Колыхалов Владимир

Крик коростеля

Крик коростеля

Александру Каялову

1

К бессонным ночам Александр Константинович Бобров давно привык: профессия капитана-инспектора рыбоохраны приучила его полуночничать — браконьер чаще всего норовит темнотою прикрыться. Тут не зевай, не спи…

В эти дни Боброву надо было идти в рейд, но из-за болезни жены Ксении пришлось задержаться, испросив у начальства отгульные сутки. А их в запасе у капитана-инспектора хватало, так как он, почитай, в весеннюю, летнюю и осеннюю пору дневал и ночевал на реке, гоняясь, по словам его тещи, «за татями». Время для службы рыбоохраны стояло натужное, а он был вынужден мешкать, помогая жене поскорее встать на ноги. Это и бередило бобровскую душу — приходилось как бы отлынивать от служебных дел. У жены случился острый аппендицит, увезли ночью по скорой и сразу под хирургический нож. Операция вышла тяжелая, с осложнениями. Теперь Ксения выписалась, но все еще «шатко ходила», держась за стены. Переживал за нее, за работу, оттого и спал плохо или вовсе не мог сомкнуть глаз.

Уже приближалось утро необычно раннего для Нарыма лета. Светлые шторы на окнах окрасились алым; скоро заря займет полнеба, прольется в озера и реки, высветит стены и крыши домов по всему Медвежьему Мысу…

Дело свое в управлении охраны рыбных запасов и вод Александр Константинович вел исправно почти десять лет кряду. Относился он к крепкой сибирской породе — роста саженного, в плечах крутой, с крупным выдубленным лицом, светлоглазый и светловолосый. О нем говорили, что он прямодушный и живет по заповеди: не укради.

На его-то работе, при его-то возможностях можно было жар загребать чужими руками. Хорошие люди к Боброву тянулись, мошенники за версту стороной обходили, ибо был неподкупен Старший Ондатр, как он сам себя окрестил давненько уже под веселую руку.

Бобров считал себя человеком в какой-то мере счастливым, потому что с природой он жил в ладу, в меру сил охранял ее, «не живодерничал», и всякое надругание над ней отдавалось в его душе болью.

Каждую зиму молил Александр Константинович прихода большого паводка: уж разлив так разлив, чтобы и хлам с земли смыло, и напитало луга влагой и илом, и рыбы могли всласть отвести свою брачную пору. Когда-то оно так и было, но последние годы застопорило. Началось удручающее мелководье: заливные луга на глазах превращались в суходолы, полноводные прежде протоки мелели, озера будто вычерпывал кто — и обнажались чаши до дна с высохшими ракушками. Нерестилища заболачивались, зарастали кочкарником, а по кочкарнику поднимался стеной таволожник, ушасто топорщилась трава-резунец.

Да только ли это! Сама Обь приуныла, не стало в ней шири былой, ослабло течение, косы, закоски да острова куда ни глянь. Прежде обильные паводки намывали на пойму ил, от которого разнотравье густело, кипело в цветении от середины и до заката лета. Теперь же маловодье и здесь оставляло след грусти. Скудели луговые злаки, редели косяки рыб, утиные стаи и всякое водяное зверье. А тут пришло еще в чьи-то умные головы подпитывать луга мочевиной. Горы мешков громоздились теперь по обским берегам. После покоса удобрения рассеивали по низинам и чисто выбритым гривам. На растительности эта мера неплохо сказывалась, травы взаправду тучнели и колосились, но рыба дохла по озерам, истокам. Дождями яд смывало в ближайшие водоемы, и беды просто было не избежать.

Рыбе вредили и с разных других сторон: когда случались разрывы нитки нефтепровода, когда выплескивали нефть из скважин при испытаниях. Исходила порча от заправочных станций — наземных, плавучих. От множества судов, капитаны которых не стеснялись спускать замазученные подсланевые воды в реку. Вредил молевой сплав леса и изношенные корпуса катеров, самоходок, затопленные вблизи Медвежьего Мыса и во многих иных местах.

Не сокращались, а множились и любители воровской рыбалки.

Чем больше терпела природа, чем хитрей, изворотливей становились ее хулители, тем яростнее ввязывался в борьбу Старший Ондатр, не обольщая, впрочем, себя скорой победой…

На часах было пять. За раздумьями Бобров не услышал, как поднялась со своей постели теща, Агафья Мартыновна, молчаливая, вкрадчивая старуха. Из кухни в спальню доносились осторожные всплески: Агафья Мартыновна ополаскивала подойник, наводила корове пойло.

«Опередила меня!» — подумал Бобров и живо вскочил с постели. Тугими ладонями он растер себе щеки, надел стеганый атласный халат. На катере у него была флотская форма, но дома любил он в халате пощеголять, сам над собою подшучивая, что похож в нем на какого-нибудь раджу или шейха.

— Шура, ты что так рано? — слабым голосом спросила Ксения.

— Сегодня поеду в рейд. Тебе уже лучше. Обойдетесь как-нибудь тут без меня, — отвечал он негромко. — Я почти и не спал. За ночь на полчаса, может, всего и забылся. И то пригрезилось, будто яр обвалился, такая огромная глыба, и прямо на рубку моего старого «Гарпуна».

— А бывает ли так? — насторожилась Ксения.

— Если причалить к обрыву, где моет, то запросто. Но «Гарпун» на приколе в широкой заводи. Там безопасно, мать. — Бобров по локоть засучил рукава халата, собираясь идти умываться и бриться. Он был возбужден, как всегда, перед рейсом. — Поперла нынче вода! Четыре весны подряд настоящего паводка не было. Помнишь, Ксения, я себе места не находил?

Ксения глядела на мужа ласково. Слава богу, взбодрился мужик у нее, сошла тень с лица, спина не сутулится. По нему и не видно, что с вечера до утра таращил глаза в потолок…

На кухне, стоя у зеркала, Бобров сейчас брился. Жесткость волос на лице понуждала его делать сперва горячий компресс, а уж потом пускать в ход помазок и бритву. Чужестранные лезвия, которыми нормальные люди могли пользоваться многократно, тупились быстро о щетину Старшего Ондатра. Смахивать такую растительность было все равно, что косить перестойную осоку.

Выбрился чисто, оглядел себя с разных сторон. Глаза с зеленцой, белки выпуклые. Привычки щуриться Александр Константинович не имел, только приспускал веки при ярком свете солнца, да еще когда мошка налетала, а это из тварей тварь — во всякую щель залезет, вкровь искусает, хотя и смотреть там не на что. У Боброва нос крупный, лоб покатый, волосы рыжеватые и на темени редкие, зато на затылке и по вискам — густые, с легкой волнистостью. Лицо красноватое от загара и ветра, черты выразительные. Тем, кто видел его впервые, запоминался он сразу.

Сбросив халат, Бобров натянул трико цвета морской волны, ткань облегла ладное тело. Александр Константинович вспомнил слова, сказанные когда-то Агафьей Мартыновной:

— Ты, Шура, если хватишь быка за рога — бык попятится!

В хозяйстве он за троих ворочал, и теще с женой этого было достаточно. Опасная служба его на них наводила страх. До поры их переживания были скрытными, но когда прошлым летом кто-то ударил картечью с берега, продырявил борт лодки, а в него по счастливой случайности не попал, Агафья Мартыновна с Ксенией в один голос взялись уговаривать оставить «Гарпун» другому, перейти на рыбозавод возить ларевки от рыбаков со свежим уловом. Тихая теща, малословная, а тут напирала на зятя во всю свою силушку. Она говорила:

«Наган на ремне таскаешь, но ты же не выстрелишь! А тать из кустов тебя завсегда на мушку возьмет. Каждый пойманный тобой вор готов зубы оскалить».

Бобров тогда громогласно смеялся, брал тещу за костлявые плечи, тормошил ее, как дитя, приговаривая:

«Не бойся, мать! Не вздыхай, Ксения! На воре шапка горит, если он даже и голоухий. Ловлю и тащу к ответу. А попустись — заплюют, засморкают…»

У Агафьи Мартыновны с Ксенией было свое понимание жизни: не задевай никого. Жить в тишине — милое дело. Были б только здоровые дети, самих не брала хворь, в хлеву бы скотина стояла поеная, сытая, а в огороде урожай поспевал. Воров ловить хлопотно. Добычу и снасти у них отбираешь, протоколы строчишь да судишься. Никогда тут не будешь угодным, хоть лопни.

В рассуждениях Агафьи Мартыновны соль была, но зять тещину мудрость принимал лишь отчасти, верил, что не у всех людей «совесть от тела отделилась». Это было его выражение, и он им частенько пользовался. И среди пойманных за руку встречались не все оголтелые. Кое-кому из таких правда нутро выворачивала: понимали — должность у мужика такая. Иные, конечно, старались подладиться: кто с ящиком водки, кто с меховой шапкой, кто с червонцами. Бобров гнал от себя деляг, иной раз побить грозился, однако стращанием и ограничивался, не заявлял никуда, надеялся душу расшевелить… Боброву не забывался его родной дед Евстрат и, как теперь, слышался дедов суровый и наставительный голос:

— Охулку на руку не клади!

В детстве влетало от него внуку за шалости и провинности, хотя и малы они были — грехи мальчишечьи. Без спросу лодку угнал на ту сторону — трепка. Дрозда разорил — опять выволочка. Но дед бывал добр и ласков, учил брать от тайги и реки лишь на потребу и в срок. А ведь было всего не скудно. С теперешним не сравнишь. Человек нынче наследил на земле безоглядно, ему и беду отводить. Только многих ли это заботит? У многих ли сердце болит? Нет, к стыду всеобщему! Противно смотреть, как тащат с болот белобокую клюкву, стреляют уток в запретное время, гоняются за гусями и лебедями на вертолетах! Прогресс навыворот — непостижимо уму. К кедру с бульдозером подступают — под комель ножом его, как под дых кулаком. Зачем лазить, еще упадешь! Зачем ждать, пока шишки уронит ветер, когда они выспеют! Греби успевай! И успевают… Минувшей зимой устроители леса наткнулись в здешней тайге на туши диких оленей. Лежали животные не потрошенные, только шкуру содрали с ног на лапчатые унты. Место чистое, следов вокруг никаких. Выходит, и тут применили летучую технику. Быстро, легко, достижимо, и на закон наплевать! Вот они где — враги-то, почище волков еще хищники. Аркан поскорей на таких-то накидывать, ни сил, ни времени не жалеть.

Так вот Бобров постоянно и бередил себе душу, вспоминая давние и недавние пакости против природы. Ему не терпелось поскорее выйти из дома, глотнуть свежего обского ветерка, окинуть взглядом разлив. Ядрено гуляет нынче вода по сограм-лугам, по лесным закрайкам. Июнь — нерестовый месяц. Тут бы всем рыбакам подождать, не рыскать на мотолодках, не прятать по залитым тальникам сетей, в которые лезет и стерлядь, и осетровая молодь. Так нет же — неймется! И опять, как бывало уже, не простой люд замечен на этом грабительстве. Патрули сообщали не раз, что шалят на реке «тузы районного ранга». Поймать их с поличным — задача. Мошенники — хитрые! Один Глушаков, Сидор Иванович, за семерых потянет. Был человеком когда-то, да распоясался. Креслом своим прикрывается: как же, директор леспромхоза, депутат районный, сидит в президиумах, речи правильные на митингах и собраниях держит, с подчиненных порядок спрашивает. Говорили Боброву, что Глушаков похвалялся, что он не дурак есть минтая и кильку, когда «носатые» — стерлядь и осетры — поблизости плавают. Ловил и ловить, дескать, будет, и вообще его никому не схватить с поличным. Лодка у Глушакова — птица, мотор подвесной в тридцать сил. Выжмет газ — белый бурун за кормой. Не простофиля он — спроста попадаться инспекции! Пускай там полоротых хватают, неповоротливых да поглупее кого. Ну а ежели поскользнется нога на рыбьей слизи, захомутают его — не беда: спина выручит, у Глушакова она тяжелая, широкая, многие в Медвежьем Мысу за нее прячутся, крепко ему обязаны. Спрос на лес не упал. Спрос на него растет…

Бобров понимал, с кем придется ему столкнуться, когда он забагрит его, какой поднимется «ветер». И чем пуще наглел Глушаков, тем азартнее хотелось капитану-инспектору накинуть сачок на этого деятеля.

— Доброе утро, — слышится за спиной у Боброва голос Агафьи Мартыновны. — Погодка-то вроде опять слава богу!

— Час зоревый, — охотно вступает в разговор Александр Константинович. — Ты что нынче раньше меня поднялась? Это мне, сторожевому сычу, не спится, а тебе-то чего? Еще петухи не горланили… Квас у тебя поспел?

— Поди выбродился — попробуй.

Бобров снял с легким звоном зеленую крышку с ведерной кастрюли. В нос ударило резким, душистым запахом забродившего солода. Шапкой пузырился газ, пена. Притопив кромкой ковшика разбухшие темные корки, Александр Константинович зачерпнул и стал пить, пофыркивая, как это делают на водопое кони.

— Квас — в самую меру, Мартыновна! Цены тебе, теща, нет! Погляжу — ты, вроде, и молодеть даже стала! Однако займусь — поищу дюжего старичка!

— Не сватай, прошли мои годы…

Агафья Мартыновна улыбается, оглаживает рукой передник. Глаза вопросительные, оттенены снизу дугами буроватых пятен, но глубоких, старческих морщин на лице нет. А зубы — так и вовсе на зависть: ровные, плотные, белые. Красивая была женщина, и теперь еще след былой красоты не истаял. Ксения во многом повторила мать: миловидная, малословная, доброты не отнять, к шутке склонная.

— Надолго ль опять собираешься? — спрашивает Агафья Мартыновна.

— Вон у Ксении пытай, та тебе точно скажет! А я не знаю. Может, неделя уйдет… Тут собаку не забывайте кормить, она мне зимой на охоте нужна будет больше жены… Сами досыта ешьте — не прячьте за пазуху…

С первых дней, как он взял себе в жены Ксению, усвоил Бобров с тещей этакий свойский тон и неизменно следует ему вот уже двадцать два года. Горько ли, весело, а перекинешься шуткой с милой старушкой, найдешь подходящее слово — заботы и отодвинутся, испарится тоска. Грусти только поддайся — одолеет к чертям.

Через форточку, затемненную марлей, на кухню врывалась прохлада. С уличной стороны пищали, толклись комары. Комар-пискун был нынче в большом расплоде: многоводье, тепло. Гнус досаждал ужасно, а Бобров ему все-таки радовался: комариные личинки помогут вскормиться малькам, что зародятся после нынешнего нереста. Комар в природе не бесполезен, об этом всякому не мешало бы знать. Но не приведи всевышний оказаться летом в тайге ли, в лугах без мази и накомарника! Белого света не взвидишь. Под писк комаров только в пологе крепко спится. На катере на ночь приходится плотно задраивать иллюминаторы.

На улице Солнечной, возле дома Боброва, гнуса тоже хватало. Рядом болото, лес, чуть подальше — река Панигатка, за которой луга и согра. Живет Старший Ондатр на южной окраине Медвежьего Мыса. В конце пятидесятых вот здесь, на пустыре обосновались первые нефтеразведчики, поселились сперва в вагончиках, а позже дома построили. В одном из таких и получил квартиру Бобров — в первом бараке, и номером первую — выше не дали. Строение брусчатое, в два этажа, от времени почернело. Окна Бобровых выходят с одной стороны во двор, с другой — в палисадник. Ограду замыкают сараи, за оградой возвышаются у болотца два вместительных туалета на сваях, напоминая туземные хижины. Между этими сооружениями «красуется» свалка, а дальше, направо смотреть, видны огороды. Возделанная земля есть не у всех, живущих в этом доме на Солнечной. Это уж кто как сумел развернуться. Александр Константинович, имея желание и силу, распластал целик, за годы удобрил его коровяком, облагородил, взрыхлил землицу. А она тут — тяжелая: глина с песком. Но на старание и труд отзывается, платит как может. Растут картошка и овощи, разная запашистая и полезная зелень, вроде укропа с петрушкой, чеснока с луком. Дочь Снежана понасажала цветов: отдыхайте, любуйтесь, родители! Эх, было бы только время любоваться и отдыхать. У отца вечно спешка, дела. У матери с бабушкой досуга побольше…

Наперед огорода на подворье капитана-инспектора рыбоохраны появились хлев для коровы и поросенка, баня с предбанником и парной. Мужик коренной, сибирский привык жить удобно, с доступным размахом, достатком. Прикидывая по нынешним меркам, Александр Константинович мог бы сказать о себе, что у него хватает всего, а лишнего ничего не имеется. Машины не приобрел — не позволяет мошна. Лодка с мотором, конечно, имеется: без нее в Нарыме летом не сунешься никуда. Ценную рыбу на зиму не запасал. На реке когда — ешь сколько влезет, но домой не таскай, не вводи себя в грех. Чудаковатым казался кое-кому, зато мог открыто смотреть в глаза хоть самому господу богу, не близирничать. Язь, щука, карась, плотва с окунем — этих бери, не возбраняется. К ценным породам они не относятся и запрету не подлежат, можно солить и вялить. Но и такой сорной рыбы Бобров бочками не держал. Принесет, чтобы дома поели, да людям хорошим раздать. Иные так и не верили, что инспектор обходится малостью, кривили ухмылки и внаглую утверждали, что у Старшего Ондатра в кладовке и нельма, и осетрина, а икру черную — ложками ест и вином запивает. Болтают и пусть: на чужой роток не накинешь платок.

Икру он, конечно, ел иногда на «Гарпуне». Подъезжали к бригаде гослова, угощались — бывало дело. На песках рыбаки стрежевыми неводами вылавливали осетров, потрошили их тут же на льду, протирали икру и солили в бочонках по всем правилам. Это было, как праздник, когда гослововцы потчевали деликатесом рыбоохранную службу. За риск, за старание. А так, в основном частик на каждый день шел — в ухе, жареный, вяленый или копченый. Шутил Бобров, что ценная рыба потому ценная, что она, если подряд ее в пищу употреблять, приедается уже на второй день. А тот же карась охотки не отбивает, от него по утрам жиром не отрыгивается.

Недоверие у некоторых к праведной жизни Боброва возникло по той причине, что неправедно живет его начальник по службе, молодой районный инспектор Ника Фролкин.

Тот стерлядь готов уплетать каждый день и в пироге, и жареную с картошкой ломтями на сковородке, и горячекопченую. Не жаловал разве сырую, как все тут чалдоны, да и не только они, но под водку, до которой Фролкин был просто жаден, заглатывал кусочек-другой чушатинки. Красная рыба у Фролкина не переводится, и Ника на ней «политику строит». Давно ли он стал у кормила, давно ли живет в Медвежьем Мысу, а дом у него — домище, усадьба — усадьбища, машину себе приобрел, и вообще лаптем щи не хлебает. Бобров в рейд брал сало да хлеб, а Фролкин — свиные паштеты, гусиные, импортные, колбасы копченые. Молод, да жить умел…

Думая так о начальнике, Бобров ему не завидовал. У Боброва своя голова на плечах, своя начинка, чалдонская.

Агафья Мартыновна поставила перед зятем завтрак: яйца всмятку, творог со сметаной, холодное молоко, черный хлеб, белые булочки. Александр Константинович ел быстро — привычка такая давно в нем выработалась. Минут через десять он уже вытирал полотенцем губы.

— Сумка собрана, — сказала теща, неслышно передвигаясь по кухне. — Лук положила, картошку…

Старуха вышла с ведрами на площадку, но что-то замешкалась у порога: Бобров слышал, как она там топталась.

— Шура, тут под дверью какой-то конверт, — сказала она.

Конверт был измятый (видно, долго таскали в кармане), не надписанный, не заклеенный. Бобров вынул из него клочок тетрадной бумаги, где синими чернилами наискось разбегались строки. Крупные, нарочито искривленные буквы легко прочитывались без очков. Содержание записки гласило:

«Скотина! Ты снял четыре капроновых сети на Миликурке. Верни без греха, гнусный пакостник! Положи их в дупло старой ветлы у истока Миликурки. Не вздумай сжечь! Не вздумай на рыбозавод отдать! Сети стоят денег. Вдолби, наконец, в свою баранью башку, что нам не страшно, нас много, а ты один!»

«Врете, страшно вам, страшно! Иначе не стали бы в жмурки играть со мной!»

Щеки Старшего Ондатра налились краснотой, губы сжались. Вслух он сказал спокойно:

— Написано грамотно, хотя и крайне не учтиво.

— Опять неприятное что-то? — подала голос Ксения.

— Особенного ничего. Ты спи… Если Васька зайдет со своей мадамкой, ты не ругайся, поговори душевно. Мотоцикл парню я помогу починить, вот подожду заказанные детали из города. — Александр Константинович прокашлялся и тихо притворил за собой дверь.

2

Кто бы это мог быть? Из тех, кто уже попадался Боброву на браконьерской лодке? Или кого еще не хватала его рука? Четыре больших сети, которыми полностью был перекрыт в двух местах исток Миликурка, он обнаружил и снял сразу после ухода льда. Снасти совсем новые: наплавы белые, не загрязненные илом, стень чистая, нитка тонкая, липкая: по такой паутинке рыба боком скользнет, и уже ей погибель — запутается. Ячея — сороковка, самая ходовая. Дель, кажется, нынче не поступала еще ни в кооперацию, ни на рыбозавод, ни в общество любителей охоты и рыболовства. Иначе Бобров знал бы: от него это не утаивали.

А что гадать — поступала или не поступала дель? Браконьеры могли достать ее на стороне, выменять на ценную рыбу. И в городе, и в захолустном селе теперь можно отыскать все, что угодно, была бы обоюдная заинтересованность. Не в том вопрос, где воры достали сети, а в том — чьи это ловушки и кто так нагло напирает на инспектора? Да уж мужички не простые, если клыки показывают. И не на ушицу ловили, коли столько снастей поставили! Бобров тогда выпутал из сетей и отпустил штук тридцать стерлядок и кострючков. Не одной тысячей штрафа тут пахло…

Александр Константинович уже далеко отошел от своего дома, неся в руке старый кожаный портфель, где у него хранились бумаги, запас еды, пистолет и ракетница. На «Гарпуне» был сейф, но оставлять там оружие Бобров остерегался и закрывал его дома в надежном месте.

В Медвежьем Мысу улицы длинные и широкие. Были они когда-то и грязны, и топки, в колдобинах, где черт мог увязнуть копытом. Но, обживаясь, геологи и нефтяники все тут постепенно вымостили, гравия навозили и загатили болота. Деревянные тротуары асфальт заменил, северного своеобразия поубавилось, но ездить, ходить стало легче.

Самой заметной в поселке была Солдатская улица. В тридцатых годах она называлась иначе, но во время войны с фашистами по ней начинали свой путь на фронт новобранцы, шли маршем к пристани, заполняли трюмы барж и палубы пароходов, плыли вверх по Оби к большим городам и железным дорогам. Из Медвежьего Мыса путь тогда был один — водный.

Бобров пересек самую длинную улицу поселка и вдруг, вовсе не ожидая того, увидел издалека Глушакова: Сидор Иванович прохаживался по собственной стройплощадке в трико и майке, вальяжный, осанистый, с выпирающим животом. Глушаковское чрево было, может быть, самым вместительным, круглым во всем Медвежьем Мысу, за что и попало оно Боброву на смех: прорва. На рыбалке Сидор Иванович без спора мог опрокинуть в себя ведро ухи из щучьих потрохов, а на охоте съесть пять-шесть уток, бросая в костер обглодки, а мясо запивая наваристым, жирным бульоном.

Недавно особняк Глушакова поднялся на пустыре, как терем в сказке. Бригада рабочих из леспромхоза отгрохала дом с верандой на загляденье. Баня, гараж — тоже все из новья. Плахи, вагонка, брус шли здесь по первому сорту. Старший Ондатр готов об заклад был побиться, что Сидор Иванович ловко «схимичил»: выписан был кругляк, а в кругляке кубометр дешевый. На бумаге — кругляк, а в натуре — пиловочник. Когда своя рука владыка, то превращения такого рода делаются легко. Живет директор в хорошей квартире, семьей не обременен, и особняк ему этот — укор совести.

Глушаков попадался неоднократно Боброву на воровской тропе, но умел он выскальзывать вертким налимом. Находились радетели — выгораживали. Первым протягивал «руку помощи» следователь милиции Смагин. Способный юрист и сыщик, Смагин сам был браконьер «первой гильдии», по выражению Боброва. У Старшего Ондатра тельняшка заскорузла от соли — так много пришлось ему попотеть в разговорах с капитаном милиции Смагиным: и мягко, по-доброму, и с руганью, доходящей до зубовного скрежета. Не помогало. Шли эти двое на незаконный лов рыбы нахрапом, держали себя, как им было угодно и выгодно. Оба любили летом лежать на горячем обском песочке, загорать, почесывать пупы, потирать чисто отмытые руки перед тем, как поднести к губам стакан с водочкой.

Глушаков был наглее Смагина. С Бобровым он перестал здороваться, говорил про Старшего Ондатра гадости, напропалую бахвалился, что никто тут ему не указ, и читал в подпитии такую вот стихостряпню:

Коль хотите со мной ссоры —

Поступайте в рыбнадзоры!

Деньги платят там большие,

Выдают и страховые.

Там нацепят вам наган —

Содрогайся, хулиган!

Стерлядь, нельма под запретом,

Как поймают, так с приветом…

Но чихал я на запрет:

Для меня запрета нет!

Не простой это был орешек — Сидор Иванович Глушаков. И компанию себе подбирал соответственно.

Не обошла его и слава гуляки. За это судили директора вкось и вкривь, но Бобров в это не ввязывался, потому что и сам был непрочь иногда показать свою удаль на чалдонский манер. Ксения его поругивала, ибо была ревнива, однако стойко сносила душевные муки, мудро надеясь на то, что годы катятся и, рано ли поздно, конь изъездится. Но в своих увлечениях Бобров был порядочным, обожал настоящую компанию и не терпел пошлостей.

О Сидоре Глушакове сказать ничего похожего было нельзя.

Последнюю жену свою Сидор Иванович бросил больную, разбитую. Сошелся с молоденькой секретаршей. Произошло «событие» в леспромхозе соседнего района. В другом бы месте Сидора Ивановича выгнали взашей, но у него и там была «мохнатая лапа». Глушакова сняли с работы со строгим выговором и передвинули на такую же должность в Медвежий Мыс. На новом месте держал он себя поначалу так, что был тише воды, ниже травы, перед начальством заигрывал, без стеснения угодничал. А потом, отряхнувшись, оправив перья, начал бахвалиться, как подкупал, бывало, вышестоящих руководителей, сладко поил и кормил, а если кому из них нужна была краля на вечерок ли на ночку, то и кралю отыскивал. На утиной охоте они оказались однажды с Бобровым вместе. Слушал, слушал его Александр Константинович и сказал:

«Похож ты, Сидор Иванович, на коня без узды — ржешь и скалишься! Попутает грех тебя, помяни мое слово».

Глушаков озлобился на это, сел в лодку и отплыл в дальний край озера…

Леспромхоз достался Глушакову в Медвежьем Мысу запущенный. Сидор Иванович лег костьми, чтобы вытянуть предприятие из прорыва. На молевом сплаве брал в руки багор, зачерпывал в сапоги холодную вешнюю воду. Видели его и на раскатке обсохших по берегам плотов. Многим в диковину это было, но Глушаков упирался не зря: помогал делу. Худо-бедно, а положение в Медвежьемысском леспромхозе выправилось, в Глушакове признали руководителя. В Медвежьем Мысу он жил четвертый год.

Заметив сейчас проходящего мимо Боброва, Сидор Иванович резко выбросил вперед подбородок, шибче выпятил круглый живот и заспешил на веранду, ущупывая ногами ступеньки крыльца.

«Одолевает заботушка, — подумал язвительно Старший Ондатр, искоса глядя на Глушакова. — Говорят, у него ожирение сердца. Вот ерунда! Ожирение совести — другой табак! Не его ли сети я снял? Не он ли подкинул письмишко под двери? Время прояснит. Я подожду».

Воздух легкий, прохладный, прозрачный — все далеко обозримо вокруг. Панигатка видна — распахнулось раздолье лугов на той стороне. Вода там уже начинает сходить, и по обсушенным гривам густо полыхает трава — катится это зеленое полымя до горизонта, прорываемое местами озерами да истоками. Выкатилось солнце и зародило туман над лугами и водоемами. Дымок его еще слабо курится, пелена редка, прозрачна, но скоро туман загустеет, выбелится, как расчесанный лен, устелет сплошной полосою даль, чтобы позже, под напором жаркого солнца, заклубиться, подняться ввысь и раствориться там до нового погожего утра.

К осени Панигатка пересыхает, а теперь многоводна, течет, струится упруго. Местами река опасна своими воронками. Вон малый табун коров и нетелей, сопровождаемый круторогим, пестрым бычком, топчется на илистой отмели, намереваясь переплыть на ту сторону — пастись на лугах. Бычок в табуне ретив, на губах у него вожжится слюна, ноздри расширены, он фыркает, тянется мордой к сытой красной телке. У нее на лбу белая звездочка, окурчавленная мелкими завитками, круглый зад и хвост до земли. В своем роде — царевна-лебедь! Крестьянский глаз Боброва сразу заметил, что из телки выйдет породистая корова-ведерница, дай бог только попасть ей в добрые руки, запоит семью парным молоком, закормит сметаной и маслом. Круторогий бычок, конечно, спешит со своими невызревшими страстями. И сам не дорос, и телка еще молода. Она от него увертывается, выгибает атласную шею, а бычок все вскакивает и увязает ногами в илу…

Засмотрелся на эту картину Бобров, даже замедлил спуск к берегу. Стадо вошло в воду, коровы, телки и ретивый бычок поплыли. Бычок и тут не оставил свои приставания: холодные воды не остудили его. Опять он стремится себя взгромоздить. Уж плыл бы, не тратя напрасно сил, а то и место на реке как раз широкое, и стрежень крепкая, не долго беде случиться… Утонет, пестряк, доиграется! Хребта у бычка под водой не видать — торчат лишь ноздри и уши. Он отстал и не рад уж поди. Нальется в уши вода — пропал! Нет, доплыл кое-как, достал копытами дна. Коровы и телки давно поднялись на ярок, разбрелись по лужку, звучно щиплют траву — даже отсюда слышно. Сочная, вкусная зелень… Стадо уходит все дальше от кромки берега, а бычок-пестряк стоит по брюхо в воде под нависшею торфяной глыбой, не в силах подняться выше. Понурился и дрожит.

— Так-то, приятель! — смеется Александр Константинович. Лицо его полно восторга и обаяния. — Понимаю тебя, понимаю. Ишь ты какой! И в холодной воде не сразу унялся…

Развеселенный истинно сельской картиной, Бобров спустился с яра по глинистой тропе. Когда нет дождей, тропа тут тверда, идти легко и вниз и вверх. Но в сырую погоду можно скатиться кубарем.

Дальше от яра до реки здесь был небольшой песчаный намыв. На нем стояли беспорядочно будки лодочников разной формы и цвета. Из железа рифленого — эти красивы, серебром отливают. Другие лодочники приспособили под моторы и снасти контейнеры, иные старые либо разбитые зиловские кабины. Попадались на глаза будки-цистерны и просто сарайчики-деревяги. Кто на что оказался способен, кто чем сумел разжиться.

Пройдя мимо этих сооружений, Бобров очутился на чистой кромке берега Панигатки, где в отдалении стоял «Гарпун». По палубе патрульного катера рыбоинспекции сутулясь ходил рулевой-моторист Павлуха Сандаев, взлохмаченный, черный, в синей майке, красных плавках и босиком. Чистокровный хант тридцати пяти лет от роду, Сандаев, на удивление всем, мало интересовался рыбалкой, охотой, чем извечно жили люди его народа, но к технике тянуло Павлуху магнитом. У себя дома он собрал подобие трактора из выброшенных на металлолом частей. Неказистенький полупился колесник, но Павлуха ездил на нем сено косить, подвозил дрова, уголь. Хозяйственный и смекалистый был человек Сандаев. Сам отстроил красивый дом, баню, сарай. Мужик — золото. Еще, кажется, никому не удавалось вывести Павлуху из равновесия. Не так давно в команде «Гарпуна» появился механик Гена Пронькин, молодой, скалозубный парень, прирожденный шутник. У таких, как он, смех будто горстями сыплется. Пронькин сегодня в отгуле был.

Подходя ближе к катеру, Бобров заметил, что Павлуха ведет себя как-то странно. Вчера Сандаев по телефону ему сообщил, что остается дежурить на «Гарпуне». Комары его за ночь нашпиговали, что ли?

— Доброе утро, Паша! — крикнул Старший Ондатр.

— Недоброе, Александр Константинович, — вяло ответил Сандаев. — Воры были на катере.

Бобров ловко взбежал по трапу, встал перед рулевым-мотористом и смотрел на него сверху вниз вопросительно.

— А ты где был в это время? Неужели так крепко спал, что не слышал шагов по палубе? Ты не с похмелья случайно?

— Могу дыхнуть — я трезвый… Отлучался домой на часок перед самым утром за провизией.

— Как проникли?

— Заднее стекло в рубке выдавили.

— Едрит твою в сантиметр! — выругался Старший Ондатр. — Что украли?

— Пойдем поглядим вместе. Я тебя жду…

Через люк в рубке они спустились в салон. В иллюминаторы уже вовсю лилось солнце, свет падал пучками, играл. День обещал быть знойным, без ветра.

3

В каютах все было вверх тормашками. Попытка сорвать приваренный к полу сейф, где хранились патроны к ракетнице, ворам не удалась. Тонкий согнутый ломик валялся около сейфа да еще нож со сломанным кончиком: видать, ковырялись в замке, пока не хрустнуло лезвие. Воры сняли штормовки с вешалок, прихватили пару новых болотных сапог, два надувных матраца и резиновую лодку. С камбуза утащили непочатый ящик лимонада.

— Эх ты, Павлуха! — сплюнул Бобров. — Не надо было тебе до моего прихода с катера исчезать.

— Разве я думал? — Черные глаза ханта обволоклись влагой.

— Тебя караулили.

— Что теперь делать?

— В милицию заявлять.

— Там Смагин. — Сандаев потупил взгляд, веки его задрожали. — Я виноват, а он на меня и так косится. В прошлом году раз пять вызывал на допрос, все допытывал, где запчасти стянул для своего тракторишки. Не верит, что из хлама собрал, из кучи металлолома.

— Ты, Павлуха, умелец у нас.

— Я за свое ротозейство сполна заплачу. Только бы вот обойтись без милиции, — почти жалобно попросил моторист.

— Иди за Фролкиным, — сказал Бобров. — Буди его, он спать горазд! Есть такие работнички: им на службу, а они — позевать!

Сандаев пошел в поселок, а Бобров прибрал постели, вымел сор из кают, протер мокрой шваброй пол на камбузе и в рубке, выдраил палубу, расставил и разложил все как было. Когда на «Гарпуне» стало свежо и чисто, Александр Константинович разделся до плавок, зачерпнул из реки воды и окатил себя с головы до ног. Окатывался забортной водой Старший Ондатр с завидным постоянством от ледохода до ледостава. Никто из команды катера не мог в этом с ним потягаться. На что Павлуха Сандаев считался крепким на холод, и тот не отваживался подставить спину под забортную воду ранней весной или поздней осенью.

После купания Бобров отомкнул замок от дизельной, спустился в машинное отделение, проверил горючее, масло. Все было в порядке, солярки и смазки с запасом, можно идти в дальний рейс. Поджидая товарищей, Бобров сел на палубе загорать. Солнце выпаривало влагу из швабры, что, раскуделенная, лежала у трапа. Мысли у капитана-инспектора были невеселые, но он старался их отогнать. На берегу, справа и слева стояло много причаленных лодок, но пока ни один владелец не появился здесь. Только Боброву подумалось о безлюдности берега, как он увидел, что кто-то спускается с удочками. Старший Ондатр узнал районного судмедэксперта Пинаева. Пинаев уже лет десять работал в Медвежьем Мысу на этой дьявольской, по мнению Боброва, должности и, кажется, не унывал. Александр

Константинович мог представить себя на любом другом месте, но не на месте судебно-медицинского эксперта. Трупы его не пугали — отвращал запах. Боброву не раз приходилось искать и вылавливать утопленников, распухших, с присосавшимися ракушками. И этого было с него достаточно, чтобы после неделю морщиться, содрогаясь от приступа тошноты. Можно перетерпеть подобное дважды, трижды, но чтобы из года в год, ведь не проходит лета, когда бы большая река не заманивала кого-нибудь к себе навечно…

— Здравия желаю, Александр Константинович! — по-военному приветствовал Боброва судмедэксперт, кладя удочки в лодку и ставя туда же вместительную, закрытую «молнией» сумку. Одет был Пинаев в импортную трикотажную блузку с изображением пантеры.

— Здорово, Яша! — Бобров как-то сразу повеселел. — Рано ты удить собрался. Поди и не клюет! Июнь — на рыбу плюнь.

— Когда наживишь пожирней да потолще — клюет! А не поймаем, так петуха в котел!

— С кем едешь?

— Да тут с одной. Должна подойти… Пепси хочешь? Прямо из холодильника.

— Где достаешь?

— Из Новосибирска привозят. Там ведь у них завод. Мы — водку американцам, они нам — бодрящее пойлице! Меняем шило на мыло.

— Ты еще в отпуске?

— Пять дней осталось.

— Поднимайся на борт нашего корабля. Чуток посидим.

Бобров сходил в каюту, принес стаканы и конфет. Пепси-кола была настолько холодной, что у Старшего Ондатра перехватило горло и заныли зубы.

— Потрошить опять едешь? — подмигивая, спросил Пинаев, вяло разжевывая конфету.

— Это ты у себя там кромсаешь, а мы охраняем рыбу. — Старшему Ондатру Пинаев нравился, но встречались вот так они редко. — Ты поди по своей клиентуре соскучился?

— Да нет. Без меня там обходятся. Да и бедняги мои не ропщут. А уж как ты своих тронешь, то они и пищат, и кусаются, и картечью стреляют. Опасны живые, не мертвые… Вот сравнить меня и терапевта. Один жаловался, что некоторые больные, когда им бюллетень не дают, так сильно начинают изображать насморк, что чихают врачу прямо в лицо, не отворачиваясь. Хорошо, если этот больной не заразный! А если он вирусами начинен? И марлевая повязка не спасет.

— В таком случае, Яша, тебе бояться действительно нечего, — рассмеялся Бобров. — Скажи, разговоры о рыбоохране в поселке идут?

— Что о вас плетут, ты и сам знаешь. Главный объект снабжения — Ника Фролкин. Считают, что он умеет держать нос по ветру.

— Люди скажут! Им палец в рот не клади. — Бобров глядел на струящуюся за бортом воду. — А нас сегодня воришки нагрели! Не думано, не гадано, а сталось.

— Отомстил кто-то вам, я думаю, — предположил Пинаев, скатывая в ладонях шарик из конфетных оберток.

— Мальчишки, наверное, — сказал Бобров. — На лимонад, и то позарились. — Он повернул лицо к яру и тут же воскликнул: — Кого я вижу! Любка топает. Это к тебе, Яша?

— Ко мне. Не ревнуешь?

— Боже избавь! — рассмеялся Старший Ондатр, откидываясь на спинку сиденья и кладя руку на голую грудь. — Насчет Любки надо Фролкина подковыривать. Он в ее огороде частенько петрушку рвет! Ты с ним, смотри, не сцепись.

— Устаревшие сведения, — замотал головой Пинаев. — Любка ему давно отходной дала… Тихо, она идет.

Свежая молодуха, невысокого роста, полная, направлялась к мотолодке Пинаева. На ней туго сидел олимпийский костюм малинового цвета. Она бухнула рядом с пинаевской сумкой свою — глухо звякнуло стекло, гулкнул дюралюминий лодки, рассыпался нагловатый Любкин смех.

— Любша, как давно я тебя не видал! — нарочито взволнованно крикнул ей Александр Константинович. — Что несешь — петуха? С петухом или курочкой на рыбалку теперь самое время ездить: рыбка на лугах пасется — червячком ее не прельстишь!

— Зубоскал ты хороший, Старший Ондатр! — звонко откликнулась Любка. — Думаешь, что не добудем на уху?

— Да попробуйте. Только приговаривать надо, мол, клев на уду — шиш добуду!

— На крючок не пойдет — подолом зачерпнем! — озорничала молодуха.

— Не возбраняется! — Бобров подбоченился, провел пальцем по мнимым усам. — Лови подолом, только смотри, чтобы какой налим мимо не проскользнул!

— Мы с Яшей опытные — не упустим! — отбрила Любка.

Работала она в коптильном цехе Медвежьемысского рыбозавода. В отпуск на сторону ездила редко, любила больше шалаши и костры. Бездетная, незамужняя женщина, она с радостью пускалась бродить поближним и дальним приобским местам.

У Любки были глаза удивительные: левый напоминал лимонный топаз, правый — дымчатый, и зрачки постоянно блестели.

Пинаев пошаливал с Любкой, как временно влюбленный в нее, скрашивал отпускную скуку. В нем тоже неистребимо жил дух скитальца. Боброву такие бродяги нравились.

Пинаев и Любка столкнули лодку, сели и помахали ему. Мотор взревел, дюралька окуталась пеной и брызгами, направляясь к Оби. Старший Ондатр отчего-то вздохнул, сладко потянулся и опять стал глядеть на яр, ожидая Фролкина и Сандаева. Но яр был пуст. Лишь по крутому спуску брели коровы, влекомые запахом сочной травы на луговой стороне Панигатки.

«Ну и Любка! — усмехнулся в душе Бобров. — Отбортовала Нику Фролкина, и никаких гвоздей. С Пинаевым так же поступит».

Старший Ондатр стал думать о Фролкине. Нике было немногим за тридцать. У него были диплом преподавателя физкультуры, но эта работа Фролкина не прельщала, из школы ушел он в пожарники, однако и там не поладилось: никакого «навара». Хотелось пролезть ему в рыбоохрану, и Ника пролез… при помощи доброй бобровской души. Хватился Старший Ондатр, что Федот оказался не тот, понял, что провели его, старого воробья, на мякине, да уже было, кажется, поздно…

Вскидывая глаза на пустой яр, Бобров злился. Восемь утра, давно бы надо отчалить, а Фролкин, наверно, галстуки перебирает, не знает, какой надеть. Так в театр собираются, как Ника на браконьеров. Надушенный щеголь, а не ловец ловцов…

К берегу с яра ходко спускался мужик, нагруженный рюкзаком и веслами от дюралевой лодки. Бобров узнал своего помощника из числа общественных инспекторов Степана Матвеевича.

— Далече собрался? — заговорил с ним Старший Ондатр.

— Хочу свой покос посмотреть.

— Ты все на Шедолге косишь?

— Да постоянно там.

— Не пакостят возле тебя на реке и озерах?

— Пока из трубы моей избушки дым идет — моторки мимо проскакивают. А когда меня нет — не знаю.

— На Миликурке ты в эти дни не был случайно?

— Нет. А что там?

— Четыре сети я недавно снял на истоке. А сегодня под дверью записку нашел — требуют снасти вернуть! Положи, говорят, в дупло старой ветлы! Если время найдешь, Степан Матвеевич, понаблюдай за Миликуркой. Больно уж нагло ведут себя эти непойманные мошенники.

— Ладно. Побываю и погляжу, — густым басом ответил Степан Матвеевич.

Он укатил, а минут через двадцать пришли Фролкин с Павлухой. У Сандаева вид был понурый, у Ники злой.

— Спишь, как пожарник! — встретил его Бобров.

— Пожарники жизнью, бывает, рискуют, — пробурчал Фролкин.

— Кто рискует, но ты и в пожарниках бока отлеживал, — задирал Нику Старший Ондатр. — Проспишь так царство небесное!

— Нам с тобой там не бывать, — хрипло ответил Фролкин. — Обчистили, значит? Засветились теперь с этой кражей на всю нашу управу! Будут тыкать в глаза и склонять на собраниях. Что скажет Низкодубов или замша его Быркова? Ротозеи, мол. — Ника солоно выругался и почти соскользнул по ступенькам в каюту.

В своем углу он перерыл все, поднял матрас и замер бледный, испуганный.

— Пропал мой морской бинокль! — проговорил он упавшим голосом и как-то смешно, по-мальчишески шмыгнул носом. — В изголовье кровати лежал.

— Я свой дома храню. А ты почему оставляешь?

Еще бы ракетницу под матрас положил! — Бобров глядел на него в упор.

— На катере оставался дежурный, черт побери! — взъярился Фролкин. — Сандаев нарушил приказ, оставив безнадзорное судно!

— Он виноват, но и ты не чистенький, — сказал Бобров. — У пожарников новый «Крым» списал и себе присвоил. Узнай я это раньше, никогда бы не стал просить Низкодубова взять тебя в нашу охрану.

— Спасибо за протекцию. — Ника выпятил нижнюю челюсть, втянул угол рта. Рассерженный, с пятнами на щеках, участковый районный инспектор рыбонадзора распушил бы Павлуху Сандаева, но присутствие Старшего Ондатра мешало ему. Какое-то время сидели молча, затем Фролкин сказал:

— Отмените отгул механику Пронькину и в рейс без меня идите. Я — в милицию, к Смагину.

И насупленный Ника ушел с катера.

4

«Гарпун» уходил от Медвежьего Мыса вниз по Оби. Поигрывая могучими мускулами, река, казалось, несла на своей спине не только теплоходы, баржи, катера, танкеры, но и все острова, островки, едва проклюнувшиеся из воды отмели. И берега тоже плыли, удалялись назад с той быстротой, с какой шел катер. Гул его дизеля отзывался окрест. Винт перемалывал воду, порождая волны и буруны, которые с нахлестом накатывались на ближний берег, качали полузатопленные кусты и постепенно гасли.

А вдали, где не маячили никакие суда, расстилалась гладь, там не рябило, не морщило, там бликами отражалось солнце, как от огромного зеркала.

Вымпел на мачте «Гарпуна», с изображением двух осетров, слегка полоскался от встречного воздуха. Паводок позволял идти протоками, где рыба, отметав икру, теперь нагуливалась, жировала. По берегам — зелено, сочно, все досыта напоено влагой, на целое лето подкормлено плодородным илом. Травы, кустарники прут из жирной земли дурнинушкой. Давно ли вон оголился мысок, а на нем уж пырей стеной. А на песчаной отмели, намытой здесь с прошлого лета, тальник взялся щеткой. Не успеешь оглянуться, как тальник вымахает, станет прогонистый и густой.

Буйно озеленяется пойма после большой воды. Шиповник отцвел по окраинам, а в глубине чащи еще алеют бутоны, оттуда доносится запах роз.

«Гарпун» вел сам Бобров. Он стоял пригнувшись, вглядывался в прибрежье и вдаль. Эта протока, по которой шло сейчас судно, была соблазнительной для браконьеров. Надо цепко ощупывать взглядом, не торчит ли где из кустов кусок толстой проволоки, не привязан ли к проволоке конец снасти. Тут могут стоять самоловы и сети-кладовки. Стерлядь, осетр — рыбы донные. Там, заякорив на глубине снасть, и подстерегают их.

Но пока не видно никаких признаков браконьерских уловок. Бобров подумал о хитрости этих людей. Иные из них действительно поднаторели прятать концы в воду.

— Павлуха, ты все губы квасишь? Кончай это дело! — крикнул Сандаеву Старший Ондатр. — Иди за штурвал, а мы с Геной поработаем «кошкой».

Бобров и Пронькин ушли на корму, достали увесистый якорек, привязанный к капроновому шнуру. Александр Константинович спустил якорь за борт, вытравил шнур, сжал крепко в ладони. Капрон натянулся, «кошка» пошла, царапая дно протоки. В лодке, спущенной с палубы на воду, уже сидел механик Гена Пронькин, улыбался своим затаенным мыслям или, может, готовился сказать нечто шутливое. На улыбчивом лице поблескивали ровные, белые зубы. Как только будет зацеп, так Гена начнет поднимать «кошку», а «Гарпун» остановит ход.

— Захват! — послышался голос Боброва, и он выбросил поплавок, привязанный на конце шнура, за борт. — Сбрасывай газ, Павлуха!

Выбирая шнур в лодку, Пронькин с усилием поднял со дна протоки проволоку. К ней были прикреплены самоловы — один… другой… третий… четвертый. На каждой стяжке — крючков по сорок. Крючки крупные — с указательный палец, загнутые на особый манер, сработанные из стальной проволоки. Жала отточены так остро, что впивались при самом малом прикосновении.

Давным-давно запрещены эти снасти, но вот не исчезают. Самоловы теперь ставят не только на рыбу: ими перекрывают речки возле бобровых запруд, опускают на озерах вблизи ондатровых хаток. Самоловами хватают все, что ныряет и плавает.

На крючках, вынутых Пронькиным, трепыхались стерлядки, осетровая молодь. Рыбы были зацеплены за хвосты, за бока, за брюшки и жабры. Сидели на острых жалах и вовсе малые кострючки, в которых и вида еще никакого — одна широкая голова да шипы на спине. На таких и смотреть жалко. Проколотые места станут гнить, образуются темные язвы на коже и мякоти. От самоловных уколов рыба неизлечимо заболевает.

Пронькин снимал стерлядок, клал их в плотный бумажный мешок. Собранные стяжки самоловов лежали в лодке — черные, с пучками травы на крючках, заиленные. Их сожгут на костре, и больше они не принесут браконьерам поживы…

Траление продолжили. Примерно за час подняли еще семь стяжек и четыре сети-донки. Сколько же их всего таится по всем нерестилищам, по истокам, протокам медвежьемысской земли! Воды Тыма-реки простираются от правобережья Оби на пятьсот километров. Черноводье другого притока, левобережного Васюгана не уложить и в семьсот верст. И на самое Обь приходится здесь приличный отрезок. А если взять весь Обь-Иртышский бассейн? К бесчисленным водным путям тянутся этакие семиглавые змеи-горынычи, изрыгающие дым и пламя, губящие все живое, и несть числа им! Так думается Боброву частенько. И от горьких дум становится не по себе…

Вот сняли они воровские ловушки, вот уничтожат их, но к новому рейду «Гарпуна» браконьеры опять выставят снасти, будут их проверять под покровом ночи, а то и открыто днем, высадив для наблюдения посты. В бинокль за многие километры можно увидеть вымпел с двумя осетрами. Иной пакостлив на свой лад: упрячет снасти, а проверять боится… Сегодня подняли со дна одну такую сеть. Вся рыба сгнила в ней, стала мыльная. От зловонья Пронькина чуть не стошнило.

— Забрось ее к черту в кусты! — скрипнул зубами Старший Ондатр и сплюнул… — Дьявольщина…

Шел «Гарпун» теперь медленно, утюжил тиховодья, скреб «кошкой» дно. И попадалось сплошь то, что искали.

К полудню достигли Миликурки и там, напротив истока, причалили, Бобров только тут рассказал товарищам о подметной записке, потому-то и заглянул, мол, сюда.

Он выкупался, затем выбрался на берег, пробежал метров триста вдоль истока, теперь довольно широкого, но в межень почти высыхающего, оглядел воду и берега Миликурки. Отпечатки следов были те же, что и в тот раз, когда он снимал сети. У корявой дуплистой ветлы валялись старые головешки, кучкой лежала зола кострища. И опять подумалось, что мог быть здесь Глушаков или кто-нибудь из его компании.

— Ну что усмотрел, Александр Константинович? — спросил Пронькин, когда Старший Ондатр вернулся к трапу.

— Все то же, да вот бутылку горилки в дупло положить не успели! — насмешливо ответил Бобров. — Неужели надеются, что я им снасти верну?

— Устроить бы в скрадке засаду! — причмокнул губами Павлуха.

— Да солью в зад! — добавил Пронькин.

— Просил я Степана Матвеевича покараулить. — Бобров огладил мокрые волосы. — Кто подойдет к дуплу, того и сети!

— Отопрутся, — сказал Сандаев.

— Как пить дать — откажутся! — согласился с ним Пронькин. — Я бы на твоем месте, Александр Константинович, нарисовал на белой страничке увесистую дулю и положил в дупло! Вот поплевались бы!

— Мол, на тебе кукиш, чего хочешь, то и купишь! — Старший Ондатр засмеялся. Он отмывал шваброй синий ил с ног. — Нет, Гена, так не годится. Кукиши рисовать — озорство, а мы люди серьезные, состоим на государственной службе.

Водой облили всю палубу, а то от зноя стало больно ходить босиком по железу.

— В Вертикосе сегодня будем? — спросил Павлуха.

— К закату надо добраться туда, — кивнул Бобров. — Мы с Геной на лодке высадимся с катера, не доезжая поселка, и устроим засаду в затопленных тальниках. А ты, Павлуха, погонишь «Гарпун» мимо Вертикоса и станешь где-нибудь там для отвода глаз.

— Дело, глядишь, и склеится. — Сандаев прихлопнул ладонью паута у себя на щеке. На месте укуса вспухла капелька крови. — Вот жиганул, как шприцем! И жара этих паутов не держит.

— Я займусь записями, а вы, мужики, готовьте обед, — сказал Бобров.

Старший Ондатр сел писать в каюте и почувствовал, как подступает голод. На свежем воздухе у него всегда аппетит дикий. Опять вспомнился покойный дед Евстрат, который не считал полноценным мужика-малоежку, но и обжор стыдил. Обжора, считал Евстрат, это поповское брюхо: из семи овчин сшито… Бобров разжевал конфетку и продолжал писать в тетрадь, где, сколько и какие ловушки они обнаружили, указал количество пойманной рыбы. Записи делал подробные…

Обедали в каютной прохладе. Крепкий чай выгонял пот. После еды купались, разминались ходьбой по песку.

— Пора отчаливать, — сказал Бобров.

Взревел дизель, «Гарпун» взял курс на север. Вниз по течению спускались с хорошей скоростью. Шли фарватером, обгоняли составы барж с гравием, иные суда, которые двигались медленнее «Гарпуна». У штурвала стоял Павлуха Сандаев, уже не такой печальный, как было утром: и улыбнется, и слово обронит шутливое. Механик Пронькин и Старший Ондатр, расстелив на палубе одеяло, легли загорать.

Боброву припомнилось прошлое лето, когда к нему приезжал погостить ненадолго из города друг, подполковник милиции Симаков, веселый, располагающий к себе толстячок. Ловили они на истоке щук, спиннинговали. Жор был просто невиданный: что ни заброс, то добыча.

— Хватит, — на второй день сказал Симаков. — Хоть они хищники и прожорливые, а мне их жалко. И вообще я от фосфора уже начинаю светиться!

— Хорошо, возвращаемся, — согласился Старший Ондатр. — Подкоптим тебе рыбки, увезешь в город, товарищей угостишь.

Накануне отъезда домой, Симаков и Бобров прогуливались по Медвежьему Мысу. И встретилась Любка им кстати.

— Помоги закоптить нам десятка три щук, — попросил ее Старший Ондатр. — Они уже присоленные.

— Что я буду за это иметь? — Любка не отрывала глаз от Симакова.

— Что ты будешь за это иметь? — переспросил Бобров. — Приглашаем тебя отобедать с нами на «Гарпуне». Познакомься — мой друг, вместе служили.

— Леша с водокачки! — быстро представился Симаков, блеснув золотым зубом в верхнем ряду. Одет он был в штатское.

— Для такого симпатичного, — разулыбалась Любка, — я рыбку закопчу первым сортом!

— Она глаз на тебя положила, — незаметно шепнул Симакову Бобров.

За обедом в каюте «Гарпуна» Любка пустилась в рассуждение о женском сердце, говоря, что в шестнадцать лет оно выстукивает одно, в тридцать — другое, а когда женщине, мол, перевалит за сорок, ретивое ее начинает сбиваться с ритма при виде мужчины.

— Так сбивается, так сбивается… — вздыхала Любка.

…Щук тогда она ископтила отлично, и все потом спрашивала Боброва о «Леше с водокачки», который отнесся к ней как-то странно: улыбался, шутил, а больше «и ничегошеньки»…

5

В Симакове решительно не было ничего солдафонского: погоны, фуражка с кокардой не оказенивали его. На природе во время отдыха смотрел он на мир тепло голубыми глазами, и часто улыбкой полнились его губы, мягкие складки ложились у рта. Захребетников Симаков ненавидел люто, и кто заслуживал кары, тех он карал. Оступившиеся невзначай в нем искали и находили поддержку. За двадцать три года службы в милиции у него на мошенников выработалось безошибочное чутье.

К Фролкину у Симакова появилась неприязнь сразу. Еще ничего не успел Бобров рассказать ему про Нику, а подполковник уже почуял в нем изворотливого, недоброго человека.

— У вашего Ники масляная физиономия, — сказал он Боброву.

— Он у нас недавно, а уже успел купить «газик» и семнадцать новых покрышек к нему!

— Зачем ему столько? — Симаков помрачнел.

— Наверное, докатить до двухтысячного!

— Понаблюдай за ним, — предложил Симаков Старшему Ондатру. — Мошенничает! У меня в этом нет сомнения. Ты мою должность знаешь — начальник следственного отдела. Зарабатываю, наверно, раза в три больше, чем Ника. А я не богат. Семь лет копил на «Ладу» и все равно без долгов не обошелся. Обвинять я его не могу, но он мне доверия не внушает.

— Ника тоже тут кое-кому задолжал, — заметил тогда Бобров.

— Долги приходится оплачивать, и желательно вовремя!

Бобров усмехнулся.

— Ах, Ника, Ника! И что с ним будет, когда он в нормальные годы войдет? Это мой дед Евстрат так любил говорить о мальчишках-проказниках.

— Ты с Никой шпаги еще не скрестил, Александр? — спросил Симаков.

— Нет. Но чувствую — скоро придется!

— Вот тогда и звони ко мне. У нас с тобой дружба не поржавела с годами. В обиду не дам…

…Солнце крепко прижаривало, и Старший Ондатр перелег со спины на живот. Да, может, и в самом деле ему скоро придется искать поддержки у Симакова. Капитан здешней милиции Смагин и директор леспромхоза Глушаков распоясались. По службе и долгу им надлежит на стороне закона стоять, а они через него перешагивают. До каких это пор будет твориться такое свинство?

Старший Ондатр повернул лицо к рубке и увидел опять опечаленного Павлуху. Тоже, бедняга, о Смагине думает, головою к штурвалу никнет. Кража со взломом на «Гарпуне» Смагину на руку: будет чем рыбоохране в глаза тыкать. Ника упросит Смагина побыстрей отыскать бинокль, а Смагин скажет: ладно, мол, я кражу раскрою, но ты, Никита Сергеевич, на реке меня больше не видишь, не замечаешь, и что я ловлю, и сколько — это тебя не касается. Вот ведь какой оборот может принять дело.

— Павлуха, ты пироги любишь? — неожиданно спрашивает Старший Ондатр.

— Пироги? Да люблю.

— С чем?

— С начинкой изюменной!

— А я больше с рыбой. Думал — ты тоже… Давай не кисни!

Не сразу, но оживился Сандаев, посвистывать стал. Виды вокруг изменились: пологие берега начали переливаться в холмы. Слева поднимался высокий яр, а на яру — большой поселок в окружении ельника. Красиво стоит, притягательно. Городские художники дачу себе здесь построили, каждый год приезжают зимою и летом, этюды пишут. Виды, конечно, любуйся — не налюбуешься. Дед здесь один живет, интересный, собирает предметы старинные — колокольцы валдайские, монеты колыванские, дуги расписные сибирские, остяцкие берестяные поделки, костюмы шаманов. Изрядно всего насобирал он и все в областной город отправил, в музей краеведческий. Целый угол в зале заняли эти диковинки. Один известный художник портрет старика написал и поместил его с экспонатами рядом. У старика волосы, как у схимника, по плечам лежат, бородища собою всю грудь заняла. Поглядишь на портрет — перекреститься охота. Видел Бобров все это — руки от радости потирал. Дед хорошо был знаком ему: всю жизнь он рыбу ловил да охотился. Когда запрет на нельму и осетра вышел — не приструнился. Много раз его штрафовали еще те рыбоохранники, кто до Старшего Ондатра работал. Начал старик осторожничать, а как прогремело имя в газетах и по телевидению, опять ценную рыбу давай полавливать…

Бобров заглядывал к музейному старику побеседовать. Спрашивал:

— Ловишь, Иван Константинович?

— Редко вылажу теперь: хвори одолевают.

— Попадается?

— Единожды только и вышла удача по осени. Выволок нельму из проруби огромадную.

— Пудовую, что ли?

— Саженную! Упал я тогда на льду перед ней, заплакал и прошептал: теперь помирать можно. Прикидывал на весах — без пяти килограммов два пуда ахнула!

— Такую и мне видеть не приходилось… Ты, конечно, ее никуда не сдавал?

— Сам ел и добрых людей потчевал. Жиру в ней столько было, что с пальцев на рукава текло. С той поры, признаюсь тебе, усмирился я как-то, будто не рыбу поймал, а самого архангела Гавриила увидеть сподобился…

Откровенный чалдон, не скрытный, думал о нем Бобров. Зайти бы к нему, посидеть у старинного самовара, да времени нет и показываться в поселке нельзя, а то все браконьеры по щелям разбегутся, как тараканы от света…

Павлуха повел «Гарпун» вниз на виду всех жителей Вертикоса. Старший Ондатр и механик Пронькин, прежде чем спрятаться в тальниках, прострельнули на лодке вверх-вниз по протоке. Тралить не стали, но следы воровских рыбаков обнаружили: где заломанная макушка талины, где плавающее заякоренное бревно, как бы занесенное сюда невзначай, говорили красноречиво об упрятанных на дно сетях или крючковых снастях. Предстояло долго таиться и ждать, когда хозяева ловушек приплывут сюда — ближе к ночи, а скорее — в самую сутемень, выбирать рыбу.

Ночь пришла, а темнота не наступила. Еще было такое время, когда и в полуночный час различить можно было даже крылышки и брюшки комаров, увидеть мошек.

Тишина — ни всплеска, ни голоса. Лишь зудение гнуса нарушало безмолвие.

Но вот стал нарастать издалека гул подвесного мотора. По густоте, мощи звука определили, что это тридцатисильный «Вихрь». При входе в протоку лодочник сбавил скорость, вошел в рукав, лавируя между потопленными кустами, продвинулся влево метров на двести и заглушил мотор. Бобров в бинокль видит, как рыбак подымает сеть, выпутывает из ячеек стерлядь и возится с большим кострюком. Браконьер просмотрел одну снасть и передвинулся на веслах к другой.

— Спокойно действует, уверенно. Думает, что «Гарпун» прошел мимо и опасаться некого. — Старший Ондатр говорил тихо.

— Пора нам, — с придыханием сказал Пронькин. Ему редко еще приходилось бывать в таких делах.

Бобров намотал шнур на диск, резко, сильно рванул, мотор зашелся в зверином реве. И вот лодка рыбоохраны несется по гладким водам протоки — прямо на браконьера. Тот вскочил, в считанные секунды запустил «Вихрь» и кинулся наутек. Чуть вправо, чтобы не попасть в убегающего, Бобров пустил ракету. Прошипев, затем вспыхнув, она озарила кусты и воду, искрами отразилась в брызгах и пене за кормой убегающей лодки и шлепнулась впереди дюральки. Расстояние между браконьером и рыбоохраной, кажется, не сократилось. Старший Ондатр выжал газ до отказа, но рыбак сидел на своей лодке один, а их двое, и оба тяжелые, плотные, и это влияло на скорость.

И все-таки убегающий был не уверен, что ему удастся уйти от погони — начал выбрасывать рыбу. Он знал, что его все равно будут гнать, преследовать, что у рыбонадзора всегда в запасе два-три бачка бензина. Пусть гонят, пусть, но улики — за борт. И поскорее! Рыба летит направо, налево, настигнут, а у него в посудине — пусто.

Одни браконьеры рыбу выбрасывают, как этот вот. Другие поступают иначе: опускают улов в мешке за борт, крепко привязывают за шнур к уключине. Настигнет инспекция — ножом по шнуру, мешок с грузом тонет. Концы спрятаны в воду. Сиди, покуривай да огрызайся по-волчьи. Протокол составлять-то не на кого. А то, что в лодке осталась рыбья слизь, это не страшно. За слизь не судят. Вот разве двадцатка штрафа «за убегание». Так то пустяк по сравнению с сотнями, тысячами, что пришлось бы платить по иску…

Старший Ондатр, преследуя браконьеров, к «хитрым приемам» не прибегал. Для него лишь тот был вор, кого он хватал за руку, загонял уликами в угол. А встречались среди рыбоохранников ухари. Один такой жук в соседнем районе работал. Он с весны собирал своего рода «дань» с каждого, кто держал мотолодку и подвесной мотор. Если ты на воде, рассуждал, значит, и рыбку запретную ловишь! Кто будет зря жечь дорогой бензин? А ежели так, то не скупись — «выкладай» добровольно на стол четвертную штрафа, и будь здоров и на весь год свободен. Четвертная с «души», а душ мотолодчиков у хитромудрого рыбоохранника числилось по всему району тысячи две. Вот ежегодно тысяч пятьдесят и поступали на счет управления рыбоохраны и вод без всякой судебной волокиты, а удалому инспектору полагалось за это приличное вознаграждение в виде премий и ценных подарков. Был тот человек на видном месте в бассейновой управе, и одаривал его ласково сам управляющий Низкодубов. Диву давался Бобров: как можно было так ловко очки втирать и быть в почете? Но в дела эти Старший Ондатр не встревал, они напрямую его не касались и не ему в них разбираться было. У него своих хлопот под завязку. И Низкодубова он уважал. Однако все чаще Боброва такие мысли не успокаивали, и он еще в самом начале службы Ники Фролкина заговорил с ним об этом. Тот сразу впопятную:

— Зачем нам лезть в чужое корыто! Не наша епархия. Сосед-то у Низкодубова в любимчиках ходит.

— А ты-то откуда узнать успел? — поразился Старший Ондатр.

— Земля слухом полнится, — повел плечами Ника. — Надо знать, кто чего стоит…

…Бобров выпустил уже четвертую ракету, а нарушитель не останавливался. Пронькин прилег на днище лодки, чтобы не парусить туловищем. Бобров же сильнее вжался в сиденье.

Скорость была большая. Мошка мелкой дробью хлестала по лицу, попадая в глаза, обжигала. Бобров щурился и беспрестанно смаргивал.

Впереди маячило узкое горло протоки. Сейчас браконьер должен был выйти на Обь. Боброва разбирало любопытство: куда повернет он тогда — к Вертикосу или направо — к Усть-Тыму? Но лодку вдруг сильно подбросило, мотор браконьера заглох. Посудина налетела, по всей вероятности, на топляк. Рыбоохрана мигам настигла убегающего. Старший Ондатр с ходу запрыгнул в дюральку, осветил фонарем и увидел на дне метровой длины молодого осетра. Браконьер взъерепенился.

— Сидите спокойно, — строго сказал Бобров, — а то я могу невзначай вас искупать… Что, выбросить не успели — скользил в руках, или жалко стало добычи? Ракеты видели?

— Нет.

— Как это так? Четыре раза я выстрелил!

— Видел… Ну и что?

— Почему не остановились?

— Не хотел с вами связываться.

— Понятно. Сколько стерлядей, кострюков за борт выбросили?

— Не выбрасывал…

— Я видел в бинокль, как из сетки выпутывали. И когда догоняли мы вас — тоже все видно было. Лучше давайте начистоту. Человек вы, похоже, интеллигентный, в цветущем возрасте. Откровенность мне больше по сердцу.

— Я из Новосибирска. Приехал погостить к дяде. — Лодка — его. Снасти — тоже.

— Кто этот дядя?

— Не обязательно знать… Неужели, по-вашему, живем на великой реке и не можем даже отдохнуть по-человечески, сварить уху? Ненавижу я вашу службу!

Браконьер стоял во весь рост на корме лодки, стройный, высокий, с размашистыми усами на узком красивом лице.

— Да не наводите вы на меня свой фонарь! — почти взвизгнул он.

— Фамилия, имя, отчество, адрес, должность? — упорно добивался от него Старший Ондатр.

— Не буду я перед вами отчитываться.

— Вы знаете, что существует запрет на муксуна, нельму, стерлядь и осетра? Известно ли вам, что в нерест всякая ловля запрещена?

— Инспектор, я же не глупый! Но я не согласен ни с какими запретами.

— Снимайте мотор, — приказал Бобров.

— Снимайте! — подал голос и Пронькин.

Браконьер вроде непонимающе посмотрел на обоих.

Голос его осип, когда он произнес:

— Имейте совесть, товарищи. Это… грабеж!

— Нет, это порядок, которому мы всегда в таких случаях следуем. До Вертикоса дойдете на веслах. Ваш дядя или вы сами найдете меня в Медвежьем Мысу. Там и подпишите протокол.

Снимать мотор Боброву помогал Пронькин. Когда это было сделано, пойманный молча вставил весла в уключины и медленно, как бы охваченный дремой, стал выгребать из протоки на реку.

— Покопайтесь в своей душе, — напутствовал его Бобров. — Постарайтесь, пожалуйста! Совесть беззуба, а до костей изгложет. Вину лучше все-таки признавать…

В ответ не последовало ни звука. Лодка с каждым гребком удалялась. Старший Ондатр вздохнул, связался по рации с «Гарпуном». Павлуха Сандаев интересовался, к какому часу готовить ужин.

— Ужин не нужен, обед дорогой, — отозвался с грустинкой Бобров. — Ты сам там поешь, что найдешь, а мы с Геной бутербродами обойдемся. И поедем охотиться дальше. Будь здоров и хорошо там бди!

Времени было около часа ночи. С лугов несло душистой травяной сытостью. Вода и небо слились почти в один цвет — мерцающий платиново-голубой, а между водой и небом лежала сиреневая полоска леса. Освещенные яркими огнями, плыли суда, большие и маломерные.

Все еще широка была Обь в половодье! Самый умеренный паводок, ничего разрушительного. Но помнились Боброву годы, когда река приносила немало горя — все сносила на пути своем к океану. Много об этом рассказывал Александру дед Евстрат…

6

Павлухе Сандаеву снился страшный сон, будто он спит один в каюте «Гарпуна», а по палубе ходит кто-то, бухает по железу коваными сапогами. Люки плотно задраены от комаров и мошки, двери в рубку закрыты на ключ. Но на палубе «Гарпуна» есть две лодки с моторами, а Павлуха, оставшийся на ночь дежурным, головой отвечает за сохранность имущества… Громыхая, шаги удалялись к корме и там затихли. Думать-гадать не надо — какой-то мордоворот проник к ним на служебный катер. Кулаки у него, наверно, по пуду, а ноги — ступы. Кончик носа Павлухи начинает потеть, он ощущает холод, словно в щеку и ухо дует ему зимний студеный ветер. Сандаев шевелит пальцами рук и ног, понуждает себя подняться, но страх прижимает к стене, к постели. А встать непременно надо, схватить кухонный нож на столе, молоток или кусок арматуры (валяется где-то на подвесной полке железный прут — воры в тот раз оставили) и с осторожностью выбраться из каюты по лестнице. Но беда — все тело ватное. Как заставить себя вскочить и действовать?

Уже не слыхать шагов, подозрительное затишье. И вот доносится лязг: пришелец, похоже, отвинчивает болты, снимает мотор. Ну что за напасть! Недавно случилась на катере кража, и опять чья-то злая рука помышляет. Не дай бог, дойдет до того, что сонных начнут вязать и за борт выбрасывать…

«Немедленно встать!» — командует себе Павлуха, и тело ему наконец подчиняется.

Робко, с дрожью он опускает ноги с постели, холодными ступнями касается холодного пола, нашаривает тапочки, слепо водит рукой по столу (стол рядом с кроватью), ищет нож… Ему попадаются вилки, ложки, кружки с недопитым чаем, а ножа нет… Тогда Павлуха по стене подбирается к полке, берет арматурный прут и по ступенькам, за шагом шаг, озираясь, пробирается в рубку…

Ночь светлая. На носу «Гарпуна» и по бортам никого не видно. Наверное, соображает во сне Павлуха, вор на корме — отцепляет мотор. Озябший и потный, поворачивает засов от левой двери рубки, она подается с легким повизгиванием… Павлуха видит темнеющий луг по ту сторону Панигатки, матовый отблеск дальних озер, слышит, как течение лижет днище катера. Продвигаясь на цыпочках меж поручнями и машинным отделением, он выгибает шею, косится на корму… Но нет никого и там! Это его поражает. Конечно, вор где-то прячется, слышит его и следит. У Павлухи от страха ладони становятся мыльными. Он сжимает кусок железа, а прут выскальзывает. Тут Павлуха совсем немеет и приседает на корточки. Ну где вор-грабитель? Не померещилось ли? Павлуха приподнимается, вскидывает глаза и обмирает от ужаса: над ним занесен топор, в бледном отсвете ночного летнего неба синевой блестит острое лезвие. Держит топор кто-то маленький, скрюченный, с большой головой без волос, с оскаленным ртом и черными провалами глазниц… Не помня себя, Павлуха бросается за борт, погружается в воды Панигатки, выныривает и плывет к противоположному берегу. Он молотит руками, ногами, черная голова блестит, как у нырковой утки гоголя. Павлуха плывет и кричит оглашенно:

«Караул! Убиваю-ут!»

И тут просыпается… Сердце колотится бешено, наволочка от пота мокрая, глаза ест соленая влага. А механик Пронькин, тоже проснувшись, насмешливо спрашивает:

— С кем лягался во сне?

— Однако, с чертом…

— Перегородка дрожала — так поддавал копытами… или ты, или черт!

— Кошмары снились. — Павлуха перевел дух. — Сердце на нет зашлось.

— Говорят, какие-то стрессы есть. Они и мучают, — подвел основу Пронькин. — Погоняйся-ка за супостатами неделю подряд, посиди в засаде — запсихуешь, небось… Вон у нашего капитана нервы тоже стали искрить, как оголенные провода. Один задержанный на днях в него так вцепился, что полрукава оторвал! Я думал — врежет он голубю промеж глаз.

— Не положено нам врезать-то, — вздохнул Павлуха. — В нашего брата могут даже и выстрелить. А нам только и разрешается — класть руку на кобуру.

— Выпей чего-нибудь успокоительного, — посоветовал Пронькин.

— Водички стакан. — И Павлуха потянулся к графину.

Весельчак Гена Пронькин «получил козыри» и продолжал подтрунивать над Павлухой. Он говорил, что волосы у рулевого-моториста поднялись дыбом, что прическа такого рода называется «лохматон». Павлуха сносил терпеливо и, когда механик выдохся, спросил:

— А где мы, Гена, стоим?

— У Тибинака. Ты что — забыл? Старший Ондатр давно проснулся и вон гуляет по берегу.

— Александр Константинович родом отсюда, — сказал рулевой-моторист. — Тоже была деревня, да кончилась. — Павлуха заглянул в иллюминатор и удивился: — солнца не видно, а времени — шестой час. Не пойму — туман, что ли?

— Гнус за стеклом толкается — к ненастью, — ответил Пронькин.

— Надоела жара… Пойду-ка я чай кипятить…

Сандаев бросил за борт красное пожарное ведро, зачерпнул. С палубы катера ему хорошо было видно, как шел далеко по-над берегом Бобров, как остановился возле дома с полуразваленной крышей, шагнул в сени, побыл там немного и вышел. Наверное, подумал Павлуха, это тот самый дом, где Старший Ондатр родился, где рос. И еще припомнил рулевой, что Александр Константинович редко когда проплывал мимо Тибинака, не останавливаясь: хоть на полчасика, да пристанет. А если время позволяло выйти на берег и побродить там подольше, то выходил и гулял по пустынным улицам, по мягкой траве, устилавшей луг, где когда-то босиком бегал, в лапту и чижа играл. Время изглодало постройки напрочь, но виднелись дома, что еще крепко стоят и напоминают о прошлом…

После рейда спешить было некуда, и Бобров ухватил этот ранний час. Шагая по заброшенной, но не позабытой деревне, он думал о быстротечности жизни. Где они — детство, игры, забавы, печали? Утекли, как вода, унеслись пылью по ветру в даль невидимую. Но не бесследно же, нет! Пережитое не забывается. Пережитое — оно лишь таится в душе до поры…

Об отце Бобров знал больше всего со слов матери, которой уж тоже нету в живых. Был родитель его высокий, веселый — сухость и черствость не приставали к нему. На фронт уходил осенью сорок первого — прощался с родимой сторонушкой, как и должно было быть по нраву его, с удалью, с песнями. Людей увозили отсюда пароходами. На пристанях плач стоял, крики, давка кипела и толкотня — невиданное дотоле здесь столпотворение. Жены убивались по мужьям, матери — по чубатым сыновьям своим, сестры — по братьям, невесты — по суженым. Александру тогда шел пятый годок. Двое младше него оставались, из них самая меньшая — Зоя…

Похоронную на отца принесла заплаканная почтальонка в том же году, в декабре. Пал отец храбрым солдатом в самые лютые холода и бои под Москвой. Беды у всех хватало, кто потерял кормильца. Большая семья Бобровых карабкалась, как могла, чтобы выжить.

Война кончилась, а приходилось по-прежнему трудно, рядились, как говорится в народе, из куля в рогожу. В животах от проголоди треск стоял. Но зато уж и дружно держались, как всегда во время всеобщего бедствия, друг друга поддерживали.

Из мужчин в Тибинаке к победному году осталось двое всего: дед Александра Евстрат да глухонемой хант Кирабиров. Оба рыбачили, охотились, родню подкармливали и соседей оделяли по силе возможности. Мать Александра — Варвара, сама была доброй и в детях то же воспитывала. Держали Бобровы корову, большой огород, а без хлеба-батюшки все равно было голодно. На всю семью еды не хватало. Много от малого еще отнимали налоги и займы. А куда от них было деться, от налогов-то и от займов, если война по земле прошла, опустошила ее, испепелила?

К праздникам мать умудрялась печь шаньги — румяные, в русской печи, в основном из картошки, а мучки — горсть. Этих шанег, чуть смазанных сверху сметаной, съесть хотелось сколько угодно, если б мать рук не отталкивала. Выдавала по счету, с молитвой и вздохам. Оставшиеся прятала под занавеску на полку, поближе к иконам. Прикроет решето ситцевой тряпочкой, скажет:

— Не трогайте, дети. Полакомились, и будет. А то кто зайдет чужой — к чаю подать нечего.

Александра, сестер его удивляло и обижало это. Самих голод грызет, а мать там кого-то чужого кормить собирается! Но тихо роптали, боялись ослушаться, украдкой глотали слюнки, отводили глаза от полки, от ликов святых. Самое верное было — удрать скорее на улицу: там в играх голод быстрей забывался.

Дед Евстрат наставлял молодняк на свой, стариковский лад:

— Завсегда поступайте так, чтобы люди на вас не злились.

Старший Ондатр и по сей день помнит и вот такое его поучение:

— На рогоже сидя, о соболях не мечтают. Счастье — оно не в богатстве. Бывает и так, что соболье одеяльце в ногах, а подушка в слезах.

Когда собирались внучата вместе, Евстрат сгребал их сухими жилистыми руками в кучу, засовывал головы их под мышки себе и в колени, а большака Шурку — к груди прижимал и, в порыве стариковской ласки, восклицал с грустью:

— Эх, внучки мои, соболятки мои!

Дед Евстрат не всегда был строг и суров. Часто — жалостлив и всегда — справедлив. Любил поразмышлять над будущим Александра, которого и наказывал, и миловал.

— Доля нелегкая тебе выпала: старшой в семье! Вот и приходится рано жизнь обдумывать.

И в самом-то деле, Александр уже всерьез помогал матери. Ставил сети и удил, зимой добывал зайцев петлями, стрелял уток и боровую дичь. Евстрату нравилась эта затейливость внука, и, то, что ласковый рос, говорил на чужих не «тетка» или там «дядька», а «тетенька», «дяденька». К Евстрату обращался не иначе, как «дедушка».

Ласков и добр — одно, а если с обидой кто лез — не спускал. Одному сверстнику взбучку дал за то, что тот в споре назвал его «фрицем» за голубые глаза и прогонистый рост. Мать того забияки пришла жаловаться к Варваре, и та, встав на сторону обиженного, уже собиралась пустить в оборот плетку, но Шура веско сказал:

— Какой я фриц? Фрицы — это фашисты. Они убили отца. И вообще… Я, мама, голодный, сперва накормила бы, а после ремнем стращала.

В семнадцать лет Александр вымахал под потолок своей избы, а она была не такая уж низкая. В дом заходил — пригибался. За девками рано ухаживать стал и был с ними смелый, не пантюха какой-нибудь. А за сестренкой Зоей держал надзор: озорная росла, бедовая да своенравная, хотя и тихоней смотрелась со стороны. Приходит однажды домой Александр и видит, как Зоя блузку наглаживает, на юбку водой фыркает — подражая бабам и взрослым девкам.

— Ты это куда, сестра, нафуфыриваешься? — с порога спросил ее.

— На танцы! — Зоя вздернула маленький подбородок.

— Рано тебе еще женихов искать! Вон подружку твою, одинаковых лет с тобой, парни уже обмануть успели. Насулили ей горы златые, а она и легла на соломку… Не красней давай — слушай! Лучше прямо, чем вкривь! Знать должна. Парни, однако, везде одинаковые — и грубости в них, и настырства хватает. Я где-то и сам такой. Что молва простит парню, то девке нет.

Зоя, закрыв руками лицо, сидела на лавке и хлюпала. Брат видел, как у нее распухает лицо, вздрагивает подбородок. У младшей сестры Александра, всем подругам ее на зависть, были самые пышные и красивые волосы во всей деревне. Она заплетала их в одну толстую косу. Теперь коса лежала у нее на плече справа, и кончик коротенькой косоплетки из ситчика тоже вздрагивал. На столе, на подставке, светился прорезями раскаленный утюг. Александру стало жаль Зою, но он повторил ей опять с той же твердостью:

— Хоть заревись, а на танцы не пущу!

Подошел к столу, взял сестрину юбку, блузку — скомкал, отшвырнул в угол.

Этого делать, наверное, было не надо. Зоя осой подлетела к нему, и не успел он опомниться, как она вонзила в лицо ему все пальцы и процарапала сверху вниз. Тут же вскрикнула, устрашась такой дерзости, и убежала на улицу…

По лицу Александра стекала кровь. Напрасно он мыл глубокие борозды на лбу и щеках: кровотечение не останавливалось. Вошла мать, глянула — ахнула. Александр рассказал, как все случилось, и кое-как упросил мать не наказывать Зойку…

Из тех, кто уходил из Тибинака на фронт, война почти никого не вернула. Молодая, жизнелюбивая Варвара Боброва долго мучилась в одиночестве, начала болеть «женскими недугами». Соседка Варвары, жена глухонемого ханта Кирабирова, стала всерьез нашептывать ей, чтобы Варя, «не постыдясь греха», погуляла бы с ее муженьком где-нибудь за поскотиной… Может, кому и трудно поверить, но было все это в действительности… При таких разговорах честная и стеснительная Варвара пылала, как маков цвет, от подруги отмахивалась, а та напевала свое. И кончилось дело тем, что Варя Боброва забеременела. А чтобы не доискивались — от кого, приняла на постой к себе в дом одного неприкаянного — тихого, задумчивого человека. Появился он в Тибинаке с верховьев откуда-то, может, даже с Медвежьего Мыса.

Дети Варвары этого неприкаянного в штыки встретили, стали гнать со двора, не желали и близко видеть его рядом с матерью. Тихий, задумчивый человек с миром пришел, с миром и ушел от Бобровых…

А Варвара полнела и в положенный срок родила мальчика — черноволосого, смуглого. Жена Кирабирова, вместе с повивальной бабкой и бабами, принимала роды. Увидела она новорожденного и всплеснула руками, просияла вся. Варвара услышала ее ласковый, ободряющий голос:

— А я и не сомневалась, мать! Мне толковали бабы, что ты понесла от пришлого человека. Дудки, я думала! Погляди, какой смуглый парнишка родился. И лицом — вылитый мой Кирабиров!

Это потом, годы спустя, уразумели дети Бобровых, чьих кровей брат их Кешка. Рос он забавным мальчишкой, смышленым. Только Варвару мучила совесть, хотя ни с какой стороны укору ей не было. И все же этих терзаний она не вынесла и перебралась из Тибинака с семьей в Саровку, а потом в небольшой городок на Оби. Там Варвара и умерла…

Не хоронили ее пять дней — ждали, когда Александр прилетит из Германии, где он служил тогда. Ждали и не дождались: без него погребли.

Но Старший Ондатр добрался-таки до городка на Оби, хоть и с большим опозданием. Взглянул на осиротевших сестер и брата — едва от слез себя удержал. Зоя горше всех плакала. Она только что поступила учиться в финансовый техникум. Теперь учебу ей надо было бросать, работать идти, помогать растить Кешку-поскребыша. Умирая, мать просила не отдавать его в детский дом.

— Как умерла-то мама? — спросил Александр.

— Блины у печки пекла, со скороводником повернулась круто, упала на пол и тут минут через двадцать кончилась, — рассказывали ему. — Давление высокое было, кровь, что ли, в мозги излилась.

Отслужил Александр Бобров в армии пять полных лет в десантных войсках, всему, чему учили, выучился, заматерел и вернулся в родные края. Жизнь в городке на Оби ни в какое сравнение не шла с тибинакской и Саровской, но стократно спокойнее заграничной, утихомиреннее. В парке по вечерам танцевали, гремел духовой оркестр. Бобров после службы в армии устроился мотористом на катер, ходил по Оби, Васюгану, Чае, Кети. А в паводок — и по малым рекам. Мечта у него была — стать капитаном баржи-самоходки или какого катера.

В навигацию у флотских свободного времени выпадает мало. Александр, когда выдавался свободный денек вовсю крутил с девками, перебирал увлеченно их — на долгую жизнь подругу себе присматривал. Хотелось, чтобы попалась любимая, добрая, скромная и обязательно работящая. Не без страсти, но с мужицкой сноровкой подходил Александр к «женитьбенному делу». Примером в глазах мать родная стояла…

И нашлась подходящая. Как не найтись! Ксения была единственная дочь у матери, а мать — из простых, нрава спокойного. Ксения — характером вся в нее: не болтлива, не сплетница. Но с первых шагов угадал

Бобров в ней ревнивицу. А скоро и случай представился убедиться в этом.

Александр не знал, что его возлюбленная давно дружит с сестрой Зоей и что дружба у них — водой не разлить. В какой-то свободный от плавания день Бобров не застал Ксению дома. Мать ее сказала, что Ксюша ушла купаться. На пустынном берегу Кети он и застал ее.

Она только что из воды вышла, отжимала волосы. Нагая была, потому что не подозревала посторонних глаз. Охваченный пылом, Александр, крадучись, приблизился к ней. Ксения заметила, ойкнула, кинулась к одежде, но было поздно. Александр преградил ей дорогу и, смятенный, стоял, с глупой улыбкой. Какое-то время Ксения не двигалась, скованная испугом, а потом, ойкнув опять, начала прикрывать груди ладонями, стиснула ноги. В глазах у нее был неподдельный испуг, но он скоро исчез, сменился покорностью. Бобров взял ее на руки и понес по песку к кустам…

Спустя несколько дней после этого, прогуливаясь с Ксенией по причалу, Александр увидел сестру Зою, и ему пришла озорная мысль.

— Видишь, Ксения, вон ту девушку невысокого роста? — спросил он. — Это тоже моя подружка. Поставлю сейчас вас рядышком и сравню, какая стройнее, красивее!

И окликнул сестру, подозвал.

— Городок у нас маленький, — ухмылялся, глядя на них, Александр. — Может, вы раньше где и встречались?

— Впервые вижу ее, — напряженным голосом произнесла Ксения, выражая взглядом полную неприязнь к подруге. Казалось, еще немного, и Ксения вцепится Зое в волосы.

Бобров это почувствовал и решил прекратить игру.

— Я пошутил. Зоя — моя сестра!

Ксения мгновенно преобразилась, кинулась обнимать подругу.

— Зоинька, милая, да как я тебя не узнала!

Бобров хохотал, глядя на эту сцену. Но Зоя стояла насупленная: за подружку свою ей было обидно, стыдно…

Много с той поры минуло лет. И уж сама она, Зоя, давно замужем, а позабыть предательства лучшей подруги не может. Родня, а не пишут друг другу, почти не встречаются.

Старший Ондатр бродил целый час по тибиканскому берегу, а передумал, переворошил в памяти почти полжизни. Когда возвращался на катер, послышалось ему, будто где-то в залитой водой осоке ударил дергач. Остановился, напряг слух. Крик коростеля не повторился. Подумал: да это ж ему послышалось! Еще не пора петь коростелям — дергать скрипуче и монотонно, но так завораживающе. Это был голос далекого детства. Коростели кричали тогда здесь по всем лугам…

На «Гарпуне» ждал его чай с сушками. Механик Пронькин фыркал от смеха в кружку.

— А помнишь, Александр Константинович, — говорил он, — мы как-то стенгазету у рыбаков читали? Там было написано: «Назинские рыбаки выставили морды»? Как мы тогда ухохатывались!

— У тебя чуть пупок от смеха не развязался, — заметил Бобров.

— Если так уморить человека — развяжется, — не унимался Пронькин. — Рыбаки вышли промышлять стерлядь мордами, а получилось — «выставили морды»!

— Я как-то поймал одного браконьера с тремя кострюками, — остановил Пронькина жестом Старший Ондатр. — Вижу — мужик не из Медвежьего Мыса. Откормленный, губы в льстивой улыбке растягивает, а в глазах — голимое плутовство. Оказалось — лесничий соседнего района в наши воды заплыл. Я, говорит, лесовод — тридцать лет леса размножаю… После я справки о нем наводил. Сказали, что он и с лесом мошенничал и был за это даже судим. Я тогда и подвел черту: не лесовод он, а лесовор! Всего-то и заменил одну букву в конце слова. Язык любит точность.

Улыбался Павлуха, сдержанно посмеивался Бобров, а Пронькин от хохота просто захлебывался. Уж такой это был смехач. Такому и в голову не придет, что смех бывает и не к добру.

7

«Гарпун» подвели к тому же причалу на Панигатке. За те дни, что пробыл Старший Ондатр с товарищами в инспекторском рейде, уровень воды снизился мало.

А погода испортилась: моросил дождь, затянул кисеей все вокруг. Будки лодочников посерели, никто не маячил на берегу, только на той стороне все так же паслись коровы без пастуха.

— Кто придет в ночь дежурить? — спросил Бобров.

— Я могу, — вызвался Пронькин.

— Хорошо. За тобой — Павлуха, потом я. Нику в расчет не берем, он и так на ходу спит.

Бобров отпустил команду домой и сел кое-что записать. Он вел уже года четыре отдельную от судового журнала тетрадь, куда заносил подробно, с деталями и картинами, материалы инспекторских рейдов. Надоумил его Симаков, и сам собиравший из любопытства различные случаи из своей следовательской практики.

Задержавшись на «Гарпуне» еще на часок, Александр Константинович закрыл на замки каюты, рубку, машинное отделение, собрался было по трапу сойти на берег, но, услышав рев приближающейся мотолодки, остановился. «Кого это нелегкая носит в такую погоду!»

К причалу, секомые мелким дождем, ехали судмедэксперт Пинаев и Любка. Бобров удивился:

«Ну не забавно ли! Уезжал — провожали, вернулся — встречают! Разлюбезная парочка — гусь да гагарочка».

Шурша гравием, лодка влезла на берег. Пинаев и Любка были одеты в дождевики и походили на самых завзятых нарымцев, о которых и по сей день говорят, что они в лодке рождаются.

— Привет! — крикнул Бобров, поднимая над головой руку. — Ты все еще, Яша, в отгуле?

— Последний день отпуска съел, — ответил негромко Пинаев.

— Устал уж поди отдыхать?

— Да нет, не наскучило.

— Что-то голос у тебя сел, Яша! Не иначе — перележал на сырой земле! — Говоря так, Бобров наблюдал за выражением лица Любки. Та не осталась в долгу:

— Зачем ему на земле валяться, когда у него под боком перина была!

— Браво, Любша! — Старший Ондатр потер ладони. — Или сладкий пирог не лучше ржаной ковриги?

— Ты это на что намякиваешь? — захохотала Любка. Она вышагнула из лодки, Пинаев услужливо поддержал ее за локоть.

— Пришвартовался давно? — спросил Пинаев.

— Час тому…

— А новость знаешь?

— Взломщиков наших поймали?

— Нет, Александр Константинович. — Яков взошел на «Гарпун», тщательно отерев сапоги мокрой шваброй. — На днях патрулировал здесь «Державин». Это ведь судно вашей главной управы из Новосибирска? Ну так рыбоинспекторы с «Державина» вчера заловили с плавежной сетью и мешком кастрюков трех медвежьемысских начальников. И кого бы ты думал?

Бобров захватил лоб ладонью.

— Неужели же самого Глушакова? — Старший Ондатр весь в ожидании напрягся.

— Его, Смагина и Абрамцева с нефтебазы, — протараторила Любка, тоже взобравшаяся по трапу на катер.

— Вот это букет фиалок! — воскликнул Бобров и тут же нахмурился. — Жалею — меня там не было! А Ника Фролкин?

— Он в задержании участвовал. И мы там как раз оказались. — Пинаев кивнул на Любку.

— Как понятые, что ли?

— Как понятливые! — Свет заходящего солнца мягко плавился в разноокрашенных глазах Любки.

Старший Ондатр только теперь заметил, что дождь кончился, на западе, в широкий разрыв заволоки, свежо и сочно голубело небо.

Пинаев с Любкой спешили. Бобров, не удовлетворенный их торопливым рассказом, зашел поутру в дом Ники Фролкина. Тот еще спал и поднялся на стук нехотя, всклокоченный и помятый, с неизменным рубцом от подушки на пухлой щеке. И взгляд его бегал, и слова с языка срывались с трудом. Александру Константиновичу все же удалось вытянуть из него некоторые подробности.

«Державин» пришел в Медвежий Мыс ночью. Это щеголеватое судно значительно превосходило «Гарпун» по всем параметрам: изящной формой, числом удобных кают, отделкой их и убранством, салоном, который был устлан коврами и обставлен дорогой мебелью. Все блестело, сверкало внутри и снаружи «Державина». На высоких, ажурных мачтах вились флаги и вымпелы. Радиостанция, установленная на нем, позволяла держать связь практически с любыми точками по Иртышу и Оби. Куда как дивно выделялся «Державин» рядом с облупленными к концу навигации, закопченными самоходками, шпаловозами, танкерами, флотом кооператоров и прочими маломерными, на износ работающими судами. Как франт бросается всем в глаза среди серой толпы, так этот кораблик был на реке отовсюду обозреваем.

Флагман бассейновой службы рыбонадзора, «Державин» был в непосредственном ведении начальника всего Обь-Иртышского управления охраны рыбных запасов и вод Низкодубова, человека предпенсионного возраста, осанистого, холеного, с непроницаемо строгим, сухим лицом. В кителе с золотыми шевронами, Низкодубов напоминал адмирала.

Низкодубова на «Державине» на этот раз не было, а появились на нем два старших рыбонадзоровца. Они-то и подняли в полночь с постели Фролкина, посадили на судно и сразу же вышли на «отлов» браконьеров.

Первые дни и ночи почти ничего им не дали: нарушители или не попадались, или случались мелкие и с такими мизерными уловами простой обской рыбки, что составлять грозные протоколы и предъявлять иски суду было, собственно, не из-за чего. Однако рыбоохранники помнили заповедь «ищи и обрящешь» и продолжали вспенивать мутный паводок, подымать широкие — от берега до берега — волны.

Засада на вора — прием отработанный. А вору ночью в пору.

Однажды опять укрыли «Державина» в глухой протоке за островом. Охранники шустро снялись с него, расселись по лодкам и пошли по Оби-матушке вниз. Нике Фролкину было приказано «не забегать вперед батьки в пекло», следовать на почтительном расстоянии сзади, ибо его красный «Крым» в здешней округе был хорошо знаком. Ника так и делал, а те двое неслись с такой спешностью, будто старались удрать от преследования…

На сей раз успех шел им в руки. В одном месте богатого нерестилища стояли у берега две мотолодки, а трое мужчин топтались на невысоком яру. Два рыбоохранника, одетые «по-сермяжному», подъехали к ним, поздоровались. Ника на «Крыме» прошел в отдалении, убрал газ и начал копаться в моторе, как бы устраняя возникшую вдруг неисправность. Ника оставил мотор, взялся за весла, подгреб к берегу и напряженно издалека следил, что происходит там, у двух воровских дюралек. Фролкин знал, что были за люди те, кого предстояло сейчас брать с поличным. Знал и был весь в смятении.

Трое на берегу были веселы, разговорчивы, принялись рассуждать о погоде, о нынешнем паводке, о ловле рыбы плавежной сетью. Фролкину передали потом подробности беседы рыбоохранников с нарушителями.

— Хорошо попадает? — спрашивали.

— Неплохо, если добрая сеть, если посажена мастерски. Если стенистая. Если нить липкая, тонкая, — объяснили охотно подъехавшим.

— Видно у вас такая, и — длинная!

— Семьдесят пять метров!

На кромке яра стояла недопитая бутылка водки. Хозяева предложили приезжим по стопке… И тут им выложили полномочия. Тут же подали сигнал Нике, чтобы ехал сюда поскорей.

— По сигналу ракеты я подъехал… для опознания лиц.

— А Любка с Яшей как там оказались? — Бобров не отрывал пристального взгляда от лица Ники Фролкина.

— А ты про них… откуда знаешь? — Глаза Ники егозили, припухлые веки мелко вздрагивали.

— Ну, надо думать, не от сороки, которая некоторым все новости на хвосте приносит. — Бобров с трудом сдерживал охватившее его раздражение. Он видел, что Ника до сих пор еще не оправился от испуга, и вряд ли освободится. Разве не Фролкин ему, Боброву, постоянно внушал «не плевать против ветра», «не мешать жить козырным тузам». — Не скрытничай, — настаивал Александр Константинович. — Хочу правду знать.

— Ты про эту халяву и судмедэксперта? — Ника уставился в потолок, покраснел. Напоминание о Любке было ему неприятно. — Мимо они газовали на лодке. Их до кучи и пригласили, как понятых…

Из дальнейших слов Фролкина картина нарисовалась такая. Охранники обнаружили в кочках мешок с рыбой — легко нашли по истоптанной прошлогодней траве. Смагин, тяжело отдуваясь, с искаженным лицом рвал мешок из рук охранников. Натренированный, крепкий, он уже было осилил их, и тогда оба рыбоинспектора положили руки на кобуры пистолетов. Смагин мешок выпустил, заметался по берегу, скверно ругаясь, выкрикивая, кто он такой и кто остальные, что им честь отдавать надо, а не хватать, как последнюю тварь…

При этой сцене нутро Фролкина сжалось, язык прирос к небу, он отводил глаза, чтобы не встречаться взглядом ни с кем из троих задержанных. А Любка, зараза, всех отчетливо назвала поименно и пофамильно, перебрала все их должности и общественные посты, да еще отпускала язвительные словечки в адрес каждого. Пинаев, когда обратились к нему, подтвердил все то же самое, но в мягких тонах.

Директор нефтебазы Абрамцев, ссутулившийся и серый, отошел в сторону и присел на коряжину. Глушаков и Смагин глухо переговаривались, кажется, упрекали друг друга. Тем временем рыбонадзоровцы вытряхнули на землю улов, пересчитали: сорок стерлядок, восемь кострюков.

— Тысячу шестьсот рублей преподнесут им по судебному иску, — быстро прикинул в уме Старший Ондатр. — Ну, нарвались наконец-то! На весь район засветились. Как поступили с уловом?

— Сдал в общепит — тридцать четыре кило. Протокол и квитанция — на «Державине». — Фролкин переминался и морщился. — Понимаешь, корячится уголовное дело. Но, я думаю, до суда не дойдет.

— Почему?

— Местные власти не захотят выносить сор из избы.

— Тебя уже вызывали куда-нибудь? — Бобров закусил губу.

— Пока еще нет, но звонили. Начальник милиции Гришин подробно расспрашивал… Потерять руководителя следственного отдела ему не хочется.

Бобров ударил себя по бедрам.

— Смагин и Глушаков вконец изнагличались! Зимой соболей стреляют, летом ценную рыбу гребут! И все им прощается. До каких это пор?

— Не хочется связываться, — понуро ответил Ника.

— А я рад! Хоть в омут брошусь, хоть еще больше врагов наживу, а замять скандал не дам…

Старший Ондатр вышел от Фролкина взбудораженный. Ему не терпелось окунуться в этот чертовский круговорот.

Дома его встретили с радостью. Ксения уже прогуливалась по двору.

Хозяин наполнил квартиру гулом тяжелых шагов, обычным своим громкоголосьем.

— Агафья Мартыновна, — квас-то не перекис? — гудел Александр Константинович.

— Подмолаживала, — ластился голос тещи.

Квас он пил с кряком, ладонью во всю ширь ее вытирал губы, хвалил напиток, зная, что от похвалы его Агафья Мартыновна будет еще добрее и уважительнее.

Наедине с Ксенией, в их небольшой, но уютной спаленке, Бобров спросил:

— Сын наведывался?

— Был Вася с этой своей… — Ксения не назвала имени той, что так не по праву завладела их сыном. — Беспокоит меня он, отец. Глаза у него помутнели, молчаливый, угрюмый стал. Видать, она его цепко держит. И чем только парня приворожила? На нее поглядеть — так и польститься-то не на что!

— Слабосильный у нас Василий, — с досадой проговорил Александр Константинович, задумался и, помолчав, продолжал: — Не чаял, что сын такой уродится. Мало он взял от чалдонской закваски. И в армии служба на пользу не пошла. Васька малохольный. Не годится о сыне подобное говорить, да от правды куда деваться? Первая встречная взяла и окрутила. Жидковат молодец! Ему свою волю выказать так же трудно, как самого себя поднять за уши.

— Совсем о нем худо думаешь, — обиделась Ксения.

— Не думаю. Говорю.

— Ты баловал его.

Старший Ондатр покраснел. Укоризненный тон жены был не по духу. Конечно, он в чем-то сам виноват. Отцовская слабость к Василию проглядывалась отчетливо. К дочери Снежане отношение его было строже. Училась прилежно, росла домоседливая, от дел не отлынивала. Но не вечно же ей жить с родителями. На Василия отец крепко надеялся: род продолжит, в жизни себя утвердит. Не суждено теперь этому сбыться. Еще в армии Василию сделали сложную операцию. Врачи сказали, что детей у него не будет… Тяжело было всем. Агафья Мартыновна, вырастившая внука, утирала платком глаза. Родителей мучил вопрос: что посоветовать сыну, как устроить его нормальную жизнь при таком положении? И сошлись вот на чем: предложили Василию найти молодую женщину с ребенком, незамужнюю, привести в дом. Пусть чужое дитя, но ведь и его как родного можно принять к сердцу. Жили бы только в радости, честно трудились. Чего еще надо?

Сын пропустил эти речи мимо ушей, говорил, что вовсе не женится, не по его-де хилым плечам такая ноша. И однажды исчез из дому недели на две. Оказалось потом, что приголубила парня женщина, у которой муж недавно за хулиганство сел. Она с ним не разводилась, но и времени понапрасну терять не думала. Забрел к ней Вася Бобров, споткнулся о порог, как и другие многие, только с той разницей, что другие, проспавшись, уходили, а этот остался, увяз. Александр Константинович пытался отговорить сына от такой «спутницы жизни», да где там!..

История эта камнем лежит на родительском сердце.

— Агафья Мартыновна! — кличет Бобров тещу на этот раз с целью отвлечь себя от грустных мыслей о сыне. — В бане-то прибрано ли после стирки?

— Помыто давно и сухо уже. Что ли, топить собрался?

— Угадала. Комары накусали, мошки — все тело горит, пара и веника просит!

— По разливу нынче гнус, — сказала теща.

— Ядреный, Мартыновна, ох и ядреный!

У Старшего Ондатра банька важнецкая: просторную делал, с полком и широкими лавками. Печь выбрал удачной кладки: париться можно было минут через сорок после затопки, не закрывая трубы. Вода закипала быстро, и камни скоро накаливались — плещи на них разведенным кваском, и каленый пар выстрелит к потолку, разойдется сухим запашистым жаром…

Дым валил из трубы, поленья трещали. Бобров вышел на огород, походил по ровным рядам картошки, похвалил Агафью Мартыновну и Снежану за трудолюбие. Пока он гонялся за браконьерами, они тут все пропололи, да так аккуратно, старательно, что глазу любо.

Теща выглянула из-за ограды, спросила:

— Или изъяны нашел?

— Никаких! Ударный труд налицо. Жаль, что в прополке вам подсобить не успел.

— Константиныч, постряпать, может, чего? — спросила довольная похвалой Агафья Мартыновна.

— Сотвори-ка пирог. Да щей пожирней навари? Я после бани бываю, ты знаешь, жоркий.

В одиночку париться Старший Ондатр с некоторых пор остерегался. В таком деле лучше найти компаньона. Но из мужчин в ограде их дома не было никого. Тогда он пошел звонить знакомым по телефону, и тоже напрасно. Махнул рукой и отправился в парилку один…

Это с прошлой зимы Александр Константинович париться начал сдержанно, прислушиваясь к тому, что с ним происходит, когда веником себя взбучиваешь. Стало закладывать уши, в голове гуд, будто вокруг осы вились и жужжали. Но если перетерпеть, боль проходила, словно где-то открывался клапан: кровь отливала от головы, сразу делалось бодро, легко.

Прежде тяжести от парной Бобров никогда не испытывал. Все началось с прошлогоднего марта.

Бобров собрался лететь в тайгу на большое белорыбное озеро, проверить там, нет ли замора — не дохнет ли подо льдом рыба от нехватки кислорода. Вместе с ним должен был отправиться и Фролкин, но Ника в самый последний момент увильнул. Александр Константинович видел, что начальник от этого дела отлынивает, запальчиво выговорил ему и сел в «Ми-4». Было жарко, и он распахнул полушубок на все пуговицы. Машина готовилась к взлету: то поднималась чуть-чуть, то приседала, как бы топталась на месте. Мешал боковой ветер. Поблизости от вертолетной площадки лежали бочки со смазочным маслом: выгрузили, а отвезти не успели. «Ми-4» как-то неловко попятился, задел хвостом за бочку — раздался грохот, машину дернуло резко вверх, она поднялась и стала вращаться… В Боброве сработал опыт десантника, он бросился к двери, вырвал «с мясом» замок, распахнул выходное отверстие и вывалился наружу, растянув во всю силу рук полы своего полушубка…

Очнулся в сугробе, рядом с бочками, что стали причиной аварии. Ломило глаза, боль отдавалась в плече. Возле толпились люди… Неподалеку лежал вертолет с обрубленным хвостом, искореженными винтами. Над ним вился смрадный коптящий дымок… Экипаж уцелел, и это было похоже на чудо…

Долго ходил по врачам, а когда почувствовал, что нормальное состояние вернулось к нему, велел истопить баню. Парная ему запрещалась, но он не хотел так легко соглашаться с предписанием медиков. Как все люди, они ошибаются и вдобавок страхуют себя. Хорошие привычки бросать резко не стоит. И Бобров с каждым банным днем убеждался, что прав.

После парной с удовольствием пился резкий, холодный квас! В эти минуты думалось, что лучше напитка на свете и нет, если варят его умелые руки, такие как у Агафьи Мартыновны.

В просторном халате, с махровым полотенцем на шее, Старший Ондатр прохаживался по комнате, вытирая с лица обильно стекающий пот, неторопливо обдумывал, какой оборот может принять дело с пойманной троицей. Дружно живут эти начальственные мужи, спаянно — ватагой на браконьерский лов ходят. Ника Фролкин ходил накануне бить челом Смагину, просил его раскрыть кражу на «Гарпуне», найти дорогой бинокль. И тот постарается, если захочет, у Смагина нюх толкового сыщика. Но капитан милиции сам попался теперь с поличным, да еще себя вел крикливо, грудь выпячивал. Конечно, скандал замять попытаются, умаслить, уластить бассейновую управу. Ника открыто признался Боброву, что мирный исход ему очень желателен, потому что он заодно с Глушаковым зависим от Смагина и вдобавок боится его: тому хорошо известно, где и когда Фролкин рыльце в пушку замарал. Да, заварилась похлебка! И кстати она, и ко времени…

Бобров уловил за спиной мягкий шорох шагов: дочь несла отцу накопившуюся за эти дни почту.

8

Читать Старший Ондатр любил смолоду, с годами завел несколько полок с книгами и журналами, а в газетах ценил фельетоны. Память его хранила имена тех, кто особенно остро умел «задирать против шерсти».

И как задирали бывало! Не успеют выставить напоказ какого-нибудь лихого брандмейстера, глядь, а его уже нету на том месте, где недавно еще сидел водокрутом. Попасть в фельетон боялись и в силу печатного слова верили.

Но замечал Бобров, как сатира мельчала, тускнела и, можно сказать, попала в ту книгу, куда заносят исчезающих или исчезнувших представителей флоры и фауны. Фельетонисты стали стрелять весьма редко и стреляли бекасинником: ни вреда особенного, ни урона пальба их не приносила. Какой-нибудь фельетонный герой-мошенник отряхнется от мизерно мелкой дроби, прочихается от пороховой гари, выжмет в платочек нос, и, оставшись таким образом целым и невредимым, в лучшем случае перемещенным от одной злачной кормушки к другой, продолжает с удвоенной прытью набивать собственные карманы «нежатым пшеном». Шуму о казнокрадах и расхитителях кругом хватало, а проку ни на волос не было. Зло множилось, хомяки плодились. Да и как не плодиться, не множиться, если в самих министерствах чиновники мздоимствовали один другого чище и хлеще! Конечно, кое-кого из них иногда уличали, карали, но впечатление от этой борьбы складывалось такое, будто искоренялось зло стыдливо и не всерьез, тишком-шепотоком, мол, какая семья живет не без урода. Себя ли боялись, или со стороны кого.

Долго творились дурные дела и делишки, но есть терпению предел, и он наступал. Еще бы промешкать чуть-чуть, то увязли бы не по колено, а по уши. И вспомнилось тут Боброву давно прочитанное: «Чудище обло, озорно, стозевно и лайет».

Теперь на борение со злом рать надвинулась. На свет божий стали вытаскивать целые легионы самых разномастных преступников, и столь их, когда-то сокрытых и алчущих, повылазило на обозрение разгневанной публики, что газеты едва успевали оповещать во весь голос о том, где, когда и кого разоблачили, какому предали суду. К Боброву подступила от изумления икота: сколь жулья развелось матерого, бог ты мой праведный! И еще думалось честному человеку: одолимо ли это все, достанет ли сил смахнуть голову мерзопакостной гидре? И рикошетом являлось иное сомнение: а надо ли брать за горло медвежьемысских ловчил? Ведь такими они казались теперь Боброву маленькими в сравнении с теми, о ком возглашали со сцен и на площадях. Где-то — киты-воротилы, а здесь — саранча мелкотравчатая, баловни фортуны. Ну велик ли, подумаешь, грех, если пять весен кряду медвежьемысский прокурор использовал вертолет для гусиной охоты! Попутно слетал, да попутно назад возвратился. Правда, потом ему это понравилось, и он уже стал палить по гусям прямо в воздухе, настигая крикливый клин на вертолете. «Озорство» районного прокурора высветилось, служителя Фемиды журили в инстанциях, и… препроводили на ту же роль в другой район, с окраины северной в южную. Иные были тогда времена, начальство начальству мягко стелило, и спать, и сидеть было не жестко.

«Что было, то было, и стоит ли вспоминать прошлогодний снег? — спрашивал себя Бобров и отвечал: — Стоит! А если строго спросить у совести, то трижды стоит. Что за привычка укоренилась в нас — отворачивать ясные очи от неприглядных картин, не замечать в упор пакостника, особенно, ежели он при регалиях, с жезлом власти в руках? Боялись, угодничали? Допустим, но ведь не все же! Почему было так, почему? Не сами ли ждали от суерукого чиновника милосердия, когда вдруг окажемся пойманными с украденным общественным поросенком за пазухой? Похоже, так. Рука руку моет».

Бобров много думал над тем, кто кого и за что выгораживает, кто, где и как ловчит, жульничает. И местные мошенники для Боброва никак не становились крупнее того, чем были: как ни крути — мелки, может быть, даже жалки. Не миллионщики же, не подпольные фабриканты! И усмехался, прерывая свои не досужие рассуждения:

«А ведь дорастут, дай им волю. Начни с малого дапродолжи крупно — верняком в именитые жулики выйдешь. Но зато и забот прибавится, как изворотливей увернуться, чтобы арканом-то правосудия не захлестнуло. Ведь истина остается, что кары за прегрешения не миновать, за все платить приходится. Значит, надо, надо от мошенничества предостерегать, будь то мошенник крупный, или помельче. Ведь коготок увяз — всей птичке пропасть».

Собственно, лютого зла у Боброва за душой не было ни на Смагина, ни на Глушакова. Он им желал добра, спасения, потому-то и шел всегда против их жадности. Не раз Бобров предостерегал того и другого, а те в ответ лишь посмеивались, по плечу его хлопать пытались, а он злился, видя их увертливость и неуступчивость, желание упрямое все свести на смешки. Бобров был у них камнем на шее, давил им на совесть, но получалось, что в дураках оставался он, а они, вроде, в умниках. Они «жить умели», а он, по их мнению, нет — простофильничал, в «честное платье» рядился. Смагин однажды так Боброву и высказал, мол, чисторуким себя считаешь, подолом честного платья метешь. Обидного в этих словах не было, но выходило, будто за его честность краснеть надо, а не гордиться, а им, Смагину и Глушакову, за изворотливость их воровскую медаль вешать. С ног на голову переставлялось все, и нормой считалось дурное, постыдное.

Старший Ондатр правоту ценил наравне с хлебом насущным. Почему, в самом деле, он исполняет закон, на рожон лезет за справедливость, а капитан милиции Смагин и леспромхозовский воротила Глушаков в обход закона идут, хотя с других виноватых дерут шкуру, под статьи уголовные подводят, речи правильные толкают, за красным сукном в президиуме сидят? Ну, оступились, напакостили, так хоть бы признались по чести и совести. Нет, многого хочешь от них, ретивый капитан-инспектор! А как было бы хорошо, как славно — покаяться-то, всему миру открыто в глаза посмотреть! Могли бы остепениться, могли. Вот лет пять назад было у него столкновение с одним здешним авторитетом, Федором Сергеевичем Кутицыным. Важный был человек, слишком заносчивый, пытался чуть ли не весь медвежьемысский горизонт собой заслонить…

Работал Кутицын начальником ремонтно-эксплуатационной базы речного флота, а база эта была придана здешним леспромхозам. Волево, жестко руководил Кутицын и был из чалдонов сам, тутошний. И конечно — рыбак отменный, к тому же жадный в этих делах: не на уху и жареху старался поймать, а для большого запаса себе и дяде ловил круглый год. От ловли его доставалось и свату, и брату, и чиновникам, какие в гости к нему наезжали всегда большим числом и охотно, и тем, к кому сам на поклон шел за какой-нибудь надобностью. Без поклона, известно, не проживешь. Только поклон от поклона отличен бывает: один от чистого сердца, от красоты души, другой — по расчету, мол, поклонюсь до земли и укушу за пятку.

Хватать Кутицына Бобров не собирался, когда нужда привела его к Федору Сергеевичу. Застал он начальника ремонтно-эксплуатационной базы флота не в тиши кабинета, а в ремонтном цеху, где было полно людей, и Кутицын давал кому-то накачку. Он долго не обращал внимания на посетителя, хотя по телефону согласился встретиться с Бобровым и помочь в его просьбе. Дело в том, что, придя на свой теперешний пост, капитан-инспектор рыбоохраны вынужден был в скором порядке налаживать судно, вот этот «Гарпун». Начальник бассейновой рыбоинспекции Низкодубов прямо давил на него, торопил разворачиваться. У корпуса «Гарпуна» была разорвана носовая часть. Бобров сам отрезал ее и приварил другую. Трудности это ему не составляло, потому что имел навык и в сварке, и в газорезке. Кутицын помогал Боброву материалами, однако не по радению к ближнему, а преследуя свою выгоду: я тебе помогу оборудовать катер, а ты мне не мешай осетров ловить.

Пока доводили «Гарпун» до ума, браконьеры не дремали, и особенно он, Кутицын. Бобров однажды, нахмуря белесые брови и уставя выпуклые голубые глаза на Федора Сергеевича, заявил ему:

— Разгульничаете вы на реке уж слишком, товарищ директор! Прекращайте-ка, а?

— Слухом пользуешься, не гоже так, — отвечал занозисто Кутицын. — Поймаешь меня с осетром, тогда и в глаза тычь!

— По мне легче предупредить тебя, Федор Сергеевич, чем потом протокол составлять. Все же ты человек с положением, да и помогаешь мне много, хотя мы ваши счета все оплачиваем.

— Я знаю. — Кутицын задумался. — Неужели ты в суд на меня подашь, если с запретной рыбой поймаешь?

— Служба обязывает…

— Иногда и глаза закрыть можно…

— А если не закрываются?

Весело так вот поговорили, потискали руки друг другу и разошлись. У Кутицына рука была тоже крепкая, с шершавой, упругой ладонью. Но, пожимая, напрягался он шибко, а Бобров свою в полсилы едва ли сжимал.

И пока у них все шло-ехало гладко, без скрипа. Но вот приход Александра Константиновича в мастерскую флотской базы неожиданно дал его отношениям к Кутицыным иной оборот… Кутицын кончил отчитывать бригадира и обратил наконец внимание на капитана-инспектора.

— Ты зачем опять к нам? — спрашивает.

— Я же по телефону все объяснил…

— Много вас ходит тут всяких! — сорвался Кутицын. — Только и слышишь: дай, дай, дай!.. Забыл я, что у тебя за нужда.

— Втулку баллера выточить нужно, а то старая руль не держит, — с улыбкой сказал Бобров.

— Руль не держит! — вскинул нахраписто подбородок Кутицын. — Вам без руля и жизни нет — не повернуть, не вывернуть! — Начальник ремонтной базы говорил громко, чтобы все вокруг слышали и голос его, и тон. — Эй, мастера! Чуете просьбу? Помогайте, не мешкайте. Он — главный сторож на нашем участке реки, всех ловит! Только меня ему не ухватить!

Бобров от слов этих вспыхнул: лицо покраснело, шея и руки. Но не звука не произнес. Про себя он решил: «Поймаю тебя, хвастун!»

…Так же вот плавно, погоже тек к закату июнь — нерестовый месяц. За два дня на базе флота втулку баллера выточили, Александр Константинович поставил ее. «Гарпун» теперь был на полном ходу, поворачивай его куда хочешь.

Излюбленным местом рыбалки Кутицына была Кашинская протока. Там Федор Сергеевич еще с осени замечал мелкие места с травкой-муравкой, где по весне так любят пастись осетровые. Там он и выставил хитро — мешком — рамчатые сети. Особенностью Кутицына было то, что опускал он снасти ночью, а рыбу вытаскивал поутру.

Однажды чуть свет Старший Ондатр направил «Гарпун» в Кашинскую протоку, издали всматриваясь в пространство через морской бинокль. Кутицын был у сетей не один — с сыном. Оба старательно выбирали рыбу, складывали в мешок.

«Гарпун» подошел к мелководью, насколько ему позволяла осадка. Браконьеры насторожились, но убегать не спешили. Вот загремит на катере лебедка, станут там спускать на воду мотолодку, тогда можно и поспешить.

Был тихий, ласковый час пробуждения. Летали стрижи в голубом небе, крачки падали в реку, заломив крылья, а тяжелые мартыны ходили кругами, высматривая, нет ли где полудохлой рыбешки. В такой ранний момент летнего утра далеко по реке слышен человеческий голос.

Бобров вышел из рубки и прокричал рулевому зычно:

— Вставай к штурвалу — поворачиваем отсюда! Нам тут нечего делать!

И «Гарпун» скрылся за Кашинским островом.

Отошли с километр. Александр Константинович спустил на воду мотолодку, снял с одной свечи «Вихря» провод. Мотор заработал натужно, с подвывом, как какой-нибудь малосильный трескун. А когда обогнули остров и вошли в протоку, подключили второй цилиндр.

Никто из Кутицыных и за шнур не успел дернуть. Сын Федора Сергеевича онемел, а отец бледный стал, за сердце схватился и упал ничком на дно лодки. Отдышался, поднялся и говорит:

— Пожалей меня, Александр Константинович, я сердечник. И вообще — твоя взяла.

— Сколько поймали — показывайте!

— Неполный мешок…

— И кострючков подбирали?

— Выкидывали. Только крупную стерлядь брали.

Кутицын мало-помалу пришел в себя, на лице его отразилась озлобленность. Он вытер с губ накипевшую пену, начал огрызливо:

— Не для тебя одного с Низкодубовым эта рыба растет и плодится! Скажешь — запасы подорваны? Слышал я эти песни! Травите чем ни попадя, а на мужике бедном отыгрываетесь!

Старший Ондатр прервал его:

— Ну, ты мужик, допустим, не бедный, а что запасы уменьшились — верно, и что травят рыбу с разных сторон — тоже правда. Потому и стоим на охране государственного богатства. А Низкодубов… Ему, может, и по рангу положено ценную рыбу есть, да много ли влезет в него, в одного-то?

Кутицын ощерился, начал опять частить словами, будто вылаивал их:

— Я Низкодубова знаю! Это еще тот пират по всем статьям! Он-то гребет и в карманы, и в пазуху, и в рот, и мимо, чтобы другим подручным его хватило!

— Я про это не ведаю, потому не могу ни согласиться с тобой, Федор Сергеевич, ни отрицать. Может, ты кое-что знаешь, может, лапти плетешь.

— А ты приглядись хорошенько к нему! Он золотыми шевронами прикрывается!

Бобров начал считать стерлядей, вытряхнув их из мешка. Отец и сын понуро молчали.

— Семью сотнями не покроете, — сказал капитан-инспектор, вытирая ветошью руки от слизи. — М-да! — Он задумался. — Все понимаем, все знаем, а делаем вопреки пониманию и знанию. Лет тридцать тому назад во всем Медвежьемысском районе на мотолодке ездил один киномеханик-передвижник, а остальные — на обласках. Много ли увезешь на долбленке и далеко ли уедешь? Зато теперь рыскают ай да ну! Три тысячи мотолодок в районе зарегистрировано! А если по всей Оби взять? По притокам ее? По Иртышу? И в сотню тыщ, небось, не уложишь! И каждый ездок урвать норовит…

— Прости ты нас, Константиныч! — сипло попросил Кутицын. — Понял, что зря бахвалился. Не суди, а лучше в дружину свою возьми — меня и сына! Смотреть, охранять вместе будем. Веришь ли!

— Верю. В дружину беру.

С годами Кутицын, верно, начал помогать ему в рыбоохране. Федор Сергеевич прекратил воровскую рыбалку, пресекал безобразников, о Боброве говорил с уважением, причмокивая губами и поднимая приплеванный большой палец правой руки. Дружба их крепла, но прервалась с неожиданной смертью Кутицына: сразил наповал мужика инфаркт…

9

Дождь-бусинец, начавшийся с ночи, зарядил надолго. Морось закрыла все небо, сеяла влагу с настойчивой надоедливостью.

Сырая погода Боброву нравилась, она охватывала душу и тело сладкой истомой, убаюкивала, настраивала на особый размеренный лад. Вспоминалось, как хорошо в дождик косить. Трава под литовкой сочная и податливая. Под шорох капель неплохо столярничать под навесом. Или сидеть с удочкой в плаще-брезентухе на бережку в добрый клев — выуживать окуней, язей подсекать и, проявив сноровку, вытягивать их, толстомясых да жирных. Нет, рад был Старший Ондатр, не проклинал дождь даже тогда, когда промокал до нитки.

Так он и шел — довольный, задумчивый. Тяжелое отодвинулось, отпустило на время душу.

На улице попадались ему все незнакомые лица. И как он обрадовался, когда увидел у продуктового магазина союзника своего по рыбоохранным делам Степана Матвеевича. Крупноносый, с задубелою кожей, с глубокими морщинами на лбу и щеках, этот человек с виду казался суровым. Взгляд его небольших карих глаз отпугивал. На самом деле он был добряк, и слыл по праву хорошим рассказчиком. Завидная честность и прямота жили в нем. Трудиться он смолоду на туковом заводе начал, потом был рыбаком и охотником, немало лет директорствовал в одном коопзверопромхозе, затем в другом — куда посылали. Теперь уже несколько лет в пенсионерах ходил, но все рыбачил еще для себя и на сдачу. В запретные зоны не лез никогда, в отведенных местах промышлял. Авторитет его в Медвежьем Мысу держался высокий.

— Как поживаешь, Степан Матвеевич? — спросил Бобров.

— Лучше всех и никто не завидует, Александр Константинович! На Миликурке дупло пустое.

— Я туда тоже заглядывал, — кивнул Бобров. — Так им со страху я сети и выложил!

— Думаю — Глушаков это сделал. Кто еще может так распоясаться, чтобы тебя запиской стращать? Он, он! Даю голову на отсечение…

— Накрыли с поличным «святую троицу». Докрякались! Что говорят об этом в селе?

— Разное. Кое-кто сомневается, мол, будет ли дан делу ход?

Старший Ондатр наблюдал, как Степан Матвеевич долго смаргивал, собирая морщины у глаз.

— Думаешь, выйдут сухими и чистыми?

— А то их некому защитить?! — Степан Матвеевич громко расхохотался. — Или мало икры, стерлядей они в область перевозили?! Вот погоди, от удара очухаются и в атаку пойдут. В обороне тебе быть придется.

Бобров повел плечами, как бы заранее стряхивая ненужный груз.

— Ты это оставь, Степан Матвеевич, — возразил он, переступая с ноги на ногу. — Они тут, конечно, в клубок сплелись. И кумовство повальное, порука. Но не те времена, чтобы правду кривдой можно было прикрыть.

Степан Матвеевич усмехнулся с горчинкой.

— Жить честно, по-совести не повелишь. Кривду словами клеймят, а от слов отвернуться легко, или глухим прикинуться. Ухо, ноздрю за это не рвут, железом каленым не прижигают… Схлопочут по выговору в лучшем случае, а через годик отмоются.

— Я в райком пойду, — сказал Бобров.

— А то ты там раньше не был!

— Тогда был другой секретарь.

— Сходи, сходи, Александр Константинович! Записку покажи, вспомни, как Глушаков на тебя с ружьем налетал.

— Откуда знаешь?

— Рассказывали…

Бобров отвернулся, задумался.

— Глушаков уже по инстанциям бегает, собирает, как говорится, в пожарном порядке бумаги на стройматериалы. Боится за свой особняк. Но люди-то знают, как, откуда и что бралось! В леспромхозе своя пилорама…

Расставшись со Степаном Матвеевичем, Старший Ондатр пошел дальше по самой длинной улице Медвежьего Мыса. Вспомнилось, как два года тому назад Глушаков налетел на него с ружьем у костра на охоте. Сидор Иванович крепко выпивши был, всячески стал поносить Боброва. Старший Ондатр одернул его: если не прекратишь, мол, поставлю на уши. Тут Глушаков и схватил ружье, озверел. Бобров живо вспомнил, чему учили его в десантных войсках, выбил из рук Глушакова оружие, а самого его бросил на землю, как куль с мякиной. Сразу пришел в доброе расположение духа Сидор Иванович, просил чуть не слезно никому ничего не рассказывать… Бобров-то молчал, а сами они — был там Смагин еще — проболтались. Глушаков, поди, где-нибудь в пьяном застолье и хвастался, что, мол, прикончить хотел Боброва, да сжалился…

Мог Сидор Иванович «утку» пустить, с него станется.

Бобров вышел по улице прямо к Оби. Противоположного берега, отдаленного здесь километра на два, почти не было видно: все застилала хмарь. Дождь из бусинца перерос в крупный, струистый. Капли ударялись гулко в поднятый капюшон. Однообразный их шум приятен.

На пристани толпились люди: скоро должен был подойти пароход «Омск», на котором давно ходил капитаном приятель Боброва. «Омск» нынче отрабатывал последнюю навигацию. На памяти Александра Константиновича списали уже несколько пароходов — и бывших купеческих, и выстроенных за рубежом, и современных отечественных. Бобров не ходил на них ни матросом, ни штурманом, ни рулевым, но ему было жаль, когда с линии снимали отслужившие свой срок суда. С них убирали машины, сдирали все ценное, а корпус, надстройки, выброшенные на отмель, опрокидывались течением, замывались песком, илом. Постепенно они сгнивали, заглушаемые тальниковыми зарослями…

Пароходы, подходящие к пристани, давно отвыкли подавать гудки: это им запрещалось, как церквам звонить в колокола. «Омск» подвалил к дебаркадеру молча, с какой-то особой медлительностью. Загремела якорная цепь, донеслись слова команды с капитанского мостика. Бобров посмотрел туда, в надежде увидеть знакомого капитана, но на мостике был другой человек.

По трапу сходили приехавшие. И Бобров вдруг увидел Глушакова, выносившего ящик пива. Он прижимал ящик к своему «глобусу», подняв жирный подбородок. На сытом, полном лице Сидора Ивановича выступила краснота — даже издали было заметно. Дышал он одышливо, округло открытым ртом.

«Это он где-то на ближайшей пристани сел, — подумал о нем Бобров, наблюдая за Глушаковым со стороны. — Вчера его видели здесь. Отпыхивается, видать, накачался уже пивком!»

И Боброву самому захотелось нестерпимо прохладного «Жигулевского».

К буфету на пароход повалила толпа. Последним вошел Бобров и спросил у вахтенного матроса о капитане. Матрос ответил, что их командир заболел, лежит в Новосибирске в больнице после операции на желудке. Александр Константинович посожалел и повернул назад. Вздумал обойти здание речного вокзала. Тут на глаза опять попался ему Глушаков. Сидор Иванович стоял с Никой Фролкиным возле машины. Оба смотрели на ящик с пивом, потом быстро и враз нагнулись, подхватили бутылки, поместили в голубой фролкинский «газик», сели и покатили.

«Фокус! — про себя изумился Старший Ондатр. — Что ж это получается, едрит твою в сантиметр? На днях Ника участвовал в задержании Сидора Ивановича на браконьерской тропе, а теперь с Глушаковым пиво распивать едет! Вот еще лишний факт, что Ника — потатчик «мошенникам».

Боброву припомнилось: нередко Ника угощал его сырокопченой колбасой, паштетами из свиной и гусиной печенки — импортными. Поначалу недоумевал: откуда такие деликатесы у Ники? Потом только понял: да с базы леспромхозовского орса! Своих магазинов леспромхоз еще не имел, но, едва начались строгости, запреты на то, чтобы напрямую с баз ничего не продавать, Глушаков приложил старание и маленький магазинчик открыл. Теперь все дефицитные товары с леспромхозовской базы перебрасывали туда, а уж там, в магазине, взять их было легко и с «черного» и с «белого» хода. Уносили дубленки, мохер, сапоги. И все было шито-крыто, рублем бито. А частенько и не оплачивалось. На них писали. Писали, что сам Глушаков и начальники участков, не расплачиваясь, уносили из магазина ящиками масло, колбасу, тушенку. На жалобы выезжали комиссии, контролеры, но результаты ревизий как-то стушевывались, покрывались туманом. Заведенный Глушаковым «порядок» держался устойчиво: Сидор Иванович умел прятать в снег или воду чадящие головешки. Уверен был: пошумят, побунтуют рабочие, да и мало-помалу стихнут.

Бунтари действительно утихомиривались. Чтобы не тратить нервы попусту, многие из них увольнялись, уезжали. Боброву часто думалось, что Сидора Ивановича давно бы пора с треском снять с директоров. А он все сидел в кресле, слыл уважаемым даже. План леспромхоз вытягивал, и этого, видно, было достаточно, чтобы считать Глушакова «руководителем на уровне».

Все эти думки промелькнули сейчас в голове Боброва. Интересно бы знать, о чем будут толковать за пивом Ника и Глушаков? Уж по его-то костям покатаются! Если б могли — спихнули бы с яра. Но не лыком он шит. А если и лыком, то крепким. Размочалишь, да не порвешь…

На обратном пути Александр Константинович встретил Павлуху Сандаева. Выяснилось, что Павлуха к нему заходил и не застал.

— Фролкин послал за тобой.

— Где ты видел его?

— На машине попался.

— Один?

— С Глушаковым.

— Ясно. Так что?

— Низкодубов стружку снимал с Ники по телефону за кражу со взломом на «Гарпуне».

— Ну, дальше?

— Ника сказал, чтобы к дальнему рейсу готовились. Возможно, появится здесь Низкодубов или его заместитель Быркова.

— Да, есть в управе такая… В рейд пойдем поутру…

Бобров, шагая к дому в набрякшем от влаги плаще, стал размышлять о делах своей службы. В рейд идти, конечно, удобнее всей командой — охват шире. В работу включаются сразу две мотолодки, одна из них снабжена рацией — легче устроить засаду и перехват. И безопаснее: при таком натиске браконьеры поневоле начинают поджимать хвосты, не горлохватничают, не кидаются с веслами, ломиками, как бывает, когда берешь нарушителя вдвоем или в одиночку. Да, хорошо, если дружно идти, согласованно. Однако заметил Бобров, что с Никой стало у них получаться хуже, чем без него. Была тут одна заковыка: субординация.

Когда Ника Фролкин участвовал в рейде, Бобров вынужден был подчиняться ему, районному участковому рыбоохраны, не оспаривать его действий и принятых им решений. Но чем руководствовался Ника при задержании? Осторожностью, избирательностью. С каким-нибудь мужичком попроще он не церемонился: схватит «за шкирку», конфискует ловушки, мотор, протокол «нарисует» по всей строгости и по форме. А задержит кого солидного, того постыдит, улыбнется искательно, отнимет сетку иль бредень и мягко скажет:

— Зайдете потом в инспекцию. Думаю, выясним, разберемся…

Перед важными лицами, что нередко попадались Нике на браконьерских путях, он лишь играл роль строгого дяди. «Зайдете — разберемся». А что разбираться-то? Порядок для всех одинаковый, нарушил — сполна отвечай. Можно понять инвалида войны или отца большого семейства. Таким, небось, хлеб достается труднее, чем директору нефтебазы Абрамцеву и капитану милиции Смагину. Кому рыбка — утеха, а кому — подспорье. Бобров в таких случаях людей разграничивал и понимал. Но с Никой у них понимание было различное. И совсем диву дался Бобров, когда убедился, что начальственные браконьеры от Ники Фролкина откупаются, да еще как! Служебное положение Нике «маслило руки». Иначе как же так быстро мог «прийти» к нему «газик» и столько запасных колес, которыми он завалил весь угол у себя на чердаке? Бобров наедине не раз пытался усовестить Фролкина. Тот улыбался, поднимая углы пухлых губ. Эта улыбка напоминала оскал.

Первое время укоры Старшего Ондатра на Нику действовали. Потом Фролкин стал огрызаться на своего подчиненного, говорил, что его не надо учить, как жить, ему лучше-де знать, куда рулить и ехать, он, мол, не такой простодырый, чтобы на рожон лезть. Собственным поведением Ника был очень доволен. Еще бы! Несмотря на малую зарплату, он был всегда при деньгах, «имел положение», два раза подряд на курорт к морю ездил, а раньше ему такая лафа не снилась. Красивый отдых — вино, женщины. Любо-дорого…

«Боюсь, — говорил Ника Боброву, — ты так ничему в жизни и не научишься. И прозвище у тебя подходящее: Старший Ондатр! До конца дней своих будешь его носить, в бобра не выйдешь, даром что по фамилии — Бобров!»

— Я это прозвище сам себе дал, — спокойно ответил тогда Александр Константинович. — Потому что стою за природу, за честное к ней отношение. Пользуюсь малым, живу трудом. А ты — молодой мошенник. И защищаешь тех, кто гребет, наживается. С такими тебе сподручней и выгодней…

— Я не дурак, — как-то сказал Ника Фролкин.

— Никто тебя дурнем и не считает — ущербным на голову! — рассмеялся Бобров. — Хитрый ты и деляга. Еще подхалим. Низкодубову пятки, небось, до блеска вылизал. Когда он бывает здесь, ты льнешь к нему на глазах у всех, как банный лист…

Фролкин бычился, глаза его наливались ненавистью, но приходилось сдерживаться, потому что Александр Константинович был единственным в медвежьемысской рыбоохране, кто имел права дизелиста-судоводителя и многолетний опыт неподкупной службы.

10

В назначенный час, спозаранок, капитан-инспектор рыбоохраны Бобров поднялся по трапу «Гарпуна». Павлуха Сандаев и Гена Пронькин были уже на месте. Стали ждать Нику Фролкина, но он, как всегда, не спешил, может, еще и не думал вставать с теплой постели. Вся рыбоохрана знала, что спит Ника на перине, в пижаме и колпаке, чтобы не мялись, не скатывались его волнистые, мягкие волосы. А встав с перины, подолгу торчал у зеркала, оглядывая себя и ощупывая. На бритье и массаж лица у него уходило минут тридцать-сорок. Над ним ехидно подшучивали: Павлуха и Гена заглазно, а Бобров открыто говорил, что так наряжаться на отлов браконьеров негоже. От рыбоинспектора должно пахнуть илом, водорослями да рыбной слизью. Прилизанность на такой работе смешна. Пусть ветер лохматит космы, высекает из глаз слезу! В походе надо рассчитывать не на медовый пряник, а на ржаной ломоть, посыпанный крупной солью, на кусок свиного сала и луковицу. Для мужчины в дороге еда самая подходящая! Нет, видно, не зря Любка отвадила от себя Нику. Любке подавай что попроще да понадежнее…

Наконец Ника Фролкин явился. Был он опухший, вялый и чуть не упал, когда поднимался по круто стоящему трапу. Поздоровался кисло, как процедил сквозь зубы, махнул рукой, мол, отчаливайте. Сразу спустился в каюту и там залег.

«Гарпун» на этот раз пошел вверх замедленным ходом. Сумрачность, апатичность Ники как-то странно передалась всей команде. Весельчак Гена Пронькин не пытался шутить. Александр Константинович, смурно глядя на воду, послал Павлуху на камбуз заваривать чай «позвероватее». Сам он стоял за штурвалом, тяжело навалясь на него двумя руками. Водный простор сильно скрадывался дождевой завесой, косматой хмарью.

— Погода дрянная. Никто поди из сухого угла не полезет на реку мокнуть, — предположил Пронькин.

— Мало у тебя опыта, Гена, в наших делах, — возразил Старший Ондатр. — Кто хочет украсть, тому непогодь на руку.

— В нерестовую протоку будем заходить? — спросил Павлуха, ставя перед Бобровым кружку со «звероватым» чаем.

— Поближе к ночи. — Александр Константинович стал дуть на горячий чай, уводя при этом глаза под лоб так, что лишь выпуклые белки было видно. — Протока богата рыбой, кого-нибудь да поманит попромышлять в темноте…

Ника провалялся на койке до самого вечера. Он спал бы еще, но подступивший голод забеспокоил его. Подушка казалась ему уже не мягкой, а каменной, до рубцов надавила швом ухо и щеку. Потянулся, покашлял, присел к столу. Налил чаю, достал из потертого портфеля копченую колбасу, яйца вкрутую, сушки, конфеты. Нарезанный черный хлеб вытряхнул из полиэтиленового кулька на бумажку, предложил разделить с ним трапезу. Поколебавшись, Гена с Павлухой взяли по дольке колбасы, по ломтику ржаного хлеба. Старший Ондатр от угощения отказался.

— Нос воротишь? — потянул на него косым взглядом Фролкин, сморщился, будто чихнуть собрался.

— Что-то не хочется. — Александр Константинович зевнул так сильно, что за ушами щелкнуло.

— Как знаешь, — буркнул Ника и принялся за еду, почмокивая и почавкивая. — На реке у меня всегда жор.

— У тебя и на Любку одно время был жор, — уел Бобров, потянул шумно воздух ноздрями и посмотрел на Нику красноречивым взглядом.

Но Фролкин не подал виду, продолжал ужевывать колбасу.

Дождь не переставал, сумерки наступали быстрее обычного. На «Гарпуне» приказано было остаться Павлухе Сандаеву, остальные распределились так: Ника в одиночку на лодке огибает остров, а с противоположной стороны заходят в нерестовую протоку Бобров и Пронькин. Таким порядком и двинулись.

На входе в протоку Александр Константинович выжал газ до предела. «Казанка» задрала нос и понеслась с предельной скоростью. Старший Ондатр любил быстроту, неожиданность. Через короткое время вдалеке замаячила чья-то лодка. Пронькин вскричал:

— Видишь?

— Да! Кажется, наши кадры! Сейчас начнется знакомое: смажут пятки и будут выбрасывать за борт рыбу!

Капитан-инспектор пригнулся, сел боком, чтобы не парусить слишком своим широким, массивным телом. Пронькин, как обычно в таких случаях, лег на дно лодки.

А замеченная моторка тоже уже неслась во весь опор, убегала. Но скоро стало заметно, что она бежит тише из-за перегруженности. В ней маячили два человека в тяжелых намокших дождевиках, да и улов, видать, был немалый.

Когда расстояние значительно сократилось, Бобров дал предупредительную ракету. Двое в лодке панически заметались, однако не сбавили скорости. Бобров пустил еще две ракеты. И тут воровские рыбаки «заработали»: один мешок полетел в реку, другой. Бобров осадил свою лодку, а Пронькин перегнувшись за борт, подобрал бумажную тару — полунамкоший мешок, в каких возят почту. В нем осталось четыре стерлядки и кострючок в четверть длиной.

Браконьеры тем временем успели оторваться от погони, но вдруг неожиданно их судно остановилось. Настигнув воровских рыбаков, Бобров ахнул: перед ним были знакомые лица — Абрамцев и Смагин.

— Не может быть! — проговорил Старший Ондатр, поднимаясь в рост. — Уму не постижимо! Что ж это вы Глушакова забыли взять? Неужели он струсил, а вам — трын-трава?

— У Сидора Ивановича насморк случился, — сдавленно рассмеялся Абрамцев.

— А может, медвежья болезнь? — Бобров рассерженно сплюнул. — Не могу понять, что у вас за натура. Нойманы с поличным, возбуждается уголовное дело, а им на все начхать! Зачем столько рыбы выбросили?

— Потому что вещественное доказательство, — ответил с растяжкой Смагин, и темные глаза его жестко блеснули в сырой сумеречности.

— Расточительно стерлядь на мусор переводить, — заметил Бобров.

— Куда деваться, — сказал Смагин. — Если бы мы не знали, что почем…

Смагин и Абрамцев сидели друг против друга. Их разделял капроновый невод с застрявшими в нем рыбешками. Бобров выпутал еще трех стерлядей, передал Пронькину со словами:

— Присоедини к тем, что к мешку прильнули.

— Семь всего, — сказал Пронькин.

— С кострючком — восемь. А в двух-то мешках штук до ста было, а?

— Не считали, — Смагин словно цедил сквозь зубы. В густоте сумерек смуглое лицо его еще более потемнело. Казалось, он каменел лицом.

— Невод у вас большой, ячея мелкая. — Старший Ондатр помедлил. — Подходящая снасть для хапового лова! Вон еще щук да язей наворочали сколько! В центнер не уложить.

— Пуда четыре — не больше, — подал голос Абрамцев. — Это мои ящики. Я их давно вымерил…

— Хорошо. С ваших слов эту цифру — шестьдесят килограммов — я заношу в протокол. Кострючка и шесть стерлядок тоже. В совокупности набегает приличная сумма иска. — Бобров, прикрывшись полой плаща от моросящего дождика, записывал. Пронькин светил ему карманным фонариком. — Так, так… И все же ответьте мне, неразумному: что вас опять потянуло на браконьерство?

— Дождливая ночь, — отрешенно ответил Смагин.

Старший Ондатр хмыкнул.

— Помните, в прошлом году мужика с заимки судили за лося? Когда спросили его, какие он сделал выводы, что он на это сказал? Пойду, говорит, убью еще двух лосей, мясо продам и штраф покрою! Похожи вы на того мужика! Только наглее его и хитрее. Суда над вами не было еще, а вы уж издержки покрыть торопитесь!

— Мы рыбу ловим себе и не торгуем, — проговорил Смагин.

— Хапаете! — Бобров так надавил ручкой, что прорвал бумагу. — Да, хапаете! Без стыда и совести. Мы-де тут власть и закон, нам можно. Нет, врете! И вам нельзя. Вам-то в первую голову!

В это время послышался звук подвесного мотора. Смагин вытянул шею. Абрамцев не шелохнулся.

— Фролкин, — кивнул Бобров и рассмеялся. — Опять опоздал к месту событий. Сейчас начнет жаловаться, что свечи у него забросало, шпонку сорвало…

Ника подъехал, увидел картину и застонал неподдельно, в причитания пустился:

— Ну как вы так снова? Ай-яй-яй! Угораздило вас, люди добрые…

Смагин как-то вдруг сразу приободрился, стал говорить весело, жестикулируя.

— А у меня для вас, мужики, новость есть. Мы напали на след грабителей. Резиновую лодку с «Гарпуна» нашли пропоротой. И бинокль найдем! Предполагаем, что это подростки у вас пошарились.

— Сладко мажешь, капитан милиции Смагин! — вскипел Бобров. — До того все молчал, а тут в откровенья пустился. Давайте невод сюда! Снимайте мотор!

Смагин загородил собою «Вихрь», Бобров сильно потянул Смагина на себя, затрещала одежда. Оба были здоровые, тренированные.

— Погоди, Александр Константинович, — остановил его Ника. — Не будем приемы показывать, мы, как-никак, на воде… Давайте обсудим дело. Гора с горой не сходится, а человек с человеком…

— Правильно, вот это умно! — ухватился Смагин, и опять аж затрепетал весь, засиял ликом. — Бобров, ты помнишь арию Германа из «Пиковой дамы»? Там есть слова: «…жизнь — игра, сегодня — ты, а завтра — я!» — Смагин совсем расслабился, голос вкрадчивый, плавный. — Отпустите нас, мужики, по добру, по здорову! — Он лукаво смотрел на Нику и с робостью на Боброва.

— Отваливайте отсюда да побыстрей! — крикнул Фролкин. — И чтобы я больше вас…

— Послушай, — сжал зубы Бобров. — Ты начальник, так сказать, этого околотка, тебе решать, но протокол они пусть подпишут. — Александр Константинович с трудом владел собой.

— Дорогой, — протянул Ника. — Мы этот случай фиксировать не будем.

— Ты предлагаешь протокол уничтожить? — спросил Бобров. — Да как можно, когда каждый бланк под своим номером?!

— Оставь пока его у себя, оставь, — чуть ли не простонал Ника, отворачиваясь от Боброва. — Но меня в протокол не вноси. Вы уж сами потом как-нибудь разберетесь…

Между тем Смагин с Абрамцевым незаметно оттолкнулись от рыбоинспекторской лодки, течением их относило и относило, да Смагин еще подгребал веслом — широким, от обласка. Погодя, они завели мотор и, пригнувшись, на облегченной теперь посудине, пустились в направлении Медвежьего Мыса…

Досадливо сеялся дождь, повеивал ветерок, но Боброву стало невыносимо жарко, в душе у него кипело, но он сдерживался, чтобы в присутствии механика Пронькина не опуститься до матерной брани с Никой. Старший Ондатр упрятал протокол в полевую сумку. Бумага была волглой от сырости, хотя и старался, когда писал, прикрывать ее полой плаща. Документ был скреплен всего двумя подписями: Боброва и Пронькина.

Старший Ондатр мучился совестью. Но он и не мог предположить даже, во что впоследствии выльется это невольное соглашательство, чего оно потом будет стоить Боброву.

За поздним чаем на «Гарпуне» Ника Фролкин распространялся по поводу своей мягкости к Смагину и Абрамцеву.

— Как ты хочешь, Александр Константинович, но я считаю, что нам нельзя быть такими суровыми, неуступчивыми. Если каждого по голове будем бить — изжуют нас и выплюнут, как урючные косточки. В прошлом году меня даже грозились убить…

— Но не убили же! — хмыкнул ехидно Бобров.

— А ты этого ждешь? — покраснел Ника, но улыбку изобразил.

— Да не тронут тебя, Никита Сергеевич! — ответил капитан-инспектор. — Живи да здравствуй, играй в поддавки. Одно не ясно мне: как ты думаешь дальше службу со мной вести, водоемы наши обширные патрулировать? Браконьер — не воробышек, сам к окошку не прилетит. За ним гоняться надо, хватать и держать.

— Знал бы ты, сколько на нас зла накоплено! — продолжал Фролкин скулежно. — Нарушителей — сотни, нас — четверо. Не на равных тягаемся.

— С таким отношением, Никита Сергеевич, самый раз подать заявление об увольнении по собственному желанию, — сказал Бобров усмехаясь.

— И без заявления любого из нас могут освободить, — пробурчал Ника, собрался и ушел спать.

После чая капитан и механик вышли из каюты на палубу, подняли трап, мотолодки, спустились в дизельную отчерпать в специальную емкость подсланевые воды. Работали молча. Механик заметил:

— Тесное вышло сегодня у нас взаимодействие! Какой он все-таки человек, начальник наш!

— Трус и корыстолюбец. От таких можно всякой пакости ждать. Да уж дождались…

Вернувшись в Медвежий Мыс из этого рейса, Старший Ондатр сделался молчаливым, вид у него был болезненный. В Панигатку из-за спада воды входить уже было нельзя. «Гарпун» поставили против рыбозавода.

Дома Александр Константинович узнал новость от

Ксении: минувшей ночью Глушаков спешно въехал в свой недостроенный особняк. Перед этим наскоро были вставлены стекла, сложена печь. Из трубы теперь валил дым, а в окнах по вечерам блуждали огни лампы-переноски: люстры еще не успели подвесить.

Вскоре вся округа знала, что Глушаков и его компания взялись писать и рассылать по инстанциям опровергательные бумаги, собирали под ними подписи угодников. В тех письмах медовых все три браконьера так расхваливались, что им надо было давать медали за трудовые подвиги. Это ж отцы поселка, гордость Медвежьего Мыса! А к ним придрались, опозорили. Собрались на природе ушицу сварить, а на них с пистолетами — тыкали в спину, запугивали!

Никто не тыкал, никто не запугивал и лишнего ничего в протокол не писал. Но почта угодников мутила воду до самого дна. С этими письмами много возились, мусолили. А тем временем материал по трем браконьерам передали в прокуратуру.

И карусель завертелась.

Первым делом подняли отчеты по изъятию ценной рыбы. У кого и когда, сколько и где отбирали? Куда поступала рыба потом? Бобров вел документы исправно, ухватиться тут было не за что. И это странным образом злило следствие. Дотошно, пристрастно хватались за всякие мелочи. Старший Ондатр предвидел: «В моей-то густой шерсти как раз и будут выискивать блох». Доходило до смехотворного.

— Вы таскали мешками со стрежевого песка от рыбаков гослова стерлядь и муксуна?

— Я ношу с собой только портфель!

— Стаж вашей работы в рыбоохране десять лет. Сколько вы съели за эти годы черной икры?

— Не считал! Если пересчитать все икринки, то много!

— А ведь это валюта…

— И непременное блюдо на приемах всех иностранных гостей!

— А вы человек дерзкий.

— Не отрицаю. Но характер ваших вопросов… Так и ждешь: «А чем занимался до семнадцатого года?»

Наветы даже намеком коробили душу Боброва. А от Фролкина сущая правда отскакивала горохом. Ника стрелял лосей с вертолета в Русановском лесу, когда еще состоял в пожарной охране. С местным егерем у него была стычка. Однако факт документами не подтверждался: Смагин в своем отделе упрятал концы хорошо.

Рейды прекратились, «Гарпун» сиротливо стоял на приколе под яром рыбозавода. Старший Ондатр, для которого безделье было острее ножа, спал на катере и нес вахту. Иногда к «Гарпуну» подходила краснощекая Любка, улыбалась и томно вздыхала.

— Одна гуляешь? — спрашивал ее без прежней шутливости Александр Константинович.

— Одна. Грустно, — призналась Любка и как-то сухо засмеялась.

— Погода на осень тянет.

— Да, отзвенели деньки нарымскими комарами! Скоро и ты катер на берег вытянешь.

— До этого еще далеко. А правда, давно ли страда сенокосная маяла жарой и гнусом…

…В конце августа Бобров узнал, что районный участковый рыбоинспектор Фролкин отпущен на два месяца в отпуск по приказу самого Низкодубова. Фролкин подыскал себе надежного напарника и подался на Стопудовое болото драть скребком клюкву.

А уродилась эта ягода в тех местах просто невиданная.

11

Ах, пора ты покосная…

Большая вода утекла в океан тогда вовремя, и на лугах за лето хорошо наросла трава. Покосники, всегда с нетерпением ждущие сенокос, дружно двинулись на отведенные места.

Не припоздал с выездом на луга и Старший Ондатр.

В Медвежьемысской рыбоохране был конь, которого здесь держали для зимних выездов, ведь браконьеры круглый год лезут на большие и малые реки. Летом им вольготнее: умчался на лодке — и следов нет. А зима, с ее обильными снегопадами, делает их уязвимее. По тем же протокам, курьям, белорыбным глубоким озерам, что находятся в пределах досягаемости, ездят инспектора смотреть лед, искать, что и где выставлено в запретных водах, долбить обнаруженные поды-проруби, вытягивать из-подо льда самоловы, ставные сети, фитили. На лошадке, само собой, далеко не разбежишься, но все не пешком. Унты с меховыми чулками, овчиный тулуп до пят, а еще лучше — собачья доха. В таком одеянии, подремывая, можно верст сорок проехать.

Давно Бобров теребил свою управу насчет «Бурана». Обещали выделить новый. Тогда, пожалуй, не нужен будет и конь. Но Александр Константинович коня продавать жалел. Конь был нужен инспекции для заготовки кормов, подвозки дров зимой. Нужда и в том, и в другом была у каждого: в селе живут, не в городе. Поразмыслив, Бобров решил и нынче поставить сена не только на бычка и корову, но и на сивку. Все заботы тут Александр Константинович взял на себя. У Фролкина крестьянской закваски не было.

Страда сенокосная Боброву была в радость. На лугах он хоть и выматывался, зато душой отдыхал, голова освежалась пойменными ветрами.

Траву Старший Ондатр валил сенокосилкой. По кустам и неудобицам выбивал густой пырей литовкой, сгребал на чистых местах конными граблями, а где нельзя было конными взять — подбирал ручными. Стожищи метал высокие — по росту своему и силе. Павлуха Сандаев, принимавший навильники от Боброва, потом, завершив стог, страшился съехать с него без веревки.

Как раз к концу августа Александр Константинович страду завершил, поставив два стога для инспекторской лошади, а два — для своей коровы и бычка. Теща не отказывалась и дальше помогать вести домашнее хозяйство. Свое не держать на селе — постною жизнь покажется.

Отстрадовался Старший Ондатр, расправил плечи и уже не один раз ловил на мысли себя: великое это дело — физическая работа! Так укрепляет, бодрит, что на одной ноге скакать поманывает. Бодрость тела и духа только в труде и находить, а не в мышиной возне, какая свалилась на него в это лето. Едва отпихался от следователей, сказал в сердцах: вы как хотите, а мне надоело, трясите, кого положено, а я на покос поехал…

И откосился вот. И бодрость обрел. И на «Гарпун» опять — вахту нести.

Два дня прошли такие безоблачные. Сам палубу драил, в рубке порядок навел, в каютах всю пыль по углам, по закоулкам вытер. Вымпел сменил обветшалый на новый, и флаг на корме. Хоть в ту же минуту в рейд, да пока потерпеть велят: вдруг понадобишься. Ходил в райком к новому первому, рассказывал ему кое-что. Слушал тот, молчал, кивал иногда, но видел Бобров — не интересно все это райкомовцу. А к концу разговора досаду выразил: не кстати, мол, разгорелся сыр-бор, не успел он-де оглядеться на новом месте, а уже крупная тяжба открылась, впуталась масса должностных лиц, пусть где-то и есть махинации, жульничество, но Сибирь здесь при чем, эта вот самая сторона?

— Вы считаете, что у сибирских чиновников мундиры без пятен? — спросил Александр Константинович.

— Пятна есть и на солнце… — уклончиво отвечал новый первый по фамилии Чесноков.

— Я вас понимаю. Сор лучше веником замести на совок да в печь. Из избы сор выносить не желательно. Я-то на вас рассчитывал! Думал, поможете разгрести все завалы — вам же легче после будет руководить…

— Помогу, помогу, — провожал его до дверей Чесноков. — Не торопитесь…

Беседа в райкоме оставила у Боброва недоброе впечатление. Лучше бы не ходил, не портил веселого послепокосного настроения. Пусть дознаются, пусть сплетничают, пусть оттирают лацканы и фалды на чиновничьих кителях, чистят до блеска звездочки на погонах. Дело хотят замять. Наверняка новый первый Чесноков звонил Низкодубову, просил кадило не раздувать. Что-то было посулено, твердо обещано. Что? Фролкина мигом отправили в отпуск, дескать, скрывайся с глаз, не мельтеши, как бельмо. От такого предположения Старший Ондатр почувствовал звон в ушах. А как хорошо на лугах себя выветрил! Как чисто все звуки ловил — шуршали ли мыши в сене, тянули ли утки с посвистом крыльев на озерцо покормиться! Коростель-дергач начинал свою песню с вечера и продолжал до зари. Сладко ложился на душу скрипучий голос его, с каждым покриком отзывались те годы из детства, когда мир был полнее, солнце блистало ярче, а радуга после парного дождя влекла, как двери в сказку. Крик коростеля жил с ним в шалаше все ночи, но однажды он смолк. Просто не повторился. Так привыкший к нему за время покоса, Бобров долго не мог уснуть, все ждал и терялся в догадках. Быстрые ноги у дергача-коростеля, не даром в народе еще кличут его погонышем — посуху покрывает огромные расстояния — так неужели не скрылся, не убежал от врага? Или лунь подстерег? Или хорь? Оказалось, ни то, ни другое… Вороша поутру валки, обнаружил Старший Ондатр отсеченную голову дергуна! Угодил под литовку в кустах, в густом вязиле не скрылся, бедняга, не спрятался. Уж какая такая беда, какая печаль, а — печалился…

В каюте на койке читал он толстую книгу известного Сабанеева о рыбах. Шаги на палубе отвлекли его. Только поднялся, оправил трико — из рубки в проем опустился Пинаев.

— Ты дома?

— И цел. И почти невредим!

— Прохлада. Уют. Зыбь покачивает!

Пинаев старался казаться игривым, а сам был каким-то сумеречным. И от Боброва не ускользнуло это.

— Странный ты нынче какой-то, — сказал. — Будто как с толку сбитый. Что, Любка ушла к другому? Не удержал, или держать не старался?

— С ней все нормально. Она — утка вольная, селезня всегда приманит!.. А ты, что ли, уже откосился?

— И грабли, и вилы в сарай уволок.

— Гора, значит, с плеч. А я это, знаешь… — Пинаев замялся, закрутил головой, как тетерев на суку, услышав хруст ветки под деревом.

— Говори. Опять какой-нибудь грех в нашей рыбоохранной фирме?

— Тут вышла одна история. И касается она, дружба, тебя. — Пинаев волновался, что, в общем, с ним редко происходило.

— Не тяни, Яков! — пристрожился Бобров и уставился на судмедэксперта не мигая.

— Сын твой Василий на краже попался.

И дальше Пинаев ему рассказал…

Шел он мимо механизаторского училища. Тихо кругом, никого близко нет. И вдруг орут: «Вора держите! Держите вора!» Потом оказалось — сторож кричал. Заметил он, как из окна мастерской кто-то вышмыгнул с сумкой, а в сумке — слышно — железо взвякивало. Пинаев затормозил шаги, стал озираться… А вор — вот он, прямо бежит на него сломя голову…

— Я ногу подставил, тот и упал: сам в одну сторону, сумка — в другую. Подоспел сторож и схватил воришку за воротник.

— Чистое наказанье господне, — тихо произнес Александр Константинович. — Чувствовал я, что Васька мой что-нибудь выкинет. — Бобров охватил руками голову, как охватывают чугун ухватом. — Нет, Яшенька, это не ты ему ногу подставил, а он мне! За каким чертом он в мастерскую лазил?

— Там старый мотоцикл стоял, так Васька что-то себе на запчасти от него открутил.

— Ясно. — Лицо Боброва вдруг обескровилось. — Закатил сын батьке пощечину, даже в висках застучало. Едрит твою в сантиметр! Васька когда пострадал и разбил мотоцикл, я ему обещал постепенно все выправить. Покос, говорю, отведу и займусь… С запчастями на мотоциклы, знаешь, еще потрудней, чем на легковые машины.

Бобров смаргивал, тер лоб крепко сжатыми кулаками. Потом задал вопрос Пинаеву, на который сразу, видимо, не решился:

— Арестовали Василия-то?

— Арестовали…

— Сопротивление оказывал?

— Нет. Тихо-мирно пошел… Знаешь, поговорить бы тебе с Симаковым… нет, что я, со Смагиным! Пока Смагин при исполнении обязанностей.

Внешне Старший Ондатр отвердел, а в душе его лихорадило.

— Никогда в жизни, — сказал. — Ни с какой нуждой к нему не ходок, не проситель. — Тяжело было видеть такого Боброва Пинаеву — плечи опущенные, глаза потупленные. Попокосничал, называется, мужичок, укрепил нервы…

Дома Старший Ондатр застал непривычную тишину. Печаль охватила всех — Ксению, Агафью Мартыновну, Снежану. Сидели они по комнатам, каждый на свой лад переживая свалившуюся беду. Ксения неслышно плакала, утирала платком глаза. Снежана, сжавшись, думала, как ей стыдно будет теперь показываться в школу, ведь найдутся такие, кто открыто бросит в лицо укор, а кто за спиной прошепчет, но так, чтобы слышно было: мол, видите, вон сестра воришки идет. И правы будут — не откажешься, не поглядишь строго, не подымешь голову гордо, как до тех пор подымала, или словом гвоздила в ответ на гнусность какую-нибудь.

Агафья Мартыновна сквозь частые вздохи шептала:

— Господи, господи…

Александр Константинович, чтобы немного забыться и оттеснить нехорошие думы, взялся носить воду, облил себе брюки, наплескал в ботинки — дрожали у мужика руки, выходила какая-то неуклюжесть, чего прежде не замечалось. Не стал ужинать, натощак на диван завалился, читать пробовал — ничего из прочитанного в голове не держалось, строчки прыгали. Жена подала валерьяновых капель — принял без слов, а в другой раз отвел бы руку ее со смехом. Бывало и раньше с ним плохо, но чтобы вот так — никогда.

Ах, как она мучает — совесть, как жалит!

Зазвонил телефон — приглашала междугородная станция. Обрадовался, услышав знакомый голос.

— Как поживаешь, гроза браконьеров? — спрашивал Симаков, рассыпая легкий, приятный смешок.

— Живу лучше всех, да никто не завидует. Здравствуй, друг дорогой! Хандра на меня навалилась, давит, как ватный ком.

— Отпихни посильней да подальше. Ты здоровяк… А я в Белоруссию ездил, родню навещал. В Беловежскую пущу заглядывал. Красота! До сих пор душа радуется.

— Теперь на службу?

— Да, скоро опять начнется страда уголовная! Выше маковки дела следственные завалят.

— Знаешь, я, может, к тебе тут подъеду, — сказал Бобров. — Есть разговор не телефонный.

— Понимаю, догадываюсь. Давай приезжай…

Они попрощались. Александр Константинович, утерев изгибом локтя проступивший на лбу пот, опять ушел на диван. На нем и уснул…

Спал Старший Ондатр тревожно. Утром Ксения сказала, что он стонал, ворочался. Выходит, и жена не спала полным, глубоким сном, если слышала его стоны. Но Бобров был такой человек по натуре, что надолго не позволял хандре оседлывать спину. Хоть крякать, да дюжить.

В девять утра Александр Константинович позвонил начальнику медвежьемысской милиции Гришину, с которым у него были, в общем, нормальные отношения.

— Хотел бы узнать подробно: что натворил мой сын?

— Выставил стеклину и залез в мастерскую. Он тонкий, пролазный!

— Не в меня пошел. — Бобров искоса глянул на Ксению: она рядом стояла и слушала. — Где он сейчас?

— Здесь, в предварительной камере.

— Какой его ожидает срок?

— По статье — до трех лет. Но может помочь защита. Нужно поискать смягчающие обстоятельства.

— Дело у Смагина?

— Он в отделе пока. Никто его не отстранял…

Бобров поблагодарил и положил трубку. Сели завтракать. Ксения промокала платком глаза. Отопьет чаю — задумается, посмотрит на мужа умоляюще-скорбным взглядом, хочет о чем-то спросить, но только вздыхает. Превозмогла себя все же, сказала:

— Ты бы похлопотал, отец…

— У Смагина, что ли? Благодарю покорно!

Ксения вспыхнула, в глазах появилось упрямство.

— Мы хуже других, так, по-твоему? Одним можно детей своих защищать, а нам — не дозволено?

— На кого намекаешь?

— А эти, которые трех тысяч не пожалели, чтобы их

сыну срок скостить…

— Там история темная.

— Какая ни темная, а на человека наехал машиной и насмерть!

— Он думал, что в канаве собака валяется, оказалось — пьяный мужик. И вот что, жена. Мы за других не ответчики, но за себя — в полной мере. Говоришь, три тысячи на судебные издержки. А у тебя они есть? Покажи, в каком чулке спрятаны? Молчишь… Да если бы даже и были, я кривой тропой не ходок!

Дней через пять после этого семейного разговора, возвратившись из рейда, Бобров застал дома новый переполох. Накануне у них был обыск. Что искали — не сказывали. А нашли и забрали две ондатровые шкурки.

— Откуда они взялись? — спросил хозяин.

— Одна знакомая мне дала, — покаялась Ксения. — У нее от шапки остались, предложила, я и взяла, на шифоньер положила, думала — на что-нибудь сгодятся.

— Ордер на обыск был?

— Показывали…

— Работа Фролкина. Он давно болтает, что я будто прячу у себя отобранные сети и самоловы! В кладовке шарились?

— Все там перерыли.

— Не видать мне и дальше покоя…

Начались холода. Местами по тиховодью напаивался ледок. На большой воде гулял ветер, раскачивал волны — тяжелые, мрачные, под цвет осеннего неба. На «Гарпуне» давно включили отопление, а сами рядились в непродуваемые, непромокаемые одежды.

…Минуло два месяца, а Ника Фролкин со Стопудового болота не возвращался. Стали подумывать: не случилось ли что с человеком? Не сгорел ли в холодную ночь у костра? Не засосало ли где трясиной?

— Трясина его засосать может, но не болотная, — высказался определенно Пронькин. — Где есть навар, там Ника ловкий, выносливый.

И так был механик прав, что сам потом удивлялся.

Как-то вели «Гарпун» на стоянку, видят — сидит на бревне Ника, под ним газетка расстелена, весь из себя довольный, чистенько выбритый — орешки грызет, скорлупки под ноги выплевывает.

— Как жизнь, мужики? — спрашивает как ни в чем не бывало.

— У нас, паря, сносно, — ответил Бобров. — А ты проштрафился: прогулял — зарплату не выдадут!

— Все шутки шутишь, Александр Константинович, — усмехнулся на это Фролкин. — Посмотри на меня — исхудал я весь. Вот до чего сухари да консервы доводят! Да еще мошка кровь пила. Ноша к болоту гнула.

— И без сна, поди! — вставил Пронькин.

— Какой там сон! Потом расскажу. А сейчас вот туда «Гарпун» причальте — клюквой загрузимся!

— Много? — спросил Бобров.

— Мешков восемьдесят. Клюква крупная, отвеянная.

— Мать ты моя! — присел от удивления Пронькин. — Что я вам говорил, мужики? В Медвежьем Мысу по стольку еще никто не греб болотную ягоду!

— Ну удивил, — согласился Бобров. — Это больше трех тонн! Порадуете кооперацию. Под заготовки вам продадут по дубленке, а то и по японскому телевизору!

Фролкин ощерился, почесал за ушами — красными, распухшими от укусов мошки, молча поднялся по спущенному трапу, и катер пошел под погрузку.

Грузили мешки с клюквой скопом, передавая с рук на руки. На приеме стоял Бобров и перекидывал их так быстро, ловко, будто мячи кидал. Ника подбадривал Александра Константиновича, но тот в этом не нуждался: он просто работал.

Отдышавшись, утирая с лица пот, Фролкин отозвал капитана-инспектора на корму, стал говорить:

— В кооперацию ягоду сдать — тысчонок пять наличными будет. А рестораны в Новосибирске дают за килограмм пять рублей. Там продать — золотой билет вытянуть.

— Я бы не стал обижать свой край, — в задумчивости проговорил Бобров. — Где заготовил, там и оставь.

— Послушай, что я скажу. Предлагаю тебе сгонять «Гарпун» до Новосибирска. За труды — тысячу. Не помешает!

— Заманчиво, — сощурился Старший Ондатр. — Но я в это впутываться не стану.

— Съездил бы на курорт, — уговаривал Фролкин.

— По мне и здесь хорошо. Я Обь до последней морщинки знаю. Как флотские говорят — «от приверха до ухвостья». Реку свою изведал, а повезти — убей — не повезу!

— Ну что ты находишь в моем предложении плохого? — недоумевал Фролкин.

— Махинатор ты, Ника! — бросил ему в лицо Бобров. — Помнишь, когда мы на Тыме чинили винт, ты заставил меня без страховки висеть на кране? Я не приказу твоему подчинился, а долгу, обязанности. Я сделал все, и мы дальше поплыли, хороший был ход у судна. А если бы винт тогда оборвался? Я бы на дне оказался с этим винтом, точнее — в гробу!

— Нашел, что вспоминать, — сипло сказал Фролкин.

— Вспоминаю об этом, чтобы тебя показать, какой ты подлец! Ты у меня осетровые ямы выведывал, хотел осетров ловить, которые в эти ямы на зиму ложатся. Но я тебе ямы не показал. И не покажу никогда! Ты меня оболгал, и у нас в доме делали обыск! Бесстыжие твои зенки…

Фролкин попятился: ему показалось, что Бобров сейчас охватит его, приподымет и выбросит за борт, как швабру. И Ника, грохоча каблуками, спустился в каюту.

12

Ника теперь сам дневал и ночевал на «Гарпуне» — караулил гору мешков с клюквой. Уложенные на палубе, накрытые брезентом, они обращали на себя внимание каждого, кто проезжал мимо катера рыбонадзора на лодке или подходил к берегу посмотреть на рыжую, освинцовевшую Обь. В Медвежьем Мысу начали уже поговаривать с издевкой, что рыбонадзор занялся побочным промыслом, заготовил тонны клюквы и скоро начнет торговать морсом.

В конце сентября выпадал дважды снег, но скоро растаял. Наступила погода без заморозков, сырая, с пронзающим ветром. Бобров наседал на Фролкина.

— Сдай же ты, наконец, клюкву кооператорам, получи за нее пять кусков и благодари нарымские небеса за такую щедрость! Мне скоро надо поднимать катер на берег, обшивать досками.

Фролкин морщился и продолжал ждать чего-то.

Однажды утром, когда вдруг за ночь вымерзли лужи, окаменела по обочинам грязь, а тротуары засеребрились инеем, Бобров отправился из дому навестить «Гарпун». Шел он в последний раз, чтобы завтра же пригнать сюда трактор и вытянуть катер на берег. Не ждать же, в конце концов, когда «Гарпуна» вмерзнет в лед из-за фролкинской клюквы, которую тот упрямо стремился сбыть по ресторанной цене.

Вот он и яр. Сейчас будет спуск к реке. Бобров увидел «Гарпун» и замедлил шаги… Палуба катера была пуста — ни одного мешка.

«Сдал-таки в кооперацию! — подумал Александр Константинович. — А если украли, то вместе с Никой!»

Под берегом, возле катера, сидела Любка, одетая в просторную новую телогрейку, повязанная светлым пуховым платком. Бобров узнал ее со спины. Вспомнил, что Любку перевели временно из коптильного цеха в сторожа. Об этом она сама как-то рассказывала ему. Он еще над ней пошутил, что, мол, страсти с наступлением холодов начали угасать, так можно и таким скучным делом заняться, как охрана рыбозаводского берега. Любка не обижалась, ибо была не обидчивая. Глаза ее так же горели, как летом: один дымчатым топазом, другой лимонным.

— Сидишь прохлаждаешься, — заговорил с ней Старший Ондатр.

— Хочу и сижу.

— Милого ждешь?

— Белый парус…

— В тумане Оби? А губы вон посинели от ждачки-то!

— С рекой прощаюсь — до новой весны. Костры, шалаши во сне будут сниться!

— И судмедэксперт Пинаев!

— И он иногда…

— А ты, Любка, не скажешь, куда гора мешков с палубы «Гарпуна» улетучилась?

— Вчера ночью красивый корабль тут был — «Державин». Как сверху шел, так бортом к «Гарпуну» и прижался. Фролкин и двое еще перетаскивали мешки «Державину» в трюм.

— Ух ты! — вырвалось у Боброва. — А дальше что?

— В седьмом часу утра «Державин» ушел вверх.

— Ловко сработал Ника! Мне бы такое и в голову не пришло!

Любка рада была поболтать и старалась выкладывать все, что знала.

— Фролкин трех человек к себе увозил. Вернулись веселые, разговорчивые. Я-то из окошка сторожки вижу, они меня — нет. И слышно все было. Кости перемывали тебе! Один среди них важный такой. Шапка соболья, куртка меховая, красивая. А когда мешки грузили, он из каюты выходил в кителе. Рукава в золоте! Свет на него от мачтовых огней падал…

— Поджарый, со строгим лицом такой, да? — задал вопрос Бобров, ощущая горький привкус во рту.

— Лица его я не рассмотрела ладом.

— А как называли?

— Ой, подожди!.. Не то Архипом, не то Архипычем!

— Ясно! И Низкодубов туда же! Непостижимо уму! А я-то думал…

Бобров не сразу поднялся на палубу «Гарпуна». Прошелся сначала по берегу взад-вперед. Прихваченный морозцем, песок похрустывал под ногами. Небо по всему куполу освобождалось от туч, прояснивалось. К ночи можно было ожидать звезды, а с ними и стужу покрепче. Любка смотрела молча, как ходил Старший Ондатр у кромки воды, видела, как подкатываются к его ногам волны от холодного низовика. Любка чувствовала, что чем-то расстроила Боброва, и не лезла больше с разговорами.

Александр Константинович остановился у катера, приложил ладонь к стальному борту, провел и отнял руку, потом потянулся к веревке трапа, вытянул сходни, поставил, поднялся по ним привычной твердой походкой.

На палубе было намусорено, наслежено. Холодное, необжитое судно вызвало в нем печаль. Для Фролкина «Гарпун» не дом родной, в который ты входишь с добром и любовью, а просто посудина, на которую можно взвалить любой груз — отвезти, привезти. В каюте на этом катере Фролкину удобно застольничать, укрыться на ночку с бабенкой. А потом — отсыпаться сутками, пережидать домашние неурядицы. Сойдя на берег, тут же забыть о том, что «Гарпун» нуждается в постоянном уходе, его надо смазывать и ремонтировать, красить и драить, выслушивать, как стучит его сердце, следить за сигнальными огнями, надежностью рации. Все это — забота Боброва, его команды. Команду упрекнуть Александру Константиновичу не в чем. Но Фролкину он предъявляет счет. Пришел — ушел. И в поле трава не расти…

Ну и лис рыжехвостый. Знал, выходит, что обойдет он Старшего Ондатра, и с какой стороны — знал. Бобров к Низкодубову сроду не льстился. Знай, свое дело делал, и тем был доволен, горд.

В мыслях Боброва никак не укладывалось, что Низкодубов мог пойти заодно с Фролкиным, встать на одну доску. Неужели те тысячи, которые Фролкин сдернет в большом городе с ресторанов за клюкву, могли соблазнить Низкодубова? До сих пор Низкодубов для Боброва был авторитетом, человеком, болеющим за порядок, закон. И должность большая, и власть его на пять областей и краев простирается. Ан вот же… И вспомнилось тут Боброву, как процедил однажды сквозь зубы Фролкин:

— Попомнишь меня, Ондатр!

«Они меня судят, и я их сужу. И каждый свое выставляет. А сказано ведь: не судите, да не судимы будете, — на мысли этой Бобров останавливался. И думал дальше: — Выходит, суд суду рознь, и я прав…»

Когда он с командой вытащил на берег «Гарпун», обшил тесом палубную надстройку, появился в Медвежьем Мысу Ника. Усмехнулся, наглец, и произнес победным тоном:

— И что я тебе говорил, Александр Константинович? Говорил — обойдусь без тебя, и обошелся!

— Чихал я на вас! — сплюнул Бобров.

— Ты прямо герой… нашего бурного времени! — торжествовал Фролкин. — Кстати, просили тебе передать из нашей управы, чтобы ты не мутил воду на предстоящем собрании рыбоохраны по итогам года! На собрание приедет замша начальника управления Быркова.

— Ты что, и с ней уже стакнулся?

— Я со всеми в ладу могу жить! Но не с такими, как ты!

— Значит, со всеми мошенниками…

Фролкин цвиркнул слюной.

— Как с сыном дела у тебя?

— Под следствием. Что заслужил — получит.

— А тех троих ты не трогай. И на собрании вопроса не поднимай.

— У меня своя голова на плечах. И не тебе давать мне советы.

— Как знаешь…

В тот же день Бобров написал в управление бассейновой рыбоохраны все, что думает о Фролкине и самом Низкодубове. Напомнил пословицу: рыба гниет с головы.

Дней через пять из управы прилетела Быркова и, не успев отдышаться, взялась поучать Боброва. Сердилась, упрашивала, смотрела холодным взглядом ему в переносицу и сорвалась на крик:

— Вы против кого поднимаетесь? Соизмерьте себя и Низкодубова! Он — вот! — Быркова, сколько могла, подняла к потолку руку. — А вы — вот! — И показала полмизинца.

Боброва это до слез рассмешило.

— Чему вы смеетесь? — Быркова чувствовала свое бессилие, но ей хоть в чем-то хотелось взять верх. Она распахнула папку, порылась в ней и достала бумагу. — Вы допустили грубейшее нарушение! Вы отпустили безнаказанно вторично задержанных браконьеров Смагина и Абрамцева! Управление из этого сделает оргвыводы. Вы не соответствуете занимаемой должности. Да-с!

И Боброву пришло тогда в голову смешное из детства. Играли они в дурачка и, когда кто-нибудь мошенничал, говорили: «Не лепи горбатого!» Не той масти козырь был пущен сейчас и Бырковой.

— Винить надо Фролкина, а вы валите на меня. Смагина и Абрамцева он отпустил!

— Вам это придется доказывать.

— Постараюсь. В помощь возьму милицию. Настоящую, а не смагинскую…

И Бобров поздно вечером позвонил подполковнику Симакову.

…Строгий, в хорошем костюме, который он надевал редко, с портфелем в руке, Старший Ондатр ждал самолета в медвежьемысском аэропорту. Рейс задерживался. Бобров примостился на диване. Увидел — Любка вошла с яркой сумкой через плечо. Удивился, что опять она попадается ему неожиданно.

— Далеко ли, кума? — негромко спросил Александр Константинович.

— В Краснодар. Там сестра у меня, так вот она тяжело заболела.

— Присаживайся. Да соври что-нибудь от скуки!

— Врать неохота. Правда красивее!

— По мне так тоже.

Любка задумалась, и вдруг осветилась вся.

— Хочешь новость про нашу докторшу, про ту, что летом сюда приехала? Видная, к больным добрая.

— Слышал. Ей дали комнату в новом общежитии…

— Славно работает, но и бабьи утехи, как я, не забывает!

— Она одинокая.

— Мне-то до этого дела нет, да и не одна я об этом знаю. Женихи к ней пошли косяком… А позавчера, мне рассказывали, прилетает в Медвежий Мыс летчик, дружок ее прежний. Разыскал ее комнату, постучался… Выходит она к нему в коридор в полуразобранном виде. Летчик ей замечание сделал, почему она только в одном чулке, и тот спущен! Думаешь — растерялась? Ну-ну! Это, ответила, пациент паж порвал! Ну, тот летчик сразу лег на крыло и был таков…

— Повезло мужику, — негромко смеялся Бобров. — Небось, жениться хотел!

— Я не спросила: ты-то куда?

— Собак снимать! А то на меня их тут много навешали!

— И про это я тоже слышала. Ну, ты дорогу найдешь и в потемках!

Любка смотрела на Боброва протяжно, и было во взгляде ее то чувство женской простоты и сочувствия, которое так иногда способно тронуть мужскую душу.

Тающие облака

1

Последний год Иван Демьяныч Нитягин, обской бакенщик, писал в Казахстан своему школьному другу Федору Ильичу Синебрюхову, инженеру-мелиоратору, особенно часто. Это была какая-то атака письмами, в которых главной нотой звучал упрек, что Синебрюхов напрочь забросил родной комариный край — как укатил после выучки в институте «в солончаки», так уже лет десять глаз не показывает. Ну, паря, разве этак-то можно? Чалдонье разбегаться стало, землю свою забывать…

Синебрюхов и без того о себе подумывал, что он душа грешная, если ни разу не удосужился съездить в Нарым к землякам. А тут, под градом упреков приятеля, быстро спроворил отпуск и прикатил.

Вчера они утром с Нитягиным встретились на пристани, провели день в застолье и разговорах, даже успели, немного схватиться из-за наскоков Ивана Демьяныча, но спать разошлись мирно, условившись завтра же ехать сначала на дачу к Нитягину, а оттуда «рвануть на природу», закатиться подальше от шумных мест.

И вот, по раннему часу, они в лодке. Отвалить от берега было не просто. Накатный вал бил дюралевую мотолодку в борт, как кулаком в скулу, кренил ее, отбрасывал к вязкому глинистому обрыву. Лодка отзывалась на каждый удар жалобным звуком. Федор Ильич налегал на весла так, что скрипели уключины. Наконец он выгреб к бревенчатому причалу, где обычно швартовались большие суда, и цепко ухватился за выступающий черный торец соснового комля. И только тогда Нитягин, хмельной еще со вчерашнего, завел мотор. Синий дымок за кормой тут же слизнуло ветром, а попутно, как бы шаля, смахнуло и шляпу с головы Синебрюхова.

— Дает дрозда нынче падера! — крикнул Нитягин, прищуром гася бесовской блеск в глазах. — Сейчас я мигом догоню твою фетровую! — Он цвиркнул слюной за борт. — Держись! Держись, степняк!

Упав на сидение всем своим сухопарым телом, Иван Демьяныч запахнул полы кургузого брезентового дождевика, ощерил редкие крупные зубы, тронутые никотинным налетом, опять цвиркнул слюной, мазнул по губам рукавом, выжал газ и круто положил руль. Лодку рвануло, и набегающая волна гребнем своим, белою пеной, накрыла Федора Ильича. Синебрюхов крякнул, замотал головой, наклонив ее влево, потому что именно в это ухо попала вода. Но Федор Ильич улыбался, все его радовало, возносило куда-то, он был переполнен теплом, тем неподдельным чувством, какое приходит от встречи со старым другом, тем более, когда с ним не видишься столько лет.

— Брось ты за ней гоняться! — крикнул он весело Ивану Демьянычу. — Подумаешь — шляпа! Велика ль ей цена! Еще бортом зачерпнешь!

— А ты случайно не струсил?!

— Ни капли!

— Будто не вижу! Поди и забыл в своей там степи, как вода настоящая пахнет! Вода вольная, почитай что шальная, а не какая-нибудь там арычная да канальная. Вот она — нюхай, вдыхай, пей ее пригоршнями!

Федор Ильич смеялся, поглядывал на Ивана Демьяныча и видел, что бакенщик и сам шальной, как эта стихия… Да, неуемный, видать, человек, такой же, как в юности был, в молодости, а то поди и похлеще. Езживали они с ним раньше, путешествовали по великим и малым рекам, забирались в тайгу, в несусветную глухомань — куда-нибудь там по хмурому Тыму, или по просторно-веселому Васюгану…

Шляпу выловили. Федор Ильич лихо хлопнул ее о колено, напялил по самые уши и, хоть и мокрый уже был, изрядно продрогший, а все находился в той же, переполняющей его, радости.

Лодка крутилась близко от берега. И тут штормило, но не сильно, зато вдалеке Обь бушевала вовсю. Там, на средине, свирепый сырой низовик задирал воду, как шерсть на гриве матерого зверя. Вся середина широкой реки была белой, шумно дышала, вздымалась, ярилась. Наискось надо было пересекать здесь версты три. На той стороне, ниже по течению, стоял одинокий дом, лет семь как выстроенный Иваном Демьянычем для уединения в период охоты на уток и рыбной ловли. Туда-то он и намеревался доставить Федора Ильича.

— Пошпарили, что ли? — крикнул Иван Демьяныч. — Попутный нам ветер!

Федор Ильич повел крутыми плечами. Салатного цвета вельветовая куртка расправилась на спине, натянулась туго. Нарядно одетый, подтянутый, крепкий, он выгодно выделялся рядом с Иваном Демьянычем и это, видимо, задевало Нитягина. Федор Ильич, казалось, не замечал подковыристых взглядов и слов своего школьного друга. Окинув глазами бушующее пространство полноводной реки, гость заметил с сомнением:

— А перевалим? — Ветер сорвал с губ слова, они прозвучали глухо. Но бакенщик не мог не расслышать их: Синебрюхов говорил ему в самое ухо.

— Вот и я толкую — изнахратила тебя степь! — сразу же прицепился к нему Нитягин. — Водобоязнь появилась!

— Сказанул! — с улыбкой на полном лице отвечал Синебрюхов. — Водобоязнь — это болезнь от укуса бешеного волка или бешеной собаки… Поехали! Только ты бродни-то сбрось — на всякий случай.

Нитягин в ответ захохотал по-шальному.

— Или мы не на воде родились?! Перевалим. Дадим прощальный-отвальный круг, помашем хлебосольному дяде Михею и погоним вскачь наши двадцать пять кобыл!

— Сильный мотор?

— Зверь!

У кромки прибоя, явно волнуясь, ходил, прихрамывая, присадистый мужичок кержацкого вида, одетый в ватник и зимнюю шапку с кожаным верхом. Бахилы, смазанные медвежьим салом, на нем блестели, даже несмотря на пасмурный майский нарымский день. Бородищу его трепало на сильном ветру, точно пучок пышно взбитой кудели.

Это был Михей Сытин, родной дядька Ивана Демьяныча по матери, известный в округе охотник и балагур, старик отменной крепости, не дурак выпить, но никогда не терявший в застолье голову. Одним словом, сибиряк старого замеса. Таких, как он, год от года все убывает, как уходит старое, уступая со стоном и скорбью место не во всем привлекательной новизне.

Вчера, как только Федор Ильич вышел на берег, Нитягин первым делом повел его в крестовый дом Михея, где уже стол был накрыт — все поставлено, чем богата еще здешняя сторона. Рыба разная и во всевозможных видах, дикие утки — отварные и жареные. Икорка даже стояла в тарелке и мед — из своей же опять кладовой, ибо Михей Сытин, как истый кержак, и пасеку успевал держать, и был от нее не в убытке. Хозяин предлагал гостю отведать того, другого, деликатничал (он помнил Синебрюхова мальцом, а теперь, погляди, инженер!), услуживал искренне. Зато Иван Демьяныч не церемонился — совал Федору Ильичу под нос копчушки, заставлял нюхать, нахваливал и как бы задорил:

— Текут слюнки-то? А-а-а текут! Смотри, каким янтарем стерлядка-то отдает на срезе! А дух какой от нее! Из-за одного этого духа голову можно потерять по нынешним-то безрыбным временам. От минтая и хека голова не закружится. Я говорю — не-ет!

Старик племянника одергивал, только племянник не обращал внимания на это и гнул свое:

— Ловим стерлядку, а как же! Помаленьку мошенничаем! Наш рыбный инспектор так говорит, мол, мошенничаем! А сам я, допустим, иначе считаю. Я тут жил, живу и жить буду. Я — бакенщик, всяким плавающим посудинам ход верный указываю, даю им и вверх и вниз зеленую улицу, на путь, так сказать, наставляю. Вся жизнь моя на воде, на реке. Да неужто я своего не возьму? Шалишь! Может, где и другого сорта инспектора рыбные, а у нас — гусь тот еще, он тоже не дремлет. И нельма, и осетрина у него до самого паводка. Где отнимет, где сам словчит. И я его не сужу! Почему? Потому что все едино природу губят. Нефть проливают в реки, да так, что невода у рыбаков, снасти капроновые, растворяются. Было такое под Нижневартовском. Осетры очумели — в мелководные, мутные речки полезли, в ручьи! Во, паря, картина! Как дядя Михей говорит — не приведи господь…

Иван Демьяныч пылил, доказывал, хотя ему никто не перечил. Он просто себя оправдывал, отстаивал свое право ловить рыбу в любом месте и в любой срок. Потом отступил от щекотливой темы, спросил Синебрюхова:

— А у вас там какая близко река течет?

— От меня всего ближе Ишим, — скромно ответил Федор Ильич. — Вялый поток, степной…

— Про Ишим слышал немного. Конечно, речушка в сравнении с нашими-то! И рыбы путевой там нет. Щука, плотва — эти водятся. В прудах и озерах, читал, еще карп. А по мне наш карась вкуснее вашего карпа! На карасей мы и сгоняем с тобой, — продолжал захмелевший Нитягин. — И черпанем!.. Не на уху, это ты брось! Из-за одной ухи я и бензин жечь не стану. Он теперь молока дороже, хоть мне и даром тут достается. Да, сколько хочешь! У меня на бензин, я говорю, есть собственное месторождение, свой Самотлор…

И говорил еще.

И наливали.

И пили…

И крепко, плотно закусывали…

В употребление шла «златоголовая», как выражался Михей. Мол, когда-то звалась «белоголовкой», теперь давно уже пробку сменили: и цветом иная, и формой. Вот «златоглавка» и есть, «питье настоящее, для нутра подходящее». От него и в груди горячит, и пятки не мерзнут…

Михей ставил еще меды — старорусские, выдержанные, от которых в голове становилось светло, а ноги немели, сводило их какой-то неведомой силой в коленных суставах, томило сладко, но подняться и твердо идти не позволяло. Такое уж свойство у этих выдержанных медов, простоявших закопанными в земле в берестяных туесах не меньше чем года по два!

Федор Ильич пил водки мало (она всегда ему как-то не шла), а «меды ведал», и меды ему сильно понравились.

Иван же Демьяныч, что называется, «распахнул душу», обнимался и целовался с другом и уснул на шкуре бурого медведя (трофей дяди Михея) на полу у большого окованного сундука.

Гость и Михей долго еще сидели и вспоминали, как водится в таких случаях, разное. Старик Сытин тоже радовался приезду Федора Ильича, а Федор Ильич подбадривал Михея тем, что хвалил его бравый, молодцеватый вид, удивлялся, что тот продолжает промышлять зверей, плохо только вот — ногу медведь ему повредил. Михей об этом сказал:

— Приласкал медведушка за оплошку…

О медведях старик говорил с большим уважением, как старые, почтенные люди обычно говорят о высоком начальстве, если начальство было когда-либо к ним благосклонно…

Переночевали, попили утром чайку. Иван Демьяныч чаем не ограничился. Он хватался за голову, как за больное место, тряс ее, словно хотел перебулькать мозги, привести их в равновесие, и выпросил таким образом у дядьки «лекарствие».

Собрались ехать. Ветер, начавшийся в ночь, разгулялся вовсю. Михей было стал отговаривать, да где там! Иван Демьяныч и Федор Ильич одно заладили: не хотят они в доме сидеть, не желают. И падера им не страшна… Сладить Михей с ними не мог и отступился. Но все же ворчал:

— Оглашенные! По полвеку, считай, на усы намотали, а все озорства не избыли. Особливо ты, Иван. Будто крючок тебе в задницу завязили! Говорю, неуемничаешь, человека разумного к себе от меня увозишь. Моего вам, что ли, дома мало? Один ведь живу, бобылем… Ох, супротивник! И «острог» свой за Обью ты из блажи голимой построил. Все одиночества ищешь, будто мало его и без того в человечьей душе! Неужто ликовать одному интереснее? Философ тоже! Я, грешный, без людей не могу…

Иван Демьяныч отмахивался с лукавой стыдливостью, отшучивался, скалил зубы, однако с Михеем шибко не спорил — из уважения, а может, из боязни, ибо старик бывал крут. И только на берегу, когда в лодку садились, сказал:

— Толкуют… от тебя, дядя, и слышал… что на миру и смерть красна, вроде какое-то облегчение умирающему от такой благодати выходит! Пусть оно так. А живому, да когда на добычу собрался, малым числом сподручней. Добычу брать в единые руки надо! Иного, незнамого, возьми с собой в пай, а он прильнет после, как банный лист к спине. И как прильнет-то! Чувствуешь, что мешает, а не достать. Станет мозолить глаза, новой удачи ждать. Мало того, еще и, тебя не спросясь, с собой рать приведет. И поползло дело на растерзание! Делись с Фомкой, делись с Еремкой… А к чему, скажи мне, такая близкотворительность?

— Послушай, Иван Демьяныч, — смутился несколько Федор Ильич. — Но ты ж и меня… вроде как в пай берешь? Гляди, как бы тебя мне не обидеть, не обделить…

— Болтай!.. Ты — не в счет. Ты — отбыл свое и уехал обратно в степь-солончак соль выпаривать, или чем ты там занимаешься. Ты теперь на нашей земле вроде как пришей-пристебай. Только не обижайся! Коль распрощался с родными местами — ну и ступай восвояси, проводи оросительные каналы, уродуй мать-сыру землю! Или мы не читаем про ваши дела мелиоративные! Или не знаем, сколько вы денег народных губите! Ты не смотри, что я простой бакенщик. Нынче не там понимание, где сложно, а где просто. Словом, слышал уже я речи твои. Ме-ли-о-ратор! Мели, оратор!.. А все-таки, черт побери, чем ты там занимаешься, в степи-то своей?

— Ты же сказал — мелиорацией. — На лице Федора Ильича отпечаталось недовольство, но он старался держаться, не показывать своего настроения открыто, напрямую, настроения, возникшего от такой ерепенистости старинного друга. Сдерживался и не сдержался: — Скажи, зачем ты меня сюда звал-завлекал? Чтобы укорить паем, дележкой? Да мы с тобой еще ни одного хвоста не поймали! Ни одного пера из утиного крыла не выбили! И причем тут моя работа…

— Да работай ты, хоть на побегушках у черта!.. Заедает меня, а что — толком сам не пойму… Нет, вот что, наверно: ты — инженер, я — бакенщик, недоучка. Каждому своя шапка. Ты, поди, в крашеной ходишь? А я — в простой! Но тоже — из натуральной ондатры! Но большого различия я не вижу: и та, и другая одинаково хорошо греют!

Федор Ильич, слушая эти речи, подумал, что Нитягин и прежде, в былые годы, в споре был неуступчив (пока не припрешь ладом), а теперь и вовсе гнул свое. Но, чтобы не омрачать дальше встречу, Синебрюхов старался не задирать Ивана Демьяныча. А дядя Михей изрек:

— Упрямый, Иван, ты, ну чисто оглобля! Хоть в землю тебя вбивай — не согнешься, пока не сломаешься.

— А это, что ли че, плохо? — подстраиваясь под дядин лад, спросил Нитягин. — Твердость оглобли для поворота саней или телеги — самое то!

Они крутнулись на лодке у берега, помахали дяде Михею. Тот гаркнул им зычно, перекрывая ветер:

— Лучше вертайтесь!!

— Ступай — додремывай по-стариковски!! — ответил также зычно племянник, приглушив обороты, чтобы Михей услышал его.

— Упрямое чалдонье! — выкрикнул старик еще раз, повернулся к реке широкой сутулой спиной и крупным шагом, прихрамывая, пошел забирать в гору…

На середине Оби, во всю свою стрежевую ширь, гуляла крутая, с белыми застругами волна. Нитягин то бросал лодку вперед на полном газу, а потом замедлял ее бег на гребне, давая возможность суденышку плавно скатиться в провал, то прибавлял газу, и вновь замедлял. В повиновении, в узде держал он лодку, как наездник коня, когда надо — пришпоривал, когда надо — осаживал. Но не всегда ему удавалось обмануть волну, и тогда она накрывала судно пеной и брызгами. И все это обрушивалось на Федора Ильича, потому что накат волны был с его стороны. Но Синебрюхов, хотя и стал уже мокрым насквозь, не роптал пока: примирился и притерпелся. Сам не показывал вида, а зубы постукивали, плечи поеживались, кисти рук посинели до самых запястий. Вода была просто студеной, а ветер к тому же еще и пронизывал до костей, жег кожу лица, точно раздавал пощечины слева и справа…

Иван Демьяныч, пригнувшись к ветровому стеклу, с ухмылкой дьявола глядел впереди себя. Была в его взгляде бесшабашность, но и настороженность была: боялся плывущее торчком бревно пропустить — топляк, или корягу какую. В то же время он изредка оборачивался и бросал скользящие, не без ехидства, взгляды на Федора Ильича. Нитягину, видно, было приятно показать перед гостем и другом былую смелость свою, умение управлять лодкой в бурю. Крепко сидела в нем эта черта — выказывать превосходство при случае.

«Сиди, сиди! — думал сейчас Нитягин о Синебрюхове. — Своя земля греть должна, а она, паразитка, знобит!»

И вообще! Что из того, что Федор Ильич стал инженером, умотал из болотного края туда, где тоже равнинно, только вот — сухо, комарья и в помине нет. Но нет и такого раздолья воды, нет тайги. Что — груши, яблоки! Нитягин, конечно, не против них, но и не соблазнился бы ими. На то пошло, морошка и клюква ему дороже… Что из того, что Синебрюхов ученей его (у Нитягина так и присохла десятилетка), что из того, что Федор Ильич, по рассказам, бывал в разных странах, пил вина заморские, ел пищу не нашенскую, купался в теплых морях? Что из того? Моря… Океаны… А вот тебе наша река — на всю Сибирь протянулась, от Алтая до Ледовитого! И он, Иван Демьяныч Нитягин, можно сказать, абориген, и без всякого «можно» — бакенщик, живет здесь как кум королю. И не он, Нитягин, а Федор Ильич Синебрюхов приехал к нему! На икру, на стерлядь пожаловал!.. Ну, в школе вместе учились, шатались по речкам-таежкам, скитались по урманам — закаляли себя, натаскивали, как собаки, чтобы ведать и знать и про дичь, и про рыбу! Ругались, дрались и — мирились, чтобы еще крепче дружбу держать. Всякое было. Но странно: тогда он, Нитягин, не обижался, а теперь, по прошествии стольких лет, вспоминает былое и досада берет, подступает комок под дых, как изжога… По Тыму когда путешествовали, бабеночка молодая им подвернулась, Нитягин за ней ухлестнул, а она, окаянная, не его, а Федьку выбрала, ему постелила постель! Досадно было тогда…

— Демьяныч! — перебил ход его мыслей Синебрюхов. — На мне сухой нитки нет, а ты все шутишь! Что за охота проверку устраивать мне!

— Откуда ты взял, что это — проверка, что я — специально? — ощерил желтые зубы Нитягин, сдувая брызги с усов.

— Да понял! Или тебя я не знаю по прошлым-то временам! Вечно ерничать лез…

— Обсушимся — не сердись! Мой «острог» уже близко. В печи — смолье, на печи — одежда. Согрею!

Шел снизу толкач — озерный теплоход, вел четыре пустых баржи из-под гравия, сильно буровил воду тупыми носами барж. На пути у такого не стой — сомнет и потопит любое суденышко, судно, потому что такой на реке — великан, многоэтажный дом, и лошадиных сил у него — две тысячи. Федор Ильич, забыв на время про спор и продроглость, залюбовался белой громадиной. И Нитягин заметил это.

— Нравится?

— Красавец!

— В степи таких нет. Сила! Что вниз, что вверх — одинаково прет!.. Я раз поддатый на лодке ехал в сумерках и груженую гравием баржу по ошибке принял за берег… Груженая-то баржа почти вровень с водой идет. Залетел, застрял и уснул.

— Врешь! — не поверил Федор Ильич.

— Ей-богу, правда! А проснулся под утро уже черт-те знает где! Столкнул ведь лодку, не опрокинулся! Вот удивился штурман, когда я из-под бока у толкача вынырнул и деру дал! У всех, кто в рубке стоял, глаза, наверно, по фонарю были!.. Бензину потом назад не хватило, так побирался дорогой. Давали! Меня тут знают.

— Ну, не поверю! Убей — не поверю!

— Врать мне расчету нет, — обиженно сказал Нитягин. — А можешь не верить…

— Рискованный случай. Держись от риска подальше! — просто, без задней мысли, посоветовал Федор Ильич. — Все до поры, все до времени.

Нитягина будто кто подстегнул. Он круто повернул лодку и понесся прямо навстречу озерному теплоходу. Расстояние сокращалось. На мостике вышли из рулевой рубки, глядели и грозили кулаком. А потом и кричать в мегафон давай, мол, номер лодки запишет и в судовую инспекцию передаст, тогда доиграешься.

— И в самом деле, — сказал Федор Ильич. — Изжуют нас и выплюнут! Перестань дурить, детка! — у Синебрюхова в горле сдавило, и он поддал локтем Ивану Данилычу в бок. — Все напугать меня хочешь? Все испытываешь? А мне за тебя, знаешь, стыдно! Будь я на месте судового инспектора, отобрал бы, к черту, права у тебя и лодку!

— Бодливой корове бог рог не дал! — огрызнулся Нитягин.

— Поглупел ты за эти годы!

— Глуп, не глуп, а под самым бортом у толкача проскочу! А с регистром мы шибко знакомы — насчет сугрева и стерляжьей ухи!

— Рисуешься? Брось, противно!

Иван Демьяныч в ответ теперь лишь цвиркал слюной сквозь редкие верхние зубы. Лицо его стало каким-то осатанелым, хищным. И тогда Федор Ильич, не выдержав больше пытки, схватил Нитягина за шиворот и сильно тряхнул…

Бакенщик сдавленно кашлянул, съежился, сбавил газ и, как показалось Синебрюхову, покорно свернул налево, к своему берегу.

Федор Ильич оглянулся. Толкач шел серединой реки, подгоняемый ветром. С мостика все еще удивленно смотрели на их лодку. Надвигаясь, теплоход постепенно закрыл своею громадой пристань на той стороне, и только мачтовые краны в порту да телевизионный ретранслятор возвышались макушками поверх его палубы.

…Моторка уткнулась в берег, усыпанный гравием и каменным углем.

— Ну вот, как ни болела, а померла, — проговорил Нитягин, выскочил первым на берег и выдернул лодку, насколько хватило сил.

«Острог» Ивана Демьяныча пока виден был лишь одной крышей, и то чуть-чуть: гравий и каменный уголь загораживали его.

— Прихватим по глыбе дармового тепла, — кивнул он на уголь и улыбнулся лукаво. — Уголь долго горит, и жар от него не то что от дров. Но трубу закрывать на ночь не надо — к чертям угоришь!

— Чей это уголь-то? — спросил Синебрюхов, выстукивая зубами дробь.

— Шпалозаводский. Тут у них что ни год, то завал. Ну и хозяйничают! Вот прибудет вода еще, и эту угольную сопку скроет. И вон тот плот унесет! А там, хочешь знать, тысяч пять кубов! И чистый кедр! Что делают, гады — кедр на шпалу пускают. Их критикуют, они или молчат, или отлаиваются. И хоть бы что!

— Неужели кедр — на шпалу? — Синебрюхов остановился, вытянул шею. Не верил словам Нитягина.

— Честно. А дно тут устлано гнилой березой! В плотах она на воде тяжелеет быстро и тонет… Помогают срамцы растаскивать государство! Много гибнет добра, много. Так что, не стыдно мне от этих потерь ухватить для пользы кусочек! Пошли…

— Мотор оставляешь — не снимут?

— Не беспокойся. — Нитягин задумался, запустил пальцы в бороду, поскреб, подняв подбородок, прикрыл глаза веками. — Греби взять надо. Греби я редко тут оставляю. А мотор — пусть! Меня здесь боятся.

Они поднимались в гору. Нитягин рассуждал:

— Я больно-то не церемонюсь. Если что — за ружье. Имею право… Один год какой-то вербованный снял мой «Вихрь» и понес. Я увидел — следом за ним. Вижу, ворюга здоровый. Отдай, кричу издалека, это не твой! А он на мои слова хоть бы хны… Тогда я сбегал домой, взял пятизарядку, догнал ворюгу. Ни слова больше не говорю, а под ноги ему саданул дробовым разок… Вор обернулся, мотор у него на плече — не бросает. А глаза — по тарелке… Ты в это чудо-то веришь?

— Во что, в летающие тарелки? — Федор Ильич дрожал — настолько замерз.

— Ну да!

— Не видел… Вот увидал бы — поверил…

— Ну, это у нас отвлечение от рассказа вышло. Я у того вора еще разок землю выстрелом взрыл под ногами! Бросил он мой мотор, забазлал что-то, спьяну, видать, да и кинулся от меня прямиком через ключ. Испугался! Как сохатый, через кусты ломился. А на яр с той стороны — ну, чисто кошка вскарабкался! Аж сосну обвалил — корнями висела, подмытая… Пробовал я потом на тот яр подниматься — не получилось. Вот что страх с человеком-то делает!

— Да, — покачал головой Федор Ильич. — Лихо ты тут управляешься.

— А не шали, не бери чужого! Вынуждают меня иногда быть таким… Черта ли церемониться с барахлом! Ты ему раз спусти — он потом глаз тебе выбьет! — Иван Демьяныч сплюнул под ноги и растер.

— Это все так, понимаю… Но и боязнь есть — попасть в человека. Тогда бы к ответу призвали.

Нитягин посмотрел на Федора Ильича с чувством болезненной жалости. Жалости, смешанной с удивлением. Цвиркнув слюной (вот привык, хоть и прежде за ним иной раз водилось!), перебросив повыше на грудь кусок антрацита, он шел по тропинке какое-то время молча. Видно, в нем закипало что-то тяжелое, несогласное с тем, что говорил ему Синебрюхов. Повздыхал, повздыхал, и Федор Ильич услышал:

— Убедить? Или как говорят и пишут — воззвать к совести? Долгая песня! Ты его убеждать, он тебя — принуждать. Да так принудит, что и не рад доброте своей будешь! С хамом — по-хамски. С бандитом — по-бандитски. Это я как-то усвоил из собственной практики…

— И согласен я в чем-то, и не могу согласиться, — тихо сказал Федор Ильич. — Мы с тобой разные.

— Еще бы! — крякнул Нитягин. — Это и раньше было заметно!

— Потому-то и не могу безраздельно принять твою философию. — Синебрюхов покашлял себе в плечо. — Конечно, и твердость, и жесткость нужны. Однако…

— Однако, мой друг, что я говорю, то и делаю. Я и дом-то, «острог», как Михей говорит, из своего принципа и понятия строил. И знаешь что? Никчемных, паршивых людишек в жизни еще хватает. Так вот, я от таких отгородился. Они разевают рот на мой каравай, а я им — в рыло!

Он зло замолчал, обдумывая, наверно, какое-то добавление к сказанному. И добавил:

— Вот так у меня! И как хочешь…

2

Иван Демьяныч отпирал большие ворота — в два человеческих роста. Массивный замок, смазанный чем-то густым, видимо, солидолом, чтобы уж вовсе не ела ржа, Нитягин как-то особенно бережно подержал на весу в руках, вставил снова в пробой без накладки, запер на ключ. Изнутри ворота еще запирались на крюк, висевший на тонком стальном тросе. За входными воротами были опять ворота, внутренние, поменьше наружных, и тоже закрытые на какой-то секретный засов. А уж за ними, за теми воротами, стал виден полностью дом под зеленой железной крышей. Прижатый задом к горе, окруженный с боков черемуховыми кустами, сложенный из толстых черных бревен, он и впрямь напоминал собой крепость, острог. На маленьких окнах — решетки из стальных прутьев, ставни внушительной толщины. Ставни были растворены, и это говорило о том, что хозяин надолго отсюда не отлучался.

А заплот! Добрые пол-гектара были обнесены заостренными широченными плахами, а сами плахи связаны массивными прожилинами, а прожилины опирались на столбы в обхват, да к тому же еще обожженные снизу, чтобы не гнили скоро. В плахах видны были гвозди со ржавыми шляпками по пятаку величиной.

— Сам все ворочал! — похвалился Иван Демьяныч. — Опять не веришь поди…

— И эти столбы, к которым заплот пришит? — удивился Федор Ильич.

— Говорю — все! Всякие хитрости применял, архимедовские рычаги (не зря же в школе учили), блоки там, вороты. Где брал накатом, где на пупок… Доработался, помню, что низ живота резать стало и поясница неметь начала. Тогда я отлежался, подумал и баню соорудил… Тут мне уже помогали — заезжий один и Медведица…

— Какая медведица?

— Увидишь, не торопи… Вот им спасибо! Один бы не справился. Баня вышла куда лучше. Истопил, попарился веником из пихтолапки — полегчало. Но совсем не прошло. К непогоде нытье в пояснице бывает, суставы хрустят — будто песок там вместо жидкости, смазки. Отложение солей, говорят…

Он задумался и вдруг всполошился.

— Да ты проходи, проходи! Вот здесь у меня кладовые, ледник, колодец, сарай для дров. Все по-хозяйски! Люблю, когда так — собрано, не в распыл. Запасы держу зимою и летом… Грядки вон тоже есть, огород мало-мальский. Когда сам управляюсь, а больше все Марья-Медведица.

— Понятно теперь. Так прямо уж и Медведица? — воскликнул Федор Ильич.

— Не жена. А что силища в ней — точно! Мы еще с ней повстречаемся… Я ведь так и хожу бобылем — руки в брюки. Дядя Михей — бобыль, и я за ним!.. Марью тебе покажу. Такой экземпляр за рубежом твоим не увидишь!

— Поди, красавица!

— С другого конца…

— Женат-то хоть был? — интересовался Синебрюхов.

— Приходилось. — Брови над переносьем сошлись у Нитягина шалашиком. — То было давно, давненько… Год всего прожили… Я уехал зимой белковать, а она мышковать начала. Крутанулась с одним тут — узнал. Головомойку устроил и сразу — взашей! Ясное дело, кому такая нужна… А ты-то как? Вчера не спросил.

— Нормально. Женат. Детишки есть. Живем в одном доме с моими родителями. Старые они уже… Не ссоримся.

Все ходили, осматривали. В дом еще не заглядывали, а Федор Ильич, на время забыв о мокрой одежде, успел вдоволь наудивляться увиденным. И его ничуть не радовала эта «циклопическая» работа.

Иван же Демьяныч рассчитывал на восторг, на потрясение ума и чувства школьного друга. Помня, что в гостях воля не своя, и что друг его приобрел за эти годы своеобразный настрой души и мысли, Федор Ильич решил до поры помалкивать, мотать на ус, а там видно будет. Задаст вопрос, другой — и снова смотрит. И снова молчит.

Звякнула связка ключей. Опять загремело железо, засовы, замки, накидки. Отворилась со скрипом дверь в темные сени, а затем отворили дверь в дом. И Синебрюхов ахнул — не утерпел. То были двери толщиной в полбруса, подавались они лишь при большом усилии и ощеривались изнутри мощными крюками, на которые, как оказалось, падал при необходимости лом с помощью хитрого приспособления. Да, так и падал лом на крюки поперек двери, а хозяину только оставалось спрятать конец тонкого тросика в потайной паз.

Федор Ильич приложил руку к сердцу.

— У тебя, как в старинном замке… Ну, ты, парень, даешь!

— Удивляешься? — спросил Нитягин. — А что. Пришлось мозгой шевелить! Жизнь заставляет. Она — учит. — Иван Демьяныч пылал от гордости. — Ну, располагайся. Снимай сухое, надевай мокрое. Ха-ха-ха! Окрестила тебя вповтор матушка-Обь! Встретила блудного сына… Ничего, паря, сдюжим. Есть крыша над головой. И под крышей кой-что отыщется. Одежки тут у меня всякой на выбор. И не только одежки! Бригаду рыболовецкую могу снабдить снаряжением. Фитили… морды… бредни… сети. Самоловы держу! Ну, чего ты стоишь истуканом? Надевай свитер, штаны — хоть ватные, хоть брезентовые! Носки напяливай! А я огонь разведу…

Печь стояла массивная, поменьше русской, но при нужде и на нее можно было бросить озябшее на морозе тело, прокалить у трубы поясницу.

Против печи возвышалась деревянная кровать под марлевым пологом — от комаров и мух. Полог был за ненадобностью поднят: время еще не пришло спасаться от гнуса. Бросались в глаза засаленная подушка и такое же грязное одеяло. Синебрюхов подумал, что Марья-Медведица, о которой вспоминал Нитягин, женщина, видимо, не чистоплотная, если допускает возможность спать мужику на такой постели…

Затрещало заранее приготовленное смолье, ожил огонь. Федор Ильич переоделся и почувствовал себя уютнее. Сел посидеть на лавку возле окна.

За решеткой виднелась Обь, остров под той стороной, забросанный весь тальниками и ветлами… Там есть озера, помнит Федор Ильич, где они раньше стреляли уток с Нитягиным, нырковых особенно, по поздней осени. Лазил за ними он, Синебрюхов, обжигался в леденящей воде, выполнял, как смеялись потом, роль спаниеля ли, сеттера. Но ему это было впривычку, он с малых лет закалялся и не боялся простуды. Иван же Демьяныч уже и тогда ссылался на «ломотье» в спине…

А еще как-то раз, когда Синебрюхов учился на третьем курсе политехнического института, привез сюда волгаря, приятеля, чтобы тот посмотрел обские просторы, посравнивал их с волжскими. Дело было в самом конце апреля, лед вспучился, посинел и стоял неподвижно. А вода приливала, подтапливала берега. По утрам морозило, и эта вода, стоящая в тихих местах по закромкам, схватывалась тонким ледком. Время было уже возвращаться в город, а волгарю захотелось в Оби выкупаться — именно здесь и сейчас. Синебрюхов возьми да и подзадорь парня, мол, разломай ледок у берега и окунись разок. Волгарь не сробел, проломил чистый, зеркальный припай и окунулся. Следом за ним окунулся Федор Ильич. Выскочили, как ошпаренные, но были довольны и веселы до взбудораженности. Потом согревались, как положено согреваться в таком разе мужчинам… И приятно было теперь Синебрюхову вспомнить шалость молодости.

Гость вздохнул. Он пристально разглядывал убранство двух комнат. Все было просто. И все было подчинено главным страстям хозяина — охоте и рыбной ловле. Порох в банке на полке в углу. Блесны, крючки, багры для подхвата крупной рыбы, капроновая дель у стены на полу.

Стол стоял небольшой, накрытый клеенкой. И лежали на нем три ножа: два поменьше, один длинный, с цветной наборной ручкой. Федор Ильич подошел, взял «косарь», попробовал пальцем лезвие, кончик потрогал.

— Острый, — сказал он и положил нож на место. — Вижу, к ножам у тебя страсть не пропала.

— Да у какого охотника, рыбака она пропадет! — Нитягин прищурился, как он умел: одни узкие щелки остались. — «Косарем», который ты держал, я только рыбу потрошу. Два остальных — просто столовые, (или домашние). А вот охотничий нож у меня — позавидуешь! Там не нож, а клинок… Мастер в городе делал. Семьдесят пять рублей за работу содрал, собака! Да еще рыбы ему привозил. — Но зато — вещь! Этот я прячу…

Нитягин, деловито покряхтывая, сходил в ледник, принес свежих стерлядей, щуку, налимчика, быстро почистил их и свалил всех в большой котелок, черный от копоти. Залил рыбу водой и поставил на печь.

— Как говорится, не пройдет и года, как будет готова уха! Погоди, нырну в кладовку еще…

И вскоре он появился со связкой крупных вяленых язей.

У Федора Ильича оживились глаза.

— Вот бы пива сейчас под них! Смотрю, и тут тебя узнаю! Но дом… Как бы точнее выразиться? И точно — острог. Я думал, дед Михей шутит, а он оказался прав. Бойниц не хватает только! Ну и как, оградил себя от злоумышленников?

— Попытки забраться делают. Какие замки посшибают ломами, а на запорах — споткнутся! — Иван Демьяныч хитровато сморгнул. — Потолок разобрать хотели в прошлом году. Да где там! Он же двойной у меня, из тесаных бровен, как в блиндаже. И скобами взят, болтами прикручен. Если уж что — только снарядом!

— Конечно, мошенники будут зариться, — утвердительно высказался Синебрюхов. — Коли, запоры, значит, считают, за ними что-то упрятано.

Иван Демьяныч хохотнул и задумался. А Федор Ильич продолжал:

— У меня тоже есть домик недалеко за городом. Скромный. И открыт всем степным ветрам. Стоит давно. А забирались в него всего два раза. Подростки! Варенья им захотелось… Желание понятное и простое… Однажды я додумался убрать все замки. Поставил на стол несколько баночек с малиной, крыжовником, яблоками. Записочку положил, мол, если зашли — угощайтесь, только не безобразничайте, ребятки. И ребятки, понимаешь, с этим согласились. И мирные отношения между нами были налажены…

Нитягин скрипнул зубами, будто камешек перетер. Повел головой и так вытянул шею, как если бы воротник сжимал ему горло, душил.

— Добренький! Противно! Прямо миротворец какой-то! А вот у меня было… — Он замолчал, вспоминая. Глаза его стали злыми и влажными. — Один раз стою вон там, на крыльце, под навесом. Вижу — лезет хмырь, карабкается на запертые ворота. Пугнул его окриком — лезет! Я тогда дробью, семеркой… ну, бекасинником — знаешь… сыпанул по доскам. Сквозь щели, видать, где-то прошло и задело. Сорвался, заверещал и бежать. Вот так я с такими!

— Да ты и впрямь звероватым тут стал! — Федор Ильич стер улыбку с лица. — Вспомни, каким ты был лет двадцать тому назад? И слезы тебя прошибали. И сострадание ты чувствовал.

— Что-то забыл я себя той поры, — вполголоса, отвернувшись, ответил Нитягин. — Время людей меняет. Время и обстановка… Я, может, насчет бекасинника и пошутил, а ты — в чистую! Развесил уши, сидишь…

— Шутки же у тебя.

— А чо судишь-то? Чо укоряешь? — перешел он на чалдонское «чоканье». — Дед Михей говорит, что в писании сказано: «Не судите да несудимы будете». Вот она — мудрость пророческая!

— Дед Михей и другое вчера толковал. А именно: «Нашел — не радуйся, потерял — не жалей». А ты потерять боишься. Приобретатель!

— Ну, дальше что? Всякая рука к себе гребет — не от себя!

— Ты вот писания коснулся, сослался, стало быть, на него. Но мы-то существуем в реальной жизни. Успокоенность никому не нужна. И судить, и рядить надо. Но сначала сам себе судьей будь.

— Оно так, — подозрительно быстро согласился Иван Демьяныч, дыхание затаил. — Каждая собака по-своему хвост держит. У одной он кольцом, у другой — поленом, у третьей — поджат… Я свой хвост ни закручивать, ни опускать не хочу. Держу пистолетом! А морду — огурцом! Не всегда ясный, но всегда бодрый. И огрызнусь на любого. Даже на тебя…

— Пожалуйста. Только при чем тут собаки с их разнообразными хвостами? Мы ж люди, человеки.

— Да ну вас таких к богу в рай! Ты первый мне все норовишь поддать под микитки, суешь под ребро кулаком… Давай-ка есть — сварилось!

На стол подавал он медленно. Соль выставил, перец, лучок, чесночок. Спрашивал:

— Как там у вас-то, в степи, людишки живут?

— Живут. Кто работает, тот не в обиде.

— А земля сама по себе — какая?

— Хорошая. Только вредим ей много…

Наступило молчание. Федор Ильич представил себе золотистую, черную, бурую степь. Щетинится жухлый бурьян по обочинам дороги. Едешь — мелькнет иногда могила казаха с покоробленным серпиком синего месяца на затесанном колышке, проскачет рыжий корсак, очертя голову, и снова унылое, но и влекущее в одно и то же время однообразие матово белых солончаков… Запылает заря, проливаясь в озера холодным сиреневым светом… Ошалело несутся вприпрыжку косматые шары перекати-поля… Все это картины осени, где-то перед предзимьем. В каждое время года степь хороша на свой лад! Но в осеннюю пору в степи неуютно. С приближением зимы кажется, что она умирает…

— Степь разная, — ответил мыслям своим Синебрюхов.

Сели за стол. Уха шла обоим всласть. Федор Ильич, блаженствуя, обсасывал каждую сладкую косточку, разгрызал каждый хрящик. Вяленые язи тоже были отменно вкусны.

Сосредоточились на еде, перебрасывались словами редко. Но когда выпитое взяло свое, когда отмякло в душе и потеплело, разговор заиграл, как веселый огонь в костре… Размечтались о предстоящей поездке на карасевое озеро, куда будто бы никто дорогу не знает, кроме Ивана Демьяныча. Плыть надо Обью сначала, потом по таежной речке, затем сворачивать вправо — в исток, выходящий из того самого озера. Исток еле приметный, ракитником и травой позарос, но теперь воды много, проехать удастся.

— Но и тащиться придется по «пьяным» кочкам метров пятьсот, — говорил Нитягин. — Вода там ржавая, в пятнах. Может, там тоже выходит нефть. Пробурили бы скважину… Хотя, ну их к черту! Всех карасей потравят! — заключил он так круто и неожиданно.

— Караси, караси, — певуче сказал Федор Ильич.

— Лапти! В каждом — пригоршня икры! Верь слову. Но поход будет трудный.

— Чем труднее, тем памятнее, — сказал Синебрюхов. — Помнишь Тым? Хлебнули беды, зато на всю жизнь впечатления остались. Как будто вчера все было…

— Тебе ни одно лихо в память. Ты на Тыме и сладкого пирога ухватил! Как ее звали-то хоть — не забыл?

— Не важно. Теперь уж не важно, — смутился Федор Ильич.

— Я не в обиде. Она сама к тебе шла. А бабью волю не переломишь. Не захочет — напиться не даст!

Нитягин заерзал на лавке, стряхнул на пол рыбьи кости, упавшие ему на колени, поскреб в бороде.

— Видишь, как я седеть стал? — А ты — все в той же масти.

— И у меня седины хватает.

— А ты вот скажи, почему ко мне франтом приехал? — вдруг перекинулся на другое Нитягин, будто держал это самое про запас.

— Как франтом?

— А так! Разнаряженным!

— Оделся в дорогу я просто… прилично, — усмехнулся Федор Ильич. — До Новосибирска ехал поездом. Потом взял на речном вокзале каюту первого класса на одного. В салон выходил, в ресторан. На пианино в салоне бренчал. Ты помнишь, я занимался когда-то музыкой, но серьезного из этого ничего не вышло. Для себя, под настроение, немного играю…

— Мы тут тоже играем… с рыбными инспекторами на нервах! — ввернул Нитягин.

— Рискуете?

— Как пираты… — Он достал из кармана измятый платок и высморкался. — Ну, ты это… насчет рыбацкой одежды не беспокойся. Все тебе выдам нашенское, нарымское… Я тоже, бывает, на пароходах катаюсь, но кают не беру! Занимаю местечко в проходе, ближе к буфету. В простецкой-то одежке куда ни сядь, куда ни ляг — везде сходно.

Нитягин велел поторапливаться. Надо было застать на месте некоего Крупеню, «нефтебазиста» и взять у него бензин.

— Крупеня — гвоздь в моем существовании. Если мы его не застанем, останемся без горючки, — беспокоился Иван Демьяныч.

— Штормит. Крупеня в такую погоду рыбачить не сунется, — предположил Федор Ильич. — Он вообще-то рыбак?

— У нас тут все рыбаки. Река такая под носом — и не рыбачить! А что буря гуляет — не страшно. В бурю и успевай. Рыбнадзор провести — самое время.

— Вон как…

— Забыл, что стерлядь весной по кустам ловят? А там, в кустах, только зыбь, волны нет…

В сарайчике, пропахшем бензином, смазочными маслами, взяли они голубую пластмассовую канистру цилиндрической формы, литров на шестьдесят. Широкое, длинное горло с резьбовой пробкой перехватывал крепкий капроновый шнур. Когда Нитягин поднял пустую емкость за шнур, то Синебрюхову показалось, что канистра висит в петле, как будто ее казнили.

— Наполним бензином, проденем в петлю жердину и принесем. Покряхтим, попотеем, зато мы на коне — можно будет скакать!

Шли берегом, по расквашенной глине, поднимались в гору. Осины, березы, кусты тальника и ветлы еще только начинали выбрасывать первые бледные листочки. По оврагам и на самой горе рос густой ельник вперемешку с тонким болотным кедром. Среди этой хвойной зелени, на чисто вырубленных полянах белели огромные емкости, от которых к реке пролегали трубы по эстакаде.

— Возьмем от много немножко. Тут не кража, а просто — дележка! Шекспир сказал. — Иван Демьяныч вопросительно поглядел на Синебрюхова.

— Шекспир, насколько я знаю, такого не изрекал. Гюго устами Гавроша — другое дело.

— А я считал, что автор — или Шекспир, или — базист Крупеня! — захохотал Нитягин.

— Твой базист, наверно, изрядный мошенник?

— А ты покажи мне базиста или кладовщика, которые не мошенники!

— От обобщения далек. Но уверен, что есть порядочные. Наверное, они пользуются лишь той статьей, какая им разрешается. А именно — «усушка-утруска».

— Вот и Крупеня, нефтебазист, как я его нарекаю, тоже по такой статье живет. Знаешь, сколько горючки списывают? — Нитягин остановился, глаза округлил. — Тьму списывают! И главное — на испарение. Когда жаркое лето — особенно.

— В Нарыме — все больше дожди…

— Но бывает такая сушь, что мозги от жары расплавляются.

Они перестали спорить. Навстречу им, с пустыми белыми ведрами, шла могучая моложавая женщина с таким выдающимся бюстом, что Синебрюхов заморгал глазами — не привиделось ли.

— Черт ее побери! — осерчал вдруг Иван Демьяныч. — Ты чо, Марья, с пустыми брякалками мне попадаешься? Пути не будет!

Пышное лицо Марьи заполонил румянец, глаза утонули в лучистых морщинках. Она поставила ведра, вздохнула, как полные мехи, и подбоченилась. Весь ее вид говорил: «Вот я какая! Смотрите и радуйтесь».

— Тебе, Ваня, — заговорила она неожиданно мягким, грудным голосом, — тебе черная кошка дорогу перебежит — и то не подействует! А я чо! Баба простая, не вредная, не глазливая… К Крупене идешь?

— Он дома?

— Во дворе видела… Ко мне заглянешь потом?

— Я не один…

— Вдвоем заходите…

— Так несподручно. Да и видишь — торопимся.

— Ну, как желаешь… Портишься ты — солью посыпать надо! — И смеется сама, заливается, точно малиновка. — Повешу тебе на шею ботало, чтобы не потерялся!

— Болтай… Тогда лучше уж гирю накидывай пуда на два и сразу — на дно.

— Топить-то жалко, не котенок слепой поди! — тешилась Марья и все алела, алела. — Бойкий мужик, как бойкий петух — неуемный. Такие мне шибко нравятся. А ты у меня, Ваня, такой!

— Проходи, Марья, не будоражь, — вроде бы отшутился Иван Демьяныч, а сам был хмурый и бледный.

— А это кого с собой тащишь? — кивнула она на Федора Ильича.

— Не тащу — сам идет… Это мой школьный друг. Ты его не знаешь.

— Если б знала — не спрашивала… Сразу видать — городской. Хотя и одежка наша. Это ты его в свою вырядил!

— А тебе жалко, что ли?

— Ступай, ступай, потом свидимся. — И Нитягин пошагал быстро прочь.

Федор Ильич, в душе немало развеселившийся, спешил за ним.

Когда отошли изрядно, Иван Демьяныч сказал:

— Идет вон, моя угнетательница! Колода, чурка с глазами, сапожищами грязь давит. Трактор гусеничный.

— Это она — медведица? — усмехнулся добродушно Синебрюхов.

— Ага… В прошлом году она холодильник выписала — зиловский, громадный. На барже его привезли, кричат — выгружайте! Мужиков не оказалось, а Марья — тут. Подошла, подхватила «зилок» в упаковке, прижала к груди, к животу, поднатужилась и, мать честная, понесла, будто куклу. Шкипер у себя там, наверно опрудился! Силища баба! Игра природы!

— Редкостный экземпляр! — восхитился Федор Ильич. — Такую смело можно пускать на медведя с одной рогатиной. — И вспомнил засаленное белье, подушку и одеяло на даче Нитягина, и как-то его в душе передернуло.

Нитягин начал распространяться по поводу женщин вообще.

— Молодая, да если еще в красе!.. М-мм… такая всегда диковата, вроде сиамской кошки: гладь осторожно, а то поцарапает… Возьми вот ее, медведицу! Я к ней спьяну однажды нахрапом (мужик у нее утонул), так она меня за нахрап как вдоль спины звезданет ладошкой, так я и дышать перестал. Глаза закатил, думал, выпадут… Начал осадой брать, обхождением. И пошло! Теперь готова сама на меня каждый день вешаться! Готова мой дом начать по бревешкам раскатывать, чтобы заново собирать. На все готова, лишь бы со мной! Видал, как зазывала?

Кашель забрал Ивана Демьяныча. Откашлявшись, продолжал разговор на сладкую тему.

— Ну, снюхались с ней, схлестнулись… У меня мотоцикл свой, я в лес по твердым тропинкам езжу. И она запросилась — охота, мол, ей по мягкому мху походить. Увез… Походили и всякое разное… Чувствую, что я прямо-таки на глазах таю, испаряюсь будто — так она меня измучила! Обоймет — дух захватывает, пятки леденеют. А она все свое… Ну я ей: стой, Марья, не шевелись, я, мол, сейчас. А сам трык мотоцикл, вскочил на седло и уехал… Думал — убьет от обиды, даже прятался от нее, как дезертир какой… А повстречались опять — улыбается, ласковая. Только пожаловалась, что идти далеко было, ноги отбила…

Смеялся Федор Ильич. На него глядя, или сам по себе, смеялся Иван Демьяныч. И чувствуя, что рассказ его нравится Синебрюхову, продолжал:

— А в постели с ней — как в бане! — Нитягин провел языком по губам, как бы слизывая с них жар и сухость. — Тобой, то есть вот мною… будто веником парится. Не поверишь, она тому мужику своему в пылу что-то там повредила — к врачу возили. Вот приголубила! Я каждый раз боюсь, что и мне она какой-нибудь вред причинит.

Они подошли к строениям. Во дворе крепкого дома, у верстака, прискакивал на одной здоровой ноге, а на другой деревянной мужичок, замухрышистый с виду, лысый, как набалдашник у трости, одетый в серенький пиджачок. Строгал он прогонистую сосновую доску. Издали пахло смолистой сухой стружкой.

— Крупеня, Осип Кузьмич, — шепнул Нитягин, наклоняясь к Федору Ильичу. — Ногу на лесоповале когда-то давно ему вдрызг раздробило — отнять пришлось. С тех пор он базистом все. Натуральный, скажу, мошенник!

— А ты с ним дружишь!

— Нужда и выгода. Я ведь тоже мошенник. Небольшой и открытый. А открытый, считай, покорный. А покорную голову не секут и не рубят.

— Все равно как-то знаешь…

— Ты говоришь — даровое беру. А почему его, даровое, не взять-то? Ну, раз оно даровое, раз его охраняют плохо? Будешь дурак, если случай такой проморгаешь. С весны и до ледостава я тонны три топлива-то сверх отпущенного сжигаю. Переведи на рубли и сразу почувствуешь легкость в кармане. А для них, для нефтебазистов, эти три тонны — тьфу! Вытяжные отверстия «испаряют» куда побольше!

Крупеня перестал строгать доску, сел на чурбан, выставил деревяшку. Лицо у него было не то заспанное, не то неумытое. Черные глаза смотрели одновременно пронзительно и боязненно, воровато. Посиневший мясистый нос выдавал пристрастие Осипа Кузьмича к горячительным напиткам.

— Здорово были, Осип Кузьмич! — приветствовал его Нитягин.

— Здорово, коли не шутишь! — Крупеня чиркнул спичку и прижег папиросу.

— Какие могут быть шутки, Осип Кузьмич! Вот друг давнишний меня навестил лет десять не виделись. Ты думаешь, он простой какой? Нет. Инженер мели-оратор, в степи землю роет. А так — нашенский, здешний, нарымский чалдон, только убеглый.

Синебрюхов усмехался и молчал.

— Собрались-то далече? — поинтересовался Крупеня.

— За карасями. Туда, где ты еще не был. Выручай-ка!

— У тебя с каждым годом жор на бензин возрастает. — Крупеня протяжно вздохнул, выпустил дым.

— Не скупись. Удачно скатаем — не обделю.

— Мы платежеспособные, — решил вступить в разговор Федор Ильич.

— Какие-какие? — лукавенько приморгнул Крупеня.

— Мы можем купить. Деньги есть, — пояснил Синебрюхов.

— Оставь себе, — ответил Крупеня на слова инженера-мелиоратора и нахмурился, сдавил пальцами лоб. — У нас с бакенщиком своя статья расчетов.

И задумался. И сказал:

— Карасей ты ешь сам, да Марью не обдели. А мне принеси носатых. Скоро гости большие будут. — Глаза его умаслились, а потом в них отразился испуг, или тень испуга. — Ревизоры приехать должны…

— Будут носатые! — твердо пообещал Нитягин.

— Слов больше нет… Вон видишь бочку у изгороди? Бери шланг, соси и наливай. Человеку надежному разве чего пожалеешь!

Налили бензину, тут же разбавили в нужной пропорции маслом, перемешали. Иван Демьяныч сунул руку за пазуху, достал из кармана брезентухи бутылку «пшеничной».

— Это ты кстати догадался! — оживился Крупеня и опять надавил виски пальцами. — А я-то подумал, что ты «натощак» пришел. Предусмотрел. Молоток! — Осип Кузьмич потер прилежно нос кулаком. — Недомогаю сегодня…

— Будто вчера домогал! — с издевочкой засмеялся Нитягин. — Твои болезни мне наперед знакомы.

Осип Кузьмич покостылял в сенцы за кружкой, прихватил заодно желтый большой огурец с проваленными боками, отдал его Нитягину, а сам выпил налитое не морщась, как пьют воду или какой-нибудь квас.

— Господи! Благодать, — выдохнул он. — Роса небесная!

— Сладко? — рассмеялся невольно Федор Ильич — так захватил его артистизм «нефтебазиста». — Я уступаю вам свою долю.

— Не шутишь? — Крупеня недоверчиво поглядел на него. — Тогда не откажемся… Вот теперь — норма! А то с первой только губу разъело. — Осип Кузьмич захихикал мелко, будто песочком посыпал вокруг себя.

Сонливость исчезла с его лица. Он приосанился, завертел головой, как бы ища кого-то или боясь появления чьих-то недобрых, чужих глаз.

— Ты вот что, Иван Демьяныч, — заговорил Крупеня, подтягивая штанину на деревянной ноге. — Помешкай пока ходить ко мне за бензином. Спроважу благополучно контроль — тогда заживем по-старому. Я тебе — в глаз. Ты мне — мимо!

— Шутник! Люблю, — признался Нитягин. — Усек, я усек, Осип Кузьмич. До ледостава далеко, свое выберу… Ну, будь! Взяли флягу, мелиоратор! С горы — не в гору. Круглое — катай, плоское — таскай! На плечо!

Под запал пронесли на жердине метров триста. Поставили, перевели дух: тяжесть была приличная.

— Мне плечо давит жердина — поморщился Нитягин. — А тебе как?

— С плечом — нормально. А совесть сдвинулась…

— Вправо иль влево?

— В сторону кривды… Надо было все-таки заплатить Крупене. Ты же его подводишь! Выявят недостачу — и загремит костылями мужик.

— Вывернется. Не раз выворачивался! Я подстрахую его… носатыми. А ты… не стони! Ни за него, ни за меня не бойся. А если… Тут тогда пол-округи надо будет канатом связывать. Канатом, я говорю, не веревочкой! — Иван Демьяныч, похоже, взволновался, отшагнул от канистры в сторону, задымил сигаретой. Глубокая морщина рассекла его лоб пополам. — Давай не созревать до ругани? Прошу…

— Я по старой дружбе тебе говорю…

— Давай пять! Или как моряки выражаются — дай краба! Ну его к черту все! Лучше о бабах поговорим. Ты раньше заркий на них бывал!

— Без женщин — куда нам, мужикам, — посветлел Федор Ильич.

— Я вот признался тебе, что радею Марье-медведице. Радею, хоть и боюсь. Тянет меня к ней ее звероватость. Как мотыль на огонь лечу!

— Смотри не сгори… Кем она там, на нефтебазе?

— Заправщицей. Катера, теплоходы, «Ракеты»… У Марьи в руках шланг играет — будто удав извивается, а она — укротитель… Видел я как-то по телевидению укротителя змей, где-то в Индии, что ли… Марья однажды задвижку закручивать стала — резьбу сорвала. Тут иногда у бутылки пробка не отворачивается, силу приходится тратить. А у нее… И вот о чем я тебе собираюсь сказать. Такая Марья только в Сибири и могла появиться на свет. Честное слово! Горжусь, что и я из той же породы. И ты. Только я — не разменянный…

Нитягин опять возбужденно дрожал.

— Боюсь, Федор Ильич, задушит она меня ненароком. Бывали же случаи. Может, Марье моей для полного счастья только этого не хватает? Может…

— Не превращай ее в пещерного зверя, Иван Демьяныч! Прекрасный пол все ж таки…

— Прекрасный! Однако — не слабый!

Потащили канистру дальше. И с перекурами, с передышками внесли в сарай.

Где-то близко закрякали утки. Синебрюхов стал шарить глазами по небу.

— Мои подсадные, — сказал Нитягин. — Держу…

День прошел в разборе сетей, в разговорах. Выпивать хозяин больше не порывался, и Синебрюхов был этому рад. Нитягин стал жаловаться на строгости, которые чинят нынче над рыбаками.

— Красная рыба кусается. Я тоже сильно рискую, когда ловлю. Гоняются рыбоинспекторы и за мной. Но я — бакенщик. Я всегда на воде — по работе. А на ловушке прихватят — держись! Бывало, и я осетра за борт сбрасывал…

— Не лови запрещенную рыбу — обходись простой. За щуку и карася не судят. Они вроде как безнадзорные.

Нитягин посмотрел на Федора Ильича извинительно. И Синебрюхов понял, что Иван Демьяныч скажет сейчас меньше, чем хотелось ему.

— Нет, друг, от себя не откажешься, как от себя и не убежишь. Как-нибудь извернусь, обойду, но добуду! На том стоял и стою. Иначе чем мне тебя потчевать? Я не вру, хотя всех слов и не говорю: мат придерживаю, чтобы ты окончательно не обиделся… Вчера у Михея, а сегодня у меня ты из всех рыб первым делом носатую выбрал, стерлядочку! И так нажевывал, что хрящи трещали! Понравилась?

— Да вспомнил, какая она, — смутился Федор Ильич и тоже сдержался от едких слов. — Спасибо за угощение!

— Спасибо за посещение…

Иван Демьяныч молчал какое-то время, потом его понесло:

— Еще раз скажу: не учи, не суди! Ты похвали меня лучше. Мы с тобой старые кореша. А в дружбе как? В дружбе нужна взаимная похвала.

— Толстой говорил, что даже в дружбе нужна ложь, как смазка для колес!

— Не помню…

— А мне это врезалось со школы еще…

— Надо взять в толк, что и кедровая бочка без воды рассыхается!

3

Родовая деревня их — Чага (теперь ее уже нет) — вольно стояла на крутояре. Обь манила своим привольем всякого, кто повидал и понял ее, манила бесчисленными протоками, заводями, песчаными косами, островами, россыпью озер, где тогда было множество уток и рыбы. Всем своим великим раздольем влекла людей эта река!

Мальцами были они, а в семьях уже считались добытчиками. Уйдут на весь день, а то и с ночевкой, и возвращаются со связками окуней, щук, язей. Или наловят с собакой утят-подлетышей в высокой осоке возле озер.

Федор рос жалостливым. А Иван, казалось, не ведал в себе такой слабости. Поймает утенка живьем, тот выгибает шею — вырваться норовит.

«Чо, щекотно?» — скажет Иван, и хлоп утиной головой о ружейный приклад, или о ствол талины.

Взрослые охотники их учили: никогда не жалей дичь, если ты на нее пошел, а то попадаться не будет. Подранка не мучай — добей. Упаси бог, вздыхать тут да охать!

Федор не вздыхал — сдерживался, но сидела в нем слезливая жалость к живому, и ничто он не мог поделать с собой. До тошноты иной раз разбирало мальчишку при виде бьющейся раненой птицы.

Стреляли в бору, на болотах, озерах. И он стрелял. И жалел. А когда расшибал Иван птичьи головы, Федор был готов убежать. А Нитягин нарочно так делал при нем — чтобы видел, чтобы вытравливал из себя слезливость. Если ты ешь мясо, считал Иван, то и относись к охоте нормально. Подумаешь, воздыхатель какой! Соплю распустил! Когда доходило дело до драки — Федор не уступал и, будучи крепче, сильнее, расквашивал треклятому Ваньке нос. Но тут же они мирились и продолжали водить дружбу…

Десятилетка далась обоим легко, окончили честь по чести. Повзрослели, а душа у Федора все оставалась прежней — не черствела.

В институт поступать поехали вместе, но Нитягин крепко срезался на математике, пал духом и возвратился в родную Чагу (тогда еще оставались разрозненные дома от нее). С годами деревня мельчала, а рабочий поселок на той стороне Оби разрастался и вширь и вдоль, там пилили шпалу, разный строительный материал. Могутнела товарная пристань и порт, там было людно всегда — приезжали и уезжали оттуда со всех концов и во все концы. Нашлась Ивану работа по нраву — бакенщиком.

С той поры он и не бросал дела, в которое врос с потрохами…

Федор одолел все трудности институтских наук, одипломился, женился на красивой казашке, сокурснице, и она его увела, как шутили товарищи, «в нагайские степи».

Учился когда — деревню не забывал. С Иваном они переписывались…

Однажды, это было уже после защиты диплома, договорились пробраться в верховья Тыма — за тысячу верст от родного гнезда. У Ивана Демьяныча к тому времени появилась лодка, мотор в двадцать сил, ружья и снасти. Встретились, собрались и к концу августа двинулись.

…Хмуро встретил их Тым, река большая, таежная, черноводная, вытекающая из болот Красноярского края. На карту взгляд бросить — два змеиных хвоста почти смыкаются: всего какой-нибудь сантиметр разделяет их. С водораздела в Енисей падает Сым, в Обь-матушку — Тым…

Чем дальше, тем круче шли берега, тем мрачнее глядела на них природа. Нету у Тыма поймы, мало проток, и называются они по-местному акками. Как поворот, так песок, и этих песков сотни. Поселения и тогда уже были редки. Из самых больших — Молодежный, это в низовьях, а выше — Напас, Компас, а еще-еще дальше — Ванжиль-Кынак, где, сказывали, живет в одиночестве разумный старик Юрков. А поселения заброшенные им попадались сплошь. Одичали некогда обжитые места, травой поросли, мелколесьем…

Безлюдье казалось им удивительным. На Оби вон какое движение, суда идут за судами, суда с судами встречаются. А Тым как витязь в полусне, и одно ему имя — дремучий. Сейсморазведчики, слышно, сюда заходили, но ничего обнадеживающего на нефть и газ не обнаружили. Лесные массивы тогда еще там не трогали. Первозданная тишина растекалась вокруг…

В какой-то день повстречался остяк на самодельной лодке с трескучим мотором — сверху спускался. Самоходная баржа сельповская медленно скатывалась вниз. И опять никого — пустынные берега…

Добрых кедровников еще не было видно, а главная цель у двух путешественников была — заготовить орехов. Урожай на орех выдался в том году сильный.

Нитягин считал пески: от Напаса их минуло уже восемьдесят. Грубо на километры перевести — верняком сотня будет. Горючего было в запасе — полная бочка, да у старика Юркова, слышали, можно разжиться: он зимой в Ванжиль-Кынаке охотится, летом рыбачит, так ему госпромхоз всякий продукт завозит, бензином снабжает.

В один солнечный день увидели на песке людей, обрадовались. Люди сидели с длинными удочками. Ловили язей: язь песок любит и глину. Эта рыба на Тыме особенная — на обскую не похожа. Язь на Оби толстобрюхий, золотистый, а тымский — прогонистый, будто обструганный, с подтянутым животом, на сельдь или сига похожий. Условия обитания не те, заливных лугов для нагула нет, да и другой рыбы всякой хватает, значит, через край пищевых конкурентов, больно-то не нажируешься…

Люд на песке сидел с виду дикий. Выделялся один верзила, черный, как головня, голый по пояс и весь заросший волосом, и волос колечками завивался… Ухмыляясь чему-то и выпучив котелком живот, верзила наматывал на палец кольца волос, оттягивал их и состригал черными ножницами. Отхватит клочок — в воду бросит и смотрит, как течение уносит часть покрова его… Чудной человек стоял на песке, странный!

Иван Демьяныч приткнул лодку ниже песчаной косы, чтобы не помешать рыбакам. Вылезли они, размяли затекшие ноги и онемевшие поясницы. На песке виднелись не одни человеческие следы: тут лось проходил, и глухари бродили.

Верзила, похожий на мериноса, продолжал, как ни в чем не бывало, стричь себя выше пупа.

— Погоди, парень, остановись! — озорно крикнул Нитягин направляясь к нему. — Скоро зима упадет, а ты добровольно шубу снимаешь!

— Мне в этих широтах не зимовать, — отвечал верзила. Он отхватил еще клок и опустил ножницы. — Туда вернусь, откуда прибыл!

— И откуда же? — спросил Федор Ильич, оглядывая рыболовов. — Издалека?

— Мы все омские тут. Приехали шишки бить.

— А что же не бьете? — поинтересовался опять Синебрюхов.

— Лазить боязно. Один уж сорвался, колено расшиб, бок порвал — в палатке лежит… Ждем, когда шишка сама падать начнет. Сырая еще, от удара прислоном не сыплется. И кедр вообще не лазовой: сучки высоко.

Оказалось, что здесь целый табор, человек тридцать, все без навыков в шишкобойных делах. Забросил сюда их промхоз вертолетом, снабдил продуктами, снаряжением и ждет пятнадцать тонн ореха по договору, по пятьсот килограммов с носа.

— Не взять вам столько. Безнадежное дело! — махнул рукой Нитягин.

— Знаем, что нас ожидает, — сказал верзила. — Поробинзоним, и то хорошо!

— Язи-то ловятся? — поинтересовался Федор Ильич.

— Замучились. Хоть рыбозавод открывай… Вон на куканах у каждого десятка по два! — заговорили в голос сразу несколько человек.

Путешественники задерживаться не стали. Шли ходом, без остановки, еще часов пять. От стрекота «Вихря» звенело в ушах. Близился вечер, пора было где-то вставать на ночлег. Показалась на берегу избушка-землянка, видно, чей-то охотничий стан. В ней и расположились.

Тишина разливалась сковывающая. Не хотелось говорить, делать резких движений, и ждали чего-то таинственного, неожиданного. И вот в предвечерний час увидали они малый клин журавлей: семь птиц тянуло в южную сторону. С неба упали клики — загадочный и волнующий птичий язык. Федор Ильич стоял и смотрел на журавлей с приоткрытым ртом, запрокинув лицо, а Иван Демьяныч тем временем юркнул к лодке, взял малокалиберную винтовку и выстрелил с упреждением по журавлиному клину… Далеко до птиц было, может, метров четыреста, но один журавль, средний, култыхнулся, стал бить беспорядочно крыльями и быстро терять высоту. Тревожный крик пронзил пространство, вся стая смешалась, пошла вниз за раненным журавлем и опустилась где-то за ближним лесом, должно быть, на болоте…

— Что ты наделал?! — вскричал Федор Ильич. — Ты убил журавля!

— Ранил… — потерянно ответил Нитягин. — Не ожидал от себя такой меткости. Так далеко было! Вот зараза…

…Молча легли на покой. Ни чай, ни уху не варили. Федор Ильич думал, что это дурная примета. Не будет их путь гладким. Что-то станется, так это просто не обойдется. И он долго не мог уснуть, за живое задетый нелепой случайностью. Нет, не случайностью вовсе, а злонамеренностью: не подними Нитягин винтовку, ничего бы и не было…

— Не бухти, — толкнул его локтем в спину Иван Демьяныч, тоже не спавший. — Молчишь, а я чую — пыхтишь на меня. Мало ли что бывает в тайге с человеком, когда у него в руках ружье!

И утром Синебрюхов молчал, точно зуб у него разболелся. Попили чаю, поехали. Опять им попался встречный, на обласке теперь. Тоже ехал, как и тогда, но не пустой — с глухариной охоты. По пескам глухарей везде было много. Любит эта древняя птица порыться в песочке, поискать камешков… Остановились поговорить, перекурить.

Остяк росту был малого, как почти все люди его племени. Сухой, будто хвощина, но с веселым светом в глазах. Назвался он им Ефимкой, стало быть, из крещеных. Доходили в старое время и сюда попы-миссионеры, брали местное население под православную веру.

Ефимка тут же выбросил из своей лодки-долбленки на берег двух копалух, когда узнал, что дичи боровой у них нет — не стреляли, а жирные осенние утки изрядно уже надоели. У остяка котелок с собой был — ведро целое… И задымился сушняк, занялся резвым пламенем.

У остяка и собака была — как ему жить в тайге без собаки! Красный, мохнатый пес лежал у лодки, водил изредка носом и мудро помалкивал. Ефимка сказал о собаке, что она у него больно ловчая, идет на лося и медведя, берет соболя. И глухаря поднимет, облает. На каждого зверя и на каждую птицу у нее свой голос.

Нитягин к остяку приставать стал — меняй, мол, давай пса за спирт! Спирта у них в запасе было литров десять — Нитягин настоял взять. В тайге, если сам не добудешь, то за спирт все достанешь. Ушлый был человек, Иван Демьяныч! С дальним прицелом!

У Ефимки при упоминании «огненной воды» глаза заблестели, будто горящие угольки раздувать ветром стало. Начал он губы жевать и облизываться. А Нитягин все больше старался жажду его распалить.

Известно, чем бы кончилось дело, но Федор Ильич, посуровев лицом, поднялся на Ивана Демьяныча, стал его тут же укорять, что он, мол, собирается поступить, как поступали когда-то купцы-разбойники.

— Не завел себе доброй собаки — на чужую рот нечего разевать. Ефимка — душа открытая. Ефимка — охотник не как мы с тобой. Он завтра проспится, вспомнит, что пропил собаку и утопится с горя в Тыме!

И узелок меновых отношений, уже было начавший стягиваться, был резким налетом Федора Ильича рассечен.

Слушая слова Синебрюхова, Ефимка кивал одобрительно, посверкивал узкими щелками глаз. Он сходил в бор, нарвал брусничных листьев, заварил из них чай. Красный чай настоялся, целебный…

Копалухи сварились довольно быстро — были из молодого выводка. Перед тем как приняться за них, Нитягин расщедрился — налил всем по маленькой кружечке спирта. Была у него такая посуда с собой — в кармане куртки таскал. Ефимка повеселел окончательно, сказал, что карамо его близко отсюда, можно, дескать, заехать, взять у него рыбы копченой и вяленой.

— Рыбу мы сами ловим, — ответил Иван Демьяныч. — А вот если запасец мехов имеется…

— Завсегда! — обрадовался Ефимка. — С прошлого года придержал белок, выдру, двух соболей — черных, как угольки!

— Другой табак! — в свою очередь оживился Митягин. — Я соболей возьму, а друг мой — выдру! — И покосился на Федора Ильича.

Тот задумался. Разговор о мехах его заинтересовал. Недавно он справил себе пальто — сукно английское, цвета маренго, а воротник — черный каракуль. А каракуль Федор Ильич не любил за его блеск и холодность тона. То ли дело — меха с подпушком и длинной остью! О выдре давно он мечтал.

— Выдру можно бы взять, — выдал свое желание Синебрюхов.

— Бери, бери! — радел Ефимка, как будто не отдавал, а сам приобретал что-то. — Все берите — отдам!

— Сколько просишь? — спросил настороженно Иван Демьян ыч.

— Денег — не надо! На что мне тут деньги? Ехать Напас далеко и некогда мне. Ягоду надо брать — бруснику, клюкву. Орех собирать. Снег упадет — белку ходить стрелять… Деньги себе оставь. Спирт отливай!

— Литровки три хватит? — скосил глаза Нитягин. — Это шесть пол-литровых бутылок, имей в виду!

Остяк подумал и закивал:

— Ладно, ладно! Поехали, паря…

С Ефимкой они распрощались дружески, обещали заехать к нему на обратном пути.

— Видишь, как оно все обернулось! — ликовал Иван Демьяныч. — А ты каркал, как ворон на суку, беду ворожил…

— За журавля тебе нету прощения, — насупился Федор Ильич, — И остяка, если по правде сказать, мы надули.

— Он здесь этой пушнины знаешь сколько берет? До хрена! Не обеднеет.

Иван Демьяныч больше не спорил, не возражал. И Синебрюхов тоже умолк. Видать, надоело обоим без конца препираться. Нитягин целиком ушел в свою работу: он правил лодкой.

Шли без задержки до самого вечера. Но с наступлением сумерек плыть стало опасно. То и дело встречались карчи, лесины, замытые с комля и торчащие из воды тонкими, сухими вершинами. Если на такой штырь налететь — пропорешь днище, и тогда уж, дай бог, остаться в живых. Останешься — строй плот и выбирайся к жилью самосплавом. Только представишь опасность и уже берет дрожь, сжимается сердце…

Нагнали моторку. Движок у нее барахлил, и хозяин лодки, молодой, среднего роста парень, весь перепачканный маслом, что-то пытался налаживать. Лодка была приткнута к песчаному берегу и возле нее, по косе, ходила цветущего вида женщина, сбитая, статная. Она отмахивалась от мошки целым пучком еловых веток, терла шею, хлестала себя по коленкам. У нее был тоскливый взгляд — и от досаждающих мошек, наверно, и от неполадок в моторе.

Спросили, куда они едут.

— В Компас, на метеостанцию, — отозвалась женщина, хотя обращались с вопросом к парню. Видно, тот был слишком рассеян и удручен.

— Мы ночевать собираемся в заброшенном Пыль-Карамо, — сказал Нитягин. — По карте смотрели — недалеко вроде. Как отремонтируетесь, так приставайте к нашему шалашу хлебать лапшу!

— А может, к стану — есть сметану? — шуткой на шутку ответила женщина.

— Корову давно не доили, — расплылся в улыбке Нитягин. — А лапша правда есть.

Иван Демьяныч явно распускал павлиний хвост перед дамой. Синебрюхов молчал и в душе посмеивался. А женщина, глядя прямо в глаза Федору Ильичу, ласково, едва ли не жалобно, попросилась взять ее в лодку.

— Не возражаем! — за себя и за Нитягина ответил он.

— Зовут-то как? — спросил Нитягин, как будто это имело какое-то значение. — Если красивое имя, то повезем. А если Фекла, к примеру, то извините!

— Фекла и есть, — озорно бросила женщина.

— Быть не может! — возразил Иван Демьяныч.

— Таей назвали родители…

— Садись! — Нитягин поухмылялся, покашлял для пущей солидности, крикнул: — Да поживее запрыгивай! Гоп!.. Чья будешь в Компасе-то?

— Она жена начальника метеостанции, — раздраженно сказал за нее парень. — Мужик ее ушел на болото ягоду рвать, может, месяц его не будет, так я за нее отвечаю! Она со мной едет.

— С тобой доедешь, Вася, к ледоставу как раз! Налаживай свою тарахтелку! — Тая игриво поджала губы и коснулась пальцами ложбинки между полными и, по-видимому, тугими грудями. — От Напаса раз восемь ломался, а я терпи!

— Мотор дерьмо. Я тут при чем? — огрызнулся на нее Вася.

— Не сердись, мал еще… На сердитых воду возят. Направишь мотор, подъедешь к Пыль-Карамо, я тебя в лобик тогда поцелую!

— А меня куда? — выставился Нитягин. — В алые губки?

— Они у вас, простите, синие, — хлестнула словами и смехом Тая. — Не обожгут!

— Да ты озорная бабенка! — удивился Иван Демьяныч, как обрадовался. — Смехом щекочешь!

— Нравится? — спросила Тая и весело посмотрела на Федора Ильича. Синебрюхов ответил таким же взглядом и лодмигнул. — И как это я просмотрела вашу лодку в Напасе! С вами бы мне веселей было ехать!

В Пыль-Карамо, остяцком поселке, давно уже не жилом, несгнивших домов осталось полгорстки, да и те крохотные, стародавние, больше похожие на юрты. Бурьян понарос под самые крыши этих низких избушек, не видать уже было ни завалин, ни двориков, ни огородов. Выбрали один домок покрупнее, с целыми окнами, нарами, печкой, разживили огонь. В трубу снопом полетели искры, и дикий тымский берег сразу приобрел обжитой, населенный вид.

Быстро смерилось, поспел приготовленный Таей ужин, а попутчик ее не появлялся. Тая помалкивала; Нитягин и Синебрюхов изредка выражали беспокойство возгласами.

— Не пропадет, доедет, — сказала Тая. — Я до Компаса с вами поеду. Не хватало где-нибудь зазимовать в его лодке!

— Скучно вам здесь живется? — спросил Федор Ильич.

— Зимой — хоть волчицей вой! — У Таи вырвался печальный, глубокий вздох.

— Сейчас еще не зима. И мы не в Компасе. И у насесть что выпить! — приподнято произнес Иван Демьяныч. — Дама употребляет спирт?

— Только немножко… — И опять как тогда погладила пальцами впадинку между грудей, склонила голову. И думала что-то, думала… — Жарко накочегарили. Не умориться бы за ночь.

— Лишнее снимешь и будет ажур! — бросил Нитягин, священнодействуя с фляжкой.

Тая первая взяла кружку, выпила и сказала:

— Скусно!

— Вот лихо! Как за спину вылила! Сразу видать — северянка! — восхитился Иван Демьяныч и положил Тае руку на шею, потрепал, будто приласкал лошадь.

Она отняла его руку, погрозила пальцем и отодвинулась.

— Тю-тю… Еще, поди, и ударишь? Боюсь, боюсь! — Иван Демьяныч скорчил рожу и, повалясь на спину, дрыгнул ногой.

Вышли на улицу, разожгли на бугре веселый костер. Тьма стояла густая, огонь яркостью резал глаза. Отвернешься — к лицу подступает холод осенней ночи, таежной, сырой. Над крапивой, прибрежной осокой чуть светлеет полоска тумана. Ночь без проблесков звезд, тишина. Тыма не видно. Кажется, берега его сдвинулись и, стиснув, прикрыли реку. Даже течения не слышно…

— Хоть бы щука всплеснула где, — роняет Иван Демьяныч и смело, повинуясь своим тайным желаниям, обнимает Таю за талию. — Ух ты, царица небесная! — наигранно восклицает он. — Тугая, как мяч!

— Ты меня не хватай, — говорит она тихо, спокойно и отодвигается к Федору Ильичу, неожиданно гладит его по щеке. — Вот мужчина приятный, выдержанный. А ты, — показывает она рукой на Ивана Демьяныча, — набычил лоб и вперед! Мне это твое обхождение не нравится.

— Ласку любишь? — кидает колко Нитягин.

— Люблю…

— Муж твой, наверно, тебя заласкал, — совсем обиделся Иван Демьяныч. — От ласки — сахарной стала!

Тая вздохнула.

— Ты мужиком моим в глаза мне не тычь. — Она поднялась с земли, отряхнула подол, потянулась. — Мужик мой — ходячая немощь и пьяница. Был человеком да кончился… Вот послала его клюкву брать, снарядила как следует, и боюсь, как бы где не завяз комарик в трясине…

— А чо бояться, раз он таковский — туда ему и дорога! — зло пошутил Нитягин.

— А ну тебя! Чо бы ты понимал в бабьем-то разумении… Хоть плохонький мужичонка, да свой. И дети у нас с ним общие. — Она протянула руку к Федору Ильичу. — Пойдем с тобой сходим к реке. Послушаем, не стучит ли моторка за поворотом. Может, стучит…

И Синебрюхов покорно пошел за нею. Для него было что-то властное, необъяснимое в этой случайно попавшейся женщине. Только встали, точно в тумане, черные, раскосые глаза молодой его жены, казашки, вспыхнули тускло и растворились…

Шли, обнявшись, к воде, потом на пригорок свернули, под сосны, на хрупкий, шуршащий мох. Мох уминался, крошился, и тугие сосновые шишки стали впиваться в колени, в бока. И трудное, сбивчивое дыхание шепотом расстилалось по дремавшим корням деревьев…

…А моторки все не было. Так, не услышав треска затерявшегося в ночи суденышка, ушли они спать в другую хибару. И было им жарко… И слышали они, как приставала моторка, как выкарабкивался на берег Вася, как разговаривал о чем-то с Иваном Демьянычем, потом бегал вокруг, не зная точно, в какой они схоронились избе, бегал и, уже выпивший, бузовал:

— Ехать — со мной, а спать — так с другим! Все расскажу!

— Мальчишка, — шептала Тая на ухо Федору Ильичу и еще горячей прижималась к нему. — Своровала я тебя, сокола, посчастливило… Пускай говорят — зря не скажут! Я не боюсь. Я в жизни за все сама отвечаю… Пускай! Да он и не скажет…

…Утром Тая с особым усердием готовила завтрак, варила в одном котелке утку, в другом — уху из ершей, которых надобывал чуть свет Иван Демьяныч. Он пофыркивал, назвал Таю «снулой», то есть — не выспавшейся. Тая не отвечала на его колкости. Вася молчал, посапывая…

Завтракали, перебрасываясь незначительными словами. Потом собрали весь скарб, сели в лодки и двинулись. Тая открыто жалась к Федору Ильичу. Нитягин теперь помалкивал, сплевывал за борт, поправлял на голове шапку, кутался в телогрейку, щурился и взглядами с другом не сталкивался…

К Компасу подкатили в полдень. Светило осеннее солнце, сине было в небе, а сам поселочек оказался неброским, увядающим. На песке у воды бегали кулички да два мальчугана-дошколенка, похожие на куличков. Побегут-побегут — остановятся, всмотрятся, покачаются на тонких ножонках.

— Мои сорванцы! — гордо сказала Тая. — Ждут с гостинцами. Ждут пацаненочки мамку!.. Соседка за ними приглядывала. Соседка у меня славная…

И так это у нее ласково, добро выговорилось, что Федор Ильич с легкой досадой подумал: «Обо мне уже и забыла! Дети, соседка, а я — в стороне. Ну, так и быть должно…»

Тая выскочила из лодки, забрав свои вещи, детишки с двух сторон вцепились в нее. Она гладила их головки, прижимала к себе.

Дети и мать уходили… Федор Ильич окликнул, просил подождать… Вытащил из мешка пару кряковых уток, подошел и отдал Тае. Она взяла их за лапки, взяла молча, не улыбнулась, а лишь задержала на лице Федора Ильича тоскливый взгляд… Вчера он ей признавался, что женат, собирается уезжать далеко отсюда, прощается, можно сказать, с родимой сторонушкой. Она отвечала тогда:

— Забудешь меня, а я тебя помнить буду — краденого! Ей-богу, встретила — ровно украла!

Он понял сейчас ее ускользающий взгляд, понял, что ей тяжело, но она не желает показывать это, а потому и уходит молча…

Когда Синебрюхов, чуть посеревший лицом, вернулся к лодке, Иван Демьяныч высказался:

— Хорошо, что уток отдал! Она их, в конце концов, заработала!

В глазах Нитягина заиграла дурнинка. Федор Ильич сверкнул на него вспыхнувшим взглядом, собирался что-то ответить и смолчал. А Нитягин посмеивался:

— Возьму и капну твоей казашке! Она тебе очи исследует!

— Капай, — махнул рукой Синебрюхов. — Только не будем ругаться…

— Я чо…

Пока Нитягин копался в моторе, Синебрюхов мерил шагами песок, дошел до коряги, замытой у самой воды, присел на нее и сидел до тех пор, пока Иван Демьяныч не позвал его ехать.

4

Евграф Юрков жил один в Ванжиль-Кынаке почти постоянно. Происходил он, как и старик Михей, тоже из кержаков, но чисто кержацкого в Евграфе мало осталось. Икон и книг рукописных Евграф не держал, но лицо его, по обычаю предков, сплошь было занято бородой, лопатистой, белой, и шла она очень к его светлым, еще не поблекшим глазам. Настучало ему уже семьдесят два годка, а он ходил бодрячком и успешно занимался промыслами — охотой и рыбалкой, заготовкой грибов и ягод.

В Ванжиль-Кынаке от прежней таежной артели остались целехонькими амбары, склады, засольня, много крепких домов. Приезжих сюда встречали выкошенные поляны, копна душистого сена, подметенные тропки, баня и стол с простой, но обильной пищей. Евграф всех просил звать его только по имени. Так он сказал и этим двум молодым людям. Но Федор Ильич стал настаивать, ссылался на почтенный возраст хозяина, на неудобства такого легкого обращения. И Юрков уступил.

— Величай меня Павловичем… Подумать только, какую даль киселя хлебали! Есть же на свете еще неуемные люди!

Евграф Павлович гостей, вроде, не ожидал, но все у него под рукой оказалось: и вино, и грибки, и варенье, и ягоды. Но нет красоты в товариществе без русской бани! Хозяин и посоветовал:

— Сгоняйте пока вверх по реке, посмотрите природу, коли охота, уток постреляйте, а я тем часом посмотрю сетки в акке да баньку вытоплю.

Совет старика лег на душу. Погода ясная, есть еще не хотелось. Сели в лодку и налегке промчались по гладкой воде верст полста. Река дальше сильно узилась, много встречалось береговых завалов, которые, вырастая то справа, то слева по берегам, оставляли для проезда лишь небольшие отдушины темной, глубокой воды. По карте сверились, и оказалось, что они уже вышли за пределы своей земли. Интересно, заманчиво — хватит и этого с них…

На обратном пути Федор Ильич срезал влет двух нырков. Тяжелые жирные крохали лежали на носу лодки, поблескивая белыми грудками и боками.

Сильно пахло пихтой: по берегам рос голимый пихтач. Глушили мотор, останавливались посмотреть на песке следы птиц и зверей. И тогда, в тишине, слышались с разных сторон протяжные, тонкие посвисты рябчиков.

— Милая птица, — говорил Синебрюхов и слушал, чуть отвалив голову набок. — Настолько доступная, что и стрелять ее жалко!

Нитягин ему возразил:

— Попробуй возьми рябчика в ельниках да пихтачах! На голову тебе сядет, а не увидишь!

Возвратились часа через три. И открылась обоим такая картина: струится дымок из жестяной трубы низенькой баньки, а рядом стоит на поляне Евграф Павлович, босой, в исподней рубахе и выжимает, трясет мокрые, по всей видимости, штаны.

— Чо случилось? — живо спросил Нитягин.

— Язви в душу его! Из обласка вывалился!

— На глубине? — в свою очередь спрашивал Федор Ильич.

— Да, паря, плыл…

— Водичка как? — хохотал Нитягин.

— Осенняя! До трясучки прошибла старые кости! Выходило, что сети в акке остались не проверенными, свежей рыбки на уху нет. А так захотелось свеженькой! Уха, она как-то не приедалась.

— Поеду — проверю, — вызвался Федор Ильич. — Обласок — транспорт с детства известный.

— Смотря какой обласок, — уклончиво отвечал Евграф Павлович. — Я всю жизнь на нем езжу, а вон, погляди, опрокинулся!

— Неужели вертлявый такой? — не отступал Синебрюхов.

— Старый треснул — починить не успел. А этот — корыто пока: ни распорок, ни обортовки. Однако пойди, попробуй!

Федор Ильич о себе мог бы сказать, что он, как настоящий обский коренной уроженец, на воде вырос, водою вскормлен и вспоен. Ему ли бояться легкой долбленки! Ему ли дрожать от падеры, как называют здесь сильную бурю, рвущую ветки с деревьев, метущую снежные вихри зимой, а весной, и особенно осенью, поднимающую такие валы на Оби, что и большие суда жмутся к берегу и пережидают.

Ему ли…

Но когда он увидел под берегом тихой и темной акки долбленку Евграфа Павловича, то пришел в такое удивление, что долго стоял перед ней, соображая: лодка это, или в самом деле корыто? Измерил на глаз: в длину метра три с половиной, в ширину чуть больше полметра. Над костром не держали ее совершенно, то есть совсем не распаривали. Как была наспех сработана теслом, так и осталась. И на ней старик еще умудрялся ездить! Ну, а он, Синебрюхов, как с нею управится? Надо пробовать, не стоять же…

Федор Ильич, опершись на весло, ступил в долбленку и тут же зачерпнул бортом. Попробуй теперь покажи молодецкую прыть! А показать удаль так хотелось: проверить сети, привезти рыбу и удивить старика. Ведь Евграф Павлович наверняка о них думает кисло — интеллигенция, мол, какие-нибудь городские свистульки, только выдают себя за деревенских. Где им знать-понимать в корне таежного человека, ведать дела его, навыки и всяческое умение…

Постоял будущий горожанин, подумал. И додумался до того, что воду из обласка вычерпывать не надо — оставить ее для устойчивости. А болотные сапоги — снять на всякий случай. Так он и сделал, сел, полегоньку да с осторожностью оттолкнулся, начал грести и пошел, пошел помаленьку, удерживая равновесие всею душой и всем телом…

Акка была неширокой, но глубины в ней хватало: веслом померил и не достал. В темной, чуть красноватой воде красиво плавал опавший лист: багряный осиновый и желтый таловый. Тихо-тихо. Только нежно, вкрадчиво так раздается плеск весла. Надо было найти поставленные Евграфом Павловичем сети, и он их нашел, проплыв, наверное, с километр. Хоть и темна была вода, но прозрачна — рыбу видно в сети, переливается, блестит чешуей. У каждой стенки, запутавшись мордами, стояло по толстой, огромной щуке. По прикидке Федора Ильича, в каждой было, пожалуй, по пуду. Странно, щуки не бились, даже не шевелили хвостами: стояли, уткнувшись, как очумелые. Он попробовал воткнуть весло в дно акки для лучшей опоры — не мог из-за глубины. Как же справиться с рыбинами? Если такие щуки начнут проявлять свой норов, то как он их вытащит, сидя в зыбком корыте? Наверняка суждено и ему, вслед за Евграфом Павловичем, купаться сегодня в осенней воде…

Осторожно, перебираясь по тетиве, добрался все-таки Федор Ильич до первой щуки, потрогал ее веслом, потыкал в бок — молчит, не трепещется. И вспомнил, как это делали они с Нитягиным раньше: приподнял сеть, приблизил щуку к самому борту и вонзил пальцы в рыбьи глазницы. Сжал сильно, точно зверя какого обуздывал. Потом свободной рукой распутал ячейки, ловко втащил добычу в обласок и быстро нанес удар веслом по плоской щучьей голове. Рыбина встрепенулась, удар повторился, и вот уже щука перевернулась на спину и затихла.

Обретши сноровку, Синебрюхов вытащил так же и вторую речную акулу. Долбленка заметно огрузла. Выбирать окуней, сорожняк Федор Ильич не стал.

Испытывая удовольствие и даже гордость за себя, Синебрюхов поплыл назад и благополучно причалил к тому месту, откуда начал это короткое, но рискованное плавание. Он вытянул на берег обласок-корыто, сломил талиновый куст с рогулиной, пропустил один конец через щучьи пасти и волоком притащил к дому Евграфа Павловича. Старик стоял в отдалении, вытянулся при виде его, живехонького и сухого, приложил козырьком руку — заходящее солнце мешало смотреть — и крикнул:

— Гляди-ко! Сухой и тащит кого-то!.. Чо, выдра в сети попала? Они тут есть. Удачник ты!

Когда узнал, что не выдра, а щуки, тоже обрадовался: все дар божий, грешно роптать.

Щук распотрошили, отъяли головы, каждая из которых была с волчью, вычистили потроха, погрузили все в ведро и заварили. Федор Ильич, подкладывая сучья в костер, ходил горделивый, довольный. И Евграф Павлович поглядывал на него ласково, потому что признал в нем своего человека.

После бани и сытного ужина разлеглись все трое на полу на тулупах. Было сумеречно, ни фонаря, ни лампы пока не зажигали. Старик говорил:

— Дальше вам ездить не надо. Дальше — такие болота, заломы, такая тьмутаракань, что и соваться боязно. В добрый кедрач я вас и тут приведу. Балаганчик построим, или готовое жилое место найдем. Собирайте шишку, таскайте мешками, мельчите, отвеивайте, сушите орехи. И дом мой, и амбар, и навес — ваши. Живите, храните добытое добро. Да много ли надо вам! от силы мешков пять сухого ореха. Больше лодка ваша и не поднимет.

— А мы, если чего, на попутной барже! Можно и на плоту! — возбудился Иван Демьяныч.

— Жадничать мы не будем, — сказал Федор Ильич. — Куда нам тонны с тобой? Отдохнуть, поорешничать, да и живыми-здоровыми выбраться. Свет не ближний, как говорила покойная бабка моя. И обстановка предзимняя. Утрами иней сверкает, а там — забереги, а там — шуга…

— Правильно он глаголет, — поддержал Синебрюхова Евграф Павлович. — Послушайте-ка что я вам поведать хочу… После войны дело было. Забрался я в вершину Тыма, чтобы как следует попромышлять, на нетронутом месте повольничать. Зимовье сделал там, за большими заломами. И так у меня здорово охота пошла!.. Сижу раз днем, заряжаю патроны, посвистываю, чтобы тишина на уши не давила. Печка гудит и вроде как в сон клонит меня… Расслышал как бы треск издали. Удивился. Знаю, что я один-одинешенек, что в округе на сотни верст кроме меня — никого. Собака лежит под порогом. Поглядел на нее — молчит, ушами даже не водит. Льдом порожек позатянуло, она мордой к порожку — дышит холодком. Ну, собака спокойно лежит, и я успокоился… Однако невдолге она вскочила, тычется носом в дверь, на задние лапы встает. Неужели, думаю, лось или олень сам ко мне подошел! Сунул патроны в стволы, шапку напялил. Тайга! Она, брат, только сказывают, что глухая. Не-ет, она населенная! Зверь — житель ее, а с ним осторожней будь… Вышел, вперил глаза, а треску-то — вот он! Человек! Да, идет на меня — косматый, лохматый, худой. Одежки на нем уж и нет — клочки от нее. Глаза мне его запомнились — страшные, не описать! Лицо волосом буйным покрыто, скулы торчат… Остановился он, собака вокруг него с лаем злобным вертится, а человек на нее — никакого внимания. На меня глядит и слезьми заливается… Шатнулся, будто упасть хотел, да как побежит ко мне…

— Дезертир, раз дело было после войны. Как пить дать — он самый! — выскочил с предположением Нитягин. — Или заблудший какой, на худой конец.

— Вот это верней, — выдержал паузу Евграф Павлович. — Топограф Рехлов, как я потом от него узнал. Была с ним лошадь, инструмент, снаряжение. Выходил он к отряду, и попался ему в голубичных зарослях, на кормежке, медведь. Лошадь шарахнулась, вырвала повод и понеслась. С концом! А с нею и карты, и инструмент, и все снаряжение… Рехлов пытался выйти «на ощупь» и заблудился. Местность равнинная — ни гор, ни пригорков. А там туманы пошли, снег повалил. К реке Рехлов все ж таки выбрался, стал идти вниз. Не ведаю, что бы с ним было, да случай привел на меня ему выйти. Иначе, наверно, сгинул бы человек! Тайга, она не мать родна. Где и поможет, а чуть оплошал — крышка тебе!.. В ту осень охота моя сорвалась. Начал я Рехлова из беды вызволять. Одел, обул… Кормил понемногу в первые дни, чтобы от заворота кишок не умер. Отощавшему сразу много еды нельзя давать — каюк!.. Набрался он сил, и пошел я его выводить. Вышли мы с ним к большому жилью ден через восемь. Сдал я его там на руки властям, а те переправили Рехлова в город… Где он теперь, бог ведает. Только знаю — помог я ему. Могли засудить человека по тем временам. Карты, прибор утерял — считай, преступник… Ишь как бывает!

Сумерничали долго. Рассказ Евграфа Павловича подействовал отрезвляюще. Лежали молча. Потом Иван Демьяныч вскочил с тулупа, выкрутил посильнее фитиль у фонаря (хозяин, рассказывая о топографе Рехлове, вставал зажигать его), сел на лавку и заговорил с нарочитой бойкостью:

— Ты нас, Евграф Павлович, не пугай! Я лично, к примеру, тайгу не хуже другого знаю. И попадал в переплеты дай бог какие. Охотился я один год на Васюгане с напарником. У него свой путик был, у меня свой. С утра уходили в разные стороны, к вечеру возвращались… Было так, что убежал у меня из капкана соболь. Гнался за ним я по следу на лыжах. Ну, думаю, вот я сейчас догоню и прикончу тебя! Злой, запыханный. На крутом повороте лыжина у меня возьми и сломайся. А снежище — в пояс! И я, голодный, усталый, на одной лыже плелся-тащился к зимовью всю ночь. Света невзвидел. Пытался уснуть у костра, да разве уснешь в трескучий мороз!.. И потом еще случай был со мной — похлеще. Однако живой перед вами сижу!

— Экий ты… молодой человек, — подал голос Евграф Павлович. — Я тебе про Фому, а ты про Ерему. Не нравится мне, что много ты якаешь. Раз на раз не приходится. Должен знать и помнить. Вам по воде путь держать. А с водой совсем шутки плохи.

Урезонил Евграф Павлович Нитягина, а Федора Ильича как бы выделил, похвалил, хотя напрямую ни слова о нем говорено не было. Все замолчали, улеглись и уснули. Если бы кто со стороны подошел и послушал, то уловил бы разноголосый храп, густой и многоколенный. Так обычно спят люди, крепко уставшие за день.

Настало утро — с морозцем, с инеем на траве и досках крыльца и крыши. Но пошли умываться к реке, которая так парила, что казалось, будто ее подогревают со дна, и она вот-вот закипит. Один Евграф Павлович к реке идти отказался и умывался из рукомойника, который он называл по-смешному «урыльником».

Завтракать сели, Нитягин опять за свое.

— Сведи, — говорит, — Евграф Павлович, — нас в самый заветный кедрач, чтобы шишек можно было таскать ворохами.

— Грыжу, смотри, не нарви, — ответил с усмешкой старик. — Кила, она, правда, к старости пригодится — погоду будет предсказывать!

— Веселый ты дед, балагурный, — отвечал ему без обиды Нитягин. — У меня тоже старик есть, дядька Михей, такой же потешник окаянный!

Начали сборы. Евграф Павлович мудро помалкивал, а Иван Демьяныч, нарочно, что ли, зудел, как осенняя муха, мол, столько ехать, да если вернуться ни с чем… Федор Ильич вздыхал, покусывал губу, и думал, что друг у него — загребущие руки.

Ивану Демьянычу не терпелось в каждую щель нос подточить. В амбары, в склады давай заглядывать: интересно ему, что там лежит да как. Евграф Павлович открывал, приглашал посмотреть. Стояли вдоль стен и посредине пола бочонки и кузова с клюквой, брусникой; голубицы было две полные кадки. Удивительно было, как это один человек успел натаскать столько!

— А хорошо тут природа одаривает! — искренне восхищался Нитягин. — Если все, что мы тут видим, толкнуть на базаре, то червонцами можно стену обклеить!

— Я государству продам, — степенно сказал Евграф Павлович. — Конечно, можно было бы и на базар, да отсюда куда выберешься! Дальняя сторона, тупиковая. А как я тут все успеваю один? Рано встаю, поздно ложусь. И ягода близко… Рву, пока поясница не занемеет, в глазах не зарябит. Выносить из тайги стало трудно — годы крякают. А так… ничего, старанием держусь. На то я здесь и посажен, чтобы стараться. И не жадности ради я это делаю. Жалко, когда пропадает добро. Здесь пока его много. Дымы от ваших заводов сюда, слава богу, не долетают!

— Лосишек постреливаешь! Вон, вижу, шкуры лежат! — Иван Демьяныч коснулся носком сапога.

— Срок придет — обязательно! Мне задание дают на отстрел. — Евграф Павлович посмотрел на Нитягина выжидающе: что, мол, еще спросишь, чем поинтересуешься. — Так, как сейчас, я бы тут век жил! Пусть только бог в здоровье мне не откажет…

— Всевышний — добрый, — по-глупому засмеялся Иван Демьяныч. — Стоит ему, говорят, хорошо лбом об пол стукнуть…

— Оскорбляешь старого человека, — вполголоса сказал Синебрюхов.

— Я?

— Не я же! — Синебрюхов отманил Нитягина в сторону. — Он же наверняка верующий.

Иван Демьяныч покивал головой вправо, влево, стал насвистывать что-то мотивное и, увидев в углу склада кучу кисов (шкуры с лосиных ног), сразу свист оборвал.

— Можно мне взять на унты?

— Бери — не жалко, — разрешил старик. — А шить-то умеешь, выделывать?

— Умельцы найдутся, было бы из чего!

— И ты бери, молчун, — обратился хозяин к Федору Ильичу. — От чистой души предлагаю.

— Спасибо. Не надо мне, — отказался Синебрюхов. — Я теперь в степи жить собираюсь.

— А там, что ли, нету зимы? — спросил Евграф Павлович. — Снега по всей России хватает.

Нитягин уталкивал свои кисы в мешок. Федор Ильич поражался щедростью Юркова, а поведение приятеля его удивляло: берет подряд все, не стесняется. Вот уж поистине прямота без оглядки!

У Евграфа Павловича для них нашлось все: легкая обувь и телогрейки, а для шишек — решета, мешки, терища. И все это предлагалось без ворчания и оговорок. А Нитягин еще и нажимал голосом:

— Надо бы и веревок в запас, и гвоздей… Провалиться на этом месте, если мы не забудем чего-нибудь!

Сборы кое-как были закончены, продовольствие и снаряжение загружено в лодку. Юрков сам помогал им таскать и укладывать. Он сходил в избу, надел собачью дошку, рыжего цвета, короткую. На голове у него сидела большая шапка, видимо, сшитая им самим, из рысьего меха. Нитягин не удержался от колкости.

— Ну и треух у тебя, дед! Если шапку твою погладить, то она гавкнет!

— Завидуешь? — спросил с усмешкой Евграф Павлович.

— В корень зришь! Я б за такую папаху литровку спирта не пожалел!

— Шапками не торгую, — сказал старик, усаживаясь в свою лодку. — Поехали!

Берег, на который они высадились, был крутой, мшистый и буреломный. В глубь тайги уходила широкая полоса поваленных деревьев. Всюду таращились корневища, острые сучья. Старик сказал, что ураган страшной силы пронесся здесь пять лет назад. Евграф Павлович был в то время неподалеку, слышал грохот и вой. Отсиживался под яром, в нише, уцепившись за выступ…

Ветровал одолели и вышли к поляне, где стояло зимовье Юркова. Нары, железная печка, топор и пила — все было на месте. Вокруг сплошняком стояли кедры, усыпанные на макушках спелыми шишками. На солнце макушки блестели, как золотые слитки.

— Урожай на орех из годов год, — сказал Евграф Павлович. — Грех нынче не шишковать. Хватит и людям, и зверям, и птицам.

Юрков остался с ними. Поясница у него была еще крепкая, и он собирал шишки, не затрудняясь наклоняться в день тысячи раз. Удача сама шла к ним в руки: за день до приезда подул напористый ветер и не утихал. Шишка сыпалась обильно, и они за короткое время натаскали к стану мешков двадцать. Работали с рассвета и до темна, увлеклись, вошли в настоящий азарт. Иногда забывали обедать. А работа тяжелая, гнула к земле. Они осунулись, подтянули ремнем животы. От смолы волосы скатались, лица выпачкались. Но уж таков ореховый промысел…

В дождь отдыха не было. Это не на уборке сена, когда можно валяться в балагане, кляня дождь, а в душе тайно радуясь, что хоть можно понежиться в сырую погоду. В ненастье шишкари рушили шишку, отвевали под навесом орехи, калили их над ямой на легком огне. По тайге разносило благовонный, ни с чем не сравнимый смолистый дым. Зачуяв его, зверь стороной обходил это место…

Гора мешков с готовыми орехами росла. Евграф Павлович стал намекать, что, мол, и хватит, пора прекращать, выбираться. Иван Демьяныч артачился: разбегались глаза, брала досада, что столько ореха в тайге пропадет.

— Я вам, молодцы, вот что скажу, — рассуждал Евграф Павлович. — Все добытое вам с собой все равно не забрать. Но что ваше, то не отнимется. Оставьте орехи до зимы у меня. Я их или сдам — деньги вам вышлю, или переправлю на вездеходе в райцентр хорошему человеку. Адрес его запишите, потом как-нибудь заберете свое добро.

Иван Демьяныч покусывал губы, молчал, но наедине с Синебрюховым давал волю подозрениям.

— Оставить часть орехов придется, но сохранит ли он их? Уж больно мягко стелет…

Как ни крутили, а добрую половину пришлось оставить под честное слово Евграфа Павловича. Однако Нитягин, своею волею, кинул в лодку еще пару мешков сверх погруженного. Рассуждал: вниз по воде — не вверх, скатятся. Да и бензин убывать будет, выжигаться по ходу — вес и облегчится.

Когда сели сами, то лодка на плаву держалась, но запаса в бортах было мало.

Расставались с Евграфом Павловичем, точно с отцом родным. Накануне отъезда приняли по чарке, побалагурили вдоволь. Говорили, что остались бы до снегопада, могли бы зазимовать вообще, да время их поджимало обоих, дела.

Обнялись, руки пожали, отчалили. Юрков не уходил с берега до тех пор, пока моторка не скрылась за ближним песком…

5

На другой день пути тайга помрачнела, наволокло по всему небу туч. Темные, они косматым стадом ползли с северной стороны, опускались ниже и ниже, и казалось, что вот-вот начнут они вспарывать свои груди о вершины высоких елей.

Вода в Тыме стала аспидно черной, воздух отяжелел и уже не было в нем прежней звонкости, прозрачности, не пахло смолой. Вместо бодрящего запаха пихт в ноздри лезла болотная гниль.

Лист на осинах и ветлах давно облетел. Редко еще где виднелась жаром горящая ветвь, но ветер скоро и до нее добирался, срывал бессочные листья и кружил их вместе с хлопьями первого снега.

Мотолодка шла грузно, «Вихрь» работал с натугой — рычал зло, со звенящим подвыванием, и Синебрюхов думал, что мотор сердится на них обоих. На пески наползали усы пенных волн и шипели, шипели…

На песках по утрам являлись глухари. Вытянув шеи и замерев, точно каменные, стояли они, такие знакомые, и такие загадочные. Моторку они не боялись. Когда Нитягин с Синебрюховым пробирались вверх по Тыму, глухарей столько не было. А когда резко похолодало, все кругом усыпал иней — начали вылетать к реке из болот черные бородачи. Настрелять их не составляло труда, но брать такой груз было некуда. Смотрели и проезжали мимо…

Оба кутались в теплое. Федор Ильич — в старый, от потертостей пегий кожан. Иван Демьяныч — в ватную телогрейку, с продранными и прожженными рукавами. Вид у них был, точно у беглых каторжников. Нитягин застегнул пуговицы у самого горла, обмотал шею грязной рубахой, натянул шапку по самые брови. Ему вспомнилась собачья дошка Евграфа Павловича, его малахай из рысьего меха. Вот бы ему сейчас эту одежку! Никакой ветер не просквозил бы… Сидит за рулем, прикованно смотрит вперед, все коряжины, топляки замечает, отруливает от них, отбегает в стороны, как заяц от волка или лисы. Покурить ладом некогда. Одно на уме — глаз вострить.

Останавливались на короткое время, наскоро пили чай, варили дичь или рыбу. И того и другого было хоть отбавляй. Местами призадержались с отлетом нырковые утки. Были они настолько упитанные, что жир из котелка приходилось сплескивать, а то желудки стали расстраиваться. На воде, при постоянном движении, это было просто бедствием.

Ночевали у костра, подбивая под себя лапки пихты, и кутаясь, во что только было возможно. Сон получался рваный, тревожный от холода. Утром дрожь колотила так, что кружка стучала о зубы, чай выплескивался на колени. Стало мечтою добраться скорее до Компаса, там утеплиться, подзапастись чаем, хлебом, солью и сахаром.

Когда речь зашла о Компасе, Нитягин не утерпел и подкольнул Синебрюхова:

— А к Таечке ты уж больше не прилобунишься! Вася все, поди, рассказал ее мужу про твои пыль-карамовские подвиги! Муж в засаде с ружьем сидит, тебя, варнака, караулит!

— Пусть, — нехотя отвечал Федор Ильич. — Я виноват, мне и достанется, если там что…

— Вдруг перепутает и мне присолит шею дробью?

Шутки ради же, предлагал Иван Демьяныч проскочить Компас ночью, не заезжать. Синебрюхов сказал раздраженно:

— Хватит баланду травить! Не ты, говорю, наследил, не тебе и бояться. А я — не боюсь! У таких женщин, как Тая, мужья прирученные.

Одну ночь хоронились в полуразваленном зимовье. Печка была, натопили и так разморило их, что проспали полдня.

Вылезли… Боже наш! Вокруг белым-бело, глаза от белизны слепнут. А на той стороне, на песке, стоят у воды, как вкопанные, три диких оленя-согжоя. И расстояние до них — на пулевой выстрел.

Иван Демьяныч без слов схватился за ружье. Вскинул, прицелился, а выстрела не прогремело. Опустил он стволы и со вздохом сказал:

— Убьешь — не возьмешь! И так лодка носом в Тым зарывается! И гаркнул, свистнул по-разбойничьи.

Были олени — растаяли. Лишь остались виднеться следы на засыпанном снегом песке. А еще долетал треск — уносили звери себя на быстрых ногах.

Лицо Ивана Демьяныча покривилось. Стал сожалеть теперь, что упустил добычу, что мясо можно было бы иссушить на костре, а сушеное — оно легкое, не задавило бы…

И долго еще потом терзал его дух противоречия: лучше бы выстрелил по оленям… нет, хорошо, что зря не погубил… а может, и надо бы… Федор Ильич и слушал, и не слушал ворчания Нитягина. Ему было не до того: ветер навстречу дул кусучий, просто зубастый ветер — глодал до костей. Уже и орехам не рад и всему путешествию. Скорей бы добраться к теплу, к мягкой постели…

За первым зазимком упала на реку буря. Черные воды Тыма взъерошились, но тайга и высокие берега не давали ветру простора. В вершинах деревьев завывало, шумело, трещало. Подточенные течением ели и сосны валились даже при малых порывах. Надо было смотреть да смотреть, чтобы не накрыло, не захлестнуло, когда лодка проходила вблизи крутого берега. По Тыму в верховьях нет ни створ, ни бакенов, а в такой обстановке трудно держать верный ход.

Нитягину помогал пока острый глаз и сноровка бакенщика: фарватер реки он нутром чувствовал. И все-таки чиркнул винтом о какую-то твердь, сорвал шпонку. Нашли подходящий гвоздь, отрубили на топоре, подточили, поставили. И только хотели дальше двигаться — увидали выходящую из-за поворота белобокую, с красной трубой баржу.

Шла она снизу груженная ящиками, тюками, бочками и бог несть еще чем, упрятанным под зеленым брезентом. Нитягин и Синебрюхов удивились. Людей на барже было много — высыпали, глазеют. Среди других заметен был высокий мужчина в черном полушубке. Лицо у него было чистое, холеное и о нем наверняка можно было сказать, что он тут начальник. На барже и на лодке заглушили моторы. Заговорил первым тот, что был в дубленке.

— Из Ванжиль-Кынака идете?

— Оттуда! — не очень любезно ответил Нитягин.

— Евграф Павлович на месте?

— Баню топит! Вас ждет!

— Не знаю. Депешу ему не пошлешь — рации у него нет… А вы шишкари! Вас, шишкарей, по смолевым пятнам сразу узнаешь!

— Дома отмоемся, — смягчился Иван Демьяныч. — А вы куда, на зиму глядя, вверх прете?

— Лесоустроители мы. Баржа сельповская на днях назад вернется.

— И сюда с бензопилами добираетесь! — сказал Нитягин, суровея лицом.

— Лес нужен…

— Что, и кедрач под топор? — глядел из-под надвинутой шапки Нитягин.

— Какой переспелый, тот наш. Не за плакучей же ивой такую даль забираться!

— На что посягают? На кедры! — скрипнул зубами Иван Демьяныч. — Хлебное дерево, в Сибири единственное! Головы надо за это снимать!

— Мы исполнители. Решают там. — Начальник таксаторов показал пальцем в небо.

…Нитягин, злой, ошалелый, выкрутил газ до предела. Ни слова не говоря, гнал поворотов пятнадцать. И тут случилось то, чего больше всего опасались…

Лодка ударилась в скрытый под водой топляк. Их подбросило, кинуло на ветровое стекло, накрыло с головой. Лодка пошла ко дну, но было здесь неглубоко. Выскочили, как ошпаренные. Дикими взглядами охватили пространство реки, берега. Левый был самый ближний, и пострадавшие молча поплыли к нему, как к единственному спасению…

На берегу с них ручьями стекала вода. Смотрели один на другого выпученными глазами. Слова застряли в горле, язык прирос к нёбу. Отплевываясь, тряся головами, топтались бессмысленно на песчаной косе. Минуту назад всего у них было много для таежной жизни — и мясо, и ружья, и спирт, и сухари, а теперь, разом, не стало вдруг ничего, кроме замерзшего тела да мокрой одежды на нем.

— С-спички целы? — спросил весь трясущийся Федор Ильич.

— Со мной… В целофане завернуты, — пробормотал Иван Демьяныч.

— Далеко отсюда до Компаса?

— Ч-черт его знает! Может… верст двадцать осталось.

Потом они снова молчали, как пораженные громом. Нитягин, присев на корягу, с трудом стаскивал сапоги, выливал из них воду. Затем отжимал одежду, весь посинелый, с пятнами по бокам.

Федор Ильич раздеваться не стал, а заставил себя бежать в чащу, в самый сумрак ее, и ломать сухие сучки у валежин, подбирать опавшую хвою. Спички, на счастье, оказались спасенными от воды. Синебрюхов, упав на колени, склонившись, чтобы загородить ветер, с первой спички поджег хвою. Поднялся горьковатый дым, и хвоя вспыхнула с треском. Огонек захватил мелкие сучья, потом покрупнее. И пошел разгораться костер — спасение всякого замерзающего и продрогшего. Иван Демьяныч, вдруг исказившись в лице, выдохнул что-то похожее на завывание:

— На чем мы домо-ой доберемся! И с че-ем, мать твою перемать!

Он уткнул кулаки в глаза и заплакал…

— Пострадали мы оба, — тихо, выстукивая зубами дробь, проговорил Федор Ильич. — Но ты потерял больше… Что лодка с мотором стоит! — И в утешение добавил: — Радуйся, хоть живые остались! И надежда доехать есть… Деньги в кармане у нас не размокли, хрен ли им сделается! Вот доберемся до Компаса, дождемся сельповскую баржу, упадем тому мужику, в полушубке который был, в ноги и заплачем навзрыд… Чуешь? Не все потеряно!

Не облегчили слезы душу Ивана Демьяныча. Не уняли ее и слова Федора Ильича. Жалкий, в исподнем белье, от которого клубами валил пар, закрыл он лицо руками, как от стыда, повалился на песок и стал по нему кататься.

Это был приступ отчаяния.

Тогда Федор Ильич стал опять говорить. Он укорял себя в том, что не отговорил Нитягина оставить эти лишние два мешка орехов, тоже думал, что все обойдется. Он делал предположения, как можно поднять лодку со дна реки, поднять со всем ее грузом, с ружьями и винтовкой… Вот вернется самоходная баржа, и они уговорятся с ее капитаном, заплатят ему, черт возьми! Надо только поточнее заметить место, где лодка ушла под воду… В реку полезет он, Синебрюхов, зацепит стальную проволоку, и все будет так, как быть должно…

Говоря это, Федор Ильич раздевался, снимал, отжимал одежду, развешивал ее у костра на колышки, нарубленные ножом… Всего-то у них и осталось из оружия вот эти ножи за поясом… Подкладывали в костер, держали большой огонь. Много сожгли валежника, пока не высушились… Песок далеко прогрелся вокруг костра. Подошвы ног чувствовали ласковое тепло…

Пора было двигаться. С тоской и болью посмотрели они еще раз на Тым в том месте, где их постигло несчастье. А в затылок им смотрела тайга своими пугающими глазами…

Они так и начали пробираться вниз по реке. Ну и понакорежило лесу вдоль берега! То на колодину лезли, то под нее корячились. Треск, как медведи, подняли, всполошили всех птиц и зверей. Где было чисто и твердо — бежали. Болотами же шли на ощупь. Чавкало жадно под сапогами…

В остаток этого злополучного дня одолели приличное расстояние, но желанного поселка не было видно. Скоротали ночь у огня, и только к обеду нового дня услышали запах жилья. Побежали, запыхались, и вот оно — поселение по ту сторону Тыма, печальная кромка песка, обласки, перевернутые вверх днищем, мотолодки, приткнутые к берегу, собаки, а так — ни души.

— Перево-оз! — закричал во всю матушку Иван Демьяныч, а вышло надсадно и хрипло.

— Эй! Перево-оз! — повторил за ним эхом Синебрюхов.

Кричали и ждали.

Ждали и снова кричали…

Не скоро, но видят — женщина вышла, вгляделась в их сторону. Запрыгали, замахали руками, стали горланить теперь вразнобой.

— Тая! — как ребенок, обрадовался Федор Ильич.

— Она, она! Видно сокола по полету, а женщину по походке! — веселел Нитягин. — Вот ведь! Взял человек, да и пригодился!

— Тая-а! — позвал сильным голосом Федор Ильич. — Мы это. Мы!

Женщина поправила на голове белый платок, стянула куртку плотней на груди. Похоже, она все еще старалась понять, что случилось, и что там за люди.

И она поняла — узнала людей, в движениях ее появились стремительность, ловкость. Спихнула на воду большой обласок, взяла весло и стала грести ровными, сильными взмахами.

Лодка шла ходко наперерез течению. И вылезла носом на отмель под берегом. Синебрюхов подхватил лодку и вытянул.

— Видишь мы… как, — проговорил он извинительно и несчастно.

— Вижу, страннички-горемыки, — со вздохом сказала Тая. — Чуяло мое сердце, что напугает вас Тым.

— Уж так напугал, что поджилки трясутся, — пробормотал Нитягин. — Дернул черт за ногу!

Домик, куда привела их женщина, был небольшой. За дверным косяком, на низенькой полке, стояла рация, которую питал движок, пристроенный во дворе под навесом. С полатей, как в старые времена, свешивались две любопытные ребячьи головки. Мальчики перешептывались, уставив на вошедших глазенки. В углу, на кровати, лежал ничком хрупкого вида мужчина с белесыми, встрепанными волосами. Лица его не было видно.

— Мой мужичонко, — небрежно бросила Тая. — Со сбора клюквы проспаться не может. Наглотается «наркозику» и дрыхнет.

— Чего… наглотается? — тихо спросил Федор Ильич.

— Да всякой там «яблочной», «солнцедара»! Муры, в Общем! — громко ответила Тая.

— Он у нас дрожжи с сахаром пьет! — сказал мальчик постарше.

— А тебя какой леший за язык тянет? — осердилась мать. — Без сопливых скользко. — Казалось, она нарочно распаляла себя.

— Сахар с дрожжами пить… это как? — недоумевал Синебрюхов.

— А просто все! Дрожжи, сахар, теплая вода. Разведет— выпьет! Потом горячую грелку на брюхо… Время прошло — забродило! И пьян! — Тая рассказывала об этом с приступом близкой слезы.

— Не может быть! — опешил Федор Ильич.

— Правду она говорит, — вдруг подтвердил Нитягин. — Я тоже об этом слышал. Уродство Севера!

Они все трое уселись на одной лавке.

— Мы не разбудим его? — поостерегся Синебрюхов.

— Лешего! Спит, как налим оглушенный! — продолжала яриться на мужа Тая. — Разве к обеду глаза продерет, рассолу запросит.

— На рации он работает? За метеоприборами он смотрит? — полюбопытствовал Федор Ильич.

— Когда-то работал. А года два уж — я за него. Я тут за все отвечаю! Он только по штату начальником числится… Кто поедет сюда? Калачом не заманишь! Разве что за орехами да за ягодами, и то когда урожайный год!

— Тоскливо, — вздохнул Синебрюхов.

— Зимой, в бураны — просто тошно. Да как-то об выклись. Сама я рыбу ловить научилась. Сама с ружьем в тайгу ухожу… Так и считаем дни, мотаем в клубок.

Она начала подавать на стол: картошку на сале, белый, своей выпечки, хлеб, чай и бруснику. Бутылку белой поставила — ныряла куда-то за нею за шкаф.

— Согревайтесь да закусите пока, а я баню пойду затоплю. Не заболеть бы вам после такого «крещения»..

Самоходка вернулась через четыре дня. Уже появились забереги — тонкий ледок в тиховодных местах, такой чистый, будто отполированный металл. В полдень ледок таял, к утру нарастал опять, с каждым днем становясь все толще. Гуще, студенее делался воздух. Серебряная пыль инея все плотнее осыпала крыши домов, днища перевернутых лодок, песчаные отмели. На стылых, багряных зорях прямо в поселок залетали глухари. Неудержимо манило в тайгу. Собаки сами по себе убегали из поселка, загоняли на деревья белок, разрывали колонковые убежища и барсучьи норы. Лай тут и там раздавался в утреннем стынущем воздухе…

Синебрюхов с Нитягиным быстро договорились с капитаном самоходки, вернулись к месту, где затонула их лодка… С тросом нырял матрос, нырял в трико и тельняшке, чтобы не так остывало тело. Лишь на четвертый раз он нащупал ногами моторку, погрузившись с головой на минуту, удачно зацепил трос за кнехт… Тянули лебедкой, благо, такая на барже оказалась. Когда поднимали, то все, что в ней было, повывалилось, чудом осталась винтовка, да уцелела в багажнике плоская емкость с остатками спирта. Им-то и согревались — матрос от возможной простуды, остальные — от дрожи и переживаний успокаивали себя. Нитягин был рад и тому, что удалось спасти. Пробоину в лодке можно было заделать…

Дюралька лежала на палубе баржи и наводила тоску на путешественников. Столько проехать, преодолеть, забраться в черт-те какую глушь, и на обратном пути в момент растерять всю добычу, оружие, провиант!

— Не то бывает, — говорил капитан баржи, молодой парень, с длинными, ухватистыми руками. — Денег мы с вас не возьмем — и не предлагайте! Обирать пострадавшего — самое распоследнее дело, ребята! А наука вам наперед будет — это уж как пить дать.

Холода надвигались и подгоняли с отплытием. Поселок в утреннем свете казался прозрачным, притихшим перед скорой зимой. Провожать последнее судно из Компаса высыпало почти все немногочисленное его население.

Тая прибежала последней, заполошная вся, нарочито подвижная, явно скрывала свое волнение за наигранной суетой. Врезался ей Федор Ильич в душу и сердце, куда уж тут денешься. Притащила она пирогов целую миску, толстых, румяных, с груздями. Пироги источали живой дух печи, пахли сливочным маслом. Вываливая пироги на стол в камбузе, она говорила, обращаясь ко всем:

— Ешьте да вспоминайте меня… И приезжайте!

Федор Ильич, тронутый и взволнованный тоже, проводил Таю до сходней, придержал за руку, а то было от инея скользко.

…И зашумела вода под винтом.

6

«Острог» Ивана Демьяныча Нитягина был примечательным местом почти на всей Средней Оби. Хозяина этого дома знали и заезжали к нему капитаны больших сухогрузов и танкеров, боцманы с пароходов, судовая инспекция. Нитягин, по мере возможности, снабжал их рыбой, какая была на ту пору, а гости привозили ему ящики пива, дыни, арбузы, отменную колбасу. Товарообмен у Ивана Демьяныча налажен был крепко.

— За навигацию я им не один центнер рыбы перекидаю, — говорил он Синебрюхову. — Живая. Копченая. Вяленая… Такого, как я, любителя-рыбака поискать. Я хоть многого не успел, как ты, к примеру, но цену себе сбавлять не намерен. И набивать тоже. Я, как-никак, мужик скромный, но с лихими замашками. И не дурак… Я так считаю: есть инвалиды войны, инвалиды труда, а есть еще — инвалиды ума! Часто бывает, что инвалиды ума садятся не в свои сани, вроде нашего чагинского Евгешки Резунцова!

— Подожди, — задумался Федор Ильич. — Я что-то такого не помню — забыл.

— Как не помнишь? А в клубе-то малевал!

— А-аа… Ходил в каракулевой шапке пирожком, в светлом пальто с таким же каракулем!

— Он и теперь так ходит, только весь наряд его вышоркался, поблек. А сам он обрюзг, отяжелел, как закормленный боров. Он всегда малевал скверно, а доказывал, что красиво. По тем временам картинки его терпели, а тут подъехал настоящий художник, и Евгешка поник. И сколько уж лет бунтует, кляузы пишет везде, доказывает, что именно он — настоящий художник, а тот, приехавший — мазила. Жена за Резунцова заступаться пошла, потому что и сама такая же кулема: в детском саду на пианино как заиграет, так по поселку собаки выть начинают… Вот я и думаю, чем так-то жить, не в свои сани карабкаться, лучше, как я, быть простым бакенщиком. Да, скромным бакенщиком! Если бы не был я бакенщиком, подался бы в рыбаки! Не-ет, скажу я тебе, в своих санях Нитягин сидит, даже, может быть, в расписной кошеве, и везет меня конь с бубенчиками!

Иван Демьяныч после этих слов откинул голову и всласть рассмеялся.

— Удобно устроился ты, ничего не скажешь, — согласился Федор Ильич.

— И я говорю! Но в жизни моей немало хлопот и риска. Да обвыкся я… Ну, едем мы! Снасти берем и ходу…

…Лодка неслась вниз по Оби, как норовистая лошадь. Ту дюральку, которую они топили тогда на Тыме, Иван Демьяныч давно продал и завел себе новую, красивую и вместительную. И груза много берет, и шторм не так страшен. И мотор — не чета прежнему.

Быстроходная лодка, что говорить: сорок пять верст дает в час при неполной загрузке. Только кусты мелькают, плоты, строения. Недавно еще был виден шпалозавод, и нет уж его — удалился, исчез из виду…

Далеко впереди большой остров, из-за острова выступает пароход. Проходят минуты, и вот крупное судно уже на траверзе.

Не езда, а полет!

Федор Ильич скорости не боится. Но сидит в его памяти тот дикий случай на Тыме и заставляет невольно вытягивать шею, всматриваться во все плывущее. А плывут по весенней реке и остожья сена, и бревна, и карчи, и всякий сор.

Федору Ильичу нравилось стремительное скольжение, и все же где-то в душе, в самых потемках ее, жил страх. Заметив корягу или бревно, Синебрюхов подсказывал Ивану Демьянычу, а тот отвечал неизменно: «Вижу!» И отруливал в самый последний момент.

Нитягин за эти годы сильно поднаторел в вождении лодки, и Федор Ильич полагался на него полностью. Теперь у Нитягина, думал о нем Синебрюхов, воедино слились удаль с умением, риск с осторожностью. Но следить за рекой надо было обоим, считал Федор Ильич. И следил…

А Нитягин гнал и гнал мотолодку, потому что хотел пораньше успеть на озеро, чтобы и порыбачить, и за ухой посидеть, и заполдень возвратиться.

У Федора Ильича все больше вселялась уверенность, отступала спрятанная в недрах его существа боязнь повторения тымского случая, бывшего с ними уж так давно. Синебрюхов испытывал ощущение наездника на горячем коне. Ему это было знакомо: жизнь в степи научила его верховой езде. Скорость и ветер в лицо всегда будоражат. И тут еще и картины наплывали одна другой интереснее, такие знакомые, но чуть призабытые. Тонкие кромки берега, что неотступно следует справа. Всхолмленность левобережья. Острова, пока еще голые, полные грусти. Неукротимая сила воды, заползающая во все щели и поры низин. Тяжелые мартыны в замедленном, плавном полете. И легкие крачки, белыми комьями падающие на отмелях за добычей. Зайки, турухтаны, утки, свистящие крыльями в самой близи. А вдали, в темных борах, наверняка бродят отощавшие за зиму медведи, раскапывают муравейники и подстерегают лосей…

Пахло илом. Этот запах всегда волновал Федора Ильича. И прав был Нитягин, когда упрекал его в долгом отсутствии. Давно бы надо было приехать вот так, промокнуть, прозябнуть, захлебнуться от сильного ветра, вдохнуть сырости, наездиться по реке на лодке, избродиться по островам, полежать на жухлой траве лицом к небу. Интересно! Бегут облака, сырые, холодные, собираются облака в тучи, и неизвестно еще, что они принесут — дождь или снег. Да пусть хоть что! В родном краю душу ласкает любая погода. Только оденься теплей, если холодно.

Иван Демьяныч, повернув лицо к Федору Ильичу опять начал мечтать.

— Достану мотор в сорок кобыл тяги, и тогда уж я не бакенщик, а — метеор! Рыбонадзор чем нашего брата берет? Хитростью! А скорости настоящей и у него нет!

— Я слышал, что сорокасильные «Вихри» не будут продавать в частные руки, — сказал Синебрюхов. — И к чему он тебе такой? Лишний бензин. Лишние хлопоты. Лишний шанс куда-нибудь врезаться.

— Мне — надо! Во мне кровь остяцкая! Я над водою летать готов! Достану себе я сорокасильный мотор! Рыбу все любят есть, а ловить не все могут! Скооперируюсь! Баш на баш — мотор наш!

— Сам рифмуешь?

— Да кое-когда на стишата поманывает… Тут один стихоплет у меня объявлялся из города. Застольничали. Я ему про одно расскажу, про другое. Во хмелю, сам знаешь, язык с крючка соскакивает, охота душе распахнуться, пополоскаться на ветерке! Ну, я ему про Марью свою наболтал. Горазды бываем мы о женщинах поточить лясы! И расскажи я ему, стихоплету, как мы с Марьей-медведицей раз в погреб спускались…

Ревел мотор, шумела вода, ветер бился о смотровое стекло. Нитягин прервал рассказ. Пауза длилась долго

— И что же? — Любопытство подстегивало Федора Ильича.

Нитягин приглушил мотор, повернулся лицом к Синебрюхову.

— Праздновали мы с Марьей день рождения ее. А лето, жара! Детей она отослала куда-то. В избе духота. А погреб у нее здорово оборудован! Высокий, со светом, стены кирпично-бетонные. И бочка с клюквенной там стоит! Она-то и предложила переместиться туда. Табуретки, тулуп туда поскидали! Прохладно и сухо Ну и так далее. Поэт меня выслушал и состряпал стихи

Из-за облаков вышло солнце, заблестело в седеющей, коротко стриженной бороде Ивана Демьяныча. Он был вальяжен, расслаблен, руки покойно лежали на рулевом управлении… Сейчас шли тихой протокой. Коряжник и бревна здесь не попадались…

Свернули в таежную, темную речку, выписывали по ней с полчаса кренделя. Речка так извивалась, не приведи господь. Только что справа был лес, от него удалялись, а после оказывались опять рядом с ним… Но скоро Нитягин затормозил, лодка осела, и они медленно въехали в узкий источник, стали толкаться гребями. Однако греби скоро пришлось оставить. Ступили на кочки и, шагая с большой осторожностью по их головам, начали медленно продвигаться вперед, все время держась за борта. С обоих тек пот — так трудно давалась работа. В самой близи вспархивали кряковые утки, а стрелять было некогда. Да и незачем: в таких зыбунах без собаки их не достанешь. Кое-как одолели исток и очутились на круглом озере, довольно большом.

Это и было «нетронутое карасевое царство». Озеро Нитягин «открыл» для себя лет шесть назад и называл его с тех пор не иначе как «нитягинское».

На расстановку сетей ушло с час времени. Озеро было, как говорят в Нарыме о таких водоемах, рямное — с низкими, топкими берегами: чуть постоишь на земле, и уже начинает засасывать. И лишь в одном месте, на маленьком взгорке, бугрилась твердь, рос соснячок вперемешку с осинником. С краю куделилась ржавая травка, шуршала при ходьбе, оплетая головки сапог. Новая пробивалась только по кочкам — осока. И так приятно защемило душу Федора Ильича при виде этой картины! И ничего-то особенного в этой картине нет, и проста-то она, и даже невзрачна, а вот погляди ж ты — берет за сердце и сладко томит! Пахнуло родным, знакомым.

Синебрюхов оставил Ивана Демьяныча возле лодки, а сам, наклонив голову, побрел, не зная куда, краем сухой гривки. Трава оставляла пыльные полосы на резине сапог.

Выше на взгорке рос белый мох, тот самый, на котором так любит селиться брусничник. Кустики этой ягоды едва набухали цветом.

А смородяжник по низине уже выстрелил первыми листиками!

Синебрюхов как раз вышел на маленькую поляну, когда среди туч показалось солнце. Осветило, пригрело по-весеннему кротко, едва ощутимо. Федору Ильичу так захотелось лечь в беломошник на спину, подложить сомкнутые ладони под голову и замереть.

Он и лег, смежил веки, забылся…

А когда открыл глаза, увидел огромную синеву в небе, и синева эта все разрасталась, раздвигая небесный свод. Лучи солнца падали слева, ветер гнал облака к солнцу, но они почему-то не застилали светила. Высокие, легкие, белые, почти прозрачные облака! Федор Ильич стал наблюдать за ними и заметил, что они сотканы из тончайших слоев, и слои эти разнимаются постепенно на нити, а нити — на совсем тоненькие волокна и, достигая зенита, тают, растворяются в синеве.

Картина захватила Федора Ильича. Вот ползет, надвигается облако и тает. Исчезло одно, другое, третье… Синева побеждала. Небо светлело, очищалось какой-то могучей, невидимой силой. Была ли то сила солнца, ветра или чего-то еще? Синебрюхов готов был наблюдать и дальше, но его отвлек зов Ивана Демьяныча:

— Куда ты пропал? Пора проверять сети!

Федор Ильич поднялся с земли, сорвал пучок ягеля, растер в ладони, понюхал. Мох пах грибами, тайгой.

«Этим крошевом хорошо раны присыпать, — почему-то подумал он. — Мхом, гнилушками, да пеплом еще и врачевали порезы когда-то местные жители. Все просто! И все так сложно!

Нитягин сидел в лодке, брови его сошлись шалашиком над переносьем, глаза смотрели с обычным прищуром. В руках у Ивана Демьяныча была гребь, в зубах папироса.

— Садись поживей да отталкивайся. Уже у сетей поплавков не видать — от рыбы огрузли! Пройдемся по сетям разочка четыре и навыпутываем карасишек вот так! — Он чиркнул пальцем по горлу.

— Ты думаешь, много напопадало? — оживился Синебрюхов.

— И думать нечего. Тут этого карася прорва!

— Ну, тогда черпанем!.. Знаешь, я сейчас видел тающие облака! — обрадованно сказал Федор Ильич.

Нитягин ответил:

— Облака, Синебрюхов, были, есть и будут. Я о другом страдаю. О карасе! Его может не быть, если свора каких-нибудь подлецов доберется сюда с взрывчаткой!

— Такое бывает?

— Бывает.

— Сюда дорогу едва ли кому найти!

— Найдут — обезрыбят! Караси — деньги! Они меня, как и стерляди, выручают… Отчаливай!

Федор Ильич оттолкнулся и сел на весла. Подворачивал к первой ловушке, а сам глядел на небо: оно было чистым.

— Распогодилось, — произнес он. — Зря ты мне не поверил, что облака растворялись…

Карасей позапуталось в сети страсть сколько! Исключительно белый карась, ну просто серебряный, по килограмму, а то и побольше весом. Они трепыхались на дне лодки, смотрели на свет широко расставленными, выпуклыми глазами. Жирные загривки их темно поблескивали. Когда карась трепыхался в руках слишком уж сильно, не высвобождался из ячеек сети, Нитягин хихикал и сдавливал ему сильно бока. Сочилась зеленоватая икра, обливала колени, борта, днище дюралевой лодки.

— Сильно живучая рыба, — рассуждал Иван Демьяныч. — Икры мечет пропасть. В какое время его ни поймай — вечно икряный. Уж он-то за себя среди всех рыб постоит!

Набили рыбой широкий крапивный мешок. Завязывая горловину, Нитягин высказывался:

— Когда я дорвусь до чего-нибудь, то удержу не знаю. По мне так: хоть раз, но докрасна! Что говорил Мичурин? От природы надо взять все и ничего ей не оставить!

— Не ври! — простодушно возразил Федор Ильич. — У него не так сказано…

— Тогда кончаем. Мы не грабители! Нам и мешка хватит. Но второй тоже набьем — на всякий случай!

— Ну и озеро! — восхитился Синебрюхов. — Как в сказке!

— Уху варить будем?

— А как же! Я захватил бутылку со звездочками…

За уху взялся Синебрюхов: ему это было в радость.

На носу лодки очистил, распотрошил карасей, желчь и кишочки выбросил, а все остальное оставил — икру, пузырь, печень. Знал, не забыл, что только при этом уха выйдет наваристой, белой на цвет, душистой. По спинкам он сделал надрезы — рассекал мелкие косточки в мякоти, чтобы потом при еде не мешали…

Прошло с полчаса, и сняли с огня котел. Уха была жирной и светлой, точно сваренная на молоке. Kpупные блестки сбивались к краям. Синебрюхов не стал вылавливать налетевшие от костра угольки.

Сели, выбрав местечко посуше. Взяли по деревянной ложке, вынули карасей на кусок бересты, посыпали сверху солью: рыба в ухе соли недобирает.

И сладка же была ушица! И вкусны же караси! И «три звездочки» прошли мягко, как прокатились. Занюхивали хлебной корочкой, захлебывали ухой.

— В ресторанах к такому напитку лимон подают. А где-то и устрицы, — произнес Синебрюхов.

— А в Нарыме у нас и диким хреном закусывать можно! — сказал Нитягин, вонзаясь зубами в жирный карасевый загривок. — Какая там, к черту, устрица! Вот уха на глухом берегу… Я бродячую жизнь всем нутром понимаю. Помнишь, у Есенина есть слова: «дух бродяжий»? Этот самый бродяжий дух у меня не избылся.

— Понимаю, — кивал Синебрюхов. — Мы тоже, в степи у себя, выезжаем. Но там — не то! Тут все родное, близкое И воздух мягкий — сам в грудь вливается. И карась — не карп. Карп — рыба слишком домашняя.

После ухи полежали у костра. Боясь простудиться, Нитягин подостлал под себя кусок лосиной шкуры: через нее никакая сырость не проберется. А Синебрюхов повалился прямо на землю, немного бравадничал, надеясь на свою закалку.

— Чахотку не подхвати, — предостерег Нитягин.

— Плевать! Я у себя дома в Ишиме до самого ледостава купаюсь…

Затушив огонь, чтобы не пошел пал по гриве и не добрался до островка сосняка, поехали назад. Загрузка давала знать: выбираться по истоку было уже труднее. Как вытолкнулись к черной таежной речке, так остановились перевести дух. Федор Ильич разулся, выжал портянки, вылил из сапог воду — зачерпнул в одном месте — подвернулась нога на кочке. У Нитягина ноги были сухие. Он отогнул голенища, пригладил, охлопал на коленях брюки, потянулся, как в неге, обласкал взглядом добычу.

— А попадемся инспектору с таким ворохом рыбы — отымать начнет, — сказал Иван Демьяныч.

— Почему? — как бы споткнулся на слове Федор Ильич. — Ведь карась незапретный?

— Весной, в нерест, все рыбы запретные. Разве только налим! Этот умудряется отметать икру в январе-феврале. А тут… Нерест — раз. Много поймали, пожадничали — два. Ну и куда деваться?

— А чего ты мне сразу не говорил? — заморгал Синебрюхов.

— Не переживай! — Нитягин криво улыбнулся. Потом поменял пустой бак на новый, наполненный. Достал папиросу и закурил.

— Может, ночи дождаться? — спросил затаенно Федор Ильич.

— Чтобы воткнуться в корягу? С меня Тыма хватит!

Отдыхали, не торопились. Трудно досталось им переталкивание груженой лодки, вытанцовывание на шатких затопленных кочках, исчезающих из-под ног, едва наступишь на них.

— Трогай! — вдруг крикнул Нитягин и запустил мотор. Речка их подхватила и понесла на упругой, атласной спине.

Слабый ветер чуть морщил воду. Было светло. Широко голубел простор, но стали тревожными крики чаек.

Справа был близкий лес. Нитягин повернул к нему голову и смотрел неотрывно мгновение, другое.

— Туча оттуда ползет, из-за леса. Пока нам ее не видать. Чайки зря не подымут галдеж. — И опять, как давеча, усмехнулся криво. — А ты там болтал про какие-то… растворимые облака! В мае в Нарыме сопля примерзает к губе… тающая у печки!

— Ерник ты, бакенщин Нитягин, — с раздражением сказал Синебрюхов. — Особачился!

— Хоть лешим меня назови! — захохотал Нитягин, цвиркнул слюной. — Я такой — неотесанный! Заскорузл, зачерствел. Мы с тобой — разные люди. Хочешь, скажу напрямую?

— Говори, — сдержанно произнес Федор Ильич.

— Душа у тебя запарафинилась! Нарымское ты растерял, а что приобрел взамен — сам ясно не представляешь.

— Хуже, чем был, не стал.

Иван Демьяныч рассмеялся благодушно, довольно.

— И чего мы сцепились опять? Туча ползет. К дому скорее надо!

Так они и бежали по легким волнам. Крепнущий ветер давил им в спины, холодил шею, а туча махристым краем уже нависала над ними…

7

Как ни старался Иван Демьяныч ускользнуть от тучи, она нагнала их где-то на середине пути и обдала таким ветровым холодом, что у обоих начали коченеть скулы и неметь пальцы. Пропала всякая охота не то что спорить, переругиваться, но и вообще говорить. Зубы стучали, деревенел язык. Мокрый, липучий снег тяжко носился в воздухе. Сжавшись, оба сидели нахохленные, как мокрые петухи. Каждый удар волны встряхивал их, отнимая последнее тепло.

«Повернула погода, — лениво думал Федор Ильич. — То облака в синеве растворялись, то крутоверть разом! В Нарыме от погоды всякой напасти жди. Да и не только в Нарыме». Синебрюхову вспомнилась зимняя степь, когда они возвращались однажды в машине из командировки. Забуранило ни с того ни с сего, белого света не видно. Чуть не замерзли, не спаси их казах, попавшийся чудом навстречу.

«Природа свое возьмет, — продолжал думать Федор Ильич и этим как бы оттесняя холод. — Посылая напасти, природа как бы напоминает человеку: ты не царь и не мни себя им; ты всего только ветвь моя — ветвь живая, могучая, но не всесильная. Дружбы со мной разумом добивайся и верной любовью ко мне…»

…Приехали, слава богу, без происшествий. Выдернули подальше на берег лодку, прикололи к песку ломиком, а мешки с рыбой таскать сил уже не хватило. Скорее переоблачиться в сухое! Скорее согреться!

Нитягин достал из потайного ларца полную фляжку. Не раздумывая, Федор Ильич, вслед за Иваном Демьянычем, принял «во спасение души и тела». Перехватило дыхание, выдавило слезу из глаз, но скоро приятная теплота стала заполнять собою все существо его. Легко-то как стало!

— Рыбу бросим на снег, и она будет долго живая, — сказал погодя Нитягин.

Открыли яму, набитую снегом и льдом, перетаскали мешки. Караси вяло трепыхались — серебристые на белой подстилке. Полмешка рыбы Нитягин оставил снаружи.

— Часть отдам Марье-медведице, часть — Крупене. — Постоял, подумал. — Крупеня карасям не очень обрадуется. Ему стерлядей подавай… Ну, я схожу на нефтебазу, а ты тут побудь!

…Вернулся Иван Демьяныч часа через два. Он еле стоял на ломких ногах. Грудь нараспашку, сапоги в глине по самые отвороты, шапка повернута ухом на лоб. Кривлялся, щерился, цвиркал слюной. Сказал самодовольно:

— Нет, Марья — на уровне баба! И угостила, и закусить дала! Ты сам жарь себе карасей, а я тут прилягу да погляжу, как ты это будешь делать!

Пока Иван Демьяныч ходил на нефтебазу, Федор Ильич все успел просушить, накочегарил печь так, что от нее несло жаром пустыни. На дворе вечерело, ветер утих. Слышно было, как гомонятся под навесом кряковые подсадные. На той стороне Оби, в большом рабочем поселке, на стрелах и башнях погрузочных кранов зажглись огни. Проходящие мимо суда изредка подавали сигналы, должно быть, Нитягину, но он их не слышал.

Синебрюхов взял противень поглубже, уложил в него очищенных карасей, посолил, поперчил. Поместилось всего четыре. Крупная рыба попалась им на «нитягинском» озере!

…Иван Демьяныч лежал на диване, потом перелег на засаленную кровать. Подрыгивал неразутой ногой, поглядывал. Когда караси изжарились, он вскочил и присел к столу с важным видом, подвинул к себе все ножи, перебрал и зажал в горсти. Затем небрежно высыпал их перед Федором Ильичем.

— Возьми на память себе, какой пожелаешь! Кроме этого — с темной ручкой. Им я лосям кровь выпускаю! Когда сразу не спустишь кровь — мясо дрянь!

— И много ты бьешь лосей? — спросил Синебрюхов.

— По потребности!

Нитягин ковырял карасей вилкой, выламывая у рыбин поджаристые бока.

— Я выпью еще, — сказал.

— А я не буду! Ты заметил, какой я питок. Раз за встречу. Раз под уху. Раз от простуды. И хватит.

Иван Демьяныч все делал наперекор. Стал раздражительный, ко всякому слову Федора Ильича придирался.

— Помнишь — ты веслом меня на осенней охоте огрел? Помнишь?!

— Когда это было? Сто лет назад! — усмехнулся Федор Ильич. — И знаешь, за что? Ты мне ерша за шиворот затолкал! Пока я его доставал, он мне всю спину исколол!

Нитягин, казалось, не слышал того, что говорил ему Синебрюхов. Ивана Демьяныча развозило, как на дрожжах. Федор Ильич опять было вознамерился повлиять на приятеля, остановить его, но где там!

…Прошло еще с час. Нитягин совсем заблажил, одичал. Он нес сущую околесицу.

— Вот садану тебе… промеж глаз… Вот вдарю как…

Язык у него плохо слушался. Синебрюхов с трудом разбирал, что он говорил, пуская слюни.

— Размочалился! — сердился Федор Ильич. — Уж я и не рад, что приехал к тебе! Много ты пьешь, до безобразности! Посмотрел бы хоть сам на себя! Глаза-то дикие. Ложись-ка спать! По старой дружбе прошу.

— Я тут хозяин! Не лягу! — огрызнулся Нитягин.

— Уложу. Вниз лицом, чтобы, значит, с тобой беды не случилось. — И Синебрюхов пошел к нему.

— Не подходи! — зарычал хозяин на гостя и схватил длинный нож с черной ручкой.

Синебрюхов, не оробев, но как-то в душе содрогнувшись, стал перебирать в памяти известные ему отражающие удары. Он мог бы повергнуть Ивана Демьяныча кулаком… Мог ударить ногой в живот… Мог просто выбить нож… Но он не верил, что Нитягин сошел с ума окончательно. Прижавшись спиной к косяку, Синебрюхов цепко держал Ивана Демьяныча взглядом и думал:

«Неужели настолько осатанел?! Неужели он так меня ненавидит? Но, бог мой, за что, за что?!»

Иван Демьяныч приблизился к нему вплотную, начал похабно ругаться. Вспомнил все их прежние драки и ссоры, все былые обиды. Брызги слюны долетали до Федора Ильича. А нож мелькал и мелькал перед глазами. Сощуренный взгляд желтых нитягинских глаз выражал вот что:

«Ты побежишь! А я тебе вслед начну улюлюкать! Беги же, беги, мать твою…»

Но Федор Ильич бежать никуда не хотел. И стояли они друг против друга. Один матерился, другой с презрением молчал. И только когда Нитягин назвал Синебрюхова трусом, Федор Ильич произнес:

— Я не трус, а вот ты дурак форменный…

И в эти секунды бакенщик нанес ему удар ножом в левое предплечье. Ударил и отскочил. Боли Федор Ильич не почувствовал, но в нем все кипело. У печки лежал топор, кочерга… Что же будет тогда, если он?.. Нет-нет! Лица жены, детей ясно предстали перед ним.

«Избавь меня, светлая сила! Надо уйти! Сию же минуту! Немедля!»

…Кровь сильно смочила рукав: Федор Ильич ощутил ее липкую теплоту, особый солоноватый запах. Он сдернул с гвоздя свое полотенце, обмотал, затянул потуже. Спокойно уже и смиренно думалось:

«Бог с ней, с этой встречей… Пойти попросить перевоз, зайти к доброму человеку деду Михею. Там и вещи мои… Первым долгом, найти надо Марью-медведицу. Ничего не рассказывать ей. А если сама догадается — пусть!»

— Ты как? — спросил осовело Нитягин.

— Пошел ты ко всем чертям, — не повышая голоса, ответил Федор Ильич и ударил здоровым плечом в дверь. Вся в оковах и скобах, она подалась не сразу.

Крыльцо…

Массивный заплот…

И вот она — Обь! Открылась широкая, вольная. Холодный ветер, вдруг вновь поднявшийся, ласково, как показалось ему, стер жар с лица. Защекотало в горле…

Шел он на нефтебазу. И укреплялась уверенность в нем, что Марья ему поможет…

Мельком взглянул на небо. Низко шли многослойные тучи. Шли и не таяли. Наоборот — густели.

В эту пору они приносят здесь льдистую крупку или мокрый липучий снег.

Ненастные дороги

1

День за днем, ночь за ночью падали серые проливные дожди вперемежку с сырыми тяжелыми снегами. Изредка лужи и грязь на дорогах прихватывало робким, нестойким заморозком, наползали туманы — знобящие, стылые, седина их окутывала весь город, округу его. Машины двигались медленно, с зажженными фарами и подавали сигналы. Затяжное ненастье сковывало и подавляло.

— Яким бородатый! — в который уж раз восклицал Сергей Васильевич Погорельцев. — Третья неделя без солнца и месяца, словно в подвале каком. Нормальной работы нет, одна чехарда…

Инженер Погорельцев, строитель, с немалым житейским и деловым опытом, человек по натуре живой, жизнерадостный, не любил этого вялого, оцепенелого состояния. Работы — по горло, до отпуска надо было успеть разгрести кучу дел, а тут небесная канцелярия не идет ни на какие уступки, словно прижал тебя лиходей, супостат, загнал в угол, приставил рогатину и похохатывает.

Лихо терпеть Погорельцеву приходилось, но он не стонал, не роптал, своей ноши на чужие плечи не перекладывал: хватало выносливости и силы, хотя с виду и не могуч был. В его поведении лежала простая истина, что жар надо уметь загребать только собственными руками. Вообще уныние не западало надолго в сердце Сергея Васильевича. Он умел перестроить себя, подбодрить, не давал разгуляться хандре, а то иссосет ведь душу, разольется по всему телу ядом. Вот ему сорок семь, но никто не дает этих лет Погорельцеву. Жирок не оплавил живота, шеи, медлительность не сковала суставы: гибок, как ивовый прут. Да и откуда им взяться — нерасторопности, сытости? Три пятилетки тянул Погорельцев лямку начальника цементного цеха родного домостроительного комбината в славном сибирском городе. Легко ли, спросите? Что вы, милые! Давил цемент на плечи Сергея Васильевича — поджилки тряслись, шея вытягивалась, будто у гусака. На той незавидной работе Погорельцев совсем «обезжирился». Близкие стали опасливо спрашивать, здоров ли он. Кому с улыбкой, кому со смешком отвечал, что у него легкость в теле и ясность в мыслях. На курорт? Не поедет! На юге ему делать нечего. Лучше на реку, на озеро — подальше в тайгу куда-нибудь. И направлял в отпуск стопы свои к отцу в деревню. Мать у Сергея Васильевича давно умерла, отец жил с тех пор одиноко, рыбачил еще и охотился, хотя годы уже подкрались к восьмидесяти.

Встречи с отцом волновали Погорельцева до слез. Старик выходил на крыльцо, опускал руки на узкие плечи сына, ощупывал их, словно проверял на прочность, заглядывал внимательными глазами в родное лицо, впитавшее столько цементной пыли, что под кожу въелась сероватая копоть, и, качая головой, произносил:

— Не меняешься… В суровую дратву скрутила тебя эта железобетонка!

— Суровая нитка — крепкая, — с улыбкою отвечал Погорельцев.

— Правда твоя, сынок…

Отец садился на лавку, набивал крепким табаком трубку, окутывался свирепым дымом (Сергей Васильевич не курил, и его удивляла выносливость старика), в задумчивости покашливал, и, уняв таким образом родительское волнение, начинал собирать на стол, кормил сына досыта, а сам ел мало.

Посмеивались над сухопаростью Погорельцева, а может быть, именно она и помогла ему выжить.

Лет восемь тому назад, возвращаясь с женой из деревни такой же вот слякотной осенью под вечер, не заметил он на дороге кучу свежего гравия. А когда углядел, уже было поздно. «Жигули», которые продали Погорельцеву не так давно как передовому строителю в тресте, опрокинулись от удара, выбросились под насыпь. А было и круто, и глубоко…

Жену его звали Татьяной Максимовной. Закройщица дамского платья в городском перворазрядном ателье, она пользовалась, как пишут обычно в газетах, «почетом и уважением», потому что была редкая мастерица. Спокойная, полная женщина отличалась поистине кротким нравом, имела веселую душу и доброе сердце, плясунья была и певунья… Она умерла на месте аварии еще до прихода «скорой»… Сергей Васильевич тоже лежал без сознания… Он выжил, но смерть жены потрясла его: он был в этом повинен. Крепкая натура Погорельцева дала трещину. Не сразу утихомирилась, отдалилась боль. Как только поправился полностью — в отпуск ушел, уехал строить по договору телятник в колхоз неподалеку от районного центра Пышкино, на реке Чулым. Нужно было развеяться и заработать деньжат на восстановление разбитой машины.

Время, работа, близость природы мало-помалу вернули ему силы, стал замечать он звуки и краски, лица и голоса. И прежде не было полного отрешения от мира, но воспринимался он как-то тускло, через потуги.

Однажды на улице, весною уже, он встретил молодую женщину, которой обязан был многим. Медсестра Клавдия Федоровна заботливо ухаживала за ним те долгие семь недель, что он пролежал в больнице.

— Как ваши косточки? — спросила она.

— Ныть перестали, срослись накрепко. — Он улыбался ей. — Это вы меня надоумили пить живокость! Удивительное растение, надо сказать.

Она пожала одним плечом и тоже ему улыбнулась, но тут же лицо ее приняло обычный вид озабоченности, задумчивости.

— Чем-то расстроены? — спросил участливо Сергей Васильевич.

— Ничем особым…

— Хотите сегодня в театр?

Это вырвалось у Погорельцева неожиданно, как бывает неожиданный вздох. Она согласилась. С тех пор они стали видеться почти каждый день.

Клавдия Федоровна была невысокая, смуглая, длинные волосы рассыпаны по плечам — золотистые, мягкие. Он знал, что она их не красит: такие сами по себе, удивительные. Полногубая, густобровая, кареглазая, медлительная в движениях. Шла ли, брала ли чего, Клавдия Федоровна будто боялась наткнуться на что-нибудь колючее, острое. Еще в больнице он слышал, что ей двадцать семь лет, замужем не была. Тогда, как-то совсем незаметно для самого себя, он прикинул разницу их возраста… Многое ему нравилось в ней, но не по душе были скрытность, неразговорчивость. Сам общительный, Сергей Васильевич ценил это качество и в других. Когда они стали встречаться часто, Погорельцев понял, что она едва ли откажет, если он ей предложит выйти за него замуж. Он это понял, но с предложением не спешил. Что-то сдерживало его, только он сам не знал что…

Погорельцевы когда-то выстроили себе скромный домик за городом, развели садик, огород, соорудили на задах баньку. Теперь, как только стало теплее, он начал ездить туда с Клавдией Федоровной.

Ей нравилось там бывать. Погорельцеву было приятно видеть, как Клавдия Федоровна красиво рвет подснежники на поляне под соснами. Вот, наклонившись, берет она цветок двумя пальцами и отщипывает его у самой земли острыми, отлакированными ногтями. Движения ловкие, хоть и медлительные. Тут сорвет стебелек, там — и уже горстка подснежников красуется в ее маленькой узкой ладони.

Они спускались к пруду, который питали ключи, бьющие из подножия небольшого холма. Вода здесь еще не везде очистилась ото льда. На придвинутой к тому берегу темно-зеленой льдине сидела ворона и клевала какую-то кость. В просветы сосновых стволов проступали стены и крыши строений. Скворцы и дрозды шумно хлопотали у своих гнезд.

— А воздух! Кружит голову, — скажет Клавдия Федоровна, касаясь ладонью лба.

Погорельцев вспоминал жену и вздыхал. Она тоже любила природу, чуть ли не плакала при виде подстреленной птицы, когда они попадали на озеро на охоту вместе. Он потом брать перестал в такие поездки жену. Другое дело — по ягоды или грибы. Охота — занятие все же мужское… С Татьяной Максимовной они жили дружно, без упреков и ссор. Вот плохо — детей у них не было, но с этим они как-то смирились. Подумывали взять девочку из детдома. И, наверное, взяли бы, не случись беда.

Прошлое в прошлом. А что ожидает его с этой женщиной, молодой, привлекательной, может, даже красивой? Замкнута, нелюдима. Спросишь о чем-нибудь — вместо ответа кивок, жест или взгляд. Большие глаза нараспашку, и смутное что-то в них, скрытное. То сядет, потупится, опустит на грудь подбородок, молчит. Она приходила в его квартиру — приберет, приготовит поесть что-нибудь немудрящее, вроде глазуньи с салом или котлет покупных, пахнущих больше дроблеными сухарями, чем мясом. Варила лапшу с курятиной, но лапша приедалась скоро… Была между ними и близость, но тоже какая-то постная, бледная, молчаливая. От такой голова не кружится, сердце бешено не стучит. Что-то похожее на ужин в столовой перед закрытием, где наспех проглотишь «дежурное» чуть теплое блюдо.

И все же чем-то Клавдия Федоровна Погорельцеву нравилась. И успокаивала его мысль о том, что в ней еще дремлет, не пробудилась женщина…

Сергей Васильевич мало что знал о Клавдии Федоровне. Родилась на Чулыме, где-то близко от Пышкино. Семья простая, рабочая. В городе Клавдия Федоровна окончила медучилище, в институт поступать не решалась, осталась работать в той больнице, где проходила практику, и работала там прилежно, в чем Погорельцев сам убедился, когда лежал к постели прикованный, весь заштопанный, в гипсе. Были у Клавдии Федоровны два брата младше ее и сестра, еще школьница. А недавно она призналась ему, что о прошлом своем никогда не жалела, ни в чем не раскаивается, ничего объяснять не намерена, что было, то было, ей двадцать семь лет, мужчин она ставит невысоко, не то чтобы презирает их, а… Погорельцев из этого сделал вывод, что Клавдия Федоровна на мужской род обижена, допытываться не стал — не в его это было характере, но покивал задумчиво, слушая ее речи, пожал ей руку. Глаза у нее увлажнились, пальцы дрогнули. Она глядела на него молчаливым и благодарным взглядом.

В тот день они у пруда развели маленький костерок, накидали в огонь старых сосновых шишек. Дым тянулся белесый, с приятным запахом смолки. Он обнял ее, привлек к себе. И сказал:

— А почему бы нам не пожениться? Сойтись мы уже сошлись, осталось поставить росписи.

— Ты так считаешь? — Мелькнула улыбка на пухлых губах, вскинулись брови, и она тут же, как обычно, потупилась.

— Ну в самом деле! Мы давно не чужие. — Сергей Васильевич поцеловал ее щеки, приник к губам. Они не разжались в ответ, и взгляд был бесстрастным.

Его не обидело это. Не всегда же она с ним будет такая скрытая, скованная — прорвутся наружу чувства, растопится холод, заговорит в ней душа. И только он так подумал, как прижалась к нему вдруг Клавдия Федоровна, прильнула щекой к щеке, заплакала тихо. Слезам ее он не мешал, не спрашивал, по какой кручине она перед ним печалится — вину ли оплакивает, страшится ль чего, а может, и просто радуется, что все у них кончится делом — не пустой болтовней.

Поплакав, отошла от него, спустилась к пруду, зачерпнула в ладонь воды, омыла лицо, утерлась платком. Ресниц она тушью не подводила, губы не красила. Погорельцеву нравилось это. Татьяна Максимовна тоже не увлекалась косметикой, только волосы ходила обесцвечивать в парикмахерскую — рано седеть начала.

— Пойдем в дом топить печку и ужин готовить. Я что-то проголодался. — Погорельцев подал ей руку, и они пошли в гору по тропке.

На полянах цвели первые одуванчики.

— Сорняк, а полезный, — сказала она. — Из корней можно делать пикантный салат.

— Неужели?

— Да. У меня есть рецепт. Правда, с этим пикантным салатом много возни, но когда-нибудь стоит попробовать…

Прошла весна — затяжная, холодная, миновало лето — не жаркое — с дождями и грозами, наступил погожий сентябрь. Впервые повез Погорельцев Клавдию Федоровну в родную деревню.

Свекор обнял свою новую сношеньку, поцеловал, прослезился. Сергей Васильевич так и не понял, почему плакал отец: радость ли душу старика тронула или печаль по Татьяне Максимовне, которая прежде была ему мила и люба.

Наутро старик повел сына с женой на болото по клюкву. Держалась хмурая погода без ветра, мошка-мокрец наседала тучами, лезла в глаза и уши. Скоро лица у городских вспухли и покраснели. Пухлые губы Клавдии Федоровны так и пылали, а мочки ушей стали малиновые с синевой. Но она клюкву брала, не бежала к костру под дымок. Наедине отец сказал сыну:

— Терпеливая. Ежели уживетесь и появятся детки, то и жалеть не об чем…

Ребенок у них появился: черноглазая Оленька. Погорельцев бережно нес из родильного дома белый в кружевах сверток, а Клавдия Федоровна, побледневшая, с заострившимися скулами, глухо жаловалась:

— Мучительно рожать в первый раз да еще к тридцати годам.

Погорельцев похвалил Клавдию Федоровну, над собой пошутил, что он «молодой папа и вполне счастливый».

— Ты сына ждал, а родилась дочка, — обронила чуть слышно жена.

— Я, знаешь, рад, Клава! — ответил Погорельцев, перешагивая через апрельскую лужицу. — Пусть нынче девочка, в другой раз будет мальчик.

— Нет уж! — она почти вскрикнула. — Я этот ад стороной обойду.

Он промолчал, но слова Клавдии Федоровны задели его. Когда подошли к подъезду, не удержался:

— У матерей наших было по четверо-пятеро…

— Лишнее ты говоришь. С меня одного предостаточно.

Оленьке пять миновало, а Клавдия Федоровна и не подумала отступить от тех своих слов. Погорельцев, достаточно изучив характер, натуру жены, особенно не настаивал. Да тут еще жизнь у них осложнилась: супруга начала отчего-то страшно худеть, все висело на ней, она сделалась угловатой, костлявой, в больших глазах накрепко затаился испуг. «Что же такое со мной происходит? — казалось, спрашивал ее взгляд. — Что меня ждет?» Былая нерасторопность, медлительность Клавдии Федоровны переросли в болезненность, апатичность. Она стала ругать свою профессию, которую раньше хвалила. Стирка белья и кухня ей были в тягость. С охотой она только шила, кроила, вязала и перевязывала из шерсти. К этому страсть ее не угасла, а даже усилилась. Случались порывы души, своего рода взлет одержимости, когда Клавдия Федоровна бралась за приготовление плова, котлет, голубцов по рецептам, начинала придумывать замысловатые торты. В поток этих страстей попадал Погорельцев: в фартуке, тоже возбужденный, он прокручивал мясо, обваривал капустные листья или взбивал сливки с сахаром. Плову и голубцам Погорельцев был рад, от тортов отворачивался: сладкое, сдобное он не любил. Ему нравились щи пожирнее, с капустой, морковью и пережаренным луком, с добавкой томатной пасты и острых приправ; соленое сало с чесноком и мягкой, сочной «шкиркой»; тушеное мясо с картошкой и все теми же обжигающими приправами. Когда эти блюда готовила Клавдия Федоровна, получалось почему-то невкусно. Не упрекая жену, не споря, Сергей Васильевич, теперь постоянно засучивая рукава, становился к плите и чудодействовал. В ход шли петрушка, укроп, сельдерей, красный перец. В рецепты он не заглядывал, брал и клал на глазок, а выходило и ароматно, и вкусно, и сытно. Клавдия Федоровна его похваливала. Погорельцев сиял. Скоро жена привыкла к такому порядку и сама в лучшем случае бралась помочь почистить картошку да оскоблить морковку. Зато она не уставала собирать и накапливать рецепты блюд. Из газет и журналов Клавдия Федоровна натаскала их целую кучу, вложила в папку, и лежала папка зашнурованной на полке у холодильника рядом с толстенной книгой по домоводству. Погорельцев каждую весну подшучивал:

— Интересно, какой он — пикантный салат из корней одуванчиков? Кислый? Вяжущий? Сладкий?

— Горький, как хина!

Клавдия Федоровна бросала на мужа пронзающий взгляд, надувала капризно губы и садилась у швейной машины в маленькой Олиной комнате, где частенько спала и сама, когда сильно недужила.

А недужила она по многу дней. И это мешало нормальной жизни.

Общительный Погорельцев, наслушавшись от старых знакомых упреков в том, что он зазнался, зачванился — к другим не ходит и сам к себе никого не зовет, — начинал вкрадчиво подступать к жене, мол, пора бы устроить дома хоть раз какой-нибудь праздник, но встречал тот же взгляд, те же сердито поджатые губы. Бывало так и в большие календарные даты, и в обычные выходные дни. Вышло так и в канун шестилетия Оленьки. Погорельцев сказал Клавдии Федоровне без всяких подступов:

— Против Сербиных ты ничего не имеешь, надеюсь. В эту субботу Оленьке будет шесть лет. Пусть к нам они придут. Все же друзья мы с ними, заходим частенько к ним.

Клавдия Федоровна задумалась, глаза ее потускнели, вязание (она довязывала себе, наверно, уже восьмую кофту) упало из рук на колени.

— Ты Сербиных уже пригласил?

— Пока еще нет. Собираюсь.

— Я устала. Мне опять нездоровится. Надо жарить, варить, стряпать. Потом убирать со стола, мыть посуду…

— Экая сложность, Клава! Я — за одно, ты — за другое. В холодильнике мясо есть, колбаса, рыба. Вот сыру купил. Обещали достать мне венгерского сухого вина. Мы, мужики, побалуемся водочкой. Ну как без людей-то жить?

Она молчала.

— Хочешь, я сам все сделаю? А Оленька любит на стол накрывать. Гостям она рада бывает. Ты разве не замечала? Тебе и заботиться ни о чем не придется. От тебя только улыбка требуется.

И не вкладывал он в эти слова ничего обидного, а Клавдия Федоровна вспыхнула, поднялась со слезами с дивана, ушла в ванную, пустила из крана воду, и послышались всхлипы.

— Тошнота, — проговорил вполголоса Сергей Васильевич и умолк на весь вечер.

Так Сербиных на Оленькин день рождения они и не пригласили. Мучило это Сергея Васильевича. Он помнил, что несколько раз заикался при них о предстоящем празднике, обещал лосятиной угостить, язями копчеными жирными. Пришлось идти извиняться, мол, жена приболела — болит голова, слабость в теле, нет аппетита.

— Сережа, ты бы ее полечил на курорте, — озаботилась жена Сербина, Валентина Августовна, женщина бойкая, пышущая здоровьем, домохозяйка отличная. — И вправду она у тебя как мощи святые!

— Роды тяжелые были, — сказал Погорельцев, повторяя слова жены.

— Такое бывает — после первого ребенка. И чтобы вернуть женщине лучший вид, надо давно было заказать второго.

— Не желает. Говорил ей о том же… — Погорельцев понурился и вздохнул.

— Поди, загонял ее по абортам! — озорно выстрелила в него глазами Валентина Августовна, усмехнулась в сторону. Крылья носа у нее расширились и покраснели.

У Сергея Васильевича выпятился кадык. Он проглотил воздух и почувствовал, что лоб покрывается потом. Прямоты, непосредственности у Валентины Августовны хватало. К этой особенности ее резать все напрямую давно уж привыкли и Погорельцев, и Сербин, и остальные, кто с ними водил знакомство и дружбу. Сергей Васильевич и теперь всерьез не обиделся, но слова Валентины Августовны задели его.

— Ты у нас в районе народный судья, и говорить тебе лишнего не полагается, — заметил спокойно и назидательно Погорельцев.

— Спасибо — напомнил, — опять усмехнулась Сербина.

— Моя жена чем-то больна, но врачи ничего не находят. Куда как паршиво в медицине у нас с диагностикой! Крутят больного, вертят, кишку заставляют глотать, а толкового ничего сказать не могут… На курорт, я ее посылал, но она не хочет. И в деревню не едет. Чтобы попить молока, поесть свежих ягод. Чего бы, казалось, проще, доступнее этого! Она какая-то, знаешь, очень домашняя.

— Верно, Сережа, — кивнула Валентина Августовна. — Хорошо, что домашняя… Ты на меня не сердись. Нам твоя Клава нравится. Не переживай.

Это она ему говорила, Погорельцову! Да он не дает жене лишнего шагу ступить, почти все по дому за нее делает. Не ругает, смирился с ее капризами. Может, оно и плохо. Может, покруче бы надо, пожестче? Вот как согласиться ему с ее отношением к друзьям? Кто ни зайдет из приятелей — стрелы в них мечет, холодом обдает. Татьяна Максимовна была у него не такая — привечала гостей, к той и в полночь зайди — скатерть выстелит. К ней вполне подходили некрасовские слова: «Посмотрит — рублем одарит». А Клавдия Федоровна если уж глянет — свой червонец достать из кармана впору и на стол выложить, откупиться от карих очей ее. Да, говорил один гость так Погорельцеву, чего там скрывать… И зарастала тропа к дому Сергея Васильевича, некому было торить ее.

В семейной жизни уступчивость не помеха. Погорельцев уступчивым был, но и перечил, бывало, Клавдии Федоровне, без заносчивости, однако. Слезы жены заставляли его отступать, и она этим пользовалась. Ему было легче пойти в ледяной воде искупаться, чем видеть, как плачет Клавдия Федоровна, как испуганно, жалобно смотрит при этом Оленька.

У себя на работе Погорельцев заматывался. Весной к служебным делам наваливались заботы по приусадебному участку. Там у него был тоже полный порядок: грядки ухожены, сорняки выполоты, кусты малины, крыжовника, жимолости подкормлены, огурцы политы теплой водой. Клавдия Федоровна большого рвения к саду и огороду не проявляла. Ягоды, правда, она собирать приезжала. Цветочки рвала…

Утехой Сергея Васильевича по-прежнему оставалась охота. Читал Сабанеева, Пришвина, выписывал журналы, где было немало ценного о любительской и промысловой охоте, рыбной ловле. Клавдия Федоровна увлечениям его не препятствовала. Когда случалось с добычей ему возвращаться — особенно не радовалась. Только дочурка бежала навстречу, заглядывала в рюкзак, извлекала оттуда трофеи. Присядет на корточки, погладит клювы и лапки, поднимет поочередно птичьи головы, спросит что-нибудь вроде этого:

— Почему они грустные?

— Я их подстрелил на охоте, — приходилось ему отвечать.

— Ты их убил… А когда они летали, на каком языке говорили?

— На разных, дочка…

Он как-то привез из тайги пять глухарей — старых, тяжелых петухов в темно-бурых перьях, с мохнатыми сильными лапами, краснобровых. Клавдия Федоровна села ощипывать их на кухне, он стал помогать, но его срочно вызвали к директору домостроительного комбината. Вернулся домой он часа через три, застал жену плачущей, в ворохе перьев и пуха.

— Что с тобой?

— Сорвала кожу с пальцев об эти железные перья!

— Ладно. Я больше не буду стрелять глухарей…

Тяжелый взгляд, ухмылочка нервная, и застучали по полу каблучки, зацокали, словно козьи копытца. И видел он в приоткрытую дверь ванной комнаты, как умывалась она, как двигались ее острые локти, как дрожали выступающие коленные чашечки.

В такие минуты Погорельцева охватывала глубокая жалость к жене. Он сразу же вспоминал все доброе в их отношениях, отметал, как сор, дурное, нерадостное, досадное. Подвижная, чуткая была у него душа. Живо представлялась ему Клавдия Федоровна другой — шутливой, веселой, заботливой. Да, выпадали и такие минуты в его новой семейной жизни. И тогда он просил ее:

— Будь нежной, доброй. Неужели так трудно?

Она обещала и забывала свои слова.

Чем поддержать здоровье?

Мед пила. Масло он ей доставал облепиховое. Пивными дрожжами пользовал. А толку не было. Даже сказал сам себе иронически: «Не в коня овес, не в бабу корм!» Пожаловался недавно при встрече отцу. Старик выслушал, погладил свою круглую стриженую голову со смешно оттопыренными ушами, подумал, ответил:

— Достань медвежьего жира побольше, и пусть твоя Клавдия попьет его вдосталь. От такого снадобья много пользы бывает. Я знаю людей, кто на ладан дышал, а потом от медвежьего сала выправился.

— Яким бородатый! — вскинулся радостно Погорельцев. — Все перепробовал с ней, а про это забыл. Поедем с Сербиным добывать косолапого!

— Помог бы вам, да старость мешает, — посожалел отец.

— Не беспокойся. Управимся…

2

Владимир Изотович Сербин был его сверстником. Лет восемнадцать назад их сдружила охота, ночевка в стогу близ озера, на котором они караулили уток на перелете. Понравились Погорельцеву в Сербине простота и открытость. Работал Владимир Изотович слесарем на заводе, вел настройку-наладку каких-то точных приборов. Стрелял он лучше Сергея Васильевича, часто в трофеях его обходил, но добычу всегда делил поровну. В нем не было жадности, и Погорельцев не отличался ею. Согласие вышло у них на редкость, друг без друга они уже не могли обходиться, каждый год брали отпуск вместе весной или осенью. Бывали они и в родной стороне Сергея Васильевича, ездили на погорельцевских «Жигулях» за полтораста верст — сначала за Томь, а там и за Обь. Теперь и не сосчитать, сколько раз это было, но первое путешествие в памяти сохранилось ярко.

Теплая осень стояла, с парными туманами по утрам, не то что нынешняя — промозглая, слякотная. С рассветом отправились в путь. Сосновый бор, чистый и мшистый, молчаливо стоял по обе стороны дороги. Опустили стекла: смолистый воздух наполнил салон машины.

За Обью хвойный лес кончился. Медью горел осинник, желтел березняк. Продольные листья ветел лежали, топорщась, на влажной земле, на ровных чистых полянах, подобно ковру.

Дорога пошла гривами. В одном месте, за оврагом, надсадно рычал бульдозер. Когда сбрасывали обороты, слышались возбужденные голоса. Издали Погорельцев увидел, как на солнце блеснул нож бульдозера. Донесся собачий лай.

— Стоп! — сказал он. — Пойдем за овраг. Я знаю, чем они там занимаются. Отец рассказывал мне про такую «охоту»…

Полезли через колючки шиповника, поднялись по овражьему склону. В отдалении, у кромки бугра, елозил бульдозер.

— И не совестно вам?! — закричал Погорельцев.

Бульдозер замер. Из кабины высунулся сухощавый

молодой парень, шмыгнул носом, сплюнул.

— Чего орешь — людей пугаешь? — огрызнулся тракторист, продолжая нагло поглядывать на подошедших.

На куче взрытой земли стоял плотный, коротконогий мужчина в новенькой телогрейке и старой ондатровой шапке. Тяжелая желтая глина облепила его сапоги, колени. Рядом копались собаки, по уши зарываясь в сырую нору.

— Закурите? — спросил тяжеловесный мужчина, вытряхивая сигареты из пачки.

— Некурящие, — сказал Погорельцев.

Толстяк подмигнул красным, припухшим глазом.

— Барсуков пропасть тут! Давай, Вася! — махнул он рукой. — Срежем еще один пласт, небось, покажутся!

— Во-первых, барсук находится под запретом. Во-вторых, это варварский способ охоты, — внушительно произнес Сербин.

— Сами-то кто такие? — тугим голосом спросил толстяк.

— Горожане. — Погорельцев поманил его в сторону. — Я помню вас. Вы прораб семнадцатой мехколонны! Шатохин ваша фамилия?

— Да, — не смутился, но как-то обмяк прораб.

— А я инженер Погорельцев, из домостроительного.

Помню, выступали вы на одном совещании, ругали поставщиков…

Шатохин мотнул раза два головой, как бы удивляясь такому неожиданному стечению обстоятельств, бросил в глину недокуренную сигарету, повернул широкое, побагровевшее лицо к трактористу, распорядился:

— Закапывай яму назад! Да осторожнее — не подави собак! Ну живее, Васек, веселее! Кто бы спорил, только не мы…

Бульдозер начал лениво сгребать комкастую глину назад. Отпугнутые от норы собаки бестолково метались по сторонам, лезли под наползающий вал, обиженно лаяли. Погорельцев и Сербин, по-хорошему распрощались с Шатохиным, возвращались к машине молча. Потом Погорельцев заговорил:

— Мужик, насколько я знаю, толковый, а вот потянуло побезобразничать. Но ведь устыдился! Видел, как он сменился с лица, когда я сказал, что видел его?

— Может, не от стыда — от досады, что помешали, — усмешливо заметил Сербин.

— Не думаю. А впрочем, черт его знает! Беда, какие горе-охотники есть…

Часа через два, одолевая ухабы и рытвины на глухом проселке, приехали они в родной дом Погорельцева. Ночевать не остались, ушли с бреднем и ружьями на луга, соорудили шалаш на чистой выкошенной гриве меж двух озер. Уставленные стогами луга зеленели сочной отавой. Чей-то стреноженный конь одиноко стоял по ту сторону круглого озера. Стало натягивать тучи, воздух влажнел. И дождь долго ждать себя не заставил. Сперва накрапывало, сеяло мелко в безветрии, потом зашуршала трава на крыше их шалаша, волнами заходила осока возле озер, блеснуло и прогремело вдруг. Стреноженный конь сделал несколько неуклюжих скачков в сторону тальниковых кустов и замер, как вкопанный. Дождь лоснил его сытую черную спину, скатывался с крутых боков. Шкура взблескивала при вспышках молний… Гроза гуляла над скошенными лугами почти всю ночь, поздняя, непредвиденная гроза…

Они не спали — лежали и слушали, как громыхает и льет в сплошной черноте, рассуждали о том, что бредень завтра мочить не придется: карась в грозу зарывается в ил. Вспоминали одного городского знакомого, находчивого рыбака, который додумался протянуть трактором по дну озера борону после грозы, взбаламутил, расшевелил сонную рыбу, а уж после проневодил удачно.

К утру небо очистилось, вызвездило. За шалашом в сене пищали мыши. Над мокрыми луговинами плавно стелился в полете лунь. Потянулись с кормовых мест утиные стаи.

Славно в тот выезд они поохотились!

В городе Погорельцев и Сербин жили в соседних пятиэтажных домах. Квартал был удобный: кинотеатр, магазин, кафе, огромный спортивный комплекс, где можно было поплавать в бассейне и попариться в сауне. И чем больше удобств и благ получали они от жизни в городе, тем сильнее тянуло их на природу. Эта осень со своими нескончаемыми ненастьями, грязью и слякотью могла у других любителей странствий отбить желание высовывать нос из теплой, уютной квартиры. Но Погорельцев со своим другом и мысли не допускал, что можно скоротать отпускные дни в городе. Наступит рано ли поздно пора ясных морозных дней, белых порош. А не наступит, так они умотают в тайгу и в такое неподходящее время. Погорельцев, конечно же не без хлопот, купил лицензию на медведя, выписал ее на пышкинские угодья. Он надеялся там на поддержку колхозного председателя Петра Петровича Кошелева, у которого Сергей Васильевич строил в хозяйстве телятник. Человек на слово крепкий, без суеты, хозяин, каких поискать, Кошелев обещал помочь «застолбить» берлогу через местного егеря. До отпуска им с Сербиным оставалось не более трех недель. Оба считали деньки, готовились исподволь, старались успеть с делами на производстве. В строительном управлении было много незавершенных объектов, год подходил к концу, приходилось «покряхтывать». Погорельцев на себе это чувствовал: рабочего дня не хватало.

Погорельцев не считал понедельник самым тяжелым днем в неделе. Но именно так случилось, что предотпускной понедельник дал начало многим волнениям и неприятностям.

К Сергею Васильевичу на работу явился в двенадцать часов высокий грузный мужчина в мокром плаще и шляпе, обнажил лысую голову и церемонно представился:

— Борис Амосович… Разрешите присесть? Спасибо! Набегался за день так, что и в такую собачью погоду жарко. Если б я знал, что значит построить дачу, в жизни не взялся бы! Как струны, жилы звенят…

— Вы из какой организации? — спросил Погорельцев, отмечая в душе, что посетитель не производит приятного впечатления.

— Я, понимаете, к вам, Сергей Васильевич, — сказал он весомо, значительно, заглядывая при этом в бумажку, уточняя, видимо, имя и отчество инженера из отдела комплектации. — Именно — к вам! И по личным делам!

На крупном лице Бориса Амосовича бисерно выступил пот, а может быть, это были капли уличной сырости. Он вынул из кармана скомканный платок в широкую черную клетку, обмахнул щеки и лысину, коснулся ушей, тоже крупных, как все черты его лица, подбородка и шеи, уже начинающей дрябнуть.

— Вы Семен Семеныча знаете? — продолжал баском Борис Амосович. — Ну, конечно, конечно! Ваше большое начальство, ваш бог. А бога, как утверждают церковники, не могут скрыть ни деревья, ни горы. Бог, мол, виден даже за горизонтом!

Погорельцев сел поудобнее, но ни слова не вымолвил — слушал.

— Значит, начал я строить дачу. Столько возни! — дачник стукнул ладонью по шее: получился довольно звонкий шлепок. — И гвозди, и скобы, и плахи, и рейки — все вот на ней, на вые! И постоянный вопрос: где взять, достать? Да и цены! Карман выворачивают! Но, себе думаю, одолею, переживу. Я оптимист до мозга костей.

— Вы что-то у нас хотите приобрести? — Как человек деловой, Погорельцев не любил много слов там, где достаточно нескольких.

— Уже приобрел! Уже выписано и оплачено! Краска, олифа, цемент, фальцованный тес и… кровельное железо. Хотел бы все это сегодня же получить!

Взглянув на часы, Погорельцев кивнул:

— Только после обеда получите. Готовьте транспорт и грузчиков.

— Будут! Очень рад, что меня к вам послали! — Его лицо выражало восхищение. Изогнув белесые брови, отчего лоб наморщился, Борис Амосович навалился туловищем на стол, приблизился к Погорельцеву и произнес, понизив голос до полушепота: — Там во дворе моя легковая машина… Не хотите ли перекусить? Яблоки есть, салями, голландский сыр, ну и, конечно, хлеб наш насущный… Могу предложить рюмку-другую коньяка. Я бы охотно с вами, но — за рулем!

Погорельцев перевел дух, будто вынутый из холодной воды: так накатил на него словесным потоком Борис Амосович.

— Не утруждайте себя напрасно, — несколько даже смутился инженер Погорельцев. — Вы — за рулем. Я — на работе. И вообще коньяк не по мне.

— Предпочитаете, значит, водочку? — привскочил посетитель, и по лицу его растеклось удовольствие. — Согласен. Чертовски с вами согласен! Дешевле и злее! Но коньячок, с позволения сказать, расширяет сосуды лучше, не дает резкого торможения. Если, к примеру, у вас гипертония, скажем, как у меня, то сердце надо щадить. — Он вскинул левую руку, прищуристо посмотрел на часы. Щеки от возбуждения пылали. — Итак, обеденный час. Я к вам еще наведаюсь. Семен Семеныч очень хвалил мне вас, говорил, что мы обо всем можем договориться. Наилучшего мнения об инженере Погорельцеве, да-с!

Борис Амосович поднялся, чтобы уйти, но заинтересованный Сергей Васильевич остановил его.

— Вы с ним вместе служили, учились, работали, с Семеном Семеновичем-то? Или, быть может, он вам родней доводится? — Погорельцев передвинул под столом ноги.

— Ни то, ни другое! А просто однажды… была у него ко мне, кандидату наук Мышковскому, маленькая нуждишка. Сын его учится в нашем политехническом институте, ну и… много, знаете, пропускал лекций, оброс долгами-хвостами, и вот уж грозило ему отчисление… Отец пошел хлопотать, и судьба навела Семена Семеновича на меня!

Какое солидное, многозначительное выражение лица стало вдруг у Мышковского! Брови полезли на лоб, глаза округлились, смотрели теперь поверх головы Погорельцева. И Борис Амосович продолжал доверительно:

— Я человек отзывчивый. Если ко мне обратилось такое лицо, как Семен Семенович, за мной дело не станет. Навел я мосты, навел! Но это все между нами, Сергей Васильевич… Договорился с одним, с другим… Подержали на коврике неуспевающего сударя-студента, по-отечески пожурили и… положеньице выправили! Семен Семеныч благодарил меня и просил обращаться, если какая нужда… Вот оно так все и было! Простая житейская ситуация. Куда деваться! Все мы оплетены невидимыми проводами… Люблю профессию строителя! Как сам стал строиться, так втройне возлюбил!..

У Погорельцева в этот день был плохой аппетит, ломило затылок. А тут еще Мышковский… После обеда они с ним бегали по складам, выбирали тесины получше — незаветренные, сухие, непокоробленные. Инженер даже сам помогал ему их грузить, лишь бы скорее спровадить назойливого Бориса Амосовича.

В углу двора отдела комплектации, под забором, лежали в беспорядке нащельники. Мышковский стал охать, что вот и они б ему пригодились, и лишний десяток плах тоже не помешал бы, что он был бы обязан этим Сергею Васильевичу, что если бы Погорельцев ему разрешил прихватить, то Семен Семеныч и слова не сказал бы… Экая мелочь, сущий пустяк! Мышковский знает небось, сколько добра пропадает на стройках, ему не надо рассказывать сказки…

— Да возьмите, возьмите! — покусывал губы и морщился Погорельцев. — Киньте поверх машины и нащельники, и вот эти плахи…

Мышковский наконец уехал, пообещав «заглянуть» еще. Сергей Васильевич в душе усмехнулся: послал ему бог клиента! Хорошо, что скоро в отпуск, в тайгу, на медведя. Если выйдет так, как задумано, если будет «забита» берлога, то они с Сербиным в грязь лицом не ударят. Встряхнуть медведя за шиворот хоть и опасно, да проще, чем угодить Мышковскому, которому покровительствует сам начальник треста. А зачем угождать? Как жил, как шел прямопутно, так и живи, иди…

К концу дня Погорельцев, усталый, с неотпускающей головной болью, зашел в свой кабинет прибрать на столе, закрыть в сейф бумаги. Он опустился на стул, вытянул под столом ноги и что-то задел носком твердое слева от тумбочки. Заглянул: в серой бумаге лежал какой-то предмет цилиндрической формы. Взял, развернул… Вот тебе на! Бутылка молдавского коньяка.

— Лиходей! — вслух сказал инженер. — Это когда ж он успел? Я оставлял кабинет незакрытый, выходил, а он тут в бухгалтерии рядом подписывал квитанции. Ну и подсунул вот эту «визитную карточку»! Яким бородатый…

Погорельцев шагал по улице. В его портфеле лежала бутылка-подкидыш.

Жена как раз возвращалась с Оленькой из садика. Увидала дочка — побежала навстречу ему.

— Ты мне яблок купил?

— Оля, — сказала мать, — мы сейчас сходим с тобой за яблоками.

— А я хочу с папой!

— Мне надо сначала зайти ненадолго к Сербиным.

— Зачем? — нахмурилась Клавдия Федоровна.

— Каверза вышла.

— Какая еще?

— Потом расскажу…

Квартира Сербиных вызывала невольное восхищение у всякого, кто к ним заходил. Переступившего их порог встречало чучело токующего глухаря. Огромная птица сидела на спиле соснового сука. Чучело сделал сам хозяин, Владимир Изотович. Прихожая, коридор, вход на кухню сплошь были оклеены золотистыми обоями, привезенными хозяйкою, Валентиной Августовной, из Ленинграда. Она же и расписывала ванную комнату в такие тона и такими рисунками, что создавалось впечатление маленького, но уютного бассейна или аквариума. По краям ванну обрамляли морские камешки самых причудливых форм и цветов, а по стенам, в зеленоватой «воде», «плавали» разноцветные рыбки. Сам Владимир Изотович над художествами супруги посмеивался, но не перечил. Его увлечением было столярное дело. В комнатах размещались столы, шкафы и полки, каких в магазинах не продают. Все прилажено, пригнано, ни щелки нигде, ни задиринки. Ковров мало, а книг тысячи две…

Поднимаясь на третий этаж, Погорельцев подумал, что собственное его книголюбие сильно окрепло под влиянием Сербиных.

Открыла ему Валентина Августовна. Сегодня у нее был свободный, отгульный день, и она, как обычно, употребила его для улучшения квартирных удобств: стоит у порога в «малярном» костюме, с кистью в руках, в спортивной кепочке набекрень, румяненькая.

— Я так и думал, что ты «хибару» свою продолжаешь вылизывать! — сказал он. — Ты это какие опять «сигирийские» фрески наводишь? И так плечом прислониться некуда. Разукрасила!

— Проходи, — улыбнулась Валентина Августовна, поправляя светлые волосы изгибом запястья. — Можешь взять мазилку и помогать мне.

— Не получится. Художник из меня никудышний… А я к тебе с коньяком.

— Молодец! Скоро хозяин придет.

— Он мне не нужен.

— Как так? — Сербина опустила руки по швам, подняла удивленно плечи. — Вы с ним, случайно, не поссорились перед охотой?

— Такого не было никогда и, надеюсь, не будет… Скажи, как расценить такой факт? Приходит к тебе, например, незнакомый субъект, расправляет перед тобой павлиний хвост, хвастается напропалую дружбой с высоким начальством, получает оплаченный стройматериал, а уходя оставляет под столом в кабинете упакованную бутылку с «белым аистом» на этикетке. И я ее взял, но не выпил!

— Этот субъект чем-то обязан инженеру-строителю Погорельцеву?

— Пока нет.

— Значит, он хочет поддерживать с тобой отношения дальше.

— Так и сказал, что заглянет еще.

Они сели на кухне к столу. Валентина Августовна, не пряча усмешки, посматривала на взволнованного Сергея Васильевича.

— Скажи, пожалуйста, как нужно отнестись к этой бутылке с юридической стороны? Что это — взятка, подарок?

— Подношение, голубчик Сережа! — рассмеялась Сербина. — Как будто тебе никто за всю жизнь не ставил бутылки! Начнем с меня. Ты доставал мне лаки, эмаль, линолеум, клей, что-то еще такое. Потом я вас угощала с мужем обедом, наливками…

— Брось подтрунивать. Во-первых, за все это я платил, во-вторых, я помогал вам как друг. И как друг сидел за вашим столом.

— Ты когда потерял чувство юмора! Я ж пошутила… Кто он такой?

— Кандидат наук из политехнического. Фамилия — Мышковский.

— Знать — не знаю, но — слышала. Что строит — дачу?

— Конечно. Начальник треста адресовал его прямо ко мне.

— Ну чего ты печалишься? Не хочешь пить «белого аиста» — верни его Мышковскому. Если ты чувствуешь, что он клонит к мошенничеству, отвернись от него, поставь кандидата на место. Их у нас в городе, кажется, больше двух тысяч. А вообще — посмотри! Забавно все же, куда он клонит, чего он хочет? Не спугивай.

— Возиться не хочется. Нам скоро в тайгу забираться.

— Подумай…

Погорельцев застал жену и дочку за телевизором: смотрели мультики.

— Потом будет фильм про милицию, — сказала Клавдия Федоровна.

— Я детективы люблю, если они хорошие. Но сначала надо поужинать.

— Там щи и котлеты. Оля поела, я еще не хочу.

— Ты так совсем замрешь.

Клавдия Федоровна помолчала, вздохнула. Сергей Васильевич налил себе щей в тарелку до самых краев, обильно посыпал перцу, вынул из холодильника початую бутылку водки, наполнил рюмку, выпил и приступил к еде. На аппетит он не жаловался.

Оленька после мультиков убежала играть к соседской девочке. Послушная, умница, с четырех лет стала читать. Но задумчивая. Это, наверно, от матери. С матерью они ссорятся. Клавдия Федоровна иной раз строжится, когда и шлепнет слегка. Оленьке вовсе не больно, а плачет. Клавдия Федоровна не выдерживает притворных слез дочери, раскидывает руки и сладко зовет:

— Иди ко мне, моя крошечка. Иди, я тебя пожалею и поцелую.

И мир восстанавливается. Отец наблюдает умильные сценки и думает про себя, что это забавно.

Сергей Васильевич часто гуляет с дочкой, когда, конечно, погода хорошая, нет такой слякоти, как теперь. Они заходят в буфеты и магазины, пьют соки, покупают яблоки или арбузы по осени. Арбузы Оленьке нравятся больше яблок, ест их она до тех пор, пока не начинает икать. Тогда надо идти на диван, садиться и ждать, пока арбуз внутри «не растает»…

…Фильм о милиции Погорельцевы посмотрели.

— Понравился? — спросила Клавдия Федоровна.

— Не шибко. Наивно немного. В жизни так не бывает.

— Откуда знаешь?..

— Из наблюдений…

Он прошелся по комнате, сел опять на диван. Уложив дочку спать, Клавдия Федоровна принялась вязать.

— Сегодня ко мне на работе один человек подмазывался, — сказал Погорельцев. — Хочет найти во мне левака.

— А ты раньше левачил когда-нибудь?

— Нет.

Зазвонил телефон.

— Алло! Да, это я, дружище! Да, вот такая история… Что, ты знаешь Мышковского? Скользкий тип? Ну, похоже, похоже… Сразу берет быка за рога. Мы, говорит, пригодимся друг другу!.. Еще бы! Конечно, подумаю…

За спиной Погорельцева стояла Клавдия Федоровна. Глаза большие, расширенные, в них что-то смутное, тревожное.

— Сербины тебе кланяются. — Сергей Васильевич подмигнул жене. — Старомодно, а так приятно — кланяются!

— Это Мышковский подмазывался к… — Она осеклась.

— Он самый. Ну и нюх у тебя: с ходу сечешь.

— Голова разболелась что-то. Пойду я спать. Спокойной ночи…

— Спокойной. Мне спать неохота. Что-нибудь почитаю…

Погорельцев затворил дверь в гостиную, постелил себе на диване и придвинул торшер к изголовью поближе.

3

Не читалось. Отложил книгу, погасил свет. В мыслях «проигрывался» прожитый день, его взаимоотношения с женой. Вот пошла спать первая и даже щекой к нему не прижалась. Татьяна Максимовна, покойница, бывало, ласковой кошкой терлась, а эта скупа на нежности. Иссушили ее недуги, плоть и душу изъели. В первые годы их совместной жизни добрее была, а теперь чем дальше, тем холоднее. Думать так думалось Погорельцеву, но укорять он не укорял, не давал себе воли. Молчалив, терпелив, и дочка дни ему скрашивает. Она будет не в мать. С ней поиграешь, спать отнесешь — она ухватит тебя за шею ручонками и скажет:

— Папа, давай обцелуемся!

И тает от таких слов сердце у Сергея Васильевича, растекается по всему телу приятный жар, томящий. Оленька — слабость его. Когда они остаются вдвоем, отцу с ней не скучно. Помнит, как держал он ее двухлетнюю на руках, стоял у распахнутого окошка. В ограде листвой шумели молодые березки, птахи чирикали, и послышался вдруг плач ребенка. И Оленька, кроха такая, пролепетала:

— Обидели…

— Пожалела? — спросил изумленный отец. — Ах ты славная! Души у нас с тобой одинаково скроены…

Когда Погорельцев уснул, Клавдия Федоровна встала, распахнула на кухне форточку, из настенного шкафа достала флакончик пустырника, накапала тридцать слезинок и выпила. В груди сжимало, она чувствовала, как трудно перегоняется кровь, как сбивается с ритма сердце. Давно так не прыгало давление… Пойти лечь на спину и постараться уснуть.

Но сон к ней не шел. И она знала, что не уснет сегодня, будет перебирать в памяти прошлое, от которого не уйти. А прошло уже столько лет!.. Почти семнадцать…

Нежданно-негаданно взбудоражил ее сегодня супруг, произнеся в разговоре по телефону с Сербиным фамилию Мышковского. Интересно, как бы отнесся Погорельцев к тому, что Мышковские родом из той же деревни на Чулыме, откуда она сама, что младший брат Бориса Амосовича Денис поступил с ней когда-то подло, попросту говоря — обманул. Она помнит, как это случилось. Знала она и то, что Борис Амосович в городе, преподает, в кандидаты наук вышел. О Денисе слышала, что тот высоко не поднялся, только перекочевал из деревни в райцентровский поселок Пышкино, заделался егерем. Леса по Чулыму не все еще вырубили, есть где ягоду взять, кедровый орех и зверя…

Незадолго перед свадьбой Клавдия Федоровна пошла на базар кое-что закупить. Неторопливо обходила ряды и услышала, что ее окликают. Повернулась на голос — батюшки! У большого куля с кедровым орехом стояла квадратная, приземистая фигура Дениса Мышковского.

— Что вы тут делаете? — сорвался у нее с языка глупый вопрос.

— Орешками вот торгую. Каленые, пышкинские! Подходи — одарю!

Внешне Денис изменился мало, разве что погрузнел. Те же мясистые щеки, тот же нависающий лоб. И скулы блестят, будто их выжгли из глины и смазали маслом. Ни дать, ни взять — гончарного производства лик! Глаза запавшие, маленькие, сбегаются к переносью и странно дрожат. Прежде взгляд его ей казался орлиным.

— Мне ваших товаров не нужно, — как можно спокойнее сказала она.

— Да ты погоди спешить, Клава! Как она, жизнь-то, скачет? Все ж таки мы земляки.

Слабая краснота проступила на щеках Клавдии Федоровны. Его же лицо — багрянилось, взгляд жадно ощупывал женщину.

— Не смотрите на меня так, — захлебнулась она от гнева. — И больше не окликайте, если увидите где!

На нее озирались люди. Чувствуя жар в голове и сильное биение сердца, Клавдия Федоровна ушла с базара, не докупив того, что ей требовалось.

Тогда она уже перебралась на квартиру Погорельцева. В тот день он был на работе и предупредил, что задержится допоздна из-за какого-то важного совещания. Она была рада, что сможет побыть одна, успокоиться. Ломило затылок, стучало в виски. Приняла свой любимый пустырник и прилегла на кровать. Противно, жестко! Никогда не знаешь, в какую минуту и где тряхнет тебя жизнь…

…А что за пора была на Чулыме в июле в тот год! Большая река текла в полной красе и силе. Широкие плесы, золотые пески, зелень по берегам, травы в цветении. В бор ли зайдешь, в луга ли, или выйдешь росным туманным утром в поле цветов нарвать — везде благодать и покой.

Часто тем летом на причулымскую землю падали грозы, молнии рассекали небо от зенита до горизонта. От грома, казалось, подпрыгивают и приседают дома, а над всей деревней, над лесами, рекой, лугами ветер прокатывал, проносил мощный гул. Вымытая, проветренная листва на кустах и деревьях, травы, еще не тронутые косарями, блестели после грозы на солнце таким чудным блеском, что хотелось погладить любой листочек, цветок.

Клаве еще оставался год до окончания медучилища. На каникулах в деревне ей было не скучно. Купалась, гуляла с подругами, читала, любила и посидеть одна на крутом чулымском яру, откуда так далеко просматривались окрестности. Носились по реке мотолодки, и самая быстрая, взмывающая из воды, была лодка Дениса Мышковского. Он летал на ней вверх и вниз, задавался перед пышкинскими девчатами. В тот год он как раз отслужил во внутренних войсках, находился где-то неподалеку отсюда, в Кузбассе, что ли. Тренированный, грудь выпирает из-под голубой тенниски, усы отпустил, лицо лоснится, глаза, сидящие глубоко, смотрят холодно и едуче. Такие глаза не ласкают, но чем-то притягивают, от взгляда их трудно отделаться — цепляются, держат, беспокоят. Улыбку Дениса теплой не назовешь: в ней тоже есть что-то едкое, горькое. А так сам по себе — молод, здоров, языкаст и задирист. Ума большого природа ему не дала, но хитростью вдоволь снабдила. Так думала о нем Клава, так оценивала его. За Денисом Мышковским девки мели подолами, а Клава держалась в сторонке. Замечала, что Денис ведет себя с ней по-другому, чем с остальными девчонками. Обходительный, не грубит, с ласками не пристает. Но у калитки их дома однажды он стиснул ее и поцеловал… Она убежала, уснула лишь перед утром и проспала до обеда. Мать упрекнула дочь:

— Гулять-то гуляй, да не загуливайся.

Клава смолчала. Умылась, натерла лицо полотенцем, позавтракала, взяла учебники и засела до вечера заниматься. Прохладно, пустынно дома, только мухи жужжат, бьются в оконные стекла.

Одиночество в общем-то нравилось Клаве. Подруги иногда выманить ее не могли из дому. Она полола траву в огороде, вытрясала половики, а потом шла одна на земляничные грядки.

Погода стояла палящая, предсенокосная. По деревне слышался звон налаживаемых кос. На улице от проходивших машин поднималась и долго висела в воздухе зыбкая сухая пыль. Нет лучше места в деревне летом, чем на реке! Клава, в соломенной шляпе, светлом ситцевом платье, вышла на яр, села на траву. Чей-то телок лежал рядом и сыто вздыхал.

Под яром была темная глубина Чулыма. На середине реки начал обозначаться песок, который к осени, когда обмелеет река, превратиться в большую косу. Справа — простор до самой далекой излуки. Слева — простор еще больший: там остров и солнце блестит на воде.

Сидеть на траве надоело, и Клава опустилась к реке по овражку, выкупалась. Снизу Чулыма, с луговой стороны, в белой пене неслась моторка. Денис заметил девушку, сбросил газ и причалил.

— Ты куда запропала, подруга? Тебя не было пять дней!

— Читала учебники. А ты все катаешься?

— Ездил покосы смотреть. Травы нынче богатые! Через недельку можно и начинать.

— Вы, Мышковские, всегда первые начинаете.

Денис прикурил сигарету, откинул голову и пустил

синюю струйку дыма. Губы его как-то по-особому искривились. Она смотрела на него большими темными глазами, а он скользил взглядом по ее распущенным волосам, по сиреневому лифчику. Она не смущалась. Ей даже нравилось, что он ее так осматривает…

— А ты хорошо загорела! И ноги у тебя стройные.

Медленно, бороздя пятками по песку, подтянула она

колени к груди, охватила их сомкнутыми руками.

— Ноги как ноги… Чего пялиться-то! — грубовато сказала Клава.

— Я бы, подруга, из всех наших девок выбрал тебя! — Он приморгнул, бросил за борт сигарету. — Мне ведь жениться пора.

— Ну а мне еще рано замуж! — засмеялась она, чувствуя гулкий стук сердца.

— Я подожду, подруга. Ты у нас в деревне самая молчаливая. Все другие девушки — тараторки. У меня от них после в ушах звенит.

— Поэтому никого сегодня и не катаешь?

— Ага. А ты садись. Еще полбака бензина. Сгоняем туда-сюда!

— Неохота сегодня…

— А завтра?

— Как настроение будет…

Денис засмеялся, снова закурил, помахал Клаве, отчалил. Она услыхала:

— Учись, занимайся. Я подожду!

И дождался. В разгар сенокоса она ехала с ним под самые сумерки на острова, что виднелись по Чулыму вверху, и где у него были выставлены ловушки на стерлядь. Денис воровски подавливал запрещенную рыбу. Лодка стремительно пронеслась мимо полупустынной деревни. Дома, рассыпанные по яру, красиво смотрелись со стороны реки. Ветер свистел в ушах, гладил щеки, нажженные в эти дни на покосе прилипчивым солнцем. Клава чувствовала тревогу, но тревога как-то не угнетала ее. Наоборот, было томительно — сладко и чуть сонливо. Она говорила себе, успокаиваясь: «Я не ребенок уже. И я никого не боюсь»…

…Денис поднимал со дня мордуши, вытряхивал рыбу. Клава брала весело и отрешенно шершаво-скользкую стерлядь, совала ее в мешок, как велел Денис. Намочила платье, испачкалась слизью, но было приятно ей, даже азартно.

— Посидим у костра, — предложил он. — Обсохнешь. Да и стемнеет пусть. Лишних глаз не люблю.

— С инспекторами не хочешь встречаться?

— Не то чтоб боюсь, но остерегаюсь. Уже как-то однажды гнались, а я ускользнул.

— Мой отец о тебе говорит, что ты и на черта нахрапом попрешь, не сробеешь.

— Да? Видишь, как обо мне твои родители судят! — проговорил он не то с обидой, не то гордясь.

Солнце село. От тальников, как всегда в такой час, потянуло прохладой и сыростью. Денис начал возиться с мотором. Мотор почему-то не заводился.

— Свечи закидало… Снимем, просушим… Вот так, — приговаривал он, крутил ключом и дышал тяжело.

Денис продувал, зачищал контакты, дергал за шнур, а мотор молчал. Движения Дениса стали тягучие, будто он только поднялся спросонок и еще не пришел в себя.

— У тебя руки дрожат, вроде ты кур воровал! — посмеялась над ним Клава.

— Черт знает, что с этим мотором! Чихает, как после насморка.

Откуда было ей догадаться, что он перекрыл кран подачи горючего и дурачка валяет.

— Если мотор отказал, — сказала она, — надо идти вниз по течению на веслах. Не ночевать же тут!

— Мысль ценная — идти на веслах! А ну как инспектор? От него на гребях не уйдешь!

И вот уж вечер истаял, ночь пришла. Под противоположным берегом вода набухала синим холодным светом, потом сделалась темной, точно вороненая сталь. Отблеск заката догорал скоротечно в излуке Чулыма. Клаве стало зябко. Денис достал плащ-палатку, накинул на плечи девушке. Сам бегал по берегу, собирал сушняк для костра. Потом принес нож из лодки, резал сырой тальник, устилал им песок у костра. Костер горел теперь жарко, сыпал в небо трескучие искры…

…Она не забыла ни тот костер, ни сильные руки его, охватившие ее всю, будто железными обручами. Он не давал ей опомниться, втягивал ее губы, сухим жадным ртом. Она не кричала, только отталкивала его со стоном, и чувствовала, как слабость кружит, туманит ей голову…

…Денис утешал чужим, сипловатым голосом:

— Клава… подруга… Ты успокойся! Я теперь твой. Мы поженимся… Люблю я тебя. Ну люблю же!

Слова его не давали ей ни покоя, ни облегчения, но все-таки стало чуточку легче, и боль притупилась. Мало-помалу Клава умолкла…

— Никому ничего не рассказывай. Поняла? Кончишь учебу, и мы распишемся. А если не терпится, завтра же приду к твоим родичам. Правда, нас в деревне многие сторонятся из-за того, что богато живем. А богатство откуда? Работаем, держим много скотины, умеем копить. Не пьянствуем, как некоторые другие… Вот твой отец с пивной бочки не слазит! А мать твоя — труженица… Боюсь, не отказали бы мне они… — Он затаился и ждал ответа.

— Не хочу, чтобы знали об этом, — услышал Денис тихий, страдающий голос. — Перед м-матерью стыдно будет. Мама так меня берегла…

Она отошла от костра в темноту, забрела по колено в воду, ощущая, как ласковое течение снимает, уносит дрожь ее тела. Вода освежала особенной, не знакомой ей прежде прохладой. Клава умылась, утерла косынкой лицо. И в эту минуту взревел мотор. Вздрогнула: только теперь ее осенила догадка, что Денис специально дурачил ее, выдумывал все про отсыревшие свечи…

Ласковый голос звал к лодке. Костер догорал на пустом берегу…

Он высадил ее против дома.

— Когда теперь? — спросил тихо.

— Не приходи. Не могу тебя видеть…

В ответ ей был вздох. Вздох затаенной радости, а не печали.

Она прошла в летнюю кухню. Родители спали в доме. Не зажигая света, Клава легла на железную койку, прогнав оттуда кота. В ушах стояло материнское наставление: «Ты, дочка, гуляй, да не загуливайся».

…Утром мать, глядя на дочь, вздохнула, спросила, пойдет ли она на покос. Какой разговор, пойдет обязательно. Она от родителей — никуда…

Больше ей дома вопросов не задавали. Она ходила сосредоточенная, молчаливая, отвечала, когда ее спрашивали, что думает об учебе, что, может быть, кончит с отличием и останется в городе…

…Вскоре по деревне пронесся слух: Дениса Мышковского арестовали в Пышкине за драку у кинотеатра, в которой он пробил голову стройотрядовскому студенту.

Получил Денис два года отсидки и отдубасил их сполна от звонка до звонка.

Между тем Клава переживала сложное состояние души. Она ожидала, что парень забросает теперь ее письмами, но она не получила от него ни строчки. А сама не писала из гордости. Работать осталась в городской больнице. Ее хвалили, за ней ухаживали парни и молодые мужчины, но она глядела на них с опаской, хотя их внимание ей льстило. От компаний, пирушек отказывалась, потому что совсем не пила. И подруг себе не заводила. Воспоминания о Денисе тускнели, ржавели, как ржавеет вода в болоте. И дожила она так до двадцати семи лет, не полюбив никого по-настоящему… К Погорельцеву она потянулась из сострадания. И вообще он ей чем-то нравился. Чувства в ней пробуждались медленно, через потуги. Даже рождение Оленьки не изменило ее. Да, тепла она излучала мало, понимала это и винилась в душе. Врачи убеждали ее родить второго ребенка. Пугало мучение и что-то еще, неясное, смутное. Неужто все дело в той встрече с Денисом на рынде? Неужто она не выбросила еще его из сердца? Нет, не нужен он ей…

А вот второй Мышковский зачем появился? Наткнулся на мужа, лезет к нему с какими-то темными предложениями… Что за этим стоит? Как рассудить и понять?

Не замкнется ли круг, который судьбе было вольно когда-то порвать?

…Дождь на улице, слякоть. Ветер давно метет опавшие листья, гремит листовым железом снаружи на подоконнике. Близится хмурый рассвет, а не спится…

4

Борис Амосович Мышковский строил себе дачу уже третий год. Будучи от природы тяжеловесным, он казался со стороны флегматичным, неразворотливым. Однако Мышковский порхал, как бабочка, между городом и Петушками, где в пятнадцати километрах от областного города он раздобыл себе участок.

А какое там было место! В долинах, по склонам холмов стояли колоннами кедры. Чуть сумрачные великаны. Чуткому к красоте человеку невольно хочется снять шапку и поклониться кедровому бору. Борису Амосовичу кедры тоже нравились. Но особое расположение у него возникало к ним в годы больших урожаев на шишки.

Может быть, Борис Амосович и не стал бы так биться за отвод участка на земле гослесфонда, да глодала его лютая зависть, ела поедом, когда он смотрел на аккуратный домик доктора физико-математических наук Расторгуева. Вот тоже недавно еще был кандидатом, ничем особо не выделялся, а потом блестяще защитил докторскую, получил патент на одно важное открытие, удостоился Государственной премии даже и, как говорится, взорлил. Попробуй возьми теперь его голой рукой!

А начинали-то они вместе. Обошел Расторгуев Бориса Амосовича. Самого Мышковского коллеги больно покалывали, на его счет прокатывались, ибо от представленной года четыре тому назад докторской летели перья и пух, она попала под такие могучие жернова доказательных доводов, что от краеугольных «камней» остались лишь одни камушки, а то и песок. Но Борис Мышковский не унывал. Он собрал банкет и потчевал своих оппонентов винами, к которым и сам имел немалое пристрастие. Он был скуп, но на банкеты тратился.

О его скупости говорили, что он «сам у себя взаймы берет, разумеется, без отдачи». И еще он ловко умел играть роль невозмутимого человека.

И была в нем настырность. Захотел построить дачу в кедровом бору — стал из кожи лезть, чтобы добиться этого. Был у него приятель один на высоком посту в области. Вместе учились в университете, вместе в комнате жили, ели, как говорится, кашу из общего котелка. Высокопоставленный однокашник внял горячим стенаниям приятеля, приложил кое-какие усилия, и дело было, как говорят шляпоносцы, в шляпе. С разрешениями от райисполкома и сельсовета Борис Амосович тараном пошел пробивать нужные стройматериалы, и вскоре дача из красного кирпича начала подниматься на пустыре у маленького овражка, под самым бочком кедрового бора. Не прошло года, а уже были и стены, и крыша, и окна, и желтенькая веранда из теса, вся под стеклом. А дальше…

Дальше надо было на этом остановиться, да в мечтах зародилось желание построить гараж, баню-сауну. И еще… Нет, на бассейн он пока не замахивался. Бассейна нет и у Расторгуева. Так что завидовать не стоит, а перещегольнуть, пожалуй, силенок не хватит. Да тут еще эти строгости, притеснения. Достроить бы то, что начато.

А начат был второй этаж дачи, теперь в деревянном уже исполнении. Приходилось вертеться.

О Мышковском ходило по городу много толков, которые, в общем, сводились к тому, что Борис Амосович хитрый, ловкий злодей, с радостью подставляющий ногу товарищу, склочник и интриган, своего рода Яго местного розлива, рассыпающий походя дрожжи зла. Крупный любитель сталкивать лбами людей, которым недавно еще клялся в любви и преданности. Наветом он запросто мог устроить в семье приятеля ералаш, а потом потирать руки от удовольствия, что вот и у других жизнь горькая, склочная, не у него одного, что и прочие могут лететь вверх тормашками.

Ну не подло ли было стучаться в двери Расторгуева, корпевшего тогда денно и нощно над диссертацией! Мышковский регулярно являлся к нему со скорбным видом, хватал себя пятернею за грудь против сердца, склонял голову и начинал, едва ли не причитая:

— Прости, конечно. Знаю — ты очень занят. Больше меня! Ты истинный муравей, труженик. Но у меня душу рвет на куски, а вокруг — никого из близких. Тоска навалилась — чернее осенней тучи. То ли выдохся, то ли давление… Давай посидим, расширим сосуды! Я пару бутылок принес…

Расторгуев был добрый мужик. Он сочувствовал своему коллеге, безотказно садился к столу, предварительно отдав за покупку деньги. Борис Амосович отказывался — отступал, растопыривал пальцы, но деньги в конце концов прятал в карман. Они причащались, разговаривали. Для огромной туши Мышковекого пол-литра была, как выстрел по глухарю бекасинником. Зато щуплый, маловесный Расторгуев выбивался из колеи на день-другой…

И все-таки он защитился!

В кругу коллег, в большом застолье, Борис Амосович любил не беседу, не обычное человеческое общение, а велеречивость. Его жена, пышнотелая женщина с маленьким вздернутым носом, обожала сладко поесть, повеселиться. Пустословие мужа ее доводило до раздражения, но насмешки ему как об стенку горох. Примолкнув, он вскоре опять продолжал празднословить. Голос у Мышковского был поставлен, обкатан, и от этого речи его еще как-то воспринимались на слух, но, перенесенные на бумагу, ничего не говорили ни уму ни сердцу.

Кто знал его близко, того поражала неряшливость: затрапезные брюки со вздутыми коленками, засаленные локти на рукавах пиджака, в пепле и табаке лацканы, блеклая рубашка и смятый запачканный галстук, словно им прихватывали сковородку с яичницей. Жена давно отказалась следить за ним, а сам он или не находил времени, или не считал нужным держать себя опрятно.

А за время строительства дачи он совсем опустился, стал вовсе жеваным, мятым. Зато его крупный лик лоснился от удовольствия: он строил дом среди роскошной природы, загородную «виллу»! В будущем он думал скрываться на даче от колких слов жены в те дни, когда у него разламывало голову и мучила изжога от переливания и переедания. А попить и поесть он был любитель, от чего полнел, опять же не в угоду жене.

Да, она ругала его за чрезмерную полноту, с глазу на глаз называла «карасьим чревом» и «вымирающим мамонтом». Только неясно было, почему «вымирающим», когда эти гиганты давно по чьей-то жестокой воле покинули белый свет? Видимо, просто тут заключалась какая-то тайна образной мысли… Она от него раз семь уходила. Уходила и возвращалась. Опять — почему? Кто знает! Уж в этом была необъяснимая загадка женской души.

Когда супруга Мышковского в очередной раз переступала порог давно обжитой квартиры, он называл ее нежно «блудницей» и начинал умиленно моргать слезящимися от волнения глазами. Его губы дергались, подбородок дрожал, обширная лысина отпотевала как вынутая из холодильника бутылка в жаркий летний день. Они обнимались, мирились, держали друг друга за руки, отводя взгляды в сторону. Что-то было во всем этом странное, водевильное… Борис Амосович прихорашивался, хорохористо, как индюк, вздергивал подбородком, взметывал тонко прочерченные брови, ходил с поджатым животом перед женой, точно молодой солдат перед придирчивым сержантом. В первые дни возвращения «блудницы» Борис Амосович пытался даже спорить с ней об заклад, что умерит свой аппетит, «уморит» себя голодом, но чрево, привыкшее к сытости, начинало рычать, а потом и кусаться. Мышковский быстро сдавался, принимался опять вволю пить и есть. Сплывший было жирок к нему возвращался, и все шло прежним порядком. Натуру, замечено было, трудно перешагнуть. Борис Амосович ничего не мог с собою поделать. Другого заботы и житейские хлопоты иссушают, но не таков был Мышковский. Уж сколько возни перенес с дачей, а «формы» не потерял. Но волновался, ибо разные передряги душу ему пощипывали. Особенно сильно хлестнула по нервам весна минувшего года.

…Были первые числа мая. С неделю, как установилось тепло, безветрие, звенели окрест ручьи, тенькали, радуясь, птахи. На тополях и черемухе, едва-едва запестревших первыми вспухшими почками, утрами и на вечерней заре сладко пощелкивали скворцы. Из кедрового бора в Петушках тонко тянуло в полдень смолой и запахом мокрой хвои. Небо синело, железные крыши домов блестели, а тесовые источали чуть заметный парок. Мир был распахнут для всякой настроенной в лад с ним души.

Но не было лада ни в чувствах, ни в мыслях Бориса Амосовича. Приступом подкатила зависть к успехам доктора Расторгуева. Мышковский перешагивал лужицы чистой воды-снеговицы и не замечал первой зелени по закрайкам грунтовой дороги, а шумный ручей казался ему не веселым, живым потоком — сточной канавой, досадным препятствием на пути. Клочья слежалого снега с сенной трухой напоминали Борису Амосовичу кучи навоза… Вонь, грязь, вытаявшая дохлая кошка… А поэты еще умудряются петь об этой поре года соловьиные песни!

Он шел от автобусной остановки, миновал магазин, сельский Совет, поравнялся с водозаборной колонкой, где ему предстояло свернуть в проулок налево, увидел там нескольких женщин с пустыми ведрами и яро себя чертыхнулся. Все его в этот день бесило. Даже корова в чьем-то дворе у остожья, сонно жующая под припекающим солнцем старое сено, показалась ему существом донельзя гадким.

Оскальзываясь на сырой прошлогодней траве, взмахивая большими руками, он спустился по склону к своей даче, увидел красные стены ровной кирпичной кладки, шиферную покатую крышу, тесовую, пропитанную олифой веранду, и на сердце у него потеплело. Сколько трудов вложил он в это сооружение, сколько изведал хлопот, беготни по разным инстанциям, однако тяжелый воз в гору вытолкал. И вот теперь предстоят новые хлопоты: шифер убрать, расколоть обрешетку, снять стропила, воздвигнуть легкий второй этаж и покрыть заново. Покрыть непременно железом. И непременно оцинкованным. Чтобы не красить. Чтобы уж было навечно.

А место тут чудное! Поселок с электричеством, асфальтированными улицами, артезианской водой. Обжитой, современный! И рядом — кедры, целых сто тридцать гектаров. Одно плоховато: за подворьем — овражек, хлам, по овражку почти все лето струится грязный поток… Правда, овражек летом так зарастает крапивой, лопухами, что неприглядность скрывается.

Сама по себе дача вызывала восторг, умиление у Бориса Амосовича. Дом Расторгуева — деревянный, но с банькою, с аккуратно разбитым садиком. У Мышковского этого нет, и он пока не решил — нужно ли ему «банно-садовое» приложение. Копаться в навозе — не для него. А почву, чтобы она родила, лучше всего облагораживает навоз. Вот насчет деревянной надстройки сомнений не было. Конечно, опять придется скользить по житейскому кругу, бегать, стучаться в казенные двери, просить. Опять потекут деньги, будут сочиться с шелестом сквозь пальцы. Жена уже начинает пыхтеть. Ей надо в Крым, на море. Ей этот второй этаж на черта сдался…

Подходя к даче, Борис Амосович и вовсе приободрился, хотя плечи сутулил по-прежнему, тупо глядел в землю и вообще имел вид человека полубольного, измученного. Подступив к дому вплотную, он по привычке окинул взглядом свои «владения» и вздрогнул: под тяжестью снега зимой у ближнего кедра отломился могучий сук, упал на ограду и раздробил целый пролет. Так и брызнули во все стороны щепки!.. И калитка вдобавок распахнута настежь, сорван замок!.. Да это же грабеж со взломом!

Осторожно, будто ступая на вешний лед, или боясь западни, Мышковский перешагнул порожек калитки, жадным тревожным взглядом ощупал веранду, сени, кладовку, двери и каждое стеклышко в голубых переплетах. Разорения, похоже, тут не было…

Хотелось скорее войти, пройтись по длинной веранде. Борис Амосович гордился этой пристройкой, полной прохлады летом и морозной синевы зимой. Веранда была сработана прочно, с размахом, вкусом и выдумкой. Плотные занавеси на окнах легко опускались и поднимались при надобности. Свет, полумрак — что угодно душе. В темноте зажигались бра — одно розовое, другое зеленое. Черными догами по углам таились старинные кресла. Ласково жалась к стене тахта. Сиди, ложись или прохаживайся по мягкой ковровой дорожке, потягивай из бокала холодное пиво, шампанское. Отдыхай от трудов. Или трудись в предвкушении отдыха…

Потешив душу такими картинками, Мышковский решил все же осмотреть дачу снаружи получше, обойти вокруг, удостовериться в полной ее нетронутости. Свернул за угол вправо и оторопел, почувствовал слабость в ногах: окно в прихожую было напрочь вырублено, косяки искромсаны, на темном присевшем сугробе валялась щепа, блестели осколки стекол. Провал окна пугал чернотой. Что взломщики натворили внутри? Разворошили письменный стол, где лежат связки писем, среди которых есть и любовные? Распороли мягкие кресла, диван? Забрались в холодильник и продырявили морозильную камеру? Черт знает что! На вешалке у него оставался монгольский кожан, висела коричневая дубленка, пусть не новая, но еще сносная: по нынешним ценам за нее на толкучем рынке рублей двести выручить можно! И еще много всяких вещей на даче у Бориса Амосовича. И все они ценные, нужные…

В груди стало тесно: сердце заныло и сжалось. Он представил себе более страшное: а вдруг там, в недрах его каменного особняка, закоченел чей-нибудь труп? Находили же как-то в одном заброшенном на зиму доме замерзшего человека!..

Страх навалился горой на Мышковского: он чувствовал, осязал его тяжесть. Пока Борис Амосович не мог сделать дальше и шагу, стоял пугалом за углом собственной дачи, пытаясь разобраться в путанице мыслей и чувств. Над его головой на вершине кедра уселась сорока и затрещала. Он с трудом перевел дыхание. Дрожь начала пробирать.

Пальто обвисло на нем, берет сполз на ухо, лоб взмок: капельки этой соленой влаги взблескивали на солнце, как рыбьи чешуйки. В руке он сжимал ключи, они отпотели, а Борис Амосович все стискивал их — теплые, скользкие. Не решался отпереть дверь и войти.

Надо было вызвать милицию, кому-нибудь позвонить из хороших знакомых. Или увидеть прохожего и позвать его сюда, в понятые. Но поблизости не было никого. Где-то в глубине бора слышались голоса, скорее всего — у пруда. Наверно, галдели приехавшие отдохнуть горожане. На пруду еще лежит снег на льду, но взгорбки, поляны сухие, снег там сошел и можно уже разводить костры из вытаявшего хвороста.

— Если сейчас никто не появится, — чуть слышно шептал Борис Амосович, — пойду к пруду, договорюсь с кем-нибудь.

Эта мысль слегка успокоила Мышковского. Он подошел к крыльцу и сел на ступеньку. Так было лучше, чем торчать на углу. А что же соседи? Дом их неподалеку, живут постоянно здесь. Он просил их доглядывать — обещали. И «доглядели»! Небось всю зиму зияет вырубленное окно, а им хоть бы хны! Вот народец! Только себе, себе! А ближнему — шиш под нос! Обыватели проклятые…

Борис Амосович облизал пересохшие губы, сорвал с головы и скомкал берет, потом хлопнул им о колено, передернул плечами. Мясистые щеки вздрогнули, уши и шея набрякли. Он подождал с минуту, пока отхлынет кровь, достал сигарету, задымил. Понемногу успокаивался.

Над вершинами кедров белой стаей тянули низкие облака. Увидев эту картину, Мышковский свалил набок голову, томно сощурился. Но миг радости стерся, когда он вспомнил опять о докторе Расторгуеве, о его даче неподалеку отсюда, на которую почему-то никто не вламывался. За что же страдает он, Борис Амосович Мышковский? За какие грехи?..

Плыли низкие облака, без шелеста уносилось время, а он все еще ничего не мог предпринять. Почему он робеет войти в свой дом? Ну, взломали, ограбили. Слава Богу, что не подожгли! Могло быть хуже, еще как могло…

Борис Амосович поднялся, взошел на крыльцо, звякнул ключами. И опять точно прирос к месту.

С гвалтом, как стая воробьев, откуда-то высыпали на поляну мальчишки и, мелькая разноцветными куртками, разбежались по кедрачу.

— Может, вот эти? — спросил себя Мышковский. — Нет, они маловаты для взломщиков.

Он провел пальцами по взмокшему лбу и оживился, когда увидел идущего из-под горы человека. Шел старик, в шапке и полупальто, спрятав руки в карманы, обутый в яловые сапоги, должно быть стачанные им же. Голова старика была наклонена вперед, будто он собрался с кем-то бодаться. Борис Амосович припомнил, что прежде этого старика видел, обратив внимание на его странный лоб краюшкой, и даже назвал старика про себя Шишколобом. Старик жил где-то за железнодорожной линией, по ту сторону Петушков, и, по слухам, был связан с действующей в городе церковью, ездил туда молиться. У старика, запомнилось Мышковскому, были маленькие голубые глаза, уже замутненные временем. Бледные ресницы, рыжеватые брови. В глазах Шишколоба таилась хитрость. Рот терялся в куделе нестриженной бороды. Вид у старика был далеко не апостольский: слишком упитан, округл Шишколоб. Плоть брала верх над духом.

Размышлять Борису Амосовичу далее было некогда, и он ринулся навстречу идущему.

— Здравствуйте! Извините, что останавливаю. Хочу попросить вас зайти на минутку ко мне. — Мышковский уступил старику дорогу.

Шишколоб дернул вверх голову, подставил для обозревания сытое, румяное лицо, как бы говоря этим:

«Ну те-ка! Слушаю!»

Мышковский назвал себя, не забыв перечислить все свои ранги и титулы, уточнил, что здесь его дача и он тут бывает занят делами научными.

Шишколобый старик хохотнул, по-кошачьи сощурился, тронул шапку на голове и назидательно молвил:

— Наука — дело рук человеческих. А сущий творец — бог един. Творения человека бренны, а боговы вечны… Я слышал о вас. Расторгуев? Ах, это другой! А вы — Мышковский!

Брови Бориса Амосовича взметнулись, он сотворил на лице умильнейшую улыбку, кивнул и спросил:

— А вы мне себя не назвали. Позвольте любезно узнать?

— Евгений Акинфиевич Прохин. Чем могу служить?

— Меня тут пошарили. Были двойные рамы — выхлестали, топором рубили…

— Эвон! — как-то азартно произнес Прохин. — Натуральный взлом. Мерзость людская! — Он кинул вперед свою кудельную бороду, отчего она так и взвеялась.

Евгений Акинфиевич потоптался возле сугроба и вдруг засмеялся, внутри у него что-то екнуло, точно у мерина селезенка сыграла.

— Дачку-то жалко? — спросил он, прилипчиво глядя в лицо Мышковского. — Свой-то кусок небось дороже чужого!

«Дураку ясно!» — подумал Борис Амосович, важно насупился и спросил:

— Вы столярничать можете?

— Дело знакомое. Если о том меня просите, то сделаю рамы, подточу, застеклю.

— Исключительно! — обрадовался Мышковский. — Я печь затоплю, схожу за вином и закуской. Вы что предпочитаете: белое, красное?

— Из красных — кагор, вино церковное, из белых — русскую. — Прохин вальяжничал, ухмылялся. — То-то нынче душа у меня с утра о празднике сказывала!

После этих слов Прохин забежал вперед Бориса Амосовича, перемахнул сугроб и ловко запрыгнул на подоконник. Не успел Мышковский рта раскрыть, как старик уже был внутри помещения и оттуда слышался его святошески тонкий голос:

— Спичек нажгли-то! Понабросали бумаги! Бардак на столе! Водку пили, селедкой закусывали!.. Мышковский вошел в дом к себе через дверь.

5

Все вроде было на месте: стол, кресла, диван, холодильник. Насвинячили — это уж точно! Подойдя к платяному шкафу, он отодвинул его. Здесь было спрятано старинное шомпольное ружье с витыми стволами, тонкими, как бумага. Оно представляло редкость — память о мастерах-оружейниках прошлых веков. Ружья на том месте, где он его оставлял, не оказалось.

— Украли!

— Заявите в милицию — расследуют. Ружье — не палка: оно и выстрелить может.

Прохин опять тряхнул головой так, что борода его колыхнулась. И при этом он улыбался, выказав кривые зубы с налетом хронической желтизны.

«О краже ружья я сказал зря, — подумал Мышковский. — Оно нигде не зарегистрировано. Давно надо было сплавить его брату Денису… Нет, нет — заявлять я не буду!»

Не найдя более изъянов, утерь, Борис Амосович вздохнул с облегчением. Он вышел в кладовку, вернулся с охапкой березовых дров. Пока Шишколоб снимал мерку с окна, пока заносил цифры на тетрадный лист, по-привычке слюнявя химический карандаш и по той же привычке столяра пряча его за ухо, Мышковский вздул огонь и собрался с вместительной сумкой идти в магазин.

— Я так благодарен вам, что вы согласились зайти, Евгений Акинфиевич! — радовался хозяин дачи, кажется, неподдельно. Заодно и исправите все. Значит, белую брать?

— Ее! Употребить я не прочь. И греха в том не вижу, — не скрывал своей страсти Прохин. — Но всегда — за столом, а не за столбом.

— Именно так, — подстраивался Мышковский. — Судьба нас свела. То-то я долго сюда не входил сегодня — ждал человека! И человек подвернулся. Добрый Евгений Акинфиевич! Посидим, побеседуем. Вы доктора Расторгуева-то, выходит, знаете? Мнение о нем имеете?

— А вам он зачем?

— Так, интересуюсь коллегой…

— Видел. Гости к нему кучно заглядывают. Женский пол в основном.

Прохин, более не задерживаясь, пошел к себе домой за инструментом и рамными заготовками. Сказал, что принесет стекло и алмаз.

Мышковский, оставив топиться печку, сходил в магазин и вернулся. В висках уже не стучало. Сквозь прорези печной дверцы огонь играл бликами на полу. Становилось тепло, пар изо рта уже не вылетал. Борис Амосович умело спроворил на стол: нарезал шпик, обсыпанный красным перцем, открыл банку с огурцами и маринованной мойвой, напластал хлеба, поставил рюмки, бутылки и все это прикрыл газетой. Вот застеклит Шишколоб окно, подберет инструмент, и они тогда сядут.

Мышковский опустился в глубокое, мягкое кресло. Взгляд снова остановился на искромсанном окне. Сейчас Борис Амосович заметил еще одну пропажу: на карнизе не было шторы. Наверное, воры завернули в нее ружье. Вспомнилось, как жена язвила: не суй окурки в цветочные горшки, не вытирай нос портьерой. От его жены все что угодно можно услышать, когда она в раздражении бывает. А раздражается она часто и по любому поводу. Из-за того, что он в науке не преуспевает, что докторскую у него задробили. Ругает его, а Расторгуева хвалит, он-де и башковитый, и увлекается женщинами, и вообще — мужчина, а не какой-нибудь там тюфяк.

Довольно, хватит — приказывает себе Борис Амосович. Опять в голове начинает стучать. Расторгуев да Расторгуев!

Большие часы на стене (не сняли же вот) мерно качали хромированным маятником. Мышковский завел их, как появился на даче. С часами было живее в доме.

Ему нравилось так вот сидеть и думать. Вспомнил, как строил дачу — обычно с весны и до белых мух. До полусмерти заматывался. Доставляли кирпич на поддонах — торопился сгружать. Ловил на шоссе подъемные краны, махал руками, как ветряная мельница крыльями, рядился с несговорчивыми крановщиками, умасливал их. И крановщики сворачивали на его стройплощадку. Он совал «в лапу», ничуть не смущаясь, что поощряет зло.

Забот прибавлялось. Детище было прожорливым: гвозди, цемент, фальцованный тес, половая рейка… Ныла спина, сбивалось дыхание, стекал на время лишний жирок. Но дача — под самым пригорком, возле канавы, поросшей матерыми лопухами, обретала свои черты. В положенный срок красные стены встали под защиту серебристого шифера. Двери обил он коричневым кожимитом, а замки врезал финские, дорогие, высокой секретности. Усадьба Мышковского ощетинилась новым высоким штакетником.

Заиметь такой дом! Не чудно ли, не престижно! Пусть смотрят, завидуют. Это не крохи-домишки, что, подобно грибам-рядовкам, расплодились в различных местах пригорода. Такие «дачи» он наотрез отвергал, презирал.

Борис Амосович был страшно тщеславен. Эта «язва» пожирала его душу огнем. Он мечтал о признании, хотя понимал, что ждать ему славы неоткуда и не за что. Но видеть себя в свете каких-то волшебных огней — такое грезилось Мышковскому часто. Нередко от этого он даже заболевал. И тогда начинал чертыхаться, отмахиваться, вертеть по-совиному головой. Наваждение долго не отпускало его.

С женой он выдержал крупный бой по поводу дачи. Сама она жила вольно, делала все, что ей захочется. А тут вроде заревновала немилого своего: вдруг он начнет приводить под кедры молодых аспиранток? В своем подозрении она не ошиблась: такие мыслишки Борис Амосович вынашивал. Он бы давно их осуществил, если бы не был трусом. А вдруг кто прознает, проведает, что у него на даче переночевала чужая женщина? Ужас, кошмар…

Он и сейчас приподнялся и сел поудобнее в кресле, решал: говорить ли жене о вырубленном окне, украденном ружье и портьере?

— О портьере — скажу, — произнес он вслух. — На тряпки женщины памятливы.

Семейная жизнь его уже много лет шла с перекосом, зигзагами.

Разлад обозначился с первых же месяцев женитьбы. Поначалу он был невидим, как трещинка-паутинка на керамической вазе, что когда-то падала и не разбилась. Внешне сосуд так же цел и изящен, однако при легком ударе уже не издает тот прежний полный звук.

Жену Борис Амосович нашел поблизости. Будущая его супруга, Софья Павловна, была в то время студенткой литфака университета. На пятом курсе, когда на нее обратил внимание аспирант Мышковский, у нее как раз были пылкие отношения с одним из сокурсников. Собирались ли молодые люди пожениться, или нет, неизвестно. Но они были счастливы, слушая птиц по вечерам в кущах университетской рощи или разноголосицу петухов за деревенской околицей на восходе солнца. В полном накале была преддипломная практика… Вскоре стало известно, что аспирант Мышковский имел серьезный разговор с другом Софьи Павловны… А через месяц он с Сонечкой справил свадьбу…

Новоявленная супружеская чета и жила бы, может, покладисто, мирно, если бы Борис не посчитал себя одураченным, когда через шесть с половиной месяцев у них родился вполне нормальный ребенок. Мышковский заявил Софье Павловне, что дочь не от него. Кипел он долго. Жена злилась и плакала. Затяжной полосой пошли ссоры, перерастающие в откровенную вражду… Мышковский окончательно успокоился, когда супруга принесла второго сына. К тому времени Софья Павловна без особых усилий захватила в семье полную власть. Теперь она помыкала мужем. Он был в доме не просто помощником, а едва ли не домработником: мыл полы, жарил, варил, стирал белье, исполнял капризы и прихоти Софьи Павловны. Компромисс был найден тогда, когда он стал отпускать ее на курорты. Она возвращалась свежей, веселой. Но такой ее ненадолго хватало… Запах моря выветривался, шоколадный загар пропадал быстро.

К чести обоих, они не стремились выносить сор из избы.

Но был человек, которому во хмелю Мышковский однажды открылся. Расторгуев, увидев как-то ссадину на виске Бориса Амосовича, спросил:

— Кошка лапой задела?

— Тигрица! И эта тигрица — моя жена.

Такого признания Расторгуев не ожидал и принял сказанное за шутку.

— У Софьи Павловны получается замечательный кофе!

— Кофе варю я сам! Она его только разливает и улыбается гостям.

Мышковский стал ревновать свою жену к Расторгуеву… Вон посмотри — задержались чего-то на кухне… Вон о чем-то говорят и смеются… Смолкли! Наверняка целуются!

От таких мыслей брови Бориса Амосовича взлетали и падали, лысина начинала потеть. Мышковский стал говорить Расторгуеву:

— От Софьи Павловны — привет! Спрашивала, почему перестал к ней заходить.

— Я заходил к вам обоим.

— Не знаю… Так что ей сказать?

— Приятного аппетита за ужином, завтраком и обедом!

Смешно Расторгуеву видеть иронический взлет бровей своего коллеги, слышать его глуховатый, нажимистый голос. Зачем Мышковский все время его подталкивает, намекает на несуществующие между ним и Софьей Павловной отношения? Ну не злодей ли!

Тогда была еще бархатная пора в их отношениях. Ни облачка тени над ними. Они говорили о дружбе и бескорыстии, о необходимости делать добро.

А потом все стало трещать по швам.

…За дверью дачи шаги. Вошел Евгений Акинфиевич с инструментом, стеклом, заготовками. И принялся за работу. Ловко, споро у него получалось… Часа через два все было готово.

Дача приняла прежний вид. Дрова трещали, плита светилась малиново и обдавала горячей волной. В который уж раз закипала вода в чайнике. Борис Амосович заварил цейлонский.

— Евгений Акинфиевич, вы как — крепкий напиточек пьете?

— Густой! — отвечал Шишколоб, теребя пальцами бороду: он выскребал стружки. — Привык, потому что ночами читаю, молюсь. В священное писание надобно вдумываться, принимать к сердцу заповеди.

Прохин сел поудобнее и завел длинную речь.

— Мирское чтиво я не приемлю. Но за одним журнальцем слежу: «Наука и религия». — Шишколоб тяжело вздохнул. Плотненький, круглый, с разрумяненными щеками, он сел ближе к столу, облокотился.

— Страсть господня — человека от скверны спасти. У иных-то душа пропала, разум возобладал. Душу переселили в машины.

Шишколоб произносил слова с непререкаемой уверенностью, покашливая и примаргивая. Голова его лбом совалась вперед, будто хотела предупредить возможные возражения. В душе Бориса Амосовича восстал атеист, но он не перебивал Прохина.

— Христос — наш спаситель, — вещал Евгений Акинфиевич. — Это истина… Об императоре Диоклетиане слыхали? Сей император Рима первый начал гонение на христиан. А что из этого вышло? Учение Христа расселилось по всей земле, ибо написано: «Господь наш и бог есть Иисус Христос. Ум, последующий ему, не будет во тьме, освободится от зла. Безумен тот, кто во тьме живет, кого объемлет тьма неведения».

— Память у вас хорошая, — сказал Мышковский, чувствуя холодок на спине от того, что перед ним, коммунистом, сидит церковник и теснит его своими «крамольными» речами.

— Я помню наизусть целые главы, — гордо вскинул голову Шишколоб.

Борис Амосович потупился. С кем он имеет дело? С кем сидит за столом? Кому безропотно внемлет? Что между ними общего?

— Вы Иоанна Златоуста читали? — продолжал Евгений Акинфиевич.

— Я, знаете, работаю в вузе, студентов воспитываю, — смешался Мышковский. — Программой у нас не предусмотрено…

— Жаль! Златоуст, например, сказал: «Видели вы старца и вместе юношу, старца по телу, юношу по силе ума, видели седины цветущие и старость, исполненную живости? Сии возрасты не то значат у нас в церкви, что вне ея. В делах светских старость бесполезна. Например, воин, достигший сего возраста, не может ни лука натянуть, ни стрелы пустить, ни копья бросить, ни на коня сесть, и ничего подобного не в силах сделать. Но все они сидят дома, получив увольнение от дел по причине своего возраста и будучи удерживаемы старостью, этой великою и неумолимою необходимостью. Не то бывает с учителем церкви. Токмо в старости он наиболее станет действовать, займется проповедованием и будет стараться об исправлении нравов»…

Прохин передохнул. Лицо его все пламенело, глаза блестели. Он пожевывал и облизывал пересохшие губы, разглаживал бороду и усы.

«Да это он мне себя подает, — подумал Мышковский. — Куда гнет, чего хочет? Поглядим».

Но Борису Амосовичу было неспокойно. Когда-то он сам ходил к верующим, вправлял им, как он считал, «вывихнутые мозги», а теперь что — бумеранг возвратился? Вспомнилось, что заучивал о религии как атеист.

У Ленина: «Религия есть один из видов духовного гнета».

У Плеханова: «Люди ищут пути на небе по той простой причине, что они сбились с дороги на земле».

У Фейербаха: «Человек есть начало, человек есть середина, человек есть конец религии».

Мышковский, обладавший неплохой памятью, мог высыпать целый короб подобных изречений, призвав на помощь Лафарга, Дидро, Свифта, Монтеня и других. Но стоит ли? Оно и хотелось, а что-то неясное сдерживало. Все-таки что? Боязнь оттолкнуть, вызвать к себе раздражение? Чувства подсказывали, что Евгений Акинфиевич может ему пригодиться. Когда-нибудь. В чем-нибудь. Вот он давеча говорил о Расторгуеве. Во-во-во!..

— Давайте еще из новой бутылки! — сказал он размашисто.

— А какая на ней наклейка? — Рассматривая этикетку, Прохин лег бородой на стол. — Написано-то не по-нашему. А тройку с бубенцами, как встарь, узнаю! А, сибирская! Ах ты, голубушка!..

Шишколоб залпом выпил, дунул в кулак, зажевал шпиком, занюхал корочкой.

— В Сибири водка незаменима, — изрек он. — Зима тут долга и люта, а весна такая, что волки зябнут.

— Так вы Расторгуева часто здесь видите? — вкрадчиво осведомился Мышковский.

— Хо! На нашей речушке тем летом я в кустах его с голой женщиной узрел! — Прохин выпучился, топорща бороду. — В омутке корчажки ставил. Как увидел явление-то это, так снасть из рук выронил! Перекрестился, плюнул и удалился… Ученый, а чем занимается? Это Еве с Адамом бог разрешил ходить нагишом, а человеку земному — срам! И возраст у Расторгуева уже не малый, виски в муке, а не унялся еще — все мышки щекочут! В пожилые-то годы разве о том думать надо? Старость должна молодежь наставлять, как Иоанн Златоуст. Прелюбодейство есть житие безобразное, бездуховное.

Борис Амосович ерзал, но слушал. По лицу его расплывалась улыбка иронии и довольства. Секи, режь, старый ты богомол! Вон какой неожиданный поворот-то наметился! Чистый бальзам льет Евгений Акинфиевич на душу Бориса Амосовича.

Чтобы унять приятную дрожь, он налил в стаканы еще, и они опять выпили.

— Уж это так — не святой человек Расторгуев, — в задумчивости ронял Мышковский. — А вы не пробовали написать куда следует, Евгений Акинфиевич?

— Собираюсь.

— И соберитесь! Вы от народа скажите. И вашему слову внемлют!

— Блуд — скверна. Но страстью сей не все соблазнены!

«Да уж куда тебе соблазняться, старой кочерге!» — подумал Мышковский.

Прохин ораторствовал заплетающимся языком:

— Скверна р-разлагает м-младые сердца, а этому может возрадоваться только с-сатанист Антон Лионард Лавит в Америке…

— Слог у вас — хоть бери и записывай! — взбадривал гостя Борис Амосович.

Прохин махал руками, мычал уже что-то совсем невнятное и упал наконец головой на стол. А Мышковский вышел как можно скорее на улицу глотнуть свежего воздуха.

Как там было возвышенно все и чисто! Так бы вот и гулять вдоль ограды, попадая то в полосу лунного света, то в тень, бросаемую деревьями, обдумывать мысли, вынашивать чувства…

…Утром Евгений Акинфиевич являл собой вид — хоть святых выноси: уши опухшие, борода свалялась, скомкалась на сторону, будто на нее наехали возом и смяли. Потухший взгляд его и душа уже не стремились к богу.

— Я вчера… согрешил, — проговорил виновато, склонив шишковатый лоб.

— Да, — ответил ему Мышковский угрюмо и недовольно. — Мне пришлось повозиться с вами.

— Господи… Простите мои прегрешения, — чуть не плакал Евгений Акинфиевич.

— Вы, церковники, утверждаете, что бог милосердный, — заметил с ухмылкой Мышковский. — Он простит. А я вам вместо прощения налью поправить голову.

Прохин не отказался.

— А письмо-то когда написать на прелюбодея Расторгуева? — угодливо зашептал Прохин.

— А прямо сейчас! — не дал ему опомниться Мышковский.

— И куда же?

— Копию — в область. Оригинал — в Москву!

— И рассмотрят?

— Куда денутся! Безответных писем у нас не должно быть. Вы рядовой человек, Евгений Акинфиевич. И вы — возмущаетесь!

— Я возмущаюсь! Да, да! Как бог свят…

Минут через двадцать руки Прохина уже не тряслись, и он выводил под диктовку Мышковского круглые, ровные буквы.

6

Поднявшись по давно заведенной привычке в семь утра, Погорельцев увидел в окно, как валит густой мокрый снег, белит двор, липнет ватой к веткам деревьев, сыростью оседает на мокрый асфальт. Он вспомнил, что по времени первого зазимка зиме ложиться еще рановато.

— Завтрак готов, — услышал он голос Клавдии Федоровны.

Погорельцев этому удивился, потому что обычно завтраком он занимался сам, а жена тем часом отводила Оленьку в садик.

— Когда ты успела? — спросил Сергей Васильевич с нежностью в голосе, заглядывая в отечное, с тенями под глазами, лицо супруги. — Опять ты плохо спала, дорогая?

— Да… Наверно, погода подействовала, — ответила Клавдия Федоровна, утаив от мужа истинную причину своей бессонницы. — Раза четыре вставала пустырник пить…

— Не слышал. Сегодня мертвецки спал.

Она заплетала косички Оленьки. Девочка хныкала спросонок, как всегда.

— Я без тебя чай пить не буду. Подожду.

Оленька подставила отцу головку для поцелуя, и они

с матерью вышли. Садик был близко, прямо через дорогу. Клавдия Федоровна возвратилась минут через десять. Молча сели супруги пить чай с колбасо-сырными бутербродами, которые Погорельцев принес накануне из буфета строительного управления.

На работе в тот день Сергей Васильевич появился по времени точно, и почти следом за ним в дверях встала громоздкая фигура Бориса Амосовича — в помятой шляпе, в том же затрапезном плаще, в тех же брюках с хроническим вздутием на коленях. В руках Мышковский держал старый портфель. На этот раз кандидат наук был мокрый не от пота — от снега, который продолжал валить сплошной массой, создавая на улице уже не просто слякоть, а настоящую кашу. Лицо Бориса Амосовича насекло студеной влагой, ветром, щеки и нос у него стали синюшными, как бывает в ночное время при неоновом освещении.

«Гонит же человека в такую собачью погоду!» — подумал о нем Погорельцев, пожимая холодную руку.

Борис Амосович угодливо улыбался, кивал и юлил глазами.

— Я опять к вам, любезный Сергей Васильевич! Так сказать, по горячим следам. Хотя в ненастье всякий свежий след простывает тут же!

— Точно заметили, — согласился Погорельцев. — Вы не охотник, случайно?

— Был когда-то. На бекаса, вальдшнепов ходил с пойнтером. А на дичь покрупнее, знаете, не приходилось.

Погорельцев открыл свою сумку, вынул оттуда завернутую в бумагу бутылку коньяка, посмотрел жестко на Мышковского.

— Борис Амосович! Вы вчера оставили у меня под столом вот это. Зачем?

Посетитель не смутился, не растерялся. Взгляд его был лучезарным. Что за вопрос! Он готов, он просто счастлив угодить Погорельцеву.

— Сергей Васильевич! Я это от чистого сердца! Заглянул к вам тогда в кабинет, а вас нет. Но мне так хотелось поблагодарить.

— Допускаю. Но коньяк тут, понимаете, лишний. Да еще оставленный таким… странно-таинственным образом! Я подношений не принимаю.

— Вас, наверно, смутило то, что мы впервые видимся? Да, впервые, но не в последний раз!

У Мышковского удивительно живо играли брови, юлили по сторонам глаза.

— Возьмите коньяк.

— Ни за что! — отшатнулся Борис Амосович. Взгляд его выразил неподдельную скорбь.

— М-да. — Погорельцев задумался. — Как же теперь нам быть? Странная ситуация.

— Как быть? Поддерживать самые тесные отношения! — обрадовался Мышковский, заметив в Сергее Васильевиче некоторую смягченность, уступчивость. — Направляя меня к вам сюда, Семен Семенович именно эту цель и преследовал… Знаете что? Давайте сегодня вечером где-нибудь хорошо посидим за уютным столом? Отличная идея, не правда ли?

Погорельцев хмурился и молчал. Борис Амосович видел, что он колеблется.

— Куда предлагаете заглянуть-то? — усмешливо спросил Сергей Васильевич, решивший теперь окончательно, как и советовала ему Сербина, не уходить от событий.

— Где вы живете?

— У спортивного комплекса.

— Кафе «Цыплята табака» устроит? Там приличная кухня, уют и музыка.

— Знаю.

— Тогда в шесть тридцать, если не возражаете…

Борис Амосович потер ладони, покивал одобрительно

и довольно запустил пятерню в нагрудный карман пиджака, вынул бумажку.

— Хочу вас просить пробежать этот списочек. Тут все мои нужды.

Сергей Васильевич «пробежал» список, положил на него ладонь и сказал:

— Знаете ли, многовато. Да и не всем мы вас можем снабдить. Например, оцинкованное железо. Нам отпускать его на сегодня частным лицам запрещено. Это сейчас такой дефицит…

— Понимаете, — перебил его кандидат наук. — Была крыша шиферная — я ее снял, перекромсал половину листов. Теперь хочу накрыть только цинком! Вечная будет кровля! И красить не надо.

На Погорельцева взирали масляные, искательные глаза.

— Не могу, — развел руками инженер.

— А кто узнает? Я куплю и покрою, а уж сдирать крышу не будут!

— Но как вы купите-то его? — не удержался от улыбки Сергей Васильевич.

— Просто. Выпишу обыкновенное листовое, а вы мне отпустите цинк! Разница в цене пойдет вам. Понимаете?

— Интересно! — хохотнул Погорельцев. — Так и разбогатею, глядишь. — Две-три сотни — немалый куш!

Борис Амосович глядел в упор на Сергея Васильевича, примаргивал, ласково двигал бровями. Погорельцев чувствовал, как у него наливаются мочки ушей малиновым цветом, как ему становится жарко. Мышковский казался невозмутимым, только пальцы слегка выдавали волнение: теребят, мнут поля и без того помятой шляпы.

Никогда еще так открыто не пытались покупать Погорельцева. Выручить человека так просто, по мелочи, Сергей Васильевич не отказывался — вырезать стеклину, налить банку краски, зачерпнуть ведро гашеной извести. А в остальном… Ну и ну! Сидит перед ним гусак и клювом щелкает.

— Щекотливо все это, — кисло поморщился инженер и тряхнул головой. — Двести листов цинка! Что, с запасом хотите взять? Попробуем, черт побери!.. Договорились, в шесть тридцать вечера я подойду к «Цыплятам»…

Мышковский картинно откланялся и тут же ушел.

День длился долго, тягуче. Погорельцев не находил себе места, на все лады представляя, как оно выйдет все, в какую повернет сторону. В начале седьмого, глядя с тоской в окно на падающий снег, он позвонил жене.

— Сегодня появлюсь дома не раньше девяти-десяти часов. Не теряйте меня.

— А что так поздно? — спросила Клавдия Федоровна.

— Деловая встреча наклюнулась.

— Если не секрет — с кем?

— С Мышковским. Я тебе говорил.

— Господи, — вздохнула Клавдия Федоровна на том конце провода. — Гони ты его подальше.

— Не могу. Он же направлен ко мне самим начальником треста. Не обижайся. Все будет в норме, ведь завтра рабочий день.

Кафе «Цыплята табака», которое замыкало собой широкую улицу, некогда было обыкновенной пельменной, где подавали к столу не только разбавленный уксус, но водку и пиво, тихоокеанскую сельдь и отбивные котлеты. Потом эту шумную точку общепита кто-то свыше прикрыл, дабы не кидалась в глаза подгулявшая братия, толпой стоящая у входной двери. Кафе представляло собой низкое, неказистое помещение. Но внутри стены и потолок отделаны деревом, чеканкой. К дверям снаружи была прибита бронзовая львиная морда с кованой цепью в ноздре. По вечерам тут играл оркестрик, за дубовыми столами удобно и широко рассаживались посетители и пили коктейли. Усатый бармен чинно стоял за стойкой на фоне пустых бутылок иностранного происхождения. Тут красовались емкости из-под ликеров, ромов, виски, джинов, бренди, коньяков «Наполеон», «Курвазье», португальских портвейнов и прочей веселящей благодати. Но содержимое этого спиртного импорта отсутствовало, зато был отечественный коньяк невысокой пробы, ликеры и яблочный сок, на основе которого и составлялись различного рода коктейли. Только коктейли! Коктейли для всех рядовых посетителей. Тот, кто не имел здесь знакомства, больше не мог получить ничего в чистом, не смешанном виде. Коктейли, а к ним — цыплята, которые были и не цыплята, а расчлененные на куски бройлеры. Какой-то остряк, видимо, знакомый с палеонтологией, назвал это блюдо из бройлеров «жареным птеродактилем». Кому доставалась нога «птеродактиля», кому крыло, кому шея. Но все это было поджарено до румяности, начесночено и вызывало аппетит даже у сытого человека.

Мышковский с Погорельцевым вошли и сели в конце зала за стол, где в вазе зеленого бутылочного стекла стояла веточка кедра.

— Место для комсостава, — доверительно сказал Борис Амосович. — Я тут частенько бываю. Меня тут знают.

Русоволосая пухленькая официантка подошла к ним без промедления, улыбнулась и вопросительно уставилась на Мышковского.

— Нам по порции копченого муксуна, по цыпленку, по клюкве с сахаром и по стакану чая с ложечкой, — продиктовал Борис Амосович.

Очаровательно улыбнувшись, поморгав наретушированными веками, русоволосая царапнула карандашом в книжечке и удалилась. Минут через десять она принесла на подносе заказ. Мышковский пододвинул один стакан Сергею Васильевичу со словами:

— Прошу поднять за содружество науки и производства!

— Это коктейль? — опросил Погорельцев.

— Чистый коньяк. А ложечка — для маскировки. Коктейли — затея французская. Они, прямо скажем, не для Сибири! Что сходит в Шампани, то не приемлемо в Нарыме.

Выпили, приступили к еде. На тарелке перед каждым румянилось и блестело жиром по мускулистой ноге бройлера; желтели ломтики подсахаренного лимона. Кандидат наук выдавил сок на жареное птичье мясо. Погорельцев проделал то же. Обмакнули пальцы в судок с водой. Ели молча, сосредоточенно. Постепенно допитый до дна «чай с ложечкой» брал свое. Разговор завязался.

— Трудно работать в науке? — поинтересовался Погорельцев.

— Как и везде, где отдаешь себя целиком, — был ответ раскрасневшегося Бориса Амосовича.

— Понятно…

— Но в строительстве, наверное, тяжелее всего! Наш город лет двадцать тому назад почти не строился. Я имею в виду жилье. Мизер! Какие-то жалкие двухтрехэтажные домики! Зато в последнее время — скачок! Сергей Васильевич, вы любите собирать грибы?

— Только не червивые.

Мышковский не уловил иронии, продолжал:

— В городе создана строительная индустрия. И вы ее представитель!.. Мусенька! Еще, дорогая, нам с другом по «чаю».

Белокурая официантка издали кивнула и пошла в буфет.

— Прелесть, проказница! — мотнул головой в ее сторону Борис Амосович. — Посмотрите, какая походка!.. Моя бывшая студентка. Вышла, дурочка, замуж на втором курсе, и вот теперь… возле рюмочных дел. Не осуждаю! Каждый находит себе дорогу в жизни по-своему. Я считаю, женщинам вообще надо больше рожать! У вас сколько детишек, Сергей Васильевич?

— Одна дочка…

— Заводите еще! Очень рекомендую. Вот мне доходит шестой десяток, у меня детей двое, а иной раз мерещится, что мог бы дерзнуть! Вы — моложавы. Не мешкайте!

Погорельцев слушал и скромно молчал, поглаживая щеку, рассматривал чеканку на стене перед собой. Там на листе железа была выбита голова лося в профиль с таким выпуклым глазом, будто ему во время гона соперник ладно поддал в драке рогом.

— Не упускайте момент! — весело продолжал Борис Амосович. И засмеялся. Вышло у него это так необычно, так особенно, что смех Мышковского напомнил Погорельцеву блеяние барана. Причем лысина стала потной, блестящей, как снятый со сковороды жирный блин.

После второго стакана «чая» Борис Амосович почувствовал себя на подъеме и уговаривал инженера пойти «по третьему кругу». Но Сергей Васильевич заупрямился круто.

— Завтра работа.

— А у меня ее разве нет? — вроде обиделся Мышковский. — С утра — четыре часа лекций. Потом — зачеты. Потом…

И тут он умолк. Погорельцев не понял причины такого резкого торможения.

А дело-то было в том, что в кафе вошел Расторгуев с красивой молодой дамой, румяной, пышноволосой, грудастой, одетой в модное платье с широким вырезом. Расторгуев держал ее под руку. Официантка, не Муся, другая — смуглая, круглолицая татарочка, ответила Расторгуеву на приветствие, усадила вошедших за свободный столик в дальнем углу возле окна.

«И он тут сегодня! — раздраженно подумал Мышковский, стараясь не смотреть на коллегу. — Во всем городе не мог места другого найти!»

После того кляузного письма, сочиненного кандидатом наук от имени церковника Прохина, Расторгуева приглашали в партком института, долго с ним там беседовали. Но он, говорят, вышел оттуда с ухмылкой сатира, хотя и красный. Однако на том все дело и кончилось. Борис Амосович ходил недовольный, все еще

ждал чего-то. Ждал он открытого партсобрания, где можно будет всласть поперемывать кости лауреату, но так ничего и не дождался…

Сейчас Мышковский вскользь поглядывал на Расторгуева, отмечал его обычный независимый вид, его любезность по отношению к даме, видел улыбку, когда тот говорил с официанткой-татарочкой. Не ускользнуло от него и то, что Расторгуеву и даме тоже подали «чай с ложечкой».

— Нам надо отсюда идти, — тихо проговорил Мышковский. — Начали здесь, докончим остальное на улице…

Официантка Муся была слегка раздосадована, что ее постоянный клиент исчезает со своим компаньоном.

— Ах, Борис Амосович, — покачала она головой. — Скоро кончается месяц, а мне до плана недостает около тысячи рублей! Коктейлями их не покроешь.

— В другой раз, моя маленькая, — сказал Мышковский. — Пока, Мусенька!..

На улице он передал конверт Погорельцеву.

— За цинком приеду, как созвонимся…

Они расстались.

Уходя, Борис Амосович стал думать о себе с сожалением, сравнил свое настроение с хмурыми тучами, которые бродят неприкаянно, моросят дождем или сеют снег. Расторгуев, конечно, заметил его в кафе, просто не мог не заметить, но виду не подал. Какое дело теперь Расторгуеву до Мышковского! И он догадался, конечно, откуда на него сор нанесло. Только сейчас от него и сор отлетает, и грязь не пристает. Расторгуева защищают, оберегают. Голой рукой не возьмешь.

И снова подкатывается волна глухого, тяжелого раздражения. И снова на сердце нехорошо. И не вдруг, не сегодня началось это у Мышковского. Надо откинуть лет тридцать назад, даже больше, когда они вместе учились, играли в театре на студенческой сцене. Уже тогда начались у них распри. Не забыть Мышковскому, как Расторгуев сразил его однажды фразой:

— Ешь чесноку больше — чеснок расширяет желчные протоки. У тебя желчи много, и ты несусветный завистник.

И прочел четверостишие из Беранже:

Зависть глухо и злобно грозится

Всем, чьи в мире гремят имена.

Что же, если земля так тесна,

Значит, надо уметь потесниться!

Расторгуев тогда еще не гремел. Но уже знал, шельмец, что слава не обойдет его! Знал и то, что Борис Мышковский не взблеснет яркой звездой на небосклоне. Да, не ставил ни в грош он его, хотя отношения кое-какие поддерживал. Досадно… больно… нестерпимо…

Всю жизнь Борис Амосович не желал никому уступать. И всю жизнь грызла его зависть к успехам других. Свою тропу Мышковский топтал с медвежьей ухваткой, да так торную и не вытоптал. А ведь в какие тяжкие не бросался, бедняга! И стихи принимался писать, и пьесы даже.

Пьесы… Он уже был женат на Софье Павловне, когда потянуло его в «болото драматургии», как сказал о нем после иронически Расторгуев. Снимал Мышковский квартиру в деревянном доме какого-то купца. Купца давно уже не было, а дом-то стоял — крепкий, красивый. Туда и зазвал однажды Борис Амосович Расторгуева послушать «драмы собственного изготовления».

— Помилуй, — запротестовал Расторгуев. — Я же не режиссер, не актер! Что я тебе скажу, чем помогу? Если бы ты пригласил меня делать совместно работу… Позови кого-нибудь с литературной кафедры.

Мышковский таиться не стал.

— Боюсь я этих академистов-ценителей! Ну их! Сами они только и могут, что пережевывать чужое. Лучше ты согласись!

И Расторгуев пришел.

В квартире Мышковского стояла сухая прохлада. Было как-то уединенно, тихо, вкусно пахло жареным мясом с приправами, и у Расторгуева уже от порога стал разгораться аппетит.

Сам Борис, такой домашний, услужливый, улыбался приятелю. Расторгуев сказал комплимент Софье Павловне, поцеловал ручку. Она цвела, жеманилась. Тонкие лямки светлого сарафана туго лежали на ее плечах.

— Малыш спит крепко. Он вам не помешает, — улыбнулась хозяйка.

— А мы ему? — спросил Расторгуев.

— Об этом не думай! — выкатил глаза Мышковский. — Мы — в дальнем углу и тихо. Проходи, садись. Я в магазин мухой… На вот пока — полистай мои пьесы.

Софья Павловна подмигнула:

— Тиран!

Расторгуев сидел на диване, перелистывал рукопись и размышлял:

«Зачем технарю пьесы? Надо лезть в физику, математику, а он — в драматургию! У кого-нибудь, поди, слизал свои водевили и драмы!»

Мышковский вернулся. Лицо его как-то страдальчески изменилось, он вспотел.

— Путь к признанию тернист! — воскликнул Борис Амосович. — Сознаюсь тебе — жажду я славы! Ты, конечно, не знал, что я уже второй год сочиняю. Рассылаю в журналы, театры… Часто даже не отвечают. А я слежу за афишами. Увидеть свой труд на сцене — мечта! «Театр уж полон, ложи блещут». Помнишь?

Это был неизвестный Расторгуеву Борис Мышковский. Солидность, степенность, мнимая вежливость жестов и слов — все отлетело. Обнажилось то, что лежало внутри — больное, распухшее самолюбие.

Волнение Мышковского не утихало: оно разгоралось, как угли в костре от ветра. Софья Павловна позвала мужа на кухню. Минут через десять все сели за стол…

Под действием вкусной еды и шампанского Борис Амосович, не обращая внимания на колкие взгляды супруги, снова стал тешить себя мечтами. Вот поставит он пьесу, добьется известности, как какой-нибудь Корнейчук или Штейн, бросит к чертям науку и станет служить одной Мельпомене…

Расторгуев слушал его, не мешал: быть неучтивым он просто не мог. Софья Павловна удалилась.

— Начнем. Без нее будет легче.

Читал Мышковский артистично и подряд одолел две пьесы. Но тут баритон его начал сдавать.

— Соображу кофеек!

Кофе «сообразил» густой, добавлял в него черный перец, тертый чеснок, белок сырого яйца — для золотистости и чистоты напитка. Когда это снадобье средневековой алхимии было готово, пить его мог только Борис Амосович. У Расторгуева от первых глотков приступом подкатила изжога. Зато хозяин квартиры, осушив две чашки, налил себе третью. К такому напитку он, видно, привык. Вновь Мышковский стал бодрым. Жестикулируя, читал еще часа три…

Но вот неловким движением руки драматург опрокинул чашку с недопитым кофе. Черное сусло трауром залило рукопись.

— Досадно, — очнулся от упоения Мышковский.

— В самом деле, — сказал полусонный Расторгуев.

— Плевать! — Мышковский выдрал и отложил в сторону испачканные страницы. — Завтра перестучу и вклею.

Гром небесный не мог бы в ту ночь ему помешать! Лишь на рассвете он отпустил Расторгуева со словами:

— Развей свои замечания подробно и после отдай их мне… Желаешь еще кофейку?

— Уволь, любезный. Откуда у тебя такой адский рецепт? Твоим напитком впору крыс травить!

— В Саудовской Аравии нечто подобное шейхи пьют! Вычитал — испытал. Сначала, правда, и мне не понравилось.

На улице было тогда по-августовски туманно. С тополевой листвы на крышу купеческого дома звучно падали капли. Где-то несмело по утренней рани принимались щебетать птицы. Туча галок безголосо пронеслась по бледному небу.

За воротами Расторгуев не смог сдержать радости, облегчения. Шел и думал:

«Коварный Фуше предостерегал, что надо бояться первых движений души, ибо они всегда искренни. Но справедливо ли применить это суждение к Мышковскому? Тут у него не первое побуждение, не первый порыв. И Софья Павловна о том же предупреждала: тираном его назвала! Даже я не знал, что он такой беспощадный. Читать, упиваясь, сущую дрянь почти ночь напролет! Поразительно…»

Расторгуев долго не мог забыть той ночи. Однажды собрался с духом и сказал Мышковскому так:

— Не пачкай бумагу, не проливай чернил! Тратишь ты силы попусту. Что за ушиб у тебя? Что за вывих? Неужели наши студенческие спектакли так на тебя подействовали? С драматургией ты сядешь не в свои сани, а это опасно.

Пока Расторгуев говорил, Борис хватал ртом воздух, вертел головой и наконец выдохнул:

— Ну, спасибо! Ну и жестокий ты! Я ожидал сочувствия.

— Прости, но я смотрю на жизнь прямо. Прямо и говорю!

…Как давно это было! Пора бы забыть, ан не забывается. После этого откровения Мышковский прекратил сочинительство пьес, «ушел в науку», но больше чем на защиту кандидатской его не хватило.

В городе, где он жил, кандидатов расплодилось сотни. Были среди них известные. Но мало-мало…

7

Валентина Августовна, когда Погорельцев вошел, подставила щечку.

— Целуй, пока Сербина нет! — В глазах ее прыгали милые бесенята.

— Странно, — посмеиваясь, сказал Сергей Васильевич. — Последнее время, как я ни зайду, ты дома, а мужа — нет!

— Проходи и садись, идол хороший! Ну, что принесло тебе вчерашнее деловое свидание?

— Конверт с деньгами. Можешь поздравить: я взяточник!

— И весомый конверт?

— В нем двести целковых.

— Сходно!

— Всучил в темноте, на улице, без свидетелей.

— Будет отказываться. Кто мошенник давно, тому ловкости не занимать.

— Ничего, поглядим. Хочу вытянуть его в райком партии.

Погорельцев опустился в глубокое кресло в маленькой, но уютной гостиной, попросил пить. Валентина Августовна принесла морсу из черноплодной рябины.

— Размах у этого кандидата! — сказала она. — Мало ему одного этажа на даче — второй давай громоздить. А мы сколотили по домику — четыре шага на три — и довольны. И железо ему — оцинкованное!

— И то за неполную цену. Взятка — урезанная на сто с лишним рублей!

— Деловой человек, деловой!

Вошел Владимир Изотович — руки в масле, лицо довольное: в гараже был, в машине копался. Начал шумно, с порога:

— Итак, после праздника сразу в тайгу. Машина моя готова, лицензия у тебя в кармане, отпуск дают… О чем у вас тут разговор?

— О взятке, — ответила Валентина Августовна.

— Уже? — выразил удивление Сербин.

— Куй железо… — ухмыльнулся Сергей Васильевич. — Отъезд наш может затормозиться.

Сербин мыл руки под краном — убавил струю, чтобы не так было шумно, закипел, что редко за ним наблюдалось:

— Пошел ты к лешему с этим субъектом! Еще по судам тебе не хватало таскаться! Вон Валентина моя с работы иной раз приходит — как измочаленная. Твоего Мышковского я бы заставил лбом дверь открыть. В другой раз не сунулся бы!

— Смотрите, как он разошелся! — говорила, посмеиваясь, Валентина Августовна. — Беззаконие хочешь творить? Погорельцев, — она подмигнула Сергею Васильевичу, — хочет начать с райкома. Думаю, правильно. У этого Бориса Амосовича партийный билет в кармане лежит. Взятку дал. Как он себя поведет? Или в камень сожмется, или в слезах утонет. А в «Цыплятах», Сережа, за чей счет пили?

— Там все было на паритетных началах, — ответил Погорельцев.

— Хорошо, что ты у него не должник, — кивнула Сербина.

— Он не давал мне рассчитываться, но я настоял. И этим доволен. В «Цыплятах» избранным не коктейль подают, а «чай с ложечкой». И цена «чая» двойная.

— Растолкуй, — попросил Сербин.

Пришлось объяснять. Все посмеялись: действительно, маскировка.

Погорельцев ушел. У него было чувство полной уверенности, как поступать дальше. Конверт с деньгами казался почти невесомым, но обжигал руки. А Мышковский на этот раз даже не дрогнул: сунул парочку сотенных как ни в чем не бывало и был таков. Значит, надеется, что прокола не будет. Наверняка и в науку так шел. Конечно, не новичок он в такого рода делишках! Аркан на него Погорельцев накинет, но испугает ли это его? Поднимет шум, что оскорбили, оклеветали. И доказательств, мол, нет.

— Доказательства будут, — вполголоса сказал себе

Сергей Васильевич. — Придется попятиться, Борис Амосович…

Дома ждал ужин: плов. Клавдия Федоровна не спала, встретила мужа ласково и не обиделась, когда он от еды отказался.

— Я сыт. Спасибо.

— Как позастольничали?

— Любо-дорого.

Глубокий вздох Клавдии Федоровны, судорога, пробежавшая по ее рукам, сложенным на коленях крест-накрест, тоскующий, настороженный взгляд.

— Не спишь почему?

— Тебя ждала. Вот думаю: вы на медведя пойдете, опасно?

— Маленько есть, — заглянул ей в лицо Погорельцев.

— Осторожнее там. Когда едете?

— Числа десятого ноября.

— В Пышкино все-таки метите?

— Лицензию взяли в чулымские охотугодья. — Он зевнул. — Устал я что-то, давай-ка спать…

…Утро опять было снежное, слякотное. Бледноликий рассвет паутиной льнул к окнам. Погорельцев на полчаса раньше пришел на работу, спланировал день, доложился начальству, что его приглашают в райком к десяти.

— Чем проштрафился? — спросили из треста.

— Не знаю, скажут, — уклонился Сергей Васильевич. — Секретарь по пропаганде Кострюкин желает видеть…

Когда в назначенный час появился в райкоме Борис Амосович, Погорельцев был уже в приемной. Вид у Мышковского усталый, плечи опущены. Набрякший, опухший лик, Борис Амосович, придя вчера домой из кафе, добавил еще «чаю с ложечкой», а потом, видно, мучился долго бессонницей.

— И вы сюда? — вскинул брови Мышковский, вешая плащ и помятую шляпу.

Погорельцев пожал плечами. И тут их пригласили к Кострюкину вместе.

— Да нам в одни двери с вами! — прошептал удивленно Борис Амосович и пропустил инженера вперед.

Кострюкин неторопливо встал, вышел навстречу вошедшим, посмотрел на обоих заинтересованно, пристально, пожал тому и другому руку, пригласил сесть и сам сел. Погорельцев, опускаясь на стул, с какой-то подчеркнутой бережностью поставил свой портфель на колени и бросил на Мышковского мгновенный, оценивающий взгляд. Борис Амосович не выражал ни малейшего беспокойства. Наоборот, с улыбкой, вальяжно, сцепив кончики мягких пальцев, он обратился к Кострюкову:

— Как вы считаете, Иван Петрович, удался нам в прошлый раз единый политдень?

— Вполне, Борис Амосович. Но могло быть содержательнее, — ответил секретарь райкома, глядя не на Мышковского, а на Погорельцева. — Итоги мы уже у себя обсудили. Верно было подмечено, что часто слова-то красивые, а поступки, дела дурные… Сергей Васильевич, вы по этому поводу что-нибудь скажете?

— Иван Петрович, мне недавно пришлось в своей работе столкнуться с фактом взяточничества, — взволнованно начал Погорельцев. — Вот вещественные доказательства: бутылка коньяка и двести рублей в конверте. Вино и деньги мне дал Борис Амосович Мышковский.

— Что вы на это скажете? — спросил Кострюкин.

— Я… я просто в шоке, — не своим голосом произнес Борис Амосович. — Я… я потрясен клеветой! Да, это ложь! Это, в конце концов, гнусно! — Голос Мышковского набирал силу, он уже не выкрикивал — взвизгивал.

— Вы приходили в управление комплектации домостроительного комбината? — спокойно вел разговор дальше секретарь райкома.

— По совету Семена Семеновича… Я выписывал… Вот! У меня есть квитанция. — Мышковский стал обшаривать один карман за другим, вынимал записные книжки, блокноты, перелистывал их суетливо, нервно, ронял какие-то бумажки на пол. Но нужной не находил. — Дома! — выдохнул он.

— Охотно верю, — сказал Кострюкин. — Строить дачу и не иметь оплаченных счетов невозможно. И все же ответьте прямо: вы давали взятку инженеру Погорельцеву?

— Поклеп! Жуткая клевета!

— А я думал, что у вас совесть не вся проржавела, — покривил губы Сергей Васильевич.

— Вы моей совести не касайтесь! Я вам не дам себя замарать!

— Уточните, Сергей Васильевич, в чем должна была состоять махинация? — мягко попросил Кострюкин.

— Я должен был выдать дорогое оцинкованное железо по цене обыкновенного черного листового. И выдать почти вдвое, чем выписано.

— Борис Амосович, значит, вы отрицаете? — секретарь райкома чуть исподлобья глядел на Мышковского.

— Я уже вам ответил…

— Эх, как бы хотелось начистоту, на совесть, — попечалился Кострюкин. — Мы товарища Погорельцева знаем давно, как, впрочем, и вас, Борис Амосович. Лично с вами я, правда, знаком поменьше, а с ним вот лет десять, пожалуй. Погорельцеву нет никакого резона на вас наводить хулу. Я в этом уверен твердо! Вы же, в порыве строительного азарта, могли, мягко скажем, увлечься, впасть в крайность, в соблазн. И понять вас можно: зазимок идет за зазимком, а крыша вашего двухэтажного терема не покрыта, протекает и первый этаж, и второй. Вернее — второй и первый! Соблазн и возник — покрыть поскорее да понадежнее. Непременно — оцинкованным железом.

— Ничего в этом не вижу плохого, — проговорил Мышковский осевшим голосом.

— И мы не видим! — подхватил Кострюкин. — Соблазн — штука трудно преодолимая. — Чтобы отринуть дурное влечение, надо иметь определенное мужество, силу воли.

— В моем возрасте и положении опрометчиво увлекаться нельзя, — тускло сказал Борис Амосович и вяло, как бы превозмогая боль в голове, пошевелил бровями.

— И тут возражений нет! — поддакнул Иван Петрович. — Как можно преподавателю вуза вещать одно, а закулисно делать другое.

А Погорельцев, наблюдая за непроницаемостью лица Мышковского, думал о нем:

«Каков, а? Правильно Валентина Августовна предполагала, что он — мошенник со стажем! Так и выходит. Но куда еще повернет разговор Кострюкин, на какую стезю?»

Сергей Васильевич знал Кострюкина действительно уже лет девять. Был учителем в школе, оттуда взяли в райком. Энергичный в словах, но сдержанный: прежде чем слово сказать, подумает, взвесит. Будь на месте Ивана Петровича кто-то другой, Погорельцев едва ли пошел бы на откровенность в столь щекотливом деле.

— Скажите-ка, Борис Амосович, вы деньги в перчатках считали? — в том же спокойном тоне задал вопрос Кострюкин, приоткрывая конверт и, прищурясь, заглядывая туда. — Тут, кажется, все червонцами.

— Не понял, — побледнел Борис Амосович, ссутулился, подаваясь туловищем вперед.

— Да отлично вы поняли! Что ж непонятного здесь? — проговорил секретарь райкома и повернулся к Погорельцеву. — Сергей Васильевич, вы деньги из конверта не вынимали?

— Я к ним не прикасался, Иван Петрович!

— Тогда отлично. Если Борис Амосович отсчитывал червонцы не в замшевых перчатках, то на каждой купюре остались отпечатки его пальцев. Коли вы отрицаете, товарищ Мышковский, что давали взятку инженеру Погорельцеву, мы будем вынуждены обратиться в следственные органы. Так все и выяснится.

Щеки Мышковского теперь совсем выбелились, взгляд упал на колени его потертых брюк, дыхание стало тяжелым, сбивчивым. Он молчал, стараясь овладеть собой, но, застигнутый врасплох, загнанный в угол, не знал, куда кинуться.

«Да ведь его так может инфаркт хватить», — сочувственно подумал Погорельцев, поднялся со стула, подошел к столику в углу кабинета и налил из графина в стакан воды.

— Да, да, — кивнул Кострюкин, принял стакан из рук Сергея Васильевича и протянул Мышковскому.

Мышковский потерянно, молча взял стакан и отпил. У него был вид больного, разбитого человека. Плечи совсем обвисли, крупная голова опустилась на грудь. Ни бравады, ни наигранного задора, ни лукавства — ничего этого уже нельзя было заметить в нем.

— Бес попутал, — продохнул он с трудом.

— Это вы-то о бесе заговорили? — не сдержал удивления Кострюкин. — Вот никогда не думал услышать такое от вас!

Погорельцев беспокойно сидел на стуле, тер ладони, стиснув кисти коленями.

— Сергей Васильевич, а вы свободны! Борис Амосович часы своих занятий на сегодня перенес, но вас ждет производство. — Секретарь резко поднялся, вышел из-за стола, крепко пожал Погорельцеву руку. — Большое спасибо! А мы тут еще побеседуем…

…Семьями, весело отгуляли Сербины и Погорельцевы ноябрьские даты. Даже Клавдия Федоровна, обычно скованная, сосредоточенная на своих ощущениях, как-то раскрепостилась вдруг — плясала и пела под веселый баян Владимира Изотовича, смеялась шуткам, на которые не скупились в компании.

Кончился праздник, Сербин и Погорельцев могли отправляться на задуманную охоту. Отпуска разрешены, спальные мешки упакованы, одежда и обувь подогнаны впору, снаряжение уложено, запас продовольствия взят. Машина Сербина стоит в гараже, можно грузиться и ехать, благословясь, в Пышкино на промысел. Но погода, сырая и снегопадная, портила отпускникам настроение. Гололед на дорогах как бы подсказывал: «Не спеши, погоди».

— Что делать? — вопрошает Сербин. — Неделя впустую ушла!

— Надо бы ехать, — говорит Погорельцев, и перед глазами его вспыхивает та катастрофа, что случилась с ним много лет назад.

— Нет, подождем, — понимает душевное состояние друга Владимир Изотович. — Нельзя рисковать…

Клавдия Федоровна стала неузнаваемо ласковая, спрашивает — не забыл ли носки шерстяные, портянки байковые, не жмут ли охотничьи сапоги. Волнуется, ходит, заглядывает в лицо и в который раз все выведывает:

— А страшно идти на медведя?

— Еще не испытывал. Вот испытаю — скажу.

Подходящая для поездки погода так и не наступила.

По хмари и снегомету отправились они в Пышкино поздно вечером семнадцатого ноября. Дни отпуска таяли, ждать было некогда. К ночи по трассе движение должно уменьшиться. На это да на свою осторожность они и рассчитывали.

8

Долго и терпеливо добивался Сербин возможности купить «Луаз». И такой случай два года назад представился. Пригнав машину домой, сдержанный, но счастливый, Владимир Изотович позвонил Погорельцеву:

— Ну, дружище, теперь у нас полный порядок! Твоя «Лада» — комфорт и скорость, мой «Луаз» — проходимость. На асфальте ты верх берешь, на просеке я.

— Поздравляю! — порадовался Сергей Васильевич. — Обкатывай скакуна!

С тех пор удобная машина, с двумя ведущими мостами, брезентовым кузовом, симпатичным капотом — легковушка, скромная внешне и надежная в деле, привозила их и на черничные, клюквенные болота, и на озера, в луга, и на вырубки в березовый лес, где по осени тьма опят, и в сосновые боры за белыми грибами, и в кедровники за орехами. Но дальних поездок они на «Луазе» еще не предпринимали. За полтораста верст в Пышкино, оттуда в тайгу до зимовья, от зимовья — куда-то к медвежьей берлоге, отысканной тамошними мужиками, друзья собирались впервые.

Все уложили, остались одни.

— Как настроение? — спросил Сербин.

— Снежно-туманное. Измотал меня Борис Амосович.

Дорога до Пышкина считалась у шоферов вполне сносной: местами гравий, местами асфальт. Но затяжные подъемы и спуски, крутые повороты. А после Пышкина не миновать и проселков, и заимников, и самого расхлябанного бездорожья, где придется ползти черепашьим шагом, застревать, откапываться. Все это они предвидели, ко всему такому были готовы, но гололед на дороге поразил их. В черте города, где улицы посыпаны солью, еще было терпимо, а за городом машину стало водить, пришлось сбавить скорость до малости и включить второй мост для устойчивости движения.

Небо мрачное, низкое: кажется, подними руку, и наткнешься на промозглую плотность туч. Огни расплывались в сыром полумраке, подобно растекшимся яичным желткам, тускло лучились, — пробиваясь сквозь плотный туман. Хлопья снега, роем порхающие у фонарей и неоновых вывесок пригородных строений, силились привалить землю, кусты, деревья. Но земля, особенно перепаханные поля, растворяла это белое месиво. Однако по канавам и рытвинам, в складках оврагов и в ложбинах снег набивался обильно, сугробами и блестел в свете фар, как лебяжий пух.

Шли редкие грузовые машины, шли без обгона, словно в каком-то трауре или в боязни попасть в засаду затаившегося неподалеку врага. И враг этот был, существовал — настоящий, невыдуманный: скользкая, тонкая пленка льда под колесами. Она держала водителей в напряжении, не давала им расслабиться — оглядеться по сторонам, обмолвиться лишний раз словом с попутчиком. Она сжимала шоферские нервы в кулак, а взгляд приковывала к дороге, только к дороге… Как это было все изнурительно!

После часа тихой езды Сербин, выбравшись на прямой участок, прибавил скорость. И сразу машина стала юлить. Владимир Изотович сбросил газ и придавил тормоз. «Луаз» вильнул к обочине, Сербин перекинул руль влево, и тут же машину крутнуло, потом кинуло в сторону, и она уткнулась носом в подушку наметенного у окраины снега.

— Как заносит, — произнес Погорельцев.

— Да. Уж лучше ползком, чем вверх тормашками, — ответил Сербин. — Пока удачно…

— Тормози осторожно, — посоветовал Погорельцев. — А лучше гаси на скорости.

— Вихрит-пылит, — ахнул Сербин, открыв дверцу, и выскочил. — Дурная погода на нашу голову!

Больших усилий им не потребовалось, чтобы вытолкаться. Сели и двинулись дальше, почти на ощупь. По обе стороны сдвигались забеленные снегом поля. На горизонте узкой полоской темнел еле видимый лес. Тьма все сгущалась. Скоро видна была только дорога, припорошенная белой шуршащей пылью, скользкая, точно шкура змеи. С приближением встречных машин Сербин старался прижаться к самому краю проезда и едва ли не останавливался. Погорельцев сидел с ним рядом. Напрасно Владимир Изотович убеждал его пересесть назад.

— За меня не волнуйся…

С продвижением вперед путь осложнялся. Местами лед сплошь покрывал дорогу, был толстый, отполированный, как стекло, и тянулся на целые километры. Даже на самой мизерной скорости «Луаз» вилял, юзил при малейшем давлении на тормоз, не подчинялся рулю. Оба думали об одном и том же: ударил бы разом мороз, иссушил, выжал влагу, сковал все кругом. Как бы сразу легко покатила машина! Но, видимо, напрасно было ждать нынче скорого холода. Синоптики предсказали теплую зиму, и вот их предсказания сбываются. И тепла нет — сырая промозглость, десять градусов ниже нуля. Непривычно для здешних мест видеть такую погоду в конце ноября.

— Скажи — дорожка! — все более удивлялся Сергей Васильевич, поерзывая на сиденье. — Мы с тобой по такой еще не езживали!

— Не приходилось.

— А летом тут благодать, — продолжал Погорельцев. — Я часто на автобусе ездил в тот год, когда телятник в колхозе «Май» подряжался строить. Председатель мне тогда все пышкинские окрестности показал — на косачей охотились.

— Он сам — охотник?

— Еще какой, если выберет время! Влет любит стрелять. Познакомишься с ним… Осторожно! Скоро пологий спуск, за ним — крутой подъем. Без разгона не одолеть.

— И внатяг?

— Сползем.

— Попробуем выбраться. Не возвращаться же назад!

Перед самым спуском Владимир Изотович остановился, прижавшись к обочине, и они вдвоем вышли проверить дорогу. Тягун уходил метров на двести и кончался у насыпи, перехвативший собой русло неширокой речушки. Широкогорлой дренажной трубы вполне хватало, чтобы поток весной не задерживался. Подъем за насыпью был действительно крут. По ту сторону речушки, на возвышенности, чернел густой ельник, отчетливо различимый в рассеянном свете фар. Оттуда, из-за ельника, машины не показывались все время, пока охотники изучали обстановку, прикидывая, как лучше и на какой скорости им одолеть подъем.

«Луаз» стоял, поуркивая мотором, буравя черноту ночи снопами яркого света. Сербин подумал о машине, как о живом существе, готовом по его, Сербина, воле пуститься в опасный бег.

— Ты все же, Сергей, назад пересядь, — непререкаемо как-то и в то же время просительно сказал Владимир Изотович. — Весу задку придашь!

Погорельцев весело, раскованно рассмеялся.

— Во мне вес-то бараний!

— Все равно пересаживайся.

Сергей Васильевич спорить не стал. Усевшись на заднем сиденье посередине, он подтолкнул легонько Сербина в спину. Владимир Изотович, сделав мягкий протяженный выдох, пустил машину в плавный, скользящий ход. «Луаз» шел ровно, напором, готовый казалось, перемахнуть все видимые и невидимые препятствия.

Дорога набегала на них стремительно. Вот миновали спуск и седловину насыпи, вот начали забирать в гору. На середине подъема Сербин переключился и свободно взял крутизну. Никто им не попался навстречу, не помешал, и это радовало. Сейчас они были одни в темноте сырой, студеной ночи, в неперестающем вихрить снеге, на пустынной дороге.

— А ты говорил! — весело сказал Сербин. — С ходу съехали-въехали!

— Гоп скажем после. Еще будут спуски. Еще подъемы.

С осторожностью одолели километров пятнадцать. Снег повалил гуще, ветер усилился — напористо, как в парус, ударил в брезентовый верх машины. Голые кусты у дороги метались, будто живые. Мелкий березняк поодаль кланялся долу, почти касаясь земли вершинами. Дьявольская погода не утихала.

Сербин покашливал. Погорельцев молчал. Оба смотрели на полотно дороги. Все было пустынно, мертво. Но вот впереди, так неожиданно и тревожно, засветились в тумане огни чьей-то машины. Не понять было сразу — идет машина или стоит. Приблизившись, поняли: что-то с кем-то случилось.

— Занесло… Да сильно! — проговорил Сербин.

— Может, испугом отделались, — глухо отозвался Погорельцев.

Заметили, как от машины, сползшей в кювет, выскочил на обочину хромающий человек. Он наклонялся, хватал горстью снег, тер им лицо.

Они подъехали вплотную. Фары «Луаза» отчетливо вырвали из темноты худую фигуру на искривленных ногах — лицо в крови, но не испуганное, не озлобленное: наоборот, человек улыбался.

— Здорово, ребятки! — сказал извинительно, мягко. — Вот угораздило сверзиться. — Он протянул руку. — Денежкин, Пантелей Афанасьевич! Пенсионер, фронтовик, инвалид — так сказать, полный набор! Выручайте, братки, если сможете…

— А что вам в такую погоду дома-то не сиделось? — спросил Сербин. — И машина у вас… не та, чтобы гололед могла брать.

— Ваша правда, — не обиделся Пантелей Афанасьевич. — «Запорожец» с ручным управлением. Две инвалидных коляски уже износил с пятидесятого начиная года.

Прихрамывая, Денежкин подошел к «Запорожцу», пошарился в машине, вернулся оттуда с пачкой папирос и закурил, прикрываясь от ветра.

— Сильно разбились? — поинтересовался Погорельцев.

— Слегка… — Пострадавший жадно затягивался, огонь папиросы зло краснел на ветру. — Конечно, погода для нашего брата водителя нынче — смерть. Не знаю, куда вы спешите, а меня, милые, нужда гонит… Попробуйте дернуть, ребята, шнур капроновый есть.

— Давно сидите? — спросил Сербин.

— С часок уже. То попадались машины, а тут — как отрезало. Все откапывался, думал — выберусь.

— Хорошо вы его откопали, — сказал Погорельцев, оглядев «Запорожец». — Намучились… Далеко вам еще?

— До Пышкина.

— Попутчики, значит, — ответил Сербин.

— Вот бы выбраться, да и вместе, не торопясь, друг за дружкой, — мечтательно говорил Денежкин, прикасаясь ладонью к кровоточащей ссадине. — Видите, дело какое — сын у меня заболел. Ездил в город лекарство ему доставать, ненашенское, завезенное то ли из Индии, то ли еще откуда. Ну достал! Не отказали фронтовику… Раздумывал — ехать не ехать, хотел переждать, а душу грызет. Подался себе помаленьку да полегоньку, тягун остался позади. Катил, пока самосвал не напугал меня встречный: чуть увильнул от него — и готово!

Капроновый шнур закрепили, Сербин сел в свой «Луаз», а Погорельцев и Пантелей Афанасьевич налегли сзади — упирались, кряхтели. «Запорожец» подрагивал, но с места не страгивался, потому что колеса «Луаза» на льду пробуксовывали, сильного натяжения не получалось. Помучились и оставили.

— Не взять вам его — зарюхался капитально, — махнул рукой Денежкин. — Поезжайте, братушки, раз не выходит. Буду кого помощнее ждать.

— А если вы с нами — до ближнего села? — предложил Погорельцев. — Найдем там трактор. А?

— По такому-то позднему часу кого дозовешься, — не сразу ответил Пантелей Афанасьевич. — День субботний, мужики поди что и выпили, по теплым постелям лежат. У ночи свои заботы. Да и машину оставить беспризорную боязно.

— Резон, — согласился с ним Сербин. — Живо найдутся лихие ребята. — Сейчас — никого, а отвернись — нанесет вьюгой. И вытащат, и угонят.

— Найдутся лихие, как таким не найтись! — подхватил эту мысль Денежкин. — У меня прежде-то раз инвалидку даже укатывали. А тут — машина. И машина приличная, для села даже очень удобная.

— Мы вас не оставим, — уверил его Погорельцев, зная заведомо, что Сербин не возразит ему.

— Давайте еще попробуем на рывок, — предложил Владимир Изотович. — Авось…

Но и этот «авось» ничего не дал: колесам «Луаза» сцепления не хватало.

— Будем большую машину ждать, — вздохнул Погорельцев. — Посидим с часок, если никто не появится, пойдем собирать дрова, костер разведем — и до рассвета.

— Идемте, к нам, Пантелей Афанасьевич, — позвал Сербин. — За час, глядишь, что-нибудь и прояснится. Не вымерла же совсем дорога.

— А ветер-то воет! А снег… — протяжно сказал Пантелей Афанасьевич, рукавом прикрываясь от воющей вьюги.

Пока работали — было жарко. Остановились — летучая сырость начала отнимать тепло. Уселись плотнее. Денежкин закурил, выдыхал дым в сторону. Смотрели вперед, озирались назад. Огней ниоткуда не показывалось. Одна поземка гуляла, резвилась по скользкому льду.

— Чем ваш сын заболел-то? — спросил Погорельцев.

— Пашка-то? Провалился под лед на озере — посередке как раз. Нелегкая понесла блеснить окуней, а лед еще тонкий. Барахтался долго, остыл и занемог крепко. Заядлый он на рыбалку, охоту, нестерпимо какой заядлый! — говорил Денежкин, как бы и осуждая, и радуясь, что сын у него такой.

— Страсти знакомые, — весело подхватил Сербин. — Мы с другом сами таковские.

— И Пашка мой! В колхозе лучший механизатор. Теперь вот простыл в одночасье — крупозное воспаление легких…

— В войну моя мать от этого померла, — заметил Сербин. — Болезнь тяжелая, а лечить было нечем.

Пантелей Афанасьевич вздохнул, приоткрыл дверцу машины, кинул окурок и стал рассуждать:

— И теперь ее трудно лечат — пневмонию-то. Микробы к пенициллину, говорят, приспособились. Пашку кололи, кололи, а он все хрипит, в беспамятстве. Из кризиса еле выцарапался. Изболелся — глядеть не на что. От слабости так потеет, рубаху хоть выжимай. Врачи осложнений боятся. Лекарство ценное выписали, а его у нас в Пышкине нет. Или есть, да простому смертному не показывают. Я и попер в город…

— А до пенсии где вы работали? — все больше проявлял интерес к Денежкину Погорельцев.

— В нашем колхозе, где и Пашка. По инвалидности — сторожем. Хозяйство у нас хорошее, никакой показухи. Председатель — голова! Урожаи добрые снимаем. И строительство крепко продвинулось. Пасеки прибыль дают. В общем, живем не худо.

— Как здоровье-то у Петра Петровича? — спросил Погорельцев.

— У Кошелева? А неважное тоже. На сердце жалуется. Он в нашем «Мае» уже много лет, а работа такая, что на износ. В передовых ходить — крепко упираться надо… А вы к нам чего?

— На природу полюбоваться едем, — шутливо ответил Сербин.

— Погода неподходящая, братушки. Зверь погода! Света не видно белого. А летом!.. — Пантелей Афанасьевич помолчал. — Наши угодья большие, все по Чулыму — поля, луга, лес. Озер хватает. Места приметные.

— Согласен. Но природа и у нас скудеть начала, — возразил Погорельцев.

— Это вы насчет рыбки и живности разной? — спросил Пантелей Афанасьевич. — Отрадного, точно, мало. Леса основные вырубили, а из того, что осталось, сберегаем плохо. То шелкопряд пожрет, то пожар. Позапрошлый год выпал засушливый, кедрачи и давай пластать! Один леспромхоз два месяца не работал — с огнем воевал. И далеко от Пышкина горело, а как ветер понесет в нашу сторону, так дымище завесой. Глаза слезились, в горле першило, белые шторы на окнах темнели — бабы потом отстирать не могли. И так было до тех лор, пока проливные дожди к осени не пошли.

— Дым от ваших пожаров и города достигал, — заметил Сербин.

— Как не достигнет, когда огонь пластал на многие километры, — с болью в голосе сказал Пантелей Афанасьевич. — А реку взять! Чулым течет на тысячу верст и рыбой богатый был исключительно. А теперь все дно в топняках. Молевой сплав лет сорок подряд вели и только недавно запрет наложили. В прошлое лето поехал я с Пашкой моим на знакомый песок с бредешком походить. Тихо, тепло и время самое подходящее для такого занятия: под вечер. В такой добрый час рыба всегда на отмели лезет, к бережку жмется. И что вы думаете? Как закинем — так задёв, так коряга! Поизорвали бредень, поймали штук восемь щучек-травянок… Значит, вы на охоту к нам? На зверя или на птицу.

— На медведя, — ответил Сербин.

— Знатно! — воскликнул Денежкин. — И уже привязали?

— Давно, Пантелей Афанасьевич, — засмеялся Погорельцев. — Как снег пошел, ему и сказали: ложись и жди!

— И дождется, братушки. Об эту пору у него сладкий сон, вьюга зверя баюкает… Стало быть, по лицензии? Тогда — к Мышковскому.

— Как вы сказали? — резко повернулся к Денежкину Погорельцев.

— С нашим егерем дело придется иметь, с Мышковским, — нехотя протянул Пантелей Афанасьевич.

— А зовут-величают как? — спросил Сербин.

— Денис Амосович… деятель… палец в рот не клади!

— У него, наверное, брат в городе? — Голос у Погорельцева загустел, он прокашлялся.

— Есть. Приезжает за лосятиной, но сам не охотится. Денис Амосович тоже охотник не больно какой — другие за него рыскают, а он бразды держит. Поднаторел важных гостей принимать. Для простых у него — зимовьюшка с печуркой и нарами. Для именитых — изба в тайге срублена, где и спальня, и горница. Кровати пружинные с белыми простынями, шкаф с посудой. Хочешь — чай распивай. Хочешь — покрепче чего. Вот что покрепче, то ему в сладость, а чаек — с похмела! Избаловался мужик. К нему из Москвы академик даже раз в год приезжает охотиться. Ружье у академика — царское, стоит больших денег. Сам-то я не видал, а другие видели и в руках держали…

— Занятно все это, — сказал Погорельцев, дослушав Денежкина. Сергей Васильевич вознамерился было порасспрашивать Пантелея Афанасьевича о егере Мышковском, но сквозь вьюжный вой отчетливо прорезался рокот мотора.

Все трое выскочили на дорогу. Озноб охватил сразу, но они терпеливо ждали, надеясь на помощь.

— Ну, братушки, кажется, сила идет! — суетился на краю дороги Пантелей Афанасьевич. — Будь неладна она, гололедица эта!

Выл ветер, сек мокрый снег, и, прорываясь через это живое месиво, медленно надвигалось что-то большое, гудящее, ослепляя глаза белым светом огней, пронзительно-ярких во тьме ночи. Все трое подняли руки, и спустя минуту-другую около них остановился «Урал».

— Выдернуть, что ли? — крикнул, высовываясь, мужчина в лохматой шапке барсучьего меха. Это был не водитель «Урала», а сидящий с ним рядом.

— Да, да! Пожалуйста! — беспокоился Пантелей Афанасьевич. — Часа четыре кукуем. Люди вот помогали, да сил не хватило.

— Сейчас мы его, как морковку из грядки! — боевито ответила барсучья шапка. — Вяжи канат!

Небольшое усилие, и «Запорожец» Денежкина уже стоял на проезжей части.

— Спасибо! — радостно говорил Пантелей Афанасьевич. — Счастливой дороги!

— И вам того же! — сказал водитель «Урала», щупленький парень. — Не торопитесь.

— Постараемся, — улыбнулся Денежкин. — Ну, еще раз, спасибо, братушки!

«Урал» удалялся, но мощный рокот его слышался еще долго, потому что с той стороны, куда он ушел, как раз дул ветер.

— Тебе этот… в барсучьей шапке… не показался знакомым? — спросил Погорельцев Сербина.

— Да нет. Не припомню что-то.

— У меня память на голоса крепкая, — продолжал Погорельцев. — Помнишь, к отцу мы ехали, в деревню, а за оврагом бульдозером нору барсучью рыли?

— Помню. Так ты думаешь — тот прораб? — удивился Сербин.

— Он, он! Фамилию забыл. Не то Ширяев, не то… Ну да бог с ним! Выручили человека, и спасибо ему!

А шапка-то — видел? Барсучья! Или того барсука доконали, или в другом месте добыли где…

9

Следуя друг за другом, обе легковые машины въехали в Пышкино на рассвете. Как ни упрашивал Пантелей Афанасьевич завернуть к нему, Сербин и Погорельцев отказались: Денежкин живет в доме сына Павла, а Павел болен.

— Мы в гостиницу, — проговорил Погорельцев. — Машину поставим под окнами, доглядывать будем. Здоровья вашему сыну, Пантелей Афанасьевич!

Тот растрогался, жал им руки и обнимал.

— Хорошие вы, братушки! Спасибо за компанию! Лекарство достал, машина цела, а что под глазом синяк — пустяки! За жизнь свою человек не один раз кожу износит…

И Денежкин медленно покатил в свою сторону.

— Понравился мне человек, — сказал Сербин.

— Мужик что надо, — согласился Погорельцев. — Из крепкого поколения…

Остановились в маленьком теплом номере пышкинской районной гостиницы. Дежурная, полная пожилая женщина с мягким приятным голосом и добродушнымвзглядом, разбудила их в восемь часов, как они и просили. Помятые лица, воспаленные белки глаз красноречиво свидетельствовали о том, что времени для отдыха им не хватило. Взбадривали себя растворимым кофе — обжигающе горячим, густым. Усталость прошла, сон отлетел. Сербин пошел заводить машину, а Погорельцев — звонить Кошелеву. Петра Петровича не было. Секретарша сказала, что вчера ему стало плохо — пошел в больницу. Вот неприятность, подумалось Погорельцеву. Перед праздником они минут десять разговаривали по телефону. Голос у Кошелева был бодрый, с приятной хрипотцой. Договорились о встрече, о возможной поездке в тайгу хотя бы денька на два. А тут на тебе! Сбил недуг человека, что называется, с копылков.

— Вот такие у нас с тобой пироги, — говорил Погорельцев Сербину у машины, уже разогретой, работающей, готовой взять с места и покатить. — Петра Петровича нет. Но он обо всем договорился с этим егерем, с Мышковским. Есть резон ехать к нему, все выяснить.

Они расспросили встречного о здешнем егере, и тот сказал, что от гостиницы надо ехать налево по улице до конца, там повернуть снова налево, в проулок, и рулить до крайнего дома.

— Дом-то богатый? — спросил прохожего Погорельцев, в душе настроенный против Дениса Мышковского.

— Нет, не хоромы, — ответил встречный. — Ставни глухие, ворота кривые!

— Лень, что ли, починить? — хохотнул Погорельцев.

— А кто его знает!

Встречный пошел себе дальше. Был он слегка под хмельком, и Сербин заметил:

— Мужик пышкинский под стать мужику камаринскому! Смотри-ка, идет и штанишки подергивает!

Посмеялись — умолкли. Пока все складывалось для них невесело. Сидели в машине, обдумывали.

— А я полагал, что у Дениса дом не хуже, чем у Бориса, — рифмованно произнес Погорельцев.

— Я тоже такого же мнения был, — кивнул Сербин. — Егеря, лесники обычно не обижают самих себя.

— Я давеча, слушая Пантелея Афанасьевича, нарисовал образ Дениса Амосовича, — оказал Погорельцев.

— И каким же тебе он представлялся?

— Здоровым, как братец его, плутоватым. А питается только лосятиной в разных видах, пьет водку и запивает голимым медвежьим жиром!

— Вкусно! — рассмеялся Сербин. — И живописно! — Владимир Изотович продохнул. — Мы второй день живем натощак. Кофе есть кофе. Может, дернем сначала в столовую?

— Потом, потом. Найдем сперва этого супостата…

Дом егеря отыскали легко. И дом этот был в самом деле убогий: обыкновенный черный домишко под замшелой тесовой крышей, рядом — кривобокий сарай, подпертый поленницей березовых дров, навес, зияющий щелями, сквозь которые сыпался снег, так и не переставший за ночь. На цепи сидели две рыжих лайки и дружно, взахлеб, принялись гавкать на вошедших чужаков.

— Грызть кости задарма не хотят! — заметил Погорельцев.

На стук в сенную дверь долго никто не отзывался. Потом кто-то выступил из избы в сени, послышались тяжелые сбивчивые шаги, нарочито громкое покашливание, невнятное раздраженное бормотанье и хриплый спросонья голос:

— Кого черт принес спозаранок?

— Мы к вам по делам охоты — с лицензией, — четко сказал Погорельцев, назвал себя и Сербина. — Кошелев, — с вами о нас разговаривал?

— Что-то было такое… Сейчас отворю.

С оплывшим лицом и растрепанными волосами, небритый — таким предстал перед ними егерь Мышковский. От него разило перегаром. Близко посаженные глаза смотрели туманно, тускло. Он засунул пятерню в расстегнутый ворот рубахи, зевнул и стал усердно чесать волосатую грудь.

— Черт… не выспался… Вчера мотался на станцию. Жена с дочерью в город поехали погостить. От Пышкина станция в стороне, поезд проходит ночью… Устал!

— Нас тоже дорога измучила — сплошной гололед, — заговорил Погорельцев. — Ждали погоду, а ее нет. Отпуск кончается, решили отправиться на ночь глядя. Ничего, добрались… А что с Кошелевым — прижало сильно?

— Не знаю, — неохотно ответил Денис Амосович. — Я слышал, он должен на повышение пойти — директором свинокомплекса. Поголовье — десятки тысяч! Не надо и на охоту бегать.

— Если это правда, то мне Петра Петровича жаль, — сказал Сергей Васильевич. — С его-то честностью и с его-то здоровьем брать на себя такую обузу…

— Сдюжит. Мужик он жилистый… Проходите, усаживайтесь. Завтракали?

Гости сказали, что сыты, благодарят.

— Вам хорошо, а тут хоть сдохни. — Егерь зажмурился, замотал головой.

Погорельцев выразительно глянул на Сербина. Тот быстро сходил к машине, принес колбасы, банку рыбных консервов в масле, бутылку водки.

— Вот это по-нашенски! — взбодрился егерь. — Мой котелок гудит с пережору.

Он шлепнул ладонью по темени, встал и расправил плечи. На столе появились огурцы и капуста, кусок сохатины. Хозяин сам настрогал, посолил, поперчил. Колбасу резал Сергей Васильевич, бутылку откупоривал Владимир Изотович. Когда стол был накрыт, Сербин налил в два стакана, себя обошел.

— За рулем, — пояснил он хозяину.

Денис Амосович безмолвствовал, взгляд его приковался к стакану, руки вздрагивали на кромке стола. У него был вид дрессированного, но старого льва, которому предстояло, ради спасения собственной шкуры, проскочить сквозь пылающий обруч. Гости поняли, что пышкинский егерь зело пристрастен к спиртному.

— Ну, дернем! — крякнул Мышковский и махом опорожнил свое.

Погорельцев лишь отглотнул.

— Чего так? — нахмурился егерь. — Зло оставлять не годится.

— С утра не лезет, — поморщился Сергей Васильевич. — А насчет зла… Мы не злые.

— С незлыми, нежадными легче договориться… Вот стерва! Так по жилам и потекла согревательно!

Мышковский стал закусывать луком и строганиной, аппетитно ужевывал хлеб, тыкал вилкой в капусту и огурцы. Лицо его постепенно освобождалось от тяжкой натуги, угар выветривался, на небритых, словно испачканных щеках проступил румянец жизни.

Сербин заваривал чай на газовой плите. Погорельцев незаметно поглядывал на егеря, сравнивал его с Борисом Амосовичем. Общего между братьями хватало: даже разница в возрасте внешне не отдаляла их. Покрой был один, только Денис облысеть не успел. Погорельцев не переставал про себя удивляться: надо же случиться — старший Мышковский со взяткой к нему подкатывался! Ни сном, ни духом об этом не ведал. Еле отделался. Плюнуть, забыть, но нет же — угодно было судьбе столкнуть с младшим брательником. Будто насмешка какая, чертова каверза! Разве можно было предположить подобный поворот? Невероятно, ан — вот он, похмельный мученик, сидит перед ними, пьет водку, жует строганину — уже кто-то стрельнул лосишку, приволок егерю с угодливостью. Толковал же сегодня Пантелей Афанасьевич, что Денис Амосович сам на охоту не ходит, а только «бразды держит». Яким бородатый, что за причуды бывают в жизни, что за ирония!..

— Денис Амосович, вот полномочия наши, — перешел к делу Погорельцев. — Охотничьи билеты, путевка, лицензия. Как нам быть дальше? Нужен охотник с собаками.

— О собаках договоримся. — Егерь поднял глаза к потолку, они закатились — стали видны одни белки с набухшими кровяными прожилками. — Собаки… найдутся, — повторил хрипловато и потрогал ребром ладони кадык. — Уф, отпускать начинает! Работа такая: приезжают, уезжают. Наливай, пей, мимо рта не проноси. Едой спасаюсь! Как выпью, так ем. Другие в застолье хватаются за папиросу, а я за шмат сала. Вы, смотрю, тоже не коптите легкие. От курящего — вонь. Для охотника это плохо: зверь далеко чует и убегает.

— А от пьющего? От него что — фиалками пахнет? — со смешком спросил Сербин.

— Да не цветочками тоже, — опять закатил глаза Мышковский. Щеки его уже блестели глянцем. — Жарко стало! — Егерь погладил тучный живот. — Итак, на чем мы остановились? Собак нет? Собак найдем! Это пустяк, допустим. Сложнее с людьми. Их одной костью и потрохами не ублажишь.

— Говорите прямее, — попросил Погорельцев.

Толстые щеки егеря повело на кривую ухмылку, но он ее быстро стер и напустил на себя важность. Взяв бутылку, налил, выпил, провел по губам большим пальцем, как если бы расправлял усы или бороду.

— С Петром Петровичем у меня был разговор о вас… Берлогу нашли два наших штатных охотника. Я им сказал, чтобы они не топтались там, не будили хозяина. Они согласились не трогать медведя, пока не будет команды. Меня тут слушаются! Я государственный егерь, а не чухры-мухры. Уже много лет. Ко мне приезжают сюда знаменитости.

— Наслышаны, Денис Амосович, — вклинился в егерское бахвальство Сергей Васильевич.

— От кого? — скосил на него глаза Мышковский.

— Да еще в городе от кого-то, — соврал Погорельцев.

— Пусть говорят… А с медведем петрушка тут вот какая. Охотники эти, я сказал, штатные. Медвежью берлогу заметили, значит, они. Им его и положено брать! Разрешение на отстрел у них тоже положено не мимо кармана! Отстреляют, и у них будут мясо, шкура, жир и желчь. А за желчь нынче дают — ого! Понятно?

— Еще бы! — проглотил слюну Сергей Васильевич и глянул на Сербина. Тот ему чуть заметно кивнул.

— За хорошую шкуру медведя нынче в городе и тысячу карбованцев не пожалеют, — продолжал вдохновенно Мышковский. И мясу, и салу — цены нет. В них огромный набор полезности. Допустим, стоишь ты одной ногой в гробу, а медвежий жир пить станешь — нога-то из гроба и выскочит да в пляс пойдет! Вот оно, охотнички мои, как. Медицина все эти свойства признает и не оспоряет. Так что я думаю? Семьдесят рублей за лицензию на отстрел косолапого не цена — пшик! Мелкая ставка в крупной игре.

— Вы — картежник? — спросил Погорельцев.

— Преферансист. Могу предложить пульку для разминки, если умеете.

— Умеем, да игра затяжная, — ответил Сербин, похмыкал, не сводя взгляда с разомлевшего, потного лица пышкинского егеря. — Вам везет в преферанс или больше сидите на мизере?

— Зачастую — везет, — гонористо ответил Мышковский. — Особенно когда попадет длинная масть из-под туза!

— Туз и в Африке туз! — рассмеялся Погорельцев, прикусывая губу. — Удивительно.

— Оттого, что я в карты играю? — спросил егерь.

— Да нет, — вздохнул Погорельцев. — Вы продаете шкуру, мясо, сало и желчь неубитого медведя. Просто веяние времени!

— Я — продаю? — выпучил он глаза. — Ошибаетесь! — Егерь положил дольку огурца в рот и захрумкал. — Я вам исключительно по просьбе Кошелева устраиваю охоту на медведя, и вы же меня укорять вздумали?

— Напрасно обижаетесь, Денис Амосович, — успокоительно произнес Погорельцев. — Мы готовы и раскошелиться. Назовите сумму.

Егерь выдержал прямой взгляд Сергея Васильевича. Мышковский глыбой сидел за столом, опершись на кромку локтями. Выражение лица его было туманным, непроницаемым. Охотники ждали, что он ответит им.

— Мне ваших денег не надо, — начал цедить он сквозь зубы. — Плату требуют те промысловики, которые застолбили берлогу. Они говорили так: если медведя добудете — пятьсот рублей с вас. Если упустите, промахнетесь или уйдет он раненый — по триста с носа. На другие условия они не согласны.

— Ни черта себе! — вырвалось у Погорельцева. — У нас миллионов нет в банке. Это не по-таежному — по-делячески.

— Золотые слова! — Денис Амосович пришел в трепет и смотрел теперь на приезжих так лучезарно невинно, что Погорельцев и Сербин, видя такой неожиданный артистический поворот, оторопели от удивления. — Креста на вас нет, я им говорил, рвачи вы, а не таежники, прохиндеи. Медведь — животное дикое, в лесу живет. А лес-то чей? Государственный! Это не ваша усадьба, так что и нечего тут наживу искать — возьмите поменьше мзду с городских, не позорьтесь! И что вы думаете? Не уломал, не усовестил. Уперлись, как два барана в новые ворота. Толкуют: не будет навара — не покажут берлогу! Медведь сейчас жирный, весь салом затек, так они это сало плюс желчь в семьсот целковых оценивают. Я один год сам покупал жир медвежий — по двадцатке за пол-литровку!

— А вы познакомьте нас с ними, чтобы мы с глазу на глаз потолковать могли, — попросил Погорельцев.

— В тайге они. Промысловый сезон открылся, чего им дома сидеть. Вот времена пошли! — продолжал сокрушаться егерь Мышковский. — Медведь в берлоге сидит, а его продают, будто корову стельную. Неудобно за таких, да куда денешься…

— До берлоги далеко? — спросил Погорельцев.

— Верст шестьдесят на машине, а там пешком через болото — полдня ходу. Это я по их рассказам прикидываю. Они-то все точно знают.

Денис Амосович улыбался, нежно смотрел на гостей, лоб и щеки лоснились, на подбородке проступил пот.

— Что ты обо всем этом скажешь? — обратился Сергей Васильевич к другу.

— Надо подумать, — качнул головой Сербин. — Когда вылазку-то начинаете, Денис Амосович?

— А как сговоримся, так и тронемся. За мною дело не станет.

…С тем они и расстались, оставив егеря досиживать за столом в одиночку.

— Чертовщина какая-то, — стал возмущаться Погорельцев, едва друзья оказались на улице. — Один Мышковский лез со взяткой ко мне, другой пытается сам в чужом кармане пошариться! Ну, Яким бородатый! Черта лысого! Не дам я ему ни рубля.

— Ишь, хочет нас облапошить, — поддержал друга Владимир Изотович. — Он про тех мужиков врет. Если им перепадет какая-то малость из того, что он с нас хочет содрать, то хорошо. Ну и положеньице! Действительно, как по той присказке: не подмажешь — не поедешь. Не повезет он нас на берлогу без подачки!

— А тебе что, руки охота пачкать? — хмыкнул Погорельцев, косо взглянул на Владимира Изотовича. — У нас с тобой таких случаев не было.

— А что делать? С полдороги ни с чем вернуться?

— Повлиять на него надо, — сказал Погорельцев.

— Уж не собираешься ли ты рассказать ему ту историю с его братом? — рассмеялся Сербин.

— Пошел он к черту…

На все лады обсуждали они свое положение и ни к чему определенному не пришли.

А погода все бесновалась. Не утихла она и на следующий день, но мороз к утру усилился. В канавах и лужах воду как застеклило. Жесткий снег поскрипывал под ногами.

Погорельцев вышел к киоску за газетами. Пересек улицу и увидал человека, идущего навстречу ему. Да это же Кошелев.

— Петр Петрович! — взмахнул рукой Погорельцев.

— Доброе утречко, — с улыбкой кивнул Кошелев, пожимая Сергею Васильевичу руку. — Когда приехали? Вчера! И я вот тоже — ездил «мотору» гайки подкручивать. — Говорил он в веселом, шутливом тоне. — Как устроились? Как дела?

Погорельцев кратко поведал о своих злоключениях. Кошелев выслушал. У рта прорезались скорбные складки, глаза сузились.

— Да он спятил! Мы с ним как договорились? Добудете зверя — угостите мужиков, как водится. И все! У костра да за доброй беседой — за милую душу ведь, а?.. Ах он паршивец!

— Неунывный вы человек, Петро Петрович! — повеселел Погорельцев. — Оставлю, наверно, я город, приеду в колхоз к вам прорабом. Вот понастроим тогда!

— Хоть сейчас заявление пишите!.. Вот что, Сергей Васильевич. Пошлем-ка мы этого Дениса куда подальше. Дело в том, что наш ветврач Петроченко, Николай Никодимыч, тоже засек берлогу. Я об этом недавно узнал. Мужик он — дай бог какой добрейший и вернословный! Уж этого-то я знаю не с того боку, с какого мне пышкинский егерь известен. Идем в контору, я позвоню, он вас возьмет в компанию…

Погорельцев едва поспевал за Кошелевым. На душе стало легче и как-то не замечалось уже, что на улице неуютно, что леденящий ветер свистит, и кружится, змеится под ногами поземка…

Сверчок

1

Сильный, внезапный дождь застиг Карамышева за Петушками у самой реки, на чистой открытой поляне, где он, стоя спиной к задумчивой заводи, писал акварелью кедры на склоне пологой горы.

Крупные капли стучали о туго натянутый зонт; травы, цветы блестели, вздрагивая; над торфяным болотцем неподалеку перестали летать с криком чибисы, а бор на горе потемнел и насупился.

Все небо было обложено плотными тучами, просвета нигде не виднелось, но Карамышев предчувствовал, что ненастье будет коротким и лучше не уходить, переждать. С такой охотой он шел к этой заводи, так увлеченно начал писать — и вдруг все бросить, смазать, вернуться к работе, которая уж давно изнурила и надоела…

И верно, дождь продолжался недолго, солнце выкатилось из-за туч, появились белобокие облака, побежали легко друг за другом, рождая подвижные тени. Ветер по-прежнему мощно тревожил кедры в вершинах, они качали лохматыми лапами, напоминая собою огромных и добрых зверей, что выкупались и отряхиваются…

Такими представились кедры Карамышеву, и он опять ощутил в себе то бодрое состояние, когда природа овладевала им полностью, не оставляя в душе ни горечи, ни печали. Окружающий мир в такие минуты воспринимался Карамышевым с острой пронзительной силой.

Не замечая течения времени, он закончил один этюд и принялся за второй — изобразил теперь тихую заводь на той стороне реки, где терпеливо сидел какой-то малец с удочкой. Акварель была давним увлечением писателя Карамышева.

…Незаметно опустились прохладные сумерки, запылал красноватый закат, постепенно огнистость его выгорала, тускнела, становилась бледно-малиновой, сизой. Воздух замер и будто тяжелел. Напряженная тишина все обняла кругом.

* * *

В тот вечер Карамышев рано отужинал и залез на чердак, на котором вот уже вторую неделю, в любую погоду, спал на свежем душистом сене. Он сам его накосил у пруда, высушил и настелил. Что за воздух был здесь! Что за сон! Часа четыре покоя, и он поднимался раскованный, с ясными мыслями и жадным желанием работы. Нигде он прежде себя так не чувствовал, нигде так не спал.

Однако случались и такие ночи, когда Карамышев не мог сомкнуть глаз, перенасыщенный впечатлениями или утомленный тем, что провел за столом весь день напролет, подстегивая себя крепким чаем.

Вчера-то и был для него такой изнуряющий день. Работа не шла, он комкал бумагу, рвал, вновь принимался — лишь бы не дать себе воли расслабиться. Только к вечеру ему удалось прибавить к написанному какую-то малость. Видно, время настало отвлечься, переключиться на что-то другое. Этим «другим» нередко было увлечение акварелью. Скоротав тогда кое-как недолгую летнюю ночь, Карамышев по росе шел на окраину бора.

…Но сегодня опять почему-то ворочался долго на мягком сене, зажмуривал крепко глаза — напрасно. Душа находилась как бы в томительном ожидании чего-то. Грозы? Буреломного ветра? Обвального ливня, когда будет течь во все щели, сытно чавкать под водосточной трубой и хлюпать в траве у завалинки?

Было напряженно и тихо. На станции, неподалеку отсюда, лязгал, пыхтел маневровый. По шоссе, что тянулось параллельно железной дороге, привычным потоком бежали машины — в сторону города или в аэропорт… В открытый зев чердака лезла мягкая темнота. Кедры, обступившие усадьбу, были неразличимы в отдельности и сливались в сплошную черную массу.

Тревога, неожиданно поселившаяся в Карамышеве, наконец улеглась, уступив место спокойным и сладким думам…

* * *

Как уже было не раз, он начал тешить себя приятными размышлениями о том, что правильно сделал, сняв здесь, в Петушках, место у лесника Автонома Панфилыча Пшенкина. Летом тут просто чудесно и близко от города. Есть речка и пруд. Есть холмы и долины. Есть кедры! Огромная роща старых и молодых исполинов. И далее во все стороны сохранены кедрачи — целые промыслово-ореховые зоны…

И было бы вовсе прекрасно, думал Карамышев дальше, пожить в Петушках не только все лето, но и всю осень, а может, и зиму — до самой весны… Пожить бы вот так, без суеты, домоседно, поразведать побольше судеб людских со всем их счастьем-несчастьем, добром и злом, со всем тем простым и сложным, из чего складывается жизнь человеческая, чем полна она и значительна, чем пуста и безобразна.

Так думал писатель Карамышев, уже совсем успокоенный, готовый вот-вот погрузиться в приятный глубокий сон.

Но снова, как в полдень у речки, порывом качнуло деревья, громыхнуло где-то железным листом (должно быть, на сарае у лесника), кедры запарусили густыми вершинами — зародился их протестующий всеохватный ропот.

Забренчали, забарабанили струи — по траве, по ветвям, по крыше, начало лить без грома и молний, но с тугим, жестким ветром. Сухой до этого воздух на чердаке отсырел, в щель у печной трубы текла тонкой звенящей струйкой вода. Карамышев ожидал, что теперь так и будет всю ночь поливать, а то и весь завтрашний день, и кислая эта погода прибавит в душе тоски…

Однако и ветер, и дождь перестали часа через два. Карамышев подвинулся к чердачной двери и увидел чистый, умытый, осколочный свет звезд. Он так был захвачен их немым сиянием, что пораженно замер и долго лежал на спине, запрокинув лицо к небу. Так было возвышенно и хорошо! Спать не хотелось, да и сон опять отступил далеко…

* * *

Тишина воцарилась прежняя, но уже без тревожной натянутости. Все, казалось, угомонилось, уснуло, обрело желанный покой.

Желал ли покоя он? Ответить определенно на это Карамышев не мог бы. Он вбирал в себя остуженный воздух, наслаждался чуть посветлевшей мглой и переживал то возвышенное состояние, что дает человеку лишь созерцание звездного летнего неба после дождя и бури…

Вокруг разливалась все та же, зовущая ко сну, тишина. Но вот он уловил вкрадчивый, легкий скрип двери в сенях. На скрип тотчас же вылез из конуры и отряхнулся, позвякивая цепью, хозяйский пес Колчан. По звукам, долетающим снизу, Карамышев ясно представил себе, как пес припадает к чьим-то ногам, лижется, тычется мордой в колени и кто-то молча треплет его но загривку.

Колчан поскуливал, бил хвостом по дощатому боку будки.

Карамышев свесил голову с чердака и стал глядеть на сереющую дорожку внизу, на ограду и кусты сирени. Пока ему не было видно, кто был там, внизу, но он слышал шаги за углом у крыльца, шепотом отданную команду и равномерное звяканье цепи. Собака, должно быть, ушла в конуру, затаилась. Карамышев только теперь различает белые пятна сапожек. Вот они приближаются к лестнице, вот замирают у нижней ступеньки, и, наконец, становится различимой тоненькая фигурка хозяйской дочери Туси…

Карамышеву, захотелось, чтобы Туся заметила его бодрствование, поднялась бы к нему, присела бы рядом, заговорила… О чем? Зачем? Что за нужда? Разве мало ему тишины, звездного неба?

Да при чем тут небо, звезды, покой, думал Карамышев, когда перед тобой страдающий человек, а ты, зарывшись в работу, даже не попытался узнать, отчего девушке грустно, печально, а может быть — больно! Ведь замечал же, нельзя не заметить. А встретишься с ней — наспех поговоришь, обронишь скупую шутку — и мимо. Ты занят возвышенным делом, ты мнишь себя богом, творцом. Но вправе ли ты, продолжал размышлять Карамышев, не замечать происходящее рядом с тобой?..

Вот дом… Вот люди… Их жизнь, пока неведомая тебе… Кто они, что? Вроде семья как семья… Мало ли разве таких?.. Вот Туся уединяется, плачет. Что с ней? Серьезно больна? Или кем-то обижена?..

И Карамышев вспомнил тот день, когда приехал автобусом в Петушки…

* * *

Сначала он в Петушки не хотел: места незнакомые, почти чужие. Вот если бы в Зоркальцево, где кедры, за Томь! Но приятель настаивал:

«Там тоже кедры! Ты столько лет жил на Дальнем Востоке и, какие из себя кедры, наверно, забыл. А именно в Петушках настоящее кедровое царство!»

Карамышев знал тайгу, любил всей душой, из деревьев кедры нравились больше всего. С виду высокомерны, чопорно строги, в них не найдешь милой наивности белых берез, зябкой трепетности осин. Но прислушайся, присмотрись! Сила и доброта, и какая-то незащищенность — вот что их больше всего отличает от прочих деревьев. Под кедрами, точно под сводами храма, разлит покой, царит переливчатый, зыбкий сумрак. И все это похоже на дивную музыку! А ветер в кедровых вершинах гудит как в тугих парусах. И звуки эти неповторимы. Но так сложилась судьба, что давно кедров не видел. В той местности, где он жил лет пятнадцать до возвращения в родные места, в свой старинный Томск, кедров не было, полоса там была степная, с перелесками, сопочками, и Карамышев истосковался по хвойным лесам, по великим сибирским рекам. В окрестностях Томска были сплошные боры: за Томью — чистые прямоствольные сосняки, в Заварзино — ельники, а в сторону Петушков — сплошные кедровники. И вот теперь вновь открылась ему неповторимая красота.

Карамышев с благодарностью мысленно обнял приятеля и вспомнил, как на вопрос: «А этого Пшенкина, лесника, сам-то ты знаешь?» — приятель ответил: «Слышал о нем. Только слышал! Пускает на лето профессоров, у которых нет своих дач, кандидатов. Так отчего бы ему не принять еще и писателя! По рассказам — лесник сам маленький, юркий, сознательно водку пьет — от стронция (нахватался, наслушался разного!), любит бабенок щупать, смеяться взахлеб… Брови седые, косматые, как у лесовика… Зовут Автоном Панфилыч — куда с добром имя-отчество, не какой-нибудь тебе заурядный Иван Иваныч или Антон Антоныч! Направь письмишко ему, представься…»

Карамышев вскоре и появился в Петушках.

* * *

Большой пятистенник Автонома Панфилыча Пшенкина стоял на краю кедровой рощи. Окна дома с каким-то пугливым прищуром смотрели на лес, на соседние избы, что были крышами ниже, ставнями и воротами проще — без резьбы и узоров, без пестроты красок. Усадьбу Автоном Панфилыч обнес высоким заплотом. Были здесь сараи, пригоны, кирпичный белый гараж и душевая с баком из нержавейки. Был флигелек в саду с беседкой под яблонькой-дичкой. За флигельком выпучивались плотным зеленым дерном два погреба, где на дверях висели купеческие замки. Еще цветники, парники, огородище, поленницы старых и новых березовых дров.

У высоких ворот в ограде гремел цепью свирепого вида пес.

Что говорить, внушительно жил лесник Автоном Пшенкин! Так внушительно, что Карамышев, созерцая все это с пригорка, даже слегка оробел…

На хриплый озлобленный лай собаки выбежала на крыльцо босоногая девушка, тонкая, гибкая, с полуулыбкой на бледном лице. На ней было желтое платье выше колен, желтые ленты в косах. Щеки так и отливали странной фарфоровой белизной, будто летнее деревенское солнце и не касалось их своими лучами. Руки опущены, нервно прижаты к бокам, а большие глаза с красивым разрезом — сини, темны, вопросительно смотрят на незнакомого человека.

«Ах… Я сейчас! — сказала она приятным грудным голосом и бросилась унимать собаку: — На место, Колчан! Фу!.. Здравствуйте… Проходите…»

Голос ее трогательно дрожал, глаза блестели. Карамышев улыбнулся ей, погладил бороду, поставил у ворот на скамейку машинку в чехле.

«Давайте знакомиться… Я писатель, Олег Петрович Карамышев, что напросился к вам на лето пожить, поработать… Это вы отвечали мне на письмо? И вас зовут Тусей?»

«Да… — Она почему-то вся вспыхнула, ей хотелось сказать, что она читала его книгу… — Отец мне часто дает поручения писать за него письма…»

«Он что, не владеет грамотой?» — несколько удивился Олег Петрович.

«Как вам сказать… Владеет, но делает много ошибок, и это его смущает».

«Пустяки… — Карамышев вынул платок, обмахнул им лицо. — Так вы меня принимаете?»

«Конечно, конечно! Мы рады всегда гостям!»

Туся отступила на два шага, и Карамышев ступил за ограду.

«И какая ж у вас семья?»

«Семья?.. Я, мама, папа и младший мой брат Вакулик», — перечислила она бойко.

«Имена у вас… прямо скажем, необычные. — Он засмеялся сдержанно. — Мягколирические! Наверно, причиной всему — эти кедры».

«Не знаю… Но мой дедушка по отцу так нас называл. С его легкой руки пошло. — Туся опустила и вскинула голову. — Вам приготовлено место во флигеле. А родители — в городе. Наверно, задержатся там допоздна. Идемте, я вас провожу…»

Они прошли наискось двор по цветущим ромашкам и оказались во флигеле, в прохладной маленькой комнате, с кроватью, столом, легким креслом и массивной тумбой, на которой стояли, впритык к стене, учебники.

«Здесь мое место. Здесь я постоянно живу, — проговорила Туся, опять чего-то смущаясь. — Тут будет вам хорошо…»

«Так, выходит… я вас вытесняю? — замешкался у порога Карамышев. — Я на такой вариант не согласен. Явился здоровый мужик с бородой, занял собой все пространство уютного домика, а хрупкая девушка…»

«Пожалуйста, хоть каждый день! В свободное время стану вам сказки рассказывать. Или вы мне. Идет? В каком же вы классе?»

Втянув голову в плечи, Туся прыснула:

«Я не в классе, а в университете. На втором курсе буду учиться».

«Скажите, пожалуйста! Вот оконфузился… И какой же, позвольте узнать, факультет?

— Историко-филологический…»

«Прекрасно! Тогда у нас с вами должны быть, хотя бы чуть-чуть, родственные души».

Туся опять прыснула:

«Может быть, может быть… — Дернула острым плечом, приосанилась. — Меня многие так вот считают за девочку… Никогда мне, наверное, не быть солидной и взрослой». — В голосе ее прозвучала не то обида, не то каприз. Она посмотрела в глаза Карамышеву лукаво и озорно.

…Так Олег Петрович познакомился с Тусей Пшенкиной.

* * *

…Туся сейчас стояла под лестницей и смотрела в проем чердачной двери. На губах у нее появлялась и исчезала улыбка, но Карамышев в густых сумерках ночи этого видеть не мог. Тусе очень хотелось окликнуть Олега Петровича, о чем-нибудь просто заговорить с ним, но она не спешила сама этого делать — ждала, когда он заметит ее и окликнет первым.

Что он не спал, Туся чувствовала и злилась на него за ту снисходительность, с какой Карамышев все эти дни относился к ней. Так ей казалось, хотя он относился и ровно, и вежливо, и еще как-то так, словно к большому ребенку. Ей было больно от этого, страдало уязвленное самолюбие, но она не знала, что надо сделать, чтобы все было по-другому, чтобы между ними возникло равенство.

— Что вам сегодня не спится? — обратился вдруг к Тусе Карамышев.

— А вам?

Бесшумно и ловко взошла она по ступенькам. Села, свесила ноги, откинулась на руки.

— Нет, мне интересно, Олег Петрович, что вам заснуть помешало? Я тоже ворочалась, принималась читать… О чем вы думали?

— О звездах… Мы на них смотрим, любуемся, следим за их стройным движением, а им до нас дела нет… На Луне человек побывал. Побывает, наверно, на Марсе. А к звездам едва ли дотянется. Разве что мысленно!

Туся подвинулась в глубь чердака, поджала колени и положила на них свой лисий остренький подбородок.

— А вот когда я на звезды смотрю, особенно в зимнюю ночь, чувствую себя до ужаса одинокой. Хочется к печке, к теплу, зарыться в постель. Такие земные желания… Под зимними звездами я почему-то всегда представляю себя в заснеженном поле, огромном-огромном до неоглядности, где можно кричать и от крика охрипнуть, но никто на твой голос не отзовется.

Она задумалась, чуть покачиваясь.

— Вы тоскуете, Туся? Вы — одиноки?

Карамышев начал прислушиваться к ее замедленному прерывистому дыханию. Почему-то он ждал, что она сейчас всхлипнет или коснется рукой (наверно — холодной, дрожащей) его локтя, плеча…

— Вы правы, Олег Петрович, — тихо сказала она наконец, зарываясь лицом в колени. — Я одинока и виной всему — я сама! Ненавижу себя за свою покорность родителям…

— Покорность и послушание, как вы понимаете, понятия разные. Родители часто хотят видеть своих детей похожими на себя… Я тоже отец. У меня растет сын, и я вам признаюсь, что только о том и мечтаю, чтоб видеть в нем свое продолжение… Нет, нет, я не о том! Он должен быть лучше меня. И будет лучше! Но в моих отношениях к нему есть определенный родительский эгоизм. Куда от этого денешься!.. Не станете вы отрицать и того, что родители стараются предостеречь своих чад от ошибок, которыми сами грешили в молодости.

— Если бы так было с моими родителями! — огорченно воскликнула Туся. — Если бы только все было в этом…

— Но, по моим наблюдениям, вас и брата родители любят, — осторожно возразил Карамышев.

— Вы у нас всего несколько дней. Откуда вам знать наших родителей! — Ее раздражение усилилось, голос как-то натянуто зазвенел; наверное, на ее глазах появились слезы.

— Успокойтесь, — сказал Карамышев. — Да, это верно, — откуда мне еще знать! Однако же ваша обида на мать, на отца, как я представляю, едва ли оправданна. — Он решил нарочно клонить свою сторону. — В чем ваше горе, я думаю? Влюбились в прекрасного юношу. Были счастливы, упоены… и в один из самых прекрасных на свете дней объявили родителям.

Туся нервно, беззвучно смеялась и долго не приходила в себя.

— Что с вами? — спросил ее тихо, тревожно Карамышев.

— Нет, ничего, — очнулась она и выпрямилась, ставя удобнее ноги на лестничную перекладину. — А вы насмешили меня! Имейте в виду, никогда со мной не было и не могло быть того, что вам представилось. Знайте, что юноша с преданной, пылкой любовью у Туси Пшенкиной не существовал. Да. И на танцах я не бывала, потому что танцевать не умею и не люблю… Представьте девицу-урода, исключение из правил… Олег Петрович! — Она запаленно дышала. — Я вам не кажусь старухой?

— В ваши-то годы да говорить такое…

Туся затихла, сжалась, затем повела головой как-то потерянно и печально. Бледный овал ее лица смутно маячил в полутьме. Карамышев остро чувствовал напряженность ее состояния и тоже молчал.

— Смейтесь, стыдите меня, но мне кажется… жизнь уже прожита и надеяться не на что, — чуть слышно произнесла она.

Было бы лучше сейчас ее ни о чем не спрашивать, но Карамышев, поддаваясь человеческому сочувствию, не

утерпел:

— Вы пережили какое-нибудь потрясение? Это пройдет.

— Да, — с облегчающим вздохом отвечала она, и глаза ее блеснули. — Я привязалась к мужчине гораздо старше меня. Возможно такое? Или вы это считаете глупостью?

— Если такое случилось, значит, уже возможно. А глупо ли, нет, как знать? Одно хотел бы услышать от вас: вы увлеклись или вы полюбили?

— Теперь уж не знаю точно! — резко, с обидой сказала Туся и отвернулась.

В глубине дома ухнула дверь, открылась веранда, и голос Тусиной матери, Фелисаты Григорьевны, позвал с настойчивой сдержанностью:

— Дочь, поди-ка сюда!

Опять неслышно, летучей мышью, Туся порхнула по лестнице вниз. Протопали по дорожке белые сапоги, промелькнули и скрылись. Неразборчивым шепотом заговорили внизу два женских голоса — один умоляющий, тонкий, другой повелительный, жесткий.

Карамышев почувствовал себя виноватым, подумал, что это из-за него Фелисата Григорьевна выговаривает ослушнице-дочери. Но, к удивлению его, Туся скоро вернулась и уселась на прежнее место. Карамышев все так же лежал на боку, подперев кулаком щеку, и смотрел на звездную россыпь, к полуночи ставшую еще более яркой. Звезды лучились, мерцали над плотной, непроницаемой чернотой кедров. Вкрадчивым шепотом встретил Олег Петрович появление Туси:

— Попало небось?

— За что же? — был в ответ ее мягкий голос.

— Полночь, а вы с мужчиной наедине беседы ведете. В глазах родителей теперь для вас, пожалуй, нет оправдания.

— Вы правы. За каждым шагом следят. А мне надо кому-то рассказать, так надо, чтобы меня поняли, а вы — писатель, вы поймете.

— Спасибо вам, Туся, за искренность, — вырвалось горячо у Карамышева. — И все-таки… Мать вас журила, признайтесь?

— Вы меня прогоняете?

— Нисколько! Просто хотелось знать… — Он сел рядом с ней поудобнее, пальцы сцепил на затылке. — Сегодня какая-то редкая ночь…

— Зря вы волнуетесь за меня, — вернулась к прежнему Туся. — Мать хотела послать за квасом, а потом сама пошла… Отцу опять тяжело. От веселья мучается. Как гости приедут — он с ними в радость пьет. А после — жена и дети мучайтесь с ним… Странные они с матерью люди! Кажется мне иногда, что я понимаю их и никогда против не пойду. А иногда понимать отказываюсь… Есть одна просьба к вам.

— Пожалуйста…

— Когда вы на восходе гулять и купаться на речку пойдете, возьмите меня с собой.

— Но я рано встаю…

— И я так же встану.

— Постучу на веранде в окошко. Проснетесь?

— Я чутко сплю. Мне прогулки нужны обязательно. Ревмокардит. Один тут знакомый врач просто гонит меня ходить босиком по росе.

— И купаться утрами в тумане! И плавать в парной воде! И на песчаной косе играть в догоняшки-пятнашки! Я без шуток…

И он прикоснулся рукой к ее острому, чуть вздрогнувшему плечу…

2

Дом Пшенкиных жил по своим, давно заведенным порядкам.

Автоном Панфилыч и Фелисата Григорьевна всегда горды были тем, что водят знакомства с большими людьми, с которыми хоть и приходится хлопотно, но зато потом слава и всякая выгода…

Бывали недели «без продыху», когда гости валили не только по праздничным дням. Но перед каждым ворота распахивались, каждому «сортному» и «козырному» гостю отвешен бывал поклон и отдано рукопожатие. Важные лица тут появлялись всегда, по выражению хозяев, «к масти».

Иных же прочих Пшенкины как-то не принимали…

Долгожданных, желанных первой встречала Туся: такая была отведена ей здесь роль. Она выбегала к воротам на заполошный собачий лай, изображала на лице радость и удивление, округляла красиво большие глаза, хлопала звонко в ладоши, быстренько укорачивала Колчану цепь и отпирала засов. Все движения, ужимки заучены, точно рассчитаны. Голос поставлен, и фраза готова всегда:

«Здравствуйте! Проходите! Мы рады! Давно-давно вас ждем!»

Неизменно она повторяла эти слова много раз, кланялась и улыбалась. Роль «встречающей девочки» она начала исполнять с малых лет и так к ней привыкла, что временами впадала в тоску, когда в доме у них наступало затишье из-за ненастья летом и трескучих морозов зимой.

«Милый, живой китайский болванчик»! Так назвал Тусю однажды старый профессор-медик, давно посещающий пшенкинский дом, приласкал и обнял.

Она не обиделась: ей было тогда лет четырнадцать. Но, вспомнив об этом позже, она застыдилась, зарделась — может, впервые в ней пробудились гордость и самолюбие. С тех пор ей стало не по себе скакать сорокой к воротам, улыбаться и повторять надоевшую до оскомины фразу насчет «дорогих гостей».

В глубине своего существа она презирала себя и негодовала на многих из тех «козырных», «желанных», кто продолжал в любой час дня и ночи являться в их дом. Внешне, однако, Туся ничем своих чувств не выказывала и простодушно, сердечно для постороннего глаза продолжала исполнять волю родителей. Они-то именно и считали, что дочь их мила, красива и роль «встречающей девочки» ей подходит как нельзя лучше. Мать с отцом будто нарочно не замечали, что их Туся уже давно не ребенок, и продолжали покрикивать:

«Зыркни в окошко, к нам ведь идут!»

Мать иногда называла ее Сверчком, и Туся на это тоже не дула губы.

…Было одно обстоятельство, смирявшее долгое время Тусю: она любила принимать подарки. А гости на них были щедры. Кто искренне, кто с притворной ласковостью одаривал шустренькую девчушку бантами, мячами, куклами, плюшевыми медведями. От кукол маленькая Туся особенно приходила в восторг. Они рано пробудили в ней материнские чувства. Еще в шесть лет Туся Пшенкина заявила, что «купит» много-много детей, не то что у мамы с папой — она да Вакулик. Был тогда жив ее дедушка по отцу — Панфил Дормидонтович. Услышал он эти слова и весь просиял. Заскорузлой рукой крестьянина погладил дед внучку по голове, назвал умничкой и этим как бы благословил на трудную материнскую долю.

Стала Туся взрослее — гости начали приносить недорогие брошки, сережки, кулончики. И Туся старалась. Встретив гостей у ворот, провожала их в горницу и не оставляла до той минуты, пока из дальних комнат не появлялись сияющие, взволнованные родители. Дома бывали они чаще всего рано утром и поздно вечером, зато по субботам, воскресным дням застать их можно было в любое время.

Приход «желанных» и «долгожданных» встречали взрослые Пшенкины взрывчато, бурно. Первую роль вел тут сам Автоном Панфилыч. Улыбки и возгласы радости сменялись захлебистым смехом хозяина: откинет назад голову, закроет глаза, выпятит грудь и смеется себе, заливается — по всему кедрачу окрест слышно. И повода, кажется, не было для подобного смеха, вроде никто ничего острословного не сказал, рожу не скорчил, а смех так и катится из широкого распахнутого рта Автонома Панфилыча, и весь он похож на расколотый спелый арбуз: алые губы сочны, плотные зубы, с черным налетом, влажно поблескивают.

Другой на месте Автонома Панфилыча и не помышлял бы смеяться при этом своем недостатке, но Пшенкин не может уняться — весь включился в игру, в безудержное возбуждение.

Лишь проницательный, чуткий глаз мог бы определить истинную цену искренности Автонома Панфилыча. Но для этого надо было видеть его почаще и знать получше. Играл он недурно, как хороший актер.

Насмеявшись, нацеловавшись всласть, Пшенкин велит Фелисате Григорьевне поторапливаться на стол подавать. Громыхают стульями, бренчат стаканами, рюмками, вилками, квас достают, наливки, прикрашенный растворимым кофе самогон на любителя.

Хозяин — свое. Гости — свое. Без водки, яблок, окороков «козырные» не жалуют. Возбуждение Пшенкиных при виде обильных даров усиливается, и новая волна смеха, еще более радостного, захлебистого, катится по лесу и долу.

Автоном Панфилыч расправил, раскустил брови и ходит — грудь вперед — гоголем.

* * *

Устраивается застолье у Пшенкиных в разное время по-разному. В ненастье и холод — в доме. Если дождь, но тепло — на веранде. В вёдро — в саду, под маньчжурским орехом и кленами, которые Автоном Панфилыч взрастил у себя для целей увеселительных.

Пшенкин еще моложав: не дальше как в прошлом году отпраздновал он свое полустолетие, попил, погулял и задумался, став перед зеркалом. Смотрел на него узколобый, широкоскулый, хитренький мужичок с замутненными светлыми глазками, с пучками белесых бровей, с седыми, рассыпанными по сторонам волосами. Защемило в груди, опечалился: не дожить ему до отцовских лет, не похвастаться ловкостью, силой, на какую способен родной его батюшка был и в семьдесят пять, — с молодыми бороться схватывался и на кедры по осени лазил. Автоном же Панфилыч, кстати сказать, и не помнит, когда он бил шишку честно: или прислоном, или за счет добрых бойщиков-лазунов прокатится, или у безбилетников за осень наотбирает…

Да, было чем вспомнить сыну отца. На удивление жилистый был старик, Панфил Дормидонтович! И помер не от болезни — от естественной старости, на восемьдесят четвертом году. Хорошо помер: слег и тихо, спокойно в неделю убрался. За два дня до кончины попросил подать ему стакан водки. Подали. Он выпил не торопясь, закусил ломтиком огурца, чаем запил, сына позвал, сноху, внучат усадил и долго — с подробностями — рассказывал им свою жизнь, всю по порядку. Складно рассказывал, точно по-писаному… Трудная жизнь, назидательная. Ничем старик не укорял сына перед смертью, но рассказом своим ясный намек давал, что жить надобно трудом праведным, корысть из души вон гнать да пуще огня бояться, чтобы к рукам чужое добро не прилипало. Иначе потом замучит совесть. У кого не чиста она, тому и тень кочерги — виселица…

В тишине, одиночестве стоял перед зеркалом Автоном Панфилыч и вспоминал смертный час отца своего. Не похож он на батюшку, с какой стороны ни зайди — не похож! Разные с ним они люди. Истинный чалдон был его отец, и Автоном Панфилыч себя называет чалдоном. А что в нем чалдонского? Вся первозданность и самобытность давно уж размыты. Вот у Панфила Дормидонтыча они были, и он имел право гордиться собой. А ты?.. Автоном Панфилыч покашлял, покрякал, плюнул зачем-то в кулак и растер, зажмурил глаза… Да, иной он закваски, иного покроя. Что теперь делать? Таков уж есть! Если вспомнить, один из «козырных» гостей, крупный снабженец, в застолье сказал, что его вылепили два скульптора — обстоятельства и время… Автоном Панфилыч открыл глаза и согласно, чуть заведя светленькие глаза под лоб, кивнул своему изображению.

* * *

Фелисата Григорьевна усердно и спешно собирает на стол, гоняет Тусю то в погреб, то в кладовую, то в огород — нарвать зелени (укропцу, салата, лучку, чесночку), украсить большое овальное блюдо с селедкой.

В огромной эмалированной чашке подаются отдельно матерые огурцы целиком. Извлечены они из запасов прошлого года, ядреные, хорошо сохранившиеся в холодном погребе. Величиной огурцы с баклажан, а цветом напоминают созревшую дыню — так перележали они на парниковой гряде. Перележали не по забывчивости хозяина, а специально выдерживались до пожелтелости. Что снимать и солить мелкоту! Много ли проку… А тут иной гость, опорожнив стакан самогона, возьмет матерый огурец в обе руки, поднесет ко рту, вопьется зубами и тянет, цедит рассол, как из кружки, наслаждается, отбивает противный сивушный дух.

Но разумел петушковский лесник: не всякому гостю такая закуска впору. Интеллигентному человеку, воспитанному и со вкусом, и не показывай близко желтобрюхих уродов-дутышей. Ему надобно тонко лимон к коньяку нарезать, посыпать сахаром, подать малину, крыжовник, рыбку копченую и непременно — речную (она из моды еще не вышла), колбаску сырокопченую, сервелат… Все это тоже хранилось в запасах у Пшенкиных, при надобности вынималось и подавалось.

«Пусть лежат на черный день», — говорили хозяева, имея в виду деликатесы.

И «черный день» являлся потом «светлым днем», сладким…

* * *

Скатерть бела, и яствами стол манит.

Фелисата Григорьевна держится бодренько, но ей тяжело от постоянного нездоровья. Сухая она, худая до немощи, ростом ниже Автонома Панфилыча, а тот хоть с виду полный да сбитый, а тоже не обойден явным и скрытым недугом: почки камнями обложены, шея, спина — чирьями. Особенно эта наружная хворь мучает его каждую весну до стонов и слез. Пьет он от нее дрожжи, серу в порошках и еще невесть что, да хворь, проклятая, человека не отпускает…

Гости уже давно порассаживались на лавочки, стулья, а Колчан за порогом бухает басом, никак не уймется. Лай у собаки гулкий, как в бочку пустую. Для Автонома Панфилыча лай этот сладок, но гостей он тревожит и отвлекает: кто вздрогнет, кто голову вскинет. «Укороти!» — скажет хозяйка. Пшенкин с ухмылочкой выйдет, погладит Колчана, потом толкнет, пинка даст и закроет в конуру до ночи.

Кто с Пшенкиным знаком давно, тот помнит, что держал лесник четыре собаки, сидели они у него по всем углам на цепях, оглашали округу разбойным заливистым лаем. Спокойнее было тогда на сердце у Автонома Панфилыча — не боялся, что заберется в усадьбу вор или мститель какой сено поджечь, баню, сарай. И опасения такие совсем не напрасно носил в себе Пшенкин: не один на него в Петушках зубы точит, местью грозится…

Той стражи собачьей больше у Автонома Панфилыча нет. В какую-то осень чума прибрала трех собак. И Колчан болел, но чудом выжил, хотя исхудал, опаршивел. Предлагали овчарку взять, прививки ей сделать — вырастить друга. Разузнав, какой нужен уход за овчаркой, какие ей подавай витамины да сколько она в день съедает — наотрез отказался. Что ты, батюшка, жрет, как волк! Нет, лучше еще одного борова выкормить…

Мечта Автонома Панфилыча — завести опять добрых лаек. Эти неприхотливы, спят на снегу и в день куском черствого хлеба обходятся, а то и вовсе безо всего — полижут снегу да поскулят. Если Пшенкин кого бы и взял, так это собачку-норушку, фокстерьером зовется. С нею можно из нор барсуков выживать, из шкур барсучьих мохнатые шапки шить, а сало топить и в бутылки сливать — на продажу по аховским ценам… Многие сало барсучье спрашивать стали: печень, желудки лечить, слабые легкие…

* * *

«И курица пьет! — говорит оправдательно Пшенкин. — А мы — человеки! Нам сполна подавай!»

За хмельным Автономом Панфилычем водится слабость: он начинает вдруг заикаться, густо при этом краснеть и потеть, но речи веселые не прекращает. Таким он застолью становится в тягость, и Фелисата Григорьевна зорко следит за тем, чтобы супруг не перехватил лишку. Когда уследит. Когда и упустит. Раз на раз не приходится…

Трехгодовалого Пшенкина катала свинья, порвала ухо, отдавила копытом ножку… совсем норовила, проклятая, съесть, да, как говорят, бог не выдал — не съела. Но от пережитого страха мальчика стал бить родимчик. Бил он его лет до восьми, потом отпустил на год и снова принялся.

Матери Автонома, темной, неграмотной женщине, посоветовали обратиться к знахарке. В родном его селе Забегаловке была такая. Автонома она осмотрела и курьезный совет дала: как будет мальчонку сызнова бить родимчик, так в самое это мгновение нагая баба должна ему на лицо сесть.

«Да будет ли толк? — засомневалась родительница. — Уж больно стыдобно чтой-то».

«Старая ты, а без пути. В ребенка нечистый вселился. В другого человека переселить нечистого надобно, в кого попроще. И указываю тебе я, — наставляла знахарка, — на дурочку Мавру, ей все одно, что с бесом жить, что без него».

Мавра, похоже, годилась для столь «деликатной» работы. Она была женщина телесная, рыхлая, мягкая, как пуховик, ходила тяжело, точно ступа, косо глядела в землю, что не мешало, однако, ей запинаться и падать на дню по семь раз. Ее и зазвали к Пшенкиным, угостили, растолковали, что делать придется, наперед дали денежку и просили не уходить далеко…

* * *

Для Автонома Панфилыча то событие — сон дурной. Он помнит его хорошо и… кое-когда повествует гостям. Потешит людей и сам насладится картиной…

Но как бы там ни было, а Пшенкин обязан по гроб той деревенской Мавре. Странно, конечно, но он от припадков избавился, хотя взамен прибрел легкое заикание. Порок невелик, право, если учесть, что в трезвости он к Автоному Панфилычу не является, а во хмелю язык у нормального человека поневоле западает…

* * *

Свои злоключения во младости Автоном Панфилыч рассказывать стал в последние годы чаще, и не столько теперь ради смеха, сколько для умысла…

Младшему отпрыску Пшенкиных восемнадцатый год доходит, он учится в техникуме, и нынче осенью ему идти в армию. Отпускать сына из-под родительского крыла жалко, а как не отпустишь, если закон велит?

Много ночек не досыпали супруги, все мудрствовали, как бы ловчее избавить отрока от повинности.

«Один он у нас сыночек, надежда и радость наша, — все чаще стонала теперь Фелисата Григорьевна. — Дочь замуж выйдет, уведут со двора, как телушку. А этот — мужик растет, послушный да ласковый. Два года мы что без него? Балалайки бесструнные! Оба больные, калеченые. Голимая соль, а не жизнь без Вакулика нам!»

Серьезным помощником в доме был у них сын. Безотказный, безропотный — хоть воду на нем вози. И тайны хранить умел. О таких говорят: «Едят пироги с грибами и держат язык за зубами». Так, по крайней мере, родители о Вакулике думали.

Голова пухнет у Автонома Панфилыча: он отец, он хозяин, ему и думать о сыне. И осенила Пшенкина лукавая мысль: у Вакулика непременно должна быть «наследственность» на припадки и обмороки! Бил же его самого в детстве родимчик? Как еще бил! Так почему бы и сыну не перепало от этого лиха…

Поразмыслить ладом да здраво — нестроевой Вакулик, не годится для службы в армии, потому что ушиблен природой в самое темечко.

Фелисата Григорьевна мысли супруга одобрила и знай теперь поторапливала:

«Спеши да подлаживай, чтоб промашки-осечки не вышло. Дело серьезное, такое не вдруг да не сразу…»

* * *

Не зря собирают Пшенкины разных ученых людей, дают им и стол, и кров, водят гулять под кедровые своды. На отдыхе, на природе, многомудрые рассуждают — не потухает, не киснет их ум! О чем только спор не заводят… Вселенная… Плазма… Гены… Слушает Пшенкин, бывало, и непонятная гордость его одолеет: и он к тем рассуждениям высоким причастен, и он может слово вставить! Ни к кому в Петушках не приезжают ученые — доктора, кандидаты. А вот к ним — завсегда. Умеют увлечь и выгоду выжать…

Гостям разговор на природе — беседа, точат умы, языки. И Автоному Панфилычу тоже гимнастика умственная. И он себе, как воробышек, зерно к зерну собирает.

Ум у Пшенкина цепкий, мужицкий. Совсем без ума — как жить? Знает Автоном Панфилыч, что без ума — суму таскать, а с умом — деньги считать. Если бы только так-то! Но ведь и другое сказано: и с умом воровать — беды не миновать…

Мужицкий ум Пшенкина ко всему льнет, все про запас складывает: авось пригодится!

И вот припомнилось же, как вели у него разговор о наследственности биолог один и врач. Автоном Панфилыч слушал, молчал, а потом и свое изрек потаенное слово:

«А ежели, к примеру, наладился я поросенка кастрировать, — начал он вкрадчиво. — Ну и кастрировал! Лишился в таком он разе этих… генов или еще не совсем?»

Ему отвечали с улыбкой воспитанной снисходительности, что в известном, мол, смысле — да. И пояснили вопрос как можно доступнее.

Всей сложности дела Пшенкин понять был не в силах, но от сути кусочек-таки ухватил: по наследству передаются как хорошие качества вида (он тоже, выходит, вид!), так и дурные, порочные.

Тогда он это запомнил ни для чего, просто сделал зарубку на память. И не ведал, что через год ему вспомнится со щекочущей радостью: Вакулику в армию, а Вакулик — больной!

Приглядеться ладом — парень что надо, высокой меры юнец. И трезв, и умен, и таланты в нем. А того и не знают, что губы синеют, бледность в лицо лихорадкой бросается, спросонья с постели вскакивает, а сад убежать норовит. Может, лунатик у Пшенкиных сын, а его в войска призывать собираются. И куда он годится такой? Себе и другим наделает бед!

Автоном Панфилыч с этими мыслями не пошел — побежал по врачам, по комиссиям.

Вакулика с разных сторон, изнутри и снаружи обследовали и ничего подозрительного не усмотрели…

Несколько дней в доме Пшенкиных было затишье. Фелисата Григорьевна бледной тенью ходила из угла в угол, из рук все у нее валилось; напускалась на дочь ни с того ни с сего. Сам Пшенкин сопел и молча отвешивал сыну нешутейные подзатыльники.

«Сила есть — ума не надо! Ты мозгами давай шевели! — напустилась на него Фелисата Григорьевна. — Мелкую рыбку ловишь. Ищи покрупнее какого в этом деле пособника!»

Толчок мыслям Автонома Панфилыча был дан. Он не спорил, не возразил ни слова жене, потому что всегда признавал особую ее власть над собой. Автонома Панфилыча озарило: немедленно надо зазвать под кедры полковника Троицына из военкомата. О нем петушковский лесник пока только слышал…

И Пшенкин отправился в город как на рысях.

Успех ему начал сопутствовать с первого шага: и Троицын был на месте, и тот влиятельный человек (хороший знакомый Автонома Панфилыча), который вызвался встречу устроить.

«Дельце к полковнику есть. Щекотливое дельце! Так что уж я ему сам все по порядку, по чести выложу», — огораживал свою тайну Пшенкин.

А влиятельный человек его ни о чем и не спрашивал, не допытывался. Коль надо — пожалуйста! Иди, знакомься, беседуй…

Окольным путем Пшенкин выведал, что у полковника дача есть, в прекрасном, почти заповедном месте: сосновые грибные боры на многие километры тянутся. Но кедрачей там не было! И бани тоже! А полковник Троицын, по разговорам, и кедры любил, и парную с березовым веником. А если парится, кедры любит, значит, свой человек, сибирский! С таким и кашу легко сварить.

«Быть ему в Петушках, не устоит!» — решил про себя радостный Автоном Панфилыч.

* * *

Лесть и лукавство давно завладели нутром Автонома Панфилыча, но пользовался он ими с оглядкой и осторожностью: приберегал, что называется, к месту и случаю.

Открытая лесть мерзка и оскорбительна. Иному польсти, а он, гордец, в рожу плюнет. Случалось с Пшенкиным и такое! Попадал по неопытности. Плевать не плевали, но отворачивались. И научился хитрить, обманывать тонко. Наряди ее, лесть, припудри — и уже другой колер. Да приправь-ка рассыпчатым смехом, жестом широким. Но осторожен должен быть этот жест! Пшенкин к чужому локтю едва прикоснется пальцами и тут же руку отдернет, как от горячей плиты: не подумали бы, что он сразу же в равные лезет. Но непременно вопросик:

«А вы в Петушках еще не бывали? Были! А дом мой не видели? Нет! И в пруду карасиков не ловили? И в бане с душистой мятой никто вас там не попарил? Ну и малина-ягода! Приезжайте ко мне, ворота и двери — все нараспашку!»

Так он, будто по маслу, подъехал и к Троицыну. Наметанный глаз Автонома Панфилыча узрел в полковнике человека, что называют, простого, лишенного всякой кичливости, хотя вон и чин, и место солидное, и колодок на кителе — целый «иконостас».

«На каком фронте пришлось воевать, товарищ полковник?» — шустро осведомился Пшенкин.

Троицын назвал и фронт, и места, где с боями прошел чуть ли не до Берлина.

«А я на разгроме Квантунской крещен! Помяло легко, слава богу, со всех сторон цел, штопки не видно… Но испили и мы свое лихо в Маньчжурии! Тоже по ноздри досталось…»

Троицын угостил Автонома Панфилыча сигаретой, и тот сигарету взял с благодарностью, размял неумело и задымил, хотя не был курящим отроду и табачную вонь не переносил.

Званый высокий гость приехал, как обещал, в субботу под вечер. Погулял в кедраче, повосхищался, попил кваску, и, будучи родом сам из деревни, похвалил крестьянский уклад.

«Ну и поистязал я сегодня себя в вашей баньке!» — сказал после парной полковник.

«Березовый веник да мята!.. — распахнул руки Пшенкин. — Жить без них не могу! Еще от ломоты в костях и пояснице люблю натираться крапивой!»

«Не страшно? Жжется ведь люто она», — расслабленно говорил Троицын, утирая лицо от обильного пота.

«В том-то и сила, что жжется! — смеялся громко Автоном Панфилыч. — Не-ет, я горазд себя лохлестать!»

Полковнику здесь очень нравилось, и он готов был благословить простую душу за ее простые влечения и страсти. Пшенкины видели это, довольные, переглядывались и выставляли на стол угощения. Туся поставила вазу с флоксами, рюмки, положила салфетки. Автоном Панфилыч шкафчик открыл, извлек на свет божий водку, сухое, бренди. Фелисата Григорьевна водрузила роскошное блюдо с жареными цыплятами под чесночным соусом.

«Да у вас торжество! — воскликнул Троицын. — По какому же случаю?»

«Торжества — никакого, — ласково, точно губы обмазала медом, отвечала Фелисата Григорьевна. — Вы у нас гость. За наше знакомство! За баню! От чистой души!»

В ее устах все это прозвучало правдоподобно.

«Не грех и принять горячительного! — подхватил вторым голосом Автоном Панфилыч, сияя всем ликом, с которого еще не сошел банный пот. — И примем!.. Вчерась Колчан во сне лаял, гостей ворожил. Вот гость дорогой и пожаловал… С добрым здоровьицем вас!»

Из комнаты в комнату как-то бочком, крадучись прошмыгнул юноша. На ходу он успел застенчиво поздороваться с полковником и задержал на нем кроткий взгляд. Отец подозвал сына и объявил:

«Вакулька, наш сын…»

Автоном Панфилыч вздохнул тяжко, за ним Фелисата Григорьевна, а Вакулик понурился.

«И что это ты приуныл, солдат? — крякнул Троицын. — Возраст какой? Скоро ль в армию? Ага… В какой же род войск собираешься?»

Светлоглазый юноша стоял безмолвно, перекосив плечи, и невинно, как агнец божий, смотрел в пол. Взгляды родителей давили его свинцовой тяжестью.

Мать скорбно прикрыла рот пальцами.

«Он рад хоть куда, да знаете… С ним у нас не все ладно», — сказала она измученным голосом.

«Что — нездоров?» — участливо спросил Троицын.

«Да, скрытый недуг. Можно сказать — врожденный!» — выпалил Антоном Панфилыч.

«Если отрыжка перенесенных инфекционных заболеваний, то хуже. А если что с возрастом связано — пройдет. — Троицын наблюдал за Вакуликом, словно ожидал от него речи ли, жеста хотя бы, но тот молчал. — У моего сына… вот такой же орел был в его годы… в шестнадцать лет обнаружили порок митрального клапана. А сейчас ему двадцать девять, и, представьте, морской офицер! Воля, спорт — и дефекты все побоку».

«Так, так, — согласился с натугой Пшенкин и передернул клочками бровей. — Только оно кому как. От организма все! Один с такой же болезнью бодрый, что устоявшийся квас, другой, посмотришь, весь сморщенный да трухлявый — хоть заживо в землю закапывай… Как это певец там поет? «Если хилый — сразу в гроб!» Ха-ха-ха! От нервов вот тоже зависит много. Нервы — всему настроение дают! — Пшенкин пристально, жестко взглянул на сына. — А ты ступай к себе, повторяй пройденное!»

Вакулик покорно ушел.

А Пшенкин издалека начал повествовать о своей порче в детстве, но умолчал, однако, на этот раз о дурочке Мавре, которая чуть ненароком не удушила его.

Автоном Панфилыч рассчитал правильно, что смех по такому поводу был бы здесь лишним сегодня…

«Ущербных природа метит, — заключил свой рассказ Пшенкин. — Наследственность! Куда от нее уйдешь!.. Вот тут же сидел у меня ученый один. Спасибо, растолковал темному человеку, что к чему. Родительские недуги и детям передаются… Вакулик на разных врачебных комиссиях был. Ничего не находят, пишут «здоров». А видали бы вы, как он ночами с кровати вскакивает! На прошлой неделе опять ворошился, стоит среди пола расстрепанный, чисто чучело огородное, глаза не мигают… Я к нему подходить, он от меня к двери и уж на крышу карабкается… Здесь за него нам страшно, до пяток мороз пробирает, а в армии что?.. Секреты, ракеты… Подумать, и то оторопь сковывает! Вот и казнимся…»

Привычно зашевелились брови Автонома Панфилыча, и он, не дожидаясь гостя, от видимого расстройства, опрокинул в себя рюмку бренди…

Полковник Троицын как-то завороженно глядел в пространство, он что-то обдумывал. Пшенкины ожидали, примолкнув.

«Навек благодарность от нас вам, — едва не всплакнула Фелисата Григорьевна. — Только сюда бы его, специалиста-то! Теперь самые лунные ночи. На месте понаблюдали бы…»

«Можно и так, — согласился охотно полковник. — Условимся с ним на какой-нибудь день. Оттягивать нечего. Медицина обязана выяснить, что с вашим сыном».

И больше к этому разговору не возвращались.

* * *

По словам Автонома Панфилыча, в тот вечер он «выстелился на угощения и благодарности гостю». В конце ужина подавали коктейли из ягодных соков, с добавлением вина, со льдом и соломинкой.

Гость, однако, из меры не выходил, что огорчало хозяев. Здесь любили, когда кто-нибудь из «козырных» гостей напивался, не помня ни тяти ни мамы. И ночевать Троицын, как его ни упрашивали, не остался. Черная «Волга» за ним прикатила в назначенный час, и полковник вежливо распрощался…

Пшенкин же сильно перенапрягся нутром. За все продолжительное застолье он крепко налегал на спиртное и сразу свалился, едва ворочая очугуневшей головой и утробно икая…

В таких случаях Фелисата Григорьевна была неотлучно при нем, отпаивала супруга квасом, рассолом, чаем. Нынче потребовал он отжатый морковный сок и брусничный морс.

Но желанного облегчения не приходило. Полуживой, лежал он ничком на постели и сердито урчал брюхом. Потом его одолел чих со взрёвом… Так и промаялся ночь.

Фелисата Григорьевна тяжко вздыхала, жалея супруга. Ведь чаще всего она сама была причиной его физических мук. Трудно ему доставались знакомства, устройства дел и делишек… Добудь в полцены или даром… Словчи, извернись, укради… Легко ли! Но считал он себя двужильным: «Меня не вдруг перетрешь, перекусишь!» Да видела Фелисата Григорьевна, что сдает временами мужик. «В вине вина», — всякий раз говорила Пшенкина. Сама она много лет рюмки в рот не брала. Ей было легче…

И к полудню Автоном Панфилыч в себя ладом не пришел. Поднялся лишь к вечеру, когда Туся сказала, что стоит у ворот Панифат Сухоруков, баптист.

Автоном Панфилыч, услыша это, сморщился, свесил с постели босые ноги, долго, дрожащими пальцами, завязывал на кальсонах тесемки у щиколоток, да так и не смог ладом завязать…

«Зачем тебе он? Лежал бы… Скажу — болеешь», — с сочувствием обратилась Туся к отцу.

Пшенкин еще пуще скривился в ответ на ее слова.

Тусю не посвящали в семейные тайны.

Не понимала она и того, с какой стати появился вчера у них этот военный, приятный седой человек. И то невдомек ей было, к чему здесь баптист, известный в Петушках всем и каждому, пугающий ребятишек пегой большой бородой и маленькими, во впадинах, глазами.

Ну что за отец у нее! На иного махнет рукой и дальше порога не пустит, а этому Панифату сам пошел дверь открывать…

3

Туся ушла от Карамышева, а ночь продолжалась, и звезды в густой синеве совершали свой стройный ход. Восток заметно алел, приближая рассветный час.

Карамышев давно уже бросил привычку курить по ночам, но сейчас подкатило желание неодолимое — затянуться душистым дымом, ощутить в голове легкое и приятное помутнение. Джинсы лежали рядом, он протянул руку, достал сигареты, спички. Вспышка серной головки показалась ему ослепительно яркой. Сощурился, отвалился к ребристому косяку чердачной двери. Голова сладко, легко закружилась…

Времени было без двадцати четыре, а спать уж теперь совсем не хотелось. Скоро покажется солнце, заблещет росой трава. Надо будет бежать с полотенцем к реке, раздеваться, нырять в омуток…

Речка мала, но красива, течет за селом по лугам, по лесам, живут в ней омуты, перекаты и тиховодья. Проворная речка в старое время крутила жернова мельницы, и на том месте теперь еще видны следы плотины. Карамышев как-то пытался нырять в мельничном омуте, но так и не мог достать дна…

Скрестив на груди руки, он потянулся, зажмурился. Ему вспомнился голос Туси, те мягкие — с дрожью — нотки, когда она попросила взять ее утром к реке. Живо представил: он идет бородатый, большой. Она семенит, не поспевает за ним — легкая, маленькая, босоногая. Лицо посинело, и мокрое платье бьет по коленкам. Идут они не к старой плотине, а к каменной желтой осыпи, где по узкой, набитой тропинке снуют муравьи. Их хлопоты вечны… Вблизи муравейника он и она замирают, ибо дальше по тропке идти невозможно, не потоптав целого полчища из муравьиного царства… Карамышев тихо берет ее за руку, ведет по зарослям в сторону, и они, погодя, напрямик опускаются к берегу…

«Я не сплю, дожидаюсь рассвета, а что же она? Неужели ей так тяжело, одиноко и хочется исповеди? Или это порыв был, момент, похожий на то состояние, когда подступает удушье?»

Каков предел ее горя, Карамышев знать не мог, но он уже ей сострадал, готов был утешить, если в его утешении нуждались.

«Нуждается, коли сама пришла и сказала. Давит что-то ее… А то, может, бред, чепуха. Примериться к здравому смыслу, так и нет ничего!..»

Надо признаться, что Карамышев еще не успел присмотреться к тому, чем полон и жив дом лесника в Петушках. Целые дни поглощала работа, да и поджимали издательские сроки. И в город не ездил, и от семьи оторвался, а дело вот тормозилось. Пшенкины настойчиво стали его зазывать — напрасно. Отказывался, как мог. Не хотел себя расхолаживать. Прогулки, этюды — это другой вопрос. А застолья и выпивки были б помехой делу. Он был тут на редкость собран. И, право же, разудало вставал, шел к реке и возвращался со страстным желанием скорее засесть за письменный стол.

Но сегодня Карамышев, пожалуй, впервые за все его пребывание здесь, в Петушках, не почувствовал влечения к работе. Обстоятельство это не огорчило Олега Петровича, однако слегка озаботило.

«Не стоит спешить с рукописью — время пока еще есть, — успокоительно думал Карамышев.— Ты сам же когда-то высказывался, что подлинная жизнь вкусно и остро пахнет».

В нем поднялась вечно неутоленная жажда художника: увидеть, услышать, понять. Карамышев был возбужден по-особому, ново и этому радовался.

«Я уже навострился, напрягся, как перед поднятием тяжести, и готов превратиться в многоглазое, многоухое существо и впитывать, впитывать. Кажется, Фолкнер назвал писателя самым изощренным вором: он похищает такую ценность, как слово! Да, но ведь не для себя же только. Похищает, чтобы потом возвратить людям чистый и драгоценный сплав. Пусть не всегда и не каждый пишущий достигает этого волшебного превращения. Но уж когда достигает…»

Карамышев больше не выдержал, оделся и слез с чердака.

Было вовсю светло, а солнце еще не проклюнулось. Пламя зари широко восставало над кромкою бора. По ложбинам затаенно стелился туман, словно ждал приговора: солнце, встав, или его растворит в синеве, или уронит росой.

Туcю будить было рано. Олег Петрович начал ходить по гравийной дорожке между кустами давно отцветшей сирени. С какого-то дня Колчан признал в Карамышеве постояльца, не рычал на него, не лаял, если тот не подходил слишком близко. Пес и теперь молчал, но поглядывал все же недружелюбно из своей конуры, положив белую морду на лапы. Черная пуговка его носа холодно и мокро поблескивала.

С железной, окрашенной суриком, крыши падали капли ночных испарений. Стук их приятно отдавался в ушах. Успокоительный, ласковый звук… Карамышев передернул плечами, набрал полную грудь свежего воздуха, выдохнул с нарочитой протяжностью сквозь стиснутые губы. Так он проделывал несколько раз. И бодро стало ему, как после порции родниковой воды.

Умывальник висел на столбике за углом. Карамышев с наслаждением плескался и фыркал от удовольствия. И пошел утираться во флигель. Щеки его покраснели, борода скомкалась. Нащупал в кармане расческу, вынул и причесался.

Взгляд его косо упал на письменный стол, на машинку, прикрытую кипой страниц. Потянуло — захотелось взять в руки страничку-другую, пробежать свежим глазом. Но отвернулся, не стал подходить.

С махровым полотенцем на плече он вытолкнул дверь и шагнул за порог. И удивился, увидев поблизости Туcю. Она стояла возле садовой скамейки, склонилась и что-то рассматривала.

— А я-то думал, что вы еще спите! Такая рань, — сказал он, здороваясь.— Или мы вместе сегодня бодрствовали, как сговорившись.

— И вы не спали? Сама себе удивляюсь, что это со мной. Ведь сон для меня, особенно так по утрам, слаще меда!

— Думы вам девичьи спать не дают! — засмеялся он.

— Думай не думай, а сто рублей — деньги! — Она тоже в ответ засмеялась. — Думы — как паутина: привяжутся, и хоть ты глаз зашивай. — Туся перекинула одну косичку с плеча на грудь. — Только дедушка мой говаривал, что солью да думами сыт не будешь. А дедушка в жизни смысл понимал.

— Старые люди опытом крепки…

Карамышев хотел было и дальше развить собственные соображения на этот счет («свой аршин всегда ближе»), но передумал. Он приготовился слушать Тусю и остерегался помешать ей даже случайной репликой…

Губы ее неожиданно дрогнули, взгляд метнулся.

— Олег Петрович, скажите, вам приходилось страдать?

Он перебрал в памяти пережитые годы и честно признался:

— В истинном смысле этого слова, пожалуй, нет. Но испытания, горечи, страсти — они не обошли меня, слава богу.

— Тогда вы счастливый!

— Смотря что понимать под счастьем и что под страданием… Я скорее — удачливый. Добрая удача — это тоже немало, поверьте. И удача зависит чаще всего от самого тебя.

Туся стояла молча, задумчиво. Карамышев видел, что ей тяжело. Чем отвлечь, успокоить ее? И спросил:

— Вы что там с таким увлечением разглядывали на садовой скамейке?

— Заметили, да? Я спасала воробышка. Лапками в варе увяз и трепыхается. А к нему, вижу, наш кот крадется. Но я опередила, только хвост ему напрочь оторвала.

— И без хвоста проживет, не велик барин, — улыбнулся Карамышев. — Долго же серый сидел приклеенный! Ваш кот мог давно обнаружить его и слопать. Вар еще со вчерашнего дня там лежит. Я видел, как нес слиток вара Автоном Панфилыч и на скамейке оставил. Полковник как раз приехал…

— Теперь генерала нам не хватает в компании! — с иронией сказала Туся. — А так уж кто не бывал…

— Места в Петушках притягательные. Кедры… Я ими очарован. Приживусь — не прогоните! — Он ладонью пригладил на голове волосы. — Горожанина тянет из душного города на свежий ветерок, на простор. Чистый воздух скоро станет дороже вина.

— В нашем доме давно это поняли. А как поняли, так и стали воздухом торговать. — Она покраснела.

— Вы, конечно, от гостей устаете страшно. С ними хлопотно. Родители вас загоняли по погребам да кладовкам. Или я, может быть, ошибаюсь?

— Не ошибаетесь…

— Я заметил — вы человек исполнительный…

— Не хвалите — не стою. — Но лицо ее осветилось доверчивой радостью.

— Я, Туся, редко в ком ошибаюсь. Ей-богу! И позвольте мне думать о вас хорошо.

Она встрепенулась.

— Благодарю… Но я вам хочу рассказать… Когда вы узнаете все обо мне…

Туся стояла босая на мокрой траве и вздрагивала.

— Вам лучше домой идти. — Карамышев наклонил голову, волосы светлым веером упали на лоб. — Прогулка в таком состоянии пользы не принесет…

— Я с вами пойду! Сейчас все пройдет. Не оставляйте меня…

Ему передался вдруг весь ее страх перед ним, вся робость ее. Он понимал, что она, сама вызвавшись, напросившись на исповедь, испугалась возможности этой исповеди.

* * *

День-другой, она колебалась, потом не выдержала, сама поднялась на чердак в тот поздний час.

И едва завязавшуюся беседу прервала Тусина мать, но Туся, проявив редкое для нее своеволие, еще раз поднялась к Олегу Петровичу. Ей хотелось узнать, заметил ли Карамышев третьего дня появление в их доме кавказца с обширной лысиной, сытого, толстого, в спортивном костюме, который носил он с явным расчетом скрасить свой возраст. Это был Ираклий Поцхишвили, Ираклий Христофорович, зубной протезист, человек с положением и обеспеченный «выше маковки», как о нем не без гордости смешанной с завистью, говорил Автоном Панфилыч, а Фелисата Григорьевна даже не находила слов от восторга по этому поводу. В городе у Ираклия Христофоровича большая квартира, машина, гараж, за городом — дача и сад. Ему пятьдесят семь лет. Года три, как он схоронил жену и теперь собирается обзавестись новой.

«Так это о нем сохнет ваше сердечко?» — возможно, сказал бы Карамышев и усмехнулся бы в бороду. Ответ на это у нее был бы спокойный и грустный:

«Не угадали. Тот далеко. Тот уехал, потому что я его… бросила».

«Любили, любите и… бросили?» — Она представила себе взгляд Карамышева. Такие слова ее бы задели больно. И она бы сказала:

«Выходит, что так. Оставила…»

Слезы непрошено подступили бы к горлу, но она бы себя пересилила, она бы сдержалась. Еще неизвестно Карамышеву, какой она может быть жесткой и твердокаменной. И вообще еще ничего он о ней не знает…

Но мало-помалу они все ж-таки завели б разговор, и Туся сразу же заявила бы, что не хочет иметь никаких отношений с Ираклием Христофоровичем, что она прячется, убегает из дома, когда он подкатывает к их дому на своей светлой «Волге», а мать с отцом после за это ей выговаривают.

Кавказец недавно ей объяснился в любви при родителях. Было шумно, гремело застолье, разглядывали подарок Ираклия Христофоровича — дорогие каминные часы. Гостя потчевали его же чачей и его же янтарным виноградом…

Одна Туся поспешила уйти от веселья и, затворившись во флигеле, плакала.

* * *

— Туся… — Голос Олега Петровича был теплым, проникновенным. — Вам зябко стоять, у вас посинели коленки, но щеки, правда, алеют чуть-чуть… как вершинки кедров на той вон горе. Видите? Там уже солнце! Если к реке, то к реке! А нет — возвращаемся вместе обратно.

— К реке…

Туся пошла бок о бок с Олегом Петровичем.

— Как славно, что вы оказались у нас! — вырвалось у нее неожиданно. — Мне с вами легко и… просто. Так со мной еще не было за эти последние годы… А прежде было! И только с ним, с Сергеем Александровичем… Он художник. Талантливый!.. И как человек — прекрасный!..

Они миновали опушку, втянулись в густой кедрач. Бор в глубине еще спал, но ранние птицы уже начинали его потихоньку будить.

Туся узнавала птиц по голосам, называла синиц, малиновок, снегирей и желну, простонавшую жалобно в отдалении.

— К вечеру дождь соберется — желна пить просит, — сказала она.

— Да вы понимаете птиц не хуже лесовика какого-нибудь! — похвалил Карамышев.

— Дедушка, Панфил Дормидонтович, часто брал меня в поле и в лес. — Туся весело рассмеялась чему-то. — Навязчивая была я маленькой! Раз по сено поехал дедушка, я в сани залезла, не выхожу. А мороз с ветерком! Мать хотела насильно из саней вытащить, но дедушка заступился, укутал в тулуп, и мы поехали. Быстро, звонко летели! Накатанная дорога кончилась — на целик свернули, к лугам добрались. Дедушка стог обтопал, обмял вокруг снег, снял вилами макушку, а сено — зеленое и пахнет солнышком летним!

Она вдохновлялась воспоминаниями.

— Хорошо было с дедушкой! Он и хозяйство тогда наше вел. Мы держали корову, овец… Панфил Дормидонтович помер — отец с матерью от скотины избавились. С год никакой животины не заводили. А потом. Отец привез в коробушке сразу трех поросят. И пошло с той поры откармливание. Отец забивает двух кабанов к началу зимы и еще одного к рождеству… Поросята свои. Свиноматку выкармливаем…

— Да это же целая ферма! — удивился Олег Петрович. — Нормально и жить вам некогда. Хоть разведение скота в частном секторе и поощряется, однако не до такой степени закабалять себя.

— Вот и я говорю — убиваемся.

— А что родители ваши — верующие?

— Откуда вы взяли? А с бородищей который приходит — это местный баптист. Странно, но именно в Петушках почему-то верующих хватает. Есть еще один старик — Прохин, тот в городской церкви служит. Старушки богомольные тоже имеются. А баптист… С отцом у него какое-то дело. Усядутся у ворот и рассуждают, и рассуждают! Чего кому надо? Или Сухоруков отца наставляет, или отец — Сухорукова. Не пойму пока…

— В секту, наверно, зовет Автонома Панфилыча, — шутливо заметил Карамышев.

— Моего отца в крапиву не заманишь! В лебеду еще — можно… У нас в доме ни икон, ни молитвенников. И дедушка не был религиозным. В бога не верил, а яйца на пасху красил. Сам! Вот нам с братишкой забава была.

— Пасха — весна. Есть чему радоваться… А вы, Туся, к городу больше душой? — спросил Карамышев.

— Я сельская Дуня. Город, конечно, заманчив, но там тяжело. Год жила в общежитии. Условия нормальные, новые многоэтажные корпуса со всеми удобствами. Библиотека научная рядом. Подруги скучать не давали, компанией ходили в театры, на выставки. А то затеется вечеринка с гитарой и песнями… Но нахлынет часом тоска по чистому снегу, по полю и кедрам, по красным закатам в полнеба — звонким, прозрачным, незадымленным. Все это вспомнишь — и хочется поскорее убежать со слякотных, шумных проспектов. А какой в Петушках падает снег! Неторопливый, пушистый. Стоишь на поляне, в лесу… ну вот точно как в том сказочном сне!

Лицо Туси было полно наслаждения, жизнь заиграла на разрумяненных тонких щеках. Покрасневшие ноги мелькали в росной зеленой траве, мокрое платье льнуло к бедрам.

— Мы, кажется, торопимся, Туся?

— Да… Можно помедленнее… И вот той зимой, в городе, адский какой-то грипп подкосил меня. Эпидемия была, слабых и сильных валила. У меня это кончилось осложнением на сердце, да таким, что до сих пор страдаю. Окончила первый курс и взяла на год отпуск… Говорят, ревматизм сердца излечивается…

— Сегодня мы нанесем ему первый мощный удар! Вон открылась долина реки. Вся туманом залита, как вспененным молоком. Красиво воистину! Прямо в тумане можно купаться.

С крутояра они спустились на узенькую полоску песка и мелкого галечника. Вода своим течением увлекала туман и казалась еще полусонной и неумытой. С нависших кустов осыпались крупные капли, и где-то, невидимая, плескалась рыбешка.

— Господи, вот хорошо-то! — вздохнула Туся. — Я одна не пришла бы сюда.

— Будете плавать?

— Боюсь… И я без купальника…

— Грейтесь тогда, обсыхайте, а я уж начну.

— У вас муравей в бороде!

— Ничего, пусть выпутывается! — Карамышеву так было непринужденно и весело. — Хотите знать, вода сейчас теплее, чем воздух. И вообще я уж давно купаюсь от ледохода до ледостава.

— Вы морж?

— Это уж слишком громко…

— А Соснин… ну он, Сергей Александрович… любит париться. Напарится и бултыхается в снег! — обрадованно сказала Туся.

Карамышев подождал, не скажет ли Туся еще что, но она замолчала.

Воздух с каждой минутой теплел. Была полная тишина и безветрие.

Олег Петрович оглянулся на Тусю, охнув, присел и плюхнулся в воду…

* * *

Возвращались они той же тропой через час. От обоих приятно попахивало костровым дымом. Птицы распевали повсюду звонко и многоголосо. Туся сказала, что желание ее — поехать после учебы в какое-нибудь нарымское село учительницей. А можно остаться и в Петушках. Но до этого так еще далеко!

— И вы, Олег Петрович, повстречаете меня когда-нибудь старенькую, в очках…

— Ну, если вы будете уже старенькой, в очках, то я совсем к тому времени стану дедом с посохом!

Переглянулись и рассмеялись.

Он шел, как она, босиком, нес ботинки в руке и размахивал ими в такт ровным, широким шагом.

— У мужчин не зазорно о возрасте спрашивать. Сколько вам лет?

— Тридцать четвертый, Туся. Я, как путник, что с трудом забрался на перевал, остановился и раздумывает, как лучше по склону вниз сойти. Вот так-то! Дожил до поры возмужалости, теперь самое время творить, а я, признаюсь, по-прежнему тяну свой воз с прохладцей и леностью.

— Это вы-то ленивый? Ну, не скажите! — покачала она головой. — Раньше вас в Петушках просыпается разве просвирня Федосья да наш горластый петух.

— Здесь я другой. А в городе… Совсем не бездельничаю, но напряжение, отдача не та. Помех, отвлечений много. Один какой-нибудь телефонный разговор, да еще неприятный, и все вверх тормашками…

— Перебирайтесь в село на постоянное жительство. Купите или постройте себе деревянный дом — можно неподалеку от нас, — топите печку березовыми дровами, разметайте дорожки метлой после бурана, в бане парьтесь… Не интересно?

— Заманчиво, — Карамышев привычно провел по виску напряженной ладонью. — Но пока невозможно.

— Семья не поедет?

— Да дело не в этом, Туся. — В семье у него были давно нелады, но говорить обо всем этом ему не хотелось. — Привычки, знаете ли. Прирос к городской жизни, к среде, ведь каждый из нас ищет себе подобных. Разве не так?

Туся молча кивнула.

— Тогда стройте дачу. Будете лето и осень в деревне.

— Такой вариант приемлем. Обдумаю и решу…

Они уже шли вдоль пшенкинского заплота. Колчан загремел цепью, полаял и смолк, учуяв своих. В ограде купальщики встретили Фелисату Григорьевну. Она шла от свиного сарая с порожними черными ведрами. Сапоги ее были забрызганы мешаниной из комбикорма и толченой картошки.

— Явились, полуночники, — сказала она с расстановкой, притворно-улыбчиво. — Не зябко вам было в такую-то рань?

— Нет, Фелисата Григорьевна! — громко ответил Карамышев. — Июль ведь идет…

— А бывает по нашим местам и в июле морозно. — Она грохотала ведрами, кидая одно в другое. — Раз тут выдался студный год, когда снег на сиреневый цвет падал.

— Сибирь — страна сюрпризов, но другой нам не надо, не так ли, Фелисата Григорьевна?

Она недоуменно уставилась на него. Карамышева это позабавило.

— Меня, например, на юг жить не тянет. А вас? — Фелисата Григорьевна молчала. — А мы с вашей дочерью хорошо прогулялись!

— На здоровье, гуляйте. Каждое утро из теплой постельки ее подымайте! — Она облизала сухие губы, посмотрела скользящим взглядом на дочь. — А ты как велят доктора, так и делай. Мы с отцом хворущие, брат твой здоровьишком не похвастает тоже, да тебе еще хилой быть… Кто замуж такую возьмет?

Туся до той минуты была сияющей, а тут погасла, рот покривила и сжалась.

— Мама! — запоздало вырвалось у нее. — Не обижай меня… хотя бы при Олеге Петровиче. Вот непременно мне замуж! Говорят, не напасть…

Глаза Фелисаты Григорьевны жестко блеснули.

— К отцу загляни, говорунья! Может, питья подать надо какого. Доглядывай. Я по хозяйству пошла управляться.

«Вон как у нас! — подумал Карамышев. — Нарочно ее унижает передо мной. Еще, мол, вскружит девчонке голову, а там — Поцхишвили. Беда! Не зря вчера Фелисата Григорьевна спрашивала, женат я иль холост и почему ко мне дети не едут, супруга. Опасаться она начала меня, что ли…»

Во флигеле Карамышев напился чаю и сел к бумагам. В голове был разброд, писать ничего не хотелось, но он перемог себя, испестрил мелким, тяжелым почерком пять страниц, походил, почитал потом вслух и нахмурился.

Плохо! Просто ни к черту! Отшвырнул страницы сердито, опять варил чай на электроплитке, похрумкивал пиленым сахаром и румяными сухарями с ванилью. Аппетита особого не было, и выход в шашлычную, что стояла на трассе в аэропорт, он сегодня решил пропустить.

«Позавтракаю — и в бор, к реке на весь день. Поброжу, поэтюдничаю».

Собрался в два счета и вышел. С веранды его окликнула Туся:

— Куда вы? На речку опять?

— Да. Попишу акварели. Самый удачный этюд вам подарю.

— Ой, спасибо! А книга не пишется?

— А книга не пишется! Наш брат мало чем отличается от портного: шьет да порет… Схожу поищу вдохновения. Может, кто потерял…

— Это я виновата, Олег Петрович, — упала голосом Туся. — Когда вы одни, вы все молчите и думаете, а со мной разговаривать надо. Я вас отвлекаю и расхолаживаю…

Карамышев улыбнулся, плечо приподнял, запустил в карман джинсов руку, вспомнив, что там со вчерашнего дня лежат две карамельки (дали в сельмаге на сдачу), вытащил обе, дунул зачем-то на них и протянул Тусе:

— Вы мне ни в чем не помеха. С вами приятно общаться… Вот угощайтесь, пожалуйста. А вечером заходите ко мне, если захочется поболтать…

До реки прошагал он быстро. Туман давно поднялся, и солнце прижаривало. Выбрав точку в редколесье, Карамышев с истинным наслаждением приступил к делу.

Тишина… Никого… Лишь пестрое стадо коров без пастуха разбрелось вдоль реки по долине…

* * *

Но напрасно он думал, что нету вблизи ни одного постороннего глаза. За спиной у него, под кустом, давно и смиренно стоял наблюдатель. Карамышев невольно вздрогнул, оглянулся и увидел сивобородого старика, в черной шляпе и с тростью. Карамышев ожидал, что старик поздоровается и подойдет ближе, спрашивать станет или высказываться. Ценитель какой-нибудь, черт побери!

По внешнему виду Карамышев отнес старика к сельским интеллигентам. Должно быть, этот кудесник кое-что понимает в живописи. Иначе зачем ему глазеть столько времени, посапывать и жевать губами? Но сивобородый, с маленькими, глубоко утонувшими глазами, все еще не проронил ни слова.

Карамышев стал волноваться, неправильно смешивать краски… И тут наблюдатель приблизился.

Он выкинул трость, как шпагу, постучал по дюралевой ножке этюдника, прислушался к звуку и произнес:

— Алюмень!

Поправив шляпу, опираясь на трость, старик повернулся, чтобы уйти. Карамышев был готов упасть на траву и расхохотаться.

«Ценитель, вития! Изрек и дальше. Нет, ты у меня погоди! Я тебя говорить, попугая, заставлю!»

— Остановитесь, прошу…

Бородач повернулся, стал в горделивой позе.

— Простите, но вы — кто? — спросил Карамышев торопливо, чтобы тот не передумал и не ушел.

— Человек, раб божий — все едино, — заговорил старик каким-то обкатанным, круглым голосом.

— Я не об этом… — Карамышев что-то припоминал, брови его напряглись. — Постойте, не вы ли как-то к Автоному Панфильечу Пшенкину приходили? Правда, я видел вас одним глазом и со спины. Вы как раз от него уходили…

Заросли бороды и усов, дрогнув, раздвинулись, глаза озарились внутренним светом. Старик приподнял шляпу и, поклонившись, представился:

— Сухоруков я буду, Панифат Пантелеич… А вы, значит, тот книгописец, что флигелек у нашего вороватого лесника сняли?

Карамышев подтвердил, заметив:

— Только насчет вороватого вот не знаю. Как говорится, мы вместе с ним не служили…

— Оттого и не знаете, что одним глазом смотрите. И на меня тоже — да еще в спину! — продолжал Панифат Пантелеич.— Один-то глаз того не охватит, что оба два.

— Совершенно согласен с вами!

— И согласитесь, куда деваться? Коли резон, отчего ж губы дуть… Я краем уха слыхал о вас, а вот теперича встретились… Автоном Панфилыч разный народ к себе зазывает, ан книгописец впервой у него поселился.

— Да я к нему сам назвался, — сказал Карамышев.

— И ничего. И ладно.— Старик поскреб свой сморщенный лоб.— Хотите деяния его печатному слову предать?

— Не замышлял пока…— Карамышев складывал этюдник.— А что вы хотите сказать? Жизнь, достойная подражания?

Сухоруков подфыркнул, смял в комок бороду, покачал головой вправо-влево, не выпуская волос из горсти, и посыпал словами сквозь смех:

— Бесподобные люди Пшенкины? Уж эдак вывертывать любят коленки, что мать ты моя, богородица пресвятая!

— Ловчат, что ли, больно?

— Способнее дьявола! Глаза у обоих — ямы, руки — грабли. К себе все гребут. От себя — один сор. И то сказать, человече, сытых глаз не бывает на свете…

— Недовольных Пшенкиными много?

— Хватает. И люто, скажу, недовольные! Просвирня Федосья, к примеру, не в суе будь имя ее упомянуто, чертей ему сулит в открытую. И поделом, хоть оно и греховно так поступать православной душе.

— А чем же ей Пшенкины не угодили?

— Автоном Панфилыч продал ей мешок кедровых орехов — гнилых! Она их от церкви в подарок иркутскому, что ли, батюшке купила, когда тот по нашим местам проезжал. После укор был Федосье через батюшку местного… Ей бы самой сначала орехи попробовать, а зубы-то где? Зубов у нее — только просфору жевать.

— Просфора — она же просвирка. И как там сказано: «Нет хлеба дороже, как в просвире, а золота, как в кольце»?

Панифат Пантелеич посмотрел на Карамышева.

— Мудрое изречение вспомнили. Хорошо!

— Значит, чертей сулит просвирня Федосья Автоному Панфилычу? Проклинает, выходит?

— А что окаянному черти! Он и беса заставит деньги ковать.

— И вам насолил петушковский лесник?

— Крепко.

— А в гости вон ходите? — Карамышева все больше увлекал этот неожиданный разговор.

— Пойдешь, коль привязанный. И заверещишь! Должок за ним. Шестьсот рублев дал ему с глазу на глаз, под честное благородное слово, по уговору — на малый срок, а теперича этому сроку второе лето доходит.

— Совсем не отказывается?

— Говорит, погоди, разбогатею — верну. Разбогатеет! Кто их начертал — пределы богатства? Вчерась на мотоцикл «Урал» глаза разбежались, завтра — на «Ладу». Нету предела человеческому желанию…

— Опрометчиво вы поступили, Панифат Пантелеич, — сказал Карамышев. — Сумма — большая, а вы без расписки, заверенной нотариусом. И без свидетелей, на худой конец. Будто не знали, кому даете.

— Так и есть — не знал! В тот год я приехал с Севера, облюбовал Петушки. Дом заводить надо было. Автоном Панфилыч сторговать тут помог. И в долг попросил!

— И как вы считаете, пропали деньги?

— Вроде бы не должны. Я в Пшенкине совесть бужу. Терпение здесь надо иметь. А я им от бога снабжен. И веру держать за пазухой следует. Хоть иная душа и трясина — и зыбко, и глыбко, и мрак преисподний, — но взбаламутить можно и болотину.

— И чем вы его хотите пронять?

— Словом!

— Но слово не обух, в лоб не бьет.

— Слово не бритва, а режет!

«Старик с изюминкой, — подумал Карамышев. — А на вид диковат: косматый, глаза как угли под черепом, черную шляпу напялил невесть каких времен…»

4

Олег Петрович сидел в саду на скамейке с книгой в руках, делал вид, что читает, а сам слушал, как за воротами негодует старушечий голос.

— Был бы друг, да давно заскоруз. Мужик суерукий — вот ты кто! Эку моду взял честных людей облапошивать! Да провались под тобой земля!

— Федосьюшка, остудись, не волнуй улицу, — с показной веселостью упрашивает ее Автоном Панфилыч и тут же кается: — Прости меня, божья душа. Не хотел, не думал обманывать, да старый мешок попался, третьего года еще урожай, под крышей дождем промочило орешки, недоглядел.

— Али тебе не говорено было, кому в руки гостинец пойдет? А ты к моим словам как к ветру отнесся. Господи! Мне на старости лет нарекания и выговоры, грех на душу, а ты вон стоишь да мерином ржешь!

— Ну Федосьюшка…

— Что Федосьюшка? Стыдно небось? Не поверю! Бесстыжие глаза и чад неймет.

— Ну, расходилась, зараза, — цедит в сторону Пшенкин и, повернувшись к ней, огрызается: — Уймись, прошу… Лучше скажи, что тебе надо еще от меня? Давай выкладывай! Лесу? Дровец? Веник? Метлу? Топорище? Черенок от лопаты? Проси — все дам! Нарублю, принесу, насажу! Грабли налажу. Литовку поправлю…

Похоже, просвирня Федосья перекипела, спустила лишний пар. Примолкла, дышит неровно, будто на гору взбирается. У нее есть в чем-то нужда, Пшенкин чует и переходит сам теперь в наступление.

— Сказывай, вижу, что нужен… Не сержусь на язык твой, плюнул. Сердца не хватает на всех-то серчать. Я все ж-таки добрый, но бываю и злой. Хорошо раззадорить, разбередить — Колчаном с цепи сорвусь. И взлаю, и покусать могу… Ну чего на меня ты взъелась? Ошибся, бывает! А ты ведьмой прешь на меня. Ладно, нет никого посторонних, сраму не слышали. А то что обо мне добрые люди подумают? Я человек далеко известный, меня и в городе начальство разное знает. И при должности я большой. А ну-ка почни что в лесу без меня делать? На цугундер сразу же прихвачу!.. Признавайся, зачем шла?

— Сын в Москве у меня. Шофером работает, важного человека возит, — начинает просвирня смиренно. Лицо у нее усталое (молилась до полночи), все из морщин, исхудалое, черные глаза не мигают — остановились, точно у птицы. — Шишек кедровых просит сынок — крупных, отборных. Соскучился по духу земли родной. Давно не бывал в краях-то своих. Просил вот шишек прислать, ведерка бы два…

— Напиши ему — будут! — Автоном Панфилыч лихо рубит рукой по воздуху. — Пшенкин сделает! До осени пусть подождет, немного осталось. — Он задирает голову. — Вон они — зреют! Сизые, синие — смолкой блестят.

— Не обмани опять…

— Эх, Федосьюшка, — вздыхает он трогательно. — Что сказать тебе, что присоветовать, божья душа? Худые людишки на меня как собаки на волка смотрят. Допусти — разорвут. Завидно им, что в доме у Пшенкиных весь, почитай, город перебывал. Профессура, прокуратура, армейцы, путейцы. — Начиная бахвалиться, Пшенкин всегда входил в раж. — Кого ни возьми — все Автонома Панфилыча знают. И пьют и едят за столом у него. На меня, если знать ты хочешь, пол-эсэсэсэра работает!.. К тому это я, Федосьюшка, чтобы ты не кусала меня! Беззубая ты, пеньки одни в деснах остались, а ухватишь где — там и синяк! Слюна у тебя ядовитая… Не морщись, а выслушай! Я тебя слушал… Но как ты меня ни кусала сейчас, ни срамила, а ко мне же пришла. Вот-вот! Ступай, божья тварь, и про оплошку мою забудь.

И Автоном Панфилыч встряхнулся, точно петушок, взявший верх над хохлаткой.

Красный, парной, как после бани, лесник запирал ворота, покашливал — зычно: как только он может. По этому кашлю его узнавали свои, этим кашлем он оповещал о своем появлении. Сейчас был доволен, что не только осаду выдержал, но и провел наступление на просвирню Федосью, внушил старой дуре, что так обращаться с ним не годится, не тот человек он, которого можно пинать, обшаркивать о него ноги, а он ни оха ни аха в протест… Ладно, насыплет он дырявой перечнице по осени шишек! Не трепала бы только своим языком-помелом. Да где! У этой Федосьи не заржавеет кого угодно отбрить. Сына своего младшего, запойного пьяницу, что в городе у нее живет, на заводе работает (и как держат такого!), Федосья так иной раз чихвостит, что даже со стороны смотреть, и слушать оторопно. По двору с кочергой за ним бегала, с вилами гонялась.

Домишко ее на пригорке неподалеку от дома Пшенкиных, открытое чистое место — все видно со всех сторон. Это у Автонома Панфилыча сплошь заплоты, засовы, будки, сараи, тенистый сад. А у просвирни нет ничего, кроме одинокого тополя под окошком, старого, как и сама она, а под тополем — поленницы дров. Без них сибирской зимы не скоротать. Он же, Пшенкин, и дровами ее завсегда выручает, по дешевке сбывает гнилье. С просвирни возьмет деньги, наймет каких-нибудь алкоголиков конченых, которые рады за две поллитры справить ему всю работу. Те справят, он им червонец отдаст, остальные себе «за щеку» сунет.

Федосью боятся Пшенкины: уж больно глазастая, ведьма — рыщет, пронюхивает. Что узнает, то все разнесет по селу — не возрадуешься…

А смерти небо не посылает на старую! Живуча просвирня, что из кремня вытесана. Вышло однажды с ней приключение. Ну, думалось, шабаш, накроют Федосью саваном!

Зимой из церкви возвращалась она с богослужения, поскользнулась и грохнулась. А место безлюдное. И час уже поздний. Нигде ни души. Пролежала она изрядно, поднялась и пошла, перемогая боль. А боль жгла изнутри и давила. Дома Федосья слегла, запомирала. Духовник ее навестил, отпущение грехов сделал. Соседи заглядывали… Зашел и Пшенкин — будто бы подбодрить, а сам, щурясь, приглядывался и решил: не жилец? Надо, однако, досок на гроб подарить, все добром отзовется в сельчанах поступок такого рода…

Но просвирня Федосья не спешила умирать, не торопилась в рай. Грешная жизнь ей была интереснее. Стала Федосья, как прежде, ухватами да кочергами греметь, стряпать и печь просвирки, а то без нее церковь тужить начала: некому было таких сладких просвир готовить. Управлялась Федосья, ходила, работала, да однажды от боли в боку на кровать пала. Догадались добрые люди в город ее свозить, на рентген. Оказалось, два ребра в левом боку снизу сломаны! Нагнется да выпрямится — скрип костный слышно, искры из глаз. И как только старая боль такую терпела! У Автонома Панфилыча чирей на шее вскочит, и то головы не повернуть, боком ходит, будто его раз и навечно перекосило, поморщило.

Нет, живуча Федосья! Недели две проходила в гипсе и снова по Петушкам носится, в церковь ездит, неугомонная. Эвон как накатила на Автонома Панфилыча! До сих пор спина у мужика мокрая.

Ему бы тогда нашуметь, накричать, на старуху, прогнать бы ее от себя, как надоевшую муху, но Автоном Панфилыч давно закалил в себе стойкость к ссорам и ругани.

«Тебя бранят, а ты улыбайся. По улыбчивому лицу не бьют. Потому что улыбка — защита».

И Автоном Панфилыч чаще всего на всякую брань улыбается или смеется, хохотом давит выкрики и чернословье. Гнев обращать надо в шутку, надо его обуздывать, чтобы не разгорался сыр-бор. Сколько раз испытанным способом избегал он отмщения за свои малые и большие грехи. Не перечесть! Где посмеялся, где повинился, глядишь, занесенный кулак и разжался, и пальцы обиженного уже к рукопожатию тянутся. Поднеси еще обиженному в это самое время рюмку водки и огурец на тарелке — и снова как старые кореши, дружки-приятели! И обнимет, и губы твои обмусолит. Ты прощен и при случае можешь ловчить сызнова, объегоривать, и опять, когда новые матюки на макушку посыплются, не забудь всхохотать по-лешачьему! Трепи по плечу, зазывай… И опять рюмка, и опять огурец на тарелке, и опять все сначала…

Смейся в глаза, и ты — король. А лаяться станешь — только себя опозоришь. И к этому Пшенкин прибавит еще рассуждения такого порядка:

«Давно я уже не мужик, не пашу и не сею, а жать можно и на чужом поле. Я — лесник, а это из нив нива. Она у тебя в руках, и ты, почитай, барин. Весь бор под надзор тебе отдан, ты охраняешь его и отводишь места для порубок. У самого у тебя нужда, может, к пятнадцати или там к двадцати человекам, а сотни к тебе за билетом идут. Орехи… Дрова… На строительство лес… Спрос и нужда велики! Над кем покуражиться можно. Кому и польстить. Просителя нужно распознавать: кто чем дышит, у кого что в кармане и кто чем заведует!»

Частенько так-то вот рассуждает сам с собой Автоном Панфилыч или думки свои поверяет супружнице Фелисате Григорьевне. Сердце ее в такие минуты к мужу мягкое, теплое. Боится она, чтобы он, упаси его бог, не ввязался где в драку, в скандал. Но муж ее — стреляный воробей, и у него есть на это готовый ответ:

«Всегда буду выше плевка. Мне плюнут в лицо, а я отвернусь, глаза отведу. И бешеный самый перебесится от моего терпения!»

* * *

Такое свойство натуры Автоном Панфилыч вырабатывал в себе всю жизнь. А начало ему — первая порка отца, когда батюшка родный разгневался на двенадцатилетнего сына за злостный обман. Было это за год до начала войны…

В далекой, затерянной среди тайги и болот Забегаловке поговаривали о наступающем лихолетье, запасались, как ни в одну осень, дровами, сеном, подбирали все подчистую с огорода, из леса, с поля. И как бы предвидя тяжелое время, отец Автонома Панфилыча, сельский кузнец и вообще человек, годный на все руки, засадил табаком пол-огорода. И нарос табак матерый и крепкий. Навялил его мужик, натер, нарубил, много запас, ссыпал сухой в мешки и убрал на чердак. А весной мешка недосчитался! Выяснять долго ему не пришлось, куда девалась махорка: на селе кто-то видел, как Автоном продавал табак забредшим сюда цыганам.

Панфил Дормидонтович был поражен. Продал — была не была! А деньги куда девал? Сын отцу их не показывал…

Стал дознаваться у Автонома, ремнем хлестать. Отец ударит — сын привскочет с хохотом. Еще хлестанет — опять Автоном взовьется и выскалится… Так скалозубым бесенком я прокрутился под плетью отца. Ни слезинки, ни горького вскрика — одни увертливые прыжки из угла в угол.

Плюнул отец, ремень на полати забросил, сел, закурил молчком. Велел Автоному деньги принести… Автоном нехотя плаху у порога топором приподнял, поглядел на то место, где у него деньги захоронены были, а там… а там уж от них и клочков нет! Все мышки изгрызли…

Панфил Дормидонтович покачал головой и — дело близилось к ночи — спать ушел на чердак…

* * *

«Ишь, как руки-то у него опустились, когда я донял его смехом! — один на один рассудил Автоном. — Небось показал я ему, как мне его сеча не страшна. А плачь да ори — зверем бы стал, засек бы!»

С тех пор, как бы в отместку за проказы, напали на Автонома чирьи, высаживались по разным местам, точно грибы-поганки, и допекали до слез.

Учился в школе Автоном плохо, пониманием не отличался и начал с пятнадцати лет заправски работать в колхозе. К лошадям его сильно тянуло. Лето, осень и зима проходили у него без напасти. А весной — обязательно чирьи, «без продыху» каждый год…

Панфил Дормидонтович на фронте повоевал и контуженный в сорок пятом зимой вернулся.

«Как жизнь-то, сынок?» — спросил подросшего, семнадцатилетнего сына.

«Ничо, батя, царапаемся», — независимо отвечал Автоном.

«Табак не воруешь больше?»

Сын лукаво глаза опустил и отвечал с неохотой:

«Зачем воровать, когда свой сажу…»

Панфил Дормидонтович тяжело наклонил голову, слеза навернулась, кулаком надавил на глаза.

«Вот и матушку Бог прибрал, не дождалась моего возвращения. В каждом письме на боль головную жаловалась. Надсада… Простуда… Душевные муки… Не обижал ее тут?»

«И в мыслях не было… А болела — уж точно. Один я за всех савраской вез!»

«А сам-то здоров?» — отец спрашивал.

Автоном снял рубаху, штаны приспустил: вся поясница была как иссверлена.

«Климат сменить тебе надо», — сказал, подумавши, Панфил Дормидонтович.

«Совсем отсюда сбегу. Колхоз обнищал, война все соки из него выпила. Трудодни есть, получать нечего. В гроб загонит такая работа!»

И Автоном убежал бы, но в мае того же года призвали в армию, послали в маньчжурские степи…

Пороха Пшенкин и не понюхал как следует: с японским войском управились без него. Оставлен он был в тылу военные склады охранять. И неплохо с этим справился: на руках у него «оказались» лишними пар десять солдатских валенок, три мешка риса и два полушубка, не считая разной там мелочи. Все это мало-помалу, с помощью таких же, как он, ушло по назначению и возвратилось отрезами на костюмы, кольцами, золотыми часами и прочими ценностями… Только одну пару пимов сбыл Пшенкин неловко: обманули его…

Уж сумерки опустились, и барахолка почти опустела. Автоном Панфилыч с отъездом спешил, и позарез ему надо было сбыть эти валенки. Покупатели подвернулись, Автоном Панфилыч поманил их за угол, или они его поманили в сторону, подальше от лишних глаз. И только вынул он сверток из-под полы — пронзительный милицейский свисток по ушам стеганул. Ну, будто нарочно! Пшенкин успел схватить комок денег, сунул покупателям в руки валенки и скорее скрываться — «рвать когти»… И когда после стал деньги считать, то и половины той суммы недосчитался, на какую сговаривались!

«Облапошили, шнобели!» — вне себя выругался Автоном Панфилыч, думая о том, как бы отомстить за обиду.

Тех парней он хотел наутро найти, но сколько ни вглядывался в лица прохожих — напрасно.

* * *

После службы Автоном Панфилыч в Забегаловку не возвратился. Присмотрел он местечко для поселения близ города, в Петушках. Воздух… Природа… Станция рядом… Идут поезда на Москву, на Алтай, на Кузбасс… Аэропорт собираются строить невдалеке… «Душа каждого человека отдыха жаждет на лоне природы», как выражался красиво один новый знакомый его, директор петушковского дома отдыха. Через него-то Автоном Панфилыч и связал свою дальнейшую судьбу с кедровым бором — ушел в лесники…

К тому времени, как отцу Автонома Панфилыча попроситься под кровлю родного сына, у Пшенкина-младшего был уже свой особняк, баня, сараи, запасы строительного леса, мешки кедровых орехов, кузова ягод, бочонки солений, варений. Панфил Дормидонтович, честный сельский кузнец, не нажил за труды свои «ни рукава от шубы» и шибко был удивлен, увидев «капитальное обустройство» сына.

«Богато живешь, Автоном! Если по-честному нажил — хвалю. По-честному и я тебе помогать буду».

…Семь лет у него прожил Панфил Дормидонтович, «скотину водил», с внуками нянчился и до последней поры, до самой смерти своей, внушал сыну добрые мысли: «Стучись, стучись, да смотри не достукайся…»

* * *

Но не вешаться же теперь Пшенкину из-за неправедных дел! Где куплено, где украдено — пойди разберись…

Вот детей нарожали они с Фелисатой Григорьевной. Двое — не мало, не много, — себя повторили, и ладно. Теперь ума надо дать им, выучить, выпестовать… Молчуны они оба у них (так считают родители), что Туся, что славный мальчишка Вакулик. Что скажешь, накажешь — сделают, не супротивничают… Но нынче Вакулик отца обозлил. Дерзость в их доме невиданная! Автоном Панфилыч полдня немой ходит…

Пшенкины ждали назавтра полковника Троицына с каким-то специалистом по лунатизму. Автоном Панфилыч не сомневался: теперь-то уж, после бани и угощений, Троицын для него постарается, привезет надежного человека и снимет обузу с души…

Вот и настал момент отцу объясниться с сыном, посоветовать отроку, как вести себя, где что говорить, когда спрашивать станут, где молчать. А главное — в полночь с постели вскочить и улизнуть незаметно на улицу. И только с этой затеей Автоном Панфилыч подступил к сыну, как Вакулик ему заявил:

«Хоть из дому выгоняйте, хоть что со мной делайте, а я в жмурки играть не стану. Я, пап, ведь комсомолец, и совесть мою собака не съела. Здоров я!»

И сколько его ни пытался отец ломать, как ласково ни уговаривал, Вакулик твердо стоял на своем. Автоном Панфилыч прогнал упрямца и пригрозил:

«Испорти мне только обедню! На стену лезть не хочешь, так хоть с кровати повскакивай. Чтобы хоть это видели… Я — ладно! А мать без тебя за два года с ума сойдет. О ней подумай. Ее пожалей…»

Муторно было весь день Автоному Панфилычу. Доску строгать принимался для нового полка в бане, точил топоры, кусты подстригал. Нет, не в радость была работа! Все нынче валилось из рук, ни к чему хозяйского чувства не было.

Попался ему на глаза постоялец — Карамышев. Олег Петрович как раз выходил из флигеля с журналом под мышкой. Пшенкин почти обрадовался, стал кивать и маячить издали. Потом воткнул в землю садовые ножницы, пошел навстречу.

— Не болят еще зубы от книжек-то? — лучисто сощурился Автоном Панфилыч, тряся со всей силой протянутую руку Олега Петровича.

— Веселый вы человек и шутник, — сказал Олег Петрович. — Неунывающий!

Пшенкин начал от этих похвал отрадно смеяться, глаза его совсем утонули, запали в припухших веках. От него, как всегда, попахивало сивухой.

— Я сегодня на легком взводе, — пояснил Автоном Панфилыч. — К завтраму жду гостей. А для меня гости — праздник. А кто празднику рад, тот накануне пьян!

— Кто приезжает? — спросил Карамышев.

— Полковник один с приятелем своим. Ценные люди!

Автоном Панфилыч едва не сел на тот самый растопленный вар на краю скамейки, в котором увяз воробей в то утро, когда Олег Петрович с Тусей отправились на свою первую прогулку к реке.

— Осторожно! Вар, — предупредил Карамышев. — Испачкаете штаны, Фелисата Григорьевна гневаться будет.

— Она? На меня? Никогда! Мы друг за друга горой… И жить друг без друга не можем. Она за мужа, если меня обидеть кто вздумает, горло перегрызет.

— Да как же это? — оторопел Карамышев. — Хрупкое, тихое существо, может быть, даже застенчивое, а вы о ней — «горло перегрызет»? Да такие-то подвиги впору серому волку!

— Опять же у меня это к слову выскочило… Вы меня меньше слушайте. А по правде сказать, человеку за человека всегда стоять надо! Особенно если в родстве. Брату за брата держаться. Детям — за мать и отца… Вот скажем о детях! Послушные детки родителям очень по нраву. А когда неслухи, хулиганы — боже ты мой, беда! Хватает родителям горюшка с ними!

— У вас дети хорошие, — заметил для разговора Карамышев.

— Да, умный детина знает, где хлеб, где мякина!

По неясной причине Автоном Панфилыч эти слова выкрикивал. Карамышев и не знал, что он их адресует поблизости где-то укрывшемуся Вакулику.

— Нет, в самом деле, Автоном Панфилыч! — опять для виду закипятился Олег Петрович. — Вам-то что на детей своих обижаться? Послушные. Смирные. В доме помощники. Особенно сын.

— Не обижаюсь я! — вскинул голову Пшенкин. — Горжусь! Но и с моими детьми бывает… И как не бывать! Волю свою проявляют, растут. Вот и отходят от сердца родительского… Ну, да бог им судья, как говаривал мой неверующий покойный батька, Панфил Дормидонтович.

Пшенкин помолчал. Что-то соображая свое, затаенное, покосился на Карамышева.

— Эх! — вздохнул и сделал широкий жест Автоном Панфилыч! — Объяснили бы мне, как это вашего брата бумага кормит?

— На что писатель живет, вы хотите спросить? — выждал паузу Олег Петрович. — Так все на то же — на деньги. Напечатают книгу, пришлют гонорар. И ступай в магазин за хлебом и маслом!

— И большой он бывает?

— Гонорар-то? А всякий.

— Гонорар… от толщины книги зависит? — не отступал Автоном Панфилыч.

— И от толщины…

— Ага, как стоимость леса — от кубатуры! — крякнул Пшенкин и лизнул большой палец.

Затем Автоном Панфилыч надул левую щеку, щелкнул по вздутию ногтем — выжал изо рта воздух, как из проколотого мяча.

— Нда, была у меня старинная толстая книга. Золотом написана. — Автоном Панфилыч смотрел на вершины кедров и поглаживал себе горло. — И приспособил я эту книженцию к полезному делу: сметану в погребе закрывать. Две кринки сдвинешь, книгу эту на них положишь — ни одна крыса столкнуть не могла. Вот до чего была тяжеленная!

— Сохранилась она у вас?

— Ржаветь от сырости стала. Корки набухли, плесенью тронулись. А золоченые буквы так и не потускнели. Золото. Его ржа не берет… Один книголюб увидел из города, продать попросил. Уступил ему за недорого…

— Слава богу, — вздохнул Карамышев. — В добрые руки попала.

— Это уж как ясный день. По назначению! — согласился Автоном Панфилыч. — Тот человек был светила… по медицинской части. Дочку нашу лечил… Книг у него будто бы собрано было пять тыщ! И зачем столько-то?

И куда он с ними помещался? И что у него была за квартира?.. От книг… клопы… заводятся в корках! И пыль…

— Клопы?

— А вы что, не знаете? Прошлым летом снимаю с полки какой-то старый ребячий учебник, а там их…

Автонома Панфилыча позвала настойчиво Туся:

— Папа! Мама зовет!

— Не дадут умным людям поговорить! — посетовал Пшенкин всерьез, одернул рубаху, застегнул пуговицы и поспешил в дом.

* * *

На крыльцо вышла Туся, улыбаясь смущенно, почти виновато. Сказала:

— Я ваш разговор с отцом слышала… Мне, его дочери, за него стыдно!

— Не стыдитесь…

— Я случай с этой книгой не помню. Наверно, была совсем еще маленькая… Вы очень огорчены, Олег Петрович? Идемте — развеемся. Давайте сегодня на пруд? А то все река да река…

Они покинули двор. За оградой, в горячей пыли, копошились цыплята. У поленницы дров, в тени, распласталась свинья, сморенная духотой.

Уже несколько дней стояла пронзительно ясная, сухая погода.

— А бор такой тихий, счастливый, — сказала Туся. — Если закрыть глаза, то будто его и нет. Ни одна хвоинка на ветках не шевельнется!

— Не насмотрюсь я на эти кедры! Так давно их не видел — просто соскучился! — отозвался Карамышев. — Особенно кедры нравятся мне, когда разгуляется ветер. Обычный лес так не шумит. Вы замечали?

— Может быть… Я как-то не обращала на это внимания… А вы, Олег Петрович, видели у нас в доме картину на правой стене, как войдешь? — затаенно спросила Туся.

— Не только видел, но и прочувствовал… Высоченные кедры с замшелыми корневищами… Мрак… Глубина лесной чащи… Вершины деревьев держат на себе холодное, мглистое небо… Я долго ее рассматривал. Кисть настоящего мастера… Мглистый закат, ощущение огромности и доброты кедрового бора, его первозданности… По-моему, сильно, талантливо передано!

Говоря это, Карамышев наблюдал за лицом Туси. Оно отзывалось на каждое его слово — то омрачалось до скорби, то загоралось искренней радостью.

— Сергей Александрович Соснин подарил мне эту картину незадолго до нашей размолвки, — продолжала она, вздохнув.

Туся остановилась.

— Свернем вот туда, на пригорок. Там молодой чистый кедрач. Сергей Александрович так любил кедры, имено эти — наши вот, петушковские! Какие гравюры есть у него! «Музыка солнца» — это рассвет в тайге. Или «Песнь глухаря»»… Друзья его признавали за ним мастерство. У него о нефтяниках много гравюр и картин, о геологах…

— Вы сказали: признавали в нем мастерство. Почему «признавали»? И признают?

— Да-да! Он жив и, надеюсь, здоров. Только так мы теперь далеко друг от друга, что для меня одно прошлое в утешение осталось…

Они огибали пруд. Над бором низко тянул самолет на посадку, обгоняя белые, чистые облака. Воздух вдали струился и мрел. В застойной воде пруда с гиканьем бултыхались мальчишки, оседлав большое бревно. Зеленая ряска, разорванная их гибкими, смуглыми от загара телами, колыхалась на поднятой ряби, прибиваясь к глинистым берегам.

В бор и из бора шли люди, веселые, праздничные. Пестрели яркие платья в сочной зелени трав. Слышалось вжиканье кос на клеверах по полянам.

Отрадно было душе в этом мире добра и покоя. Природа щедро отдавала здесь всем свою благодать…

5

В ненастный сентябрьский вечер к воротам пшенкинского дома подошел интеллигентного вида мужчина, мокрый до нитки от прошумевшего только что ливня. У путника за спиной был тяжелый рюкзак, почти пригибавший его к земле. В руках он держал суковатую палку, на которую опирался, как на посох. Длинные волосы, темные, с проседью, выбивались из-под берета, а по щекам и острому подбородку катился пот.

— Нельзя ли у вас остановиться на ночку? — приветливо улыбаясь, спросил путник, подойдя к дому лесника, заметив его у ворот и признав в нем хозяина. Вокруг на тот час никого больше не было. — Я иду в город, но сегодня мне вряд ли осилить остаток пути.

— Тут рядом автобус, такси. Тридцать минут — и в городе! — резонно заметил Пшенкин, не отрывая цепкого взгляда от подошедшего.

«Можно и так, — отвечал ему с прежней любезностью путник, — но пять дней тому, как я вышел из города пешим, и пешим хочу туда возвратиться. Люблю ходить для здоровья и пользы дела».

Автоном Панфилыч насмешливо поджал губы.

«Турист?»

«Не совсем… Я художник». — И он назвал свое полное имя.

«Ну и чудак вы! — засуетился Пшенкин. — Так бы сразу и говорили. Слышали мы про вас, видели, знаем! — стал врать Автоном Панфилыч напропалую. — Снимайте рюкзак… Оп-па!.. Я баню топлю, есть обсушиться где. Заходите! Будьте гостем…»

«Ты с кем это там? — послышался голос Фелисаты Григорьевны. — Опять просители-посетители?»

«Свой человек припожаловал! Принимай, хозяйка!» — раскатисто возвестил Пшенкин.

Соснин, приведенный в просторный предбанник, уже стягивал с себя мокрую одежду, развешивал ее по гвоздям на просушку. Пшенкин принес ему на ноги головки от валенок.

«Далече ходили? И сколько прошли за пять-то дней? — поинтересовался хозяин, всматриваясь в лицо Сергея Александровича совсем другими глазами. — Места тут у нас живописуемые!»

«Я ходил по старинным селам, наброски делал. Люди… Дома… Детали быта… Старинное надо успеть захватить, а то — исчезнет бесследно! Был у истока вашей речушки. До чего же она там красива, вверху! Из скальных пород бьют ключи. А в омутах есть даже хариусы! Вот никогда б не подумал…»

«Ишь ты! — облизнул губы Пшенкин. — Ха-ариусы! Я сам давно туда собираюсь, да дела не пускают. Когда нашему брату разгуливать-то? Хариус — чистая рыба, я слышал о ней. А мы тут по затхлым озерьям давим гольянов корчажками да карасишек мелких. Ничего! В сковородку наложишь, яйцом зальешь, изжаришь — вкуснятина тоже! Схрумкаешь сладко, с косточками…»

После бани Автоном Панфилыч привел Соснина в горницу. От яркого света хозяин и гость сощурились. Пшенкин окинул взглядом художника.

«А мои-то обрезки вам не только что по ноге, но и к лицу! — И рассыпался смехом. — Пимы — обутки леснические!»

Сергей Александрович рассупонил рюкзак, стал вынимать копченые охотничьи колбаски, сухари и тушенку.

Все это легло на стол, где уж шумел, посапывал самовар, поставленный Фелисатой Григорьевной.

«С таким провиантом чего ж не пустить на ночлег», — изрек Автоном Панфилыч, когда Соснин достал из подсумка емкую фляжку, побултыхал ее в воздухе.

«Аварийный запас на случай простуды, тоски и всяких других неприятностей, — сказал путешественник. — Я старый бродяга и горьким опытом, как говорится, научен. Налегке да с одним сухарем по тайге не хожу».

«У нас сын с ночевкой на рыбалку поехал с другом, так тоже его собирали как на позицию, — отозвалась Фелисата Григорьевна, унося лишний харч со стола. — А добычи не жди. Одно баловство с этой ихней рыбалкой. Назад притащат пустые сумки».

С занятий вернулась из города Туся. Она могла бы остаться в общежитии, но ей в этот день так захотелось домой… Привычная к тому, что в доме у них всегда гости, Туся, увидев Соснина здесь, да еще в такой походной одежде, была, что называется, крайне удивлена. Не в пример отцу, ей нечего было привирать, что она «читала в газетах» о художнике Соснине, «смотрела» его картины на выставках. Случай уже давно свел ее с ним, а родители об этом не знали. Она ничего им не говорила, да и не собиралась…

Переступив порог, Туся несмело замерла с портфелем в руке… Сергей Александрович смотрел на нее мягкими внимательными глазами — припоминал, должно быть, где он встречал эту девушку. А встреча была у них два года тому назад. Она о ней — помнила. Он же, наверно, забыл… Взгляд его как бы таял на смущенном, растерянном лице Туси.

«Он в нашем доме! Сидит за столом! Что это значит? Я не во сне?..»

Туся могла поклясться, что Сергей Александрович прежде у них никогда не бывал, его здесь просто не знали и даже речей о нем не вели.

О том, что она познакомилась однажды с известным сибирским художником (на его последней выставке), Туся предусмотрительно умолчала, но не потому, что родители могли подумать о своей дочери плохо. Ее тянуло к этому человеку. Она начала предугадывать те отношения, которые между ними могут возникнуть… Но тут-то, на этой мысли, Туся Пшенкина спотыкалась, в сердце вползал страх. Ей пошел девятнадцатый год. А ему? Так много таилось суровости в его возрасте, что-она обмирала, мороз пробегал по коже…

Но страх пропадал, когда она появлялась в городе, торопилась на лекции и вдруг… неожиданно замечала его! Или он шел задумчиво, тихо по улице. Или садился в троллейбус. Или, стоя в сторонке, смотрел на проходящих мимо людей. Он что-то (она понимала) искал в толпе и находил для себя нужное, а она торопилась запомнить его напряженный взгляд, его сжатые губы. Черты дорогого лица таили в себе нежность, ласку, добро, которые ей так были нужны!

Когда выпадал в жизни Туси Пшенкиной счастливый момент видеть художника Соснина хоть издалека, она обо всем забывала, перед ней исчезали все предостережения, вся недопустимость их будущих отношений. Стесняться, бояться уже было некого, нечего…

Сейчас она продолжала стоять у порога. Мать с отцом переглядывались, ибо невольно возникшая пауза слишком затягивалась… Кровь стучала в висках, а горло ей словно кто-то сжимал холодными, скользкими пальцами.

Надо было скорее освободиться от этого неприятного ощущения, от скованности. И Туся сказала с нарочитой бойкостью:

«Здравствуйте, Сергей Александрович! Вот не ожидала увидеть вас здесь! Как вы у нас оказались? Стою, удивляюсь и не могу понять…»

«Попал как путник усталый и запоздалый!» — с душевным порывом ответил Соснин.

«А вы меня вспомнили?» — Туся сделала шаг вперед.

«Вспомнил! Не сразу, признаюсь, узнал вас… Так вы здесь живете и это — ваши родители?»

Как ей сразу стало свободно, легко и сладко! Автоном Панфилыч и Фелисата Григорьевна продолжали недоуменно переглядываться.

«Мы с Сергеем Александровичем познакомились, мама, на прошлой выставке. — Она смотрела на родителей, и особенно на мать, без смущения. — Удивительно, как получается все! Не ждешь, не гадаешь…»

Туся быстро прошла в горницу, поставила в угол портфель, сходила на кухню руки помыть и вернулась уже с твердым независимым выражением, вполне собой овладевшая, подвинула стул и села к столу.

«Тогда из всех работ мне очень понравились ваши геологи и портрет матери, старой учительницы. Помните, я вам говорила об этих картинах? Вы так написали людей, так передали характеры, что я их воспринимала как настоящих, живых… Потом вы меня расспрашивали, как я понимаю другие ваши работы, люблю ли вообще живопись, где учусь, что читаю, не увлекаюсь ли сама кистью и красками… Помните? Устроили мне настоящий экзамен!»

Соснин светло улыбался, кивал ей, а Туся все говорила, не умолкая. Только бы не показать себя перед ним робкой, пугливой, как все ее тут считают.

Автоном Панфилыч первый не вынес молчания и ахнул:

«Мать! Смотри, с какими людьми знаменитыми дочь наша дружбу водит!»

Слова хозяина смутили гостя, и Соснин сказал:

«Художники — люди доступные, свойские. Возможно, не все, но большинство такие. Вот я много хожу по земле странником, много езжу. Привык ко всяким условиям. Могу заночевать под любой крышей, а нет крыши — в палатке, под стогом, где ни придется, лишь бы поближе быть к жизни и людям. Люблю Заполярье, тундру, тамошних жителей… Нарым наш люблю. Сколько заманчивых видел мест, а все сюда тянет!»

«Не устаете скитаться-то?» — спросила вкрадчиво Фелисата Григорьевна, перекинувшись с мужем выразительным взглядом.

«Приятное надоесть не может. Поездки на Север — не самоцель. В этом смысл моей жизни, работы. Что бы я делал, если бы сиднем дома сидел или в своей мастерской? Да решительно ничего! — Соснин принял от Туси чашку с горячим чаем, поблагодарил. — А нынче и время такое неугомонное. Куда ни направь стопы, везде наткнешься на что-нибудь новое, удивительное, встретишь такое, о чем и подумать не мог».

И Сергей Александрович стал вспоминать, как его поразило перемещение буровых вышек в тайге по болотам.

«А мы тут живем — никуда не спешим, — тихо, будто комар, завел свое Пшенкин. — А маемся, трудимся тоже. Лес насаждаем… Лес охраняем… Посадки прореживаем — дручок заготавливаем… Ругань, угрозы выслушиваем, когда порубщика с топором ловим. Шкурой рискуем! Так-то… И гнус нас жрет не меньше, чем там — на ваших промыслах. И рубаха от пота солью коробится. И чирей простудный спину дырявит. Та же самая маета человеческая! А рублик какой у нас?! — Он сощуром придвинул к гостю злое лицо. — Короткий, куцый рублишко! А портретов, картин с нашего брата не списывают!»

Туся, вздохнув, оттолкнула чашку с недопитым чаем, убрала со стола руки. Неловко ей было смотреть на отца, слушать его похвальбу, недовольства.

Вот сидит, выставляет себя отважным, рачительным лесником, стражем заповедной кедровой дачи, а ведь всей округе известно, что он потакает порубщикам, из страха отмщения не ловит воров за руку. Старики в Петушках говорят, что прежде порядка в борах было больше… Шишок зеленых не били, плодоносящих ветвей не уродовали, костры на корнях деревьев не разводили, подрост не ломали. А сейчас загляни в глубину кедрача и полюбуйся, что там творят неблагодарные, черствые люди!

Помнит Туся, что один год чуть было не сняли отца за нерадивость и попустительство, но Автоном Панфилыч выкрутился… Умеет… Где надо подмазать — подмажет. Где есть расчет на колени упасть — упадет не моргнув глазом. И заступников много. «Уйма и тьма», как он сам говорит. Не зря, недаром гостят у него «козырные» люди…

Туся раньше не допускала подобных мыслей об отце или матери, считала, что нет у нее права родителей осуждать. Что ей надо? Заботятся… Кормят… Хорошо одевают… Две шапки имеет — песцовую и лисью… И в университет она поступала не без родительской помощи… Брат Вакулик учится в техникуме — тоже, слыхала она, «колеса телеги мазали». Все идет по пути, и, казалось бы, что еще надо? До поры до времени Туся и к жизни родительской не приглядывалась. А когда, повзрослев, поняла, что так им жить не годится, то и почувствовала в себе стыд. Но протеста открыто не выражала — мирилась.

Однажды, правда, она впервые не вышла кого-то встречать и бросила матери:

«Идите сами! Все я да я…»

Ушла к себе и весь день на глаза никому не показывалась.

Что было потом наутро! Настоящей грозой разразились родители. Отец за ремень взялся было, но мать руку его отвела. Тусю здесь никогда не били еще. А Вакулику — доставалось…

* * *

После слов Автонома Панфилыча о «тощем» рубле беседа осеклась. Сергей Александрович поблагодарил за гостеприимство и вышел в сени выкурить перед сном сигарету. Колчан злобно забухал осипшим басом.

Соснин спокойно смотрел в клыкастую морду собаки, курил, прислонясь к косяку. Легкий, светлый настой мыслей и чувства приходил к нему часто в Нюрге, на его даче на берегу Оби…

Все удивительно в жизни, все питает способную к впечатлениям натуру, но, пожалуй, сильнее всего поражает неожиданность, негаданность. Ну, думал ли он, что, зайдя на ночлег в первый попавшийся дом, встретит её, эту забавную девушку, хрупкую, с косами (кто теперь носит косы!), тонколицую, с большими глазами цыганки, восторженными и пугливыми.

Думал ли? Нет…

Такой он запомнил ее, и такой она нынче снова предстала пред ним. Первая беглая встреча на выставке, их короткий и сбивчивый разговор… Ему было отчего-то приятно и мило болтать с ней, отвечать на ее наивные вопросы… А потом отвлекли его посетители, те, кто знал хорошо художника Соснина, знал давно и, выходит, имел на него больше прав… И она растворилась, исчез ла в толпе людей… Неужели так могло быть, чтобы он ее никогда уже после не встретил? Могло быть, но не случилось. Что за этим скрывается: случайность, некое повторение, или тут заключен важный смысл?

Сигарета погасла. Уходить из сеней не хотелось, но Фелисата Григорьевна позвала Соснина отдыхать…

* * *

Туся была переполнена впечатлениями этого вечера. Художник Соснин в их доме! Какой, правда, доступный, простой в обращении, мягкий и даже стеснительный человек. Тусе было известно, что с последнего вернисажа шесть работ его попали в Москву, а там их купили в Японию и куда-то еще. Соснин был в нескольких зарубежных поездках и много путешествовал по своей стране. Манили его Север и Дальний Восток… Интересно было бы послушать его рассказы об этом, но отец влез в разговор со своим хвастовством, и Сергей Александрович умолк. Туся была недовольна, но ее недовольство смягчалось тем, что мать сегодня в кладовку и погреб ходила сама, не гоняла дочь, как принято было всегда, не одергивала, не поучала. Сегодня Туся сидела как равная, выражала собственные суждения и взгляды и не подстраивалась под родительский тон. Ни мать, ни отец не посмели ее перебить…

Неизвестно, что стало бы с ней, яви родители свою прежнюю волю. Она с напряжением ждала, что вот ей скажут обидное слово, пошлют, помыкнут, отправят во флигель «к себе» под предлогом, что поздно и детям пора на покой… Мать косовато посматривала, отец покашливал в кулак и тоже косил на нее исподлобья. И только! Будто родители согласились в душе, что дочь их отныне уже не «милый китайский болванчик». Внутренне Туся готова была ответить родителям дерзко. И ответила бы, но они не касались ее…

Неизвестно, как отзовется все это завтра, когда Соснин оставит их дом поутру. Начнут вспоминать, укорять. Знай, сверчок, свой шесток, не выскакивай! А то — поглядите на кралю! — явилась, расселась, мудрые речи затеяла! Отцу с матерью рот не давала раскрыть, своевольничала. Ишь какая выискалась — неуступчивая, упрямая!

«Да будь что будет! — думала Туся. — Я тепеь ничего не боюсь. Вот встану пораньше утром и провожу его до шоссе!»

Впервые по-настоящему она поняла, что жить ей можно иначе — свободнее и независимее. И странно — как она могла так долго быть девочкой на побегушках!

* * *

И в полночь она не спала. Мечталось о том, что когда-нибудь, пусть через год или два, она непременно должна оказаться с художником Сосниным в далеких таежных местах. Что же она — так и будет дома отсиживаться из лета в лето? Где ей себя тут показать — на прополке травы в собственном огороде? А ведь после первого курса (еще до болезни гриппом и осложнений) она собиралась на Север, в тайгу — со студенческим стройотрядом…

Помнится, мать ее встретила у ворот.

«Откуда такая бежишь заполошная? — спросила Фелисата Григорьевна, когда дочь ворвалась в ограду запыханная, с пухлой сумкой через плечо. — Никак, отца в городе встретила и он покупки с тобой переслал?»

«Нет, мам, это покупки мои! Вот сапоги резиновые… Вот куртка… Вот джинсы… Еще нужен плащ, и будет экипировка полная. Я поеду на Север город нефтяников строить!»

«Да вы поглядите! Она собралась, строительша… Мать моя родная! А ты у кого разрешения спросила? У меня? У отца? А то, может, тебя благословила просвирня Федосья?! — закипела Фелисата Григорьевна, вжимая голову в узкие, колючие плечи. — Кто, скажи, тебя, глупую, сманивает? Не обалдуй ли какой уж подсыпался — лапши на уши накидал девке?»

«Мама!»

«Я мама с той самой поры, как на свет тебя родила!»

Холодный взгляд Фелисаты Григорьевны стал совсем ледяным, лицо обескровилось, губы сжались до бледности. Дочь смотрела на мать, и прежний задор ее таял и угасал. Но она продолжала не очень уверенно:

«Весь курс у нас записался. И мне разрешили… А живут там в удобных палаточных городках, на чистом таежном воздухе, весело!»

«Посулили тебе брошь да колечко, ты и раскисла, болезная! Чистого воздуха нам с тобой тут не перепить. Вдосталь, еще и другим достанется!»

Туся выложила последний козырь: заработки. Деньги имели особую власть в их доме, но и такой сильный довод не поколебал Фелисату Григорьевну. Лишь на минуту задумавшись, она ответила:

«Не без копейки живем. А тысячи те — не тебе зарабатывать… Какой ты работник, к лешему! Там лес корчуют, бетон-кирпичи кладут, а ты на себя посмотри. Куда ты годишься с такими вот пальчиками? И духу в тебе — как в цыпленке… Ты дома свой рубль зарабатывай! Прибыльней будет. Гость заедет, а встретить кому? Мы с отцом на работе, а Вакулик еще не дорос умной беседой людей занимать… Ты свою глупость выкинь из головы. Никаких тебе, милка, ветров-северов! О чем позаботиться надо — мы с отцом позаботимся! И пальто тебе справим с песцовым воротником, как ты просила. И шапку из норки сошьем. А за парнями — не рыскай. И об этой нужде, о замужестве, родительская душа позаботится».

Туся от этого натиска матери расстроилась до головокружения и ряби в глазах. Фелисата Григорьевна убрала сапоги, куртку и джинсы, бросила коротко: «Сносится!» — и куда-то ушла, а Туся осталась дома. Ей вспомнились споры, веселье, шум сокурсников, когда обсуждали, кому куда ехать, что брать в дорогу с собой, кто какую работу себе по душе выбрать хочет… Туся могла бы пойти в маляры, штукатуры, а если уж что — в повара. Стряпать, готовить немного умеет, и это ей нравится… Теперь все мечты перечеркивались. Мать за нее решила. Идти к отцу за поддержкой — бесполезно: он примет сторону матери. Так было всегда…

* * *

Дней через пять от томской пристани торжественно отходил белый большой теплоход с молодыми строителями. Ему предстоял тысячеверстный путь вниз по великой Оби. Музыка… Песни… Машут платками, беретами… Палубы полны…

Махала и Туся Пшенкина всем отъезжающим. Слеза навернулась: она остается здесь! Не остается — ее оставляют. Спокойно, легко, будто и нет ее вовсе на свете. «Не едешь? Ну что ж!» И вычеркнули из списка. Их сотни и тысячи, и что за печаль, если одна среди них оказалась неприспособленной, слабой здоровьем девчонкой. Именно на обострение ревмокардита (тогда у нее его еще не было, а потом появился — наворожила) она и вынуждена была ссылаться. Лгать приходилось, бесстыдно выдумывать.

Теплоход уходил, красиво расцвеченный вымпелами. Туся послала ему последний печальный взгляд, повернулась, чтобы уйти, и увидала свою сокурсницу Риту Паратову.

«И эта осталась! Выходит, не я одна за бортом», — подумалось Пшенкиной с облегчением.

Рита стояла под ручку с высоким лохматым мужчиной лет тридцати пяти.

«Туська! Вот молодец! И ты не поехала с ними? — воскликнула Рита Паратова. — А говорили, что ты заказала себе командирские знаки отличия!»

Туся насмешливо сморщила лоб и глядела на Риту открыто и прямо.

«Подружка?» — спросил лохматый.

«Да вроде… Знакомься, Туська! Гарик Забавнов, невозможно талантливый живописец. Он едет на Север, и я собираюсь с ним. У Гарика катер. Свой! Он на нем путешествует каждое лето… Скажи ей, Гарик, что ты меня тоже берешь!»

«Милая крошка, какой разговор!»

Рита возликовала:

«Вот будет поездка, я представляю! Без гама и толчеи. Где хочешь, там приставай и ночуй… Правда, Гарик?»

«Крошка, я же сказал…»

Забавнов резко опустил на грудь голову, волосы вздыбились, как притянутые магнитом.

«Не печалься, маленький человечек, — обратился он хриплым голосом к Тусе. — Твои подвиги во славу Отечества все впереди. Успеешь построить и ты свой воздушный замок!» — Глаза Гарика источали блеск; белки их были хронически желты от частых похмелий.

От Забавнова и сейчас крепко попахивало вином и еще чем-то кисловатым и застаревшим. Воротник его светлой рубашки жирно лоснился.

«Если он ее друг, то почему она плохо следит за ним?» — с осуждением подумала Туся о Рите Паратовой.

«Пойдем с нами, — позвала ее Рита. — Посмотришь мансарду художника. Ты все ходишь на выставки, а в мастерских не была. Или уже приходилось?»

«Нет, не была. А возьмете — пойду!»

Рита и Гарик чему-то враз засмеялись. Рита схватила Тусю за талию, затормошила, прижала.

«Ты с виду тихоня, а на деле, поди, успевающая!» — шепнула она Тусе на ухо.

Туся смолчала, но краска стыда и возмущения долго не отливала от щек.

Они отправились от речного вокзала к центру города. Заходили в телефонную будку звонить кому-то. Автомат не срабатывал, Гарик сердился, а Рита посмеивалась. Туся догадалась, что они хотели кого-то с собой пригласить.

Наверное, хотели найти для нее кавалера…

* * *

Туся Пшенкина познакомилась с Ритой Паратовой в первый день вступительных экзаменов, на сочинении. Справа от Туси потел над текстом сосредоточенный, хмурый черныш, грыз пластмассовый наконечник ручки и не отрывал взгляда от исписанного листа. По левую руку от Пшенкиной сидела крупная девушка, полная, с высокой взбитой прической — хоть сейчас на фотопортрет и в салон красоты! И платье на ней было модное, белое. Золотая цепочка лежала во впадине между грудей. Туся вниз глаза повела — увидела «лодочки», тоже, как платье, белые, свадебные, красиво сидящие на маленьких, аккуратных ногах…

Девица перехватила Тусин стеснительный взгляд, передвинула к ней черновик своего сочинения с клочком бумажки, где Туся прочла: «Меня зовут Рита. Проверь ошибки!»

И Туся почувствовала на лице жар (вот как сейчас), бросила взгляд на членов приемной комиссии. Там сидел один их знакомый, компаньон отца по застолью и баням (он должен был проверять ее сочинение). «Компаньон» не смотрел в их сторону, и Туся смело взялась за Ритин листок.

Почерк соседки был ровный, понятный. Туся быстренько пробежала странички, поставила пять запятых, семь зачеркнула, исправила три несложные ошибки в словах.

И Рита Паратова получила в итоге переходной балл!

Приняла она это как должное, однако купила назавтра коробку конфет, но Туся, краснея, от них отказалась…

Они сидели на лекциях вместе, гуляли в роще и кое-когда вместе обедали, но не сблизились. Рита была общительной, бойко держала себя во всякой компании. И говорила:

«Друзей у меня с избытком! Кому улыбнусь, кому подмигну, на кого-нибудь каблучком топну. Деньги есть у меня, но я их почти не трачу. На что же тогда поклонники!»

Оказалось, что Рита Паратова была близко знакома чуть ли не со всеми художниками города. К удивлению сокурсниц, но особенно Туси Пшенкиной, Рита работала в художественном фонде натурщицей: обнаженной позировала по восемь часов в неделю. Ей это нравилось, хотя и утомляло очень скованное сидение или стояние. Однако Рита видела в этом свой смысл «служения искусству».

* * *

Они поднялись на шестой этаж белостенного дома. Рита Паратова сказала Тусе:

«Ни у кого из художников в нашем городе нет больше такой просторной и светлой мансарды. Гарик здесь временно и живет… Он разошелся с женой и оставил ей все. Это, по-честному, сделал он зря, но… но… но… Может, и к лучшему. Ему обещают другую квартиру. И дадут! У нас в городе ценят таланты».

В мансарде было душновато от красок и растворителей. Тут жил «жрец искусства» (встречала она где-то подобное выражение), и ей хотелось увидеть своими глазами мир для нее необычный, загадочный.

Туся притерпелась к духоте помещения и уже впивалась глазами в картины на стенах, в слепки с классических скульптур, выставленные на подоконнике, рассматривала диковинные какие-то корни в углу на полу, шаманский костюм на гвозде, начатый холст на подрамнике… В нише лежали сети, свернутые клубком, стояла связка бамбуковых удилищ…

Тусю снова привлек туземный костюм, искусно расшитый бисером.

«Свидетель минувшей эпохи! Не так ли, а?» — надтреснуто рассмеялся Гарик.

«Очень хорошая вещь! Я никогда не видала такого костюма. В музее — похуже». — Туся гнала на себя воздух ладонью. Все же в мансарде было действительно жарко.

Появилось вино на низеньком столике. Налили и ей, но она протестующе затрясла головой, и Гарик пошел варить черный кофе на электроплитке.

«На кофе я согласна», — сказала она.

«А вино… от жары… было бы лучше», — возразил Забавнов.

Кофе вышел чудесный. Она отпивала маленькими глотками.

«Понравилось тебе у меня?» — спросил Гарик.

«Интересно… Спасибо… Да» — Она смутилась.

«Кто же вам больше всего по душе из художников города?» — стал допытываться Забавнов.

Она молчала.

«Ну что ты прилип к ней? — капризно дернула его за рукав Рита. — Туська у нас тихая мышка. Что и подумает, да не скажет».

«Почему? Я отвечу, — Туся опять покраснела. — Мне очень нравятся картины художника Соснина. Сергей Александрович добр к природе, к людям».

«Созидающий? — Гарик щурил глаза на Тусю с открытой насмешкой, вытягивал из бороды длинные завитки рыжеватых волос и наматывал их на палец. — Не смущайтесь. Вы, детка, правы. Наши нынешние дела на здешней земле возвышенны и требуют — соответственно — возвышенных слов. Продолжайте!»

Но Тусе уже продолжать не хотелось. Рита курила, откинув красивую голову и пуская протяжной струей синий дым из ярко накрашенных губ.

«А знаком ли маленький человек с самим Сосниным, а? Или только с его возвышенными, — он выделил это слово, — творениями?» — с легкой зевотой поинтересовался Гарик.

«Да. Я знакома и с ним — не только с его картинами!» — Едва уловимое раздражение прошло по Тусиному лицу.

«Прекрасно! Тогда вам не трудно понять, что между нами есть сходство, но есть и великая разница. Сходство в том, что мы оба пишем недурные картины и оба — пленники Севера, оба бродяги завзятые. Но Соснин старше меня и больше успел извести холстов, картона и красок. Его творчество перешагнуло границы отечества. Мое, представьте, тоже! А разница в том, что я более его подвержен влиянию Бахуса. Бахуса я обожаю, а он его — просто чтит… Что нам обоим надо? Мне — удачно жениться. Ему — развестись с женой. Она у него спивается, вы это знаете?» — Гарик язвил.

«Вот теперь ты напал на Соснина!» — с заметным раздражением сказала Рита.

«Я напал? Ну уж, ну уж… Я только о том, что если Сергей Александрыч в компании способен наступить на одну пробку, то супруга его растопчет и три, и четыре. Не женщина — громовержец! Конечно, это мешает Соснину, но у него есть Нюрга, родовое «поместье». Там можно выдержать любые осады. И творить!»

«А ты иногда вытворяешь больше, чем творишь! — уколола Гарика Рита. — Я что-то устала, — продолжала она томно, вешаясь на его плечо. Веки ее отяжеленно смежались. — Сегодня ты говорлив, как весенний ручей…»

«А мне пора! — Туся встала. — Благодарю за беседу и угощение».

«Я тебя провожу до площадки, — приободрилась Рита. — А ты, милый, хлам со стола убери! У меня нынче мало свободного времени».

Туся с Ритой вышли за дверь.

«Видишь, как ты хорошо провела нынче время! Заходи, когда вздумаешь. Мы уедем не раньше, чем дней через десять. Дела у него да сборы… А ты сегодня красивенькая!» — и Рита Паратова ущипнула Тусю за подбородок.

«А этот Гарик завидует Соснину, — подумала Туся, уже выйдя на улицу. — И со мной говорил — как великое одолжение делал. Высокого мнения о себе».

* * *

…Воспоминания в ту ночь долго не отпускали ее. Уснула она перед утром и проспала время, когда уходил от них Сергей Александрович со своим большим рюкзаком за плечами. Туся едва не заплакала от обиды на себя самое…

Провожал Соснина до шоссе Автоном Панфилыч, полный надежды, что известный художник заглянет к нему еще и еще и нарисует портрет лесника в кедровом бору — у пруда, у реки ли.

«Вот было бы дело — не фунт изюму! — размышлял сладко Пшенкин. — Люди бы шли и меня узнавали и говорили бы: «Мы его знаем! Это тот самый лесник из Петушков. Хлебосол! Балагур! Хозяин! Кто у него не бывал, тот может жалеть об этом».

Сердце Автонома Панфилыча обливалось мучительно нежной надеждой, ибо такое возвышенное желание в льстивую душу его никогда не стучалось.

Художник Соснин обещал Автоному Панфилычу «бывать у него». И бывал потом несколько раз — все один и один. Но однажды он появился у лесника с супругой своей, Афродитой Корнеевной.

Посещение это пришлось в канун старого Нового года.

6

В назначенное число, вечером, полковник Троицын привез к Пшенкиным в дом доктора Тетеркина, юркого, крепенького человека в очках.

Тетеркин, как тогда Троицын, пожелал перво-наперво осмотреть пшенкинскую усадьбу и бор. Осмотрел, похвалил лесника за размах и ухватку, посетовал, что у него вот нет дачи и отпуска он проводит чаще всего на дикой природе: охотится и рыбачит.

— А вы пожелайте да и постройте себе теремок неподалеку от нас! — сказал Пшенкин с таким бравым видом, как будто он все смог сделать в одно мановение руки: и землю нарезать, и лес подвезти, только берись за топор, пилу и хозяйничай. — Вон там, на горе, профессор-физик один строил дачу. Поначалу он крепко меня обхаживал. То дай ему то, то другое. На дню по семь раз забегал! А как выстроился, так больше не ходит ко мне.

— Зазнался? — спросил Тетеркин.

— Да так получается…

— И чем же вы помогали ему? — продолжал любопытствовать доктор.

— Да всем, почитай! — Автоном Панфилыч в сердцах рубанул по траве каблуком. — И деляну ему отводил на порубку осинника, и привязку к местности через одного человека помогал делать. Участочек профессору я застолбил — загляденье!

— Как же вам удалось «застолбить», когда здесь не строятся без специального разрешения? — заметил полковник Троицын. — Насколько я знаю, земля тут принадлежит гослесфонду.

— Все это так, — плавно повел рукой Пшенкин, — но были бы мы с вами раньше знакомы, вы бы у нас и построились, товарищ полковник! А не там — за полсотни верст!

— Едва ли… Каким же образом? — усмехнулся Троицын.

— А самым простым и построились бы! — Автоном Панфилыч утопил руки в карманах форменных брюк, нашаривал что-то там и самодовольно посмеивался. — Прирезали бы восьмушку земли к сельсоветским владениям, а с сельсоветом-то вам проще пареной репы было б договориться… Конечно, не без моего опять же участия!

— Как просто, оказывается, можно сложный вопрос перевести на нормальный деловой язык, — в задумчивости сказал полковник. — Но при такой-то «святой простоте» к двухтысячному году и кедрового бора здесь не останется. И прирезать будет нечего! Смотрите, подлеса нигде не видно — все любителями природы вытаптывается. Старые кедры каждый год буря ломает десятками. О посадках, возобновлении надо бы думать, а не о том, где кому прирезать участки разными хитрыми способами.

Троицын, говоря так, не мог скрыть своей неприязни к Автоному Панфилычу.

— На наш с вами век солнца хватит, — отвечал потускневший Пшенкин, вынимая руки из карманов стремительным жестом. Таким стремительным, будто его хотели ударить и он должен был защищаться. — Нам ли горевать! По золоту ходим…

— Да, по нынешним временам, когда в городе воздух пропылен и загазован, укромные заповедные уголки, подобные этому, цены не имеют, — включился опять в разговор доктор Тетеркин, внимательно все это время слушавший Автонома Панфилыча. — Живи себе здесь припеваючи, как выражались в старину наши бабушки, дыши озоном, смотри пейзажи, трудись в полную силушку… У здешнего населения нервы должны быть крепкими, точно канаты, а аппетит и здоровье — отменные, а чувства — возвышенные… Вот какие у вас, Автоном Панфилыч, чувства сейчас?

— У меня? — замешкался Пшенкин.

Тетеркин резко оборотился к нему и хотел своим цепким, проникающим взглядом поймать его ускользнувший взгляд.

— У меня?.. — Автоном Панфилыч поперхнулся словом, как хлебной крошкой.

— У вас! У вас! — надавил голосом доктор Тетеркин. — Что вы испытываете, живя здесь, под кедрами?

— Счастье! — Автоном Панфилыч по-петушиному вытянул шею и минуты две раскатывался всепобеждающим хохотом.

Глаза его жарко умаслились, он их тер и давил казанками сжатых в кулак пальцев. Шея у Пшенкина натужно краснела.

— Настроение — оно по погоде, — продолжал он лукаво, избегая прямого взгляда доктора. — По погоде же и себе интерес выбираешь. В ненастье — на рюмку взглянешь, душа размягчится. В стужу — опять на нее же, родимую! Да и балалайку в руки, частушку гаркнешь! Я этих частушек — тьму знаю. И все — с картинками! Некоторые меня специально послушать из города приезжают. Даже записывают, а потом у себя в компаниях поют. Интересно! Выходит, я с разных сторон людям нужен… Эх, частушки! Натянешь струну потуже, ударишь с размаху и чувствуешь, как грудь и вширь и ввысь раздается. Тогда самое время в пляс! Аж пол проломить охота!

— А перетянутая-то струна, бывает, рвется, — задумчиво как-то сказал Тетеркин.

— Это — чувствовать надо! — не дал себе замешкаться Пшенкин. — Рвалась, случалось, и у меня. Раз чуть мне гляделку не выстегнула…

Но Автоном Панфилыч как ни старался держаться веселым и бодреньким, а все больше сникал и тускнел…

* * *

Чай пить уселись под яблоней-дичкой. Автоном Панфилыч кинулся было в дом за графинчиком, но Тетеркин и Троицын, к невыразимому огорчению хозяина и хозяйки, от вина отказались.

— Чай! А за чаем — дело, — сказал доктор Тетеркин. — Истина все же лежит не на дне стакана.

Угощали гостей вареньями, сдобой и яйцами всмятку. За столом оказался и Олег Петрович. Представляя Карамышева гостям, Автоном Панфилыч наговорил о нем кучу похвальных слов. Уж он и встает с петухами, и от рюмки открещивается, и днями строчит на машинке, как дятел, лишь трескоток стоит.

Карамышев снисходительно улыбался, вертел в руках чайную ложку, ожидая, что Пшенкин иссякнет, оставит его в покое. Но того как прорвало.

— Писать книги — особое разумение требуется, — толковал упоенно Автоном Панфилыч. — Погляжу, как это он, каторжник добровольный, денно и нощно сопит над бумагой, так и подумаю: лучше с голоду помереть, чем эдак маять себя. Мытарствует он в своем ремесле, ох мытарствует! Бумагу рвет! Бумагу жгет! С бумаги же гонорар ему надобно взять… Жди год, жди три, жди десять лет, когда из листочков-то этих, из тонких страничек, кирпич складут да картонными корками обошьют! Эх деньжонки-деньжоночки! Не деньги, что у бабушки, а деньги, что в запазушке…

— А вдруг — не пустяк труд писательский, а? — насмешливо насупил брови доктор Тетеркин и подмигнул Карамышеву.

Олег Петрович усмехался: ему было сегодня весело.

— Ждать больно долго, вот я об чем, — поскреб в затылке Автоном Панфилыч. — Да хотя… было бы укушено — посинеет! Так я слышал от умных людей. А для нашего умишку и этого лишку….

— Посинеет, коли укусят! — спросил, рассмеявшись, Карамышев.

— Как пить дать! — зашелся своим заученным смехом Пшенкин. — В детстве меня медвежонок хватал за руку, так вся кисть синевой затекла.

— А откуда вам, Автоном Панфилыч, о писательских муках известно? — спросил полковник Троицын.

— Да разговаривают промежду собой умные люди, а мы слушаем, в клубочек сматываем, — многозначительно отвечал Пшенкин. — Застревает и в наших навозных мозгах умное слово, не все просыпается мимо… Кто пашет и сеет, тот вправе и урожай ждать… Подскажите, Олег Петрович, как это там у Некрасова?..

— Что именно-то? — наморщил лоб Карамышев. — Это, наверно, «Сейте разумное, доброе, вечное…»

— Истинный бог! Точка в точку вы вспомнили! — обрадовался Автоном Панфилыч. — Была передача по телевизору, вспоминали поэта Некрасова…

— А все-таки как обстоят наши дела на фронте отечественной литературы? — живо спросил Карамышева полковник Троицын.

— Фронт большой, схваток, побед, поражений немало, и для полного обозрения ратного поля нужен маршальский взгляд. А я в этой армии — рядовой.

Случайные, праздные разговоры о литературе Олегу Петровичу всегда были не по душе. И встреч легковесных читательских он не любил.

Полковник Троицын, видимо, это почувствовал. Вопросов более не последовало…

* * *

Чаепитие в Петушках подходило к концу. Фелисата Григорьевна сидела все время как на иголках, не спуская с доктора Тетеркина воспаленных и жадных глаз. Одному Автоному Панфилычу было известно, что она плохо спала и эту и прошлую ночь, вся истерзалась надеждой, сомнениями. Она не была до конца уверена, что из этой затеи выйдет что-нибудь путное.

Заботы, печали о сыне оставили на лице ее свой безжалостный след.

— Ну, славно попили чайку мы на свежем воздухе! — отрадно вздохнул доктор Тетеркин, вынимая из кармана светлый платок. — Благодарим хозяев за угощение.

Тетеркину было жарко и хорошо. На младенчески розовой лысине прилег от капелек пота нежный, реденький пух. Доктор приложил платок к шее, ко лбу, к темени и, склонив на грудь голову, задумался. Доктор знал, зачем он едет в Петушки, знал, чего от него здесь хотят, а именно — сделки с совестью. Но на это Тетеркин не пошел бы ни за какие блага…

У него были почти двадцать лет безупречной службы на военно-медицинском факультете. За долгие годы он перевидел всего — и подлинные человеческие муки, тяжкие, неизлечимые заболевания нервов, и обман, притворство. Приходилось удивляться, до какой степени может упасть иной «мелкотравчатый»! Готов чуть ли не рожу на лоскутки искромсать, исцарапать, готов косоротым ходить всю жизнь, по-собачьи согласен лаять, только бы выдали справку на инвалидность, признали ни к какой службе не годным, да еще и платили сполна!

Накануне Тетеркину позвонил полковник Троицын, давний его приятель, и с ходу спросил:

«Ты в своей практике имел дело с лунатиками? Или как там они у вас именуются?»

«Лунатизм — это то же, что сомнамбулизм. А что? Есть пациент у тебя? Давай сюда — можем его освидетельствовать».

«Да, нужна твоя помощь. У нас один призывник из предстоящего пополнения лунатизмом страдает. Необходимо понаблюдать его в домашних условиях. А ночи стоят как раз подходящие — теплые, лунные. В такие ночи приятно не только на чердаках, сеновалах спать, но и ходить по крышам».

«А что ты там улыбаешься? И тон у тебя игриво-шутливый… Был твой призывник на комиссии-то?»

«Был. И не раз. К строю признали годным».

«Ей-богу, тут что-то не чисто, полковник! Комиссия не могла такой экземпляр пропустить, тем более знаешь, что лунатизм — болезнь все-таки редкая. Циркачеством здесь не попахивает?»

«Чем, чем? Не понял…»

«Циркачеством, говорю! — прокричал в трубку Тетеркин, думая, что Троицын в самом деле его не расслышал. — Канатоходец, похоже, у вас объявился, а не лунатик!»

Полковник посмеивался на той стороне провода.

«Ты прозорлив. Я поднимал материалы комиссии, врачей приглашал. Отклонений в здоровье у этого парня не обнаружено. И парень-то, кажется, славный. Просится послать его на границу служить. А «лунатика» из него мамаша с папашей упорно стараются сделать… Съездим-ка, дружба, в петушковские кедрачи, смолки понюхаем, на современных мещан поглядим».

«Что за люди-то хоть? Где ты их выискал?» — дышал в трубку Тетеркин.

«Они меня выискали… Приехал веселенький мужичок по имени Автоном Панфилыч, лесник из Петушков, зазвал на субботу в гости. Баня была, скажу я тебе, превосходная! Беседа, застолье, как водится… Хозяева живут настоящими скобарями. Запоры, засовы — ахнешь! Пример к поговорке, которую я еще с детства помню: «И двор, и вор, и лес, и бес». Сами-то — черт бы с ними, но сына с пути сбивают. Я видел его. Застенчивый, тихий. С ним надо получше потолковать. Мне кажется, ем, у нет охоты в этом спектакле придурка играть».

«Я готов ехать с тобой в Петушки, — твердо ответил доктор Тетеркин. — Мне моя роль ясна. Дорогой обсудим детали».

* * *

Доктор Тетеркин сложил аккуратно платок, опустил его плавно в карман и, откинувшись, прислонился затылком к стволу дикой яблоньки.

— Райское место у вас, — вздохнул он глубоко. — Вот где жить людям надо! Под кедрами или у теплого моря… Под кедрами лучше, пожалуй…

Фелисата Григорьевна смотрела на доктора ожидающими, льнущими глазами. Обо всем перемолвились гости с хозяевами, а ни слова пока о причине приезда. Сами же они помалкивали. Автоном Панфилыч пытался разговор затевать, но супруга так на него смотрела, что тот умолкал на полуслове.

Не показаться бы слишком назойливыми…

Со скрипом, тяжело продвигалась у них эта затея, но теперь бы должно все уладиться, устояться. Автоном Панфилыч привел кого надо, а дальше уже не его забота. Она прозорливее мужа и тоньше. И сыну — мать! А кому, как не матери, высказать свое горе! Она пояснит и распишет. Не упустит и малой крупиночки из наблюдений за милым Вакуликом. Ох, дети, дети! Как тяжело они матерям достаются…

— Ну, пора и за дело, — вдруг сказал доктор Тетеркин. — Не так ли хозяин, хозяйка?

Фелисата Григорьевна вздрогнула.

— Напугали меня! Задумалась я… Вы это о нашем сыне? А где же он? Наверно, гостит у соседей. Сейчас же пошлю за ним дочь!

— Не надо, — с умеренной строгостью в голосе остановил ее доктор. — Я для начала вас кое о чем порасспрашиваю. — И Тетеркин остановил пронзительный взгляд на лице Фелисаты Григорьевны.

Бесцветные, тонкие губы ее растянулись в улыбку. Эта улыбка, казенная, точно печать, не оживила черт Фелисаты Григорьевны, но отразила мелькнувший в душе испуг. Все было продумано, взвешено (в темных делах и хитросплетениях ей было не занимать уверенности), но теперь что-то в ней надломилось и хрустнуло… Перехватило дыхание… Ускользает земля, плывет из-под ног… И взгляд этот держит ее. Будто ударило: «Знают! Обман наш почуяли!» Внутри у нее стало дальше все обмирать, как от падения в яму, как от внезапного окрика в потемках из-за угла, от свиста разбойничьего…

Ранее Фелисата Григорьевна смело вступала в любую игру и почти не проигрывала. Хитрость ее отличалась высокой пробой и никак не могла бы сравниться с хитростью Автонома Панфилыча. Она направляла и наставляла супруга. Она у него одна поводырь… И вот Фелисата Григорьевна сникла, смешалась… Вянет душа ее под взглядом этого проклятого доктора, кружится голова, впору хоть падай в беспамятстве. Дурной у доктора глаз, лешачий…

Нет… Отпустило… Полегчало… Как наваждение с ней было какое! Оправившись, Фелисата Григорьевна лихорадочно думает, быстро-быстро в мыслях бежит! Так лапками перебирает, гребет по воздуху жук, опрокинутый на спину… Четко себе отмечает в сознании: «Леший, леший! Сверлит буровами своими до самого нутра. Удержаться бы только, лишнего чего не сболтнуть!»

Она это сразу заметила, как пришли они вечером — полковник и доктор. Когда подворье ходили рассматривали, Фелисата Григорьевна раза четыре почувствовала на себе этот взгляд. А потом все прошло, как сейчас отпустило…

Фелисата Григорьевна попыталась объяснить свое состояние тем страхом, который сидел в ней всегда, но был глубоко запрятан. И все же она тогда отозвала Автонома Панфилыча и сказала ему, что у доктора «дурной глаз».

Автоном Панфилыч скосил боязливо взгляд, скособочил плечи, выпятил нижнюю губу и ответил грубо:

«Дура!»

«Язык-то попридержи!.. Посылала тебя за спасителем, а ты лешака приманил!»

И вот опасения ее, похоже, оправдывались…

— Какие успехи в учебе у вашего сына?

Доктор Тетеркин задал тот вопрос после длительной паузы, такой длительной и тяжелой, как будто ему, Тетеркину, столько и потребовалось времени, чтобы проникнуть в испуг Фелисаты Григорьевны и прочитать ее мысли.

— Учится на стипендию… Ничего! Недоумком не вырос! — Голос она возвышала, но он был бесцветный, точно во сне. — И дочь у нас умница, в университете учится. Болела, правда, осложнения от гриппа были, пропускала год, но тоже… преодолела, лучше себя теперь чувствует. А у Вакулика…

Она замолчала — будто забыла, о чем хотела говорить дальше.

И тут доктор Тетеркин сказал, что будет спрашивать быстро и будет требовать быстрых, точных, коротких ответов.

И он начал:

— В постель не мочится?

— Давно уже нет…

— Мочился?

— Еще когда маленький был…

— До какого возраста все же?

— Лет до шести… Или дольше? Отец, ты не помнишь?

Автоном Панфилыч до сих пор пребывал в послушном молчании. Зов жены приподнял его и встопорщил. Он вскочил, встряхнулся взъерошенно.

— А что это — шибко важно? — набычился он на Тетеркина.

— Важно. И даже — весьма! Медики, как романисты, — он весело посмотрел на Карамышева, — нуждаются тоже в деталях. И чем больше деталей, тем полнее

в данном конкретном случае… мы исчерпаем вопрос — болел ваш сын, болен или только еще собирается. Я продолжаю спрашивать вас, хозяйка: на кедры за шишками лазит Вакулик?

— Не разрешаем с отцом…

— Напрасно! На мотоцикле гоняет?

— Просит, а мы не даем…

— И это зря! Курение? Вино?

— Никогда…

— Превосходно! Пусть так и дальше держится, особенно… от курения подальше… А теперь я хочу видеть вашего сына один на один.

— Без родителей? — собралась с духом и спросила Фелисата Григорьевна, — Он робкий у нас, молчаливый. Что надо добавить — не сможет…

— Мы его в разговоре наставим, выслушаем. Побеседуем, словом. Если вопросы возникнут, я вас позову. Поторопитесь, пожалуйста.

— Дочь, пробеги по соседям! — скомандовала Фелисата Григорьевна. — Найди Вакулика и сюда его быстро.

Туся не вышла на зов матери и не отозвалась. Ее, кажется, не было дома. Фелисата Григорьевна выбежала за ворота сама…

Между тем доктор Тетеркин принес из машины плоский ящичек, окованный белым металлом, открыл его — на дне блеснули инструменты. Он вынул никелированный молоточек.

Автоном Панфилыч азартно уставился на аккуратный ящичек и подумал:

«Мне бы такой! Носил бы я в нем свой ножик и склянку с йодом, да шелковых ниток моток с иглой. Ходил бы я с ним из двора во двор, из хлева в хлев, выкладывал бы поросят! И без того я хожу и выкладываю, и рука у меня, говорят, легкая, но этот баул мне бы виду придал!»

Карамышев незаметно поднялся из-за стола и вышел из сада. Навстречу ему попалась расстроенная Фелисата Григорьевна.

— Сын куда-то пропал! — сказала она, съежив плечи. — Где искать? Уже сумерки…

— Не тревожьтесь, найдется, — успокоил ее Карамышев и пошел бродить вокруг усадьбы.

Фелисата Григорьевна с большим отчаянием, чем

Олегу Петровичу, стала рассказывать доктору Тетеркину об исчезновении Вакулика. Тетеркин хмыкнул.

— О нашем приезде он знал? — спросил доктор, не глядя на Фелисату Григорьевну.

— Да как не знать? Говорили ему, намекали…

— На что?

— Ну, мол, доктор, специалист смотреть тебя будет, а ты не противься…

— Обидели чем-нибудь парня, он и спрятался. Или не так? — Теперь Тетеркин воззрился на Фелисату Григорьевну все с той же проникающей остротой.

«Знает, постылый!» — Она оробела опять и надсаженно как-то, еле ворочая языком, завела:

— Не обижали, не трогали. Или могу я такое позволить? Мы детей своих в ласке воспитываем… Стеснительный он, Вакулик. Сказала ему про комиссию дома, он и побледнел… И куда унесло? Куда подевался?

— Да успокойтесь вы, — улыбнулся ей вкрадчиво полковник Троицын. — Ночевать он придет, а мы с доктором люди военные, нам начатых дел нельзя оставлять — вот мы и пободрствуем. А вы занимайтесь своими заботами. Нас караулить не надо…

* * *

Фелисата Григорьевна принялась убирать со стола. Движения ее были скованны, тупы, она роняла вилки, ножи, чертыхалась. У нее закипало на мужа зло. Убеждала ж она его позавчера, чтобы он сына оставил в покое, не строжился над ним, не ерошился. От Вакулика лаской больше можно добиться. Нет, не послушался, ирод! Стал канючить:

«Поставь бутылку!»

Она ему зло:

«По затылку!»

Вынудил все же — поставила. Выпил и начал болтать, как всегда. Она на него замахнулась мокрым полотенцем — вот так же посуду мыла, сказала едва ли не с ненавистью:

«Заборонила борона! Пошел собирать что попало…»

Опьянел, совсем забодался, как бык. Кричит до надрыву и с кулаками на парня… Махался, махался, потом ударил в лицо… Фелисата Григорьевна и помешать не успела. Влетела с улицы на веранду, да поздно уже. Вакулик зажал разбитый нос горстью, кровь меж пальцев сочится. Нагнулся — кропит пятнами пол…

Она вытолкала взашей Автонома Панфилыча, обозвала его всяко. Умыла лицо Вакулику, прижала к себе его голову и гладила молча волнистые, мягкие волосы сына. Не волосы — чесаный лен!

Вакулик от жалости матери всхлипывал и бормотал:

«Уйду, убегу… Не могу я так жить!»

Мать умоляла не таить на отца обиды. И журила, втолковывала:

«Неслухом стал… Грубишь, перечишь… Верить не хочешь слову родительскому… Болезнь у тебя, болезнь! Но сам ты о ней не знаешь. Или ты помнишь себя, как ночью с кровати вскакиваешь, как руки вытягиваешь и по воздуху шаришь, будто слепец какой? На полоумного смахиваешь! Ты во сне, ты потерянный. А на службу в армию рвешься! Да такого туда — ни-ни! Там с неба на землю падают… Там в море на дно опускаются… Не рвись туда — не по тебе шапка! Приедет из города доктор, избавит сыночка от непосильных забот… Послушайся мать… Пригожий мой! Родненький! Барашек кудрявенький» — она захлебнулась в истошном, стиснутом вопле.

Фелисата Григорьевна еще бы точила слезу над сыном, но он от нее вдруг высвободился и опрометью убежал.

…И нет вот его… И час уже поздний… Луна озарением своим обозначила скорое появление над кедрами…

Задумчиво, сонно моет посуду Фелисата Григорьевна. Автоном Панфилыч исчез со двора: сам, наверно, пустился на розыски сына. Фелисата Григорьевна думает:

«Зря! Ни к чему! Доведет до беды своим приставанием мальчишку!»

…Доктор с полковником прохаживаются под кустами сирени, покуривают и о чем-то жаркий ведут разговор. Бог знает чем бы могла пожертвовать Фелисата Григорьевна, если бы ей хоть одним ухом услышать их речи!

Гуляют доктор с полковником по тропке взад-вперед, никуда не сворачивают, но вот Фелисата Григорьевна замечает, что Тетеркин и Троицын, увлекшись беседой, изменили путь и идут прямо к будке Колчана. Фелисата

Григорьевна вся замирает в злорадном чувстве и думает:

«Порви им штаны, Колчанушка! Выкуси мясо на ляжках, чтобы уж помнили, чтобы уж знали, как Пшенкиных обижать!.. Нас не обидишь! Нас голой рукой не возьмешь!»

Оскорбленная, злая, она смотрит на мутную, пенную воду в тазу и ждет, когда же свирепый их пес, захлебываясь в неистовом лае, размотает за собой толстую, ржавую цепь…

Но минуты прошли. От конуры — ни звука. Фелисата Григорьевна ждет еще малость, подымает лицо, смотрит туда и не верит глазам: Колчан подхалимски виляет хвостом, мордой уткнулся в колени Тетеркина, и доктор ласкает его — как пыль выбивает с загривка. Полковник стоит на почтительном расстоянии. Тетеркин его приглашает приблизиться, но он не подходит. И Фелисата Григорьевна слышит, как доктор хвалит собаку:

— Большой… Хороший пес… Колчан — сторожевая лайка!

От внезапного удивления у Фелисаты Григорьевны выскользнуло блюдце из рук, помои выплеснулись на платье.

«Сатана! — восклицает она про себя. — Ладно — хозяин не видит такого фокуса, а то бы завтра же задрал пса на мохнашки!»

* * *

Свидетелем этой картины был и Карамышев. Он не таился, а просто стоял в кедраче на пригорке, откуда так хорошо просматривалась вся пшенкинская усадьба. Когда он увидел Колчана, покорно стоявшего у ног доктора Тетеркина, то удивился тоже и подумал: «Гипноз».

По кедровым стволам, вниз и вверх, бегали с шорохом юркие поползни, неутомимо искали что-то, выдалбливая своими крепкими клювами.

Карамышев встречал этих неярких, призрачных птиц и рано утром, и поздно вечером, и в жаркий или ненастный полдень. Поползни усердно трудились в поисках пищи.

«С ними все просто, понятно, — стал думать Олег Петрович. — С человеком — сложнее. Потребность у человека границ не имеет… Знает ли Туся о мнимой болезни Вакулика? Едва ли! Она сама говорила, что для нее «семейные тайны закрыты». И пусть не знает! Я бы этого очень хотел… Расстроится, снова замкнется… Вот тоже исчезла куда-то!»

Карамышев бором вышел к шоссе, предполагая зайти по пути в магазин у автобусной остановки, купить про запас печенья и сахару к чаю. Но магазин уже был закрыт.

«Не беда, обойдусь пока без провизии!» — утешил себя Олег Петрович и невольно призадержался у подошедшего только что городского автобуса.

Из дверей вывалилась масса измятых, распаренных пассажиров, и среди них он увидел Тусю.

— Так вот вы где пропадали! — обрадовался ее внезапному появлению Карамышев.

— А вы не меня встречаете?! — выразила радость и Туся. — Была у подруги… Видите, сколько людей! На одном каблуке стояла.

— По выходным дням лучше в город не ездить, — сказал Карамышев. — Я как-то пробовал и без пуговиц вышел…

— Вот я сейчас дедушку вспомнила своего! Панфил Дормидонтович у нас никакой давки не выносил. Ни в очередях, ни в автобусах. Все лезут, толкаются, а он, бывало, стоит, выжидает. Махнет рукой и вернется. Стеснительный был, деликатный. Вакулик в него…

— Вы так часто говорите о дедушке, и так хорошо… Жаль — не знал старика! Встречались бы с ним, беседовали. Старые люди много уносят с собой пережитого, мудрого…

— Панфил Дормидонтович столько знал песен старинных и петь их умел. И стихи складывал!

— Ну? А что-нибудь осталось?

— Нет…

— Жаль… Туся, мы с вами у клуба. Хотите в кино на последний сеанс?

— Господи! С вами я с удовольствием…

* * *

…Возвращались они в двенадцатом часу ночи. В окнах дома Пшенкиных света не было, но фонарь горел

на столбе, и там, в радужной полосе, стояли трое…

— Смотрите — Вакулик! — узнала Туся издали. — С кем это он в такой поздний час?

— С гостями вашего дома, — ответил Карамышев. — Полковник приехал, что был в прошлый раз. А с ним один медицинский доктор… Хорошие, впрочем, люди, как я понимаю их! Я с ними чаи распивал…

— Это так важно было для вас?

— Боже мой! Я же шутя!..

До слуха обоих донесся приглушенный голос Вакулика. Но голос взволнованный, радостный:

— Мне так на заставу охота!

— Я обещаю — дадим направление на Дальний Восток, — уверенным голосом говорил полковник Троицын.

А доктор Тетеркин что-то свое держал на уме и спросил:

— Вон какая луна… Не тянет на крышу взобраться?

В ответ Вакулик замотал головой и засмеялся.

— Когда наши туда, на Луну, доставили луноход, отец назвал его бокоёрзиком!

Снова послышался смех.

Замедляя шаги, Туся спросила Карамышева:

— Вы знаете, как выводятся комары?

— Теоретически — да. А что?

— Под водостоком у нас стоит бочка, и по весне наблюдать это таинство можно… Вылупляются в воде личинки, по сантиметру размером, и во все стороны боком передвигаются. Так смешно! И так необычно! Это и есть, по-народному, бокоёрзики. А отец бокоёрзиком обозвал луноход. Слышали, что Вакулик гостям толкует?

* * *

Полковник и доктор уехали в ночь.

На другой день, с утра, Автоном Панфилыч не находил себе места. Он поранил на руке палец, бегал в больницу на перевязку, а к вечеру, с небывалого еще с ним расстройства, нахлестался самогону и дико заблажил.

Косоротый, с выбившейся исподней рубахой, он гнался за убегающим от него сыном. За воротами Автоном Панфилыч плашмя растянулся, запнувшись о грабли, поднялся и закричал:

— Стой! Куда, паразит?! Лучше ты побеги утопись в пруду, чем в дом возвращаться!

Бурьяном, через крапиву Вакулик стремительно уходил к избе просвирни Федосьи, которая из набожности и просто по-человечески и прежде часто оберегала его от отцовских немилостей.

Убеги Вакулик на другой чей-нибудь двор, Автоном Панфилыч, не задумываясь, пошел бы следом и учинил там скандал, но идти к Федосье он, грешным делом, побаивался. Теперь он стоял у своих ворот и грозил перевязанным кулаком:

— Засеку, заморожу! Наслушался! Уши развесил!.. А я-то… Пригрел, приласкал тузов! Ноги вашей больше не будет в моем доме!

Но тут, откуда-то сверху, будто голос пророка, донеслись до него слова:

— Не хули, человече, добрых людей и добрые их деяния! Воззри на себя, покайся, смирись. Смирение — богу угождение, уму просвещение, душе спасение, дому благословение и людям утешение. Смирение побеждает гордыню, аки Давид Голиафа! Сойди с черной стези на светлую, и человеки поверят тебе и простят тебя.

Автоном Панфилыч молча, испуганно озирался, но увидеть не мог, откуда его поучает пророчески баптист Панифат Сухоруков.

А тот стоял за толстым кедром, сивобородый, длинноволосый, в неизменной своей шляпе, и все изрекал, изрекал.

Пшенкин кинулся было на этот голос, чтобы вцепиться в кудластую баптистскую бороду, но за спиной Автонома Панфилыча явилась, подобно неслышному, кроткому ангелу, болезненная Фелисата Григорьевна, потянула мужа к себе за рубаху, да потянула так сильно, что Пшенкин быстро-быстро засеменил короткими, обессиленными ногами и тотчас исчез за дверью веранды.

7

Однажды было…

Полная, грузная, вся в разношерстных мехах, Афродита Корнеевна, жена художника Соснина, спускалась величественно со снежной горы, цепко держась за руку супруга. Тропа извилисто, круто сбегала к дому Пшенкиных, и Афродита Корнеевна, часто оскальзываясь, тяжело повисала на плече Сергея Александровича, вскрикивала, изображая испуг и улыбаясь во все полное, розовое лицо.

«Прелесть! Какая прелесть! — звучно произносила она и с величием королевы оглядывала голубой простор, сугробы. — Я никогда не была здесь зимой. Все летом да летом! Помнишь, ты раньше брал меня иногда на этюды? А зимой тут — волшебная сказка, сплошное очарование! Вот где надо устраивать пиршества… Хотя и в городе, в ресторане, бывает тоже прелестно… А сегодня старый Новый год!.. Дай я тебя поцелую!»

Сергей Александрович повиновался, склонил к ней лицо с равнодушным спокойствием. Она чмокнула его в щеку, отстранилась, все с тем же притворством ахнула: след от яркой помады алел на лице.

«Сотру! Нет, не буду! Вот так и ходи с моим поцелуем… Что ты молчишь? Скажи хоть словечко… Сердишься на меня?»

Соснин чуть вывернул меховую подкладку перчатки, изнанкой стер со щеки помаду.

«Пожалуйста, веди себя приличнее… Не озорничай. Держись скромнее, не забывайся…»

Она толкнула его в плечо.

«Все это я от тебя уже слышала! А кого мне стесняться, бояться? Уж не завел ли ты дроздиху в бору? Ух, тихоня, разоблачу!»

Она опять толкнула супруга так сильно в бок, что он едва не упал, провалился одной ногою в сугроб, начерпал снегу в ботинок.

«Оставь свои фокусы, Фрося, — попросил он как можно ласковее. — Ну что за охота портить мне и себе настроение в такой солнечный день? Ведь мы идем в гости…»

«Пьяная я…»

«Протрезвляйся… И больше сегодня не пей!»

Афродита Корнеевна была хмельна еще со вчерашнего дня. Она ходила к знакомым в гости, а Соснин идти отказался, потому что там всегда много пили, бестолково галдели. Ничего это, кроме опустошения души, не приносило.

Супруга вернулась еле живая в сопровождении кого-то в полночь… Сергей Александрович как-то привык к таким возвращениям жены, а точнее — просто устал за годы супружеской жизни, уже не надеясь что-либо изменить. Афродита Корнеевна спивалась, сам он только жил работой, растил, как умел, двоих сыновей, то брал их с собой на лето, то пристраивал к бабушке — своей матери. Возил он ребят и на Север, и в Ленинград, где кончал Академию художеств… Когда он вчера услышал разгульный голос жены, то притворился спящим… А утром собрался один в Петушки, но Афродита Корнеевна закатила истерику, и Соснин уступил.

«Я буду хорошая. Буду смирно сидеть за столом… А что ты мне купишь за это?»

Она заглядывала ему в лицо, а он уже нервничал. Но, перебив расстройство вздохом, дурашливо, в тон ей сказал:

«Поеду на Север — куплю тебе шапку норковую, и тогда ты сменишь это лохматое рыжее пугало, это воронье гнездо…»

«Оно мне идет!»

«Оно почему-то тебе нравится…»

«Если норку, тогда голубую!»

«Договорились, Фрося…»

Она капризно обижалась, когда он называл ее просто Фросей.

Колчан уже рвался с цепи, возвещая приход гостей. В окно показалась Туся и замерла, носом прильнув к стеклу.

«Удивлена! — подумал Сергей Александрович. — Дай бог, чтобы все обошлось».

Вскоре Туся стояла в белом проеме ворот и улыбалась растерянно. Легкая шубка, накинутая свободно на плечи, едва не сползла с нее, когда она широко всплеснула руками.

«Здравствуйте! Проходите… Вот радость-то неожиданная!»

Держала она себя застенчиво, просто, как велели ей чувства. Но Сергей Александрович заметил, что Туся именно «держится», а на душе, наверное, буря…

Соснин не ошибался. Внутри у Туси все возмущенно кричало:

«Зачем привезли вы сюда эту женщину? Как мне с ней говорить? И о чем? Без нее было лучше — светлее и радостнее.

Она и есть супруга его, жена человека, художника, о таланте которого пишут в газетах, журналах, говорят по радио и телевидению? — раздраженно думала Туся. — Господи! Толстая, рыхлая».

Туся впервые испытала незнакомое ей до сих пор чувство ревности, впервые она сравнивала себя с другой женщиной, и впервые в ней так остро, будто ожог, вспыхнуло эгоистическое желание быть в этом сравнении выше, умнее, значительней той, с кем она рядом себя поставила… Только на миг Туся испытала что-то похожее на испуг, на раскаяние (имеет ли она право так судить о взрослой, замужней женщине, родившей, как Туся знала, двоих детей).

«За целый вечер ни одного умного слова! Какая радость ему жить с такой женщиной, которая только и знает, что пьет вино большими бокалами, рот набивает едой и хохочет, хохочет без всякой причины, да вдобавок еще куражится, толкает мужа под локоть — его, Сергея Александровича, такого степенного, умного! А он терпеливо сносит… Как он воспитан, как деликатен! Ему надоели ссоры, капризы ее. Он ищет и хочет покоя, других отношений и… другой женщины». Эти мысли Тусю не испугали. Она продолжала думать: «Где находят хорошие мужчины себе таких жен? Где выбирают их, на каких площадях, бульварах, в каких городах и весях?.. Но ведь возможно, что и она была когда-то другой».

Туся нахмурилась.

Афродита Корнеевна, как всегда, много пила, и супруг осторожно, с подчеркнутым тактом, отодвинул от нее бокал. Но она так запротестовала, что Сергей Александрович нахмуренно отстранился и, наклонившись к Тусе, стал говорить ей о прекрасных, таинственных сумерках, что синели, сгущаясь, уже за окном. И Туся оживилась, просияла.

Сергей Александрович принял от Туси салфетку, с улыбкой кивнул благодарно. Афродите Корнеевне, наблюдавшей за ними, вдруг почудилось, что ее супруг оказался в доме, где эта девочка, не случайно. Черная от туши слеза покатилась по гневно горевшей щеке. На нее было страшно смотреть…

«Вон оно что?! Интимчик завел под кедрами! Все ходишь по дому, насвистываешь: «Как хорошо поют дрозды», а думать надо — «дроздихи»! Я догадывалась! Я этого ожидала давно!»

И вслед за истерикой она выплеснула из бокала вино в лицо мужа…

* * *

Афродиту Корнеевну утащили. Она билась, выкрикивала такие слова, что Туся и Фелисата Григорьевна выскочили из комнаты вон…

Автоном Панфилыч, удивленный всем этим до крайности, шапку схватил и хотел уже бежать за «скорой», но Соснин остановил его:

«Обычная история — перепила. А нервы — ни к черту! Я сейчас сам попробую взять такси… Извините, пожалуйста. Так неприятно вышло…»

Пшенкин морщил узенький лоб, обуянный тяжелыми думами. Давненько он не был в таком замешательстве, давненько жизнь не приносила ему подобных сюрпризов…

«А доченька-то, паинька! — думал отец встревоженно. — Если эта корова права, то что же такое выходит? Не приплода ли ждать отцу с матерью от дочки-тихони? У него уж виски порошей посыпаны, а наша-то что еще в таких делах смыслит? Вот тебе на! Вот тебе и Сверчок!»

Туся закрылась во флигеле и безутешно плакала, сжимая подушку до боли в пальцах. Неужели этот скандал, этот позор должны были неминуемо быть? Пусть ревность у Афродиты Корнеевны, пусть что угодно, но зачем так страшно браниться, выкрикивать гнусности. Чернее брани Туся Пшенкина в жизни своей не слыхала. И брани такой она не заслуживала…

Щека ее лежала на мокрой наволочке. Туся осознавала, что это от слез, и находила в том некоторое облегчение…

Едва такси увезло чету Сосниных в город, как в запертую на ключ дверь сердито застучали. Туся узнала крепкие кулаки отца. Она медленно встала с кровати, оправила платье и, не испытывая ни малейшего страха, подумала чуть ли не равнодушно:

«Сейчас они будут судить меня. Судить ни за что».

И она повернула ключ.

Дверь отворилась. Разъяренный Автоном Панфилыч потряс стены рычанием:

«От кого закрываешься, тварь, а? Убью!»

Но за спиною отца была мать. Фелисата Григорьевна успела схватить занесенную для удара руку и повелительно, хоть и спокойно, проговорила:

«Ступай-ка в дом, отец, оставь нас одних. В женских делах лучше женщинам разбираться».

Автоном Панфилыч поматерился, поплевался и, как-то сникнув, боком выдавился из флигеля…

«Что у тебя было с ним, с художником этим? Сказывай!» — жестко приступила Фелисата Григорьевна, уставясь на дочь немигающими глазами.

«С Александром Сергеевичем?.. Ой! С Сергеем Александровичем у меня ничего не было!»

«А что ж ты в именах-то запуталась, как муха в паучьей сетке?! Он за год-то сколько разов у нас побывал? И все-то ты возле него отиралась! Таскалась за ним, как нитка за иголкой. Не таись перед матерью — говори!»

«Мне скрывать нечего. У нас с Сергеем Александровичем просто нормальная дружба…»

«В потемках в обнимку?»

«Мама!» — стиснуто вырвалось у Туси.

«Знаю! Как больно, так маму зовете… Не мокри глаза! Ты меня нюнями не проймешь. Замуж тебе пока рановатенько, девка, а вот погоди, годка через три, как учеба к концу подойдет, так и выдадим за хорошего человека».

«Какая ты странная, мама… «Выдадим»! Я не крепостная, чтобы меня «выдавать». Я сама своей жизнью распоряжусь! Так вы и знайте. Да! Да!» — вскрикивала сквозь слезы Туся.

«Нет, голубушка, не для того мы с отцом растили тебя, чтобы ты где-нибудь под забором легла, как теперь модно стало! Да не выпучивай ты на меня гляделки свои! Ты меня этим, говорю, не прошибешь. Ты лучше-ка приглядись к одному человеку, который редко бывает здесь, потому что ненадоедливый, зато как прикатит на своей легковой, так у нас праздник в доме. Всегда он оставит в доме подарок богатый, не побрякушку какую-нибудь… Ни разу так не было, чтоб без подарка-то! Ты знаешь, о ком я речь завела, об Ираклии Христофоровиче. Ой, до чего же человек! И степенный, и состоятельный, и любит тебя. Ждет терпеливо того денечка, когда ты совсем у нас повзрослеешь да выучишься… В родные края, на Кавказ, собирается после уехать, к морю. И ты с ним туда. А там, глядишь, и родителей вспомните, к себе позовете!»

«Мама, о чем ты? Уймись! Ну, разве серьезно это?

Не нужен мне никакой Ираклий Христофорович! И Кавказ мне его не нужен! Мне здесь хорошо… Был бы дедушка жив, Панфил Дормидонтович, он бы вам на это так ответил, так ответил… Оставьте меня в покое!..»

«Да ты по-страшному не вой, по подушке-то не катайся. Жарко если, внутри горит, так остынь тогда. Попей сходи. А потом мы с тобой дотолкуемся на холодную голову…»

* * *

Мать оставила дочь в состоянии предельной обиженности и разрывающего душу протеста. Туся написала письмо художнику Соснину, в котором ему откровенно поведала все свое горе и… призналась в любви. Она просила свидания с ним и чтобы он дал ей ответ как можно скорее на главный почтамт, до востребования…

Прошла неделя, вторая — ответа не приходило. Туся жила все это время как в забытьи, в полусне. Фелисата Григорьевна с зоркостью полуночной совы следила за дочерью, ходила за ней чуть ли не по пятам, не разрешала одной отлучаться из дому, а раз, подсев к ее изголовью, пустилась в подробности насчет семейной жизни художника Соснина. Жена у него, говорила она, запойная женщина, а кто виноват? Глава семьи! Довел жену до профилактория: скоро Афродите Корнеевне место подыщут там, где женщин-алкоголичек лечут. А сам он, Сергей Александрович, хоть и хваленый художник, а весь в долгах, как в шелках. Потому что до женщин охоч, много любовниц имел, а любовницы, ясное дело, наряды, да сласти любят.

«Подумай, в какую петлю ты суешься! Да нешто с отцом мы допустим до этого? Скорее я в гроб заживо лягу, чем на старости лет позор приму!»

Туся слушала мать терпеливо, ни словом не возражала ей и, убаюканная ее монотонной речью, уснула…

И еще пролетело много дней, а письма от Соснина не было.

«Потерялось, не дошло до него!» — в отчаянии думала Туся, с испугом глядя на свое бледное отражение в зеркале.

И тогда к ней пришла запоздалая мысль — взять да и позвонить в фонд художников… Ей назвали два номера в справочном, она записала и набрала первый. Немолодой мужской голос ответил.

«А можно пригласить к телефону художника Соснина?» — волнуясь, спросила она.

«А кто его спрашивает?»

Она замешкалась и соврала наугад:

«Его натурщица…»

В трубке был шепоток, потом наступило молчание, кто-то кого-то о чем-то спрашивал, а после сказали:

«С удовольствием бы пригласили, но он под Москвой, в Доме творчества… Когда будет? Не раньше чем через месяц. Заходите, звоните…»

Туся медленно повесила трубку. Вспомнилась строчка в конце своего письма: «Возьмите меня, увезите куда-нибудь! Так одиноко и тяжело, что вы себе даже и не представите…»

Но сейчас после звонка в художественный фонд, Тусе было еще больнее и горше. И снова на помощь пришли облегчающие, утешительные слезы. Еще раз наплакавшись, Туся замерла, затаилась со своей тоской в душе, как замирает и затихает куст или дерево с наступлением длительной стужи.

Но и кусту или дереву, видно, тоже дано предощущение того, что стужа отступит, сколько бы ей ни царствовать, солнце, тепло возвратятся, и соки забродят, и жизнь будет продолжаться…

Туся Пшенкина верила, что ответ придет, что письмо ждет его и дождется… Художники передадут. Должны передать!

…Ответ она получила в начале апреля.

«Милая Туся! — писал Сергей Александрович. — Я, честное слово, растерян, я не знаю, как с вами быть! Допускаю: у вас увлечение, порыв. Чистое, новое для вашей души чувство. Так я понимаю вас, так расцениваю ваш шаг. Поверьте — это пройдет! Непременно пройдет, ведь все проходит. Нет, я не хочу быть черствым, сухим человеком. Я просто себе представил, что скоро весна. Она принесет нам всем облегчение и обновление…

Сужу по себе: весной я особенно жадно и страстно работаю, вслед за льдом уплываю на север, в свой маленький домик на берегу Оби, в Нюргу. Набираюсь там впечатлений, а после сажусь в тишине обдумывать и писать до ледостава! Когда увлечен своим делом, тогда как-то не замечаешь времени: его просто-напросто не хватает.

Будьте здоровы! Не обещаю заехать к вам. После той дикой ночной истории неловко переступать ваш порог…»

Он ей отказывает! Он не желает ее с собой брать! Он даже не хочет к ним заглянуть на часок! Что делать? Забыть? Стать в гордую позу? Нет, это сверх ее сил… И она ему снова и снова писала — более сдержанно, зато настойчиво. И убедила его, что поездка летом нужна ей, поездка именно с ним. Нужна «для познания жизни». Эти слова она подчеркнула пунктиром. И он ей ответил: «Решайте с родителями. Они у вас люди, на мой взгляд, странные, но и они будут тысячу раз правы, если вас не отпустят. Даже под честное слово…»

* * *

Никто бы из дома не отпустил ее никогда, если бы Туся упорно не стала внушать родителям, что сразу же после весенней сессии она должна ехать на север Оби в экспедицию — собирать фольклор, записывать нарымский старожельческий говор для словаря, который собирается издать университет. Фелисата Григорьевна с причитаниями и приговорками замахала на дочь руками, но Туся твердо сказала ей:

«В строительный отряд не спустили! Раз. В программную экспедицию не пускаете! Два. А у нас в деканате начальство сменилось, строгое. Не будет зачета по практике — запросто могут отчислить из университета!»

Довод подействовал. Мать начала собирать дочь в дорогу.

* * *

Они стояли на палубе белого парохода — она и Сергей Александрович. Пассажиров не густо: сезон массовых отпусков еще не настал. Соснин свободно купил две одноместные каюты…

«Я счастлива! — улыбается Туся и смотрит вдаль, где в сиреневой заволоке медленно оседает, клонится к горизонту медное солнце. — Впервые в жизни отважилась я поехать. Разве это нормальная была жизнь — никуда-никуда не ездить? Держали в клетке и петь еще заставляли!»

«Дорога, по-моему, живет в крови каждого человека, — отвечал Сергей Александрович, облокотясь на поручни рядом с ней. — Я — непоседа. Певек, Уэлен, Камчатка, Ямал… Голодал, раз едва не замерз, но — чем труднее поездка, тем она памятнее. И манит скорее опять навьючить на себя рюкзак потяжелее!»

«И на пароход я сегодня впервые по трапу взошла. Не будь вас, наверно, этого долго б еще не случилось… Смотрите, красиво как! Вечер… Закат… Большая-большая река…»

«Со мной, Туся, это все с детства. Я наши сибирские реки люблю. Ширь… Разлив… Медлительная сила… Все в них волнует меня! И тихая гладь с переливами, и набежавшая рябь, и волны, и черное бешенство бури, когда не знаешь, как передать красками это тревожное состояние, потому что вода и небо слились, смешались в цвете, точно расплавленные металлы. — Сергей Александрович вздохнул с какой-то милой, трогательной досадой. — А на Оби у нас именно так и бывает. Сама Обь — река по красоте, может быть, и не броская, но в ней много таится изменчивого очарования. И передать на полотне это трудно».

«Не говорите так. Я все равно не поверю!»

«Нет, я собой не очень доволен», — нахмурился Соснин, и было видно, что он не рисуется.

«А зрители — чувствуют. Ваши пейзажи непросты. В них — сила земли, величие и суровость. Я же читала отзывы о выставке. Многие зрители вас хорошо понимают».

«Не скрою — мне лестны ваши слова. Наверное, таков человек по природе своей: ему нужна похвала, как смазка для колес…»

«Вы ведь, Сергей Александрович, здешний? — тихо спросила Туся, как бы боясь потревожить его. — Мы к вам на родину едем, или я ошибаюсь?»

«Не ошибаетесь… Я в самом деле — нарымский чалдон, чем и горжусь. Отрадно, что вот и наша земля — грухомань, комариное царство — дождалась больших перемен. Открыли и нефть, и газ, и руду. Нефтепровод прокладывают через болота и топи. Поражаюсь, с какой это силой и дерзостью делается! Не знаю, хватит ли моего мастерства, чтобы в своих картинах передать увиденное и пережитое так значительно, как мне хочется. Нет, я пасую. Но по-моему, Туся, художник, писатель или иной творец перед тем, как начать, робость, сомнения испытывает.»

«Докучаете? Да я знаете как вас слушаю! Со мной никогда не было, чтобы я забывала себя… Говорите, рассказывайте! Мне все интересно, все! Вы же писали мне, что отправляетесь в путешествие каждый год. Сколько же впечатлений у вас накоплено, я и представить себе не могу…»

«Поверьте, Туся, без путешествий по Северу я просто жить не могу. А без Нюрги — и вовсе! Там, под крутояром, в каких-нибудь ста шагах от Оби, домик стоит. Я сверху его по бревнышкам перетаскал. Поставил, забором огородил… Сени, навес, площадка под окнами… Приезжай и живи, работай! Лучшего места на свете не знаю, так сильно во мне чувство «малой родины».

«И к морю, не тянет вас, куда-нибудь в Крым, на Кавказ или на Балтику?» — Туся смотрела на кипящую струю за бортом.

«Море — манит. Но манит по-особенному. И не надолго! К морю едешь как в гости, а сюда — как домой. Да это и есть мой настоящий дом!»

«Нюрга — что, место такое, деревня, село?» — поинтересовалась Туся.

«Деревня была. Когда-то! Родная, моя… И дом, что я по бревнышку перекатал, тоже родной мой, нюргинский. Много лет он стоял на горе с забитыми окнами, простывал на сквозняках одинокий, и когда я, случалось, мимо него проходил, он как живой меня укорял, что его бросили… Из этого дома отец и старший брат мой на фронт уходили. И не вернулись… Уж в самом конце войны, когда минуло мне пятнадцать, я убежал из дому от матери и сестер. На передовую хотел попасть. А передовая была уже почти под Берлином! Отчаянный и наивный шаг! Поймали под Томском и возвратили воина… Мать вскоре потом переехала в город, и дом наш в Нюрге остался заброшенным. Тосковал-горевал он, пока я его не перенес и не обжил заново… А сама Нюрга давно опустела. Поля, огороды, сады — все одичало. По весне я на лывах там уток стреляю».

«Лыва — озеро, что ли?»

«Нет. Вода набежит в углубление, в низинку после дождя или таяния снега — это лывой у нас и зовется», — пояснил Соснин.

«Поняла. Слово местное, на слух мягкое. То самое, что мне будет нужно собрать для отчета из здешнего говора. — Туся смотрела с обожанием на Сергея Александровича. — Вы мне в этом поможете?»

«Охотно. Я старожельческий говор еще не забыл. Да и направлю вас кое-куда, к старушкам и старичкам по поселкам. Здешний народ до разговоров охочий!»

«А печально, что вашей Нюрги уже нет! Не представляю, как бы пережила я, если бы вдруг не стало моих родных Петушков и кедрового бора!»

«И грустно, и больно, а чем тут поможешь? Необратимый процесс… Растем, укрупняемся, грудимся в кучи. Вплотную приблизился и к Сибири век городов. Заброшенные деревни стали соблазном для чудаков… вроде меня. В уединенных местах всегда было много поэзии, Туся».

«Мне тоже так захотелось в ваш дом, — сказала она с чувством. — Я себе представляю его небольшим, светлым. В нем тихо, тепло и пахнет красками. Над кроватью — полог от комаров».

«Насчет полога — точно! И кровать старинная, деревянная. И красками, растворителем пахнет. А еще — рыбой, сетями. Словом, нарымским духом!»

«А какая природа в Нюрге? Как в Петушках?»

«Там у вас кедры господствуют. А в Нюрге — береза, осина, ель, пихта. Редко увидишь кедрушку. Крепкие, старые кедры повырубали, да и сосняки тоже… Есть тополя еще. Весной от них лепет и пронзительный аромат, а по осени — шум и жар листопада!»

Пароход торопливо перемалывал плицами воду. Шипение пара и стук колес были не надоедливыми. Шум этот просто не замечался, как не замечается умеренное биение сердца в здоровой груди. Многоводный разлив позволял судну идти без опасения, вольно и широко. Берега с точками перевальных огней постепенно то приближались, то удалялись. Пространство земли и воды сужались, поглощаясь серыми, точно пыль, сумерками.

Туся спросила:

«А сколько же времени?»

«Почти полночь…»

«А тьмы еще полной нет!»

«Здесь и не будет. Мы ведь движемся к северу».

«Удивительно! Я вижу отчетливо ваше лицо, вижу в ваших глазах отражение огней… Вы о чем загрустили, Сергей Александрович?»

«Так… Ни о чем… Задумался! Откровенно, я что-то проголодался. Идемте в мою каюту, перекусим!»

Они прошли в кормовую часть парохода. В салоне за пианино сидел седой человек и тихо наигрывал что-то.

«Хорошо», — вздохнула Туся.

«Поездка на пароходах — одна из самых моих желанных», — сказал Соснин.

Щелкнул замок, и легкая дверь отворилась без скрипа. Туся первой вошла в каюту. Там было почти темно из-за поднятых жалюзи. Сергей Александрович стал нащупывать выключатель от себя справа.

«Подождите… Не надо света…» — услышал он ее сдавленный шепот.

Но свет вспыхнул и больно ударил им по глазам. Оба зажмурились. Она протянула руки к нему и попросила дрожащим голосом:

«Поцелуйте меня… Сергей Александрович. — Туся не открывала глаз и шумно дышала. — Ведь вы тоже… хотите и ждете этого!»

Она ожидала порыва, такой же ответной страсти, но он отступил от нее, замер скованно, напряженно. Он был еще не готов перешагнуть грань, их разделяющую, хотя и предчувствовал, понимал, что это произойдет неизбежно. Лицо девушки перед ним расплывалось, обволакивалось густой, влажной мутностью. Туся приоткрыла глаза; веки ее дрожали; ждущие поцелуя губы нервно сомкнулись. Она вся была в возбуждении…

Туся, наверно, упала бы, не подхвати ее Сергей Александрович на руки. Он поднял ее легко и положил на подушки дивана. Он сам пребывал в глубокой растерянности и решил почему-то, что лучше всего налить ей вина.

Пока открывал бутылку — успокоился и подумал:

«Чему, видно, быть, того уж точно не миновать!»

Он присел с ней рядом на кромку дивана, провел ладонью по ее горячей щеке.

«Выпейте. Каберне — вино слабое, но оно успокоит вас», — сказал Соснин ровным и ободряющим голосом.

«Хорошо… Но прошу вас — не оставляйте меня одну!»

Сергей Александрович кивнул ей с улыбкой и опять погладил ее по щеке. Лицо Туси по-прежнему было пылающим, жарким. Она протянула ему пустой бокал.

«Спасибо. Терпкое очень… Налейте теперь себе».

Вино толчками выплескивалось в бокал и темно краснело…

* * *

Ночь была краткой, почти незаметной. Стремительно начала разгораться заря, и ее розовое свечение просачивалось сквозь щели жалюзи, отражаясь на белой шелковой занавеске. Стекло было опущено, и свежий утренний ветер тревожил шелк. Проснувшись, Туся глядела на белую штору в розовых бликах, дышала легко полной грудью и, прижавшись спиной к стенке каюты, боялась пошевелиться.

Сергей Александрович еще спал.

8

Не без натуги Фелисата Григорьевна втолкала Автонома Панфилыча в спальную комнату и, повергнув его на кровать, склонилась над ним взъерошенной хищной птицей. Тяжело переводила она сбивчивое дыхание и смотрела на мужа лютыми, остановившимися глазами.

Пшенкин безропотно покорился, точно трусливый и виноватый ребенок перед лицом расстроенной матери.

— Не смей у меня больше к мальчишке и пальцем притрагиваться! — возвысила она голос. — Ты слышишь? До беды не дошло, так, час не ровен, дойдет! И чего это ты взялся себя нагишом перед людьми выставлять? Хватит уж, выставились! И пошто у нас с тобой стало выходить все навыворот? Что прежде-то крепко лежало в горсти, теперь вон выскальзывает, просыпается. Недопустимо, негоже…

Автоном Панфилыч скрипнул зубами на эти слова, ртом похватал воздух. Ему было не по себе и от правды сказанного Фелисатой Григорьевной, и от похмельной одури.

Фелисата Григорьевна выпрямилась испуганно.

— Худо тебе, Панфилыч? — заговорила она другим

уже, ласковым голосом. — Вижу, как ты нынче маешься. Побудь-ка, я квасу со льдом принесу…

Он привалился спиной к ковру, закрывавшему собой всю стену. Глаза его запали, веки сомкнулись, будто в лицо бил ослепительный свет. Голова стала клониться, сползать по ковру. Но он оттолкнулся от стенки, собрав в себе силы, и обхватил, сжал виски растопыренными пятернями… Стучала, вспучивалась в жилах под пальцами отравленная, хмельная кровь, во всей голове гудело, как будто под череп набились — роятся и ползают — мухи… Боль была адская, рассудок мутился… Но тут вернулась жена с полным ковшом студеного квасу. Руки ее дрожали, мелкие льдинки тоненько звенькали о края…

— Панфилыч, глони…

Пшенкин мотал головой, продолжая сжимать виски руками. От напряжения ногти его посинели…

— Да будет тебе! Не пугай, — сказала, волнуясь, жена. — Глони, легче станет. Не впервой у меня вот так помираешь. Не впервой мне отваживаться…

Фелисата Григорьевна тормошила его. Пшенкин отнял от висков руки, и теперь они безвольно покоились на коленях. Голова качнулась на грудь, но тяжелых набухших век Автоном Панфилыч так и не разлепил.

И прежде бывало с ним плохо — доходило до помрачения ума, однако таким вот страшным Фелисата Григорьевна его не могла припомнить. Седые космы бровей, сросшись на переносье, делили лицо Автонома Панфилыча на две неровные доли. По одну сторону от бровей морщинился жалко узенький лобик, по другую — напухший, выступал нос со вздутыми, тикающими крыльями ноздрей; темнели спекшиеся губы, а маленький клин подбородка жирно блестел крупинками пота.

— Панфилыч! — повторила она с нарастающей тревогой. — Очнись, не пугай!

Выражение лица у Фелисаты Григорьевны было таким, точно она ждала чуда. И чудо случилось! Автоном Панфилыч качнулся, тряхнул головой, расщелил глаза. Зрачки у него будто выцвели, стали вдруг тусклыми, и в них на всю глубину, вместо хитрости, лести, игривого пшенкинского лукавства, вселилось теперь удивление: «Неужто я еще жив?» И это его удивление было слегка подкрашено страхом сомнения, растерянностью…

Жена поднесла ему ковш к опаленным губам, и Автоном Панфилыч стал пить жадно, сглатывая и жидкость и кубики льда заодно. Внутри холодело, жар отступал, и мысли прояснялись. Небывалая скорбь и слезы встали в оплывших глазах…

— Панфилыч… Родной! — со всхлипом вырвалось у Фелисаты Григорьевны. — Прости меня… Ты уж прости за грубое обращение, Панфилыч, — почти слезно просила она, кладя ему дрожащую руку на голову.

— Что будет с нами теперь? Ты об этом как думаешь-то, Фелисата? — дрогнул голос у Автонома Панфилыча.

— А то вот и будет, — сказала она пронзительно, звонко, скрывая за этим свою поколебленную уверенность. — Как жили, так надо и жить. Горюниться нечего. Или забыл, что от дурных-то забот вошь нападает? А вшей надо в бане выжаривать! О бане и думай! Она всегда приманит желанных гостей…

Автоном Панфилыч поперхнулся болезненным хохотом, сжал снова виски сведенными пальцами.

— Ох, — простонал он, — голова моя бедная!.. А ты права — нападает, вошь-то! Ей, Фелисата, недолго, известно. Тот не узнает горя, кого своя вошь не укусит. Так, кажется, батюшка мой говаривал… Вот как их теперь обойти — полковника и дурноглазого этого доктора? Тихоня-то наш дал им сплошных козырей в обе руки!

— Ты в этом сам виноват. Как с Колчаном ты с сыном стал обходиться. А Вакулик, хоть вьюнош и нежный, взял и окрысился!

— Да, что ли, твоим уговорам он внял? Не больно! Зализала его, как корова телка…

— Я бы лаской его так и так приневолила, да ты его начал через колено ломать. Только визгу наделал. Но к чему сейчас ногти-то грызть?

Автонома Панфилыча начал бить нездоровый озноб.

— Неужели в тебе, Фелисата, ни капельки страху нет? — приподнялся с постели Пшенкин, но жена не дала ему встать. — Смотрю я, бесстрашная ты! Или умеешь бесстрашной прикидываться?

— Лежи, не вставай. Натрясешь голову — хуже будет. — Она накрыла его толстым стеганым одеялом. — Подвинься, я тоже прилягу с тобой… У страха, Панфилыч, ноги на вате — ломкие ноги! Такие ни мне, ни тебе не подходят… Баню сегодня будешь топить. В парной-то свой страх и выгонишь. А я мою робость, под пяткой держу. Наступишь сильней — она, робость-то, и запищит. А ты еще пуще дави, втаптывай ее в землю! Вот и легко потом…

— Да мою робость и в бане сегодня не выпаришь. Занозил меня страх, Фелисата, как есть занозил в самое сердце. С прошлого года еще. Помнишь, рассказывал? Я ехал на дровнях с деляны, а двое за мной обочь дороги шли крадучись с ружьями?

— Помню. Ну так и что? Пьяный ты был — примерещилось. Чего бы им зря-то идти? Если надумали со свету Пшенкина изжить — пустили бы пулю, и весь конец! Дураки они, что ли, мять снег до упаду, а после над страхом твоим посмеяться? Приснилось тебе…

— Нет, Фелисата! Въяве все было, не грезилось…

— Чего упрямишься? Да испугался ты! Приехал — зубами стучал. Это хмель из тебя выходил. Продрог ты тогда…

— Не соглашусь, не поверю! Хотели картечью в спину ударить меня те двое, да оробели чего-то, или им кто помешал. И страх, который теперь в сердце занозой вошел, такой же огромной величины, как тогда я почувствовал… Не зря это вспомнил. Не зря говорю… Представь себе, Фелисата, что будет, если полковник скажет про нас кому надлежит. Представь, что пошла рапортичка такого смысла: «Петушковский лесник Автоном Панфилыч отбивал своего сына от службы в армии». Чуешь, чем это пахнет? Начнут трясти и землю под нами рыть. А мало ли что из-под нас можно вырыть, если ладом начать? К тому, к другому прицепятся. Быль, небыль — все в одну кучу сгребут…

— Заступники сыщутся. Или их мало у нас?

Автоном Панфилыч на это ничего не ответил. А вскоре оба они надолго и тяжело умолкли.

* * *

Назойливая мыслишка — точно болячка: лучше не трогать, не задевать. А если уж тронул — не миновать боли и зуда…

Вот пришла на ум Автоному Панфилычу прошлая поздняя осень, когда он отводил за далеким лесным оврагом «левую» лесосеку. Ельник, листвяк — строевая все древесина — должны были сойти за «дровостой». Билет на «дрова» выдан был двум добрым молодцам. Один из них — пилот вертолета (он строил дачу себе неподалеку от Петушков), другой — зоотехник откормочного совхоза, тоже где-то и что-то строивший. Вертолетчик доставил Автоному Панфилычу голубого песца из Заполярья, а зоотехник снабдил даровым комбикормом с запасом на целый год: выращивай, Пшенкин, свиней, не ленись!

Автоном Панфилыч отвел им деляну и просил поторапливаться с повалкой и вывозкой леса. Добрые молодцы завели бензопилы и принялись, как заправские вальщики, корежить деревья, выбирая самые прямоствольные. Перед тем как начать лесоповал, они пропустили с Автономом Панфилычем по стакану спирта, запили его водой и заели салом с хлебом и луком… На Пшенкина спирт подействовал сногсшибательно, потому что лесник успел «схватить» в другом месте, и тоже под немудрящую закуску…

Свалившись на сено в розвальни, он пугнул мерина Лыску и тронулся в путь. Снег плотно прикрыл землю, но было оттепельно. С ветвей опадали шапки, валились с мягким, ухающим звуком. Автоном Панфилыч торопился попасть домой засветло, ибо езда в ночи пугала его. Пшенкин подстегивал Лыску. Мерин был старый, ленивый: в ответ на удары кнута лишь нехотя поддавал задом и сухо, с жестким шуршанием, взмахивал длинным хвостом. Предстояло одолеть верст пятнадцать. Лыска знал хорошо этот путь и не старался выкладываться.

Выпитый спирт сладко, томительно грел нутро Автонома Панфилыча, и это тепло, эта сладость клонили его ко сну. Он бы забылся, легко задремал (все надето на нем было теплое — шапка, пимы, полушубок), но уснуть ему не давала всегдашняя настороженность. Пшенкин ворочался с боку на бок, покашливал на весь лес для острастки и досадовал, что сегодня он без ружья, так как поехал отводить лес прямиком из конторы лесничества, а домой заглянуть не успел. И приходилось ему нынче особенно зорко по сторонам глядеть да Лыску кнутом пришпоривать.

А Лыска спешить не хотел! Такой замухрышка конь! Усни Автоном Панфилыч, так Лыска где-нибудь станет под елкой и будет дремать, пентюх…

Двадцать без малого лет служит Пшенкин в Петушковском лесничестве, а не помнит, чтобы у них добрых коней когда заводили. Вечно такие одры — волкам на потраву. Но как-никак, а едет же он помаленьку, везет его Лыска, все не пешком топать. Да и какой он ходок в пьяном виде! Свалишься в снег и замерзнешь, а после — весной — «подснежником» вытаешь. Нет, конь — всегда тебе выручка…

И задремал-таки Автоном Панфилыч под ровное, мерное дерганье розвальней, под гладкий, чуть слышный скрип…

Сколько дремал — неизвестно, но вздрогнул, просыпаясь от сильного хруста сучка в стороне… Уже было сумеречно кругом, от болотин потянуло не скованной холодом сыростью, и из нутра Автонома Панфилыча улетучилась, выстыла прежняя сладкая теплота, и почувствовал он, как стужа под шубой ежом ворочается…

Всмотревшись, Пшенкин увидел двоих мужиков с ружьями. Вздрогнуло все в нем и сжалось.

«За моей шкурой охотятся. Ни дать ни взять — вражьи души!»

Он не спускал с них косого взгляда, а те шли, пригибались и голодными волками смотрели на Пшенкина. Не дорогою шли — кустами брели, продирались по кочкам, по зарослям, через пни и колодник шарашились, сквозь шиповник и ельник молоденький, частый, еще не прореженный временем, с иглами тонких, отмерших сучков от самой земли до середины ствола. Черт бы не лез по такому густющему ельнику! А им тот непролазник был в самую пору.

У Автонома Панфилыча тело немеет. То одну, то другую ногу ему тянет судорога. Уставился Пшенкин в передок саней — видит ленивые, тощие ноги мерина, обвислый зад, спутанный сивый хвост, волочащийся почти по снегу, видит, как проминается белое, рыхлое под копытами. Скосил налево глаза — те, двое, идут, ворошатся в чащобе.

«Кому бы тут быть? Кто же такой на меня клык вострит?»

Поразмыслить, так много врагов и вражонков у Автонома Панфилыча. Наберется, что в одни сани не уложить…

«Было бы укушено — посинеет!» Любимая поговорка Пшенкина. По смыслу ее и примеру он строил свои отношения с людьми, поговорка была ему и молитвой, и заповедью, и палочкой-выручалочкой, и посошком, на который опереться всегда удобно. Ударял — и вспухало. Кусал — и синело, брызгала кровь на точно означенном месте.

Бывали удары, укусы ошибочные, но реже.

Если припомнить, то сколько ж удач пережил петушковский лесник! «Уйма и тьма» была их у Пшенкина. Однако число удач прибавляло число врагов. И сейчас, скованный страхом, как холодом, Автоном Панфилыч думал не о крупных своих супротивниках, а о мелких каких-то, почти и нестоящих…

Вот тоже однажды он возвращался с объезда хмельной, развеселый! Ехал, ехал и пить захотел — квасу ли, молока. На пути деревенька попалась, глухоманная, свернул он тут к первой избе — старуха сидит у окна и вяжет носки шерстяные, пушистые, в толстую нитку. Смекнул Автоном Панфилыч: «Из поярковой чесаной шерсти с добавкой собачьего пуха! На толкучем базаре в городе восемь рублей мало выложить!» Один носок у старухи готовый лежал, на втором осталось последние петли прогнать. Дождался, пока довязала. Квасу спросил — напился. Носки стал хвалить, в руках подержал. Говорит: «Добры! И мне по ноге будут палец в палец!» В кармане пошарил, нашел два смятых рубля, на стол кинул, носки за пазуху спрятал. Старуха и «ох» не успела сказать, как Пшенкин уже был на улице…

После до Автонома Панфилыча слух доходил, что сын старухи, совхозный тракторист, за тот грабеж Пшенкину глаз собирался вырвать…

Или то вспомнить, как он орехи отсыпал у одного шишкобойщика из городских, который с ним, с Автономом Панфилычем, вместе и промышлял, и орехи прокручивал, веял и жарил, и уже — поделил. Всего-то на час зазевался мужик, а Пшенкин успел увести у него из вороха полмешка чистого товару…

Городской шишкобойщик в лицо ему постеснялся сказать, а за глаза говорил. Пшенкин язвительно думал о нем:

«И много ты с этого взял? Шиш без масла! На другой год такие орехи были, а я тебя в пай не принял.

У меня попрошателей уйма и тьма. Держал бы язык за зубами!»

Или было вот тоже, когда Пшенкин отобрал у захожего в эти леса охотника нож. Робкий какой-то попался, сопатый интеллигентик! А нож при нем — сталь голубая, ручка наборная. Автоном Панфилыч к ножу прицелился, просит дать ему посмотреть. Ну, точно, оружие-то самодельное, не номерное! Вертел, вертел его Пшенкин в руках и сказал: «Железка твоя неплохая, но номера нет, в милиции не регистрированная! Участковый увидит — худо будет тебе. Лучше пусть нож у меня живет!»

Охотник, конечно, не пикнул, но глаза его заслезились и озлобились на Автонома Панфилыча.

Так петушковский лесник отбирал пилы и топоры (по праву), мелкокалиберные винтовки и ружья (без права), что-то сдавал, а что-то присваивал. Нарезное оружие в тайне хранил и только по пьяному делу кое-когда дружкам хвастался, что у него «все, что надо, есть»…

Думай сейчас, гадай, кто за ним обочь дороги крадется. Не из тех ли последних обиженных кто?

Так, нагоняя на себя жуть, тащился Пшенкин на Лыске через густой мрачный ельник. Мерин и ухом не вел на те шорохи, трески, что раздавались сбоку.

«Рахит! Мешок требухи! — ругал коня Автоном Панфилыч. — Шкуру содрать, соломой набить… Ну! Ну!» — отлип у него вдруг язык от гортани.

Онемение прошло. Пшенкин руку поднял — поднимается, ногу поджал — поджимается. Живой он, подвижный! Тут и мысль осенила спасительная: «Да у меня же за пазухой бутылка пихтового масла лежит! Вот сейчас я поддам Лыске жару!» Пихтовое масло взял он сегодня на складе спину в парной себе натереть — остудился, должно, ломота замучила. И взял, и припас, а вот дома оставить в кладовке на полке тоже некогда было, как и ружье прихватить.

И славу Богу, что бутылка с пихтовым маслом с собой! Плеснет он сейчас Лыске под хвост — живо мерин засучит ногами!

Точно пружиной подбросило Пшенкина. Вскочил на колени, схватился за передок саней, завернул Лыске хвост в сторону — и ну поливать да брызгать!

Пихтовое масло, конечно, не скипидар. Лыска немного поддал-наддал, повскидывал задом, помел хвостом, но прыти большой не прибавил. А по лесу в эти минуты, когда Пшенкин лошади хвост крутил, хохот и свист рассыпался, раскатывался…

…Оледеневший душой и телом притащился в тот вечер Автоном Панфилыч домой…

* * *

— И думы же нас с тобой обуяли, Панфилыч, — молвила Фелисата Григорьевна. — Вожжа из рук выпала, что ли?

— Упала, так надо поднять!

— Паршиво на этот раз вышло…

— Паршивей некуда, Фелисата!.. Панифат Сухоруков вон тоже меня поучает, преследует. А уж я-то ему помогал, старался! Люди добра не помнят. На обиду и зло только памятливы!

— О Панифате не думай. Не зажилим мы деньги его. Разживешься — отдашь. Терпежу не хватает патлатому! Зачем ему деньги, божницу обклеивать? Да бог, говорят, без корысти живет…

— Ой, стыдит меня Панифат, совесть волнует! Будто нет ее, совести-то, у Пшенкина! Не собаки же съели. Лежит где-нибудь моя совесть в кладовке, в кедровой кадушке, на донышке!

— Хорошо, разумеешь и говоришь ладно. Такой-то ты мне больно нравишься. Не сомневайся, Панфилыч! Правильно мы живем. Не хуже других! Как можем, так и разумеем. — Фелисата Григорьевна всегда горазда была похвалить счастливую мысль супруга. Вот заговорил он о совести — ей понравилось. — Чо убиваться? Чо думать? Какому ироду ты только не помогаешь! Сколько всяких живет от тебя, от щедрот твоих! Тому шишки-орешки, тому досок и дров отвали. И отваливаешь! На что просвирня Федосья поносом нас всех поливает, а проморгается — да к тебе же идет. И ты ее потчуешь!

Автоном Панфилыч от таких речей оттаивал, оживал. А Фелисата Григорьевна еще пуще старалась.

— Да не только за метлами, топорищами суются к нам бесперечь люди! И в делах поважнее мы им помогаем. Помнишь, кто к тебе обращался за помощью, когда в институт надо было чадо устроить? Сам управляющий отделением откормсовхоза Предбанников! Дочка его из-за капризов на экзаменах провалилась, так на другой год Предбанникову пришлось к нам идти на поклон. В педагогическом есть у нас Дарья Михайловна. А у Предбанникова там — никого! И Дарья Михайловна сделала все Предбанникову. Из-за кого? Из-за нас! Потому что она здесь днюет-ночует, бывало. Дарья Михайловна — свой человек!

— А вспомни еще, Фелисата, — подхватил уже с полным восторгом Автоном Панфилыч. — Вспомни, как я в Кисловодск через наших друзей участковому капитану путевочку доставал! Он сам-то потыкался-помыкался, да и не смог!

— И всё нехорошие мы. Всё плохие, — качала маленькой прибранной головой Фелисата Григорьевна. — Сколько ни делай добра, сколько ни поблажай — милым не будешь… Тот же вот капитан участковый под тебя потом делать подкоп пытался. Хорошо, что повыше его есть начальники — заступаются, не дают нас в обиду!.. И Предбанников тоже косо поглядывает… Слава богу, не все такие!

Как ни был для Пшенкиных горек и тягостен этот час, все-таки он не мог омрачить потока светлых воспоминаний, от которых им становилось обоим и гордо, и весело, и сами они вырастали в собственном мнении до значительных, важных фигур.

Уж так получалось у них, к такому они пришли, в конце концов, выводу, что без Пшенкиных в Петушках — никуда. Да и на соседний город распространяется их влияние.

— Друзьями — хоть пруд пруди! — подхлестывал себя и жену Автоном Панфилыч. — Не чета там каким-то тетеркиным-куропаткиным. Есть верные слову люди!

— Да возьми ты того же Ираклия Христофоровича! — спохватилась Фелисата Григорьевна. — Тебе бы с него и начать, а не с этих заноз! Ох, дурни набитые мы с тобой… Сразу на ум не пришло, вот и прошляпили! А перед Ираклием Христофоровичем, поди, кто только не сидел с раскрытым ртом! Ах-ах! Вот уж знакомств у кого… Поезжай ты к нему, как поправишься, шепни на ушко. Глядишь, наше дело не только пропащее, а может, еще орлом на ладошку ляжет!

Пшенкин приятно встревожился.

— У полковника Троицына, заметила ты, весь нижний ряд во рту из чистого золота! Уж не его ли, Ираклия Христофоровича, работа?

И прежний лукавый огонь мелькнул в оплывших глазах Автонома Панфиловича.

Вспомнили Тусю: мать стала звать ее. Никто не прибежал, не отозвался. Туся с Карамышевым в это время сидели под кедрами у пруда на том самом месте, где с некоторых пор им так поглянулось уединяться для откровенных, неторопливых бесед.

— Опять девки след простыл! — рассердилась Фелисата Григорьевна. — Тебе нравится наш городской постоялец?

— А что? Писатель! Таких гусей мы отроду еще не заполучали.

— Затаенный какой-то, молчальник. Ходит, высматривает. И дочь к нему тянется. Всё говорят, говорят о чем-то! И громко. И шепотом. От одного сиволобого еле отбили, к другому льнет! А на Ираклия Христофоровича кошкой фыркает…

— Ты что-то, мать, начала заговариваться, — отвечал Автоном Панфилыч. — Это писатель-то наш сиволобый? Ну, не скажи! Молод, здоров — хоть поросят об лоб бей! Тридцать лет с небольшим — разве возраст для мужчины?

— А в кармане — вошь, поди, на аркане! Видать, коли чай с сухарями пьет!

— Ну, Фелисата! Язык у тебя как у просвирни Федосьи, — сказал Пшенкин. — Я тоже вот сухари-сушки люблю, так что теперь?..

Автоном Панфилыч надолго умолк, пропуская мимо ушей злые слова жены. Наморщив лоб и закусив губу, с усердием тер он вспотевшее темя о головку кровати. Так бык, прислонясь к пряслу, чешет свои рога…

Заботы с неумолимой силой свалились опять на Пшенкина. Снова мотаться в город, встречаться, к себе зазывать!

Когда этому царству конец придет?

Снова баня. Снова застолье. Смех, шутовство, попойка.

Да что там — в чужом! И в своем пиру тяжелым бывает похмелье. Но делать нечего — толкают заботы в спину…

9

На «Тобольске», где занимали каюты Соснин и Туся Пшенкина, капитаном многие годы неизменно ходил Савелий Савельевич Нырков, мужчина на вид смурноватый, с плоским широким лицом, на котором внушительно выступал крупный нос.

Савелий Савельевич находился в предпенсионном возрасте, но о пенсии не помышлял ни сам он, ни его подчиненные. На мостик Нырков не входил, а взлетал, и только года четыре как бросил привычку помогать команде принимать и снимать грузы, по-бурлацки, когда требовалось, подставляя плечо…

В обском пароходстве знали его как непьющего, некурящего капитана. Нырков держал на «Тобольске» завидный порядок. Команда, за малым, может быть, исключением, во все месяцы признавала «сухой закон», а пассажиры, знавшие капитана лично или слышавшие о нем, в питии старались «ниже ватерлинии» не нагружаться. Пьяных Нырков вообще не терпел и старался от них избавляться, ссаживая на берег с помощью матросов и милиции. Судовой тревоги «человек за бортом» у Савелия Савельича, можно сказать, не случалось…

Нырков познакомился с Сосниным при любопытном одном обстоятельстве.

«Тобольск» пробирался чуть ли не самым последним с низовьев в затон. По Оби гнало первый ледок. Редко где еще можно было увидеть припоздавшую улететь на юг утку. Зато к последнему пароходу на берега высыпало множество разных бродячих людей. Выходили они из тайги, из болот — добытчики, заготовители, всевозможные изыскатели и просто любители приключений и путешествий. Одни давали о себе знать кострами, другие — ракетами. Пароход непременно причаливал, брал их на борт — продрогших, заросших, измученных долгими скитаниями по тайге…

Так вот однажды попал на «Тобольск» и Сергей Александрович Соснин. По трапу сначала внес он этюдник, упакованные холсты, второй ходкой поднял рюкзак со спальным мешком и палаткой. А когда затаскивал большой берестяной кузов с вяленой рыбой, то был остановлен выросшим точно из-под земли медведем. Цепь, на которой сидел косолапый, доставала до трапа, и художник глазом моргнуть не успел, как в берестяной кузов вцепилась черная лапа и потянула его к себе.

Сергей Александрович не испугался (медведи на пароходах в те годы не были редкостью — утеха матросов и пассажиров) и кузов с вяленой рыбой отдавать на растерзание зверю вовсе не собирался. Человек тянул кузов к себе, медведь к себе, и кончилось это единоборство тем, что зверь, взъярившись, слегка, но увесисто, дал хозяину рыбы леща по щеке… Завладев кузовом и поставив его между лап, медведь вынул из него одного муксуна и с этой единственной рыбиной, потеряв интерес к остальной, ушел в свое укрытие.

«Он дань с вас взял! — заметил веселый матрос у трапа.— Со всех он берет понемногу. То орехи, то рыбу, то ягоду. Вы на него не сердитесь. Он очень умный и любит дары природы!»

Соснин потирал покрасневшую щеку, качал головой и улыбался.

А минут через пять по радио передали: «Пассажира, добровольно угостившего пароходного медведя Потапыча вяленым муксуном, просят зайти в каюту капитана».

«Юмористы, — окончательно развеселился Соснин. — Сперва получил затрещину, а потом «угостил добровольно»

* * *

С тех пор Нырков возил Соснина и на север и с севера, высаживал его по желанию на любой обжитый и необжитый берег, но чаще всего причаливал ненадолго к Нюрге.

Соснин хранил своего рода верность капитану Ныркову и его пароходу. На этот же раз он и не помышлял о «Тобольске». Но, как специально, у причала стоял под парами «Тобольск» — белый, красивый, гордый. А на черной доске объявлений было написано, что пароход скоро отходит курсом на север до Сургута и места свободные есть…

Возвращаться назад было не в правилах Соснина, да и Туся радовалась, что так у них хорошо получается! Сомнения, тревоги — все отодвинулось в сторону… Ну, увидит Савелий Савельич его, ну, спросит, почему он не дал ему знать о себе, ну, подмигнет, усмехнется, мол, с кем это он отправляется в путешествие? «Развелся? Сменил старую на молодую? Давно пора». Так он, пожалуй, и cкажет, Нырков на язык мужичок больно острый…

Объяснений и разговоров не миновать, но может и так получиться, что Савелий Савельич его не заметит на пароходе. Войдут они с Тусей тайком и так же тайком покинут «Тобольск» где-нибудь около города Нефтеграда. Хорошо бы…

Однако Савелий Савельич, выйдя на мостик понаблюдать за посадкой, увидел его в толпе пассажиров.

«Вот как! — удивленно подумал Нырков. — Что ж это он не предупредил? Непонятно…»

«В диспетчерской не было для меня никаких сообщений?.. Да, дополнительных?» — спросил капитан рядом стоящего молодого штурмана, щеголеватого, с усиками.

«Нет, Савелий Савельич!» — ответил с готовностью штурман и притронулся указательным пальцем к узенькой щетке усов.

Нырков надвинул поглубже форменную фуражку, вошел в рубку, сверил свои часы с висевшим перед глазами хронометром и дал три отвальных гудка…

* * *

Все время, пока «Тобольск» выбирался из запруженной баржами и судами Томи, и после, когда пароход вырвался на обское раздолье, Савелий Савельич, угрюмый и сосредоточенный, ждал у себя появления художника Соснина.

Но наступили и промелькнули часы ночной капитанской вахты, заря запылала во всю ширь неоглядного нарымского неба, Нырков отоспался, позавтракал и снова поднялся в полдень на мостик, а приятель его так и не показался.

Лишь к вечеру, почти через сутки с минуты отплытия, дверь капитанской каюты раскрылась и вошел он,

Сергей Александрович Соснин, улыбчивый, бледноватый, распахнутый…

«Здравствуй, Савелий Савельич! Прости, что глаз не показывал! Я ведь из Томска еду, а уже миновали Колпашево… Сплю как сурок. Ужас, какая сонливость напала на меня нынче!»

«Недобор витаминов! Поэтому ешь больше зелени — лук, черемшу. Каждую весну твердят вам врачи одно и то же!» — Нырков подтрунивал. И так это колко, едко — глаза искрили.

Они обнялись, потерлись щека о щеку. Капитан усадил его в удобное, мягкое кресло, сам на диван присел. Соснин избегал пристальных взглядов Ныркова. Оба молчали довольно долго…

«И врешь же ты, паря!» — по-свойски сказал Савелий Савельич.— По тебе не видать, что заспался. Скорее — бессонницей маешься… Длинный, тощий ты стал! Одна голова, как у вяленого судака».

«Или у вяленой щуки! Ты бы еще с крокодилом меня сравнил — по зубастости. Не обижайся, что сел не сказавшись. Докучать лишний раз не хотелось. Места свободные были».

«Ну-ну! Старого не проведешь — замешана женщина! Духами от тебя тонкими пахнет».

«Одеколоном! Обильно себя окропил «Русским лесом» после бритья».

Соснин начал водить ладонями по щекам: так ему было удобнее скрывать прихлынувшее смущение и избавить себя, хоть на короткое время, от необходимости объяснять, с кем он едет, зачем и куда.

«Не мужской у нас разговор получается, — повел бровями Савелий Савельич.— Конечно, оброс ты весь тайнами, как днище парохода ракушками. Но я секретов твоих не касаюсь! Вот обидно, что ты на «Тобольск» крадучись сел. Или ты как считаешь? Уговорил меня девять часов без движения перед тобой сидеть, портрет с особы моей написал и думаешь, что на этом дружбе конец? Что все прежние отношения на сей день кончены? Нет, субчик-голубчик!»

«Усовестил, — наклонил лицо Соснин. — А насчет твоего портрета скажу тебе новость приятную. Попал он в столицу на выставку и понравился там. Есть сообщение, что Третьяковка его покупает! Поистине нам с тобой честь… А что о себе не уведомил, сел и поехал, так

я торопился. Собрался в момент, на такси и сюда…»

Соснин хорошо привирал, и привирать ему было сейчас почему-то легко и даже не стыдно. Сам удивлялся, как он просто, легко привирает! Истинная правда касалась здесь лишь портрета Ныркова. Савелий Савельич долго не соглашался позировать художнику, а согласившись, терпеливо сидел все назначенные сеансы, потел… И вот не зря: Соснин создал что хотел. И это его создание признали…

«Не хватало им там, в Третьяковке, моей чалдонской образины! — не вдруг переварил новость Савелий Савельич. — Вот это, скажут, физиономия! Обской неводник! К тому же уже и дырявый — на берег пора выволакивать, чтобы замыло песком».

«Лет десять еще, Савелий Савельич, поборозди эти воды. Нужда в том есть. И огромная! Или шутишь? Забыл ли, что коренников запрягают первыми и последними выпрягают? Не забыл! Тогда и помалкивай. Никто прежде времени не отпустит тебя. Да ты и сам не пойдешь!»

Художник с восторгом смотрел на выразительное лицо обского речника-капитана, на всю его складную, основательную фигуру и улавливал, находил в нем черты, ранее не замеченные, упущенные. И думал, что сколько ни изучай натуру, сильный характер, а все равно до дна не исчерпаешь…

Нырков стремительно встал и, подойдя к серванту-буфету, распахнул дверцу бара.

Зеркальные стенки внутри отразили в себе многократно хрусталь и бутылки с вином.

«Что будешь пить, Сергей Александрович? Есть водка, коньяк, джин, мадера. Не утратил ли вкус к сухому? Есть и оно — грузинское и румынское!»

«Ты все тот же, Савелий Савельич! Сам — ни капли, друзьям — от души!»

«А каким же мне быть прикажешь? Я постоянен… Ну, чем же согреть твою душу?»

«Она не замерзла, Савелий Савельич…»

«Да вижу! И все же…»

«Ну, коли так… Налей-ка мадеры! Марочная — она хороша. И сахару в ней немного. Но после этого ты должен простить мне мое прегрешение!»

«Прощаю! Будь здоров! А я за чаёк возьмусь. Потом ты меня догонишь. Свежий… Горячий… Цейлонский…

Перед приходом твоим заварил… И беляши тоже вот непростывшие. Видишь? Муха над ними летает, а не садится. Лапки боится обжечь! Есть сладкие пироги со щавелем. Караси икряные…»

Соснин был сыт, но как он мог отказаться при виде такого радушия! И Сергей Александрович, выпив стакан мадеры, придвинул к себе тарелку с большим карасем, зажаренным до румяности на вольном жару. Какой нарымец когда устоит перед рыбой!

«По-прежнему ты поваров добрых держишь, Савелий Савельич», — похвалил Соснин, выламывая у карася подсушенный, хрустящий бочок.

«Добрый повар стоит доктора… Команда у нас здоровая, краснощекая. Обновляется мало. Думаю, что и кухня свою роль здесь играет».

«Мы еще знакомы не были, а я уже слышал, что такого хозяина, как капитан на «Тобольске», поискать — не найдешь. И мясом вот кормишь, и рыбой, и овощем. И в ресторан заглядывал — есть что на стол подать».

«Запас мешку не порча. Без него как? Жить без запаса, так и будет — что в кулаке, то и в рот! Запасливый нужды не терпит, это правда. Но запасать вкусный харч трудно стало. И обманывают! В прошлом году, уж по осени, влип я в историю скверную. Не слыхал?»

«Нет, Савелий Савельич. С неводом что-нибудь? Команда надумала рыбку поймать, а рыбнадзор прихватил? Теперь с этим строго стало!»

«Хуже. Боцман купил для команды и пароходных ресторанов полтораста килограммов лосиного мяса, а оно оказалось кониной!»

«Как так?»

«Провели нас мошенники, воры! Забили на пастбище лошадь, освежевали, уложили большими кусками в мешки, назвались промысловиками, мол, по лицензии добыли лося, покупайте, а то пропадет, девать некуда… А мы ночью из-за тумана стояли ниже Усть-Тыма. Ну, на свежатинку наш радетельный боцман и клюнул! Что у лося темное, кровяное мясо, то и у коня. А тут сумерки!А тут спешка! Не до разгляда было… А в Томске пришел на пароход следователь… Конь-то совхозный был, воров опознали…»

«Чистой воды криминал! Остерегайтесь теперь, Савелий Савельич, такую дичинку брать. А то где-нибудь выдадут вам росомаху за поросенка!»

«Рыбу — берем, покупаем. На реке да без рыбы! Вот погляди — на зависть красавцы! Вкусные, неприедливые. Карасей ты хоть месяц ешь каждый день — не пресытишься. Стерлядь тебе в три дня надоест!»

«Таких карасей я только на Корте ловил, на таежных озерах. Темно-золотистые, по пятаку чешуина… Уж не с Корты ли эти?»

«С Амбаров. Александровской районной прописки!»

«Нынче в Амбарах медведь у костра прямо замял человека. Какого-то физика из Новосибирска, кандидата наук. Слышал?»

«Как не слыхать, кругом говорят. — Савелий Савельич задумался. — Тайга и река — они без жертв не живут. Им, великим, свое отдай».

«Ты прав, капитан…»

«Да что теперь стали медведи! Нынче не этим, сам знаешь, живет здешний край. А чем он живет, то мимо меня не проходит, Сергей Александрович! Я ко всему тут причастен. Грузы вожу, людей и радуюсь, когда вижу со своего капитанского мостика груженые баржи, танкеры, вертолеты, снующие во все концы по неотложным делам. Ведь я Обь от Камня до Салехарда, считай, множество раз проутюжил… И все же ты птица вольнее меня! Ты и в Губе бывал, Байдарацкую и Гыданскую тундру видел. А меня туда не заносило… Ты по Чукотке бродил и по Новой Земле… Ранней весной хотелось попасть в Заполярье, к прилету туда гусей. Но нет, не бывал там Савелий Савельич и теперь уж, конечно, не побывает. Завидую тебе очень, милый Сергей Александрович! Скажи, куда теперь путь держишь?»

«На север! Замыслил создать три полотна о севере и северянах. В устье Пасола высадишь нас…»

«Так ты не один! Проговорился, каналья… Сколько вас — двое, трое? Или табором целым, артелью туда собрались?»

«С девушкой еду, Савелий Савельич! И если знать хочешь, — с молоденькой. И она не художница, не натурщица. Студентка историко-филологического факультета. Тусей зовут!»

Соснин прямо смотрел в глаза капитану, и в мягком его, чуть ироническом взгляде можно было прочесть: «Удивляйся, старик, но судить не суди. Я и сам хорошо не понимаю, что со мной происходит…»

«Ну то-то ж, дружок! — привскакивая, взрывно обрадовался Савелий Савельич, будто только того и ждал от приятеля — искреннего признания. — Хоть Нырков твой и прост, как ворона, но хитер, как бес! Духи-то я сразу унюхал — тонкие, женские. И вид твой тебя выдавал… Ты прости мою стариковскую въедливость… Все же, наверное, натурщицу взял?»

«Савелий Савельич! Я натурщиц своих с собой не вожу. Когда надо, я их пишу в мастерской. И ни один посторонний глаз не видит этого таинства. Ну, спасибо за угощение, за разговор! Я пошагал, а то меня ждут…»

«Подожди. Задержу на минутку еще. Утоли любопытство: с женой разошелся? Помню, как буйствовала однажды твоя благоверная, когда ты в Нюргу ее возил. С такой, ей-богу, не жизнь!»

«Не вспоминай, Савелий Савельич, — Соснин выставил перед ним оградительно руки. — Еще не развелся, но — разведусь… Может, я с головой нынче в самый омут кидаюсь, а ни страха в душе, ни раскаяния нет. Кидаюсь с надеждой, что выплыву! Работы хочу, понимания и временами — покоя…»

…Через два дня Соснин и Туся высадились на берегу Пасола, когда-то безвестной, а теперь широко знаменитой протоки, где, в стороне от Оби, в густоте молодого кедрового бора, тогда вовсю уже строился, рос новый город нефтяников…

«Тобольск» удалялся, а молодой штурман, склонившись картинно на поручни, с незатухающей завистью смотрел на сошедшую на берег пару.

«За борт не свались!» — подкольнул его с мостика капитан Нырков, знавший за штурманом слабость волочиться за женщинами.

Штурман выпрямился, поправил фуражку, погладил пальцем налево, направо щетинку усов и тотчас ушел с палубы. Шея его густо краснела…

10

В высокие паводки Обь подступала к домику Соснина в Нюрге — под самые окна, и он причаливал лодку прямо к крыльцу. Без лодки и шагу не может нарымец шагнуть в талое время года. Чем не конь под седлом!

Только есть-пить не просит. Смоли да подкрашивай…

Вольный, мутный разлив приносил сюда, под крутой берег, шальной простор и особенный запах лугов — корья старых, трухлявых ветел, измочаленной мокрой травы, застойного ила и чего-то еще — сырого, низинного. Запах этот пленил, будоражил, с ним приходило душе и земле обновление…

Половодье захватывало и маленький огород за сараем, где Сергей Александрович выращивал зелень и картошку. Все было свое и под боком, отпадала нужда отвлекаться, возить из деревни. Но годами вода застаивалась, и тогда огород пустовал, зарастая к закату лета бурьяном такой густоты и мощи, что одолеть его можно было лишь острой косой, и то не кося, а срубая.

В разлив соснинский огород привлекал всякую рыбу. Сюда заплывала и хитрая стерлядь, а простоватые щуки, язи — эти шутя попадались в фитиль или сеть, поставленные где-нибудь на задах двора. Без рыбы Соснин не жил, но ловил ее столько, сколько было необходимо ему одному, заезжим друзьям да двум веселым дворнягам — Чернушке и Рыче.

В нормальный паводковый год вода отступала в межень, и тогда одинокий дом, обнесенный заплотом из старых обветренных плах, окруженный с трех сторон черемуховой зарослью, красиво был виден с палубы проходящих судов, вызывая у капитанов искушение пристать хоть на час к живописному берегу.

А нюргинский берег действительно здесь создавал картину строгой нетронутости. Где-то, отсюда на север, на месте болот громоздили многоэтажье зданий, добывали и перекачивали нефть… Нюрга же вот, все живописное левобережное крутоярье, оставалась и малолюдной, и тихой, где лес в безветрие первозданно и сладко дремал, а в бурю шумел свободно, без скорбного ропота. Горы бросали тут сочные, сложные тени, солнце высвечивало охристую осыпь яров, на которых, в пленительной высоте, темнели пихтовники и нежно сквозили березняки. Уголок этот словно и был сотворен для неторопливых раздумий, трудов.

Соснин с отрадою и надеждой спешил каждый год к милому берегу. По каким бы дорогам и сколько бы долго ни странствовал, какими бы яркими впечатлениями ни насыщалась душа его, а сердце тянулось сюда, в мягкую, полную тишину. Ни в далеком краю, ни в диковинных землях, ни в городской мастерской не работалось ему так, как здесь.

Веселая Нюрга стояла когда-то на горе лицом к многоводью великой реки, а на задах, за селом, огороды, поля — до самой тайги раскорчеванная равнина. Ничего уж теперь не осталось от той Нюрги, и Соснин, в тоскливой задумчивости, приходит сюда стрелять уток. На лывы, в канавы, в ямки садились не только чирки, но и шилохвость, кряква. Вот и они, краснолапые, признали место пропащим и диким! А Соснин, упрямец, не признавал никак! Со светлой печалью оглядывал он переулки и улицы детства, безлюдные пашни и обомшелые крыши еще кое-где уцелевших изб. И не так он жалел эти избы, как жаль ему было до содрогания души черное запустение полей и одичавший колхозный сад.

Неужели никто никогда здесь не поселится вновь, не вернется, чтобы вспахать пустыри и засеять их? Неужели всем этим полям суждено дичать и дичать год от года, зарастая татарником, чернобыльником да полевой рябинкой?

А как тут шумела когда-то пшеница, клонились овсы с серебряным шелестом и как широко по нагорью озерами разливались цветущие льны!

Поля притаились. Они не мертвы. Если прислушаться, то можно услышать, поймать их долгое, терпеливое ожидание.

* * *

За все свои дни неторопливого путешествия Соснин и Туся, минуя места захолустные, попадали в иные — самые жаркие, полные жизни, работы, страстей. Забирались они к лесорубам на буровые, облетали на вертолете пылающий факелами Самотлор. Потом с облегченной душой выходили из царства болот на светлые плесы Оби, где не было гнуса, дурных испарений. Здесь во всю ширь разгуливал ветер, вздыбливая волны, шумел по лугам выспевающим разнотравьем. Косари уже начали по чистым обсохшим местам выпластывать тучный вязиль, заселяя равнину стогами. Рыбаки перебрались на стрежевые пески, где им предстояло прожить все лето до осени.

Соснин тоже времени зря не терял. Он встречался, сходился с множеством разных людей, делал наброски, этюды. И прежде бывал тут часто. Его узнавали и, когда Сергей Александрович просил, охотно позировали. Соснин мог целыми днями не расставаться с этюдником.

Тусе не только не было скучно в такие часы, но она бы себя посчитала обиженной, если бы ей вдруг запретили сидеть незаметно в сторонке и наблюдать.

Туся, следя за выражением его лица, за прищуренным, цепким взглядом, волнуется. Соснин не замечает ее, он занят своим, и Туся не сердится. Сергей Александрович работает. Желание у Туси одно — не помешать, не спугнуть…

Но вот он отвлекся, заметил ее как бы вдруг, невзначай, и прежнее все, волевое, исчезло с лица его: губы разжались и взгляд почти виноватый — прости, мол, увлекся, забыл о тебе — нехорошо!

«Ты сегодня ходила по старичкам? Старожельческий говор записывала? С утра! А потом? Ты не теряй зря времени. Чем будешь отчитываться на кафедре?»

«Я собрала уже много. И еще соберу!.. Мне интересно и говор записывать, и наблюдать за работой художника. Спасибо, что вы ни разу меня от себя не прогнали!»

«Когда я работаю, я вижу и слышу только натуру… Ты мне не мешаешь, Туся. Наоборот!»

Он соскабливал краску с палитры, мыл и протирал сухой тряпкой кисти. А Туся, не доверяя вполне тому, что он ей говорил, терзалась, что слишком шумно отмахивалась от гнуса березовой веткой! Это, конечно, его отвлекло, потому он и комкает, обрывает на полпути работу.

Ах, комары да мошки! Все из-за них. Днем гнуса не видно почти, не слышно, а к вечеру тучами льнуть начинают, гудят — житья и покоя нет.

«Ей-богу, я вам помешала, Сергей Александрович, — подошла, повинилась Туся. — Я больше не буду. Пусть они заедают меня, но так громко махать, стегаться…»

«Ты тут ни при чем. Сегодня я что-то очень устал, пора прекращать… Нас ждет ужин в «Брусничке» и прогулка по берегу Пасола… Прогулка прощальная, потому что завтра эти места мы покинем».

Он уже не сбивался, называя ее на «ты». Она же никак не хотела так к нему обращаться. Однажды он стал настаивать, Туся раскрыла глаза, как в испуге, затрясла головой:

«Не могу, не просите! Не повернется язык… Даже после всего, что между нами… Не обижайтесь, пожалуйста! Расправьте-ка брови и улыбнитесь…»

«Тогда как хочешь. — Он подчеркнул интонацией слово «хочешь». — Я терпеливый, дождусь, что ты станешь проще со мной. Хочется полной во всем взаимности!»

Она подошла вплотную, погладила жилки на правой его руке:

«Натрудилась, устала… Вы же сегодня, Сергей Александрович, без малого десять часов работали! Я засекала время. Разве правильно это?»

«Один француз сказал, что если пришло вдохновение, то его надо гнать, как собаку. — Он засмеялся. — Была бы польза, а все остальное не важно… Я и так слишком много нежусь».

«Упрек мне?»

«Никакого упрека… просто факт. Тем более я был должен сегодня хорошо поднажать: мы улетаем в Нюргу».

«Но я все равно не согласна и не согласна! — упорствовала Туся. — Загонять себя — дело последнее…»

Сергей Александрович обнял ее, рассмеялся:

«Туся! Я доволен, что день у меня нынче вышел большим, настоящим. А на прощание с Пасолом мы выпьем шампанского!»

«Вертолет нас возьмет утром?»

«Как договаривался — с утра…»

«Вы много летаете — вам не страшно?»

«Падать страшно, а не летать…»

Она смутилась.

«А у меня от высоты дух захватывает…»

«Привыкнешь. Это сначала!»

* * *

Почти неделю прожили они в северной точке края. Отсюда брала начало нефтяная река. На тысячу верст без малого пролегал ее путь на юг и восток. Здесь нефть добывали и перекачивали насосными станциями. Здесь строили город. Здесь по ночам вместе с кострами в небо взмывали пески…

Соснин давно задумал создать несколько полотен о сегодняшнем дне, написать о нефтяниках и этой земле. Он ездил на Пасол и Самотлор из года в год, внедрялся, вживался в тему и, кажется, нынче вот только почувствовал себя вправе распорядиться собранным материалом. С этой осени он и начнет…

Не торопясь отужинали и вышли гулять на берег. Близилась ночь, но матовый, точно посеребренный воздух не потухал. Отчетливо различались цветы в зеленой, к вечеру повлажневшей траве. Протока дремала в безветрии, заволоченная туманом. Туся склонялась к траве, срывая ромашки, мышиный горошек и крохотные голубенькие колокольчики.

«Видно даже прожилки и крапинки на лепестках!» — восхищалась она.

«Светлые ночи здесь в это время еще продолжаются, — отвечал с тем же чувством восторга Сергей Александрович. — Близость Полярного круга дает себя знать».

Под яром у Пасола палили костры рыбаки. Там же, свернувшись, дремали собаки, изредка взлаивая.

«Как все необычно становится, как только подумаю, где я и с кем, на каком расстоянии от дома, и представляю не наяву себя, а во сне!»

«Скучаешь о доме?»

«Изредка думаю, но не скучаю!»

А точнее, ее думы — не о доме, а об Афродите Корнеевне. Временами Тусе слышится ее голос, встают из мрака глаза — гневные, белые от хмельного угара. Но Туся об этом не скажет… Как полны, замечательны были у них с Сергеем Александровичем все эти дни и ночи!

На покой идти не торопились. А собрались когда, к ним подошел человек средних лет, с густой копной рыжих волос и голубыми глазами Пана (Туся вспомнила Врубеля), поздоровался с Сосниным за руку. Спросил:

«Гуляем?»

У него был глухой, отсыревший голос. Соснину показалось, что он уже где-то встречал это лицо. Поинтересовался:

«Нас с вами жизнь не сталкивала?»

«Вот так — никогда, а косвенно — было. Но я-то вас знаю, наслышан! Остается представиться: Цезарь Иванищев, бывший интеллигент, а ныне обходчик трубопровода». И Цезарь чуть приопустил веки.

«Рад познакомиться, Цезарь», — ответил Соснин с полупоклоном и затаил улыбку.

«Долго вы нынче у нас загостились! — Иванищев выпятил грудь и сильнее еще прищурился. — И вам не дают покоя наши фонтаны и факелы!»

«Как вас понимать? Я здесь не проездом, а с целью. И впрочем — давно. Фонтаны мне эти знакомы с первого дня их открытия».

«А не писали картин-то об этом! Все на старинушку налегали, на избы, заборы, узоры! Видел я прежде ваши работы. В газетах о вас читал. Поругивали там Соснина за увлечение вчерашним днем!»

Сергей Александрович смотрел на Цезаря Иванищева иронически весело и так же заговорил, стараясь не впасть в поучительный тон:

«Критика — дело полезное, если она не поверхностная. Меня же она, как вы говорите, «поругивала». И вовсе зря! Я хотел быть только последовательным… Вот здесь у вас вышки, фонтаны, нефтепровод, а где же человек?»

«Деревянный Север Соснина — чудо. Смотришь картины, и кажется, что бревна живые и пахнут смолой», — вспомнился Тусе один из отзывов с последнего вернисажа, и так ей хотелось сейчас повторить это вслух, но она сдержалась…

«Извините, что был с вами несколько бесцеремонен, — сказал обходчик нефтепровода. — А придирался я к вам… за обиду. Вы были председателем выставкома и забраковали мой портрет, написанный художником Забавновым…»

«Теперь все ясно! Портрет был слаб, а против оригинала, естественно, я ничего не имел».

«Наверно, я мало ему позировал, — задумался Цезарь Иванищев, поглаживая рыжие заросли на голове. — Заходите в мой обходческий дом на сто тридцать восьмом километре нефтепровода!»

Когда случайный их собеседник ушел, Соснин заметил Тусе:

«Интересно! Коллегу моего кисть подвела, а я чуть виноватым не оказался!»

11

В доме Пшенкиных наступило долгое, точно осенняя хмурь, затишье: не пируют, не принимают гостей. Как в траур оделся особняк петушковского лесника. Пришел один раз с визитом зубной протезист Поцхишвили — и тот задержался недолго. Затея Пшенкиных насчет их сына проваливалась. Вакулик ходил веселый, хоть и вынужден был при родителях прятать веселье.

Слегла Фелисата Григорьевна — свалил поясной недуг. На Автонома Панфилыча обрушилась двойная тяжесть: ему, в довершение всего, вышел крупный начет от ревизии. Кто донес, написал — узнай пойди. Глубокие корни у Пшенкина, но и его пошатнуло нынче до самого основания — знает только покряхтывать да затылок чесать…

Карамышев не уехал, да и вроде не собирался скоро покидать уединенное место во флигеле. Появился опять баптист Панифат Сухоруков и выманил за ворота хозяина. Они разговаривают…

— Штраханули, голубчик, тебя! Ко всему, ты еще и свет государственный воровал — лесопилку дома устроил! — Панифат ковырял землю тростью. — А я, вспомни, что предрекал? Советовал что? Ловчи, да не больно. Оглядывайся! А ты без оглядки, как зверь, сквозь чащобу ломил.

— Не говорил! Ты мне ни про чо про это не говорил! А то бы тебя я послушался, внял совету… Ой, старина, старина! Влепили. Без банного пара крапивой по голому заду нажгли. Едва устоял на работе. Слава Христу со всеми его апостолами!

Автоному Панфилычу так хочется сейчас подольститься к религиозному Панифату. И он попадает в точку.

— Верно глаголешь. И Христа, и апостолов кстати назвал. А раньше ты больше аллаха, басурманина, вспоминал. Терпи. Наказание тебе — за грехи и за суерукость.

— Конечно! А так бы за что? — соглашался тут же Пшенкин. — Людям хочешь добра и это добро им делаешь, а потом они за добро твое — в рыло тебе! Стыдно, ой, стыдно-то как, Панифат Пантелеич!

— Напала совесть на свинью, когда отведала полена, — изрек Панифат. — А ведь без греха веку не проживешь, без стыда рожи не износишь. Да только у тебя рожа-то вся в синяках! И не все синяки ревизорами на учет взяты. А доберутся до всех, ох, доберутся душонки бумажные!

— Плохо ты знаешь меня, плохо и говоришь обо мне, Панифат Пантилеич, — стонал тонкоструйным голосом Пшенкин. Диву даться, откуда он у него и взялся — такой голосишко!

— Как ведь не знать! — вел дальше свое наступление Сухоруков, постукивая о землю палкой. — Одним воздухом дышим, по одной земле ступаем. Охота мне, думаешь, зря черствую душу твою чувственным словом ранить? Великий грех на человека напраслину лить… Деньги когда мне отдашь?

— Портки продам, но отдам, Панифат Пантелеич! — закрутился, заверещал Пшенкин. — Дай вздохнуть, погоди… Совестно, брат!

— Совесть твоя — дырявый мешок, что ни положи — провалится.

— Казни́, матери́ и прав будешь. За правду я тебе десять спасиб скажу! — жевал и облизывал губы Автоном Панфилыч.

— Из спасиба, говорят, шубы не скроишь…

— Дай роздыху!

— Даю… А ты мне жердей наруби. Три десятка — ограда похилилась.

— Видишь! Видишь! — Пшенкин точно дитя обрадовался, привскочил, тычет в баптиста пальцем. — О, сызнова же ко мне! И сызнова же — с поклоном! Вот прогонят меня — кто тебе, старой ходуле, потравку даст? А никто! Никогда! Вот это вот, может, дадут! — и подставил под нос Панифата фигу. — Держи карман тогда, рот разевай! Это я с вами добрый, покладистый. Ты пойди его, лес-то, нынче купи, — перешел Пшенкин на тихий голос. — Вздумай-ка, милый! Он нынче с зубами — кусается!

Эта последняя фраза вышла у Пшенкина с выкриком. Глаза так и сверкали масляным блеском, были полны превосходства и гордости. И тут же потухли, когда Сухоруков сказал:

— Жерди — корысть небольшая. И мне от тебя их не надо! Долг вернешь — я пойду да куплю. Три дня даю сроку. Вынь и положь! Не положишь — свидетелей на суду выставлю. Не в твоем положении сейчас тяжбу со мной вести.

Чувствовалось, что дальше такой беседы Пшенкин не выдержит и что-нибудь с Панифатом сделает — плюнет в лицо, а то и укусит за ухо. Лучше было уйти…

И Автоном Панфилыч встал, пошатываясь.

— Сиди, шельмец, еще поглагольствуем! — зашумел на него баптист Сухоруков.

— Наговорились, довольно… Пойду… Муторно… Брюхо бурлит… Дизентерийный я! Понял? Целый день льет как с гуся… Не заразился бы ты! Тогда изведешься…

— От перепугу понос приключился. Так и должно быть по нынешнему твоему положению. Ты всегда только видом брал, что никого не боишься! Больше пьяный бахвалился. Нет! Страх в тебе вечно жил и живет!.. Выпей-ка водки с солью сходи. От расстройства желудка поможет…

В ответ Автоном Панфилыч дико, как прежде, расхохотался.

Колчан, сидевший у конуры, прижал уши и забрался вовнутрь своего обжитого жилища…

12

Однажды Туся запропала на целый день, и Карамышев запечалился. А спросить у хозяев, куда подевалась их дочь, не решался: и так косо смотрят, особенно Фелисата Григорьевна. Возвращается ли он с Тусей с прогулки, сидит ли в саду на скамейке и тихо беседует с ней, Фелисата Григорьевна, заприметив их, соберет губы в оборку и громко, с внушением, прокашляется…

Туся вернулась к вечеру и сама постучала во флигель.

— Как хорошо, что вы здесь! — сказала она с порога. — Вы меня потеряли?

— Опять в городе у подруги были? — обрадовался ее приходу Карамышев.

— Была…

— И на почту заглядывали — нет ли письма от Сергея Александровича на «до востребования»!

— Угадали…

— Запросто — по печальному выражению ваших глаз! Только не понимаю, как можно ждать писем от человека, с которым так долго не виделись и которому, впрочем, не пишете?

Туся присела на поданный стул.

— Я писала, но ни строки не отправила. Рвала, сжигала…

— Мой вам совет: найдите немедленно Соснина.

— Я сама от него отказалась. Выходит, что предала. Он мне этого не простит.

— Откуда вы знаете? Уверен, что ваш художник грустит не меньше вас!

Туся начала говорить отрешенно:

— Как он тогда искал меня! Я боялась ослушаться матери. Надо же было в то лето ей угодить в автомобильную катастрофу! Она умоляла меня отступиться от человека, которого я любила и продолжаю любить!..

Туся была как в тумане. Скорбный вид ее вызывал сострадание в Олеге Петровиче, но ему не хотелось ее утешать. Он говорил, прохаживаясь:

— Все давно улеглось, устоялось. Я в мыслях не допускаю, что у Соснина есть другая какая-то женщина. Он ждет вас! И только вас!

— Вы ошибаетесь. Я чувствую, что ошибаетесь. Вам хочется так все представить, и вы представляете…

Она сказала это в порыве, и Карамышев задумался.

— Наверно, он занят работой и борется с одиночеством, — проговорил Олег Петрович. — Поверьте мне.

— Скажите правду… Вы меня осуждаете? — Туся сжалась, ожидая ответа.

— В том смысле, в каком вы подумали, — начал спокойно Карамышев. — Вам хватило воли лишь не на многое. Вы всем, всему миру ведь доказать хотели, что не сверчком на свете живете, а человеком и вправе с собой так поступать, как вам хочется. Но вы не подумали о другом человеке — о Сергее Александровиче. Ведь вы его несчастным сделали! А знаете, он ведь развелся, все мосты позади себя сжег! Так сильно на вас надеялся, а вы — в кусты! Поиграли — и хватит… Не собираюсь показывать тут перед вами свою проницательность, но думаю, что вы еще любите. А о нем, полагаю, и разговору нет! Вселили в него своим поведением и молодостью веру в большую любовь, заставили человека петь свои песни громче и чище, а сами потом… Я уж сказал — в сторонку! И своего-то, простите, хватило у вас характера… спасти воробья, увязшего в расплавленном варе на лавке в саду!

— И того без хвоста отпустила! — Туся засмеялась нервно, закрыла щеки руками и отняла их потом медленно, все так же отрешенно. — Вы совершенно правы, хотя мне правоту вашу… принимать тяжело. Олег Петрович! Я только потом поняла, что Сергей Александрович сильно меня любил. Ведь он поначалу ко мне прикоснуться даже боялся! Он испытывал жалость ко мне. Жалость взрослого мужчины к девчонке!.. Помните, я вам говорила, как мы на «Тобольске» ехали? Да…

Сцепив на коленях руки, бледная, Туся продолжала говорить, как бы ни для кого — в пустоту:

— Не знаю, что было тогда со мной… Он шептал что- то и просил успокоиться… Называл меня «милой девочкой», а я его — «светлый князь». «Светлый мой князь!» Ему это нравилось.

Она захлебнулась слезами, но овладела собой и умолкла. Локти ее выставились по сторонам посинело и остро, плечи расслабились немощно. Ей было трудно дышать…

— У меня есть сухое кавказское, — сказал Карамышев.

— Да… Хорошо… Налейте немного…

Карамышев налил ей и себе.

— Лучше стало. Спасибо, — сказала Туся через минуту. — Да… Мы ездили с ним по Северу. Я насмотрелась такого и столько, будто в короткое время целую жизнь прожила… Потом поселились мы в Нюрге. Вот где тишина! Такой и в родных Петушках моих нет… А погода стояла! Солнце ходило по чистому, ясному небу, долго ходило, золотом поливая водную даль, поднебесье и лес…

— Вот прочувствовали и хорошо сказали! — похвалил Карамышев.

— Ах, не надо! Что касается меня… Я вас и раньше об этом просила… В Нюрге так было здорово, что я забыла о доме, никуда не хотела оттуда и ничего не желала, только бы он был рядом, со мной. Ночевки в стогах… Рыбалки и ночи на песчаной косе у костра… Он работал. Он много работал! Однажды сказал, что будет писать мой портрет. Он усадил меня на большую доху в тени, под черемухой… Портрет был готов дней через пять. Сергей Александрович нашел ему место в простенке. Свет падал так хорошо, что я смотрелась на полотне как живая. Он сказал: «Пока этот дом здесь стоит, до тех пор висеть и портрет этот будет!» Мы с ним любили гулять по вечернему лесу. В сумерках бывает так много настороженности! Смотришь на куст, и кажется, что вот сейчас выскочит зверь или птица. Или что-то услышишь издалека — донесется какой-нибудь звук, таинственный, непонятный… Скажите, Олег Петрович, бывало так с вами?

— Бывало. И часто!

— В такое вот время тихих сумерек мы услышали нарастающий рокот мотора. Вышли на берег и видим: идет катерок, маленький, куцый, и прямо на ходу к нам поворачивает. Сергей Александрович суденышко это узнал и нахмурился. Но гости есть гости, хоть и непрошеные. Их надо встречать…

— Забавнов Гарик?

— Конечно. А с ним Паратова Рита и художник один еще, черный, широкий, бородатый, по прозвищу, кажется, Палтус… Пьяные все и галдежные… Ночь напролет куролесили. Гарик поцапался с Палтусом, а Рита Паратова и Сергей Александрович их унимали, утихомиривали… Я ушла спать на чердак, но глаз почти не сомкнула… Утром мне Рита сказала: «Ты тут отдыхаешь, любезничаешь, а там, я слыхала, мать у тебя в катастрофу попала!» Туча нашла и всю мою радость закрыла… и я вернулась домой…

— А Соснин остался в Нюрге?

— Да. Он вскоре приехал к нам. Меня на тот час дома не было. Мать его встретила со слезами испуга… Вакулик рассказывал мне: мать плачет, а он ей кулек подает — с виноградом и яблоками… Мать не берет и кричит, чтобы он не ходил больше к нам… Она догадалась, что я была вместе с ним… Он, конечно, ушел… А мать скорбно день и ночь просила пожалеть ее слабое сердце… Господи! — Туся смотрела на Олега Петровича. — Я бы вернулась к нему, но боюсь — Сергей Александрович прогонит меня! И я совсем пропаду… Пусть хоть воспоминания со мной останутся… Они ведь душу греют!

— Я попробую разыскать его, — твердо сказал Карамышев.

— И вместе с ним вы позовете меня? — тихо произнесла Туся.

— Полагаю, ему одному это будет приятнее…

Долго и грустно она молчала. Со двора Тусю окликнула мать.

— Я скоро вернусь, подождите!

Карамышев облегченно вздохнул и подумал: «И все- таки я попробую!»

* * *

И осень, и зиму Соснина не было в городе. В художественном фонде советовали искать его в Нюрге весной.

Карамышев был терпелив, дождался весны и заторопился на пристань к приходу «Тобольска».

13

Весна началась затяжная, нарымская…

По блеклому майскому небу поползли черным дымом тучи. С часу на час можно ждать белого крошева. Носом чувствуешь сырость и близость метели…

Небо забрызгано чернью берез. Ветер гнетет их и клонит. Молодые, озябшие, полные сока, они мечутся, стонут от напора тугого низовика…

Второй день по Оби несет лед. Вода поднялась, пролилась на луга, подперла яры и точит, кромсает их с жадностью. Все нынче в норме и вовремя.

Но бывают другие весны…

Бывает, уйдет, искрошится лед, вода чуть прихлынет, вспучится и замрет. Не выше, не ниже — стоит на одной отметке. И продержится так до самой середины лета. А потом вдруг начнет напирать, выхлестнется из берегов, захватит все видимое и невидимое пространство.

Губителен этот разлив! Рыба уже отметала икру не на зеленое, травянистое место в кочкарнике, не по курьям и тихостойным лиманам, а в самом русле реки — на ил и песок. Быстриной унесло, погубило икринки, и напрасно в такой неудобный год ждать в рыбьем царстве приплода. Разлив застоится, и травы в лугах не вырастут. Худая, бескормная подкрадется зима, прибавит хлопот скотоводам…

Весна весне рознь. И та поистине радует притерпевшегося к неласковой жизни нарымца, когда дружно взорвется лед, зажурчит, заструится в свободном потоке вода, разольется на многие версты, напитает луга плодородным илом и откатится в нужный срок. И пойдут в буйный рост обские травы, начнут колоситься и выспевать.

Нормальный паводок обещала природа и нынче. Тихим вечером, на закате, подвинуло лед, а ночью взломало с пушечным грохотом. Подул ледоломный, пронзающий ветер. Затерло на небе синь-голубень, нагнало с гнилого угла сырого, косматого мрака. Какую уж ночь не блеснет ни звезды, ни осколка ее. И солнца не видно днями.

Притихло кругом, примолкло и ждет…

Льды уходят, а следом идут, подавая гудки, суда…

Мертвы берега еще, пусты. Нигде ни травы, ни ростка не проклюнулось. А если и показалась какая былинка где на проталине, у пенька, под забором — и та затаилась в испуге и выжидает тепла…

* * *

Охотничья страсть не удержит охотника дома. Поверх дубленки Соснин надел дождевик, натянул капюшон на шапку. Утеплился, упаковался, и то пробирает до дрожи.

Второй час сидит без движения в скрадке. Тело сковало, знобит. Жалко себя и деревья. Жалко чаек, мятущихся с криками в наступающей буре. И кажется Соснину, что весь мир вокруг бьется в сырой, коченеющей дрожи.

Озерцо перед ним было мертвым по-прежнему. Чучела уток гоняло, кружило ветром. То в кучу собьет, то порознь рассыплет. Но ниоткуда ни свиста, ни звенящего шелеста крыльев, ни брачного вскрика селезня при виде плывущих самок. А в лучшую пору сюда опускались и серые утки…

Пора бы уйти, а Соснин упрямо сидит. Непривычно ему уходить без добычи!

Ветер нарастает. А за спиной, на реке, нарастает волна. Брызги и пена столбятся в темнеющем воздухе.

Соснин выбрался из шалаша, размялся, согрелся и стал за ветлу у скрадка, прислонился плечом к шершавой, губатой коре. Может, еще и прилетит какая шальная! Охотник надеждами жив да терпением.

Кружит, гоняет по озерцу чучела уток. Вода почернела, хмарится к шторму.

Край низкой огромной тучи наполз и ударил сначала секущим дождем, который сменился густым мокрым снегом. И стало кружить в беспорядке, пушить и мести.

И вот повалило стеной! Беспроглядно, невидимо, но бело.

Стена снега металась, рвалась, становилась плотнее. Вихри неслись наискось, бились косматыми гривами оземь, цеплялись за голые ветви деревьев и льнули к стволам. Лес и земля принимали сквозь стон живую, тяжелую массу снега, и только вода, черная и клокочущая, пожирала, топила в себе эти комья и хлопья.

Соснин был очарован бешенством бури. «Вот настоящая падера́! — отмечал он в немом восторге. — Снежище валит, вихрь крутит — падера́ с неба упала!»

И стонет, и валит с ног. А река за спиной ревет зверем.

Разлив Оби здесь был километра на три. Посередине разлива как раз лежал остров, известный Соснину во всех мелких подробностях, как собственная ладонь. Там были места потайные, утиные, и Сергей Александрович, минуя льдины, было поехал туда и уж удалился изрядно от берега, но передумал, вернулся. Сейчас он себя похвалил за предосторожность. И так уж — случалось — попадал в разные заварухи. На такой большой реке приключений не миновать. Но зачем рисковать лишний раз!

Остров лежал за Обью невидимый, и над ним, пуще чем где-либо, бесновалась нарымская падера. И вообще ничего теперь не было видно, кроме близких деревьев, кустов да узкой полоски темной воды у берегового закрайка. Доведенная бурей до лютого бешенства, Обь кидалась на левый, нюргинский берег с редкой озлобленностью. Лодкам и маломерным судам и нечего думать соваться сейчас в открытые воды… Все началось, как и предсказывали синоптики. Передавали по радио штормовое предупреждение, и шторм пожаловал…

Под навесом на даче лежало натесанное смолье. Пора возвращаться, огонь разводить и согреваться горячим чаем!

Ружье за спиной, стволами к земле. Сергей Александрович движется к дому. Теперь уж и в трех шагах ничего нельзя было различить. На мочажинах следы от сапог набухали грязной студенистой кашей. Под каблуками хищно, противно чавкало, будто кто-то хватал за онемевшие ноги. Рев бури удвоился. Лес кланялся долу, и в стоне деревьев слышалось что-то предсмертное…

Не сбиваясь с тропы, Соснин дошел до знакомого выворотня, круто взял влево и вышел к забору. Раньше у входа встречали его собаки. Теперь не встречал никто. Собак застрелили прямо в конуре, ломом сорвали замок, украли краски, холсты и Тусин портрет. Так и простоял дом с распахнутой дверью до самой весны…

Соснин по памяти написал снова портрет. Схожесть с первым была большая, но ушло, улетучилось то единственное запечатленное мгновение, которое дает произведению искусства возможность быть если не жизнью, то хотя бы частицей ее.

В облике Туси уже не было той чистоты и опаляющей страсти…

* * *

Буря угомонилась к утру, но солнце лишь к полудню показалось на промытом, проветренном небе. Льдины совсем поредели и плыли дробленые, мелкие, неопасные. Из затона на той стороне вышел покрашенный толкачок, попыхтел, подымил, поразмялся перед началом большой, бесконечной работы и куда-то исчез.

«Укатил за баржей с лесом! — с нарастающим чувством радости подумал Соснин. — Погода какая! Воздух какой! Смыла вчерашняя буря и с моей души тяжесть. Унесла, как этот последний лед!»

Соснин смотрел на чистую присмиревшую Обь, в взгляд его тоже был ласков, спокоен. Даль блестела, рябила на солнце, и оттуда, из этой дали, должно было явиться чудо, желанное диво! И тотчас сверху, из-за крутизны, стал выплывать пароход — белый, величественный. Соснин узнал «Тобольск», и сердце его сладко сжалось!

«Тобольск» подруливал к Нюрге. Шальной и дурашливый, точно ребенок, Соснин вскочил на кучу ссыпанного у воды гравия и давай махать шапкой. Пароход коротко и нежно гуднул. Заметили!

«Тобольск» приближался, и бег его по тихой воде был легкий и плавный. Соснин на мостике рассмотрел капитана Ныркова, принаряженного, осанисто-строгого, стоящего с кем-то высоким, в зеленом плаще и шляпе.

«А в шляпе, плаще еще холодно!» — поежился Соснин, вспоминая вчерашнее беснование погоды.

Ближе, все ближе «Тобольск», и вот уж совсем видна, отчетливо различима дружеская улыбка на постаревшем лице Савелия Савельевича…

…Сейчас пароход выставит нос на течение, тупо уткнется в берег, парни в матросских бушлатах выкинут трап, и Сергей Александрович вбежит на палубу.

Content

Колыхалов Владимир
Крик коростеля

Крик коростеля

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

Тающие облака

1

2

3

4

5

6

7

Ненастные дороги

1

2

3

4

5

6

7

8

9

Сверчок

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13