостойны!

– А ты хорошо выглядишь. Я бы сказал, супер! Молодец! Честно говоря, не ожидал.

– Я в оценках не нуждаюсь! – равнодушно отрезала Зоя.

Павел хотел было отпустить очередную шутку, по привычке приглашая собеседницу к легкому флирту, но под ее расстреливающим взглядом осекся.

– Я с деловым предложением, – игривые нотки из голоса Киселёва исчезли. – Хочешь заработать денег?

– Не хочу! – категорично заявила она.

– Но ты еще не знаешь сколько.

– Не хочу!

– Много денег! За пару пустяков, – затараторил Павел, сообразив, что другого случая поговорить со строптивой одноклассницей не представится. – Надо убрать одного человека. Вот этого, – он суетливо открыл фото в своем смартфоне, от волнения не сразу попадая на нужные вкладки.

Зоя от удивления оставила роль надменной царевны и отложила вилку.

– Не сомневайся, он – последняя сволочь. Чинуша из районной администрации. Хочет закрыть мой массажный салон, а это единственное, что у меня есть. Я его по крупицам собирал. А Сафонов для своего зятя намерился открыть на его месте кабак.

– А я тут при чем? – пребывая в изумлении, вымолвила Зоя.

– Зоинька! Кто, как не ты, может сделать это с такой элегантностью? Помню эти твои бусы, – он кивнул на аметистовую нить, украшающую ее декольте.

Зоя инстинктивно коснулась бус рукой. Теперь она их носила редко, не то что раньше. А вот сегодня почему-то надела. Может, из-за того, что они подходили к ее фисташковому костюму, а может, тому причина – легкая грусть из-за уходящего лета.

– Что – бусы? – ощетинилась она.

– Помню, как ты в школе на них колдовала, приговаривая: «Вы все умрете, вы все умрете!» – пропищал Павел, пытаясь изобразить тоненький голосок Зои в детстве.

– Ты бы еще детский сад вспомнил.

– И умерли ведь! – не обращая внимания на сарказм, продолжал Киселёв. – Прикинь: уже десять человек из нашего класса окочурилось! Десять! Шпыряков, Иванючина, Колхоз, который Герерапов, Воронин… Ты, Зойка, крута – столько народу завалить так, что никому не подкопаться! Колдовство под статью не попадает. Вот это я понимаю – высший пилотаж!

– Что ты несешь?! – и без того большие глаза Зои расширились.

– Триста тысяч за работу!

– Что?!

– Хорошо, триста пятьдесят!

– Ты в себе? – Она пригляделась: вроде не пьяный.

– Триста шестьдесят – последняя цена, – накинул Павел. – У меня больше нет. И то кредит придется брать.

– Нет, Кисель, ты точно кукухой поехал! – Не желая больше наблюдать театр абсурда, Зоя резко поднялась с места.

Она взяла свои вещи и направилась к выходу. Киселёв бросился за ней.

– Зоя! Подумай, от чего ты отказываешься! – бубнил он ей в спину. – Тогда продай! Продай мне бусы! – внес он поправку в свое «заманчивое» предложение.

– Нет! – ответила Зоя не оборачиваясь.

– Двадцать тысяч! Хорошо. Сто. Сто тысяч за простенькую бижутерию!

– Отвянь, ненормальный! – Она внезапно обернулась, хищно сверкнув глазищами.

– Ты все-таки подумай, – стушевался Павел от этого ее взгляда.

– Я подумаю! Обязательно подумаю: а не убрать ли одного назойливого типа? – зло рассмеялась Зоя.

Павел поежился. В этот момент она походила на ведьму: разбросанные по плечам рыжие волосы, холодные колючки фиалковых глаз, мелкие зубы, напоминающие акульи клыки, – того и гляди, сожрет.

– Зачем ты так? – растерянно пробормотал Павел.

Он оглянулся: на него сочувственно уставились посетители кафе.

Киселёв сообразил, в какой идиотской двусмысленной ситуации он оказался.

– Ну Сапожникова! Ну узнаешь ты у меня! – злобно прошипел он вслед Зое.

Серафима

Море со сверкающей на весеннем солнце рябью походило на хрустальную посуду, волны выплескивались на берег, как игристое вино из бокала.

Серафима сидела на крутом берегу в районе Дофиновки. На ней было новое по моде платье, туфли на изящных каблучках, перчатки и сумочка в тон. Из прежней нищей жизни остались лишь бусы из аметистов.

Непродолжительная история с Маком позволила Симе приодеться и, словно в дверной проем, заглянуть в иную жизнь. В той пока чужой жизни шампанское льется рекой, там есть шелка и шляпки, ридикюли и прочие дамские вещицы, без которых она жила с детства, но которые, оказалось, очень улучшают настроение.

Серафима по-прежнему ежедневно перебирала аметисты и, как заведенная, наговаривала на них заклинание:

– Я прекрасна, я прекрасна, я прекрасна, я прекрасна…

– Прекрасна, прекрасна, прекрасна… – носил ветер ее слова по степи.

– Прекрасна, прекрасна! – вторило ему море.

Сима уже отведала пьянящий глоток лучшей жизни, но до сих пор в глубине души никак не могла в это поверить.

Олеша с Катаевым уехали в Харьков, ставший столицей Новороссии, чтобы там работать в УкРОСТА. Серафима с сестрами осталась в Одессе.

Будущее ее выглядело туманным, как и у всех жителей города. Если в Москве и в Петрограде уже установилась власть большевиков и худо-бедно присутствовал порядок, то юг России по-прежнему лихорадило. Разруха, неустроенность, грязь, голод, отсутствие хоть какой-то определенности – все, что принесла в эти края революция.

Кто был никем, тот станет всем – это касалось лишь небольшой кучки, а остальным было суждено никем и остаться, если не пропасть в кутерьме смуты. Самое ужасное состояло в том, что теряли почву из-под ног те, кто хоть чего-то добился: учителя шли в дворники, инженеры разгружали баржи в порту, пекари были вынуждены закрывать свои лавки; заводы стояли из-за отсутствия сырья, горожане ходили по деревням, чтобы в качестве подсобной силы заработать продукты.

Одно время Симе казалось, что Слонёнок ее бросил, уехал в Харьков за лучшей долей, но хорошо там, где нас нет. Разоренная гражданской войной столица Новороссии выглядела весьма печально. Хоть сюда и стягивались со всех близлежащих поселений торговцы – как их теперь называли, нэпманы, – увы, общее положение в городе не менялось. Всюду царили разруха и голод. Тем не менее в Харькове дела обстояли немного лучше – там хотя бы не было такого разгула бандитизма, как в Одессе. Это только в блатных песнях криминальная Одесса овеяна флером романтики. В реальности никакой романтики там и близко не было, лишь кровь да горе.

Харьков, как и всю страну, не миновала другая напасть – голод. Чудовищный голод двадцатого года, унесший жизни тысячи человек. Голодающее Поволжье. Голодали не только поселения в бассейне Волги, продовольствие отсутствовало везде.

Пока делили власть, поля остались без посева, крестьяне – без урожая. Положение усугубили непогода и эпидемия тифа. Было время, когда литераторы ничего не ели по нескольку дней. Они продали все, что можно было продать: казенные наволочки, полотенца, собственную одежду – и выглядели оборванцами.

Любил Юрий Олеша Серафиму безумно, как может любить поэт: возведя даму сердца на недостижимый пьедестал и всю жизнь поклоняясь ее образу. Суок стала для него роковой любовью всей жизни и музой, вдохновляющей на создания произведений. В то же время эта любовь была эгоистичной. Он не стремился покорять вершины ради того, чтобы бросить к ногам любимой весь мир. Или хотя бы купить ей новое пальто. Юрий предпочитал, чтобы любовь складывалась сама по себе, без усилий с его стороны, как было прежде, в самом начале их с Симой романа.

Когда дела потихоньку наладились, Олеша приехал за Серафимой, чтобы увезти с собой в Харьков из разоренной гражданской войной Одессы.

Поначалу это были чудесные времена. Они с Юрой поселились в квартире, которую он делил с Катаевым. Юра много писал, получал гонорары продуктами, и все бы ничего, но нищета никуда не исчезла.

Сима сокрушалась оттого, что она, молодая, красивая, вынуждена носить одно и то же, уже ставшее потрепанным платье и сбитые туфли. Война закончилась, и страстно хотелось вкусить жизнь со всеми ее удовольствиями.

Сима уходила на городскую окраину, уединялась на берегу реки и самозабвенно нашептывала на аметисты новое заклинание.

Девушка смекнула: а что, если чудесные бусы способны исполнять любые желания? Аметисты превратили ее в пленительную красавицу, но одной красоты для счастья оказалось мало.

– Я живу в роскоши! – твердила она, стоя в высокой траве крутого берега дурно пахнущей реки Лопани, в которую горожане сливали отходы.

– Я живу в роскоши! – бормотала она, бредя по пыльным харьковским улицам.

Звучало нелепо, учитывая убогую обстановку снимаемых комнат, где на металлической кровати лежал лишь голый матрас: друзья-литераторы так и не приобрели ни постельного белья, ни какой-либо домашней утвари.

Серафима продолжала ворожить на бусы, ей все равно делать было нечего – она была домохозяйкой при полном отсутствии хозяйства.

Катя

«Дебил! Мозгов нет, так пользуйся чужими! Нет, ему нужно было сделать по-своему! Только все испортил!» – негодовала Катя.

Она сидела в кафе торгового центра и обдумывала план дальнейших действий. С тех пор как у нее появилась цель, Екатерина Быстрова, в замужестве Бобкова, собралась; ее движения приобрели четкость, даже резкость, походка стала уверенной, глаза блестели дьявольским блеском. И куда только делась безвольная, пришибленная бытом домохозяйка?! Никакой спорт через силу, никакие диеты, мантры и настрои «с понедельника начать новую жизнь» не дали такого эффекта, как одержимость местью.

Перемены в жене не ускользнули и от Артёма. Он даже немного обеспокоился: что происходит? Неужто у Катьки появился хахаль? (В изменах склонны подозревать сами изменники.)

Понаблюдав за женой, несколько раз проверив ее телефон, Артём пришел к выводу, что, скорее всего, нет: кто может быть лучше его, Артёма Бобкова?! Однако бдительность решил не терять. Для контроля над ситуацией без повода подарил жене серьги. Как будто бы на него нахлынули нежные чувства.

Катя расценила внимание мужа по-своему: засуетился, гад! Знает, что рыльце в пушку.

«Посмотрю на тебя, когда твоя Курица по сопатке получит!»

Катя не без удовольствия представила расквашенное лицо Сапожниковой. Бонусом будет утрата ею бус. Зоська впадет в истерику, как это было в школьные годы. С разукрашенной рожей, ревущая – такая любовница Артёму станет не нужна. Он еще не знает, что за психичка эта Сапожникова! Пока на каблуках в зале выгибается да в ресторанах глазки строит, она фея. Копни глубже – вылезут все ее недостатки.

Беда в том, что в режиме встреч истинное лицо любовницы может оставаться скрытым очень долго, в ее обществе, лишь развлекаясь и отдыхая, негативные стороны своей ненаглядной Артём вообще может не узнать никогда. На то она и любовница. Заниматься бытом и проблемами скучно и муторно, от них хочется скорее отделаться. Партнерша по быту, жена, закономерно ассоциируется с рутиной и ничего, кроме раздражения, не вызывает, особенно при наличии любовницы.

Был бы Кисель толковее, она уже сейчас наслаждалась бы результатом.

«Ну почему приходится иметь дело с таким слабоумным, как Кисель?! – злилась Катя. – Какого рожна он полез к Зоське договариваться?! Ему было велено настучать ей по башке, а бусы отобрать. Чего тут непонятного?!»

Адрес ему напиши. Дошло до тупого, что надо делать то, что говорят.

Переписка в WhatsApp

Даша:

Я тебе уже писала: Замшина, 21.

Данила:

Лень искать.

Даша:

Значит, подстережешь ее вечером, ударишь по роже – это важно – и сдернешь с шеи бусы.

Данила:

А если бус на ней не будет?

Даша:

Так ты понаблюдай, сразу не лезь.

Данила:

Понятно.

Понятно ему! Опять затупит. Бизнесмен из Киселя никакой, но он это уяснить не хочет. У Киселя не с Сафоновым проблемы, а с головой. Подарил папаня бизнес, а мозги подвести забыл, вот сынуля все и пролюбил. Но Киселю приятнее верить, что во всех его бедах виноват кто угодно, только не он сам.

Зоя

«Откуда он взялся, этот полоумный клоун?!» – негодовала Сапожникова.

Конечно, было соблазнительно нагнать на себя важности и пообещать взяться за заказ. Еще и деньжат срубить. Сколько там этот блаженный предлагал? Триста шестьдесят тысяч? Неплохо. Как раз очень нужны деньги. Но ведь потом этот Кисель от нее не отстанет. И так за десять минут сумел взбесить до такой степени, что она думает о нем до сих пор.

Как он ее вообще нашел? В социальных сетях ее нет, ни с кем из одноклассников она не общается, давно переехала из области в Петербург.

Как видно, Кисель тоже переехал. Перед ней снова всплыла наглая физиономия Павла. Зоя еще больше разозлилась: да кто он такой, чтобы о нем думать?!

Она усилием воли переключила свои мысли на работу. В их отделе грядет реорганизация, и ей давно намекали на повышение. Объективно, она лучший специалист. Конечно, шеф предпочел бы видеть на этой должности мужчину – Илья Олегович так и сказал:

– Зоя, твой недостаток – принадлежность к женскому полу и рисковый, в плане декрета, возраст. Нетолерантно, зато честно. Ты уж извини за прямоту, говорю как есть, а то другие только глаза отводят и мнутся. Но сейчас хороших архитекторов днем с огнем не найти. Так что у тебя все шансы.

Этот свой недостаток Зоя с лихвой компенсировала многолетним опытом безупречной работы и профильным образованием. Убеждать начальство в том, что она не планирует никакой декрет, бессмысленно. В свои тридцать пять лет Зоя Сапожникова не то что в декрет – замуж и близко не собиралась. У нее были совсем иные планы на жизнь. Если ее назначат руководителем сектора, то зарплата увеличится в полтора раза. Тогда заветную сумму удастся накопить быстрее, и цель станет гораздо ближе.

Спустя неделю

Залитая солнечным светом гостиная, мама в кокетливом халатике из шелка, какие считались жутким дефицитом, о чем Зоя в силу возраста не догадывалась.

Мама пританцовывает под воскресную передачу, кажется, передача называется «Утренняя звезда». Из кухни тянется аромат только что сваренного кофе и блинчиков.

– Зайчонок, тебе блинчики с вишневым или малиновым вареньем? – спрашивает мама своим волшебным голосом.

– А грушевого нет?

– Грушевого осталась последняя банка, но, если ты хочешь, я ее открою.

Зое очень хотелось сказать: «Открой», но, подумав, она сказала:

– Тогда с малиновым.

– Ты моя умница! – восхитилась мама, любуясь малышкой.

Она еще в три года разглядела в ней очень важное умение – откладывать удовольствия на потом.

Мама – изящная, красивая женщина – парящей походкой удаляется в кухню, и удивительно, каким образом она обо что-то спотыкается.

В следующее мгновение мама резко поворачивает голову, отчего ее солнечные волосы высокой волной отлетают назад и одновременно рвутся на шее аметистовые бусы.

С громким стуком лиловые камни падают на паркет, как резиновые мячики подскакивают вверх; их стук слышится еще некоторое время, вызывая ассоциацию с градом.

Мама взволнованно собирает аметисты, подсчитывая их:

– Семнадцать, восемнадцать… двадцать один… Пятьдесят пять! Их всего пятьдесят пять! А было пятьдесят шесть! Одного не хватает! Найди аметист! Очень тебя прошу: найди его!

Этот сон преследовал Зою Сапожникову с детства. Он повторялся в разных вариантах и всегда заканчивался одинаково: мама умоляет найти пропавший камень. Бывало, сон не снился по полгода, и Зоя уже начинала успокаиваться, как вдруг мама снова приходила во сне, и опять с разорванными бусами.

Что только Зоя не предпринимала, чтобы избавиться от навязчивых снов с этим пугающим своей странностью сюжетом! Обращалась к психиатрам, пыталась вылечиться у гипнотизера, молилась всем святым – и все без толку. Оставалось только одно – вернуть пропавший аметист. Может, тогда душа мамы упокоится и перестанет ее терзать по ночам.

До звонка будильника оставалось еще полтора часа. Поворочавшись сорок минут, Зоя поняла, что не уснет.

Она прошлепала в ванную комнату, унылую своими стенами с облупившейся краской. Умылась, почистила зубы. Надо бы позавтракать, раз до выхода еще куча времени. Маленькая кухня с убогими «пеналами» родом из девяностых, газовая плита на две конфорки, пожелтевшие от времени занавески в цветочек, громадье жуткого вида посуды…

Зоя налила кофе в изящную чашку из костяного фарфора, разложила на красивой в лимоны тарелке творог, добавила в него мед и сухофрукты. После завтрака не торопясь оделась и вышла на зябкую остановку ждать автобус.

День выдался особенно тяжелым. Под вечер вызвал к себе шеф со своим «срочно», так что Зое пришлось готовить документацию в прямом смысле не поднимая головы.

Ушла с работы на час позже; долго не приезжал автобус; потом пятьдесят минут ехала, стоя в толчее. На продуктовый магазин уже не осталось сил.

Зоя мысленно представила свой скудный ужин, состоящий из надоевшей яичницы с невкусным крекером вместо хлеба и чая с остатками меда. Если сегодня все это съесть, то на завтрак не останется ничего, кроме засохшего крекера.

Поколебавшись с минуту, Зоя приняла соломоново решение: за продуктами сходить ближе к ночи, после отдыха.

Она отчего-то сразу догадалась, что дверь квартиры не заперта на замок.

Зоя прислушалась, затем осторожно ее толкнула – так и есть. Приехала квартирная хозяйка? Совсем некстати. Обычно хозяйка предупреждала о своих визитах, но мало ли что.

А может, она сама забыла утром запереть дверь? Такого с Зоей никогда не случалось, но ведь возможно всякое.

О банальной квартирной краже думать не хотелось. Зоя не раз слышала, что в таких случаях нельзя заходить в квартиру, надо сразу звонить в полицию, чтобы не нарваться на злоумышленников, если они еще там, и чтобы не затоптать улики.

Но Зоя уже вошла: уж очень ей не хотелось стоять под дверью в ожидании полицейских, особенно когда не было уверенности в необходимости их приезда.

В полицию все же позвонить пришлось. В квартире все оказалось перевернутым вверх дном – с ее вещами не церемонились, без разбору бросали их на пол.

Первой мыслью Зои было: «На чем теперь спать?» Тот, кто здесь хозяйничал, разворошил постель, а чистые простыни, еще утром лежавшие стопкой в шкафу, теперь валялись под ногами. Судя по распахнутой дверце, холодильник – и тот подвергся налету.

Дальше были долгие часы ожидания: сначала приезда полицейских, потом – когда они закончат работу и уйдут.

В тот вечер, перешедший в рассвет, Зоя так и не поела, не попала в душ и не легла спать. Представители правопорядка все делали формально: формально осматривали место происшествия, формально проводили опрос – и все очень медленно.

Зоя Сапожникова осталась одна лишь утром, когда нужно было уже собираться на работу. В ту ночь она так и не смогла ответить на вопрос, что пропало.

– Вроде ничего? – бессмысленно рассматривала она осоловелыми глазами разбросанные вещи.

Да разве так сразу поймешь? Деньги из дома не пропали, в виду того что их там и не было. Золотая цепочка на месте, если считать местом щель между сервантом и комодом. Небольшие серьги с сапфирами тоже.

– Выходит, что кражи не было, имело место лишь проникновение в квартиру. Кто собственник, кстати? Ах, вы наниматель! А собственник – гражданка Голубева? С ней и побеседуем. Может, это она заходила, – усмехнулся оперуполномоченный своему коллеге. В этот момент Зоя для них будто бы отсутствовала. – А раз так, то состава преступления нет.

– Что значит – нет?! – возмутилась Зоя. – Как же тогда называется все это? – жестом она показала на разбросанные вещи.

– Не волнуйтесь, гражданка. Радуйтесь, что сами целы, – оптимистично заметил служитель закона.

Может, полицейские и правы: надо радоваться, что сама не пострадала. А то, не задержись она на работе, застала бы незваных гостей. Кто знает, чем закончилась бы их встреча.

Перед глазами возникла картина из детства: перевернутая верх дном осиротевшая квартира, запах корвалола и ужасающее своей неподвижностью белое лицо мамы.

Зоя с трудом пережила рабочий день. Смотрела покрасневшими из-за отсутствия сна глазами в монитор, допускала ошибки, исправляла их и мечтала лишь об одном – добраться до своей постели и уснуть. Ее уже не смущало побывавшее на полу постельное белье. Сначала сон, все остальное – стирка, уборка – потом.

Дома ее ждала очередная неприятность в виде хозяйки квартиры Тамары Андреевны. Она встретила Зою настороженным взглядом и с порога заявила о том, что им придется расстаться. Тамара Андреевна как квартирная хозяйка в целом была адекватной. Зоя жила у нее больше года, платила вовремя, хлопот не доставляла, и до этих пор обе стороны претензий друг к другу не имели.

– Тамара Андреевна, у вас что-нибудь пропало? – мягко начала Зоя.

Она понимала: женщину накрутили в полиции, и теперь она думает невесть что.

– Нет, слава богу. Но я не хочу, чтобы меня дергала полиция! – стервозно заявила Голубева. – И что ты тут устроила?! – обвела она рукой «тропу Мамая», будто бы Зоя сама учинила погром накануне.

Последняя реплика квартирной хозяйки звучала настолько абсурдно, что Зоя не стала на нее возражать.

– Я чем-то нарушила наш с вами договор?

– А ты не тряси передо мной договором! Захочу – вмиг вылетишь! – перешла на крик Тамара Андреевна.

– Хорошо, – холодно произнесла Зоя.

Она сочла излишним продолжать разговор и принялась собирать вещи.

– До завтра можешь остаться, – великодушно разрешила квартирная хозяйка. – И за новый замок мне будешь должна. Этот менять придется.

Опять переезд! Опять расходы! Где сейчас срочно найти другую квартиру не по заоблачной цене? Менять квартиры – дело весьма затратное и непростое. Сколько ни смотри, все недостатки сразу не разглядишь.

Когда за Голубевой закрылась дверь, Зоя бросилась распахивать окна. Этот густой запах духов Тамары Андреевны, к которому раньше Зоя относилась терпимо, теперь ее раздражал. Поесть, умыться, собрать вещи… И куда их потом везти? Арендовать контейнер на складе? А самой где жить?

Проблемы навалились разом, словно судьба в очередной раз проверяла ее на прочность. Зоя не сомневалась, что справится, вот только немного переведет дух. Для передышки требовалась хоть с кем-то поговорить.

Юлька не брала трубку. Мотается между детским садом дочки и секцией сына.

С Юлькой они раньше были очень дружны. Вместе учились в архитектурном университете, вместе подрабатывали, а сколько раз она у нее ночевала! Праздники вместе отмечали. Но то было раньше, до Юлькиного замужества.

Лиза. С ней они на прошлых выходных ходили в театр. С Лизой интересно проводить время. Она вся такая воздушно-позитивная, и, кажется, будто бы существует неписаное правило: с Лизкой о проблемах – ни звука, в ее мире их не существует.

Подруга придерживалась странной теории: если не говорить о плохом, его и не будет. Хотя жизнь эту теорию не раз опровергала: у Лизы болели родители, она полгода не могла найти работу, ее бросал любимый, а также случались прочие житейские неприятности. Но все равно Лизка упрямо продолжала заворачивать свою местами неудачливую судьбу в яркий фантик позитива.

Зоя не собиралась никого грузить проблемами, ей хотелось всего лишь дружеского участия, ощущения, что она не одна.

– Лиз, привет!

– Извини, пожалуйста, я сейчас в разговорном клубе, – услышала она торопливый Лизкин шепот.

Три года назад они вместе начинали ходить на курсы испанского. Достигнув более-менее приемлемого уровня, Зоя обучение закончила, а «Мисс Совершенство» Лиза продолжала оттачивать свои знания в разговорных клубах с носителями языка. Но если Зое испанский был нужен для определенной цели, то подруга учила языки просто так.

– Да, конечно, не буду отвлекать, – попрощалась Зоя.

У Лизки все дни плотно расписаны: бассейн, пилатес, испанский, французский, что там еще? Выкраивает по воскресеньям окошко для встречи и летит дальше по своему расписанию.

С Леной они знакомы сто лет. Лена из той же студенческой компании, что и Юля. Только они с Юлькой учились на архитекторов, а Ленка на социолога. Вместе гуляли, выезжали на пикники, дни рождения тоже вместе.

Лена всегда помнит дни рождения всех и первая поздравляет с праздниками. Теперь, правда, картинкой в мессенджерах.

Лена раньше всех вышла замуж; подаренная родителями квартира, сын уже подросток и бабушка на подхвате. Ленка – самая благополучная из всех них. Самая спокойная и умиротворенная. У нее, в отличие от Лизки, действительно случается минимум неприятностей: чужих Лена к себе не подпускает, а от собственных ее ограждает заботливая родня. Всегда улыбается, говорит, что жизнь для положительных эмоций.

Зое сейчас как раз не хватало спокойствия и хотя бы подобия умиротворения.

Лена ответила не сразу.

– Тебе сейчас неудобно говорить? – догадалась Зоя. – Я перезвоню.

– А что ты хотела? – невозмутимый голос Лены на фоне тихой музыки Бетховена. Ленка по-прежнему любит классику.

– Так, поболтать. Когда мы в последний раз виделись? Кажется, в июне, еще Юля с нами была.

– Да, было бы здорово встретиться. Но на этих выходных я не могу, на следующих у нас с Денисом годовщина знакомства…

– Очень мило, – заметила Зоя.

Сколько она помнила Лену, у них с мужем всегда находились важные даты: первое свидание, первые цветы, первый поцелуй… Уже пятнадцать лет женаты, а все у них эти якобы даты. А на самом деле – отговорки для отказа, будто бы нельзя прямо сказать, что не хочет.

– Ты звони ближе к октябрю, – предложила Лена.

– Обязательно! – не без сарказма заверила Зоя и нажала «отбой».

Потерять такую подругу, как Лена, она не боялась. Да и какие они подруги, если нельзя даже пообщаться без реверансов и предварительных договоренностей?

Нет у нее, Зои Сапожниковой, подруг, только приятельницы. За исключением, пожалуй, Веры. Но Верка в последнее время превратилась в ворчливую бабку, с ней стало совершенно невозможно разговаривать: о чем ни зайдет речь, тотчас обрушит на тебя уйму советов, отчитает, затянет волынку на тему «как правильно жить». Хотя, случись что, Вера действительно поможет, последнюю рубашку с себя снимет и всучит. Вместе с порцией упреков.

Нет, она на Веру не обижается. У подруги затяжной семейный кризис, они с мужем то сходятся, то расходятся – там все настолько сложно, настолько оголены нервы, что лучше лишний раз к ней не соваться, даже с предложением помощи. Потому что Вера все знает лучше. По крайней мере, лучше ее, Зои Сапожниковой, до сих пор ни разу не побывавшей замужем и даже в сожительстве.

Мужчины дружбу расценивают исключительно с перспективой стать любовниками. Любовников тоже нет. Закончились. Хотя один недавно набивался. Как его там? Артём, кажется. Обратиться к Артёму? Где-то валялась его визитка.

Зоя порылась в сумочке и выудила красивый прямоугольник благородного синего цвета, на котором серебристыми буквами было напечатано:

ОАО «Ампира»

Артём Владимирович

Бобков

Первый заместитель директора

Тел.: ххх-хх-хх

E-mail: ххх@ххх

Этот, пожалуй, тут же явится и все устроит. Судя по автомобилю и занимаемой должности, денег у него достаточно, чтобы, не напрягаясь, решить любой вопрос. К тому же он довольно симпатичный и обходительный. Преподнес (именно преподнес, не подарил) шикарный букет, довез до дома на своем «Вольво». По дороге не докучал разговорами о себе любимом, как это часто делают другие мужчины, не жаловался на жизнь, был легок и мил.

Артём казался идеальным, но Зоя не обольщалась: большинство людей на первых порах стараются подать себя в выгодном свете, и, если человек слишком хорош, значит, жди неприятных сюрпризов. Сomme disent les français (как говорят французы) – слишком хороший – слишком глупый. А вероятнее всего, отнюдь не хороший, раз так старается. Время покажет. А пока с Артёмом не те отношения, чтобы обращаться к нему со столь интимной просьбой.

Зоя не без сожаления отложила визитку Бобкова – уж очень было соблазнительно перекинуть свои проблемы на мужчину, а самой сложить ручки и чувствовать себя «девочкой». Но с другой стороны, Зоя отлично осознавала, что роль девочки – подчиненная и ей совсем не по нутру.

«Лучше все делать самой», – решила Сапожникова. Это хоть нелегко и муторно, зато никому не придется быть обязанной.

Спать хотелось неимоверно, и в то же время из-за переживаний в голове назойливо кружил хоровод мыслей.

Выпив чашку ароматного, купленного в обеденный перерыв чая и таким образом немного успокоившись, Зоя стала просматривать объявления об аренде квартир. Позвонила по нескольким объявлениям – всюду вранье. Что и ожидалось. За долгие годы проживания на съеме она прекрасно изучила всю кухню жилищного найма. Чтобы найти реальное объявление, а не риэлторскую приманку, надо переворошить не один десяток объявлений.

Время уже было поздним, а еще предстояло собираться. Зоя переключилась на поиски пристанища для своих вещей.

Тут дело пошло быстрее. За час она нашла ангар, в котором можно относительно недорого хранить вещи. Цены на все пригодные для жизни хостелы оказались весьма высокими. Даже на отшибе, и те стоили дорого. В крайнем случае на первых порах можно поселиться не в отдельной комнате, а в общей с соседями – так значительно дешевле, хотя очень неудобно.

Чтобы не остаться на улице, Сапожникова забронировала место в одном из хостелов.

Еще и газель нужно нанимать, и грузчиков, иначе одной все не перетащить. И на все один день. Можно пойти на принцип и не съезжать так быстро, как этого требует квартирная хозяйка. Все-таки до конца оплаченного периода еще полторы недели. Но Зоя понимала, что с такими, как Голубева, лучше не связываться – выйдет дороже. Нервы вымотает похлеще любых неудобных соседей.

Решив основные вопросы, касающиеся переезда, Зоя принялась разгребать последствия вторжения в жилье: наводить порядок и более тщательно искать, что же пропало.

Все более-менее ценные вещи нашлись. Кроме бус. Тех самых маминых бус из аметистов.

Зоя мысленно себя упрекнула: надо было сразу косметичку проверить! Но все так сразу навалилось: вскрытая квартира, полиция, вынужденный переезд, недостаток сна… И кто же мог предположить, что вор позарится на бижутерию?! Кому эти бусы могут быть нужны, кроме нее? Нет же, бусы в квартире! Валяются где-нибудь под мебелью.

Бусы хранились в серванте, в косметичке вместе с другими украшениями. Пустая косметичка лежала в серванте, все ее нехитрое содержимое, хоть и не сразу, нашлось под горой разбросанных вещей. Лишь аметистовой нити не было нигде.

Зоя точно помнила, как сняла бусы, когда пришла с работы. Еще в тот день этот юродивый Киселёв прицепился. Встречу с бывшим одноклассником память давно стерла, словно досадное недоразумение.

И вот теперь при мысли о Киселёве у Зои возник неприятный осадок, и она не понимала, то ли он был вызван их нелепым разговором в кафе, то ли его след тянулся сквозь годы, из далекой школьной поры.

Зоя тревожно стала искать бусы повсюду. Не может быть, чтобы их украли! «Они ведь никакой ценности не представляют», – Зоя пыталась успокоить саму себя. Нанизанный на обычную леску пятьдесят один лиловый самоцвет. Таким бусам цена – три рубля в базарный день. Но они для нее очень дороги и важны. Пожалуй, эти бусы – самое дорогое, что у нее было.

«Может, Киселёв? – мелькнула у Зои мысль, но девушка от нее сразу отмахнулась. – Кисель, конечно, дурачина, но не до такой же степени! Ясное дело, тогда в кафе он нес околесицу, обкуренный или обколотый какой-нибудь дрянью. В квартиру влез точно не Кисель, и уж точно не ради аметистовых бус».

Киселёв

Сказала тоже: наваляй Зоське по фейсу и отбери бусы! Он что, отморозок какой-то? Сама пусть наваливает, если так приспичило, а он лучше договорится.

Павел Киселёв, несмотря на спорную внешность, считал себя привлекательным. Он нисколько не стеснялся своего выпирающего живота, маленького росточка и отнюдь не спортивной фигуры. Казалось, напротив, он гордится своим растущим сразу под грудью «балконом» – предпочитает обтягивающие рубашки навыпуск. Его начинавшая лысеть голова казалась продолжением туловища, поскольку шея терялась под вторым подбородком.

«Да Зоська мне сама бусы отдаст! Наплету романтической чуши, она и растает», – мечтал Павел по пути на встречу в кафе, куда, по информации Даши, ходит обедать Сапожникова.

Последний раз Киселёв видел Зосю в две тысячи пятом году в Киришах, такой он ее и запомнил.

Тем пыльным летом после выпускного, когда большинство вчерашних школьников догуливали свое уходящее детство, Зося зарабатывала на поездку в Петербург. Она раскладывала по почтовым ящикам рекламу и с этой целью зашла в дом, где жил Павел. Какого-то невнятного цвета растянутая футболка, бесформенные джинсы, из хвоста выбилась прядь и прилипла ко лбу.

«Видок как у чмошницы», – оценил Кисель.

На улице жара, а она по подъездам с макулатурой таскается. Павел тогда одарил ее снисходительным взглядом, не здороваясь, направился к лифту – пусть скажет спасибо, что не обматерил. А то достали мусор в почтовые ящики совать!

Сейчас, поди, такая же зачуханная, только старая (здесь Киселёв упускал из виду, что Зоя его ровесница).

Отправляясь на встречу с Сапожниковой, Кисель не удосужился попросить у Быстровой фото Зоси – не сомневался, что и так узнает одноклассницу.

Зою он узнал. Хоть и не сразу. Деловой костюм глубокого фисташкового цвета, персиковая помада, на шее лиловые бусы.

«Под цвет глаз», – подумал Павел.

Он никогда раньше не замечал, какого необычного цвета глаза у Зои. Никогда раньше Павел так пристально не разглядывал одноклассницу.

Хороша. Неожиданно.

«Что ж, молодец», – похвалил он про себя Зою.

Сапожникова даже не взглянула в его сторону, прошла с подносом и заняла столик у окна. Киселёв двинулся за ней и уверенно плюхнулся всем своим весом напротив. Он по инерции видел в Зое все ту же замухрышку и настроился вести себя с ней соответственно, разве что с поправкой на нынешний социальный статус обоих.

Хватило полминуты рядом с этой женщиной, чтобы Павел понял: для бывшей одноклассницы он никто. Этот ленивый с одолжением взгляд, неторопливый, как бы обреченный поворот в его сторону высоко поднятой головы, скупые слова.

Зоя не мельтешила, не суетилась и ничего не пыталась объяснить, не хвасталась достижениями, как это делали другие его одноклассники. У нее не было потребности производить впечатление.

Павлу оставалось только удивляться, куда исчезла та маленькая, плохо одетая девочка, перед которой каждый чувствовал свое превосходство.

Перед ним сидела исполненная собственного достоинства прекрасная леди. Она излучала волну, нет – цунами уверенности в себе; ее взгляд, надменный взгляд царевны, был направлен вдаль, сквозь него, будто бы его, Павла Киселёва, не существует.

Кажется, он ей что-то вякнул напоследок. Прошипел какие-то угрозы, и от этих своих угроз Киселёв еще отчетливее осознал собственное ничтожество.

Павел Киселёв никогда бы не вскрыл чужую квартиру, если бы не его отчаянное положение. Дело было даже не в потере салона. Деньги он заработает, на крайняк родители помогут. Его унизили. Какой-то чинуша решил, что с ним можно не считаться. Он, Павел Киселёв, ничто, пыль дорожная. Его даже заместитель этого Сафонова не принял. Сначала футболили по телефону, а когда он пришел в приемные часы, не пустили на порог.

Когда он все-таки прорвался на прием к Сафонову – по предварительной записи за месяц, – тот оборвал его на полуслове и выставил вон, настоятельно посоветовав о своем массажном салоне забыть.

– Сгною! – колотясь в злобе, пообещал сам себе Киселёв, живо представляя гибель Сафонова. – Посмотрим, кто из нас пыль. Все увидят! И Зоська тоже увидит! Ишь, королевой себя возомнила, рыло воротит! – Оцепенение после встречи с Сапожниковой схлынуло, оставив после себя неприятный осадок. Уязвленное самолюбие Киселёва жаждало возмездия.

Непрезентабельный вид дома Сапожниковой пролился елеем на мелочную душонку Киселёва.

«Леди в таких клоповниках не живут, – удовлетворенно отметил Павел. – Еще и на автобусах ездит!» – злорадствовал он, выслеживая Зою на своем «Нисане».

С тех пор как на двадцатилетие отец купил ему первый автомобиль, для Павла человечество разделилось на два лагеря: люди и нищеброды. Ко вторым он относил всех тех, кто пользуется общественным транспортом. Он, обладатель сначала «Хюндая», затем «Нисана», всегда чувствовал себя выше лузеров, перемещающихся на своих двоих.

Хрущевка с пропитанным кошачьими запахами подъездом, дверь – «консервная банка», названная так, потому что ее полотно можно вырезать обычным ножом.

«И это все, чего добилась Сапожникова?» – Кисель надменно скривил свои полные, женственные губы в снисходительной улыбке.

Замок оказался таким же дешевым, как дверь, и легко поддался отвертке.

Взору Киселёва предстал типичный бабушатник со старой мебелью и кучей распиханного по углам хлама; не спасал ситуацию и сделанный косметический ремонт.

Павел даже усомнился, ту ли квартиру он вскрыл. Может, второпях ошибся этажом?

Киселёв распахнул разболтанную дверцу лакированного шкафа. Его взгляд ухватил фисташкового цвета жакет – тот самый, в котором он видел Сапожникову в кафе.

– А гонору-то! – самодовольно хмыкнул домушник. – Зоська как была нищебродкой, так ею и осталась. Из грязи в грязи! – резюмировал Павел.

После полученной в кафе моральной оплеухи ему нестерпимо требовалось вернуть статус-кво, увидеть заносчивую одноклассницу, как и прежде, убогой и обездоленной.

Павел мстительно швырнул фисташковый жакет на пол.

– Нечего задаваться!

По уму надо было искать аккуратно, чтобы хозяйка ничего не заподозрила, но времени не было, и очень уж ему хотелось насолить выскочке-Сапожниковой, посмевшей смотреть на него как на вошь.

Киселёв выгребал вещи отовсюду и сбрасывал их на пол, пока не нашел то, что искал.

Аметисты легли в его маленькую пухлую ладонь фиолетовой змейкой. У Павла ухнуло сердце и радостно перехватило дыхание: он это сделал! Теперь эта сволочь Сафонов со своим зятьком никуда не денется! Он у него попляшет! Они все у него попляшут!

Нужно было валить. Осторожно переставляя ноги, чтобы не издавать звуков (еще минуту назад, охваченный азартом поисков, он громыхал всем, чем только можно), Павел подошел к входной двери и прильнул к глазку. Никого.

Кисель спешно покинул квартиру, едва сдерживаясь, чтобы не побежать.

«Да, проник в квартиру, – размышлял Киселёв на даче, разглядывая улов – мерцающие в свете бра магическим лавандовым цветом аметисты. – Но ничего оттуда не взял, не считая бус. Простых, дешевых бус. Их стоимость на статью не тянет». С хорошим адвокатом он вообще отскочит, если попадется. А он не попадется: искать не будут.

Киселёв не стал заезжать в городскую квартиру, чтобы спокойно в одиночестве завершить важное дело – устранить врага при помощи магии.

Быстрова права: незачем посвящать в подробности Алку. Узнай жена, что он задумал, охала бы, ахала, причитала и только бы мешала своей болтовней.

Расположившись в глубоком кресле за низким столиком, сервированным салями с коньяком, Павел положил перед собой бусы.

Что делать дальше, Кисель не имел представления. Он помнил, что в школе Зоя над бусами что-то бормотала. Что именно и в какой последовательности делала Сапожникова, он не знал.

Когда-то давно. Кириши

Зося. Зоя Сапожникова. Этим красивым, но старомодным в ту пору именем ее назвали в честь бабушки по отцовской линии, умершей незадолго до ее рождения.

Жаба, марамойка, заяц, Сапожник… Какими только словами не сыпали в ее адрес одноклассники, пытаясь придумать наиболее эффектное прозвище! Самым подходящим было по имени – Зайка или Заяц.

Но Заяц – маленький и милый – имело окрас приятия, а требовалось, наоборот, подчеркнуть презрение.

Жаба с марамойкой и прочими банальностями с Зосей совершенно не монтировались и были взяты с потолка. Сапожник? Какой же из нее Сапожник? Тут бы прицепиться к внешности, но внешность девочка имела совершенно недразнительную, без изъянов, даже за редкий цвет глаз и волос дразнить ее было невозможно, поскольку что рыжие волосы, что фиалковые глаза Зою только украшали и выигрышно подчеркивали ее уникальность.

Остановились на Зосе. Это была идея Ларки Фроловой. По ее мнению, Зося было уменьшительным от Зои, являлось синонимом клуши и имело привкус отсталости прошлого века. И неважно, что Зося – производное от Софии в польском варианте. Так хотелось Фроловой, а вернее, она не подозревала о существовании имени Зофия.

Училась Зося так себе. Она была сообразительной и трудолюбивой, любила читать. Как ни странно, заброшенные родителями дети часто любят читать. Предоставленные сами себе, они, еще не встрявшие в дурную компанию, не доросшие до алкоголя и сигарет, развлекают себя чтением.

В иных обстоятельствах Зося могла бы стать отличницей и гордостью школы, но заниматься с ней было некому. Требовалось совсем чуть-чуть – направлять, где нужно, и немного хвалить. В начальных классах ради похвалы Зося могла свернуть горы. Дома ее никто не хвалил, там до нее никому не было дела. В школе тоже. Плохо одетая, замкнутая девочка учителям была неудобна.

Они сразу поняли, что с Сапожниковых получить нечего: ни помощи, ни денег, ни связей. Поэтому в лучшем случае учителя от Зоси отмахивались: программу тянет, не хулиганит – и ладно. А то, что вне коллектива и в семье у девочки явно не все в порядке, так это не их, школьных работников, дело, для этого другие службы имеются. Иных педагогов Сапожникова раздражала, они понимали: от белой вороны можно ждать любых сюрпризов, наиболее вероятны сюрпризы неприятные.

Конечно же, ее дразнили. Маленького роста, плохо одетая одиночка, Зося была идеальной мишенью для самоутверждения самых хабалистых и закомплексованных членов детского коллектива, кои обычно задают тон в классе.

Если бы кто внимательно посмотрел в школе на эту девочку, то увидел бы, что она существует словно в потустороннем мире. Задумчивая, отрешенная, взгляд не на окружающих, а сквозь них. И какое-то трепетное, почти священное отношение к бусам, простым бусам из лиловых камней. Она носила их под одеждой, как носят нательный крестик, перебирала аметисты, как четки, и что-то шептала, будто молилась.

Переписка в WhatsApp

Данила:

Мне нужна инструкция.

Даша:

???

Данила:

К бусам. Заклинание. Что говорить, чтобы они действовали?

Даша:

Они у тебя?

Данила:

Да.

Даша:

А их хозяйка? Ты ей рожу начистил?

Данила:

Естественно.

Даша:

Молодец! Качественно хоть навалял?

Данила:

От души. Пиши заклинание.

Даша:

Ок. Скоро напишу.

Серафима

Высокий, бреющийся наголо, с темными, способными прожечь глазами, хромой, с отрубленной кистью руки. Потомок княжеского рода, имевшего литовские корни, он вырос в поместье своего отца на Украине.

Владимир Иванович Нарбут. Человек с положением, секретарь УкРОСТА. Мужчина с биографией и тайной. Его непростой жизненный путь сулил трагическую судьбу. Но какая разница, когда здесь и сейчас он был на коне?

От Нарбута исходила сила и какая-то сатанинская энергия. Его стихи напоминали отрывистые, бьющие в цель пулеметные очереди. Или свист сабли в степи. Или одиночные выстрелы. Слушатели замирали, когда Владимир читал свои стихи. В них было что-то зловещее, мистическое и в то же время притягательное. Его выступления походили на сеансы черной магии, а он сам стал прототипом булгаковского Воланда. Нетипичная расстановка слов в предложениях и вводящая в транс замедленность речи. Он говорил неуклюже, словно раскачивался на своей хромой ноге. Это и придавало его творчеству уникальность. Его личность завораживала, как завораживает все необычное.

Нарбут был не последним человеком в партии и руководителем агитаторов еще в Одессе. Он прибыл в Харьков и стал частым гостем у Катаева с Олешей. Молодые люди пили вино, рассуждали, читали стихи – свои и чужие. Владимир Нарбут к тому времени был признанным поэтом-акмеистом, несколько лет он прожил в Петербурге, был знаком с Городецким, Гумилевым, Ахматовой. Компании молодых, еще неизвестных литераторов льстило общество мэтра.

Нарбут позвал Симу с собой в Москву. Город, где давно установилась мирная жизнь со столь желанными Симе ресторанами, театрами, шляпками и модами.

Слонёнок остался в Харькове. Серафима с ним попрощалась легко, как будто бы выходила в магазин и через четверть часа собиралась вернуться.

Олеша тогда еще до конца не осознал, что теряет любимую. На его вмиг осунувшемся лице появилось страдальческое выражение, но что он мог сделать? Удержать Симу он не посмел. А ей вовсе не было жаль Юрия, она помнила случай с Маком, помнила, как просила его не оставлять ее наедине с мужем и как тот спокойно ушел вместе с другими гостями.

На следующий день ее вызволили из замужества. Сделал это не Юра, а его друг Валентин. Явился к Маку и приказал ей собираться. За это Серафима была благодарна Катаеву и простила все его прежние грубости.

Но чего ей стоило пережить брачную ночь с нелюбимым Маком! Этот неуклюжий, с одышкой, вдвое ее старше мужчина вызывал брезгливость.

Сима прикинулась больной и заперлась в комнате, где до рассвета, дрожа от страха, прислушивалась к тяжелым шагам мужа, а потом к его храпу.

Нарбут тоже был сильно старше Серафимы – на четырнадцать лет. Но его стать, положение в обществе и то, что он был признанным поэтом, позволяло закрыть глаза и на разницу в возрасте, и на инвалидность. Нарбут не какой-то там бухгалтер с продовольственными карточками, Нарбут – это путевка в достойную жизнь.

Владимир сразу по-гусарски принялся ухаживать за понравившейся женщиной. Повез в Крым, а оттуда, заехав по делам в Харьков, умчался в Москву.

Серафима стала женой Нарбута – законной, с регистрацией в загсе, с фатой и прочими причиндалами, а не как в союзе с Олешей – сожительстующей любовницей.

Все сбылось: и достаток, и жизнь лучше, чем у многих. Не было только любви.

Катя

Быстрова ликовала. Так ей, вобле сушеной! Еще бы полюбоваться результатом. Она представила Сапожникову с заплывшими глазками-щелочками. Хорошо бы шрамы остались, чтобы не вешалась на чужих мужиков.

Ее так и подмывало спросить Артёма: «Как там молодуха наша? Я ей космы повыдирала!» Хотелось язвить, подкалывать, да и просто огреть мужа сковородой. Чтобы до него дошло, что он натворил. А то ведь, как обычно, Артём считает себя правым. И в своей измене, поди, еще и ее обвинит. Он пошел налево, потому что жена… (Дальше следует список, в чем Катя недостаточно хороша.)

Быстрова не первый год знала своего мужа, чтобы спрогнозировать его реакцию. Предъяви она ему сейчас факты измены, Артём на нее все и вывалит – вывернет все так, что виноватой выставит ее. Доведет ситуацию до абсурда. Как обычно.

«Не время», – хладнокровно решила она. Надо подождать, как бы ни противно это было.

Как ни старалась Катерина разглядеть в муже перемены, произошедшие в связи со случившимся с Сапожниковой, а ничего необычного не обнаружила. Хорошо шифруется, гад! Или еще не в курсе? Хотя вряд ли. Небось, Зоська ему нажаловалась. Лежит в больничке, вся такая несчастная, и просит утешения в виде подарка. С другой стороны, если у нее глазки-щелочки и гематома во все рыло, то постарается не показываться любовнику до восстановления товарного вида. Жаль. Артёму полезно увидеть свою Курицу ощипанной. Но и долгое отсутствие встреч тоже неплохо. Решит, что Зоська его динамит, и отвалится.

Накануне Артём вернулся с работы как обычно, когда не задерживался «на совещании». С утра сидел дома, уткнувшись в планшет с танчиками.

– Тём, какие планы на выходные? – вкрадчиво поинтересовалась Катя.

Она присела рядом и мягко положила руку ему на плечо.

– Пока никаких. А что?

– В фитнес-центр сегодня пойдешь? – провела рукой по его короткой стрижке.

Волосы бархатные, как у британского кота. Рука остановилась на шее, пальцы поиграли по позвонкам, как по клавишам. Ответная реакция – ноль. Артём равнодушно продолжал танковый бой. Катя убрала руку.

– В эту субботу бокса не будет. У тренера выходной, – его голос даже не дрогнул.

Выходной, значит. Курица оповестила, что встреча отменяется, а о причине умолчала. Молоток, Кисель! Надо бы еще и Артёмку отоварить. Заслужил.

Нервов Быстровой надолго не хватило.

В следующий раз, когда Артём явился домой, его ожидал сюрприз.

– Что это? – не понял Бобков.

На пороге квартиры лежала тряпка, по рисунку на которой он узнал свою футболку.

– Грязь в дом не неси! Ноги вытирай! – скомандовала Катя.

Ее суровый вид предвещал бурю.

Артём послушно вытер ноги о подарок Ады. Но как Катя узнала?!

– А чего тут знать? – озвучила его мысли жена. – Сам бы ты никогда не купил себе такую безвкусицу.

Бобков ошарашено смотрел на Катю. Он не ожидал от нее такой проницательности – привык видеть в жене ограниченную домохозяйку.

– Ты же не будешь утверждать, что эта Курица отличается остроумием и оригинальностью. Ее образ мышления банален до скуки: она всучила тебе дешевую футболку в расчете на ответный подарок. Естественно, на дорогой, – снисходительно пояснила Катя.

– Какая еще курица? – попытался прикинуться шлангом Артём.

Катя молча скрылась в кухне и вернулась оттуда с помойным пластиковым пакетом. Брезгливо подняла футболку с пола и сунула ее в пакет.

– Вынеси мусор!

В другой раз Артём Бобков, первый заместитель директора, встал бы в позу. Он не терпел приказного тона в свой адрес, но сейчас Артём обрадовался возможности скрыться с глаз долой и тем самым хоть ненадолго отстрочить скандал.

Он с готовностью подхватил мусор и растворился за дверью.

– Я не допущу грязи в своем доме! – догнал его стальной голос жены на лестничной площадке.

Артём исступленно смотрел на свое отражение в зеркале лифта. Пребывая под впечатлением, он даже не пригладил по обыкновению ладонью волосы.

Однако как изменилась Катя! Вместо прежней амебы ему явилась фурия.

Вспоминая бледный вид Бобкова, Катя удовлетворенно улыбнулась: «Это только начало, любимый!» – пообещала она, попивая кофе с принесенным мужем абрикосовым рулетом.

«Теперь Кисель! – спохватилась Быстрова. Он еще вчера просил написать ему заветные слова, чтобы правильно колдовать на бусы. – Вот дебил так дебил!» – поражалась Катерина.

Когда она задумывала эту авантюру, сильно сомневалась, что Киселёв поверит во всю эту ересь. Ладно там на даче под бокал вина, плюсом стресс от безысходности. Но теперь, спустя столько времени, мог уже и голову включить.

Быстрова предусмотрительно попросила Киселя не посвящать в их план Аллу. Та сразу образумила бы мужа, потому как два клинических идиота на один квадратный метр – слишком много, столько не бывает.

«Какое же заклинание написать?» – мучительно думала Катя.

Как назло, в голову ничего не приходило, кроме дурацких «сим-салабим» и «абра-кадабра». Надо что-нибудь достоверное.

Как там Зоська говорила? Пропадите сразу и навсегда? И не спросить ни у кого из одноклассников, иначе задолбают вопросами. И светиться не стоит, а то мало ли что.

Ничего не придумав, Быстрова полезла в интернет и бросилась шерстить магические сайты. Все было не тем.

В конце концов она решила не городить огород.

Переписка в WhatsApp

Даша:

Вот заклинание: «Н. Н., исчезни навсегда».

Данила:

И все?

Даша:

Все. Надо перебирать камни и произносить эту фразу.

Данила:

Уверена?

Даша:

Зоська так и делала. Не помнишь?

Данила:

А это точно сработает?

Даша:

У Зоськи срабатывало.

Зоя

Кажется, эти бусы мама носила всегда. А может, и нет.

Детская память избирательна, Зоя помнила, как мама надевала их перед выходом. Они подходили к ее красивым, лавандового цвета глазам, таким же как у Зои. Зое было известно, что аметистовые бусы достались маме от ее матери, которую в их семье звали бабушкой Лёлей, и что бабушке Лёле их подарила сама Серафима Суок, с которой они жили в эвакуации по соседству.

У мамы была металлическая коробка из-под конфет, наполненная всевозможной бижутерией. Зоя называла содержимое коробки «богатством», мама – «опять ты все растащила».

Зоя в детстве любила перебирать мамины украшения. Закручивала змейкой цепочки, складывала из жемчуга узоры. Мама лишь вздыхала и просила только ничего не терять и не портить.

Лишь с бусами из аметистов играть мама не позволяла и хранила их отдельно, в привезенной из Алушты большой ракушке на верхней полке, куда Зоя уже умела залезать, но все равно бусы не трогала, только смотрела на них, когда мама этого не видела, чтобы ее не расстраивать.

Зоя знала, что эти аметистовые бусы маме дороги как память о бабушке, к тому времени уже скончавшейся.

«Подрастешь – будут твоими», – обещала мама.

С мамой было тепло и уютно. В ее присутствии в доме становилось как будто светлее; она вкусно готовила, напевая популярные в то время песни и пританцовывая. Они жили лучше, чем многие. Хорошо обставленная кооперативная квартира, каждый год поездки на юг, машина. Отец хорошо зарабатывал на нефтеперерабатывающем заводе, мама преподавала в школе рисование. Как же Зоя тогда была счастлива!

Все закончилось морозным ноябрьским днем. Детский сад уже неделю был закрыт на карантин, и скучающую Зою мама перед уходом на уроки отпустила поиграть в квартиру этажом ниже, к Рите и Лёве Нечаевым.

Рита училась в третьем классе, Лёве было пять лет – на год меньше, чем Зое. Он тоже остался без детского сада. Лёва считался взрослым, и занятые родители смело оставляли его на пару часов одного, пока не вернется из школы сестра.

В тот злосчастный день в шестом «Б» поменяли расписание, и в образовавшееся «окно» мама Зои Ирина Ростиславовна решила зайти домой, тем самым предопределив не только свою судьбу, но и судьбу своих близких – мужа Игоря и маленькой Зои.

Мрачные своей казенной суровостью люди ходили по квартире прямо в обуви, они что-то обсуждали, курили, создавая сквозняк, бесконечно открывалась и закрывалась входная дверь, и ее никто не думал запирать на замок. С работы вызвали папу, и он, взволнованный и растерянный, мялся в прихожей, словно и не хозяин тут вовсе.

О Зое тогда все забыли, а она, не понимая, но каким-то животным чутьем догадываясь, что случилось, наблюдала за происходящим из кладовки, в которую тихо прошмыгнула, прибежав домой из гостей.

– Уберите ребенка! – вдруг раздался высокий до визга женский голос.

Судя по форме, женщина работала в милиции.

Но Зоя уже увидела то, что, по мнению взрослых, не должна была видеть. Тело матери с разбросанными в стороны руками и бурым пятном крови на спине. Как показалось Зое, мама была похожа на пытавшуюся взмыть в небо птицу. И россыпь аметистов вокруг.

На похоронах Зоя отсутствовала. В день, когда погибла мама, ее увезли в детскую больницу, а оттуда на три месяца в санаторий, который представлял из себя такую же больницу, только с другим режимом.

С того дня в доме Сапожниковых стало холодно и неуютно. Девочке казалось, что у них навсегда остался тот самый сквозняк. Зоя из жизнерадостного, счастливого ребенка превратилась в замкнутое существо.

Серафима

Олеша отправился за своей любовью в Москву. Нельзя сказать, что Юрий приехал на пустое место. К тому времени в Москве уже обосновался Катаев, который радушно принял друга в съемной квартире, а также составил ему протекцию в литературных кругах.

Серафима проживала с мужем в более комфортных условиях. Нарбуту как начальнику отдела печати ЦК РКП(б) дали квартиру в одном из красивых домов.

Юрий искал встречи с Симочкой. Он приходил к дому Нарбутов в надежде хоть мельком ее увидеть, а лучше поговорить, как прежде взять за руку, привлечь к себе. Ведь она – его любовь и муза, единственная и навсегда. Через общих знакомых Юрий передавал ей письма, и – о чудо – Серафима стала ему отвечать.

Писал Олеша виртуозно: красочные эпитеты, жаркие признания и клятвы. Он был ее первой любовью, и Серафима решилась.

Она сбежала к Юрию в съемную квартирку недалеко от Патриарших прудов – скромно обставленную, с низкими окнами первого этажа, в которые постоянно стучали непрекращающиеся гости Катаева.

Все было как в прежние времена ее дикой, разгульной юности. Богемная среда, жизнь коммуной одним днем.

Идиллия закончилась тем же вечером глухим стуком в дверь. На пороге стоял Владимир Нарбут. Он был предельно вежлив и краток.

Владимир без эмоций и драматизма объявил о своем намерении сейчас же пустить себе пулю в сердце, если Серафима Густавовна предпочтет ему другого.

И снова Юрий ее предал. Он мог не отпускать Симу к Нарбуту, но вместо этого Юрий трусливо предложил любимой уйти, чтобы не навлечь на себя неприятностей.

Коммунист, руководитель популярного издательства «ЗиФ» застрелился из-за того, что Олеша увел у него жену. Кто будет в этом виноват? Конечно же, соперник! В лучшем случае его лишат возможности издаваться, а в худшем – объявят контрой и расстреляют.

Сима все надеялась, что Юра ее остановит, но он стоял истуканом, молча наблюдая из окна, как она с хромоногой фигурой медленно удаляется по пустому переулку.

Несмотря ни на что, к Олеше Серафима продолжала питать нежные чувства. Нарбута она любила, но совершенно иной любовью. То была любовь – благодарность за все, что он для нее делал, любовь – восхищение достигнутым положением. Разве можно было не любить столь неординарного мужчину? Олеша же был ее первой любовью, памятью о безумной юности. Симе было в ту пору неполных двадцать лет, и, конечно, она продолжала витать в облаках.

Нарбут написал о том случае стихотворение:

Ну, застрелюсь. И это очень просто:

нажать курок, и выстрел прогремит.

И пуля виноградиной-наростом

застрянет там. Где позвонок торчит,

поддерживая плечи – для хламид.

И ты, ты думаешь, по нем вздыхая,

что я приставлю дуло (я!) к виску?

…О, безвозвратная! О, дорогая!

Часы спешат, диктуя жизнь: «ку-ку»,

а пальцы, корчась, тянутся к курку…

Выстрелил бы он или это был блеф? Учитывая характер Нарбута, возможен любой исход.

До этого Владимир уже умирал несколько раз. В новогоднюю ночь 1918 года, когда на их фамильное поместье напали разъяренные крестьяне. Они убили его родителей и брата, его самого тяжело ранили и сочли мертвым. Каким-то чудом Владимир выжил, но лишился кисти руки. Позже его расстреливали белые, едва не убили красные…

В молодой Стране Советов постоянно шли чистки, на которых выявляли и пускали в расход «вражеский элемент».

Нарбут отлично понимал, что однажды «темное пятно белого происхождения» в его анкете сыграет роковую роль.

Зоя

Рита Нечаева вышла замуж и давным-давно куда-то уехала – то ли в Лондон, то ли в Дублин. Да и не дружили они с Риткой особо из-за разницы в возрасте. Другое дело с Лёвой. Считай, все детство вместе. Даже целовались под новогодней елкой. Несерьезно, конечно. Ей тогда было одиннадцать лет, и это был ее первый поцелуй.

С Лёвой тоже давно не виделись. Он, как и большинство киришивцев, перебрался в Петербург.

Поначалу продолжали общаться. У Зои случилась любовь, Лёва женился, куда-то исчез. Спустя годы случайно встретились, перекинулись парой слов. Обменялись телефонами, но потом только поздравляли друг друга с праздниками.

Снова накатила волна отчаяния. Вот он – единственный минус одиночества.

«Поговорить бы хоть с кем-нибудь, кто выслушает и поймет!» – без всякой надежды мечтала Зоя. Хотя бы не станет обесценивать ее чувства, не будет топорно утешать раздражающими, бессмысленными фразами «все к лучшему» и «хочешь, подарю тебе новые бусы?».

Ей нужны те самые, мамины, и никакие другие! Но кто это поймет? Никто! Разве что Лёва. У них с ним было одно детство на двоих, и он тот немногий, кто знал ее маму.

Зоя открыла Ватсап, просмотрела список контактов.

Лёва был в сети четырнадцать минут назад. Написать ему? Просто так, ни о чем. Чтобы не быть наедине с этой звенящей тишиной.

«Привет! Ты занят?»

«Для тебя свободен, – незамедлительно пришел ответ. – Как ты?»

«Нормально».

Нечаев набрал ее номер. Она не стала включать видео, чтобы он не видел ее такую – расклеившуюся.

– Привет! – сказала Зоя бодро, но Лёва все равно распознал в ее голосе горечь.

– Рад тебя слышать. Почему видео не включаешь?

– У меня не прибрано, и вообще.

– Что у тебя случилось?

– Лёва! Бусы пропали. Мамины! – она вдруг разрыдалась.

Зоя сама испугалась своих эмоций: надо быть сдержанной, а она ревет. Зоя злилась на себя за излишнее проявление чувств, но ничего поделать с собой не могла – нервы сдали и слезы текли сами собой.

Лёва не стал утешать.

– Ты дома? Приеду – расскажешь, – его уверенный тон вселял спокойствие.

– Лёва, не надо. Сейчас уже поздно. И неудобно как-то. У тебя свои дела, семья.

– Нет никакой семьи. Полтора года уже, – выдохнул он.

– Прости.

– Дело житейское. Если ты не на другой планете, скоро буду!

– Все равно, тебе, наверное, завтра на работу, – упиралась Зоя.

– Успею! Ты где сейчас живешь?

– Лёва!

– Хорошо. Тогда давай встретимся завтра. На нейтральной территории. Тебе где удобно?

– Лёва! Завтра у меня сумасшедший день. Мне надо съезжать с квартиры.

– Куда?

– Пока никуда, – Зоя запнулась. – В хостел. С этой квартиры меня попросили.

– Ясно. Завтра с утра я заеду. Напиши куда.

– Зачем?

– Зойка, мы же друзья! Не помнишь, что ли? У тебя проблемы, и я хочу тебе помочь. Всё, это не обсуждается! Пиши адрес!

Зоя написала. Нечаев ответил коротким «ок». Как же порой нужно, чтобы кто-то оказался рядом! Чтобы не надо было ни о чем просить, чтобы просто приехал. Нет, помогать ей не нужно – всегда справлялась сама и теперь справится. Просто побыть рядом.

В семь утра, когда растерянная Зоя смотрела на вещи, не зная, с чего начать сборы, в дверь позвонили.

Хозяйка пожаловала? Как же не проконтролировать!

– Как настроение? Огурцом? – Лев с резким обветренным лицом, такой повзрослевший и от того незнакомый, ввалился в прихожую.

Зоя совсем забыла, что он собирался приехать. Вчерашний тяжелый день перетек в такой же загруженный заботами вечер и растворился тревожным сном в глубокой ночи.

– Вот, собираюсь, – пробормотала она.

Лёва был каким-то непривычным: эти его скупые, точные движения. Несмотря на внешнюю субтильность, от него исходила энергия и сила.

– На работу тебе когда?

– Сегодня отпросилась. А тебе?

– Я тоже отпросился, – весело подмигнул Лёва. – Что твое, что хозяйское? Начнем с крупногабаритных вещей! – деловито распорядился он.

– Из моего – только стиральная машина и матрас. Столик еще с креслом-мешком. Остальное мелочи.

– Эти? В одну ходку уложимся!

– Ой, мне еще контейнер на складе надо арендовать. Потом газель заказывать. Лёва, подожди!

– А чего ждать? – он уже возился со стиральной машиной. – Тачка внизу. Грузовичок взял у приятеля. Думал, у тебя барахла прорва.

– Но как же…

– Хата совсем пустая. Нулевая. Отвезем туда твои вещи. Никакой склад не понадобится. Я тебе не говорил? Ритка купила новостройку на Пражской, чтобы сдавать. Но там ремонт нужен. А кто им будет заниматься? Мне все некогда, сестре тем более.

Квартира, в которую они приехали, оказалась двухкомнатной и, как предупреждал Нечаев, пустой. Незатейливый ремонт от застройщика: белые обои, светло-бежевый ламинат, самая простая металлическая дверь с зияющей дырой – замочной скважиной.

– Замок я поменяю, – угадал ее мысли Лев. – Так что никто тебя не украдет.

– Меня? – удивилась Зоя.

– Разве ты нашла жилье? – По ее лицу Лёва понял, что нет. – Вот и поживешь здесь. Не дворец, конечно, но вид из окна какой!

– Вид хороший, – согласилась Зоя.

С высоты последнего, двадцать пятого этажа вид открывался шикарный: внизу парк, а за ним блестела Нева. Если приглядеться, можно было различить купол Исакия.

Она залюбовалась панорамой. С видом «на дом» из окна предыдущей квартиры и сравнивать нечего.

Зоя двинулась спиной назад и наткнулась на Лёву. Он так тихо подошел, что Зоя не заметила. Лёва мягко обнял ее за плечи, задержав свои руки немного дольше положенного.

Зоя разочарованно подумала: и он тоже метит в любовники. Лёва хороший, даже отличный – без просьб и лишних вопросов решил ее проблему, и сам он вполне симпатичный, спокойный, уверенный, мужественный. Но он ее друг.

– А Рита против не будет? И сколько арендная плата? – спросила Зоя, отстраняясь. Сделала она это осторожно, почти естественно.

Нечаев, казалось, не заметил этого ее маневра.

– Ритка не против. Квартира все равно пустует. Только коммуналку жрет. Вот коммуналка и будет твоей платой, – сообщил Лев. – Пока что-нибудь лучше не найдешь.

– Но это же так дешево! Рита в деньгах потеряет. Сам сказал, что она эту квартиру сдавать хотела.

– Разве же в таком виде ее сдашь? Тут ничего нет, на кухне гарнитура нет, люстры вон какие, – он показал на свисающий с потолка черный провод с лампой. – Я как-то в отпуске пытался начать ремонт. Даже электроплитку переносную притараканил и надувной матрас на пол бросил, чтобы здесь ночевать. Но потом на работу вызвали, и все, ремонт закончился. Не начавшись. Так что плита у тебя уже есть. Холодильник привезу. Один знакомый недавно как раз купил новый, а старый ему девать некуда.

– Зачем такие хлопоты? Ты и так мне здорово помог!

– Ерунда! Бесплатно ведь отдает!

– Я не только про холодильник.

Лев махнул рукой, мол, все пустое.

– Спасибо, Лёвушка! – с чувством произнесла Зоя.

В четыре руки внесли и расставили крупногабаритные вещи, мелкие Зоя оставила в пакетах и коробках. Потом они с Лёвой пили чай и болтали ни о чем.

– Ну пока! – поднялся с места Нечаев, когда приличия уже требовали либо уходить, либо обозначить намерение остаться на вечер, переходящий в ночь.

Стоя в дверях, он нежно, по-дружески поцеловал ее в щеку. Зоя, не задумываясь, чмокнула в ответ. Совместная работа и последующее чаепитие сняли всякое напряжение, теперь уже девушка видела в нем прежнего Лёву. Пусть повзрослевший, но все же это был тот самый друг детства.

Оставшись в одиночестве, Зоя стала осматриваться. Квартира была вполне пригодной для проживания: новая, светлая, просторная. Без склада чужого хлама, как было на ее прежнем месте жительства. Еще и прекрасный вид из окна!

Ни в одном месте, где доводилось жить Зое прежде, не было такого хорошего и приятного обзора. Раньше она не придавала значения тому, что за окошком. Сейчас же поняла, что вид из окна важен: он служит украшением жилья. Повесить занавески, люстры, в ванную – штору, и станет уютнее.

Ближе к десяти, как договаривались, нужно ехать на улицу Замшина отдавать ключи. Далеко, поздно и не хочется. Но надо. Тамара Андреевна должна вернуть залог за имущество – за все время проживания она, Зоя, ничего не сломала и не испортила. Эти деньги можно потратить на хозяйство.

Сапожникова прикинула, сколько у нее времени: пожалуй, в магазин лучше съездить сейчас, взяв деньги из накоплений, а потом положить туда вырученный залог.

Вернувшись в свое новое жилище с ворохом полезных в хозяйстве вещей, Зоя с воодушевлением принялась за дело: все помыла, вытерла пыль, разложила вещи.

Пора было ехать на старое место жительства, отдавать ключи. Как же быстро оно стало старым! И это замечательно!

Сразу открыть дверь своим (пока еще своим) ключом Зоя не решилась. Она позвонила и стала терпеливо ждать.

Тишина. Наверное, хозяйка еще не пришла. Зоя попыталась вставить ключ и заметила, что замок заменен. Оперативно.

– Тамара Андреевна! Я жду вас около двери, – сообщила Зоя по телефону. – Вы скоро будете?

– Некогда мне сегодня, – сердито ответила Голубева.

– Как же? Мы ведь договаривались. Сами сказали, что приедете к десяти вечера. Вы мне должны вернуть залог.

– Я еще что-то должна?! Ну и нахалка! Мне пришлось менять замок, убирать после нее грязь! Тратить свое время! Нервы! Украла у меня сахарницу! Должна быть благодарна, что в полицию не заявила, а она с претензиями!

– Какую еще сахарницу? – опешила Зоя – Я ничего у вас не крала!

– Фарфоровую с собачкой! Была сахарница, и нет ее. Правильно говорят: квартирантам ничего оставлять нельзя! Если не испортят, то разворуют!

– Ваша сахарница мне не нужна. Я ее могла взять разве что только по ошибке, когда собиралась в спешке. И если я ее у себя найду, обязательно вам верну. Вы просто не хотите возвращать мне мои деньги! – твердо произнесла Зоя и нажала отбой.

Как несправедливо и мерзко! Так не хотелось сюда ехать, терять время. Ничего ведь не докажешь, и нет в этом надобности.

Тяжелая, в виде собаки, некрасивая сахарница, какие обычно продаются в сетевых магазинах низких цен, сразу же была убрана на дальнюю полку кухонного пенала – с глаз долой. Может, квартирная хозяйка ее попросту не нашла? Когда найдет, поймет, что была неправа.

Вернувшись домой, несмотря на позднее время, Зоя принялась за поиски злосчастной сахарницы. Она была почти уверена, что чужой вещи у нее нет, искала ради собственного успокоения.

К своему немалому удивлению, Зоя обнаружила сахарницу в одной из коробок с обувью. Лёва положил, что ли? Конечно, он. Сама бы она туда ее не затолкала, да и вообще не взяла бы. На кой она ей? Ох уж эти мужчины!

Сахарницу придется отвезти хозяйке. Как же не хочется! Даже разговаривать с ней, не то чтобы видеть. «А может, послать ее лесом с этой сахарницей?!» – разозлилась Зоя, проваливаясь от усталости в сон.

Уже на следующий день во время обеденного перерыва, когда Зоя сидела за своим привычным столиком в кафе, позвонил Лёва.

– Холодильник еще нужен? Тогда вечером привезу.

Вот так коротко и по делу. Знает, что нужна его помощь, и оказывает ее.

Зоя про себя отметила, что ей очень приятны участие и забота друга. Неважно, что у Лёвы на нее какие-то виды! Другие, даже с явственными намерениями, кроме похода в кафе, ничего не предлагали. Некоторые и вовсе ограничиваются идиотскими смайликами в мессенджерах.

Лёва так много для нее делает! Без просьб! То, что его не нужно просить, ценно особенно.

«Надо хоть к чаю что-нибудь купить», – думала Зоя по дороге с работы.

Место, где располагался Риткин дом, было куда более приятным, чем отрезанное от метро, застроенное в прошлом веке Полюстрово с его улицей Замшина.

Пражская тоже не центр, но рядом с парком, и метро в пешей доступности, отчего на работу оттуда добираться удобнее. Во дворе дома располагался продуктовый магазин, что было весьма кстати.

Зоя купила шоколадный зефир специально для Лёвы – он любил его в детстве – и уже на кассе спохватилась, что стоило взять хоть что-нибудь из еды, а не только сладкое.

В двери она обнаружила новый замок. На всякий случай вставила ключ в старый – дверь оказалась незапертой. С порога учуяла запах жареной картошки.

– Привет! – вышел навстречу Лёва. – Знакомый только днем мог холодильник передать. Так что пришлось ввалиться в квартиру в твое отсутствие. Заодно вставил замок, – Нечаев протянул ей связку ключей.

– Спасибо, Лёвушка! – Зоя чмокнула друга в щеку.

Лев разомлел, его тонкие губы расплылись в улыбке.

Опомнившись, Нечаев напустил на себя строгий вид и попятился в кухню.

– Там у меня сковородка на плите, – пояснил он.

Томленная на сале картошка с маринованными грибами пошла на ура. Они сидели в гостиной за низким журнальным столиком и уплетали за обе щеки приготовленный Лёвой ужин.

Умиротворенные от вкусного ужина, они лежали на кресле-мешке, глядя в широкое окно, через которое в таком положении было видно только небо, и болтали.

Зоя рассказывала о том, что не рассказала бы даже близкой подруге.

Лёва слушал. Удивительно, как он умеет слушать! Она невольно стала сравнивать Лёву с мужчинами, проявлявшими к ней романтический интерес. Все только и делают, что говорят о себе. Пригласят на свидание и давай вываливать всю свою биографию с момента рождения. Это они называют «развлекать разговорами». Или хуже – на жизнь жалуются, на бывших жен и на кретинов вокруг.

Нечаев скуп на слова и на проявление чувств. Видно, что она ему нравится, но он даже не пытается обнять.

В прошлый раз был смелее, а сейчас словно кол проглотил. Красноречивей всяких слов его действия: Лёва не только привез и установил холодильник, врезал замок, но еще и сходил за продуктами, приготовил ужин… Он потратил на нее весть день! Наверняка не из-за приятеля Лёва так рано сюда приехал. Он это сделал, чтобы все успеть и не доставлять ей хлопот.

Кода Зоя выговорилась, она ожидала, что Нечаев тоже начнет говорить о себе, но он молчал. На наводящие вопросы ограничивался неопределенными фразами.

Назревала неловкая пауза, и, чтобы ее избежать, Зоя кивнула на некрасивую сахарницу, выставленную на видное место, чтобы не забыть вернуть ее Голубевой.

– Бывшая квартирная хозяйка из-за этой сахарницы обвинила меня в воровстве. Полицией грозилась.

– А я думал, что это твоя вещь. Нехорошо получилось. Отвезу ей.

– Брось! Она мне залог не вернула, а эта сахарница стоит от силы рублей сто.

– Все равно надо вернуть, чтобы не катила на тебя бочку. Мой косяк, мне и исправлять.

– Но Лёва! Ты и так столько всего для меня сделал!

– Ерунда! – Нечаев уже сунул в свой рюкзак собачью сахарницу.

Артём. Переписка в WhatsApp

Ада: Артём!

Ада: !

Ада: !!!

Ада: Артём, ответь мне!

Ада: Артём! Я люблю тебя!!!!

С кривой усмешкой Бобков нажал на аватарку с голой задницей и удалил скулеж бывшей любовницы.

Сообщение от «Задницы» появилось снова, и опять с поносом «люблю». Положа руку на сердце, Артём признавал, что назойливость Ады ему льстит: о нем думают, пресмыкаются перед ним, жаждут его внимания. А он дразнит Аду, как дворняжку, микроскопическими кусочками счастья в вытянутой руке.

Первый заместитель директора Артём Бобков разбирал накопившуюся за время совещания почту. То и дело пищащий сообщениями Ватсап заставлял Бобкова мыслями возвращаться к адюльтеру.

Разве Ада его любит? Если отбросить ее слова, которым на поверку грош цена, и смотреть на факты, то имеем вот что.

Ада упорно толкает его в пропасть под названием развод. Они с Катей не чужие люди и не вчера поженившиеся студенты, чтобы расстаться легко и безболезненно.

Ясно, что, уйдя из семьи, сыновей он потеряет. Артём и сейчас их видит только утром и поздно вечером в своих комнатах в наушниках или по дороге в кухню, поскольку дети предпочитают принимать пищу в комнатах за ноутбуками. Парни большие, у них насыщенный график, друзья, свои интересы. Когда и где он с ними будет видеться, поселись он хоть в соседнем доме? Будет принимать у себя в гостях, как подсказала Ада? А они станут захаживать? В дом, где баба, причинившая им столько зла. А может, с радостью побегут знакомиться с новым братиком? Конкурентом на ресурсы. От бабы, развалившей их семью.

«Глупеешь ты, Бобков, на глазах», – укорил себя Артём.

Его пацаны отнюдь не лялечки, поймут, что к чему, какую туфту им не втирай. Андрюшка с Сашкой лишатся нормальной семьи, где родители живут вместе, и эту дыру не заткнешь ничем.

«Твои дети не пострадают», – сладко заверяла Ада, ублажая его в офисном туалете, и он ей верил.

Хотел верить, уж больно заманчиво звучало. Только дети уже страдают. Сыновья видят напряжение в семье и переживают, хоть и лбы под два метра.

Его разрыв с сыновьями Аде только на руку, невзирая на то что говорит обратное. Лжет. Опять лжет. Она всегда лгала, а он не хотел этого замечать – ему было удобно пользоваться на все готовой бабой, которая сама на него вешается.

Когда в первый раз он ее бросил – ибо ее липкость стала тошнотворной, – Ада прислала ему фото теста на беременность. Чужое фото чужого теста. Насквозь лживая бабешка. Он тогда поверил и уже прикидывал уйти из семьи, поскольку не сомневался: узнай Катя о нагулянном ребенке, выставит из дома к чертям собачьим.

Даже на то, чтобы грамотно воспользоваться таким беспроигрышным козырем, как мнимая беременность, ума у Ады не хватило. Впрочем, чего ожидать от женщины, в чьи рабочие задачи входит лишь самое элементарное: перенаправлять входящие звонки, следить за наличием половых тряпок, туалетной бумаги и поддерживать чистоту в санузлах?

Почувствовав колебание любовника, Ада возомнила себя роковухой, ради которой мужчина готов на все. Слишком рано стала давить и слишком много требовать, а когда прокололась с беременностью, упала в ноги с нытьем «не бросай меня, я же тебя люблю!».

Аде его развод – бальзам на сердце, возможность устроить свою жизнь и урвать кусок пожирнее. Ему же развод принесет одни потери, если они с Адой не уживутся – а они не уживутся: у него привычка дома расслабляться, Ада тоже далеко не ромашка. Утраченная с годами гибкость в позвоночнике у обоих; добавить сюда жизнь с ней как одолжение, ее недавнее валяние в его ногах, бульдозерное на него давление, эгоизм, агрессивность, истерики, шантаж, вину в развале его семьи, ложь и душевную гниль.

В этом случае Ада все равно в накладе не останется: родит и тем самым обеспечит себе безбедное существование. Разве он оставит своего ребенка без материальной помощи? Какую-никакую, а квартирку купит – не по съемным же углам ей с дитем скитаться – и алименты будет платить, никуда не денется. Квартира и алименты с его белой зарплаты – и уже можно не работать. Он, Артём Бобков, замдиректора «Ампиры», для Ады даже близко никакая не любовь, а средство достижения цели. Вот и вцепилась зубами, подвывая о любви, чтобы не соскочил. И лжет, что не из-за денег она его склеила. Исключительно из-за его нереальной крутизны! Ди Каприо с Джонни Деппом. Принц Уэльский местного пошиба.

Логика упрямо подсказывала Бобкову, что его угораздило попасться беспринципной щучке, охотящейся за денежными мешками. Но самолюбивая натура Артёма сопротивлялась всяким разумным доводам. Ему хотелось верить, что его могли полюбить просто так, за красивые глаза, остроумие, характер, да за что угодно, только не за деньги. Могла же Ада, узнав его ближе, разглядеть его чистую душу и очароваться внутренним миром? Нет, правда. Он не урод какой-нибудь и не кретин. Вполне себе хороший человек, не алкаш и не бездельник. На фоне большинства, которое лишь пьет и бузит, он вообще красавчик.

Только почему-то для разглядывания души Ада выбрала его, а не рядового трудягу, коих в их компании тьма-тьмущая. А потому, верещала дотошная логика, что высокая зарплата лишь у топов. С рядового инженера поиметь нечего. Топы все женаты, и на них где сядешь, там и слезешь. И с чего он взял, что он, Артём Бобков, настолько потрясающий, что затмевает собой солнце и женщины не способны видеть других мужчин, когда есть он? Все это от неуверенности и заниженной самооценки, которая стала подскакивать до Эвереста с появлением любовницы. Хочет слышать о своей исключительности, вот Ада ему в уши и заливает. Скорее всего, Ада уже цеплялась к его коллегам из высшего звена в надежде пристроить с комфортом задницу, но обломалась. Попользоваться предлагающей себя бабцой – запросто, но ради нее разводиться дурных нема. Прилежно делала то, ради чего ее до себя допустили, получала профит, при малейшей попытке изменить статус подстилки по вызову ее мгновенно ставили на место – грубо и конкретно.

Артём так не мог. У него имелась особенность, еще один привет из детства, которую он тщательно скрывал, но люди ее чувствовали и пользовались. Вот и Ада воспользовалась.

Артём был обделен безусловной родительской любовью, когда любят и принимают лишь за то, что он есть. Ему, маленькому мальчику, нужно было любовь заслуживать – быть хорошим и слушаться.

Усвоив установку в родительской семье, Артём таким же образом вел себя и за ее пределами – другой модели поведения он не знал. Артём Бобков так и жил: старался быть для всех хорошим, где можно, налаживал отношения, был вежлив и ни с кем не ссорился. Иначе любить не будут.

На сегодняшний день он, сорокалетний дядька, при должности и социальном положении, до сих пор оглядывался на мнение окружающих, будь то хоть генеральный директор, от которого зависела его зарплата, хоть бомж в подворотне, хоть осточертевшая любовница. На людях Артём всегда пребывал в напряжении, из последних сил старался выглядеть хорошим. Чтобы не подумали, не осудили, не сказали о нем за глаза дурного слова. Но всегда стоять на цыпочках никаких нервов не хватит. Психика требовала разрядки, и Артём отрывался на близких. Им он доставался в неприглядном виде со всеми своими недостатками. Ада, конечно, такого Артёма Бобкова не знала, как, впрочем, и он ее, отличную от той демоверсии, которую она старалась ему представить.

Серафима

Юрий Олеша женился на обожавшей его Ольге Суок, ей же посвятил сказку «Три толстяка». Но всем было понятно, что главная героиня Суок – это Серафима, бездушная кукла – и в то же время обворожительная живая девочка.

Будучи женатым на Ольге, Юрий уже по-родственному продолжал общаться с Серафимой. Хоть Нарбут к тому времени уже был исключен из партии, покинул пост редактора и по этой причине лишился рычагов давления на Олешу, Юрий продолжал его побаиваться. Он старался видеться с Симой во время отсутствия ее грозного мужа.

В одну из таких встреч Владимир неожиданно вернулся раньше и застал бывших любовников вместе. Ничего крамольного он не увидел – Сима с Юрой пили в гостиной чай, – но сам факт, что его жена осталась с Олешей наедине, Нарбута взбесил.

Не дожидаясь расправы, Юрий, сделав обманный маневр в сторону, попятился к выходу. Нарбут настиг его в прихожей. Он схватил костлявой, как у смерти, рукой Олешу за грудки и молча дышал ему в лицо.

Чтобы предотвратить неладное, Серафима бросилась разнимать мужчин.

– Отойди, – приказал Владимир, легко оттолкнув жену в сторону.

Юрию показалось оскорбительным, что Нарбут, укравший его любовь, еще и смеет командовать. Его и так унизили, заставили прокрадываться в дом, как вора, и довольствоваться тайными встречами, а сейчас откровенно гонят в шею.

Гордая натура шляхтича взыграла. Олеша выпрямился и брезгливо стряхнул с себя руку Нарбута.

– Не смейте так обращаться с Серафимой Густавовной! – надменно произнес Юрий.

Будучи намного ниже Нарбута, Олеша умудрился смерить его презрительным взглядом сверху вниз.

Опешив от такой наглости, Владимир застыл на месте. Опомнившись, хозяин дома полез в карман за револьвером.

– Володя! – в ужасе закричал Сима. Она заслонила собой Юрия. – Уходи, уходи! Он тебя убьет. Я его знаю!

Дразня соперника медлительностью из-за спины Серафимы, Юрий скользнул за дверь.

Нарбут не отступал, но жена преградила ему путь. В шею Симы впилась острая нить, затем посыпались на паркет аметисты – пытаясь ее отстранить, Владимир неловко зацепил культяпкой бусы.

Камнепад отвлек чету Нарбутов от недавнего конфликта. Они вместе принялись собирать с пола аметисты.

Зоя

Поздним вечером, когда Зоя возвращалась домой после бассейна, под козырьком подъезда она услышала чьи-то торопливые шаги.

– Зойка! – знакомый голос ласково скользнул по сердцу солнечным зайчиком.

Она обернулась. От парковки торопливым широким шагом к ней направлялся Нечаев.

– Зойка, где тебя носит?! Полтора часа тебя жду!

– Что-то случилось? – В глазах Зои вспыхнули огоньки то ли тревоги, то ли возмущения: у Лёвы забыла отпроситься!

– Да так, – стушевался Лев. Его былая уверенность сразу улетучилась. Суетливыми движениями он полез в карман толстовки. – Вот!

Зоя не верила своим глазам: на ладони Льва горсткой лежали аметистовые бусы. Те самые, мамины. Зоя их узнала сразу по размеру камней, по узорам на них… за столько лет она запомнила каждую бусину, одна из которых – привезенная из Испании, – отличалась от остальных более глубоким лиловым цветом.

– Лёва! Откуда?! – ахнула Зоя. Она бросилась целовать друга.

– Нашел, – смущенно прошелестел Нечаев. Он опустил белесые ресницы.

– Но как?

– Когда отвозил сахарницу, на подъезде увидел объявление, что найдены бусы. Я позвонил, описал бусы, мне их отдали. От денег отказались. Есть же еще хорошие люди.

– А где их нашли? – возбужденно допытывалась Зоя.

Ей не верилось, что бусы снова у нее.

– Девушка, которая их отдала, сказала, что нашла в траве возле дома. Наверное, вор выбросил за ненадобностью.

– Зачем тогда он их взял?

– Кто же его знает! Может, некогда было бусы разглядывать, когда хату обносил.

– А потом стоял во дворе и сортировал улов, – скептически заметила Зоя.

Лёва лишь пожал плечами.

– Пойдем, перекусишь, голодный, наверное, – потащила его к себе Сапожникова.

Лев уперся. На него накатила оторопь.

– Поздно уже. Мне пора, – пробормотал он.

Зоя уговаривать не стала.

* * *

Чуть поддернутая серой пеленой облаков, за окном висела полная луна. Зоя сидела в кресле-мешке, устало глядя в темноту улицы. После нескольких дней непрерывной суматохи, связанной с необходимостью решать свалившиеся на нее проблемы, она лишь сейчас почувствовала, насколько сильно устала.

На ладони легкой сиреневой змейкой лежали бусы из аметистов. Мамины бусы, единственная вещь, хранящая ее память.

Зоя привычными движениями, словно четки, стала перебирать камни. Пятьдесят. Один аметист пропал. Опять чья-то смерть. Кто на этот раз?

С тех пор как не стало мамы, исчезновение камня было связано с чьей-то смертью. Впервые после того трагического для их семьи дня бусы рассыпались в две тысячи первом году, а потом еще в две тысячи пятом.

2005 г. Кириши

Мерцающий свет зеркальных шаров яркими вспышками слепил глаза. Музыка давила на барабанные перепонки. Девушка в нарядном платье со шлейфом ползала по паркету и собирала аметисты из разорванных бус.

Зоя не любила громких звуков, от них ей делалось физически плохо, но сейчас она как никогда радовалась громкой музыке за то, что ее звук заглушал смех и комментарии одноклассников.

Зоя Сапожникова долго колебалась, идти ли ей на выпускной вечер. Никогда раньше на дискотеки она не ходила, не считая пары новогодних утренников в младших классах.

Зоя не умела танцевать современные дискотечные танцы, не знала, как там держаться и куда себя деть. На таких мероприятиях девчонки собираются кучками и что-то обсуждают, ей же кучковаться было не с кем, она для всех чужая. И, что немаловажно, нечего было надеть.

Рита, сестра Лёвы, убеждала, что на выпускном все иначе. Это первый бал, на котором она будет принцессой.

Зоя реагировала на Риткины увещевания с сомнением: какая там принцесса, не оплошать бы!

Ритка нахваливала ее на все лады: «Ты очень хорошенькая! Только погляди на себя! Настоящая красавица!» Она подхватила Зою и подвела к большому зеркалу в прихожей.

– У тебя тонкая кость, длинные ноги, высокие скулы, выразительные глаза, четкий овал! Да ты готовая топ-модель!

Зоя, всегда считавшая свою худобу дефектом, никак не могла взять в толк, что красивого в ней разглядела Ритка. Вот Смагина – красавица, Быстрова с ее округлостями – тоже.

– Скажи, Лёвка! – обратилась она к брату, с любопытством наблюдавшему эту сцену из своей комнаты.

– Да, да! Модель! – охотно подтвердил Лёва. – Еще каблуки надеть – ваще будет отпад!

– На каблуках только ноги ломать. Сам ходи на каблуках, умник! – фыркнула Маргарита.

Высокий каблук она считала орудием пыток, предпочитала удобную обувь на плоской подошве. В крайнем случае могла надеть небольшой каблучок.

– Тебе каблуки ни к чему, – пояснила она Зое, – ты и так красотка.

– Я красотка?! – искренне изумилась Зоя.

Ни от кого раньше она не слышала в свой адрес таких слов.

– Лёвка! – скомандовала Рита.

– Красотка! Отвечаю!

– Слышала глас младого поколения? То-то же. На выпускном будешь самой красивой. Не вздумай не пойти! Такое событие бывает раз в жизни!

– Мне не в чем туда идти, – понуро призналась Зоя.

– Не переживай! Этот вопрос беру на себя! Лёвка! Тащи стремянку!

Лёва тотчас метнулся на балкон, и уже через минуту Ритка вываливала на пол с антресолей пакеты с вещами.

– В этом платье я танцевала на турнире. Первое место заняла, – похвасталась Рита.

Она достала расшитое пайетками пурпурного цвета платье. Сначала приложила его к себе, мечтательно улыбаясь, потом к Зое.

– Красивое, – согласилась Зоя.

Таких нарядных вещей у нее не было никогда. Но платье было слишком открытым и явно спортивным. Еще Зоя очень стеснялась своей бедности и от неловкости не знала, куда себя деть, не то что примерять вещи с чужого плеча.

– Пожалуй, это не годится, – вынесла вердикт Маргарита и продолжила поиски.

Спустя двадцать минут коридор был завален выволоченной из всех углов всякой всячиной, а на Зое сидело прекрасное вечернее платье из светло-зеленой тафты.

– Подшить, немного усовершенствовать, отутюжить, и будет что надо, – любовалась результатом Рита.

Лёва смотрел во все глаза. Он мало что смыслил в девичьих нарядах и не понимал, что там еще требуется совершенствовать, ведь Зоя и так походила на фею: распущенные рыжие волосы лежали на острых плечах, шлейф придавал флер загадочности, широкий пояс, перехвативший тонкую талию, подчеркивал хрупкость стана, по-детски узкие бедра указывали на юность.

Зоя смотрела на себя в большое зеркало на лестнице перед актовым залом.

– Ты сегодня выглядишь как девушка, – заметила ей Фролова.

– Почему как? Разве Зоська не девушка? – «сострила» Иванючка.

Свита Фроловой заржала.

Зою от зеркала как ветром сдуло. Если бы снизу не шла компания во главе с Чинарёвым, она бы убежала прочь из школы и на этом ее выпускной закончился. Вниз путь отрезан, пришлось подниматься наверх, а там актовый зал.

На вручении аттестатов все было мирно, их поздравляли, нахваливали, напутствовали, словно родных. Атмосфера располагала, и Зоя прекратила мысленно контролировать пространство в ожидании подвоха.

После официальной части и традиционного вальса началось застолье. Ни один выпускник не пришел без родителей. Нарядные, растроганные мамы, приодетые, не менее растроганные папы с умилением любовались своими детьми.

И только к Сапожниковой никто не пришел. Было некому. Отец отсыпался после попойки, что обернулось для Зои благом. Она сгорела бы со стыда, явись он в школу и напейся на выпускном.

На застолье Зоя не пошла, чтобы не выглядеть казанской сиротой. Она бродила по ближайшим улицам и вернулась в школу в разгар дискотеки.

– Медляк? – перед ней стоял Шпыряков.

Зоя догадалась, что этим вопросом обычно приглашают на танец.

– Медляк? – нетерпеливо повторил Саня.

От него несло алкоголем. Этот запах у Зои ассоциировался с пьяным отцом и со всеми неприятностями, которые были связаны с его пьянством.

Она с отвращением отшатнулась назад.

– Придурочная! – оскорбился отказом Шпыряков. – Жаба кривоногая! Корова тупорылая! Коза драная!

Его срывающийся фальцет заглушали слезливой и очень громкой мелодией «Корни».

– Козел! Вонючий, мерзкий козел! – Зоя впервые так явственно дала отпор.

Школа окончена! Опасаться теперь нечего. Никто больше не отберет у нее тетрадь, не сломает ручку, не измажет мелом стул. Ей уже не нужно находиться в замкнутом пространстве с агрессивной толпой. Толпа над ней больше не властна.

В возникшей между треками паузе голос Зои звучал на весь зал. Все обернулись в их сторону. Хрупкая девушка в восхитительном зеленом платье и высокий потный парень в помятой рубашке с винным пятном на рукаве.

От злости Шпыряков стал похож на поспевающую малину. Да как она смела?! Оскорбить его! При всех! Ладно бы такое услышать от Фроловой или кто обозвал бы из пацанов, но эта!

Такого Шпырь стерпеть не мог. Он попытался толкнуть Зою, но она увернулась и поспешила улизнуть. Не дойдя до выхода нескольких шагов, Зоя почувствовала резкую боль, в ее горло впилась нитка бус.

Она инстинктивно схватилась за бусы. Рывок – и камни запрыгали по паркету.

– Заслужила, Сапожникова! – ухмылялся Шпыряков.

– Будет знать! – торжествовала Иванючина.

Она нарочно наступила на один из аметистов и повозила по нему ногой.

Зоя отчаянно вцепилась Насте в прическу. Иванючка завизжала. Ей на помощь бросилась Фаня. Она схватила Зою за плечи и повалила на пол.

– Вы что, девки, обалдели! – рявкнула подоспевшая Фролова. Она пропустила начало заварушки.

Авторитета Фроловой хватило, чтобы драка вмиг остановилась, все разошлись как ни в чем не бывало.

Зоя осталась на полу. Дрожащими пальцами она собирала аметисты.

– Довыделывалась! – насмешливо бросила Быстрова, гордо вышагивая под руку с Латухиным.

Катя не терпела конкуренции, а Зоя в этот вечер затмила собой всех школьных красавиц. Сказался эффект Золушки, когда всегда плохо одетая девушка однажды появляется в потрясающем наряде.

Добравшись домой, Зоя несколько раз пересчитала камни. Получилось всего пятьдесят один. Но их же было пятьдесят три! Утром придется идти в школу, просить, чтобы открыли актовый зал, и искать там потерянные аметисты.

Пропавшие камни она так и не нашла. В актовый зал ее не пустили, и вообще после выпускного в школе было не до нее: в связи с гибелью Шпырякова и Иванючиной там работала следственная бригада.

Акимов

Сергей Акимов в системе работать не смог. Это было понятно с самого начала, когда он еще только пришел в школу милиции.

«Не командный игрок», – говорили о нем преподаватели.

То же самое многими годами раньше Сергей слышал от тренера, когда с целью подрасти попытался заняться баскетболом. А вот каратэ киоку-шинкай подошло ему идеально. Хладнокровный, выдержанный Акимов побеждал благодаря тактике: просчитает слабые стороны противника, выждет, сконцентрируется и нанесет единственный сокрушительный удар.

Да, ему невмоготу шагать строем и соблюдать правила, принятые в системе. Несправедливые, порой абсурдные и жестокие правила! Поэтому в органах он не задержится.

Оперативник Сергей Акимов, поработав пару лет в РУВД, подал рапорт на отставку и ушел на вольные хлеба.

– Хорошо подумал? – пристально посмотрел на него полковник, прежде чем поставить свою отрывистую подпись. – Ты же отличный сыскарь. С твоими мозгами и чуйкой далеко пойдешь. Не говорю уже про раннюю пенсию, которая тебе сейчас в силу возраста кажется далекой, как Китай, но на самом деле она ближе Кронштадта.

– Я все решил, – коротко ответил Акимов.

Детективное агентство Сергея Акимова «Чеглок» в основном занималось выслеживанием неверных супругов и сбором компромата на партнеров и конкурентов по бизнесу. Скукота, зато никаких инструкций и давления сверху – сам себе хозяин. И что немаловажно, вознаграждение куда больше, чем на службе в органах.

Когда его помощник Михаил Званцев принес на согласование материалы по новому делу, Акимов был настроен клиенту отказать. Поиск дешевых бус – не их профиль. Но, полистав бумаги, Акимов взялся.

Бусы были похищены в результате квартирной кражи. Кроме них из квартиры ничего не пропало. Полиция, естественно, ввиду незначительной стоимости похищенного, ничего искать не стала.

Описание пропажи, адрес квартиры, Ф.И.О. потерпевшей, Ф.И.О. заказчика.

Заказчик просил потерпевшую не беспокоить, сделать все тихо, чтобы она даже не узнала о его обращении в «Чеглок».

«Покрасоваться хочет», – догадался о причине конфиденциальности Акимов. Впрочем, хозяин барин.

Обращаться к потерпевшей и не потребовалось. Действовал новичок, сразу определил Акимов. Домушник засветился на видеорегистраторе одного из автомобилей.

Сергей легко вычислил нужный автомобиль – тот, что обычно паркуется у подъезда. Дальше дело техники. Уже через день бусы были у заказчика.

– Где вы их нашли? – удивился Нечаев.

– В траве возле дома валялись, – не стал вдаваться в тонкости Званцев.

* * *

– А я вам говорю, убили моего Пашу! – твердила суматошная, с осветленными до состояния пакли волосами, одетая по крикливой провинциальной моде «товар лицом» и от этого выглядящая безнадежной теткой еще довольно молодая женщина. – Почему вы мне не верите?

– Потому что на это нет оснований, – теряя терпение, повторил следователь.

– Как нет, если есть! Вот в этой бумажке написано, что мой муж не справился с управлением из-за остановки сердца. Сердце само по себе не останавливается! Это я вам заявляю как медицинский работник! У Паши было здоровое сердце! – женщина попыталась надавить авторитетом, невзирая на то что работала администратором в стоматологической клинике, и то это было два года назад, и к медицине имела лишь отдаленное отношение.

Енизеркин лениво скользнул взглядом по судебно-медицинскому заключению, которым трясла вдова. Он его уже читал в прошлый раз, когда гражданка Киселёва приходила все с тем же – убедить сотрудников полиции начать расследование убийства ее мужа.

– Здоровых людей не бывает! – рыкнул он. – И вообще, Алла Леонидовна, если на то пошло, это ваш муж убил человека – сбил сотрудника ГИБДД.

– Измываетесь? – прошипела Киселёва.

Она поднялась с неудобного стула, насупила широченные, нарисованные какой-то халтурщицей иссиня-черные брови, так нелепо смотрящиеся на ее рязанском бело-розовом курносом лице, пытаясь придать себе устрашающий вид, и, уходя, пригрозила:

– Я на вас управу найду! Я вашему начальству пожалуюсь! Я на сайт президента напишу!

– Пишите. Хоть в спортлото! – отмахнулся следователь.

– А вы мне не хамите! – грозно зыркнула вдова и скрылась за дверью.

После общения с представителями власти на их угрюмой территории Алла Киселёва чувствовала себя раздавленной и оплеванной.

Какой чудовищный формализм! Какая невыносимая канцелярщина! И нигде, нигде не найти справедливости! Что за до ужаса бездушная система! У нее погиб близкий человек, а отношение такое, словно она пришла просить милостыню. Тьфу!

«Даже сказать не дали», – сетовала про себя Алла.

Киселёва шла к следователю, чтобы рассказать нечто важное, а ее сразу перебили и все вывернули так, что виноватым оказался ее муж.

«Ну конечно! Сафонов чиновник, а они простые смертные. Справедливости тут быть просто не может!» – пришла вдова к печальному заключению.

Алла не поехала сразу домой, как планировала раньше, – не выдержала. Нервы совсем стали ни к черту.

Она зашла в кафе и долго отмывала руки, как ей казалось, впитавшие в себя липкий слой казенщины. Потом щедро ополоснула холодной водой покрасневшее от волнения лицо.

Косметикой Киселёва не пользовалась с тех пор, как узнала о смерти мужа. Не до этого было. Даже волосы расчесывала не каждый день.

Стоя в общепитовском санузле, вдова, пожалуй, впервые за последнее время внимательно рассматривала себя в зеркале.

Зеркало отнюдь не радовало: бледное, усеянное, словно разбитым стеклом, мелкими морщинками куперозное лицо с мешками под глазами, с проросшими ниже нарисованных черных дуг волосками бровей, выдающими отсутствие всякого ухода.

В свои тридцать шесть лет Алла Киселёва смотрелась на все сорок пять. Ей вдруг стало за себя обидно. У иных ее ровесниц внешность как с картиночки, а она чучело чучелом.

Алла никогда не была красоткой с кукольной внешностью, тем не менее считалась вполне симпатичной: кругленькая, невысокая, с аккуратной, манкой фигуркой, Алла притягивала к себе мужские взгляды, а ее покладистый нрав не давал шансов остаться одной. И когда это она успела превратиться в грымзу, запущенную и сварливую? Теперь уже не спасали ни ежемесячно пополняемый на «ягодах» гардероб, ни обилие блесток где только возможно, ни высокий каблук. Тяжелая артиллерия – джинсы и топы в обтяжку – и та сдала позиции.

Алла пила зеленый чай, задумчиво глядя сквозь отделявшее кафе от торговых павильонов стекло.

По залу скользила молоденькая официантка – тщательно причесанная и накрашенная, ручкой с хохломой на длинных ногтях она проворно забрала грязную посуду.

Алла невольно бросила взгляд на свои руки с до неприличия отросшими лунками в сочетании с пожарно-красным маникюром. Траур трауром, а это уже ни в какие ворота! «Надо привести себя в порядок! Несмотря ни на что», – решила она.

* * *

Следователь Виталий Алексеевич Берестов был в том возрасте, когда карьера обычно катится под горку и на горизонте отчетливо маячит пенсия. Он, конечно, считал себя мужчиной в самом расцвете сил и, несмотря на пошаливающее давление вместе с не совсем здоровым желудком, пополнять ряды старых развалин категорически не желал.

Военная выправка, широкие плечи и высокий рост Виталия Алексеевича создавали о нем впечатление как о сильном и энергичном человеке; рельефное лицо с выдающимся вперед подбородком, богатыми поседевшими бровями над выразительными коньячного цвета глазами наводило на мысли о принципиальности и суровости. Хотя на самом деле Берестов имел сущность ранимую, даже мягкую, что всегда виртуозно скрывал.

Невзирая на шестой десяток, Виталий Алексеевич оставался молод душой и с присущими молодости амбициями втайне жаждал славы и признания. Или хотя бы повышения по службе, а то засиделся уже в подполковниках. На худой конец, его самолюбивую натуру устроило бы неординарное дело, полное загадок и тайн. Как назло, дела, которые попадали к Берестову, были одно банальнее другого.

«Так и закиснуть можно в этом болоте», – угрюмо думал он, от скуки листая страницы своих знакомых в социальных сетях. У одного дача на побережье, у другого – серфинг по океанским волнам, третий на лыжах в Альпах.

Одноклассник Генка, все школьные годы числившийся в безнадежных двоечниках, сейчас рассекает за штурвалом «Боинга», а лоботряс Федька стал импресарио и мотается, старый хрыч, по свету в компании длинноногих танцовщиц.

У всех жизнь бьет фонтаном. Один он, Виталий Берестов, закопался в бумагах, как канцелярская крыса, и ничего интересного у него не происходит. А годы идут, и жизнь уже на излете. Эх, успеть бы сделать что-нибудь значительное, масштабное, такое, чтобы на первую полосу (или как оно теперь называется?) – на все таблоиды. Орден бы получить. Или звезду героя. Герой России Виталий Берестов. За это и жизнь отдать не жалко. Пожил уже, так что если за звезду, то помереть он согласен.

Мечтам свойственно сбываться. Пусть не в том виде, в каком хочется, и не в подходящее время.

Когда Берестов подумывал об отпуске и с этой целью разглядывал карту, его вызвали на паркет.

– Алексеич, тебе как самому опытному и расторопному поручаю дело, – торжественно, будто бы речь шла о вручении награды, произнес полковник Марянинов.

– Мне? У меня же и так вагон с тележкой в производстве, – попытался отбояриться Берестов.

Заход начальства Виталий Алексеевич истолковал безошибочно: на тебе, Берестов, очередную мутотень, в которой одна писанина и ни грамма расследования.

– У всех вагоны! И вообще, с вашим опытом давно пора было с ними разобраться! – голос руководителя приобрел металлические нотки.

Спорить с начальством – себе дороже.

– Так точно! – бойко козырнул Виталий Алексеевич.

– Ты вот что, – уже мягче сказал полковник. – Тут Еризеркин напортачил – слишком резко обошелся с вдовой Киселёва. Ну ты знаешь Еризеркина. Следователь он толковый, но молодой и бывает крут. Вдова на него нажаловалась. Она вообще баба склочная – строчит жалобы как из пулемета. От греха подальше я это дело у Еризеркина забрал.

– И передали мне, – скорбно усмехнулся Берестов.

– Тебе, Алексеич. Потому что ты как никто умеешь разговаривать с людьми. Поаккуратней там с Киселёвой. Во избежание, так сказать.

Берестов без энтузиазма шелестел скупыми страницами с материалами дела. Все выглядело проще пареной репы: некоему гражданину Киселёву тридцати четырех лет за рулем сделалось худо, в результате чего он не справился с управлением и совершил наезд на сотрудника ГИБДД Метёлкина. Чего тут расследовать? Правильно – нечего! В иной раз так и сделали бы, если бы не активность Киселёвой. Вдова настрочила жалоб, куда только сумела. Жалобы автоматически зафиксировались, почтовый автоответчик уверил в том, что в положенные сроки их непременно рассмотрят и ответят. Еризеркин сработал топорно, и теперь он, следователь Берестов, вынужден разгребать за коллегой.

Опять на него свалили бестолковую работу! И все ради того, чтобы мадам Киселёва получила отписку – пару куцых казенных предложений. Но для того чтобы выдать пусть даже самую бесполезную, составленную под копирку отписку, требуется проделать кучу такой же бесполезной, но от того не менее трудоемкой работы.

«У моего мужа Павла Киселёва в бизнесе был конкурент – Аркадий Прохоров», – прочитал Виталий в протоколе.

По мнению Аллы Киселёвой, администрация Выборгского района потребовала закрыть массажный салон, принадлежащий ее мужу. Якобы из-за многочисленных жалоб жильцов дома, во дворе которого этот салон находится. Якобы вместо массажа клиентам оказывают интимные услуги и «массажистки» своим присутствием оскорбляют чувства высоконравственных жильцов дома. Киселёва считает, что все это происки главы администрации господина Сафонова, который старается для своего зятя Аркадия Прохорова. Того самого Прохорова, которому принадлежит сеть ресторанов «Рыба». Ресторатору приглянулось место на Ланском шоссе: в красивом старинном флигеле с видом на парк и недалеко от центра – идеальное расположение для ресторана. Но место оказалось занято массажным салоном, владелец которого не захотел переезжать.

«А куда переезжать, если там наработана клиентура? И помещение удобное, оборудованное под салон, а это фито-бочки, душ шарко, бассейн и вообще… Паша столько денег туда вложил, еще по кредитам не расплатился. Салон был нашим единственным источником дохода!» – сокрушалась Алла Леонидовна.

Берестов живо себе представил этакую бой-бабу, жену бизнесмена, которая была в курсе дел мужа.

«То есть ваш муж был заинтересован в смерти Сафонова и его зятя Прохорова, а не наоборот», – ухватился Еризеркин.

«Я не знаю! Но Сафонов ему очень мешал. Если бы не Сафонов… – Киселёва запнулась: выходит, что так. Но это совсем не так! Убили же Пашу! Этот следователь нарочно ее запутал. – Послушайте, – сказала она миролюбиво. – Вы же сами понимаете, где зять главы администрации, а где был мой Паша. У Прохорова, небось, и охрана, и дом с высоченным забором. А Пашка вот он был, на ладони, убивай – не хочу».

Виталий Алексеевич несколько раз прочитал протокол, затем еще раз просмотрел материалы дела. Полковник прав: все просто, как грабли, и никаких подводных камней выискивать нечего – их тут попросту нет.

Одна деталь цепляла глаз. Какая именно, Виталий Алексеевич пока не понимал. Но что-то явно выпирало из привычного ряда.

Он еще раз перечитал материалы дела: все гладко. Но ведь что-то бросилось в глаза при первом прочтении, а теперь ускользнуло.

«Сдаешь, приятель, – мысленно поддел сам себя подполковник. – Может, и правда пора уже на заслуженный отдых? Огурцы на даче выращивать, рыбку удить. Вино, кино и домино, увы, – этап пройденный, далее по программе: кефир, клистир и теплый сортир».

Берестов живо представил себя с клизмой в руках и скривился.

«Нет уж, я еще потрепыхаюсь!»

Рабочий день подходил к концу. За окном напропалую гуляло бабье лето. Непривычные для середины сентября двадцать градусов не позволили недоверчивым горожанам поверх легкой одежды не надеть куртки и кофты.

«Эх, окунуться бы сейчас в этот омут! Пройтись по набережным, вдохнуть свежесть речного ветра, а не пылиться за бумажками!»

Берестов шумно захлопнул папку с делом.

«Завтра! – решил он. – Завтра что-нибудь состряпаю, и дело с концом, а на сегодня хватит!»

Погода была чудо как хороша.

Виталий Алексеевич бродил по улочкам центра. Прошелся по Кузнечному переулку, выбрался на Рубинштейна и нырнул в проходной двор Толстовского дома. Галерея дворов-колодцев: центральный с клумбами и колоннами – самый большой и помпезный, а по бокам, словно сиротки, приткнулись малюсенькие дворики, окруженные четырьмя мрачными стенами, – истинные колодцы.

Виталий Алексеевич задрал голову и ощутил себя узником в каменной яме – колодец как он есть.

«А ведь именно здесь погиб Факториал», – вспомнил Берестов.

Огромная сосулька свалилась с крыши и пробила голову пранкеру. И хоть сосулек при нынешней погоде быть и близко не могло, Виталий Алексеевич поежился и на всякий случай поспешил прочь от этого места.

В том, что пранкера Факториала убили, никто не сомневался, но никаких доказательств тому не нашлось.

Все выглядело как несчастный случай. Факториал, по паспорту Пётр Санько, сидел в печенках у многих влиятельных людей города.

Его неоднократно предупреждали, но Санько продолжал играть с огнем. Доигрался. Ко всему прочему, господину Санько принадлежала сеть микрозаймовых организаций, а посему врагов он нажил достаточно.

Было очевидно, что с Факториалом поработал киллер по прозвищу Ювелир. Ювелир был мастером инсценировать самоубийства и несчастные случаи, и если бы не его фирменный знак – оставлять около трупов самоцветы, – никто бы на него и не подумал. В этом был особый шик, граничащая с безумством дерзость и, как ни парадоксально, признак профессионализма.

Ювелир был настолько уверен в своем мастерстве, что мог себе позволить подобные фокусы. Полудрагоценными камнями он как бы говорил: «Оставляю на месте преступления свою визитку, но все равно хрен кто что-то докажет».

Настолько наглого и самоуверенного типа среди наемных убийц криминальный мир не знал давно.

В этот момент Берестова осенило. Вот оно! Вот за что зацепился глаз при прочтении протокола: в салоне автомобиля Павла Киселёва был найден агат. При осмотре никто не стал заострять внимание на самоцвете, цена которому три копейки, – занесли в протокол и забыли.

«Возможно, к ДТП на Московском шоссе приложил руку Ювелир! – зародилась у следователя шальная мысль, но внутренний критик тут же ее искоренил. – Это вряд ли. Кто станет заказывать первоклассному киллеру на хрен никому не нужного Киселёва?»

«А как бы было круто поймать Ювелира! – мечтал Берестов. – Это не пьянь, убившая собутыльника, и не хулиган, пырнувший соперника в драке. Это киллер! Киллер, которого вот уже много лет никто не может найти. А он, Виталий Берестов, найдет. И тогда все узнают, какой он превосходный следователь. Его повысят в звании – это само собой, будут брать интервью, он прославится на всю страну».

Убаюканный сладкими грезами, Виталий Алексеевич не заметил, как отмахал несколько кварталов. Он вышел к каналу Грибоедова – холодному и угрюмому в любое время суток и при любой погоде. Здесь старинные здания нависают тенью, вода пахнет болотной плесенью, а извилистая набережная неизбежно наводит на мысли о кривой дорожке Родиона Раскольникова.

«Пожалуй, пока не стоит ставить на деле Киселёва крест, – решил Берестов. – Надо напрячь оперов, чтобы еще раз опросили свидетелей. С чем черт не шутит, вдруг удастся что-нибудь выудить».

В рамках расследования дела по наезду на сотрудника ДПС А. Мётелкина Виталий Берестов решил поговорить с близкими Киселёва, тем более что его сестра-двойняшка Полина сама к нему рвалась.

– Скажите, каким образом у вашего брата мог оказаться этот камень? – Виталий Алексеевич предъявил ей фото найденного в машине Киселёва агата.

– Я не знаю. Может, нашел где. Или купил, – пожала плечами Полина, одетая по странной мешковатой моде, отчего тонула в одежде – жакете, наводящем на мысли о плащ-палатке, и огромных синтетических брюках.

Полина была такой же плотной, как и ее брат, походила на него лицом, только выглядела миловидней.

– То есть вы раньше его у Павла не видели?

– Да нет вроде. Я внимания не обращала. Почему вы спрашиваете?

– Этот камень был обнаружен в его машине.

– Тут я ничем не могу помочь. Вы считаете, это как-то связано… вы мне намекните, я скажу, – засуетилась Полина.

Определенно, женщина хотела помочь следствию идти в нужном русле.

– Ничего пока не ясно. И вообще, да будет вам известно, что дача ложных показаний преследуется по закону.

– Да я ничего… я как лучше хотела… – забормотала свидетельница.

– Вы ничего странного в последнее время не замечали? Может, брат вам о чем-нибудь рассказывал?

– Нет вроде.

– Если что вспомните, звоните.

– Я вспомнила! Я зачем к вам шла? Чтобы сказать об очень важном! С этим вашим камнем чуть не забыла! – зачастила Полина. – У Пашки в классе уже девять покойников. С Пашей – десять!

– Какое это имеет отношение к делу? – насторожился следователь.

Похоже, дама собиралась вывалить ему страшилку в стиле «в одном черном-черном городе».

– Ну как же? Столько человек умерло. Треть класса! Не случайно ведь!

– Людям вообще свойственно умирать, – философски заметил Берестов.

– В таком относительно молодом возрасте? – возразила Полина. – Не верите мне, – заключила она, нервно дернув гладко причесанной головой. Ее длинные, в виде овалов, серьги возмущенно качнулись.

– Хорошо, проверим. Напишите, в какой школе и когда учился ваш брат.

– В двенадцатой города Кириши. Выпуск две тысячи пятого года. Брат учился в «А», я в «Б».

– Обычно близнецов записывают в один класс.

– Мы двойняшки! – поправила Полина.

Было видно, что для нее это важно.

Берестов не стал спорить: двойняшки так двойняшки.

– Нас специально разделили.

– Полина Родионовна, больше вас не задерживаю. Если вспомните еще что-нибудь важное, прошу немедленно мне сообщить, – Берестов протянул свою визитку и протокол на подпись.

Следующей на очереди была Алла Киселёва, вдова погибшего.

Виталий Алексеевич приготовился к яростной тираде с обещаниями дойти до президента. Напротив ожиданий, в кабинет вошла женщина со спокойным, даже отрешенным лицом.

«Приняла успокоительное», – догадался Берестов.

Вдова покорно опустилась на предложенный стул и смиренно приготовилась ждать, когда следователь закончит свою писанину и начнет задавать вопросы.

– Алла Леонидовна, вы узнаете этот камень?

Киселёва удивленно принялась разглядывать фото найденного в машине Павла самоцвета.

– Что это?

– Агат.

– Нет, впервые вижу, – не сразу ответила вдова. – А почему вы спрашиваете?

– Этот камень был обнаружен в автомобиле вашего мужа.

В серых с красными прожилками глазах Киселёвой появился интерес. Женщина принялась разглядывать фото пристальнее.

– Это точно агат? Не аметист?

– Вот заключение экспертизы, – Берестов протянул документ.

Алла бегло прочла несколько коротких строк, извещавших о том, что найденный минерал носит название агат, по своим химическим свойствам является диоксидом кремния и относится к полудрагоценным камням. Далее характеристики и примерная стоимость.

О том, что муж искал аметистовые бусы, Алла умолчала нарочно. А то как объяснить это следователю? Она и сама точно не знала, зачем Павлу понадобились бусы. В последнее время с этим салоном он дошел до отчаяния, ему казалось, что выхода нет, но потом вдруг приободрился и стал загадочно говорить про какие-то аметистовые бусы, мол, получит их и решит проблему. Как только Алла ни подходила к мужу, никакой конкретики от него так и не услышала. Павел лишь загадочно улыбался и говорил, что потом расскажет, когда все случится. Иначе, говорил, удачу можно спугнуть. Не говори «гоп», пока не перепрыгнешь, и тому подобное. Алла не настаивала. Паша повеселел, и это уже было хорошо. А то ходил подавленный и стал слишком часто выпивать.

– Знаете, незадолго того дня, когда Паша погиб, – женщина всплакнула, красные прожилки в ее глазах стали заметнее, – он сказал, что проблема с салоном скоро будет решена. Уехал на дачу, а я осталась в городе. Потом вечером, когда мы с ним разговаривали по телефону, он сказал, что надо открыть дверь, там кто-то пришел.

– Ваш муж кого-то ждал? Вы знаете, кто приходил?

– Не знаю. Мы поговорили, как обычно, и под конец разговора Паша сказал, что ему надо открыть.

– Хоть видеокамеры в вашем дачном доме есть?

– Есть, но они не работают. Паша хотел мастера вызвать, но навалились проблемы с салоном. Сами понимаете, не до камер стало.

– После вы с мужем разговаривали?

– Разговаривала. Утром. Я на работу торопилась, поэтому разговор получился коротким. Он сказал, что выезжает домой. Но не доехал.

Женщина снова всплакнула.

– Я вот что думаю. К Паше приходил Прохоров или кто-то из его людей. Он моему Паше что-то подсыпал в еду, и у него остановилось сердце. Я боюсь, что убьют и меня. Салон теперь принадлежит мне.

– С вами уже связывался Прохоров?

– Нет. Но это дело времени. В наследство я еще не вступила. – Алла разрыдалась, некрасиво размазывая слезы по покрасневшему лицу.

– Не переживайте вы так, – следователь предложил воды. – Вряд ли ради выгодного места бизнесмен уровня Прохорова пойдет на убийство.

– Легко вам говорить. Не вас же убьют! Вам тут всем все равно! В прошлый раз ваш коллега даже сказать мне ничего не дал, выставил моего мужа виноватым.

Серафима

– Теперь аметисты тебе будут приносить одни несчастья.

Серафима замерла на месте. Она подала милостыню нищей старухе и уже отошла от нее на несколько шагов, как в спину прозвучал ее скрипучий голос.

«Откуда она знает про аметисты? Ведь сейчас на мне их нет? – удивление с холодком тревоги. – Сумасшедшая, болтает что ни попадя», – попыталась успокоить себя Суок.

На всякий случай Сима вернулась к ступеням храма, где сгрудились убогие и попрошайки. Одетая в лохмотья старуха уперлась в нее пустыми глазами, и Сима поняла, что она слепая.

– Камень пропал. Ты его не найдешь, найдет чистая душа. Отдай бусы чистой душе, такой, какой ты была прежде, – пробормотала старуха.

Что-то знакомое угадывалось в этих упрямых дугах бровей и восточном разрезе выцветших глаз и густом с надломом голосе.

«Циркачка!» – Узнала ее Сима.

– Я тебя сразу признала по голосу, – прошелестела сухим ртом старуха. – Как знала, что еще свидимся.

– Но как вы тут? – удивилась Серафима. – Где вы живете? Неужели на улице? – Сима стала прикидывать, как помочь знакомой. Ее надо будет где-то поселить, похлопотать о пенсии.

– Обо мне не беспокойся, – словно прочла ее мысли циркачка. – Не пропаду. О себе подумай. Не надевай больше аметисты. Они тебя погубят.

Серафима Суок давно не ворожила на бусы. Ей было уже хорошо за тридцать, и она не верила в детские сказки. Считала, что все – и ее привлекательность, и лучшая, чем у многих, доля – сбылось само собой, и камни тут ни при чем. Но аметистовая нить ей была дорога как память о юности, к тому же она подходила к ее тмяной коже южанки.

В этот храм Серафима Густавовна пришла помолиться о муже и старшей сестре. Вскоре после их последней встречи с Юрой, едва не закончившейся трагедией, Володю арестовали. Лидию тоже забрали, когда она попыталась за него похлопотать. Нарбута обвинили в пропаганде буржуазного национализма. Сказалось его прошлое, когда он давал показания белогвардейцам против красных.

Лиду осудили на семнадцать лет и этапировали в лагерь. Невзирая ни на чистую биографию, ни на то, что она вдова известного поэта Багрицкого. По всему выходило, что скоро придут и за ней, Серафимой, женой и родственницей врагов народа.

Придя домой, Сима достала шкатулку с украшениями. Бусы из аметистов лежали отдельно. Фиолетовой ящерицей они свернулись в угловом отделении. Что-то зловещее почудилось ей в лиловых гранях минералов. Теперь они не выглядели безобидной безделушкой.

Сима побоялась даже притронуться к камням.

«Выбросить их от греха подальше! – возникла у нее мысль. – А вдруг станет еще хуже? Циркачка же сказала отдать их чистой душе».

Требуемой «чистой души», которую можно было бы одарить бусами, в ее окружении не нашлось.

«Ерунда все это, – успокаивала она себя. – Просто время такое тяжелое. Всех забирают».

Однако больше Серафима аметистовые бусы не надевала.

* * *

В деле о наезде на сотрудника ГИБДД А. В. Метёлкина никаких новых фактов не появилось, и его надлежало закрывать за гибелью подозреваемого Павла Киселёва.

Для возбуждения дела по поводу смерти П. Р. Киселёва оснований не было. Экспертиза не обнаружила в крови у Киселёва следов никаких веществ, способных привести к нарушению работы сердца. А вот алкоголь как раз присутствовал – за несколько часов до своей последней поездки Киселёв употреблял коньяк, что являлось фактом не в пользу Киселёва.

Конфликт с чиновником из районной администрации из-за места расположения массажного салона если и может относиться к делу, то лишь косвенно и опять не в пользу Киселёва. Избавляться от Киселёва ни чиновнику Сафонову, ни его зятю-ресторатору Прохорову смысла не было. Не тот уровень. Разве что Киселёв нашел, чем их шантажировать.

Берестов уже и закрыл бы это дело, если бы не невесть откуда взявшийся агат.

«Почерк Ювелира», – вопила его интуиция.

Виталий Алексеевич раньше уже пытался найти данного фигуранта, с этой целью он изучил по Ювелиру доступные материалы.

Ювелир был киллером неоднозначным. Впервые он проявил себя в две тысяча девятом году в Нижнем Новгороде. Там попала под электропоезд судья. Все выглядело как несчастный случай, на него и списали. На рельсах рядом с телом лежал сердолик, и судья эта была махровой взяточницей. Последнее тоже является характерным признаком того, что к делу приложил руку Ювелир. Он убирал лишь тех, кто был нечист душой и на руку.

Мог Павел Киселёв так нагрешить, чтобы Ювелир посчитал его грехи весомыми? Запросто. Один его массажный салон чего стоит. Наверняка в нем делали не только массаж. Но Киселёв – слишком мелкая фигура, чтобы на него заряжать киллера. Хотя кто знает, кому и каким образом Киселёв перешел дорогу.

И еще эти странные покойники в отдельно взятом классе, о которых поведала сестра Киселёва.

Может, совпадение, а может, и не все так однозначно. Надо бы сделать запрос, решил Берестов.

* * *

Ответ из Киришей пришел оперативно. Список учащихся класса средней школы номер двенадцать, в которой проходил обучение Павел Киселёв с 1995 по 2005 год, заставлял задуматься: из двадцати девяти человек на сегодняшний день живыми оставались девятнадцать.

Десять покойников – это больше трети класса. Что-то тут не так. Хотя обстоятельства могут быть разными. Возможно, всему виной экология. В Киришах нефтеперерабатывающий завод – вот люди и мрут как мухи. Или, скажем, в классе разлили какое-то ядовитое вещество, которое со времени накапливается в организме и его отравляет. Или имеет место банальная случайность.

Виталий Алексеевич получил ответ на запрос о причинах смерти одноклассников Киселёва. Он просматривал полученные материалы и пока мало что понимал.

Если не считать учительницу, что преподавала в классе Киселёва русский язык и литературу, первой погибла Евгения Колязина. Затем в две тысячи пятом разбились Шпыряков и Иванючина. Они упали с крыши пятиэтажного дома сразу же после выпускного вечера. По показаниям свидетелей, Шпыряков и Иванючина забрались на крышу провожать закат. В крови обоих был обнаружен алкоголь. Рядом с телами нашли два аметиста. Дело закрыли по причине отсутствия состава преступления. Несчастный случай.

Следующим в результате алкогольного отравления умер Владимир Воронин. За ним от удара электротоком погиб Валерий Лыков. Степана Герерапова сбила машина. Ольга Феофанова утонула в озере. Пётр Пономарёв скончался от сердечной недостаточности. Юрий Бакин подавился оливкой.

Берестов уже в который раз просмотрел материалы дела. Ему не давали покоя аметисты из далекого две тысячи пятого года. Два небольших лиловых камня с отверстиями для лески как будто были сняты с ювелирного украшения – бус или браслета.

Если к гибели Иванючиной и Шпырякова причастен Ювелир, то напрашиваются вопросы: кому понадобилось убивать школяров и почему в этом случае киллер оставил самоцветы с отверстиями, когда в остальных эпизодах использовал минералы без отверстий? Не нашел других камней? Или то был не Ювелир?

Когда-то давно. Кириши

Саню Шпырякова в классе не любили. В школьной иерархии он занимал место чуть лучше, чем около мусорного ведерка, и, если бы не наличие в классе ребят, более подходящих на роль аутсайдеров, Саня им бы и стал. Неприятный – то ли из-за бесцветного белобрысого лица, слишком рано заплывшего жирком, то ли из-за женственных бедер и оттопыренной задницы, а может, из-за высокого, визгливого голоса или хлипкого характера.

С виду Шпыряков казался сильным: рослый – один из самых высоких в параллели – и коренастый. Но без стержня. Никогда не имел своего мнения, сливался с большинством, выслуживался перед лидерами и, чтобы завоевать авторитет, унижал слабых.

Как ни кошмарил Саня всеми презираемых изгоев, а добавить себе очков ему ни разу не удалось. Шпыряков не понимал, как так? Ведь Вовчик решал травить, отдавал команды. Что не так-то?

В его тупой башке пазл никак не складывался, но он продолжал гнуть выбранную линию: капля камень точит. Когда-нибудь оценят его старания.

Логика Сани была предельно примитивной: бей и презирай того, кого бьют и презирают все, подчиняйся сильному, лебези перед главным. Тогда есть надежда продвинуться вверх и даже, если очень повезет, стать друганом вожака их школьной стаи – Вовчика Воронина. Свои позиции сдавать нельзя, иначе улетишь в самые тартарары, где сейчас находятся эти чмошники Пономарики, – Шпыряков бросил надменный взгляд со своей парты на соседний ряд, в котором сидели главные мальчишечьи изгои класса – Петя Пономарёв и Ваня Моряков. Они всегда держались вместе, за что их и прозвали Пономариками.

В девичьем коллективе была своя белая ворона – маленькая, тоненькая девочка Зося. Нелепая в своей немодной, всегда одной и той же юбке, еще более немодной блузке с рюшами, иногда сменяемой застиранным бадлоном. Несмотря на небольшой рост, Зося вечно ошивалась за последними партами. С ней никто не дружил и не сидел. Отчего с Зосей не дружат, никто толком не знал – не дружат и все. Лидерам класса она не пришлась ко двору, а потому знаться с ней – себе дороже.

«А то и меня ожидает та же участь», – так думал каждый учащийся восьмого «А».

– Прекратили ярмарку! Рты закрыли, я сказала! Звонок прозвенел, не слышали? – в класс вошла биологичка Елена Анатольевна. Высокая, представительная, в платье цвета черноморской медузы, с перманентным бронзовым загаром и высоким пучком на голове, словно флагом на мачте, она напоминала корабль из благородной красной сосны.

Учительница обвела строгим взглядом притихший класс.

– Садитесь!

Ребята мигом уселись, тут же уткнувшись в учебники, чтобы успеть хоть что-нибудь прочитать перед опросом.

– К доске пойдет… – уставилась в журнал Елена Анатольевна. – Пойдет… – держала она интригу. – Чего стоишь свечкой? – биологичка заметила Зосю.

У Воронина было любимое незатейливое развлечение – забрать, передвинуть стул или что-нибудь на него положить. Этот номер он обычно проделывал только с беззащитными одноклассниками. Зося все всегда замечала, поэтому стул у нее можно было только забрать, что Вовка и провернул на этот раз.

Когда все сели, Зося осталась стоять.

– Стула нет. Можно за ним сходить?

– Раньше об этом надо было позаботиться! Урок мне срываешь!

Конечно же, урок срывал не Воронин, которому захотелось в очередной раз самоутвердиться, а тихая Зося. Но с зачинщиками связываться чревато последствиями – за ними толпа. Придется потратить много энергии, чтобы ее усмирить. Выгоднее сорвать раздражение на том, на ком срывают все. Заодно зарабатывается авторитет в глазах класса.

«Я с вами!» – сигнализировали учителя, наказывая школьных изгоев.

– К доске иди! – сердито бросила Елена Анатольевна.

Зося ничуть не расстроилась, хоть биология и не относилась к ее любимым предметам. В силу обстоятельств, лишенная иных занятий, Зося всегда старалась готовить уроки – они стали ее увлечением.

Получив свою четверку – выше отметку учителя ей никогда не ставили, – Зося отправилась на место, по дороге захватив украденный стул.

Ей опять стали чинить препятствия. На этот раз девочки. Рында с Феофановой выдвинулись в проход, преграждая дорогу.

Зося двинула напролом.

– Оборзела, мелочь пузатая?! Нарвешься у меня! – пообещала Фаня.

– Хватит шуметь! Голова от вас болит! – поморщилась биологичка. – Садись где есть место. Шпыряков один сидит.

Услышав свою фамилию, Саня демонстративно запротестовал.

– А че ко мне? У меня занято!

– Кем занято? Ты уже на одном стуле не помещаешься? – поддела его учительница, намекая на лишний вес Шпырякова.

Раздался дружный смех. Саня зарделся.

Когда Зося села, он стал толкать ее стул.

– Чего приперлась? – зашипел Шпыряков. – Вали отсюда!

– Сам и вали!

– Что?! Ты еще будешь вякать! Вали, я сказал!

– О, Шпырь! Твоя новая герла? Поздравляю! – гаденько улыбаясь, сообщил Бакин.

– Отличная парочка! – полетели смешки.

Шпыряков фыркал и фукал, всем своим видом показывая, как его воротит от новой соседки.

Он зло вонзил Зосе в бедро шариковую ручку и провел ею, оставляя след на юбке.

Зося едва не вскрикнула. Она с размаху треснула Шпырякова учебником по лицу. От неожиданности Саня не придумал, чем ответить, притих и только почесывал широкий покрасневший нос.

Рана саднила. Чтобы не разреветься, Зося нащупала на своей шее фиалкового цвета бусы и судорожно их сжала, закрыв глаза и беззвучно зашевелив губами.

В этот момент девочка представила свою маму. Мама – любимая, ласковая – заслонит от всех невзгод, прижмет к себе и никому не даст ее в обиду.

Зося мысленно разговаривала с мамой и верила, что та ее слышит.

– Чокнутая! – прокомментировал Шпыряков, тыкая пальцем в Зосю.

Одноклассники с ближайших парт закивали. Мол, да, водится за Сапожниковой такое.

После урока, стоя в туалете, Зося прикладывала к ране добытое в столовой бумажное полотенце.

Больше всего было жаль новых колготок. На месте удара образовалась дыра, петли неумолимо поползли вниз. Зашить так, чтобы шов остался скрытым юбкой, не получится. Это были ее единственные целые колготки.

Жаловаться некому. Для учителей она всегда «сама во всем виновата». Дома до нее никому нет дела. Немногочисленным подругам о таком не расскажешь – не поймут, да и не хочется выглядеть в их глазах пострадавшей, то бишь проигравшей.

Шпыряков даже ничего не заметил. Для него это был один из обычнейших эпизодов его школьной жизни. «А че такого? Она сама виновата! Не надо было ко мне садиться», – сказал бы Саня в свое оправдание, если бы кто-нибудь его об этом спросил. Чтобы за ним не закрепился обидный статус жениха Зоськи, Шпырь потом в красках рассказывал пацанам, как он вмазал Сапожниковой.

Случись подобное с любой другой девочкой, ее родители уже ломились бы в кабинет директора, требуя исключить обидчика из школы и разобраться с педагогами, допустившими столь вопиющее происшествие. С другими детьми такого и не случалось – по причине наличия у них нормальных семей, где защитят и поддержат, научат выходить из конфликтов.

У Зои Сапожниковой в семье никакой поддержки и близко не было. Хоть и не в детском доме, она росла сама по себе.

После смерти мамы отец Зои стал сильно выпивать. С работы его выгнали, с тех пор он нигде долго не задерживался. От прежнего финансового благополучия семьи не осталось и следа.

К восьми годам Зои ее отец пропил последние стоящие вещи. Часто в доме не было еды, родитель попросту забывал о том, что малолетнюю дочь необходимо кормить, а когда вспоминал, пытался накормить любыми оставшимися продуктами.

Однажды он налил ей стакан сливок. Жирных, холодных, из единственного уцелевшего стакана из красивого набора с журавлями, чудом оставшегося от той еще их прежней жизни. Хуже сливок было налитое в металлическую кружку из-под зубных щеток растительное масло.

От столь своеобразного обеда Зоя спаслась бегством. Отец свирепел, рыча ей вслед проклятия и подспудно радуясь само собой решившейся проблеме: значит, не голодная.

Он продолжал заглушать свое горе алкоголем, в то время как дочь была вынуждена слоняться по улицам в ожидании, когда он уснет.

В жизни Игоря Сапожникова иногда случались проблески – это когда он решал завязать с пьянством и начать новую жизнь. Зоя помнила, как отец привел ее на вещевой рынок и накупил обновок: зимнюю куртку, сапожки, шапку и зачем-то сандалии, из которых к лету она выросла. А еще отец заплатил соседям из квартиры напротив пятьдесят рублей, чтобы они накормили ее ужином.

Было в той дымящейся тарелке с манной кашей, которую принесла в их квартиру тетя Люба, что-то унизительное. За крупную купюру в руках отца, которой он с гусарской щедростью расплатился с соседкой, Зоя испытывала стыд.

А потом в их доме появилась тетя Лера. Злые языки называли ее то бедняжкой, готовой на все ради крыши над головой, то алчной пройдохой, намеревающейся эту самую крышу прибрать к рукам, а чаще – полоумной, взвалившей на себя алкаша с девчонкой.

У тети Леры была короткая, словно вдавленная в туловище, шея. Она приехала в Кириши из Новгородской области, как потом узнала Зоя, сбежала из родительского дома с таким же беспробудным пьяницей. Ей было чуть больше тридцати, и расти она в иной семье, никакая нужда не привела бы ее в безрадостный дом Сапожниковых. Своих детей у тети Леры не случилось, что-то там не вытанцовывалось из-за здоровья.

Она и растила Зою. Нет, не как родную – без материнского тепла и заботы, но не обижала ее. У тети Леры с отцом складывалось не все гладко, так что ей было не до Зои.

Тетя Лера Зою не удочеряла. Отцу она приходилась женой, а ей – никем. В матери не набивалась и в душу не лезла, видела, что девочка скучает по погибшей маме, за что Зоя была ей очень признательна.

Они могли бы стать родными если не по крови, то духовно и даже официально, оформив все документы, но не сложилось: по малолетству Зое не хватило мудрости вести себя с вошедшей в их дом женщиной более приветливо, а тете Лере – терпения и душевных сил приручить девочку.

Зоя сразу стала относиться к новой жене отца вежливо, но с нескрываемым холодком. Она будто бы боялась потерять последнюю эфемерную ниточку, связывающую ее с мамой.

Зоя заранее установила перед собой невидимую стену, не позволяющую никому к ней приблизиться. Обращалась к ней на «вы», как ко всем взрослым, и «тетя Лера».

Первое время тетя Лера пыталась обогреть Зою, но без встречного желания ее инициатива затухла. Так они и жили, не мешая друг другу, с редкими разговорами ни о чем. И все-таки тетя Лера здорово помогла им с отцом, вела их скудное хозяйство. Она и отца удерживала от того, чтобы он опустился окончательно, и за Зоей худо-бедно, но все же приглядывала.

Тете Лере о происходящем рассказывать было бесполезно, отцу тем более. Отец, как обычно, пребывал в запое и лыка не вязал. Измученная его пьянством, тетя Лера вечно лежала с больной головой, а когда головная боль утихала, принималась наводить порядок, бубня при этом «сбегу из этого сумасшедшего дома».

Зоя очень боялась остаться без тети Леры. Она понимала, что на этой женщине держится их дом, и страшно было представить, во что он превратится, когда тетя Лера сбежит.

Грязь, табачный дым с тошнотворным запахом алкоголя, гора немытой посуды и батарея пустых бутылок. Холод от вечно открытой для проветривания форточки, входная дверь нараспашку, вереница собутыльников. Отец окончательно все пропьет, а что не успеет пропить, то растащат его гости.

* * *

Саня Шпыряков Зое часто снился. Он, как и мама, просил найти аметист. Его аметист. Зоя во сне негодовала: с каких пор Шпырь считает аметист из маминых бус своим?! Но в тех снах ее как бы не было, она наблюдала за происходящим со стороны.

Кроме Шпырякова Зое снилась и Иванючина. Ей тоже был нужен пропавший аметист.

Зоя и леску выбирала, насколько позволяли отверстия, толстую и узлы на ней завязывала крепко, а только не помогало ничего. Это было похоже на безумие: рассыпались бусы, и потом обязательно кто-то умирал.

Все умершие начинали ей сниться. И если приходившая во сне мама вызывала трепетные чувства, то остальные покойные бесили.

Как ни старалась Зоя гнать от себя тяжелые мысли, а вынуждена была признать: во многих смертях есть и ее вина. Она хотела, чтобы они умерли, вот они и умерли. Шпыряков, Иванючина, Выдра, Феофанова… Это ее грех и ее тайна, которую не узнает никто.

Кроме знакомых людей был еще один человек, приходящий во сне. Он очень отличается от всех. Высокий, хромой, однорукий, преисполненный достоинства, старомодно одетый, как будто бы жил в другое время. Взгляд сильный, решительный и тяжелый.

Он постоянно говорил своим рычащим голосом: «Аметист, аметист, аметист», при этом гость из другого времени держался так, что Зоя чувствовала себя обязанной найти его камень. Кто он такой, Зоя не знала.

С Зоей Сапожниковой происходило нечто ненормальное и пугающее. У нее оставалась надежда избавиться от этого наваждения. Главное – сохранить бусы.

Пять лет назад. Испания

Быстрые чайки резали острыми крыльями густой влажный воздух. Раскидистые изумрудные сосны смотрели в синие глаза Балеарского моря. Запах хвои, соли и водорослей пьянил и манил шагнуть еще ближе к обрыву.

Зоя и так стояла на самом краю мыса – вот-вот упадет. Она всматривалась в прозрачную рябь волн, будто бы с такой высоты можно было разглядеть морское дно.

– Свалишься! – Огромная, как у гориллы, рука Антона потянулась, чтобы оттащить девушку от края, но Зоя увернулась: она пыталась запомнить место, где с прощальным всплеском исчезла лиловая нить аметистов.

– Дура! Сама виновата! Навешала на себя всякое барахло! Такие бусы носят только выжившие из ума старухи!

Зое было не до препирательств – до конца не осознав случившееся, девушка уже выстраивала план, как вернуть потерю.

Еще минуту назад они с Антоном любовались красивейшей бухтой. Внизу белела узкая полоска пляжа, солнце роняло серебряные лучи на тишину крадущихся волн, ветер покачивал пышные кроны сосен – декорации шептали о любви.

Антон привлек Зою к себе, нежно обнял и с проворностью трамвайного карманника расстегнул на ее шее застежку. В следующий миг аметистовые бусы полетели в море.

– Я куплю тебе цепочку с подвеской. Из золота! – пообещал Антон.

– Мне нужны мои бусы! – гневно произнесла Зоя.

В ее фиалковых глазах вспыхнули молнии.

– Не городи ерунды! Я могу купить сто таких бус! Но они же отстой! – выйдя из замешательства, Антон перешел в нападение. – И вообще, ты одеваешься как пенсионерка!

– Не твое дело! – резанула Зоя.

– Не мое, значит, – оскорбился Антон.

Размашистым шагом он дошел до машины, сел за руль и рванул с места. Предполагалось, что Зоя бросится вслед; естественно, не догонит и побредет по серпантину, понурив голову под грузом вины, а он, так уж и быть, вернется и подберет ее с дороги. Если она раскается.

Зоя побежала. Только не вверх, куда укатил Антон, а вниз, к морю.

Путь оказался неблизким. Отмотав в запале полтора километра, девушка почувствовала усталость, но надо было идти дальше, и она шла.

Зоя не думала, как будет добираться до отеля без денег и документов, зная по-испански лишь несколько слов. С Антоном все кончено – это не обсуждается. Он еще по дороге из аэропорта проявил свою деспотичную натуру – позволил себе на нее рявкнуть, когда она заговорила с таксистом. Обо всем должен договариваться он, а ей слова не давали.

Это стало для Зои такой неожиданностью, что она не нашлась, как реагировать. Надо было расставить точки над «i» сразу и хамство ни в коем случае не спускать. Но ссориться не хотелось и сказалась дорожная усталость.

Сияющий берег Коста-Брава, море, солнце – в курортной неге все притупилось и показалось случайным недоразумением.

На третий день их путешествия Антон арендовал машину, и они отправились по живописным местам побережья. Уже проехав уютную Санта-Сусанну и яхтенный клуб Бланеса, они планировали переночевать в Жироне, чтобы оттуда ехать в Фигейрос в музей Сальвадора Дали. Очарованные красотой пейзажа, они остановились на этом мысе.

В машине у Зои остался рюкзак с двадцатью евро. Еще сотка в чемодане, чемодан в отеле. Там же загранпаспорт. Рейс домой только через десять дней.

Поменять билет? Дорого, но можно наскрести, если оплатить со счета. Поискать дешевый отель и лететь своим рейсом? Пожалуй.

Этот отель оплатил Антон, Зоя купила себе билеты. Рядом с Антоном ее больше не будет – заберет свои вещи и адьес.

Осталось только попасть в отель. Пешком туда не меньше двух дней. Если хватит сил. Но об этом после. Сейчас надо искать бусы.

Внизу обнаружились маленькие, яркие, похожие на елочные игрушки домики, площадка для кемпинга и пара катеров. Сориентировавшись, куда могли упасть бусы, Зоя сбросила босоножки и довольно милое платье из итальянского трикотажа, несведущим Антоном отнесенное к гардеробу пожилых дам, и решительно вошла в воду.

По мере отдаления от берега вода становилась холоднее. Зоя плыла, всматриваясь в прозрачную толщу моря. То ли от холода, то ли от переживаний бил озноб, руки устали грести, и уже надо было возвращаться.

Зое казалось, что вот-вот она найдет свои аметисты. На дне что-то мелькнуло лиловым цветом.

Зоя нырнула как можно глубже. Соленая вода выталкивала наверх, Зоя упрямо стремилась вниз, даже не предполагая, насколько там глубоко. На полпути ей невыносимо захотелось сделать вдох. Оказалось, что всплывать не так уж просто.

С усилием Зоя стала карабкаться наверх, теперь она боролось за жизнь. Она почти вынырнула, собралась жадно глотнуть воздух, как пришедшая высокая волна, отнимая последние силы, накрыла с головой.

«Катер», – догадалась она по шуму мотора.

Находясь под водой, Зоя почувствовала необычайное спокойствие, ей захотелось остаться в таком состоянии, но она понимала: надо плыть, иначе смерть.

Потом ее куда-то тащила огромная черная рыба. Глаза ослепило внезапно яркое солнце, рыба склонилась над ней и что-то говорила по-испански.

«Катер», – определила Зоя плывущим сознанием.

В доме сеньора Франциско Даниэля Мендеса, той самой «рыбы», которая вытащила Зою из воды, разгорался спор: везти утопленницу в клинику или оклемается сама. По-хорошему, надо было бы обратиться к врачу, поскольку девушка пребывала без сознания, но кто за это заплатит?

Есть ли у пострадавшей медицинская страховка или деньги – вот в чем вопрос.

Мужская часть семьи в лице Франциско Даниэля порывалась отвезти девушку в ближайший городок, где находился медцентр; женщины, а их было две – жена сеньора Ксимена и теща сеньора Лучана, считали, что перебьется.

Мендесы дискутировали так темпераментно, что Зоя очнулась. Она болезненно открыла глаза и тут же нестройный хор голосов стих.

– Пить, – попросила она шепотом.

Сеньора Лучана совершенно не знала русский, тем не менее сразу вручила Зое бутылку воды.

– Спасибо! Грасиас! – зачастила Зоя, тем самым лишь зря обнадежила хозяев дома, но они быстро сообразили, что испанским девушка не владеет.

– Паула! – осенило тещу Франциско Даниэля, и она рысью бросилась из дома.

Вернулась сеньора в компании суховатой женщины с осанкой царицы и высоко зачесанными седыми волосами. В расчете на русские корни Паулы ее пригласили в качестве переводчицы.

Как выяснилось, по-русски Паула знала всего пару слов, зато ее зоркий глаз сразу запеленговал на столике небрежно брошенные бусы.

– Аметисты. Это ее? – она кивнула на Зою.

– А бог знает! Франциско в море нашел. Только и делает, что целыми днями в воде болтается. Дайвер del diablo! Лучше бы рыбачил! – выдала наболевшее сеньора Лучана. Зятя она недолюбливала.

– Твое? – сеньора Ксимена горсткой сгребла бусы и предъявила Зое.

– Грасиас, грасиас! – просияла девушка.

Она не могла поверить своему счастью: мамины бусы нашлись, и вот они, перед ней!

– Порваны. Если камни пропали, быть беде, – задумчиво произнесла сеньора Паула. – Сколько было аметистов? – обратилась она к Зое, но та ее не поняла, лишь продолжала благодарить, блаженно улыбаясь.

– Спик инглиш? – поинтересовалась Зоя.

Повисла пауза. Никто, кроме гостьи, английским не владел.

Тишину нарушил звук входной двери и бойкий топот ног.

– Энрике! – воскликнул Франциско Даниэль, услышав шаги вернувшегося из школы сына. – У них в классе преподают английский!

Теперь семья возложила надежды на подрастающее поколение. Кроме получения практической пользы родителям захотелось возгордиться знаниями чада.

Войдя в курс дела, подрастающее поколение решило проблему с завидной элегантностью: Энрике пощелкал в своем планшете и протянул его гостье:

– Говорите! – произнес по-русски автоматический голос.

С электронным переводчиком дело пошло веселее.

– Пятьдесят один! – не задумываясь, отчеканила Зоя. – В моих бусах пятьдесят один аметист.

– Так я и думала! Пресвятая дева! Так я и думала! – сокрушалась соседка.

Быстрый ответ Зои не оставлял никаких сомнений: эти камни отнюдь не безобидны.

– А теперь их пятьдесят! Я подсчитала. Быть беде, быть беде… – запричитала сеньора Паула.

Зоя побледнела: она давно заметила странную закономерность – потеря камня всегда предшествует чьей-то смерти. Но ведь она не утонула! Может, на этот раз все обойдется?

– Что ты каркаешь, старая ведьма! – цыкнула на кликушу сеньора Лучана. – Совсем сдурела со своим храмом!

– Сами убедитесь, быть беде! – продолжала гнуть свою линию сеньора Паула. – Вот, послушайте.

Рассказ сеньоры Паулы про Лиловую деву

В семье идальго Теодора родилась дочь Анна с редкой красоты лиловыми глазами, и отец подарил ей бусы из аметистов. Анна часто перебирала бусины, разговаривала с ними, как с живыми.

Однажды тяжело заболел гранд. Жрецы, знахари ничем не могли ему помочь. Даже королевский лекарь не мог его вылечить – гранд был обречен. Теодор попросил привести свою пятнадцатилетнюю дочь – Анна умела снимать боль.

Девушка шептала на бусы, и через несколько дней гранд пошел на поправку. Он велел щедро наградить семью идальго Теодора, но жрецы были недовольны тем, что какая-то девица смогла сделать то, что недоступно им. Они объявили Анну ведьмой, отобрали бусы и отправили на суд инквизиции. В то время главенствовала церковь, и гранд, несмотря на свое высокое положение, как ни пытался, ничем помочь своей спасительнице не смог. Инквизиция приговорила бедную девушку к сожжению на костре.

В ночь перед казнью Анне удалось бежать. В доме, в котором находились жрецы, случился пожар, и они погибли.

Анна скиталась по деревням, пока не нашла пристанище в долине, где теперь расположен Каньельес. Анна постоянно молилась за безвременно умерших жрецов и стала находить в долине аметисты – точно такие же, какие были в ее бусах.

Анна собрала из найденных аметистов бусы и с их помощью стала заниматься целительством. Весть о деве с лиловыми глазами, которая избавляет от недугов, облетела всю Каталонию. К ней потянулись люди за помощью. Анна помогала всем, а особо обездоленным давала аметисты.

Позже на месте, где жила Анна, построили храм и в ее честь назвали его храмом Лиловой девы. Тем, кто искренне молится, Лиловая дева дарит аметисты. Люди до сих пор находят фиолетовые самоцветы около Каньельеса.

– Аметист из Лиловой долины – камень непростой, пользоваться им надо с осторожностью. Он может как помочь, так и навредить. У меня есть несколько аметистов от Лиловой девы. Один из них, так уж и быть, дам. Со своего браслета сниму, – сказала сеньора Паула Зое. – Вставишь его в бусы, тем самым отведешь беду.

– Бросьте! – беспечно махнул рукой глава семьи. – Это всего лишь легенда для привлечения туристов.

– Умоляю! Покажите мне этот монастырь! – попросила Зоя.

– Что я и говорил! – рассмеялся Франциско Даниэль.

– Мне очень надо! – вместо того чтобы озаботиться возвращением в отель, Зоя загорелась идеей во что бы то ни стало побывать в храме Лиловой девы.

– Я бы и сама съездила к Лиловой деве поблагодарить за чудесной спасение, но сегодня Педро до вечера не будет дома, и он не сможет нас свозить в монастырь.

– А это далеко? Я пешком пойду.

– Эти русские ненормальные, – иронично заметила сеньора Ксимена. – Дорогой, отвези их с сеньорой Паулой в монастырь, – обратилась она к мужу.

Франциско Даниэль Мендес охотно отозвался на просьбу жены, которая преследовала свою выгоду – изящно выпроводить свалившуюся на ее голову сеньориту. Пусть дальше сеньора Паула с ней возится.

Серафима

Серафиме Суок никогда не требовалось прибегать к ухищрениям, чтобы привлечь мужчину. Никакого жеманства, томных взглядов и, боже упаси, инсценировок, чтобы как будто бы случайно оказаться перед нужным мужчиной в выигрышной ситуации. Симочка всегда оставалась собой: легкой, смешливой, обольстительной, настоящей.

Круг общения, в который она попала в юности, сопровождал ее в течение всей дальнейшей жизни и всегда приносил новые интересные знакомства.

«Будете дружить с дворниками, и вся ваша жизнь сложится вокруг дворницкой», – так им с сестрами в детстве говорила маман.

Сима общалась с литераторами.

Когда арестовали Нарбута, Серафима отчетливо осознала, что ей нужно немедленно развестись и спрятаться за новым мужем. Чтобы гроза миновала наверняка, муж должен иметь безупречную репутацию и вес в обществе.

Таковой быстро нашелся. Им оказался знакомый по Одессе писатель и литературовед Николай Харджиев. Николай, как и многие южане, в неспокойном двадцатом году переехал в Москву. Он дружил с Ахматовой и Заболоцким, сблизился с Малевичем, пока еще был жив Эдуард, часто гостил у Багрицких.

Симой он очаровался давно, и ей стоило лишь обмолвиться о своем разводе, как Николай принялся за ней ухаживать.

О своем новом замужестве Серафима Густавовна решила бывшего мужа не оповещать, чтобы не добить его окончательно. Что бы ни болтали злые языки, Серафима Суок имела доброе сердце. Она продолжала отвечать на редкие письма Нарбута, а когда письма прекратились, поняла, что Владимира больше нет. Он сгинул в Магаданском крае в кровавом тридцать седьмом.

Харджиев занимался переводами, редактировал сценарии для Эйзенштейна – словом, принадлежал к творческой элите и жил относительно неплохо.

Серафима поселилась с мужем в его комнате в Марьиной роще, стала рисовать декорации для «Мосфильма», где работал Харджиев. К ним в гости приходили актеры, художники, писатели. Захаживал Виктор Шкловский, писатель, сценарист, литературный критик. Он был обласкан властью и награжден Орденом Трудового Красного Знамени. Лысый, с лукавыми, умными глазами, всегда со вкусом одетый, это был импозантный мужчина, своим поведением и мягкими движениями напоминающий вальяжного домашнего кота.

При виде Серафимы глаз его заиграл. Он произнес витиеватый комплимент, в котором сам же запутался, отчего смутился.

Сима засмеялась искристым смехом. Новый знакомый ей нравился.

Харджиев, на глазах у которого происходила эта недвусмысленная сцена, оставался невозмутимым. Несмотря на свои армянские корни, он считал ревность низменным для его возвышенной натуры мещанством. Николай терпел даже Юрия, когда тот без приглашения являлся в их дом.

Олеша писал мало и постепенно спивался. Ольга смиренно тащила на себе крест и даже, казалось, была счастлива. Он все еще любил Симу и не скрывал этого. Сима его жалела в память об их любви.

Выглядел Юрий Карлович неважно: в заношенном костюме и в растоптанных туфлях со стертыми каблуками, с серым, рано постаревшим лицом. Прежними у Юры оставались глаза и гордая стать польского шляхтича. Он даже деньги, которые одалживала ему Сима, принимал со снисхождением, словно это он ее выручал, а не наоборот.

Ольга не смела ревновать к сестре. Ведь он гений, а гению позволительно все.

Когда-то давно. Кириши

У Птенчика было имя. Обычное имя, каким в то время называли очень многих мальчиков, – Сергей. Но кто об этом хотел знать? В их классе кроме него было еще два Сергея, поэтому Птенчик, и точка.

Больше всего Сергей Акимов не терпел несправедливость и собственное бессилие. Особенно его раздражало, когда ситуация касалась его самого, а он ничего не мог сделать. Да хотя бы с этим дурацким «Птенчиком», который прилепился к нему с первого класса.

Распределяли роли в школьном спектакле, и ему как самому щуплому и низкорослому досталась роль птенца. Он вообще не хотел участвовать ни в каком спектакле – больно надо! Оставаться после уроков на репетиции, а потом выступать перед всеми, нарядившись в пыльно-цыплячий замызганный костюм, оставшийся еще со времен основания школы.

Но, вне зависимости от его согласия или несогласия, прозвище уже подхватили.

– Птенчик! Птенчик! – прокатились смешки по классу.

Спасибо, Альбина Альбертовна, удружили!

Училка лишь улыбалась своей мерзкой улыбочкой и даже не пыталась присмирить класс, как это она обычно делала, когда начинался шум.

Акимов ничуть не сомневался, что Альба знала, к чему приведет ее распределение ролей, не могла не знать. Оттого мерзко вдвойне. Педагог, вместо того чтобы создавать благоприятный микроклимат в классе, его сознательно ухудшала.

Много позже, приехав на студенческие каникулы в родные Кириши, Сергей Акимов в одном из баров с удивлением узнал в компании молодящих подвыпивших женщин педагогов школы, в которой учился.

Они громко и развязно смеялись, разговаривали тоже громко, натренированными на уроках зычными голосами. Альбина Альбертовна, самая пьяная из них, жаловалась на мужчин и на жизнь в целом. Говорила, что мечтала стать актрисой, а поступить смогла лишь в педагогический, и что ей до оскомины надоела школа и особенно дети, у которых есть перспективы, в отличие от нее.

Подруги с ней соглашались: они тоже мечтали, тоже подавали надежды, но судьба сложилась иначе, и они вынуждены прозябать в провинции, впустую распинаясь перед ничего не хотящими бездельниками.

К седьмому классу Сергей вытянулся, благодаря серьезному занятию карате приобрел спортивную фигуру и вообще преобразился до неузнаваемости: это был уже хоть и худощавый, но высокий и жилистый подросток с коротко стриженым ежиком серых волос в пику тогдашней мальчишеской моде на длинные до носа челки.

От спортивного парня исходила волна уверенности и силы, но, несмотря на это, кличка никуда не делась. В классе Сергей более-менее общался только с Ромкой Основиным. У них вообще класс был недружным: сплошные ссоры, подлянки и дикие игры, словно это были не школьники, а зверята.

Параллельный класс мало чем отличался: там тоже царила вечная грызня. И ведь школа была не какой-нибудь неблагополучной, а вполне себе нормальной, расположенной практически в центре. Девяностые годы наложили негативный отпечаток на общество, школа являла собой микрокопию страны с ее первобытными порядками.

О том, чтобы сменить школу, Акимов не думал. Город у них маленький, в новой школе о его кличке непременно узнают. Выйдет шило на мыло.

Сергей привык обходиться без друзей. Приходил в класс со звонком, со звонком же и уходил, нисколько не желая задерживаться в «зверинце», как он про себя называл школу. На переменах он предпочитал слушать плеер или читать.

Его круг общения был на тренировках. Там подобрались отличные ребята, которым было некогда заниматься глупостями и не было нужды самоутверждаться за чужой счет.

Чем дольше Акимов занимался каратэ, тем больше его отрывало от школьного коллектива. В течение года он часто уезжал на соревнования, после которых являлся в класс, словно на другую планету: все события проходили без него, о чем он ничуть не сожалел и о чем не хотел знать, но все равно невольно был посвящен в них задним числом.

Петя Пономарёв из параллельного «А» класса физкультурой занимался отдельно, в специальной группе, а на урок со всеми приходил только на зачеты. Для него был облегченный вариант комплекса упражнений, с которым он справлялся едва. Все считали, что Пономарёв филонит, картинно возмущались несправедливости и издевались над ним, когда он извивался на перекладине или в семи потах бежал свою сокращенную дистанцию. Затем под улюлюканье и смешки Петя ходил взад и вперед и шумно восстанавливал дыхание.

Во время одного из таких зачетов Воронин подослал к Пете Лыкова – одного из своих шестерок. Тот сильно толкнул Пономарёва в спину. Петя плашмя грохнулся, издав звук упавшего шкафа. Уже утих продолжительный хохот, а Петя все лежал.

– Да ладно, вставай! – струсил Вовчик. Он опасливо посмотрел на «слепоглухонемых» учителей – Наталью Петровну и Вадима Владимировича, которые на лавочке заполняли журнал.

Короткий свисток.

– Пономарёв! Все в порядке? – «прозрел» физрук.

Ученик не вставал. Вадим Владимирович забеспокоился, к нему на подмогу подскочила коллега. Педагоги знали: случись чего, с них спустят три шкуры.

Нехотя Вадим Владимирович все-таки согласился послать в медпункт за медсестрой. Медсестра кое-как привела ученика в чувство, и вроде бы все обошлось.

Как физрук ни пускал вход самые обаятельные свои улыбки, ни опутывал топорной лестью и однообразными комплиментами, медсестра не пошла на нарушение инструкции и доложила о случившемся школьной администрации.

Вадиму Владимировичу влепили выговор, он выместил злобу на подопечных: всем парням «А» класса выставил за зачет двойки. Парни, воронинские гопники, сочли своим долгом наказать виновного.

Вечером, когда Пономарики возвращались с факультатива по математике, им преградила путь толпа одноклассников.

– Че так поздно из школы? – начал Воронин миролюбиво.

– У нас дополнительные занятия по математике, – ответил Петя, понимая, что встреча ничего хорошего не предвещает.

Его друг Ваня Моряков это понял еще раньше, едва хулиганы появились в поле его зрения. Но, во-первых, деваться было некуда – место глухое, рядом стройка и гаражи, а до оживленной улицы не добежать, – во-вторых, он понадеялся, что все обойдется, Воронинская компашка, как обычно, словесно поглумится и оставит их в покое.

– Математику, значит, любишь, – сплюнул им под ноги Вовчик. – А физра, значит, по боку!

– У нас из-за тебя пары! – угрожающе оскалился Валерка Лыков.

Компания его поддержала шумными выдохами и междометиями.

– Сейчас он за всех будет сдавать зачет! – сообщил вожак.

– Но я не могу. У меня сердце… – растерянно стал оправдываться Петя.

– Не можешь – научим! Упор лежа!

Пономарёв стоял истуканом, его товарищ втянул шею в воротник болоньевой куртки, ища глазами прохожих.

Бакин толкнул Петю, и тот рухнул в траву.

– Упор лежа, я сказал! – повторил Воронин.

Школа очень не любит выносить сор из избы. Родителей Пономарёва, витающих в облаках бесхребетных интеллигентов, директору удалось убедить не обращаться с жалобами в инстанции по поводу произошедшего с их сыном.

После того случая Петя надолго загремел в отделение кардиологии, вернулся в класс лишь к концу года. Когда надо, администрация школы умеет работать: Воронину и его шайке так накрутили хвосты, что до окончания девятого класса о существовании Пономариков хулиганы забыли. А дальше, как выразилась классная дама, вся шелуха отсеялась: самые проблемные ученики разбрелись – кто в никуда, кто в средние специальные учебные заведения.

Акимова это взбесило. Как, ну как можно всем кагалом на одного?! (Молчаливую тень Морякова он в расчет не брал.)

Но после драки кулаками не машут – с того случая прошло уже много времени. Учителя, по обыкновению, историю с Пономарёвым замяли, показательно пропесочили причастных, тем и ограничились. Ни тебе постановки на учет в милицию, ни ходатайства о переводе в специнтернат. Ничего!

Спустя годы стало известно, что Пономарёв страдал от врожденного порока сердца. От которого он и умер, не дожив до тридцати лет.

Дядя Сергея Акимова работал в полиции, и логично было бы с таким обостренным чувством справедливости стать полицейским и ему. Мальчик часто слышал разговоры в семье о системе. Система давит, система ломает, система не отпускает. В этих разговорах он в силу возраста не участвовал, поэтому не совсем понимал их смысл, лишь интуитивно догадывался.

Сергей часто замечал, как дядя Гена, хороший, в общем-то, мужик, из веселого балагура порой превращался в следователя из кино с сюжетом времен репрессий.

Происходило это внезапно, из-за пустяковых ситуаций. Например, дядя Гена устроил выволочку своей дочери из-за прогула урока музыки. Было ощущение, что дядя Гена разговаривает не с третьеклашкой, а с малолетней преступницей. Или с ровного места вдруг становился резким и мог наговорить неприятных слов. Правда, дядю Гену быстро отпускало, и он снова превращался в душку.

Жена дяди Гены, тетя Римма, работала адвокатом. Она хорошо зарабатывала, модно одевалась и выглядела успешной дамой: прическа, макияж, холеное лицо и руки, дорогая одежда и украшения. Всякий мог бы позавидовать ее умению держаться – холодная вежливость, минимум слов и эмоций.

Однажды тетя Римма с грустью сказала, что счастливые люди к адвокатам не обращаются. На ее красивом лице хорошо проглядывался отпечаток системы: женщина ежедневно варилась в чужих дрязгах, так что выходило, что и ее саму вряд ли можно было бы считать счастливой.

Поминки Павла Киселёва

Время уже перевалило за полночь, а в дачном доме Киселёвых гости и не думали расходиться.

Алла за хлопотами совсем вымоталась: с муторными и бестолковыми беседами в полиции, подготовкой к похоронам и поминкам.

Из-за следствия хоронить Павла пришлось поздно, его тело долго держали в морге, и вот Алле позвонили и дали добро.

Суета отвлекла вдову от черных мыслей. Алла с головой погрузилась в дела, ведь поминки надо справить так, чтобы все было, как у людей. Дом подготовила для приема гостей – это столько работы! Он у них, хоть и небольшой, всего полтораста квадратных метров, да все надо вымыть, одних окон восемь штук. Паша любил, чтобы солнца было много. А двор, а огород! Их тоже следовало привести в порядок, чтобы перед людьми не краснеть.

Алла сначала хотела устроить поминки в городе, но, прикинув, во сколько обойдется кафе, планы поменяла. В квартиру такая толпа не поместится, хотя там, конечно, ей как хозяйке было бы сподручнее. Паша был общительным, вон сколько народу откликнулось! В квартире стольких не разместить. Хорошо, что Ромка приехал, помог управляться. В отличие от некоторых!

Золовку Полю Алла не любила. Высокомерная и себе на уме, вся такая фу ты ну ты. Даже на кладбище не приехала. Некогда ей, видите ли. Двойняшка называется! Да бог ей судья. Брат у нее хоть и двоюродный, и видятся они редко, но порой выручает здорово.

К слову, это через Ромку они с Пашей познакомились. Брат с ее Пашей в одной параллели учился. Ромка гостей лучше ее знает, потому как она их если и видела раньше, то все как-то мельком: они в основном классом собирались. Вот такой у Паши дружный класс, до сих пор встречаются. Сейчас это редкость.

Из всех Пашиных одноклассников Алла Киселёва сблизилась лишь с Катей Быстровой, которая теперь Бобкова. Катерина ей понравилась сразу: приветливая и обходительная. При мимолетной встрече проявила к ней, к Алле, внимание и выказала желание продолжить знакомство. Они общались нечасто, но всегда душевно. Алла делилась со своей новой знакомой тревогами и маленькими радостями, а та участливо слушала.

Сегодня Катя раньше других к ней приехала, чтобы помочь.

Пожелав спокойной ночи гостям, хозяйка дома позволила себе, наконец, отдых. Лежа на втором этаже под пахнущим ромашковой отдушкой одеялом, Алла не без удовлетворения думала, что поминки прошли неплохо. Правильнее, конечно, было бы остаться с гостями, но силы у нее уже иссякли. С другой стороны, она их не бросила одних – с ними Ромка. Она на правах родства передала ему вахту. Пусть занимается гостями, раз вызвался помочь.

Роман Основин угрюмо допивал приторно-сладкий кагор. Весь вечер, перешедший в ночь, он откровенно скучал. Днем за обычными по такому случаю делами скучать было некогда: привезти-отвезти старших родственников, таскать мебель, продукты, помочь с готовкой – да много всего.

Родня разъехалась рано, Роман тоже бы уехал, но не мог бросить сестру одну. Сам он с Павлом не дружил, и вообще Кисель ему никогда не нравился. Оставалось только гадать, что в нем нашла сестрица. Что касается собравшейся компании одноклассников, с ними он и в школьные годы практически не контактировал, а теперь и подавно. В детстве он и со своим классом мало общался, все по шахматным турнирам разъезжал. Дружил разве только с Серегой Акимовым, с которым до сих пор продолжал поддерживать приятельские отношения. Аким с Киселем не знался и, естественно, на дачу к нему не поехал. А жаль, а то тут и словом перекинуться не с кем.

На ночь из всей компании остались самые беззаботные и пьяные: Сазонов, Фролова, Быстрова, Смагина, Мозгляков, Чунарев и храпящий на диване Гостихин. Кто в разводе, как Фролова, кто холостяковал; у Марины супруг в отъезде, дочь с бабушкой, у Быстровой пацаны выросли.

– Ну, земля пухом! – поднял очередную рюмку изрядно захмелевший Чунарев.

Тосты первого говоруна класса Кольки Чунаря стали совсем короткими. Он обвел мутным взглядом стол, вдруг остановил его на обмотанной нитью сиреневых пластиковых бусинок свече и изрек:

– Я так и не въехал, что там Алка про бусы сегодня втирала. Типа Кисель искал бусы? Ну нашел их и че? Чтобы теперь их к свечке прицепить?

– Это ритуал, дебил! – шикнула на него Марина. – Мы все-таки покойного поминаем, а не просто бухаем.

– Понятно, что ритуал. Только я не догоняю, на кой Киселю сдались эти бусы?

– Не эти. Другие. Ему нужны были бусы из аметистов! – просветили Кольку.

– А что аметисты? – допытывался Чунарев.

– Когда, сжигая синеву,

Багряный день растет неистов,

Как часто сумрак я зову,

Холодный сумрак аметистов, —

продекларировал Вениамин.

В прошлом они с Чунарем боролись за место классного спикера. Развязный Николай брал дерзостью и нахрапом, что у интеллигентного и трусоватого Сазонова отсутствовало. Зато отличник Веня имел широкий кругозор вместе с хорошо подвешенным языком. Эти качества стали цениться в коллективе лишь ближе к окончанию школы, и потому большую часть школьных лет первенство было за Чунарем.

Вениамин бросил короткий взгляд на Марину, та жеманно хлопнула острыми ресницами.

– Пойду воздухом подышу, – поднялась она с места.

Сазонов ринулся, чтобы составить Марине компанию, но его остановил звонкий смех Ларисы Фроловой.

– Смагина до ветру пошла! – во весь голос объявила Ларка с целью пояснить Сазонову, что его сопровождение в данном случае лишнее.

Все дружно заржали, кроме сконфуженного Вени.

– Вы можете нормально объяснить?! – рассердился Чунарь, когда хохот стих.

Коля снова потянулся за бутылкой.

– А чего объяснять? – выдохнула Фролова. – Пашке зачем-то понадобились бусы из аметистов.

– Алла считает, что бусы должны были помочь уладить дела, но они пропали. Может, из-за них Киселёв и погиб, – предположил Мозгляков.

– Как это?

– Никак. Вдова умом тронулась, – нахмурилась Катя.

Беседа стала уходить в нежелательное русло.

– Вы полегче! – вступился за сестру молчавший до этого Основин.

Пьяная компания ему изрядно надоела, но он, соблюдая приличия, продолжал держаться.

– Такое бывает, – попыталась оправдать Катерину Фролова. – Моя тетя после похорон тоже сама не своя была, заговариваться стала. А потом прошло. Врачи говорили, из-за стресса.

– Может, на самом деле в смерти Киселёва замешаны бусы, если они дорогие, – принялся рассуждать Николай.

– Вряд ли, – авторитетно заявил Сазонов. – Аметист – камень дешевый. Считай, стекляшка.

– Так то не просто бусы из аметистов, а которые принадлежали Серафиме Суок, – пояснил всезнающий Мозгляков.

– Тогда да! – поддакнул Колька. Он был рад щелкнуть по носу зазнайку Сазона. – Если эти стекляшки принадлежали кому-то знаменитому, то они могут очень дорого стоить. Суок, Суок… что-то знакомое, – наморщил лоб Чунарев. – Стойте! Я уже слышал про бусы Суок! Только не помню где.

– В нашем классе девчонка была с бусами Суок, – подсказал Мозгляков.

– Точно! Зоська Сапожникова. С дурацкими фиолетовыми бусами.

– А где она теперь? Кто-нибудь слышал о Сапожниковой? – как можно равнодушнее спросил Сазонов.

Он не хотел, чтобы заметили его интерес к Зосе. Но от Мозглякова такого рода вещи никогда не ускользали. Кирилл вообще был наблюдательным. Будь он умнее и деликатнее, продвинулся бы куда дальше мастера-механика в метрополитене.

– Вроде тоже в Питер переехала, – насмешливо произнес Мозгляков. – Она тебе нравится?

– Да ну! – с пренебрежением отмахнулся Вениамин. – Что там может нравиться? – он это произнес как можно равнодушнее, но Кирилл еще в школе просек симпатию Сазона к странной однокласснице.

Зося Сазонову нравилась. Даже очень. Тонкая, беззащитная, своими порывистыми движениями походившая на быструю птичку, всегда немодно одетая, молчаливая и недоступная. Неразгаданная тайна. В том, что за ее молчанием скрывается целый мир, Веня не сомневался. Он давно понял, что Зося совсем не такая, какой ее привыкли воспринимать в классе, не замкнутая и скучная кулема. Какая она на самом деле, Вениамин сказать не мог.

Сазонов с Зосей никогда не разговаривал, даже ни разу не сказал ей дежурного «привет» или «пока». Не доводилось.

С Зосей никто не общался, а он – как все. С детского сада Веня усвоил: против коллектива идти нельзя. Лучше, если удастся окружить себя друзьями. Если ты один, каким бы ты охренительным ни был, тебя сожрут. Охренительного сожрут скорее, чем посредственного. Посредственный не представляет угрозы для лидера, для него он не конкурент. На охренительного одиночку лидер сразу делает стойку, как охотничий пес. Охренительный – прямой соперник, потому что способен затмить своими качествами любого лидера, и он сильнее, так как не нуждается в поддержке толпы. В этом его ошибка. Против толпы не выстоять никому, даже Косте Цзю. Завалить-то Костя всех завалит, и никто не осмелится против него выступить. С ним будут считаться, как считаются с танком на автотрассе, – будут держаться на расстоянии, да и только.

Вениамин не был хлюпиком: спортивный, крепко сложенный, но, увы, до чемпиона по борьбе ему было далеко, а посему Веня боялся остаться без соратников, чтобы не отмутузила толпа гопников. Благодаря своему подвешенному языку Сазонов еще в детском саду сколотил себе группу поддержки, с которой, не без участия матери-педагога, попал в один класс.

Сапожникова, как он узнал от матери, из неблагополучной семьи. Этим все и объяснялось: и ее странное поведение, и малообщительность, и неуравновешенная психика.

Эх, если бы у Зои была нормальная семья, все было бы иначе. Он бы еще в школе стал с ней дружить, и, вполне возможно, они сейчас были бы вместе.

Тогда, в школе, водиться с белой вороной значило самому ею же стать, чего Вениамин никак не хотел.

В качестве предмета воздыхания он выбрал Смагину – привлекательную и благополучную, но обычную, в которой все предсказуемо. Если Зою можно сравнить с многотомным бестселлером в неяркой обложке, то Марина – одна лишь обложка, нарядная, глянцевая, модная, под которой, увы, лишь название и тираж.

Сазонов презирал себя за то, что не смел защитить понравившуюся девочку от задиристых одноклассников, ненавидел Зою за это и одновременно восхищался ею.

– Это точно! – не без удовольствия согласилась с ним Быстрова. – Ни кожи ни рожи. Вешалка на ходулях!

– Ты видела Сапожникову? – переключился на Катю Мозгляков.

Ему было важно знать подробности. Кирилл любил быть в курсе происходящего, он и на дачу Киселёвых напросился, чтобы удовлетворить свое любопытство.

– Видели мы Зоську! – ответила за нее Фролова. – В фитнес-центре стриптиз танцует.

– Да ладно?! – не поверил Чунарев. – Вот вам и тихоня с бусами! Я бы позырил.

– Она в бусах танцует. В тех самых, фиолетовых, – делилась наблюдениями Лариса. – Но выглядит секси.

– В бусах?! – изумилась Катя. – Когда ты ее видела в последний раз?

– Так в субботу. Я в бассейн шла, а у нее занятия в зале со стеклянной стенкой. Стоит такая в босоножках на платформе, трико в обтяжку и в этих своих бусах.

– Стриптиз в бабушачьих бусах?! – нервно хохотнула Быстрова. – Как была чокнутой, так и осталась.

– Раньше Сапожникова танцевала без бус, а в последнее время только в них, – пожала плечами Лариса. – Но двигается она классно. И бусы смотрятся гармонично. Винтаж.

– Старье! – не согласилась Катя.

Полученная информация ее озадачила: бусы у Зоськи?! Ведь Кисель их у нее забрал! Похвастался, как у него все ловко получилось, слова спрашивал для заклинания. Или так и не смог сделать дело и про все наврал?

– А что, эти бусы реально Суок? – обнаружил себя Гостихин, продирая глаза на диване, что стоял в дальнем углу. Пошатываясь, Жора подошел к столу и потянулся за водой. – Сушняк, – пояснил он. – Вроде почти не пил, а колбасит не по-детски.

– Что еще за Суок? Не слышала о таком бренде. Какой-нибудь очередной хендмейд, – вернулась с воздуха Смагина.

Кажется, разговор зашел на ее тему. Марина демонстративно поправила свою подвеску с лазуритами «Raganella princess».

– Суок – так звали куклу из «Трех толстяков», балда! – громко в голос засмеялась Фролова.

Она не упустила случая поддеть Смагину-Рассохину. Строит из себя светскую львицу на том лишь основании, что какой-то там троюродный родственник ее мужа футбольный арбитр. Илья Рассохин! Может, просто однофамилец, а про родство Маринка выдумала, чтобы добавить себе очков. Задирать нос она любила всегда.

– «Три толстяка» – это сказка. В таком случае «бусы Суок» звучит как «бусы Красной Шапочки»! – поспешила реабилитироваться Марина, снисходительно фыркнув, что значило: «Не тупее тебя, Фролиха!»

– У сказочных персонажей тоже могут быть прототипы, – не удержался от комментария Вениамин. – В основе «Трех толстяков» лежат переживания автора. Кукла Суок – это возлюбленная Олеши.

– Сапожникова говорила, что ее бусы раньше принадлежали той самой кукле Суок, – подтвердил Мозгляков.

– Алёши, куклы… Вы че, недоперепили? – икнул Гостинин. – Харэ разводить заумные разговоры! Башка должна отдыхать!

– А у тебя она и так не переутомляется.

– Да ну вас! – оскорбился Жора. – Как в библиотеку зашел! – Он прихватил со стола ломтик сыра и отчалил на свой диван.

– Было такое! Зоська еще шептала на них что-то, – вспомнил Чунарь.

– Ага! Колдовала, – с сарказмом сказала Маринка. – Смешная она. Рассказывала, что, если бусам пожаловаться, они все устроят.

– Кому рассказывала? Тебе, что ли? – усмехнулась Фролова. – Ты же с ней не дружила.

– С Сапожниковой никто не дружил, – согласилась Быстрова. – Мутная она. У себя на уме. С такими никому не интересно.

– Да, я с ней не дружила, – не стала отрицать Марина. – Не мой уровень. Зоська Светке Хлудковой рассказывала, а Светка мне. Так вот, Сапожникова уверяла, что через эти бусы у нее связь с потусторонним миром.

– Ну не дурочка ли? – Катя манерно передернула плечиком. – Зоська пыталась придать себе значимости, вот и выдумала небылицу. Она всегда была никем, никем и осталась! – И, желая замять тему, предложила: – Давайте уже выпьем! Мальчики, у меня давно опустел бокал!

Катя приняла позу королевы бала: она протянула пустой бокал, манерно оттопырив мизинчик; глаза полузакрыты, подбородок высоко поднят так, что выбившийся из пучка локон упал на нарочно оголенное плечо.

К ней со всех сторон потянулись наливать спиртное. Смагина ревниво отвернулась: она тоже была не прочь оказаться в центре мужского внимания, но вовремя не сообразила провернуть старый дешевый трюк с опустевшей тарой.

– Нет, нет! Водку не надо! – кокетливо запротестовала Быстрова. – Налейте мартини!

– Мартини закончилось. Давай коньячку, – предложил альтернативу Николай.

– А давай! – задорно махнула рукой Катерина.

В эту ночь ей хотелось забыться и хоть здесь почувствовать себя прежней Катей Быстровой: яркой, веселой, пленительной, задающей тон в коллективе.

Ближе к утру все стали разбредаться по дому, чтобы прикорнуть кто где. Алла загодя позаботилась, чтобы всем хватило спальных мест. Она была родом из поморского поселка, где традиции прежде всего, главная из них – не упасть в грязь лицом перед людьми.

Кате не спалось. Изрядно набравшись, она вышла на террасу. Бледной грушей желтела луна, ветер гнал за горизонт рваные облака.

Закурила. Струйка дыма разбавила прозрачную свежесть предрассветных сумерек. Сигарета облегчения не принесла, напротив, во рту появился противный привкус.

В последний раз Катя курила в колледже, когда нервничала перед экзаменами. Экзамены она тогда провалила и из колледжа вылетела. И вот с недавних пор начала курить снова.

– Придурок! Какой же этот Кисель придурок! Ничего поручить нельзя! – Быстрова гневно затушила недокуренную сигарету и вернулась в дом.

Катя

Опять этот придурок накосячил! Ни на что не способный козел. Кисель – он и есть кисель. Прости господи, нехорошо так о покойниках. Только языком трепать горазд.

«Я все решил. Бусы у меня».

Решил он. Решала. Ага, у него бусы, а то как же! Не надо было вообще с ним связываться!

С другой стороны, к кому же ей было обращаться с таким специфическим предложением? Ни один нормальный человек не повелся бы на этот бред: магические бусы! А Кисель повелся. Потому что дебил.

Кисель всегда был таким – тупым и упертым. Учился на дохлые тройки, фанатично во все верил. В пятом классе все ржали, когда Кисель на полном серьезе утверждал, что пейджер ему подарил Дед Мороз, что не мешало всему классу этот пейджер «брать поносить». За это Киселёва в коллективе и принимали – за модные, дорогие вещи, которыми его снабжали родители-стоматологи.

Рыхлый коротышка Паша Киселёв не пользовался успехом у девочек, отчего он, похоже, нисколько не страдал, ввиду своего отставания в развитии. Мальчики в свои игры его не принимали – не дорос.

В начальных классах Киселёв визжал, как девчонка, бывало, ревел из-за двоек и замечаний в дневнике. Упрашивал учителей, чтобы ничего туда не писали, иначе дома его накажут.

Киселёв рос плохо, его рост остановился на слишком низком для мужчины метре шестидесяти пяти. При всех своих недостатках Павел мнил себя ни больше ни меньше – суперменом. Он и ник себе взял из кино про бандитов – Данила.

Кате предложил назваться Дашей, киношной подружкой Данилы Багрова.

Быстрова только посмеялась: Даша так Даша, ей не жалко. Так даже лучше. Для конспирации.

Катерина связывалась с Киселём, используя специально добытую для этой цели сим-карту, которую оформил на себя случайный алкаш за бутылку. А Кисель писал ей со своей. Если подзалетит – его проблемы, она не при делах. Кто ему мешал сделать то же самое?

Киселёв мертв, а другой кандидатуры для исполнения задуманного у нее нет. По правде говоря, посвящать кого бы то ни было в столь деликатное дело рискованно. Поэтому действовать теперь придется самой. Так надежнее.

Катя не могла не признать: тренер леди-дэнс, Зоя Сапожникова, действительно хороша. Длинные, тонкие ноги с рельефом мышц, изящные руки, пластичные движения. Летящие в такт музыки рыжие волосы, на лебединой шее фиалкового цвета бусы. Хрупкость и страсть – вот что бросалось в глаза при взгляде на Сапожникову. Как бы ни было неприятно, а соперница ее превосходила.

Катя украдкой наблюдала за Зоей из коридора. Чтобы бывшая одноклассница ее не узнала, Бобкова не маячила, наблюдала за Зоей из укрытия.

Когда Катя объявила мужу о своем намерении заняться спортом, он ответил: «Зачем?» Это можно было трактовать как комплимент, но Катя услышала в этом насмешку, мол, спорт тебе не поможет.

– Хочу привести себя в форму, – пояснила Катя, – а то толстеть начала.

Артём спорить не стал, что выглядело откровенным хамством. Он даже не попытался отговорить ее от посещения «Фаворита», клуба, в котором занимался он сам и в котором работала Сапожникова.

Последнее озадачивало: не считает нужным скрывать любовницу? Совсем охренел!

Она Артёму тогда так и сказала:

– Бобков! Ты совсем охренел!

– С чего это? – осторожно спросил Артём.

В тот раз, когда он покорно вытер ноги о подаренную Адой футболку, выяснения отношений удалось избежать. Катя почему-то больше не возвращалась к этой теме, а он, чтобы не будить лихо, старался не провоцировать жену.

Катя смотрела немигающим взглядом гремучей змеи – вот-вот набросится и выпустит яд. Где-то он прокололся. Но где? Телефон у него с паролем, да и Катя его телефон принципиально не проверяет – считает ниже своего достоинства шарить и вынюхивать. Королева.

При этих мыслях самолюбие Бобкова закровоточило: сам он не гнушался шпионить за женой. Выходит, Катя его нравственней. Артём сам себе не мог признаться, что всегда и во всем мысленно соревнуется с супругой. Ему важно ее превосходить. И опять Катя оказалась лучше его.

– С того! – фыркнула Катерина и ушла собирать сумку в фитнес-центр.

Новая Катя Быстрова была не из тех, кто размазывает сопли и впадает в депрессию. Ее мстительная натура требовала действий, чтобы навсегда избавиться от соперницы.

Катя не планировала заниматься спортом, по крайней мере сейчас: не до этого.

Придя в «Фаворит», она убедилась: бусы остались при Зосе.

У Быстровой выстроился новый план.

* * *

Внизу, переливаясь огнями, шумел оживленный Каменоостровский проспект. С террасы последнего этажа старинного здания с лепниной и колонами, где расположился пафосный бар «Элегия», открывался красивейший вид на крыши.

Внутри уютная, подобранная со вкусом обстановка, тихая музыка, приятный мягкий свет. Публика вся сплошь респектабельная – посетители с низкими доходами в этот бар не заходят: заоблачный ценник им не по карману.

Ромка Основин, владелец логистической фирмы, может себе позволить ужин в подобном заведении. Он, Серёга Акимов, тоже не голь перекатная. Вообще-то он не любитель барствовать, но Ромка позвонил, давно не виделись, свободный вечер – почему бы нет.

За соседним столиком расположились две девушки. Одна из них, в полном боевом вооружении от приклеенных ресниц и отутюженных длинных волос до высоченных каблуков, бросала в их сторону призывные взгляды. Ее подруга выглядела скромнее в своем бежевом брючном костюме и удобных кроссовках; ее внимание было направлено куда угодно, только не на них. Мужчины ей были до лампочки.

На первый взгляд могло показаться, что девушкам лет по двадцать пять и они пришли в этот бар отдохнуть.

Акимов, в силу своей профессии, мог точно сказать, что обеим за тридцать. У той, что в бежевом костюме, личная жизнь устроена, а ее подруга в активном поиске. В очень активном, судя по прикиду и поведению.

Роман вырядился в своем стиле: какой-то брендовый полувер, дорогие туфли, часы от «Картье», на носу очки в золотой оправе.

Акимов явился в том, во что привык одеваться всегда, – в джинсах и рубашке. Тоже не масс-маркет, но непосвященные не разберут.

Девица, что перед ними выгибалась, похоже, в таких вещах ориентировалась поверхностно, и потому ее больше интересовал тщедушный, но с кричащими своей дороговизной аксессуарами очкарик Основин, а не атлетически сложенный Сергей.

Серёгу отнюдь не задевало такое избирательное внимание не к его персоне. Более того, ему было неудобно за так откровенно навязывающую себя девушку.

– Сеструха считает, что ее мужа убили, – задумчиво произнес Роман, цедя абсент.

– Почему она так считает? – в Сергее тут же проснулся сыщик.

Он был в курсе, что родственница Ромки недавно овдовела.

– Очень вовремя скончался. Сердце подвело, при том что на сердце Пашка никогда не жаловался.

– Не жаловаться и быть здоровым – вещи разные. Сердце – штука такая: в любой момент может крякнуть.

– И ты туда же! – насупился Основин. – Внезапно сердце не крякает. У тебя мать кардиолог, спроси у нее.

– Спрошу, – не стал спорить Сергей.

Он усмехнулся, наблюдая, как старается обратить на себя внимание охотница за соседним столиком. Вместо того чтобы спокойно отдыхать, она принимает неестественные позы.

– Салон у него хотели отжать под предлогом, что в нем творятся непотребства! – повторил слова сестры Роман. Алла не раз ему жаловалась на произвол местной администрации.

– А на самом деле никаких непотребств?

– Все добровольно и никакого криминала. Девушки хотят заработать, собственник им такую возможность предоставляет.

– Вот видишь, – развел руками Акимов. – Тот случай, когда чиновники трудятся на благо горожан.

– Если бы помещение салона не приглянулось ресторатору Прохорову, его тесть Сафонов пальцем бы не пошевелил. «Рыбу» он там хочет открыть.

– Хороший ресторан, – проявил осведомленность Сергей.

Роману показалось, что Акимов издевается. На лице появилась испарина. Он снял очки и принялся протирать стекла салфеткой.

– Окей, бро. Я проверю, – серьезно сказал Сергей.

– Спасибо. Я заплачу сколько скажешь.

– Не парься. Сочтемся.

На пасмурном лице Основина обозначилась улыбка. Цель встречи была достигнута: его давний приятель Акимов согласился провести расследование гибели родственника.

Без очков расфокусированный взгляд Романа приобрел загадочность. Его улыбку девушка приняла на свой счет. Она медленно поднялась с места и, виляя бедрами, прошествовала в туалет, не забыв «заблудиться», чтобы сделать крюк мимо их столика.

– Телефон тебе оставит, – предсказал Акимов.

– Мне? Да ну тебя! – отмахнулся Роман.

Хоть он уже давно привык к тому, что женщин притягивает его состоятельность, каждый раз удивлялся неприкрытой продажности слабого пола.

– Пузырь! – сделал ставку Сергей.

Приятель лишь вздохнул, что означало согласие.

– Вот еще что, – спохватился Основин. – Я слышал, как Алкина подружка, Катька Быстрова, произнесла странную фразу: «Кисель – придурок! Ничего поручить нельзя».

– Так и сказала? А Алка что ответила?

– Ничего. Алка этого не слышала. Никто не слышал, кроме меня. Быстрова курить вышла. Курила она в одиночестве и чертыхалась. Дело на поминках было. Все выпили, на улице ночь. Я на воздух вышел, ну и услышал. Думаю, что у Быстровой с мужем сестры были какие-то делишки.

– Любовные?

– Возможно. Алла сказала, что Катька раньше часто у них бывала. Может, это муж Быстровой Пашку убил? Сестра рассказывала, что он у нее какой-то директор.

– Проверим, – пообещал Акимов.

Подавая счет, официант положил перед Основиным салфетку, на которой старательным почерком был выведен номер телефона и имя: Милана.

– С тебя коньяк! – заржал Акимов.

– Неужели все так грустно? – посетовал Роман.

Он с горечью взглянул на девушку, которая с готовностью бездомной собачонки ловила каждый его жест и виляла бы хвостом, имей она таковой: не заберет ли к себе?

О этот проклятый женский возраст – тридцать лет! Когда на брачном рынке из мужчин остаются по большей части женатые, алиментщики и неподходящие для брака балбесы.

Немногочисленным холостым ровесникам из интересующей выборки доступны девушки моложе, и чтобы тридцатилетней особе конкурировать с более молодыми, надо из себя что-то представлять кроме тела.

Расширение возрастного диапазона ситуацию не спасает. Мужчинам за сорок нужны лишь удовольствия, семья и дети у них уже есть, а начинать по-новой им лень и нет на то ресурсов.

Возникает закономерный вопрос: где найти мужа? Естественно, не обрюзгшего дядьку с нищенским окладом, а обеспеченного и не чудака.

После тридцати у нерожавшей женщины набатом бьют часы: срочно родить! Успеть, пока организм еще способен воспроизводить здоровое потомство. После тридцати двух – тридцати трехлетнего возраста первые роды становятся мероприятием, чреватым патологиями у ребенка и осложнениями у матери. Поэтому надо успеть родить хоть от кого. Желательно от мужа – красивого, любящего и богатого. Но таковых разбирают еще щенками. А тут набат, и хочется устроить свою жизнь. Так что не тот случай, чтобы носом вертеть, совсем отчаявшиеся рады и женатикам.

Такого требуется грамотно окучить, увести из семьи, родить от него. Главное – родить, а там как карта ляжет. Будет платить, не отвертится! (Потому как ключевые критерии отбора – богатый и не чудак). Всю жизнь. А дальше можно, не торопясь, искать мужчину для души. Без этой мерзкой нужды в глазах («Родить и замуж! Срочно!!!»), которая отпугивает всех мужчин. Что ни говори, а мужчины не идиоты. Как их не убеждай в том, что «замуж не хочу» и «мне и одной хорошо», про фертильный возраст они отлично осведомлены.

Если так тебе сладко твое одиночество, чего же на охоту вышла? Только не надо про «так выгляжу всегда». Губы нализываешь, с локонами играешь, выгибаешься, зад отклячиваешь, колдыбаешь на высоченных каблуках тоже всегда. И даешь ты, дорогая, даешь без презерватива, видимо не подозревая, что может случиться беременность.

Ах, страсть у тебя! Ах, так полюбила, что хочешь родить! Содержание ты хочешь, дорогуша, и торгуешь ты не только собой, но и своим еще не родившимся ребенком.

Роман заметил, что обычно навязывают себя женщины, работающие на бесперспективной работе, где-нибудь в сфере услуг, где не требуется высокая квалификация и легко быть списанной по возрасту. Тем, у которых есть востребованная, хорошо оплачиваемая профессия или у которых надежный тыл в виде семейного клана, нет необходимости унижаться ради того, чтобы пристроить покомфортнее свое туловище. Такие женщины способны сами себя обеспечить и, если захотят ребенка, не встретив суженного, они тихим бесом найдут донора и предпочтут прочерк в графе «отец», но липнуть к «штанам» не станут.

* * *

У Берестова никак не складывалась общая картинка, в ней все время что-то рассыпалось.

Телефонный звонок застал его в то время, когда он собирался с докладом к Марьянинову.

«Киселёва Полина Родионовна», – отобразилось на экране.

Виталий Алексеевич имел привычку вносить в адресную книгу смартфона номера всех фигурантов своих текущих дел.

– Это Полина Киселёва, – осторожно произнесли на том конце.

– Слушаю вас, Полина Родионовна.

– Вы просили сообщить вам, если я что-то вспомню. Примерно в середине августа Паша спрашивал номер телефона Зоси Сапожниковой. Как он говорил, по очень важному делу.

– По какому делу? – заинтересовался Виталий Алексеевич.

Любовная интрижка в качестве материала по делу могла оказаться кстати.

– Я не знаю. Он только загадочно улыбался и говорил, что потом расскажет, когда все случится. Иначе, говорил, удачу можно спугнуть.

– Что за Зося такая? Ваш брат ее нашел? И в каких они были отношениях?

– Зося Сапожникова – это его одноклассница, но я с ней не общаюсь, поэтому ее контактов у меня нет. Так Паше и сказала. Если вы подразумеваете адюльтер, то напрасно. Паша был образцовым семьянином.

Берестов про себя усмехнулся: любят бабы розовые очки. Он поблагодарил свидетельницу за звонок. Окажется ли полученная информация полезной или пустышкой, будет видно.

Сапожникова. Эту фамилию он видел в списке учащихся средней школы номер двенадцать города Кириши. Берестов сверился с документом: так и есть, Сапожникова З. И.

Зачем Киселёву понадобилась бывшая одноклассница, предстояло выяснить. Если имеет место любовная связь, то тоже неплохо. Любовники часто знают друг о друге гораздо больше, чем все остальные.

Берестов сделал пометку, чтобы не забыть дать поручение оперативникам по поводу Сапожниковой.

Виталий Алексеевич окинул взглядом папку с делом Метёлкина и решил пока повременить со сдачей его в архив.

За время работы со следователем Берестовым Михаил Андросов давно уже привык ничему не удивляться. Виталий Алексеевич слыл человеком несколько странным. Это выражалось в его нестандартном взгляде на вещи и подходе к работе, а также манере копать в местах, кажущихся простыми и понятными. Получая очередные «нелепые» задания от Берестова, оперативники выполняли их спустя рукава, лишь бы отделаться.

В этот раз господину следователю приспичило навести справки о погибших одноклассниках Киселёва, каковых на данный момент насчитывается аж десяток душ. Ну и что, что они мрут как мухи. Видать, поколение такое – хилое, да и возраст уже.

Михаил задумался. Киселёву было тридцать четыре года, ему самому уже тридцать шесть. Выходит, он сам в возрасте, смерть в котором можно считать событием само собой разумеющимся.

Себя Андросов старым не воспринимал. Он мысленно застрял в своих двадцати пяти, максимум двадцати семи годах.

Нет, ну он-то, Мишка Андросов, совсем другое дело! – приободрил себя Михаил. У него и спорт на постоянной основе – ежедневно на ногах, и вообще, он не толстый, не лысый, как многие его ровесники. Генетика, опять же. Когда он просматривал фото сверстников, почти все они ему казались старыми, то есть выглядящими на свой возраст.

Для опроса Михаил в первую очередь выбрал из списка тех, кто проживал в Петербурге, а это: Рассохина, Фролова, Гостихин, Марченко, Бобкова, Сазонов, Чунарев, Мекнасси, Рыдалова, Сапожникова, Мозгляков, Ермолина, Латухин.

Кого-то не оказалось в городе, кто-то не отвечал на звонки. Особое внимание следовало обратить на Зою Сапожникову. По показанию свидетельницы, незадолго до своей гибели ее разыскивал Киселёв.

Андросов решил оставить Сапожникову на потом, а прежде собрать о ней информацию и побеседовать с другими одноклассниками.

Катя

В последнее время Артём сильно изменился. Он перестал придираться и пребывать в дурном настроении, больше времени уделял сыновьям: играл с ними в приставку, без повода одаривал деньгами, предлагал куда-нибудь вместе сходить, на что парни лишь улыбались – они давно перемещались по городу самостоятельно.

«За компанию», – смущенно пояснял Артём. Бобков лишь сейчас заметил, что дети выросли.

Катерину такие, казалось бы, положительные перемены отнюдь не обрадовали: она чувствовала, что происходит что-то не то. Муж явно готовился к уходу из семьи.

«Надо скорее кончать с Сапожниковой, иначе настанет точка невозврата», – убедилась Катерина.

– Телка после работы на Пражскую ездит. Походу, там и живет, – с места в карьер сообщил Витька.

«Ни здрасте тебе, ни хотя бы „алло“. Воспитание!» – поморщилась Катя, слушая бойкий доклад по телефону.

– Уверен? – тоже не стала здороваться с ним Быстрова.

– Зуб даю! На Замшина она ни разу не ездила.

«Никак Артём квартиру снял для своей Козы! – с ненавистью подумала Катя. – Поближе к дому, чтобы не мотаться в Полюстрово. Ну и сволочь!»

– Так втащи ей на Пражской! – взбесилась Катя.

– Я два дня ее пас. Доплатить бы нужно за лишние телодвижения.

– Ты сначала работу сделай. Потом рассчитаемся!

Несколько лет назад двоюродный племянник Артёма, Витя, стал закидывать удочку о том, что хочет поступать в институт в Петербурге. Жить, естественно, планировал у них – а то где еще? На съемную квартиру его родители не раскошелятся, в общежитии ему будет неуютно, ведь он, как нынче модно, интроверт и любит комфорт. А у них три комнаты. Целых три! Одну комнату должны выделить. Лишняя ведь! Трехкомнатную покупали специально для приема гостей. Как знали, что Витюша приедет. Сами хозяева и в двух комнатах поместятся. Да что там в двух? Им и одной вполне достаточно.

Виктор Жмерин, как и подобает большинству представителей подрастающего поколения, считал себя пупом земли и искренне верил, что все, кому перевалило за двадцать пять, свое уже отжили и теперь обязаны уступить дорогу ему, молодому и перспективному. У него, на ту пору шестнадцатилетнего балбеса, хватило ума не озвучивать свои мысли, особенно в присутствии «уже отживших» – отца и матери, ибо Витя рисковал остаться без карманных денег. Перед родителями Витенька умело прикидывался хорошим мальчиком, а они умилялись и возлагали на сына надежды.

Мама Виктора, двоюродная сестра Артёма Наташа, слезно просила Бобковых приютить сына на первое время, когда тот поступит в вуз (а он поступит, в этом Жмерины не сомневались).

Надо сказать, что Витюша отнюдь не «зайчик». С виду спокойный и тихий, словно мышь, но Катерину не проведешь: она сразу разглядела, что этот Витенька – тот еще фрукт. Во-первых, он курит, хотя врет, что ни-ни. Во-вторых, Катя подсмотрела его ник в соцсетях, а там… Витенька оказался махровым матершинником. А что он пишет! Какие картинки постит! Хотя, возможно, сейчас все подростки такие (кроме ее детей, естественно), и ничего страшного в этом нет. Тем не менее жить с ним в одной квартире было выше Катиных сил. Она вообще любила находиться дома одна.

За годы брака Катя поняла, как ей не хватает двух вещей: тишины и уединения. Дети подросли, стали вполне самостоятельными, можно наконец выдохнуть и пожить для себя, но не тут-то было. Оказалось, что за это право надо побороться.

Катерина боролась. Настолько категорично и яростно она впервые выступила против мужа. Как Катя поняла, Артём и сам не жаждал видеть в своем доме родственника. Но, во-первых, он привык для чужих выглядеть хорошим, а отказать родственнику в жилье – значило оказаться плохим, а во-вторых, Бобков не желал соглашаться с женой. Ему непременно надо было ей возразить и сделать по-своему, иначе он чувствовал себя ущемленным.

В тот раз проблема рассосалась сама собой. Виктор из рук вон плохо сдал выпускные экзамены и продолжать учебу не захотел. Год он валял дурака, а потом, когда родителям надоело его тянуть, стал перебиваться случайными заработками.

Предложение Кати заработать Виктор Жмерин принял с легкостью, не считая небольшого торга для порядка. Работа была незатейливой и по профилю – начистить рожу одной козе и сдернуть с ее шеи бусы.

1942 г. Алма-Ата

– Мам, а что такое «вертихвостка»? – спросила Лёля.

В прихожей на ходу она сбросила сбитые, ношенные соседскими детьми сандалики и, шумная из-за своей угловатости, пахнущая уличной свежестью, ввалилась в комнату, где мама, устроившись около окна, перелицовывала чей-то жакет. Это был ее нехитрый приработок – чинить и подшивать одежду.

– Где ты слышала это слово?! – строго спросила Нина Васильевна.

Она нахмурила свои выгоревшие на солнце и без того светлые бровки.

По сердитому тону матери девочка поняла, что слово из разряда «что нельзя говорить».

– На толкучке. Тетя Малика так сказала.

– О ком она так сказала?! – еще больше рассердилась мама.

Нина Васильевна соседку со второго подъезда недолюбливала. Малике была присуща та самая простота, которая хуже воровства. Зная, что самим нужно, Малика могла попросить в долг одеяло для приехавшей родственницы. Она со злорадством подмечала любые негативные изменения во внешности и, как бы сострадая, добавляла: «Что поделать, годы не красят» – или «подбадривала» недобрыми предположениями тех, кто давно не получал от родных вестей с фронта.

– Они с другой тетей, она не с нашего двора, – сбивчиво стала объяснять Лёля, – обсуждали Серафиму.

Лёле не нравилось называть «тетями» чужих женщин, но девочка интуитивно поддерживала негласные правила игры в «малышку». Для мамы она неразумное дитя, которому не полагается ментально взрослеть.

– А, эту! – усмехнулась Нина Васильевна, как бы соглашаясь с колкой на язык Маликой. – Все равно это плохое слово. Никогда его не говори. И вообще, нечего тебе на толкучке околачиваться.

Толкучкой называлась площадка рядом с их двором, на которой шла торговля и обмен вещами с импровизированных прилавков из деревянных ящиков и покрывал. В городе было еще несколько «толкучек» – два больших рынка, остальные, вроде того, что около их дома, маленькие.

У толкучки часто стояла запряженная в телегу лошадь. Она смиренно ждала своего хозяина, который торговал привезенными из деревни продуктами.

Дети и Лёля в их числе часто кормили лошадку сорванной на лужайке травой. Лошади менялись: у толкучки стояла то серая, то пегая, то еще какая, а иногда можно было увидеть сразу две телеги и две лошади.

Одна из таких лошадей Лёлю сильно напугала. Когда Лёля с детворой стояла около лошади, на ее плечо упали травинки, выпавшие из чьей-то руки. Лошадь хапнула Лёлю за плечо своими огромными зубами. Девочку мгновенно как ветром сдуло. Где-то с месяц она обходила лошадей стороной и вообще держалась от толкучки подальше. Тогда ее спасло перешитое мамино пальто с собранными фонариком рукавами. Из-за складок войлочной ткани лошадиные зубы не достали до хрупкого детского плечика. Потом этот случай забылся, и Лёля снова стала ходить с детьми на толкучку, правда лошадей уже не кормила, а потом лошади и вовсе куда-то исчезли. Из разговоров взрослых следовало, что их забрали в пользу фронта.

Мама еще что-то говорила про «ту тетю», но девочка не слушала, для нее слова мамы звучали монолитным фоном. Когда образовалась продолжительная пауза, Лёля, дабы создать видимость внимания, кивнула и, ловко схватив со стола ломтик хлеба, улизнула из комнаты.

– Руки вымой! – крикнула мама вдогонку.

Серафиму Нина Васильевна тоже не любила, но по иной причине. Если Малика была грубой и недалекой, но понятной своей примитивной сущностью, то Серафима – совсем другое дело. Одна ее фамилия чего стоила – Суок. Подумать только: эта прохиндейка умудрилась обзавестись фамилией как имя у красавицы-куклы из популярной сказки. И одевается она не как все, даже губы красит. Улыбается вроде как приветливо, а на самом деле ставит себя выше других. И с какой стати, спрашивается? Была бы она актриса какая или хотя бы зубной техник, а то ведь обычная стенографистка.

– Что они еще говорили? – поинтересовалась Нина Васильевна.

Перегородки были настолько тонкими, что, говори она хоть шепотом, ее услышали бы в самой дальней комнатенке барака. Это обстоятельство Лёлину маму ничуть не смущало – соседи пусть слышат, ей скрывать нечего.

– Что тетя Сима не имеет ни стыда ни совести, – как на духу ответила Лёля из узкого, заставленного всякой рухлядью коридора: врать девочка не умела.

– Так и есть, – согласилась Нина Васильевна.

Лёля не могла видеть мамино лицо, но могла поспорить, что в этот момент на нем довольная улыбка.

– Но она хорошая! Она всегда меня чем-нибудь угощает, – запоздало заступилась за свою любимицу Лёля.

– Своих детей не имеет, оттого и чужих привечает, – буркнула мать.

Лёля была с мамой не согласна, но спорить не стала – все равно взрослых не переубедить, только неприятности заработаешь. Лучше промолчать.

Серафима Лёле ужасно нравилась. Она была так не похожа на окружающих женщин, словно вышла из какого-то другого мира, тем более что так оно и было, ведь она приехала в эвакуацию из самой Москвы! Серафима была женой известного писателя. Какого именно, Лёля не помнила, в школе они его еще не проходили. Сколько Серафиме лет, Лёля не знала. Все, кому больше двадцати, девочке казались очень взрослыми. Градация была примерна такой: девушка, тетенька, бабушка.

Серафима выглядела старше «девушки» и моложе «бабушки», но отнести ее к стану «тетенек» язык не поворачивался. Это была дама – элегантная и необыкновенно красивая. Всегда модно одетая, с прической, в туфлях на каблуках, даже в домашней обстановке. А как она разговаривала, как двигалась, как смотрела! При всей своей сложности Серафима была простой и настоящей. К тому же Серафима Густавовна была прямой, без жеманства и лицемерия говорила о вещах, о которых говорить не принято, особенно детям. Лёле, между прочим, пошел тринадцатый год, и Серафима одна, кто не воспринимал ее как малое дитя, поэтому общение с ней для Лёли было особенно ценным.

Серафима Суок жила по соседству, в одном из лучших домов города, в доме Жилкомбината № 7. Ее дом – кирпичный в три этажа – был куда лучше и новее того барака, в котором разместились они с мамой.

Лёля познакомилась с Серафимой Густавовной случайно, в том самом доме Жилкомбината № 7. Тетя Зина послала туда Лёлю передать своей знакомой грелку. Знакомая служила домработницей у какого-то театрального деятеля и жила с ним в коммунальной квартире в маленькой комнатенке, переделанной из кладовки.

Дверь квартиры открыла Серафима, она выглядела очень эффектно даже в домашнем халате, который больше походил на платье, чем на домашнюю одежду.

– Вы актриса? – воскликнула Лёля. – Простите, не знаю вашего имени, но я так рада, что увидела вас так близко! Кому расскажу, не поверят!

Серафима рассмеялась звенящим смехом. Эта тонкая, бедно одетая девочка напомнила Симе ее саму в далеком детстве.

– Проходи, – распахнула она перед гостьей дверь своей комнаты. – Небось голодная. Чаем угощу.

Лёля шагнула в просторную, хорошо обставленную комнату с высоким потолком и широким окном.

– Посиди пока, я сейчас, – кивнула Серафима на кровать.

Зачарованная неслыханной для эвакуации роскошью, Лёля уселась, куда ей велели.

– Залезай с ногами! – весело добавила хозяйка и вышла в кухню.

Лёля робко закинула ноги на удобную и необыкновенно мягкую кровать, застеленную покрывалом с восточными мотивами. По сравнению с их с мамой жилищем это был дворец. Девочка с любопытством принялась рассматривать обстановку. Прежде всего ее внимание привлекли настенные часы с гирьками, издающие тихое, уютное тиканье. В часах было окошко, из которого когда-то выглядывала кукушка. Кукушка давно сломалась, но Лёля этого не знала – ей очень хотелось, чтобы в нем появилась птичка и прозвучало «ку-ку».

Лёля так бы и гипнотизировала глазами настенные часы, если бы из глубины квартиры не послышался приближающийся цокот каблуков хозяйки. Серафима, в отличие от мамы, не запрещала забираться на кровать с ногами. Для Лёли это было удивительно, ведь дома даже сидеть на кровати возбранялось. Кровать для того, чтобы на ней спать, а не сидеть или валяться среди дня.

Чай в этом доме был тоже шикарным: крепкий, ароматный, настоящий! Такой заваривала ее бабушка до войны. Лёля с удовольствием выпила полную чашку, даже не стала ждать, пока он немного остынет.

– Гренки бери, – улыбнулась хозяйка.

Она сидела в кресле, как на троне. Ее русые волосы были небрежно собраны в высокий пучок, выбившаяся прядь из которого падала на левый глаз, и Серафима поправляла ее тонкой рукой.

– Вы такая… такая… – Лёля не могла подобрать нужное слово. Красивая? Безусловно, эта женщина красавица, но красивых много, а она необыкновенная. – Красивая! – так и не смогла выразить свою мысль девочка.

– Спасибо. Ты тоже.

– Я?! – Лёля даже поперхнулась чаем и пролила на себя несколько капель. Это звучало невероятно, особенно из уст такой женщины. – У меня волосы жидкие и рыжие, а еще уши торчат. – Девочка собрала волосы, чтобы было лучше видны ее уши.

– Никогда не принижай своих достоинств! – строго сказала Серафима. И добавила, смеясь: – Это сделают и без тебя! Ты расцветешь, и все будут любоваться тобой. У тебя глаза очень редкого лилового цвета.

Лёля слушала, затаив дыхание. Всегда и везде ее дразнили за этот непонятный цвет глаз. Как она мечтала о самых обычных карих или серых глазах. Чтобы не выделяться и быть как все.

– Это я просто так, – пробормотала маленькая гостья.

Лёле было невероятно лестно и одновременно стыдно слушать казавшуюся ей незаслуженной похвалу, ведь ей никто и никогда не говорил о ее привлекательности. Даже мама. Критиковали – сколько угодно! И нескладная она, и рот лягушачий, и руки растут не из того места. Глаза не как у людей – это само собой.

– Не надо ничего делать просто так. Бери пример с итальянцев: ни единого лишнего движения. У них во всем есть смысл.

С тех пор Лёля стала приходить к Серафиме. Девочке нравилось в ней все: как Серафима говорила – тихо, словно таинственно, как ходила – плавно и легко, а не как большинство женщин – тяжелой, усталой поступью.

Серафима могла к чаю подать банку варенья, и они за разговорами съедали ее целиком. Мама еще в той, довоенной жизни всегда оставляла варенье на зиму и открывала его только по случаю. Бывало, у них скапливалась полная кладовка пыльных банок, которые для еды уже были непригодны.

– Я привыкла проживать каждый день словно последний, – говорила по этому поводу Серафима, затягиваясь сигаретой.

Ей чертовски шло все то, что обычно придавало дамам вульгарность: курение, алкоголь, ярко напомаженные губы, смачные выражения, которыми, впрочем, Серафима не злоупотребляла, а прибегала к ним, когда они были уместны.

Зоя

Сапожникова его заметила еще на перекрестке. Худощавый, субтильный, в куртке оверсайз. Лица Зоя под капюшоном не разглядела, да и не пыталась. Ее взгляд остановился на голых щиколотках.

Зоя не понимала странной моды бездумно подражать обеспеченным людям, которые, если и ходят по улицам, то не более нескольких метров, за которые замерзать не успевают, и им нет необходимости облачаться в теплую одежду и обувь. Всегда при виде оголенных не по погоде ног Зою передергивало от холода, будто бы это она сама выскочила налегке.

Парень, обнаружив к себе внимание, схватился за телефон и, как будто бы чтобы не быть услышанным, отшатнулся в сторону и скрылся за двумя другими припозднившимися пешеходами.

Светофор мигнул зеленым, и Зоя тут же думать забыла о моднике с перекрестка. Энергичной, спортивной походкой она поспешила по алее в направлении дома. В столь поздний час прохожих было мало. Темноту октябрьского вечера разбавляли желтые, одноглазые фонари. Это было обычное время, когда в будний день Зоя возвращалась с тренировки в фитнес-центре.

Пройдя полпути, Зоя услышала позади себя звук приближающихся шагов, какие бывают у бегущего человека.

Люди, кому повезло расти в тепличных условиях, вступили во взрослую жизнь без доспехов. Быть может, им они никогда не понадобятся – так и будут переходить от одного жизненного этапа к другому, не покидая своей комфортной среды, любовно подготовленной для них семейным кланом. Они ни от кого не чувствуют подвоха, смотрят на мир по-детски доверчивыми глазами.

У Зои Сапожниковой никогда не было не то чтобы благоприятной среды, а даже уголка, где она чувствовала себя полностью защищенной. Она всегда была начеку, словно боец на ринге, ожидала удара. Вот и сейчас мгновенно собралась, оценила дислокацию, возможную последовательность действий своих и противника.

Бегала Зоя быстро, так что на открытом пространстве напасть на нее было непросто. Вынужденно натренированные изворотливость и нестандартность мышления в критической ситуации были ее преимуществом.

Обернулась: никого. Может, ее никто не преследует, мало ли кто куда бежал? Все же Зоя решила не расслабляться: ее новостройка на отшибе, и прохожих совсем уже не видно. Остался один опасный участок пути – скрытая деревьями и кустарником спортивная площадка.

В сомнении Зоя на миг замедлила шаг, затем уверенно направилась в сторону дома – все равно другой дороги нет. Она ни на секунду не теряла бдительности: ее невидимый спутник хоть и отстал, но тем не менее надо быть начеку.

Зоя уже почти миновала спортивную площадку, как краем глаза заметила летящую на нее тень. Она успела увернуться прежде, чем с глухим стуком рядом с ней приземлился увесистый обломок доски. Нападавшего понесло по инерции, и он едва не упал. «Через двор добежал», – догадалась Сапожникова.

Он протянул руку, чтобы схватить Зою за подбородок. Зоя резким движением пригнулась и успела поднять доску. Теперь преимущество было на ее стороне.

Мгновение они смотрели друг на друга. Парень запыхался, его ноздри на узком кукольном носу то расширялись, то сужались, в чайных глазах угроза. Зоя замерла в ожидании – наносить удар она не хотела.

Парень сам определил свою судьбу: ржавой пружиной он разогнулся и бросился в атаку. Девушка почувствовала на своей шее его горячую, до отвращения липкую ладонь. Сопровождаемая сиплым криком «Сука!», его рука безвольно скатилась вниз. Зоя успела пустить в ход доску, тем самым выиграла время. Пока парень, матерясь, пытался соскрести себя с асфальта, Зои уже и след простыл.

Трясущейся рукой она приложила «таблетку» к считывателю домофона, нырнула в сиротливый лифт и, лишь поднимаясь на свой последний этаж, почувствовала, что бусы скатились в бюстгалтер. После того как их вернул Лёва, Зоя с бусами больше не расставалась, она суеверно боялась лишиться их навсегда.

Леска снова порвалась. Дома пересчитала камни: сорок девять. Опять чья-то смерть.

Зоя стояла под горячим душем – то ли грелась, то ли пыталась «отмыться» от недавнего события. Там, на темной улице, во время нападения ей страшно не было, попросту не успела испугаться: в экстремальной ситуации в ее голове с огромной скоростью складывались картинки дальнейших действий, с бесстрастием компьютера Сапожникова выбирала оптимальное решение.

И только сейчас, когда она находилась в безопасности, Зою накрыли эмоции. Анализируя произошедшее, она испугалась – несколько минут назад она могла умереть. О мотивах преступника Зоя не задумывалась, они были очевидны: наркоман в поисках денег на дозу. Скорее всего, позарился на содержимое ее рюкзака. Для наркомана и тысяча рублей – деньги.

Катя

Пока Витька не объявился с докладом о выполненной работе, Бобкова пребывала в напряжении. С Киселём она просчиталась, но тот был робкого десятка, горазд лишь языком чесать. Витька, в силу юного возраста и отсутствия тормозов, заднюю не даст, в этом Катерина не сомневалась. Лишь бы все сделал как договаривались и не накосорезил.

Задумывая эту комбинацию, Катя не стала приглашать родственника домой – она сняла для него студию в Рыбацком, там дешевле. Звонить Вите велела лишь по необходимости в целях конфиденциальности. Мужу о приезде племенника Катя, естественно, не сообщила.

Чтобы отвлечься от ожидания, Катя занялась приведением в порядок собственной внешности. Неважно, как сложится с Артёмом, ей нужно выглядеть хорошо. Для себя.

– Какие планы на завтра? – вкрадчиво поинтересовался Бобков, когда жена вернулась из салона красоты.

Ей подновили стрижку, сделали укладку так, что волосы ложились на плечи кроной плакучей ивы. Выкрашенная в ярко-синий цвет прядь у лица делала Катерину похожей на стрелицию.

– Тебе очень идет, – добавил он, пребывая под впечатлением.

– Есть кое-какие дела. А что? – туманно ответила Катя, проигнорировав комплимент.

– Я забронировал номер на базе отдыха. Поедем?

– У Андрюшки завтра тренировка, придется пропустить, а Сашка… – принялась размышлять вслух Катя.

– Номер двухместный, – прервал ее муж.

– Артём, в честь чего это? – Катерина смотрела недоверчиво.

Когда они в последний раз куда-нибудь выбирались вдвоем? Уже и не вспомнить!

– Просто захотел сделать сюрприз. Если не хочешь…

– Ладно, ладно. Поеду. Очень неожиданно. – Катя обняла мужа, он привлек к себе ее крепко сбитые формы, такие уютные и родные.

То, что произошло дальше, было похоже на флешбек их медового месяца с примесью агрессии. Артёму эта агрессия жены понравилась, она была сродни цветочной горчинке, придающей аромату духов изысканность. Катерина же таким образом выплескивала накопившееся на мужа раздражение и невысказанные претензии.

От Кати исходила экспрессия волевой женщины, глаза горели не тлеющей головешкой, как раньше, – теперь в них пылал адский костер. Бобков осознал, что прежней Кати больше нет и относиться к ней как он привык не получится.

Прежние отношения с женой Артёма не устраивали, но они были понятные и привычные, а новые как прыжок с парашютом – головокружение от новизны при отсутствии гарантий на будущее: раскроется купол или нет и каким будет приземление?

Перемены, случившиеся с женой, Артёма возбуждали и одновременно пугали. Этот страх приятно щекотал нервы, организовывал, задавал планку, добавлял давно утраченную в браке перчинку. Одновременно появился холодящий привкус потери контроля над ситуацией и последующего краха. Катя куда-то исчезала, уединялась в спальне и что-то писала на бумажках.

Артём не побрезговал порыться в мусорном ведре и выудил оттуда эти ее бумажки с прилипшими чаинками и остатками салата. На них были какие-то линии и сокращения, так что Бобков ничего не разобрал. Артём давно заметил, что жена имеет привычку делать все записи сокращенными, к чему бы они ни относились, но не допускал, что корни этой привычки в нем самом – до того он затуркал супругу.

Бобковы вернулись из загородного пансионата в благодушном настроении. Наконец в их доме начал зарождаться мир. Предоставленные сами себе подростки квартиру за выходные не разгромили, напротив, помыли за собой посуду, что без напоминаний случалось крайне редко. Сыновья хорошо чувствовали атмосферу в семье, они обрадовались налаживанию отношений между родителями.

– Мы к Солоницыну, – объявил Андрей, заговорщицки сощурив глаза.

– Вернемся часа через два, не раньше, – добавил брат, и оба мальчишки исчезли за дверью.

– Мартини, как ты любишь. – Артём проворно достал из серванта заранее купленную бутылку с прозрачным напитком. – Сок тоже есть, – он выжидающе смотрел на жену.

– Валяй! – не стала ломаться Катя.

Артём организовал в гостиной столик с закусками и свечами. Себе он налил коньяк. Бобковы обнимались, признавались друг другу в любви, предавались приятным воспоминаниям, коих за их совместную жизнь нашлось немало. Когда на дне бутылки мартини осталось несколько печальных капель, Катин телефон издал звук полученного по Ватсапу сообщения.

Быстрова, ожидавшая вестей от Витьки, бросилась проверять мессенджер.

«Я устрою тебе ад! Артём будет мой».

Номер, с которого пришло сообщение, был незнакомым, на аватарке голая задница. В том, что писала Сапожникова, Катя не сомневалась.

– Кто пишет? – полюбопытствовал Артём и тут же пожалел.

– Поздравляю, Артём Владимирович! Докатился! Мне уже угрожают твои любовницы, – насмешливо бросила Катя с надменным лицом.

Она еле сдерживалась, чтобы не треснуть мужа бутылкой по лбу.

– Какие еще любовницы?! – испугался Бобков.

Взгляд его стал скользким, с пеленой бесоватого тумана.

– На, полюбуйся! – Катя швырнула ему телефон.

– Не обращай внимания! Номером ошиблись.

– Не обращать? У моего мужа шашни со стриптизершей, а я не обращай внимания!

– С какой еще стриптизершей? – изумился Артём.

– Тренером леди-дэнс. Из «Фаворита».

– Нет у меня с ней ничего и не было! – Бобков смотрел на жену преданными глазами полярной лайки.

– И букеты ты ей не дарил.

– Ну подарил один раз. Тренер же.

– И давно она стала твоим тренером? Не знала, что ты разучиваешь стриптиз. Может, изобразишь? – Катя резко поднялась с дивана и покинула комнату.

Зоя

Зоя Сапожникова узнала его сразу: светло-карие, чуть навыкате глаза, вьющиеся темные волосы, тонкий нос. Парень был одет, как писали в заметке, в черную куртку и короткие, не прикрывающие голые лодыжки джинсы. Виктор Ж., 19 лет, был убит тупым предметом, предположительно доской.

Тело Виктора было обнаружено на спортивной площадке на улице Пражской. Предполагаемое орудие убийства лежало рядом с трупом.

Автор статьи призывал граждан, что-либо знающих о происшествии, обратиться в РУВД Фрунзенского района или написать на сайт в «Хронику дня».

Зоя несколько раз перечитала куцую заметку на «Яндексе», порылась в других источниках, но всюду писали одно и то же с небольшими вариациями. Выходило ужасное: она убийца. Сознание отчаянно сопротивлялось этой мысли, но упрямая логика не оставляла шансов.

Если бы можно было отмотать назад, она бы не стала брать эту треклятую доску. Надо было не за доску хвататься, а бросить ему свой рюкзак и бежать. И чего это она тогда не сообразила?! Это же азы безопасности: при встрече с грабителем не вступать в бой, отдать ему ценности – жизнь и здоровье дороже.

Удалось уйти невредимой, и даже вещи свои сохранила, не считая утраченного аметиста. И каков результат? Парень мертв. Пусть это была защита, но все равно она его убила.

Бей, замри, беги – основные модели поведения в экстремальной ситуации. Раньше, до курса медитаций, ее моделью была «замри». Сапожникова впадала в ступор, и окружающие всласть над ней издевались.

Теперь она другая: осанка, взгляд, движения, мысли. Зое еще долго аукалось ее непростое детство, и возможно, несмотря на приличный возраст, Зоя Сапожникова до сих пор оставалась бы той закрытой беззащитной девочкой, какой была в школе, если бы после окончания учебы в архитектурном университете не обратилась к психологу.

Зоя Сапожникова проделала большую работу над собой, в результате чего она очень изменилась: стала уверенной в себе, сильной и раскованной. Последнему поспособствовало увлечение леди-дэнс, превратившееся из хобби в работу. Изменилась и модель ее поведения: от безвольного «замри» не осталось и следа, ему на смену пришло воинственное «бей».

«Лучше бы это было „беги“», – сокрушалась Зоя.

Ее скоро найдут. На орудии убийства, доске, остались ее отпечатки, не могли не остаться. Отдадут под суд, потом тюрьма. Сколько дают за убийство при самообороне, которую еще придется доказать? Пять лет? Десять? Да какая разница! За решеткой и года достаточно, чтобы «перевоспитаться» – выйти со сломанной психикой и жирным, во весть лист, крестом на судьбе.

Явиться с повинной? Нет уж! Полиции Зоя не верила. Имелись основания. Хотя бы недавнее проникновение в квартиру Голубевой. Сотрудники правопорядка ей прямо сказали, что кражи никакой не было. А гибель мамы? – при этой мысли навернулись слезы. Преступников нашли случайно и лишь спустя несколько лет.

Зое показалось, что она еще никогда так не ждала заветных восемнадцати ноль-ноль – времени, когда можно кликнуть на крестик в верхнем углу экрана и покинуть рабочее место.

Ей хотелось поскорее оказаться дома, чтобы успокоиться, стоя под горячим душем с ароматом карамельного геля, а потом спрятаться от всего мира под пледом.

Одновременно Зоя боялась идти домой. Она думала, что ее ищут, и лишь переступи она порог, как тут же материализуются представители власти, чтобы ее арестовать.

Может, переночевать у Веры? Она примет и ничего не спросит. При этом не преминет всучить очередную порцию наставлений из серии «как правильно жить». Повод найдет.

Несмотря ни на что, с Верой хорошо, она душевная и родная. Как же давно они не виделись! Может, и не увидятся больше. Посадят ее, и когда она еще там выйдет на свободу? Хотя Верка будет ей носить передачи. И не запретишь ведь – все равно не послушает.

До чего же не хочется обременять подругу! Пожалуй, к Вере сейчас ехать не стоит, а то еще поймет по ее лицу, что что-то случилось, и потребует рассказать. Пусть лучше подруга остается в неведении как можно дольше.

В тот вечер Зоя бродила по городу, прощаясь с любимыми местами: литературной Коломной, извилистыми, будто бы созданными для одиноких прогулок, набережными, мрачным своей истинно петербургской архитектурой, атмосферным Свечным переулком. Она фаталистично обошла дворами злосчастную спортивную площадку и с самоотверженностью самурая шагнула в подъезд. Вышла из лифта: тишина.

Напротив ожиданий, Зою никто не искал. Она уже стала успокаиваться, как спустя неделю на крыльце «Луча», когда она вышла на обеденный перерыв, ее окликнули.

– Сапожникова Зоя Игоревна? Капитан Андросов. Мне нужно задать вам несколько вопросов. – Крыльями бабочки в воздухе мелькнуло удостоверение.

Зоя испуганно бросила взгляд на мужчину. Перед ней стоял поджарый человек в штатском, возрастом примерно в районе сорока.

Сердце упало в пятки, внутри похолодело. Началось.

– Пройдемте вон на ту скамейку, – начал он безобидно. – Там будет удобнее беседовать.

«Усыпляет бдительность», – догадалась она.

На деревянных ногах Сапожникова поплелась в указанном направлении.

«Немедленно взять себя в руки!» – приказала Зоя.

Она сделала глубокий вдох и задержала дыхание, считая до десяти. Расправила удрученно поникшие плечи, высоко подняла голову. Пропадать, так с музыкой!

– Вы знакомы с Киселёвым Павлом Родионовичем?

Вопрос прозвучал неожиданно. Причем тут Кисель? Издалека заходит. Или… у Зои задрожали конечности.

– Когда я училась в школе, в нашем классе был такой мальчик, – осторожно ответила она.

– После школы вы с Киселёвым общались?

– Нет, – зачем-то соврала она.

– Двадцать четвертого августа вас с Киселёвым видели в кафе.

Как только Зоя услышала про Киселёва, она с бешеной скоростью стала перебирать варианты развития дальнейшей беседы. Кисель хотел получить бусы. После этого квартирная кража и исчезновение бус. Бусы вернул Лёва. Полиция сразу заинтересуется Нечаевым. Не стоит его впутывать.

Другой вариант показался Зое гораздо хуже. Если этому Андросову сказать, что Киселю от нее нужны были бусы, пусть даже тот был обкуренным и на самом деле ему бусы сдались как рыбе зонтик, все равно полицейский заинтересуется ее бусами. Если учесть, что в драке с погибшим Виктором Ж. ее бусы порвались и один камень пропал, то велика вероятность, что аметист нашли рядом с трупом. А дальше – привет Воркута.

– Вы правы. Припоминаю! Павел подсел ко мне за стол в обеденный перерыв.

– Зачем вы ему понадобились?

– Не знаю.

– Знакомые Киселёва говорят, что Павел вас целенаправленно искал.

– Возможно. Я-то его не искала.

– Тем не менее он вас нашел и между вами состоялся разговор. О чем вы разговаривали?

– Зачем Павлу понадобилась именно я, не знаю. Я не занимаюсь дизайном интерьера. Я разрабатываю строительные чертежи.

– То есть Киселёв хотел заказать вам дизайн интерьера?

– Да. Он говорил про какой-то салон. Заманивал деньгами. Естественно, я отказалась.

– О какой сумме шла речь?

– Не помню, поскольку это был беспредметный разговор. Прежде чем вести речь о стоимости, нужно составить смету. В любом случае я не дизайнер.

– Как вы думаете, почему Киселёв обратился именно к вам?

– Может, порекомендовал кто ошибочно. Люди часто не видят разницы между архитектором и дизайнером интерьера.

– Кто бы мог вас порекомендовать?

– Понятия не имею. Может, Киселёв сам на меня вышел. Хотя бы через журнал «А». В нем публикуются мои статьи с указанием места работы, фамилии и должности. Даже мое фото есть.

Андросов понимающе кивнул: автор статей – звучит весомо. Многие падки на публичность и считают, что хоть маломальская известность – гарантия качества.

Из здания, в котором располагалось архитектурное бюро, то и дело выходили сотрудники. Многие из них, заметив Сапожникову в компании мужчины, с любопытством их разглядывали.

«Хорошо, если запишут этого Андросова в ухажеры, – подумала Зоя. – Гораздо хуже, если дорогие коллеги узнают, что он из полиции. Капитан явно что-то недоговаривает».

Зоя тревожно посмотрела на часы – выдержка у нее оказалась так себе.

Андросов истолковал ее беспокойство по-своему.

– Успеете пообедать. Я уже заканчиваю.

«Не тяни кота!» – раздраженно подумала Зоя.

– Тридцать первого августа квартиру, которую вы снимали, взломали, – наконец разродился информацией оперативник.

– Взломали, – равнодушно согласилась Сапожникова. – Нашли преступников?

– Этим делом занимается РУВД Калининского района, но, насколько мне известно, преступников не нашли. У вас что-нибудь пропало?

– Ничего.

– Совсем ничего?

– Ничего, – упрямо повторила Сапожникова.

«Он что-то знает! – встревожилась Зоя. – Похоже, знает недостаточно, иначе не ходил бы вокруг да около. Сейчас важно не взболтнуть лишнего».

Лицо Андросова выражало сомнение: «Финтит дамочка!» Коллеги из Калининского РУВД ему сказали, что Сапожникова была возмущена их бездействием, а теперь ей как будто бы все равно, поймали злодеев или нет. Поинтересовалась лишь для вида.

– Киселёв, Шпыряков, Иванючина, Феофанова, Воронин, Лыков, Бакин… – вам эти вам фамилии ни о чем не говорят?

– Вы решили перечислить всех моих одноклассников? – уголки коралловых губ Зои приподнялись в наигранной улыбке.

– Погибших одноклассников, – уточнил капитан. – Десять человек! Вас не удивляет такое количество смертей?

– Нет. Людям свойственно умирать.

– Есть основания считать, что вашим одноклассникам расстаться с жизнью помогли.

– Вот как? – вымолвила Зоя. – И кто же им помог?

– Пока неизвестно. У вас есть предположения на этот счет?

– Никаких, – пожала плечами она.

Попрощавшись с оперативником, Зоя направилась в кафе, чтобы успеть перекусить.

Когда Андросов завел разговор о череде смертей в ее классе, тревожившие ее мысли о происшествии на спортивной площадке отошли на задний план.

О погибших одноклассниках Зоя знала из соцсетей. Тогда ей подумалось, что все неспроста. Но эту мысль она сразу отбросила: кому нужны обычные, ничем не выдающиеся люди?

Оказывается, у полиции есть основания считать, что отправиться на тот свет одноклассникам помогли, и теперь этого «помощника» ищут.

Логика подсказывала жутковатый ответ на вопрос, который Зоя побоялась задать: однажды настанет и ее черед.

* * *

– Никто работать не хочет! – Берестов свирепо брякнул по столу большой тяжелой чашкой с остывшим кофе.

Ясно же, что опера отнеслись к его поручению формально – ни по одному эпизоду гибели выпускников киришской школы не выявили криминала. На бумаге все гладенько: в результате розыскных мероприятий… вот протоколы, вот опрос свидетелей – не подкопаться. Они там у себя в розыске наловчились отчеты мастачить!

С другой стороны, а чего он ожидал? Что кто-то по этому поводу станет землю рыть? Тут по текущим делам работы выше крыши, а он со своими Киришами хрен знает какой давности. Виталий Алексеевич с грустью подумал, что дело Метёлкина придется закрывать. И не видать ему никакого Ювелира! Никаких наград и почестей.

– Мекнасси, Гостихин, Сапожникова, Латухин, Фролова, Рыдалова, Сазонов, Рассохина… – листал он протоколы.

Никто из оставшихся в живых выпускников ни ухом ни рылом. Хоть бы обеспокоились сохранением собственной шкуры! Может, Киселёв не последний в этой странной цепочке?

Берестов повеселел: тогда это еще не конец! Продолжат эти бестолочи умирать, в оставшихся сразу гражданская сознательность проснется. Глядишь, и фактов прибавится, и зацепок, а там и до Ювелира рукой подать.

Акимов

Он увидел эти необыкновенные космические глаза и пропал. Никогда раньше Серёга Акимов не интересовался девчонками. Они казались ему бесконечно хихикающими, болтливыми заводными куклами. Часто красивые в своих ярких нарядах с рюшами, заколками, всякими девичьими финтифлюшками. Одно слово – куклы.

А Зоя не такая. Задумчивая, молчаливая, одета неброско и немодно, с виду младше своих двенадцати годков, а в глазах – Вселенная с ее миллионом лет. Тогда она училась в параллельном классе, и Сергей поначалу даже не знал ее имени.

На перемене к ней не подойти: Зою он никогда не видел вместе с ее классом. Где она пропадала, непонятно.

Акимов поджидал ее после уроков и, соблюдая дистанцию, чтобы оставаться незамеченным, провожал до дома. Не похожая ни на кого, быстрая и хрупкая, как бабочка, Зоя Сапожникова будоражила воображение.

Сергей засыпал с мыслью об этой девочке, бредил ею, готов был сделать ради нее все, только не знал, что и как. Когда ее изящная фигурка появлялась в поле его зрения, Акимов столбенел, теряя способность к каким-либо действиям.

Накануне выпускного вечера он решился. Сходил в парикмахерскую, отутюжил брюки и белую рубашку. Серёгу охватил мандраж: он никогда не ходил по дискотекам, не считая тех, что проводились в спортивном лагере. У них был общий с ребятами из других секций клуб: девчонки-гимнастки, пловчихи, они, каратисты, и пацаны из футбольной школы. Но там все было по-свойски, а здесь, в образовательной школе, да еще на выпускном, совершенно не понятно, как принято себя вести и какие танцы в моде. Акимов осознал, насколько сильно отстал от жизни вне спорта.

– Не дрейфь! – подбодрил его Ромка. – Меня в таких случаях выручает фотик: и руки заняты, и сам при деле, да еще и успех бонусом. Хочешь, дам свой?

– У меня есть, – идея с фотоаппаратом Акимову понравилась.

Пол вечера Акимов делал снимки, а сам только и выискивал глазами ее. Но Зои нигде не было. На вручении аттестатов Сапожникова появилась, а потом куда-то исчезла.

«Может, она ушла домой и больше не появится?» – паниковал Сергей. Надо было все сказать Зое еще тогда, когда она шла по школьному коридору, ослепительная в своем светло-зеленом платье со шлейфом.

Она прошла от него так близко, что у Сергея перехватило дух. Он только и смог промямлить «привет», и то Зое в спину.

Ничего, крепился Акимов, он подойдет к ней на дискотеке и в медленном танце все скажет. Лишь бы только Зоя пришла. Сергей почему-то верил, что она придет.

В зале было темно, Акимова кружили в танце девчонки. Повзрослевшие, прелестные в своих роскошных нарядах, раскрепощенные от алкоголя, они сами его приглашали. И вдруг в мерцании зеркальных шаров возник знакомый силуэт.

Едва дождавшись окончания композиции, Акимов коротким поклоном головы обозначил благодарность партнерше за танец и пустился на поиски Зои. Отыскать ее в темноте среди толпы пышных нарядов оказалось нелегко.

Он опоздал: его мечту приглашал другой, кабаноподобный парень из ее класса.

Танец не состоялся: Зоя что-то ему прокричала и спешно направилась к выходу. Потом она, сидя на четвереньках, что-то искала на темном полу актового зала.

Над ней посмеивались собравшиеся вокруг одноклассники.

– Заслужила, Сапожникова! – ухмылялся Шпыряков.

Акимов хотел было засветить этому хряку в морду, но Шпыряков, словно почуяв угрозу, растворился в толпе. Серёга искал его всюду. Через широкое окно рекреации он увидел, как Шпырь покидал школьный двор в компании Иванючиной. Бить в присутствии дамы было неправильным. Пусть останется один, решил Сергей. Акимов проводил парочку до пятиэтажки. Он рассчитывал на то, что Иванючина скроется в подъезде и Шпыряков останется на улице один. Однако в подъезд они вошли вместе.

«Провожает до квартиры?» – предположил Сергей.

С кошачьей осторожностью он скользнул в подъезд следом.

Парочка поднялась выше площадки последнего этажа. Крыша! Как же он сразу не догадался! Это был один из немногих домов с незапертым люком на крышу.

Акимов знал: в соседнем подъезде на люке замка тоже нет. Он метнулся туда и уже через пять минут наблюдал за парочкой из-за вентиляционной шахты.

– Сапожникова всем дает! Не знал? – пьяно смеялась Настя.

– Да ладно!

– Сто пудов! Зоська с Ворониным спит, а еще раньше с Колхозом спала. За жвачку!

– Вот шлюха! Я давно об этом догадывался. Она на меня смотрела такими глазами! В койку хотела затащить! – похвастался Саня и мелко захихикал.

Акимова затрясло. Слушать этот бред было выше его сил. Как могут они, пьянь малолетняя, касаться своими погаными языками имени Зои! Его Зои!

– Приятного вечера, – светски произнес Сергей, выйдя из укрытия. – Тоже с выпускного?

– Мы из «А» класса, разве ты не знаешь? Я Настя, а это Санёк, – кокетливо представилась Иванючка.

Акимов ей давно нравился, только никогда не обращал на нее внимание.

– Красивый вид. Хотите сфоткаю? – он вынул из кармана фотоаппарат.

– Хочу, хочу! – обрадовалась Иванючина.

Она в своем сиреневом платье из тюля воображала себя кинодивой. Настя стала принимать неестественные, банальные позы, при этом придавала лицу выражения, от которых оно делалось еще более некрасивым.

Акимов прилежно щелкал, изображая старание.

– А теперь вместе! – предложил Сергей.

Шпыряков нехотя поднялся с места и встал рядом с Иванючкой.

– Лучше сюда! – руководил Акимов, указывая на край крыши. – Здесь вид нереальный!

Ребята с ним согласились. Вид из этой точки открывался шикарный.

– Что вы как пятиклассники! Прижмитесь друг к другу! Лучше вот так, – подошел к ним Акимов, чтобы выстроить композицию.

Точный удар, и парочка полетела вниз.

– За Зою! – процедил Акимов им в след.

Так же незаметно Сергей покинул дом. Утром, смешавшись с толпой зевак, он подкинул к безобразно расквашенным на асфальте трупам найденные в актовом зале аметисты из Зоиных бус.

Сергею тогда показалось это действо символичным: он отстоял честь любимой и этими камнями как бы засвидетельствовал свой поступок. Быть уличенным в преступлении Акимов не боялся, попросту не думал об этом – им двигали чувства и юношеский максимализм, когда на карту ставится все, включая жизнь.

Уголовное дело быстро закрыли за отсутствием состава преступления. Алкоголь в крови погибших, обстановка и отсутствие следов насильственной смерти указывали на несчастный случай.

Сергей Акимов долго думал о случившемся на крыше. Однозначно, он совершил преступление, но не жалел о содеянном. Более того, убедился в правильности своих действий. Эти двое глумились над его любовью, нежным, чистым цветком.

Пообщавшись с одноклассниками после похорон Насти и Саши, Акимов многое узнал. Оказалось, в их параллели царили звериные нравы, и те случаи расправы толпы над слабыми, о которых он знал, были каплей в море.

Охотников самоутвердиться за чужой счет нашлось немало. Акимов выбрал тех, кто донимал Зою.

Так постепенно рос список покойников среди выпускников две тысячи пятого года «А» класса киришской школы номер двенадцать. Убивал Акимов в основном мужчин. Феофанова, больше всех цеплявшаяся к Зое, стала исключением.

Знание законов и опыт оперативно-розыскной деятельности, острый ум, изобретательность, спортивное прошлое – все это позволяло Акимову выходить сухим из воды. После первых совершенных им убийств последующие уже не имели значения – все равно он убийца.

Акимов выстроил в своей голове целую теорию, дающую ему индульгенцию на убийства. Он лишает жизни только тех, кто, по его мнению, этого заслужил.

Делал он это, искусно маскируя под несчастные случаи. Чтобы заявить о себе миру, Акимов оставлял на месте преступлений самоцветы, отдавая дань Зоиным аметистам, отчего получил прозвище Ювелир.

Катя

То, что Зоська отправила ей ядовитое сообщение, Быстрову порадовало. Это значило, что племянник-таки Козу отоварил. Сапожникова догадалась, откуда ей прилетело (Еще бы ей не догадаться! Знает, с чьим мужем у нее шашни!), вот и шипит от бессилия.

Все вышло как она хотела: с Зоськой поквиталась, любовница посрамлена и повержена; Артём пытается загладить вину, она, Екатерина Быстрова, в замужестве Бобкова, может наслаждаться результатом.

Катю смущала одна деталь: Витька до сих пор не объявился. Он уже давно должен обрывать телефон с тем, чтобы получить причитающийся ему гонорар. Его молчание выглядело очень странно.

«Загулял и выпал из времени? Потерял телефон?» – строила версии Быстрова. Тогда почему не пришел к ним домой?

Катя пересилила себя, чтобы не позвонить ему самой. Как чувствовала, что звонить не стоит. Потому что вечером Артёму позвонила его двоюродная сестра, мать Вити, и срывающимся голосом сообщила о смерти своего сына.

Как, когда это произошло – вопросы остались без ответа.

Жмерина лишь известила, что они с мужем едут в Петербург. Отказать родственникам в доме, тем более в такой ситуации, Артём не мог.

Эта скорбная новость выбила Катю из колеи, ее больше других мучил вопрос: что же произошло? Отчего умер Витя? Его убили или он скончался сам? Может, несчастный случай? И чем закончилась его встреча с Сапогом? Известно ли кому-нибудь, с какой целью Витька поехал в Петербург? Катя его предупреждала, чтобы не болтал, но гарантии, что родственник станет держать язык за зубами, у нее не было.

Быстровой оставалось только ждать. Долго и мучительно.

1942 г. Алма-Ата

Мужа Серафимы, того самого известного писателя, Лёля никогда не видела. Наверное, он на фронте, решила девочка. Спрашивать об этом из деликатности Лёля не стала, вдруг он там, где сейчас особенно тяжело, или в плену, или же вообще пропал без вести?

Однажды, когда Лёля увидела Серафиму с мужчиной, по своей наивности спросила:

– Это ваш муж?

– Почти, – рассмеялась по-девичьи звонким смехом Серафима.

По ее лукавому взгляду Лёля поняла, что сказала что-то не то, и смутилась.

В этот далекий от войны в теплый край вместе с киностудией приехал сценарист и писатель Виктор Шкловский. Симочка понравилась ему еще в Москве, и здесь, в эвакуации, он предложил ей работать у него стенографисткой.

– На, лучше возьми, – Серафима протянула девочке свернутый из газеты кулек, а внутри – Лёля задрожала от удовольствия – рафинад. Ужасный дефицит в эвакуации!

– Спасибо. Но мне неловко, – стушевалась Лёля. Как бы соблазнительно ни выглядел сахар, она знала, что принимать такое угощение нехорошо.

– Почему? – Тонкие, словно острые крылья чайки, брови Серафимы поднялись вверх.

– Вы, наверное, тоже голодаете.

– Что ты знаешь о голоде? Ты думаешь, сейчас голодное время? Здесь, в Алма-Ате, где все само по себе растет! – Серафима театрально рассмеялась, обнажив зубы. – Ты не жила в двадцатом году, чтобы говорить про голод!

О двадцатых годах Лёля имела довольно смутное представление, ведь тогда ее еще на свете не было. Да и чего сравнивать: сейчас они живут в развитой, индустриальной, самой лучшей стране, а тогда советское государство только-только зарождалось. Конечно, в первые послереволюционные годы было тяжело. И вообще, то было сто лет назад, все было другим – и мир, и люди.

На мелком Лёлином личике отразились все ее мысли.

Серафима усмехнулась:

– Ты думаешь, мы в свое время как-то иначе чувствовали? Нет же! Во все времена людьми правят животные инстинкты. Все хотят жить хорошо: вкусно есть, сладко спать, носить добротную одежду, обладать красивыми вещами, и у всего этого есть цена; кто не хочет или не может платить, тот остается не у дел.

Лёля смотрела на Серафиму ошарашенно: то, что говорила эта женщина, звучало невозможно. Ведь все советские люди хотят одного – построить лучшее общество, и тут нет места частнособственническим инстинктам. Каждый советский человек должен честно трудиться на благо общества, а заботиться о собственном комфорте недопустимо и стыдно. Ее саму презирают в школе и дразнят белоручкой за то, что она не работает, как сверстники. Но она не виновата, что такая болезненная и выглядит от силы на десять лет. Рослых одноклассников и на полевые работы, и даже на фабрику берут, а ее нет. Подрасти, говорят. Матери она, конечно, помогает: стирка, мытье полов – все на ней, а вот на работу никто не берет. Лёле только и остается, что водиться с младшими ребятами.

Теперь Лёля иначе взглянула на роскошное убранство комнаты и на ее хозяйку – хорошо одетую, ухоженную, выделяющуюся из толпы обычных граждан женщину. Вот, значит, что это за «другой мир».

– Вы тоже платите за свое благополучие? – запальчиво спросила девочка.

– Плачу, – не стала жеманничать Серафима. – Цена ни моего, ни чужого благополучия никому не видна. Поэтому я никогда никому не завидую. Я не могу знать, сколько кто заплатил за то, что имеет. Может, актриса, которая купается в лучах славы и всеобщем признании, ради ролей пожертвовала семьей и чувствует себя несчастной. Или красавица живет с нелюбимым мужем, потому что иначе ей придется переехать в общежитие при заводе и тяжело трудиться в пыльном цеху. Или известный поэт ломает себя и пишет то, что положено, а не то, что хочет писать.

«Это рынок какой-то, а не жизнь, – думала Лёля. – Все не так! В СССР каждый человек свободен и счастлив. Это только отдельные граждане, вроде Серафимы, заблуждаются под влиянием иностранной пропаганды. Вон, про итальянцев она что-то говорила. Ну точно! Ее охмурили империалисты!»

Серафима прекрасно понимала и про советскую пропаганду труда на благо страны, и про внушаемый этой же пропагандой альтруизм, когда надо «прежде думать о Родине, а потом о себе».

«Наивное дитя!» – думала она о своей гостье.

– Я, пожалуй, пойду, – сказала Лёля.

Вежливо, но в этот раз как-то сухо попрощавшись, девочка покинула квартиру Серафимы, «забыв» в ней угощение.

Лёля с мамой ютились вшестером в маленькой комнатке ветхого барака вместе с тетей Зиной и ее тремя детьми мал мала меньше. Раньше с ними жил еще и папин двоюродный брат, дядя Михей. Точнее сказать, это они все жили у дяди Михея. Его первым эвакуировали вместе с заводом, а потом мама попросила его прислать им вызов.

Сердобольный дядя Михей принял у себя и их с мамой, и семью тети Зины. Сам он месяц как отбыл на фронт, и пока вестей от него не было.

Дядя Михей рвался в самое пекло с первого дня войны, но у него была «броня», которую самовольно снять не представлялось возможным. Куда он только ни писал, всюду получал отказ, а потом внезапно его просьбу удовлетворили. Дядя Михей все понимал: положение на фронте ухудшилось, так что мобилизовали и его, высококвалифицированного слесаря оборонного завода. Он также понимал, что, скорее всего, живым не вернется, но иначе поступить не мог.

Мама работала санитаркой в госпитале и очень уставала. Жили плохо, тесно и голодно. Главное – жили. О том, как добирались до Алма-Аты, и говорить нечего. Тяжело добирались и очень долго. На перекладных, с невыносимыми ожиданиями дальнейшего транспорта. Порой приходилось жить на улице около станций, потому что на самих станциях всем места не хватало. Им еще повезло, что дорога выпала на сентябрь, когда холода не наступили. Скудная еда раз в день по рейсовым документам и та шла за счастье. Мыться негде, спать тоже, туалет – и тот отсутствовал.

Обозленные местные жители (на что им такая толпа беженцев, от которых одна грязь, шум да воровство?) не впускали даже укрыться от дождя под хилый навес.

Лёле было очень страшно, когда они с мамой жили три недели на какой-то станции в ожидании своего состава. Поезда все не было, люди же все прибывали и прибывали. Ее очень больно и некрасиво остригли из-за вшей, и Лёля не знала, что постыднее: завшивленность или обскубанные волосы. Они с мамой спали на узлах с вещами, которые у них чуть не украли. От них страшно воняло, впрочем, воняло на станции всюду, потому что пространство вокруг превратилось в смесь помойки с общественным туалетом.

Лёля смотрела на происходящее, и в ее голове не укладывалось: советские граждане с каждым днем все больше становятся похожими на животных. Всех заботит только поесть, поспать, согреться. Люди живут первобытными инстинктами, и они с мамой тоже.

Потом они каким-то чудом попали на поезд, где приткнулись в углу на своих же баулах. Вонь, голод, антисанитария, отсутствие места – люди массово бежали от войны. На одном из перегонов им с мамой пришлось ехать на крыше. Держась друг за дружку, обдуваемые ледяным ветром, они уносились в ночную тьму – зловещую, похожую на пасть Сатаны.

Самым страшным был все же не голод, а дизентерия. Если кто заболевал, то надеяться можно было лишь на силы организма. В дороге никаких больниц и лекарств. За то страшное путешествие Лёля видела много смертей. Люди гибли не от пуль и взрывов, а от кишечных инфекций.

А Серафима наверняка доехала с шиком на каком-нибудь литерном поезде, выделенном специально для таких важных персон, которые поселились в доме Жилкомбината № 7.

С того дня в Лёлиной душе стало назревать презрение к Серафиме Суок.

Зоя

Такое не каждому расскажешь. Рассказать бы Лёве, Лёвушке. Он умеет слушать, и она ему небезразлична. Но есть два «но». Во-первых, Лёву толком не понять: то ли он ей помогает в дань их давней дружбы, то ли у него к ней романтический интерес. Если последнее, тогда чего он переминается с ноги на ногу? А во-вторых, еще неизвестно, как отреагирует Лёва, когда узнает, что она убийца. Может, испугается и не захочет с ней знаться или сдаст ее полиции.

Нет, Лёва ее ни за что не сдаст! Она знает Нечаева сто лет. Хоть в детстве Лёва и болтался в дворовой среде, бродил с мальчишками по стройкам, даже подворовывал в магазинах – об этом он рассказал ей по секрету, у Нечаева всегда был нравственный стержень, принципы – правильные, неправильные – неважно. Лёва своими принципами не поступается, поэтому с ним можно иметь дело.

Нечаев отличный собеседник: с ним можно разговаривать на одном языке, можно перебрасываться цитатами из прочитанных книг и просмотренных кинофильмов без отсылок к оригиналу. Он воспринимает ее мысли именно в том виде, в котором она подумала, без искажений и перевираний. В детстве и юности часто бывало, что Лёва подхватывал ее идеи и развивал, какими бы бредовыми они ни были, и не выдавал автоматически по сто возражений на каждое слово, как это нередко делали другие. Когда Зою тянуло поговорить о высоком, Лёва поддерживал высоту планки, а не пытался снизить ее насмешкой или хохмой.

А сейчас Нечаев какой? Прежний Лёвушка или нет? Зоя подумала, что о взрослом Лёве она мало что знает. Не любит Лев рассказывать, а спросишь – ограничится неопределенными фразами. Работает в какой-то компании системным администратором со свободным графиком – это она узнала, когда однажды поинтересовалась, не опоздает ли он на работу. Живет где-то на Юго-Западе. Вроде один – сам так сказал, а подробностей Зоя не выспрашивала.

Зоя ему все-таки позвонила.

– Лёва, – начала Зоя задумчиво.

Они с Лёвой сидели в лоджии, устроившись на удобном кресле мешке с по-спартански организованным на полу чаем.

Лев оторвался от чая, всем своим видом выказывая внимание.

– Лёва, ко мне приходили из полиции.

– По поводу квартирной кражи?

– Не только. Я не стала рассказывать про бусы.

– Почему?

– Где ты их нашел? – проигнорировала она вопрос.

– По объявлению в подъезде. Я же говорил.

– Точно? – В его лукавых глазах Зоя пыталась прочитать ответ.

– Почему ты спрашиваешь?

– Просто, – она замолчала.

Ее предположения насчет друга детства были слишком нелепыми, чтобы их озвучить: Нечаев каким-то образом вычислил вора и забрал у него бусы?!

– Лёва, меня не только про взлом квартиры спрашивали. В классе, в котором я училась, погибли уже десять человек. Ты об этом знаешь?

– Да, что-то слышал.

– В полиции считают, что им помогли.

– Как это? – он как будто бы удивился.

– Об этом мне ничего не сказали. А сам как думаешь?

– Я не знаю.

– Лёва. Вот еще что. Я убила человека.

– Что?! Ты серьезно? – Лев едва не пролил чай.

– Да. – Зоя порылась в смартфоне и показала скриншот куцей заметки из «Городской хроники».

– Виктор Ж. обнаружен мертвым на спортивной площадке… – бегло стал читать Нечаев.

– Он на меня напал, когда я возвращалась с тренировки, – пояснила Зоя.

– Напал?! Что он тебе сделал? – Лёва обеспокоенно уставился на Зою, словно пытался найти на ее теле следы нападения.

– Мне – ничего. Не успел. Вот тут еще взгляни, – она показала заметку в другом источнике, где говорилось, что Виктор Ж. погиб в результате драки с группой лиц.

– Ты была не одна?

– Нет же! Одна.

– Тогда при чем тут группа? – У Левы не укладывалось в голове, что Зоя могла кого-то убить.

Не то чтобы он ей не верил. Он задавал вопросы в надежде найти нестыковку и на ее основании прийти к выводу, что никакого убийства Зоя не совершала.

– Это же новости. Пишут лишь бы написать. Лёва! Я боюсь! Мне постоянно кажется, что вот-вот за мной придут. Когда ко мне подошел полицейский, я думала, сойду с ума. Но он про этого Виктора Ж. даже не обмолвился.

– А ты уверена, что убила?

– Не знаю. Когда он повалился на асфальт, я проверять не стала, сразу же убежала.

Лёва едва заметно улыбнулся: если у Зои нет уверенности, то вполне вероятно, что парень погиб, как пишут в новостях, в групповой драке.

– Скинь мне эти новости, попытаюсь что-нибудь узнать.

– Как ты это сделаешь?

– Новости помониторю.

– Я мониторила все, что можно.

– Уверен, что не все. Есть куча закрытых ресурсов. Я же компьютерщик.

Катя

Витьку было жалко. Хоть обалдуй ей и практически чужой, но все же.

Приехавшие из Сясьстроя родители Виктора с отрешенными лицами сидели на диване. Они до сих пор не осознали, что их сына больше нет, эти резко постаревшие люди походили на две скрюченные тени.

Катя не знала, что ей делать. Утешительница из нее была никакая. Все, что Бобкова могла, – это с видом радушной хозяйки выказывать гостеприимство.

Она и выказывала: выделила гостям комнату, накрыла на стол, всячески проявляла участие.

Жмерины упорно молчали: Николай мрачно уставился в одну точку, Наташа постоянно прикладывала к глазам нервно скомканную салфетку. Как ни зудело у Катерины, а лезть к гостям с расспросами она не стала. Быстрова так и не получила ответы на свои вопросы, касающиеся их с Витей дела.

Атмосфера в доме повисла гнетущая. Явившийся с работы Артём в такой обстановке не вынес и получаса, и, если бы Жмерины наконец не изъявили желания пройтись подышать, Бобкова как ветром сдуло бы. Опасаясь, что придется составить компанию родственникам, Артём мгновенно нашел неотложные дела дома.

Телефон Кати беззвучно завибрировал, но и эта вибрация показалась громом. С номера, с которого в прошлый раз поступила угроза, теперь прилетели фото. Да какие! Артём и какая-то баба в неглиже.

Катя опешила. Длинные черные волосы, помятое лицо, губы пельменем. На фото была не Зоська.

Словно ведьма на метле, она влетела в гостиную, где муж играл в свои любимые танки.

– Это что?! – яростно проорала Катя.

От ее ледяного тона и испепеляющего взгляда Артём сжался – вот-вот вотрется в диван. Сейчас он мечтал о способности мимикрировать под цвет интерьера.

– Я с ней давно расстался, – пролепетал Артём, закрывая планшет.

– Откуда она взялась? Это кто вообще?!

– Ада. Работает у нас. Подловила на корпоративе. Я ей сто раз говорил, что между нами ничего не будет, а она все равно липнет.

– А ты вообще ни при чем, – усмехнулась Катя.

– При чем, конечно. Я от тебя никуда не ушел и не уйду, – попытался обнять он жену, но Катя отстранилась.

Пребывая в шоке, Быстрова переваривала информацию. Что же это получается? Артём крутит с двумя? Или их больше? Эта, как там ее, Ада ее не волновала. Страшная, как смерть, и сильно потасканная. К тому же без мозгов, судя по тому, что она исполняет. Это надо быть совсем отмороженной, чтобы соваться к жене того, с кем сношаешься. С какой целью слать свои уродские фото? Чтобы убедить, что Артём всеяден, раз употребляет даже такое?

– Ну ты и скотина, Бобков! – хлопнула Катя дверью.

Когда эмоции улеглись и вернулась способность ясно мыслить, до Катерины дошло: это не с Сапогом у ее мужа роман, а с потасканной!

Катя расхохоталась, как ненормальная. Хорошо хоть гости не слышали. Настроение Быстровой подскочило вверх; усилием воли хохот она подавила – неэтично смеяться рядом с горем, – а улыбку скрыть не смогла.

Это привело околачивающегося рядом мужа в замешательство: он не понимал, почему у его жены такая специфическая реакция на измену? И как теперь к ней подкатить?

– Катюша, – нерешительно тронул ее за локоть Артём. – Катюша, ты все неправильно поняла.

В ответ он услышал истерический смех. Бобкову показалось, что его жена сошла с ума.

Жмерины вернулись ближе к ночи.

– Красивый у вас район, – произнес Николай. – Парк шикарный, мы его весь обошли. Скамейки удобные, – он говорил о чем угодно, лишь бы не говорить о смерти сына, с которой он, похоже, смирился.

– В полиции нам сказали, что Витю убили в драке, – произнесла Наташа каким-то не своим, слишком спокойным голосом.

– В какой драке? – Катю интересовали подробности.

С кем драка? Когда? Была ли там Зоська и досталось ли ей? Вроде бы смысл расправляться с Сапожниковой пропал. Хотя как посмотреть. В машину к Артёму Зоська садилась и веник от него принимала. Это лишь то, что она, Катя, видела собственными глазами. Там явно одним веником не обошлось. Так что, если Витька все-таки Сапогу успел навалять, так ей и надо!

– С какими-то хулиганами. Завтра в полицию идем, там все скажут, – пояснил Николай.

– Давайте пить чай, – предложила Катя. – Потом ляжете спать. Устали, наверное.

Катя удалилась хлопотать на кухню. На ее лице по-прежнему блуждала улыбка.

Бобкова ничего не могла с собой поделать: ситуация сама собой решилась. Артём, конечно, сволочь и свинтус, но никакой соперницы у нее нет. Если Зоська была реальной соперницей, то эту потасканную вообще не стоит брать в расчет – она никто. Обычная подстилка, каких легион, стоят толпами кто на дороге, кто у вокзала. И думать о ней нечего!

Лёва

То, что рассказала ему Зоя, звучало нелепо, невозможно, страшно: она убила человека! Убила, защищаясь, но все равно полиция найдет, в чем обвинить. То, что Зоя не видела, как парень умер, а особенно заметка в новостях о том, что имеет место групповая драка, давали надежду, что Зоя к убийству непричастна.

Зоя много для него значила. Нечаев не мог точно сказать, когда в нее влюбился. Они знали друг друга так давно, еще когда мама Зои, веселая, красивая женщина, была жива.

В детстве Лёве казалось само собой разумеющимся, что они, когда станут взрослыми, поженятся. Они росли, Зоя хорошела и замыкалась в себе. Лёва знал, что Зоин отец, дядя Игорь, сильно пьет и что живут Сапожниковы настолько бедно, что порой им нечего есть.

Чем старше становилась Зоя, тем реже она заходила к ним в гости. Гордая. Не хотела, чтобы ее жалели, чтобы подкармливали и смотрели с сочувствием.

Лёва не знал, что делать, чтобы стать для нее не только другом. Зое надо соответствовать, а он был типичным дворовым пацаном, да еще и на год младше ее. Лёва думал, что вот он вырастет, тогда…

Не успел Лёва вырасти, как Зоя после школы упорхнула из Киришей. Нечаев тоже поехал в Петербург, выловил Зою около ее архитектурного университета; они мило болтали, но о главном он ей сказать не решился. Что он, студент-первокурсник, мог ей тогда предложить?

Лёва видел, что Зойка нравится не ему одному. Был такой в ее параллели – красавчик-спортсмен, мама у него еще работала в детской больнице и отец представительный, сразу видно: приличная семья. Тот парень все под Зойкиными окнами ошивался, ждал, когда она выйдет. Наблюдал тайком, думал, никто не видит. Как же! Он, Лёва, его долговязую фигуру срисовал сразу.

Зоя, на Лёвино счастье, на того парня даже не смотрела. Она вообще ни на кого не смотрела. Парень оказался не больно-то и бойким. Ходил, вздыхал – и никаких действий.

Однажды на восьмое марта сунул ей в почтовый ящик букет. Зойка тогда спросила, не его ли, Лёвы, это рук дело? Лёве очень хотелось соврать, что его, но врать он не стал. Правда, и о воздыхателе промолчал. Нечаев на себя злился, что не додумался подарить Зое цветы, хотя бы через почтовый ящик.

Лев достал из стола договор с «Чеглоком». В верхнем абзаце, как полагается, фамилия директора с инициалами: Акимов С. А.

Нечаев зашел на сайт «Чеглока». Реквизиты, Ф.И.О. владельца, фото нет. Если это тот самый Акимов, то… Прежде чем обращаться в детективное агентство с щепетильным делом, надо выяснить наверняка, тот ли это Акимов.

Утром, сырым и простуженным, Лев Нечаев припарковался в Фонарном переулке так, чтобы хорошо видеть вход в «Чеглок». К половине десятого из «Тойоты» вышел высокий подтянутый мужчина и неторопливой, уверенной походкой спортсмена направился в детективное агентство.

Выходя из машины, он бросил короткий взгляд в пространство, как бы оценивая обстановку. Лев не сомневался: тот его заметил.

Спустя пять минут Нечаев уже сидел в приемной «Чеглока». Он ждал, когда выйдет директор – разговаривать Лев намеревался только с ним.

Сергей Акимов не стал томить клиента; сделав все необходимые дела по приходу, кои заняли не больше десяти минут, он пригласил посетителя в свой кабинет.

Серые проницательные глаза, по-волчьи тонкие губы, обветренное лицо, придающая ему мужественности едва заметная ранняя седина; отсутствие обручального кольца – отметил Лёва. Последнее его расстроило и одновременно обнадежило: возможно, по-прежнему питает к Зое нежные чувства. Для дела это хорошо, но может и обернуться для него, Лёвы, катастрофой. Впрочем, если этот Акимов до сих не одуплился, так и будет мять сиськи.

– Вы ведь родом из Киришей, Сергей? – прямо спросил Нечаев.

– Это имеет отношение к вашему делу? – сама невозмутимость, хотя Акимов прекрасно понимал: имеет. Он давно все просчитал, и о заказчике, этом вертком сисадмине, соседе Сапожниковых по Киришам, навел справки еще при первом его обращении.

– Зоя была очень рада, когда получила свои бусы, – весомо произнес Нечаев.

При имени Зои зрачки его визави на мгновение расширились, и Лёва понял, что пришел по адресу: если Зоя действительно совершила убийство, Акимов ее не сдаст.

– Мы работаем для вас! – коммерческая улыбка, и опять ноль эмоций. Сергей умел владеть собой. – Что вас привело к нам на этот раз?

– У меня деликатное дело. Знакомого моей родственницы убили. Официально он ей никто, и, по правде говоря, она не хочет обнаруживать свою связь с погибшим. Надо узнать, нашли ли преступника и есть ли перспективы его найти.

– Как давно это произошло и где?

– Не так давно, второго октября. На Пражской улице. Вот еще. Это важно. Результаты буду знать только я или вы передадите их в полицию? Я имею в виду, если вы обнаружите что-то, что не нашла полиция?

– На ваше усмотрение. Но есть нюансы.

– Какие? – Лев насторожился.

Он, конечно, предполагал, что частное детективное агентство может сливать информацию в компетентные органы. Этого и опасался.

– Скажем, если в процессе работы обнаружим труп, – усмехнулся Сергей.

– А если найдете преступника? – с детской непосредственностью спросил Лёва.

– Лев Георгиевич, вам нужна ясность: на каком этапе расследование и какие перспективы найти преступника. Искать злодея в условия нашего с вами контракта не входит. Или я вас неправильно понял?

– Вы поняли меня правильно, – довольно улыбнулся Нечаев.

– Тогда перейдем к делу. Имя, фамилия погибшего и другая известная вам информация, относящаяся к делу, – Акимов принялся записывать.

Катя

Не думать о потасканной не получилось. С той настырностью, с которой Ада лезла к Артёму, теперь она переключилась на его жену.

Расчет был тривиален: раз любовник не уходит из семьи, надо сделать так, чтобы оттуда его выгнали.

Еще в начале их отношений Ада тайком добыла в айфоне Бобкова Катин номер. В ход пошли заблаговременно сделанные фото спящего на ее груди Артёма, а также фото чужих подарков в романтических декорациях: шикарные букеты, ванная, усыпанная лепестками роз, ювелирка.

Ада то угрожала Кате, то переходила на менторский тон и призывала быть мудрее – отпустить Артёма.

«Он все равно тебя не любит, а мне сделал предложение», – обращалась брошенная любовница к сознательности супруги.

Катя не понимала, что это: непроходимая тупость или отчаяние никому не нужной женщины, готовой на все ради своей иллюзии. В тщетных попытках отвоевать мужчину Ада шла на любые унижения.

Катерина Аду игнорировала. У нее ни разу и мысли не возникло написать ей в ответ: она, Катерина Быстрова, королева, а эта кто? Требующая подаяния полоумная нищенка. Королеве не по сану реагировать на выпады попрошаек.

Ада стала для Кати кем-то вроде гусеницы, с которой развлекаются дети, тыкая в нее палкой. Катя не тыкала, она молча наблюдала за ее потугами – потасканная даже тыканья была недостойна.

Наигравшись с гусеницей Адой, Катерина подозвала к себе мужа.

– Не охренел ли ты, Бобков? – вопрос звучал многообещающе.

Артём уже изучил этот прищуренный с пляской бесов взгляд супруги.

– Ты о чем? – затравленно произнес первый заместитель директора «Ампиры».

– Смотри, что потасканная исполняет, – она сунула мужу телефон.

Артём даже не стал уточнять, что за «потасканная», – и так понимал, что речь об Аде.

– Удали всю эту чушь! Она бредит!

– Хорош бред, – недобро оскалилась Катя.

Артём понял, что жена что-то задумала, и не ошибся.

– Мне она не нужна! Я тебя люблю!

– Ты сейчас ей позвонишь и скажешь все, что я напишу.

– Скажу! – заверил Бобков.

Катя быстро набросала текст. Артём пробежал по нему глазами, с готовностью взял телефон, поискал в списке заблокированных номер с задницей на аватарке, включил громкую связь.

– Да, – сразу же ответили на том конце.

Было понятно, что Ада не выпускает телефон из рук.

– Ада, я никогда не буду тебя уважать и тем более любить. Тебя нельзя любить, только использовать. Потому что ты подстилка. Дешевка. У тебя нет самоуважения. Ты унижалась, когда я тебя бросил. Запомни своим гнилым мозгом: я тебя бросил! Ты изгадила мою жизнь. Ты для меня никто. Я плюю в твою мерзкую рожу. Ты мне противна!

– Я изгадила? – переспросила Ада.

– Да, ты! Иди уже на х…! – с раздражением произнес Артём, поспешно нажал «отбой» и вернул ее номер в черный список.

Катя удовлетворенно улыбнулась: в то, что потасканная отлипнет, она не верила, но поступок мужа оценила – потасканная ему действительно не нужна, раз так легко и конкретно ее послал. Он ее послал матом. Такое не потерпит даже последняя проститутка. Потасканная, конечно, проглотит абсолютно все, чтобы откусить часть ресурсов их семьи. Но, во-первых, она получила по хлебалу, а во-вторых и основное – у Артёма неизбежно к ней появится брезгливость, когда та к нему снова сунется. И потасканная теперь будет ненавидеть Артёма, а он ее презирать за то, что она его хоть и ненавидит, но продолжает перед ним стелиться.

Никогда и ни при каких условиях любящий мужчина ничего подобного не сделает. Тем более по указанию. Артём без малейших колебаний набрал номер бывшей любовницы и сказал ей все, что продиктовала Катя. Отношение к ней очевидно. Что бы потом Артём ни говорил и ни делал, как бы ни юлил, потасканную он послал, и это факт. Остальное – демагогия.

1943–1944 гг. Алма-Аты

Лёля больше не приходила в красивый дом Жилкомбината № 7, где жила Серафима Суок. Девочка нарочно обходила этот дом стороной, чтобы случайно не встретиться со своей когда-то обожаемой знакомой.

Весна в этом году выдалась поздней, март с его пронизывающим ветром походил на ноябрь.

В начале марта Лёлина мама застудила поясницу и у нее прихватило почки, а за ними на фоне скудного питания обострилось хроническое заболевание, и уже, как кости домино, посыпался весь организм.

Нина Васильевна продолжала ходить на работу, где носила тяжелые ведра с отходами, перестилала постели, ухаживала за больными, в большинстве своем бойцами на реабилитации после ранений. Лёля за год вытянулась и теперь при прежней своей худобе выглядела еще более хилой. Несмотря на внешнюю хрупкость, Лёля оказалась довольно сильной девочкой. Она еще с осени приходила в госпиталь помогать матери и, бывало, во время приступов болезни полностью отрабатывала за нее смены.

К апрелю, такому же холодному и слякотному, совершенно несвойственному южной Алма-Ате, Нине Васильевне сделалось совсем худо. Ее положили в тот же госпиталь, в котором она работала. Врач, очень пожилой московский профессор, положительных прогнозов не давал. Нужны лекарства, говорил он, а без них рассчитывать не на что. Молодой организм еще выкарабкался бы, а тут пациентка самостоятельно не справится.

Нужные лекарства в госпитале отсутствовали. Их не было даже для фронтовиков, не то что для какой-то хворой санитарки.

Лёля была в отчаянии: она не хотела верить, что мамы скоро не будет и она в свои неполные четырнадцать останется совсем одна.

Тетя Зина украдкой, чтобы не услышали соседи, читала молитвы. На столе лежал клочок грубой серой бумаги с резкими, отрывистыми буквами профессора медицины – диагноз и список лекарств, с выпуклыми следами крупных Лёлиных слез.

– Ты бы сходила к Серафиме. У нее связи. Она сможет достать лекарства, – посоветовала Лёле тетя Зина.

– Как это – «достать»? – не поняла девочка. – Лекарств ведь нет!

– Чего нет для всех, то найдется для избранных. На то они и избранные, – заметила тетя Зина.

Лёля была не согласна: какие могут быть избранные, когда в советской стране все равны? Тем более – когда речь идет о лекарствах.

– Нет, к Серафиме Густавовне я не пойду! – упрямо заявила Лёля.

Тетя Зина лишь покачала головой.

Спустя неделю маме стало лучше. Откуда-то взялись необходимые лекарства, и Нина Васильевна начала идти на поправку.

Лишь через год Лёля случайно узнала, что тетя Зина ходила в красивый дом Жилкомбината № 7 к Серафиме Суок. Серафима от нее не отмахнулась, она включила все свое обаяние, чтобы через нужных людей раздобыть лекарства для посторонней ей женщины.

Летом сорок четвертого года перед широкой двустворчатой дверью на втором этаже дома Жилкомбината № 7 стояла субтильная рыжеволосая девушка. Перед тем как робко постучать, она долго мялась и мысленно подбирала слова. Лёля сильно отличалась от той бойкой девчушки, которая впервые пришла в эту квартиру по поручению тети Зины.

– Вам кого? – ей открыла незнакомая женщина. Холеная, с ярко накрашенными губами и выбеленными волосами под Орлову.

– Серафиму Густавовну.

– Она уехала в Москву.

К концу сорок третьего года ситуация на фронте изменилась. Враг отступал, оставляя за собой руины и пепелища. Люди, кому было куда, постепенно возвращались из эвакуации. Месяц назад тетя Зина с ребятами уехала в Воронеж. У них в семье радость: муж тети Зины поправился и после ранения ему дали отпуск. Село, в котором до эвакуации жила Лёля, сгорело. Отец погиб в первом же бою; бабушка с ними в Алма-Ату не поехала, сказала: «Буду умирать на своей земле». Напророчила.

– Простите, – прошелестела Лёля.

На площадке между этажами ее нагнал гулкий от подъездной пустоты голос:

– Постой! Ты Лёля?

С девичьей прытью Лёля вернулась назад.

– Вот! Серафима оставила для тебя, – женщина протянула ей сверток.

Акимов

– Мы провели расследование. Чтобы не нарушать конфиденциальности, отчет по почте скидывать не буду. Когда вам удобно подойти? – задали вопрос по телефону.

Лёва хоть сейчас был готов бежать в «Чеглок». На том и договорились.

Уже через сорок минут Нечаев разговаривал с Акимовым в его кабинете.

– В отчете я указывать не стал, но, думаю, вам будет интересно, – звучал уверенный баритон Сергея. – Это была не первая драка в тот вечер с участием погибшего. Первая произошла с женщиной, – он сделал паузу, вопросительно глядя на заказчика.

«Так я тебе и рассказал!» – подумал Нечаев.

– Если эта дама нанесла родственнику вашей знакомой какие-либо серьезные удары, ей лучше об этом молчать.

– Понял. А если полиция – ну вдруг – выйдет на эту даму?

– Если выйдет, то ее пытались ограбить, ей удалось убежать. Погибший-то был не агнец.

Лёва мялся. Ему надо было выяснить, нашли ли рядом с трупом аметист из бус Зои. Но как об этом спросить, чтобы Акимов не догадался о ее причастности к произошедшему? Хотя о чем это он? Акимов и так осведомлен лучше его.

– Аметист на спортивной площадке нашли? – прямо спросил Лев.

– Не было никакого аметиста! – заверил Сергей.

Зоя Сапожникова. От этого имени сердце Акимова замирало. Он до сих пор ее любил и знал, что они никогда не будут вместе. Он достаточно богат, чтобы бросить к грациозным ногам Зои весь мир. Но он киллер Ювелир, на счету которого множество смертей, и он не имеет права портить ей жизнь. Он всегда будет ее ангелом-хранителем, пускай падшим ангелом Люцифером, но его крылья защитят ее от напастей.

Когда в ходе работы по поиску аметистовых бус, вынесенных из съемной квартиры Зои, Акимов установил личность преступника, дело приняло новый оборот.

Павла Киселёва Сергей узнал, хоть и не сразу: на видеозаписи автомобильного регистратора было непросто разглядеть изменившиеся со школьных лет черты Киселёва. Акимов не стал посвящать своего напарника Михаила в подробности. Причинили вред Зое, и наказать злоумышленника – дело его чести.

Акимов приехал к Киселёву на дачу, слегка припугнул, и тот выложил ему все.

Сергей рассчитал дозу препарата верно: Киселёв умер не сразу, его сердце остановилось спустя несколько часов. Вырубив Киселёва точным, не оставляющим следов ударом, Акимов обследовал содержимое его телефона и удалил информацию, касающуюся Зои. С кривой улыбкой Акимов читал переписку «Данилы» и «Даши»: конспирация на уровне детского сада! Акимов допускал, что организатор нападения на Зою, Быстрова, не остановится. Ее следовало нейтрализовать.

Акимов установил слежку за Катериной и не ошибся: Быстрова вызвала из области своего родственника для «непыльной работы». Снять на видео их со Жмериным встречу, на которой они обсуждали детали предстоящего нападения, не составило особого труда: наблюдательность не являлась сильной стороной ни Жмерина, ни Быстровой – огляделись по сторонам и сочли это достаточным.

После встречи Жмерина и Быстровой Акимов все время незримо сопровождал Зою. Он заметил Жмерина около Зои на перекрестке, когда она поздним октябрьским вечером возвращалась с тренировки. Внезапно Акимов на что-то напоролся колесом «Тойоты». Середина перекрестка, трамвайные рельсы, и надо отогнать машину к обочине.

До спортивной площадки, на которой произошла стычка, Сергей добрался слишком поздно, когда Зои уже там не было. Жмерин лежал без сознания, из его виска сочилась кровь. Ее стремительная фигурка, показавшаяся вдалеке, давала надежду, что с Зоей все в порядке.

Наметанным взглядом Акимов определил ход событий: защищаясь, Зоя нанесла Жмерину удар обломком доски.

«Не жилец», – констатировал Сергей.

Тщательно протер доску, чтобы удалить с нее отпечатки Зоиных пальцев. Инсценировать последствия групповой драки было задачей несложной, Ювелир в своей богатой практике проделывал еще не то.

Зоя

– Наши чайные вечеринки становятся традиционными, – заметил Нечаев, глядя сквозь наполненный стакан, который прежде Зоя использовала в качестве карандашницы.

Зоины чашки из костяного фарфора для Лёвы были слишком маленькими, а иных в ее цыганском хозяйстве не водилось. Как и в прошлый раз, они с Лёвой устроились в лоджии, за панорамными в пол стеклами которой степенно погружался в сумерки город.

– Тебе не о чем беспокоиться. Виктор погиб от рук группы лиц, – сообщил Лёва.

– Но я ударила его доской, – спорила Зоя.

С Лёвой они все обсудили еще в прошлый раз и пришли к выводу, что информацию из интернета надо делить на шестнадцать.

– О тебе в полицейских протоколах нет ни слова.

Предвосхищая ее вопрос, Лёва пояснил:

– Я обратился в детективное агентство. Вот отчет, – он достал из кармана сложенный лист.

– Но как же?! – она зависла, переваривая услышанное: вместо того чтобы хранить секрет, Лёва поделился им с детективным агентством.

Зоя читала отчет, не понимая, как реагировать.

«На сегодняшний день полиция располагает следующими данными.

…В ходе розыскных мероприятий установлено, что смерть гражданина Жмерина В. Н. наступила в результате нанесения ему удара тупым предметом – доской. По предварительным данным, Жмерин стал участником групповой драки с неустановленными лицами, в которой получил смертельный удар. Предположительно, в драке участвовали четыре человека: В. Жмерин и трое неустановленных лиц мужского пола среднего телосложения ростом от ста семидесяти до ста девяноста сантиметров…»

– Если полиция на тебя выйдет – ведь тот парень на тебя напал, – расскажи все, как было, только о том, что ты его ударила доской, молчи. Не было доски.

Зоя все понимала: после стычки с ней парень нарвался на хулиганов, но решающим мог оказаться удар, который нанесла ему она.

– А как же камень из моих бус? Он порвал на мне бусы. Аметист мог оказаться рядом с трупом.

– Значит, не оказался. Упал в каком-нибудь другом месте. Может, в подъезде. – По недоверчивому взгляду Зои Нечаев понял, что она сильно сомневается, что обстоятельства сложились в ее пользу.

– Я задал этот вопрос детективу. Он сказал, что никакого аметиста на месте преступления полицейские не обнаружили.

– Откуда ему знать? Он же в полиции не работает.

– Он раньше там работал. Остались связи. Иначе как бы он вел расследования? Его контора давно загнулась бы!

Они замолчали, каждый думая о своем. Проблема вроде бы утряслась. Можно сказать, упала гора с плеч. Да что там гора! Целая горная система величиной с Гималаи! Зое следовало радоваться, пуститься по этому поводу в пляс, но на душе у нее по-прежнему оставалось скверно.

– Лёва, – задумчиво произнесла она, – а если бы в том агентстве, в которое ты обратился, узнали бы про меня и сообщили в полицию?

– Не сообщили бы.

– Они обязаны сообщать, – упрямилась Сапожникова.

– В этом агентстве не сообщили бы.

– Почему ты так уверен?

– Обрати внимание на реквизиты, – Лев ткнул пальцем в нижний после отступа абзац.

– ООО «Чеглок». Частное детективное агентство. Фонарный переулок, четырнадцать. – Зоя вопросительно посмотрела на друга.

– Дальше читай.

– Директор Акимов С. А.

– Именно. Акимов. Из Киришей, – весомо произнес Нечаев.

– К землякам у него особое отношение? – в ее голосе звучала ирония.

– Помнишь веник в почтовом ящике?

На лице Зои появилась улыбка. Конечно, она помнила! Ее первые цветы. Это было так неожиданно и мило.

– Веник принес Акимов. Я сам видел.

– И ты мне об этом не сказал, – с укором произнесла Зоя.

– Я и сейчас не хочу тебе это говорить, а раньше – тем более!

– А что раньше? – Зоя хитро посмотрела на Лёву.

– А то ты не знаешь, – ушел он от ответа.

– Не знаю! – беспечно произнесла она.

Лёва серьезно посмотрел в ее удивительного цвета глаза. Наконец он набрался смелости.

– Я люблю тебя, Зойка! Люблю давно.

Они стали целоваться – сначала медленно, потом страстно, снимая друг с друга одежду. Все случилось там же, на лоджии. С лоджии они переместились в комнату, ловя в потемневшем небе всполохи света от переливающихся вдалеке рекламных щитов. Очнулись на полу в кухне, совершенно не чувствуя его неудобной твердости.

– Выходи за меня, – сказал Лёва, заглядывая в глаза едва проклюнувшемуся рассвету.

В это время город окутала та нежная тишина, какая бывает лишь однажды в сутки.

– Я в Испанию собираюсь переезжать. Деньги коплю.

Недавно Зое приснился парень, который на нее напал, Виктор Жмерин. Он, как и все покойные, умолял найти аметист.

Зоя проснулась разбитая, она злилась, но ничего поделать не могла.

Выдра, Шпыряков, Иванючина, Киселёв, Колязина, грозного вида человек из прошлого века и, конечно, мама. Много лет покойные терзают ее во сне, просят вернуть аметисты. Это настолько невыносимо, что Зоя Сапожникова была готова на все, лишь бы обрести покой.

Зоя знала, ей придется их всех простить. Простить по-настоящему и молиться за их души. Как же это непросто! Простить тех, кто не стоит даже того, чтобы о них помнить! Сколько времени это займет? Год, два? А может, пять лет или больше.

Лиловая дева камни выдает довольно скупо, по словам сеньоры Паулы, один-два аметиста в год, и те нужно заслужить. Чем больше камней будет утрачено, тем дольше ей предстоит жить в Испании. Там, на побережье Коста-Брава, конечно, прекрасно: зимы практически нет, море, воздух. Снять недорогую квартиру в непопулярном месте, работать можно удаленно. Но все равно без достаточной суммы туда ехать нельзя.

– Поедем вместе! – решительно сказал Лёва.

– В Каньельес. У меня там дело. Надолго, – Зоя как будто бы его отговаривала.

– Поедем куда ты скажешь!

– Хорошо.

– Это значит «да»? – просиял Нечаев.

– Это значит «подумаю».

Артём

Артём Бобков, первый заместитель директора «Ампиры», спортивной пружинистой походкой шагал по широкому коридору «Фаворита». После тренировки он направлялся в гардероб, чтобы затем ехать домой.

– Добрый день! – подскочила к нему Ада.

Где она пряталась, непонятно. На ней была спортивная одежда в обтяжку, подчеркивающая каждый изъян фигуры.

Артём поморщился: ему нравились естественные формы, а не гипертрофированные, как нынче модно. Мода часто глупа и нелепа и всегда преходяща. Ада свою огромную задницу выставляла напоказ, словно она не являлась недостатком.

– Что ты тут делаешь? – растерялся Артём.

– Попу пришла подкачать, – Ада повернулась к Бобкову задом, демонстрируя свой капитал.

«Лучше бы мозг подкачала», – с неприязнью подумал Артём.

– Артёмушка! Я по тебе соскучилась! – Бобков попытался освободиться от объятий, но не тут-то было: бывшая любовница обладала навыками бультерьера. Она проворно достала телефон и принялась делать селфи.

– Прекрати! – рыкнул Бобков.

– Артёмушка! – отступила она. Вид несчастный, глазки в пол. – Артёмушка, давай поговорим!

– Я тебе уже все сказал! – Он начал тихо закипать. Доходчиво же объяснил, что между ними ничего быть не может. Но опять за рыбу деньги.

– Ну пожалуйста! В последний раз! – взмолилась она.

Ада схватила обескураженного Бобкова и, пока тот не опомнился, усадила его на кожаную банкетку в глубине холла.

– Артёмушка! Я все поняла! Прости меня!

– Прощаю, – буркнул Артём, порываясь уйти. Ада пригвоздила его колено ладонью.

– Артёмушка! Я тебя понимаю: жена, дети, привычка. Ты не можешь решиться покинуть зону комфорта. Но ты ведь сам говорил, Катя тебя не любит, дома все тухло!

– Я ошибался.

– Не ошибался! – с жаром произнесла Ада. – Представь, что ты проживешь всю жизнь с нелюбимой женщиной, а жизнь коротка! Тебе страшно все сломать, но прими реальность – там давно все сломано! Катя тебя никогда не простит.

– Откуда тебе знать?

– Знаю, милый. Она тебе всю жизнь будет припоминать измену. Ведь сейчас она припоминает?

Бобков молчал. Бывшая любовница говорила все правильно и про Катю, и про страх потерять семью. Артёму на миг померещилось, что перед ним та самая все понимающая, внимательная, чуткая к струнам его души женщина, о которой он мечтал.

– Припоминает? – повторила она вопрос.

– Припоминает.

– Вот видишь! – восторжествовала Ада. – И ты согласен это терпеть? А твоя жена? Подумай, каково ей с тобой? По-женски я ее понимаю: страшно остаться одной, потерять финансовую поддержку… Уверяю, ей будет лучше, если вы разведетесь! Она красивая и еще молодая, Катя найдет свое счастье. Неужели она этого не заслужила?

Вопрос звучал провокационно. Ада умела влезть под кожу. Не дождавшись ответа, Ада продолжила окучивать свою жертву.

– Я понимаю твою ответственность перед сыновьями. Но ты останешься для них отцом. Хорошим отцом! Они будут приходить к нам в гости, жить с нами. Я приму тебя с детьми!

– Примешь?! – убаюканный сладкими речами, Бобков очнулся.

Какая-то левая баба готова принять его, Артёма Бобкова, с детьми! Одолжение делает! Это ей надо расстараться, чтобы приняли ее!

У Бобкова наконец открылись глаза: Ада – типичный манипулятор, преследующий свои меркантильные цели, охотница за денежными мешками, не имеющая ни капли достоинства. Он ее послал, а она все равно липнет. Выслеживает, слова находит. За идиота его держит! От ее подкатов Артёму сделалось противно.

Бобков резко, словно грязную ветошь, сбросил руку Ады со своего колена, поднялся с банкетки и, не говоря ни слова, ушел.

– Артёмушка! – кинулась ему вслед Ада.

Ей непременно надо было вернуть Бобкова, он был ее билетом в красивую жизнь, за который она намеревалась стоять насмерть. Она и в этот фитнес-центр купила абонемент только ради того, чтобы выловить в нем Артёма. На работе Бобков ее избегал, телефон заблокировал, когда она ему звонила с других номеров, сбрасывал. За тот лакомый кусок, который можно стрясти с первого зама директора, она не только в этот неудобно расположенный «Фаворит» будет ездить, в Магадан пешком побежит!

– Артёмушка! – схватила она его за руку. – Не бросай меня!

– Ада! Пошла на х…! – его терпение закончилось.

Ада достала Бобкова до такой степени, что он наплевал на свой имидж хорошего, вежливого человека.

По хмурым с лужами улицам Артём ехал домой. Крупные капли дождя били в лобовое стекло, смывая с него недельную пыль. Жаль, что ничем не отмыть душу от того гадкого налета, который нанесла на нее бывшая любовница. Это же надо быть такой голодной до чужого кошелька, чтобы продолжать цепляться, когда послали! Он тоже хорош – слишком поздно понял, в какое дерьмо вляпался.

К глубокому разочарованию Артёма, Ада Перетыкина оставила в его жизни след настолько омерзительный, что так просто его не стереть.

Катя

Весь чат только и обсуждал вызовы в полицию по поводу смерти Киселёва и других ушедших из жизни одноклассников. Поэтому, когда Кате позвонили и пригласили к следователю, она ничуть не обеспокоилась. В чате тысячу раз перетерли, какие вопросы задают в полиции. Выходило, что свидетелей опрашивают формально. Ну и она ответит формально: знаю не более того, что знают все. Ей было даже интересно побывать в казенном учреждении с грозным названием «Следственный отдел». Выход в свет, опять же.

По этому случаю Катя надела свое любимое платье, прямой покрой которого выгодно скрывал «дополнительные места для поцелуев» на ее фигуре. Ввиду активной деятельности, развиваемой ею в последнее время, Быстрова немного похудела, но все равно у нее оставалось изрядное количество лишних килограммов. Уложила волосы, сделала макияж, маникюр и во всей красе шагнула в кабинет следователя.

Борис Александрович Муровицын оказался весьма импозантным и, на первый взгляд, приятным мужчиной. Он даже ей улыбнулся, здороваясь. Улыбка, впрочем, была по-казенному скупой, как и его сдержанный, любезный тон.

После заполнения данных из ее паспорта следователь приступил к допросу.

– Вы знакомы с Виктором Николаевичем Жмериным?

– Да, – не вполне уверенно сказала Катерина. При чем тут Витька? Всех же про покойных одноклассников спрашивали! – Он родственник моего мужа. Двоюродный племянник.

– Когда в последний раз вы его видели?

– Так сразу и не скажу… – она сделала вид, что вспоминает. Родителям Витьки в полиции ясно сказали: их сын погиб в групповой драке. Чего от нее-то надо?! – Кажется, в среду, двадцать седьмого сентября, – осторожно ответила Катерина.

– Где вы виделись?

– В парке на Елагином.

– О чем вы разговаривали?

– Да так, ни о чем. Обсудили семейные новости и разошлись, – как можно равнодушнее ответила Катя. Вот прицепился!

– В каких вы отношениях с Сапожниковой Зоей Игоревной?

– Ни в каких! – поспешно ответила Бобкова, нервно глотнув ртом воздух.

Вопрос Катю ошеломил. С одной стороны, она обрадовалась, что, раз следователь спрашивает о Сапоге после вопроса о Витьке, значит, Витька все-таки работу свою выполнил. Но появился еще и страх, пробежавший тонким ручейком пота по внутренним сторонам рук.

– Тогда как вы объясните, что являетесь организатором нанесения телесных повреждений гражданке Сапожниковой?

– Не понимаю, о чем вы, – на Катином лице мелькнула улыбка: телесные повреждения! Зоська все-таки получила по сопатке! Нечего к чужим мужьям липнуть! Катя не придала значения тому, что ее обвиняют в организации преступления. Это еще надо доказать!

– Нам известно о вашем сговоре с Виктором Жмериным. Вы обещали ему заплатить, если он, как вы выразились, «начистит рыло» гражданке Сапожниковой. На какой почве у вас с ней конфликт?

– Ни на какой, – буркнула Катя. – Я не желаю слушать беспочвенные обвинения в свой адрес! – Быстрова гордо сверкнула глазами, в ней заговорила королева.

– Обвинения отнюдь не беспочвенные. Следствие располагает видеозаписью, на которой вы с гражданином Жмериным планируете преступление против Сапожниковой. – Муровицын развернул перед Катей свой ноутбук и включил видеозапись.

«На голове черте что! И сутулюсь!» – почему-то прежде всего отметила Быстрова, наблюдая, как они с Витькой обсуждают детали предстоящей работы.

«Наваляй ей от души! Начисть рыло, чтобы шрамы остались!» – возбужденно давала указания Катя с экрана. Витька заверял, что все будет сделано в лучшем виде.

«Курицу зовут Зоя Сапожникова, – продолжала Катя. – Фотку и адреса, где бывает, скину. Обязательно удалишь. Уяснил?»

«Не дурак. А деньги?»

«Деньги после».

«Аванс-то дай. Расходы предстоят. На такси там и все дела».

«Ладно», – согласилась Катерина.

Посмотрев «кино», Катя ошарашено взглянула на следователя. Откуда взялась эта гребаная запись?! В парке вроде нет видеокамер, только на входах.

– Имеет место состав преступления, предусмотренный статьей 112 УК РФ «Умышленное причинение средней тяжести вреда здоровью». Наказывается лишением свободы до пяти лет. Учитывая то обстоятельство, что после нападения на Сапожникову Виктор Жмерин погиб, напрашивается вывод, что не без вашего участия, а это совсем другой срок, – бесстрастно обрисовал ей перспективы Муравицын.

– Я никого не убивала! – закричала Катя. Она лишь сейчас поняла, в какую ужасную историю влипла. – Как вы смеете! Витя наш родственник, а вы! Вы, вы… – у нее не хватало слов. Бобкова достала из сумки бутылку воды и жадно глотнула.

– Дальний родственник, – с нажимом произнес Борис Александрович. – Чтобы замести следы своего преступления, вы решили избавиться от исполнителя. Кстати, вы расплатились со Жмериным?

Катя молчала.

– И платить не пришлось, – добавил следователь.

– Витя погиб в групповой драке. – Шоковое состояние отступило, и мозг Кати заработал. – В групповой! Нам родители Витеньки рассказали. А группа – это не одна я! Остальные участники где?

– Найдем. Пока не поздно, предлагаю написать явку с повинной.

– Ничего я писать не буду! – отчеканила Бобкова.

– Дам вам время подумать.

– В камере? – испуганно уставилась на следователя Катерина.

– Пока ограничимся подпиской о невыезде.

Катя

С появлением настоящей проблемы суета вокруг Артёма и его любовниц померкла и сразу отошла на задний план. Катя не находила себе места: за что бы она ни бралась, все валилось из рук. Засыпала с трудом, просыпалась среди ночи и потом уже уснуть не могла. Артём истолковал состояние жены по-своему.

– У меня давно с ней ничего нет и быть не может! – преданно заглянул он в покрасневшие от бессонницы, с зелеными искорками глаза Кати.

– Артём! – уткнулась в грудь мужа Быстрова. – Артём!

Катерина поведала ему все как на духу: и про Зосю с ее бусами, и про Киселёва, и про племянника Витю.

– Артём! Мне страшно! Следователь сказал, что мне грозит срок. Реальный срок! Я никого не убивала! Я не убивала Витьку! Я бы не смогла! – из ее красивых глаз хлынули слезы.

– Бедная моя девочка! – прижал ее к себе Бобков. – Тебе не о чем беспокоиться, я все устрою.

Катя удивленно посмотрела на мужа: она ожидала негодования, критики, злости, чего угодно, только не поддержки. Артём сразу возвысился в ее глазах. Как он все устроит, Катерина не представляла. Против нее веские улики. Если к убийству Вити она непричастна, то от статьи 112 ей не отвертеться. Но все равно мужнино намерение помочь Катя оценила.

Как ни странно, все обвинения с Бобковой сняли. Утром, дождливым и серым, Катерина явилась в знакомый кабинет. С момента получения повестки она в смятении готовилась к собственному аресту: выстирала и собрала одежду, необходимые в быту вещи, непортящиеся продукты. Со всем этим скарбом Катя сидела напротив Муровицына и ждала, когда он закончит бумажную волокиту.

Наконец Борис Александрович оторвался от бумаг и будничным тоном зачитал ей какой-то документ, из которого Катя ничего не поняла, кроме того, что она свободна.

– Пожалуйста, ознакомьтесь с постановлением и поставьте подпись, – протянул ей бумагу следователь.

Катерина сделала над собой усилие, чтобы прочитать написанное. Переживания, свалившиеся на нее в последнее время, сильно подорвали нервную систему и притупили способность соображать.

– И что теперь? – вопросительно подняла она глаза на Муровицына.

– Теперь на выход.

– Как это?

– По делу Жмерина вы проходите в качестве свидетеля. Будьте готовы, если вас вызовут, явиться на допрос.

– А по делу Сапожниковой?

– Нет никакого дела Сапожниковой. Вам пригрезилось! – усмехнулся следователь.

Когда в руки Муровицына попала видеозапись с готовящемся покушением на Сапожникову и сопроводительное письмо от неназвавшего себя «сознательного гражданина», он сразу почуял, что здесь можно поживиться.

Екатерина Михайловна Бобкова являлась женой первого заместителя директора «Ампиры». По всему выходило, дамочка не бедная. Муровицын навел справки о доходах семьи и имеющейся недвижимости. Апартаменты на канале Грибоедова показались следователю убедительными. По информации из сводки происшествий, Виктор Жмерин, тот самый родственник Бобковой, которого она наняла для совершения преступления, оказался убитым в групповой драке на Пражской улице.

Борис Александрович вызвал Сапожникову на допрос и остался доволен: факт нападения Зоя Игоревна подтвердила.

– Второго октября я возвращалась из фитнес-центра. Недалеко от дома на меня напал какой-то парень.

– Вы проживаете на Пражской? – уточнил следователь.

– Да, – сдавленым голосом подтвердила Зоя.

Она помнила инструкцию Лёвы: рассказать про нападение, об остальном молчать.

– Вот этот? – предъявил ей Муровицын фото Жмерина.

– Да.

– Он нанес вам повреждения? Что-то у вас забрал? – в глазах следователя заиграл интерес.

– Нет. Не успел. Я убежала.

– Почему вы не обратились в полицию?

– С чем? Как говорят ваши коллеги, состав преступления отсутствует.

– Это как посмотреть, – туманно изрек Борис Александрович.

Установить личности участников драки, в которой погиб Жмерин, не удалось. Этого и не требовалось. Муровицын нагнал на Бобкову страху и принялся ждать, когда ему предложат мзду.

Ждать долго не пришлось. Уже через два дня ему позвонил Артём Бобков с просьбой встретиться.

Серафима

Серафима Суок никогда не была яркой красавицей. В ее внешности угадывалось что-то змеиное: остроносая, с ущельями глаз на узком, вытянутом лице. Но не красота очаровывала многочисленных поклонников. Сима никогда не унывала, в ней была необыкновенная легкость и беззаботность, энергия юности, дающие ощущение счастья. Всем хотелось счастья, а в тяжелые времена – особенно.

На долю Суок выпали три войны, революция, голод, эпидемия тифа, репрессии. Она не впала в отчаяние, вопреки всему жила смеясь, каждый день проживала как последний. Детей Серафима не родила. Это был ее осознанный выбор: как она растила бы их и для чего? Когда не знаешь, что будет завтра, когда вокруг столько смертей! Дочь старшей сестры умерла в младенчестве, сын погиб на фронте, сын другой сестры покончил с собой; муж Симы сгинул в лагерях, сама она едва избежала ареста.

Лёля Серафиму забавляла и напоминала ей о той наивной, восторженной девочке, какой была когда-то она сама. Юная Сима видела в людях только хорошее, жила с открытым сердцем, верила в любовь.

С тех пор как погиб Нарбут, он стал часто сниться Серафиме. Угрюмый, исхудавший, походивший на бродягу, Владимир держал в обрубленной руке кайло и хрипел:

– Верни аметист! Заклинаю! Найди его и верни!

«Аметист найдет чистая душа», – вспомнила Серафима странные слова циркачки.

Чистая душа! Серафима не стала посвящать Лёлю в историю аметистов, она оставила для нее бусы – знала, что рано или поздно девочка к ней зайдет. Каким образом найдет камень Лёля, Суок не имела представления. Все сложится само, не сомневалась Серафима. К проблемам Сима относилась с удивительной легкостью, предоставив им возможность решаться без ее участия. И они решались!

Нарбут Симе больше не снился. Серафима Суок вышла замуж за Шкловского и прожила с ним долгую, счастливую жизнь. Шкловский, довольно своенравный и резкий со многими, относился к Симочке как к нежному цветку.

Лидия Багрицкая провела в лагерях девятнадцать лет, растеряв в них остатки здоровья и красоты. Олеша окончательно спился и скончался в шестьдесят один год. Его жена Ольга Суок до конца его дней оставалась мужу верным другом, а Серафиму писатель считал своей музой и за всю жизнь не сказал о ней ни одного дурного слова.

Это о Симе Олеша написал в «Зависти»: «Вы прошумели мимо меня, как ветка, полная цветов и листьев».

Не будь в жизни Юрия Олеши трагической любви, возможно, он не создал бы своих произведений. Несмотря ни на что, Олеша считал Серафиму Суок самым прекрасным, что произошло в его жизни.

Валентин Катаев, в прошлом белогвардейский офицер, получил Сталинскую премию, на посту главного редактора журнала «Юность» он открывал дорогу в литературную жизнь молодым талантам. Со Шкловским они тихо друг друга ненавидели, что выражалось во взаимных колкостях на встречах в литературных кругах, а также отражалось в произведениях обоих – каждый наделял чертами неприятеля своих отрицательных персонажей.

Пророчества циркачки сбылись: Сима жила лучше многих. Роскошная московская квартира, дача, поездки к морю, хорошие вещи… Благодаря супругу – литературоведу, критику, сценаристу, киноведу, лауреату государственной премии – ей было доступно то, о чем большинство советских граждан не могло и мечтать.

Эпилог

Полгода спустя

Артём с Катей вернулись с Мальдивских островов. Катя похудела, а загар зрительно делал фигуру еще тоньше. Глаза сияли, с лица стерлось выражение настороженности, надолго обосновавшееся там из-за недавних событий. В этот раз они не стали брать с собой сыновей и впервые за долгие годы почувствовали себя влюбленной парой. Артём нежно ухаживал за женой, устраивал ей романтические сюрпризы и был страстен, как в юности.

Вопреки календарю, начало апреля в Петербурге радовало теплом. Весна манила на обласканную солнцем улицу, будоражила кровь, обещала счастье.

Катя нежилась под одеялом, когда Артём пришел с кухни, поцеловал и пригласил к столу.

– Я хотел приготовить круасаны, но вышли блинчики.

– Обожаю блинчики! – улыбнулась Катя.

– Люблю смотреть, как ты ешь, – признался Артём, любуясь, как жена отщипывает от блина кусочки и макает их в сметану. – А еще вот. – Он положил перед ней билеты в театр.

– На «Баядерку»! В Мариинский! – обрадовалась Катя. – Ты чудо!

Как же она давно не была в театре! В ее голове пронеслись мысли: что надеть?

– Сейчас позавтракаем и пойдем выбирать тебе платье, – угадал ее мысли Бобков.

Их планы нарушил телефонный звонок.

– Следователь Барышников, – представились на том конце.

Сердце Кати упало. Ничего не закончилось. То, что следователь был другим, ничего не значило. Муровицын мог уйти в отпуск, уволиться, перевестись с другое место.

– В чем дело? – проронила Катя взволнованно.

– Нужно с вами поговорить. Завтра в четырнадцать сможете подойти?

Возникла пауза. Катя бешено соображала: сказаться больной, бежать!

Артём взял ее за руку:

– Я тебя не оставлю. Что бы ни случилось.

– Это не займет много времени. Могу вызвать повесткой, – добавил Барышников.

– Я приеду, – вымолвила Катя.

Все рухнуло в один момент. С похоронным лицом Быстрова вошла в назначенный кабинет.

– Присаживайтесь, – равнодушно произнес следователь.

Накануне Артём проконсультировался с адвокатом. Адвокат порекомендовал не паниковать и сначала узнать, в чем дело. Легко сказать: не паниковать!

– Вы знакомы с Перетыкиной Адой Ивановной?

– А кто это? – натурально удивилась Катя, смутно догадываясь, о ком речь.

– Полгода назад она активно вела с вами переписку, присылала фотографии и даже угрожала.

– Ну не я же ей! – едва не рассмеялась вслух Бобкова.

Перетыкина! Какая говорящая фамилия! Или следователь прикалывается?

– Не вы, – согласился Барышников.

– Так в чем же дело?

– Неделю назад обнаружен труп Ады Перетыкиной.

Катерина все-таки расхохоталась: громко, раскованно, как смеется Рыдалова. Ее выкрашенная в синий цвет прядь падала на лицо, прикрывая взгляд демонических глаз. Отсмеявшись, Катя выдала:

– Неделю назад мы с мужем отдыхали на Мальдивах. Где ее обнаружили, надеюсь, не в Мале?

– В пригороде, в выгребной яме на заброшенной даче.

– Я к этому непричастна.

– Может, вы что-нибудь знаете? В дачный сортир Перетыкина не сама упала. Судя по следам борьбы, ее в нем утопили.

– Нет. Я ничего об этом не знаю.

Покидая кабинет, Катя не смогла скрыть улыбку. Туда тебе и дорога, мразь! В строгих коридорах Следственного отдела стучали каблуки новых туфель Быстровой и звучал ее заливистый смех: Перетыкина!

– Артём, ты знал? – спросила Катя, усевшись на пассажирское место «Вольво». Муж дожидался ее на парковке около Следственного отдела.

– Да. Меня уже вызывал следователь.

– И ты мне не сказал!

– Не хотел тебя расстраивать.

– Расстраивать?! Ты считаешь, я бы расстроилась?!

– Действительно, не подумал об этом.

– Жалко ее?

Бывшую любовницу Бобкову было жалко, как любое живое существо. Барышников показал ему фото трупа. Хотел надавить на совесть, чтобы Артём не скрывал информацию, если что знал. На теле кровоподтеки, в ее длинных черных волосах дерьмо и мусор, и вся Перетыкина с ног до головы в дерьме.

«Наверное, ужасно воняет», – с брезгливостью подумал Артём.

Бобков поймал себя на мысли, что не испытывает никаких чувств, будто бы ему сообщили о смерти какого-нибудь неизвестного прохожего. Она сама виновата. Нашла очередной кошелек на ножках, стала шантажировать и получила закономерный результат – смерть в выгребной яме.

– Не знаю, – ответил Артём. А сам подумал, что это к лучшему – не будет лезть в его жизнь.

Content

Алина Егорова
Аметисты Серафимы Суок

Пролог

За три месяца до событий

Артём

1908 г. Одесса

Катя. За месяц до гибели Павла Киселёва

Когда-то давно. Кириши

1917 г. Одесса

Артём

Фролова

Зоя

Когда-то давно. Кириши

1917 г. Одесса

1918 г. Одесса

Катя

Артём

1920 г. Одесса

Катя

Когда-то давно. Кириши

Катя

Зоя

Серафима

Катя

Зоя

Киселёв

Когда-то давно. Кириши

Серафима

Катя

Зоя

Серафима

Зоя

Артём. Переписка в WhatsApp

Серафима

Зоя

2005 г. Кириши

Акимов

Серафима

Когда-то давно. Кириши

Пять лет назад. Испания

Рассказ сеньоры Паулы про Лиловую деву

Серафима

Когда-то давно. Кириши

Поминки Павла Киселёва

Катя

Катя

1942 г. Алма-Ата

Зоя

Катя

Зоя

Акимов

Катя

1942 г. Алма-Ата

Зоя

Катя

Лёва

1943–1944 гг. Алма-Аты

Акимов

Зоя

Артём

Катя

Катя

Серафима

Эпилог