Марина Цветаева. Письма 1937-1941

1937

1-37. В Союз русских писателей и журналистов в Париже

В Союз писателей и журналистов

Покорнейше прошу Союз Писателей и Журналистов уделить мне что-нибудь с писательского новогоднего вечера[1].

С благодарностью заранее

Марина Цветаева

Vanves (Seine) 65, Rue J<ean->B<aptiste> Potin

2-го января 1957 г., суббота

Впервые — ЛО. 1990. С. 107. СС-6. С. 664. Печ. по СС-6.

2-37. В.Н. Буниной

Vanves (Seine) 65, Rue J<ean->B<aptiste> Potin

2-го января 1937 г., суббота

С Новым Годом, дорогая Вера!

Мы очень давно с Вами не виделись, и я слегка обижена, ибо зов, всегда, исходит — от Вас, — и уже давно не исходит.

Милая Вера, мне необходимо устроить свой вечер — прозу: чтение о Пушкине, называется «Мой Пушкин» (с ударением на мой). Я его как раз кончаю.

Я совсем обнищала: Совр<еменные> Записки (НЕГОДНЫЕ) не́ дали мне на Рождество даже 100 фр<анков> аванса — под моего Пушкина[2], под предлогом, что им нужно достать 5 тысяч (чего проще: 5.100!).

Словом, вечер мне необходим.

Хочу повидаться с Вами, чтобы посоветоваться, когда, мне бы хотелось — поскорей, но не знаю (столько было вечеров)[3] — осуществимо ли уже в январе.

Словом — зовите, и я приеду.

Обнимаю Вас. Вам и Вашим мои самые сердечные поздравления и пожелания.

МЦ.

P.S. Можно Вас попросить передать или переслать Б<орису> К<онстантиновичу> Зайцеву мое прошение о чем-нибудь с новогодн<его> писательского вечера?[4]

_____

У меня занят, пока, только четверговый вечер первого дня Русского Рождества (7-го).

Впервые — НП. С. 506–507. СС-7. С. 295–296. Печ. по СС-7.

3-37. А.А. Тесковой

Vanves (Seine)

65, Rue J<ean-> B<aptiste> Potin

2-го января 1937 г.

С Новым Годом, дорогая Анна Антоновна!

Вам эту дату пишу — первой.

Дай в нем Бог Вам и Августе Антоновне[5] и всем, кого Вы любите, здоровья и успешной работы, и хороших бесед, и верных друзей.

Не поздравила Вас раньше потому, что болела, обычный грипп, но при необычных обстоятельствах нашего дома — несколько затянувшийся. Но елка, все-таки, была, и Мурины подарки (благодаря Вашему, за который Вас горячо благодарю) — были. Получил книжки: «Les Contes de ma Grand-Mère»{1} (Жорж Занд) — «L’histoire merveilleuse de Peter Schlehmil»{2} (во французском переводе самого Chamisso — кстати, был француз (эмигрант) — и себя на французский — переводил!!)[6] — и цветную лепку, из которой отлично лепит.

Я, как встала после гриппа, так сразу засела за переписку своей прозы — Мой Пушкин[7]. Мой Пушкин — это Пушкин моего детства: тайных чтений головой в шкафу, гимназической хрестоматии моего брата, к<отор>ой я сразу завладела, и т. д. Получается очень живая вещь.

Не знаю — возьмут ли Совр<еменные> Записки, но во всяком случае буду эту вещь читать вслух на отдельном вечере[8].

_____

Да, та «Dichterin»{3}, о к<оторой> Рильке пишет Пастернаку[9] — я. Я последняя радость Рильке, и последняя его русская радость, — его последняя Россия и дружба.

Как мне бы хотелось с Вами встретиться. А вдруг — в этом году?? Давайте — подумаем. А м<ожет> б<ыть> — и решим??

Обнимаю Вас, сердечный привет сестре.

Всегда любящая и помнящая Вас

М.

От С<ергея> Я<ковлевича> и Мура сердечный привет и лучшие пожелания.

Аля — из моей жизни совсем отсутствует: у нее — своя, мне совсем чужая: всё, чего не только любила, но никогда не переносила — я. Ей уже 23 года[10], и это человек сложившийся.

Впервые — Письма к Анне Тесковой, 1969. С. 148 (с купюрами); СС-6. С. 447–448. Печ. полностью по кн.: Письма к Анне Тесковой, 2008. С. 267–268.

4-37. А.С. Штейгеру

4-го янв<аря> 1936 г. <1937 г.>[11]

Мой первый ответ: не узнавать — себя. Я от человека всегда терплю до предела, пока не затронуто что-то для меня священное, намеренно — не затронуто, с злостным умыслом мною любимое — унизить. <зачеркнуто: В частном порядке> Вы порвали не только не попытавшись выяснить, <зачеркнуто: после моего полного и терпеливого выяснения: «не могу видеть Вас в»> а — не дождавшись моего выяснения, не оставив для него адреса — раз — и уже с моим полным и терпеливым выяснением в руках — два. «Не могу видеть вас в ничтожестве». <зачеркнуто: значит можно сказать тому человеку, от которого ждешь большего> есть именно доказательство, что человек для тебя не ничтожество.

Спросите любого и любой Вам истолкует — так.

Но не будем углубляться. Мне слишком легко разбить карточку Ваших доводов.

Но Вы даже этим любимым быть не захотели: Вам надоело быть любимым и Вы уцепились за первый предлог, как с другим, к<отор>ым Вам бы хотелось быть любимым, <вариант: в другом случае (хотели быть любимым)> уцепились бы за первый обратный благоприятный предлог.

Вы не посчитали, что перед Вами живой человек.

<Зачеркнуто: От начала до конца все это было каприз — может быть больного>

Мой друг, меня часто оскорбляли, но <зачеркнуто: все это всегда «любящие», никогда — друзья. Всегда — женщину, никогда — человека. Никогда — поэта> что в этом отношении были не только Вы, но еще — я, Вы ни на минуту не задумывались, каково мне без Вас будет (не на свете! внутри меня)

Вы <зачеркнуто: подразумевали> первую помнившую от меня обиду положили на весы <зачеркнуто: (всего моего сердца)> и она перевесила — всю меня. Ваше самолюбие Вы предпочли моей любви.

Больше Вам сказать нечего. Все это — явно: спросите любого

Как я бы поступила? Выяснила бы

_____

Если же Вы и последнего моего черным по белому выяснения[12] <поверх строки: по той или иной причине> все же решили порвать, Вы должны были бы сказать мне это сразу — так же черным по белому, и еще лучше — устно, в первую нашу встречу: По той или иной причине, с вовсе без причин — Вы мне больше не нужны…

<Зачеркнуто: а не «изъявлять благодарность» и так далее. Это — либо

Вы меня — зря мучили>

а не делать это — молча, не тянуть, <сверху: отталкивать>, не отписываться, не приезжать ко мне и не звать к себе <зачеркнуто: Есть вещи серьезнее чувства <нрзб.>> на три дня, «отдохнуть» и так далее.

_____

Если Вы после моего последнего письма могли думать о себе, о какой-то моей воображаемой обиде, если Вы после тех стихов могли думать только о себе и своем самолюбии

— Бог с Вами. Нам не по дороге

_____

Мой друг! Когда человек идет в болото — не считаешь до́ ста, а кричишь, либо хватаешь за руку — или за ногу (Монпарнасы) — или за голову.

Не считала я до́ ста и после первого Вашего письма и поступка

<зачеркнуто: От человека же так всем собой отозвавшегося можно было ждать> я никогда не считаю до ста.

Печ. впервые. Письмо (черновик) хранится в РГАЛИ (ф. 1190, оп. 3, ед. хр. 27, л. 106–107 об.).

5-37. А.С. Головиной

5-го января 1937 г.

Моя дорогая деточка[13], как хорошо, что Вы меня сразу стали звать Мариной, просто Мариной, без всякой моей просьбы или предложения (когда приходится просить — <нрзб.>). А я Вас, внутри себя, перейдя Ваш порог и пройдя Ваш путь сразу назвала Конcуэлой — но не то́й, романа Жорж Занд[14] (хотя и той!), а той — огаревской Наташи, которую старшая Наташа герценовская, после первой встречи, прощаясь с ней не дожидаясь назвала — Конеуэлой[15] <над этими словами: и которая Конеуэлой оказалась и осталась>. (Есть вещи, хотя бы сто лет спустя <над этими словами: с <нрзб.> сто лет назад произошедшие> которые в нас произошли. Так вот те две Наташи во мне произошли (и вчера я — просто вспомнила). Но не будем сейчас о Наташах, будем о Вас.

Вы сказали — «как сделать, чтобы, когда Вы придете — не было других». Отвечаю Вам сейчас.

— Пусть другие будут: все равно их не будет, то есть Вы будете знать, что все равно я с Вами, и все что я говорю, будет к Вам, и для Вас.

Другие никогда ни понимать / понять ни помогать / помочь не будут <над этим словом: не могут>. Не бойтесь если это Ваши друзья — я буду с ними мила, и никакого неуюта не будет. Просто, Вы будете знать: я каждую секунду и всей собой — с Вами. Будете знать это абсолютно — надежно и спокойно. (Посмотрите, сколько будет в последних строках, я этому рада, это не мой глагол. Так от «было» — Наташ — до будет нашего. (Да будет!)

Этим летом мне из Швейцарии <над этим словом: в которой я бывала часто> пришлось написать такую открытку[16].

Никогда еще <над этими словами: я думаю, что>, со времен Огарева и Герцена и их Наташ, из Швейцарии в Швейцарию же с такой горечью не посылалось привета.

И вот, <зачеркнуто: сбылось, моя Наташа> вернулась, но совсем иначе, то есть Наташа.

Может быть тем косвенным и множественным <над этим словом: (Наташ)> упоминанием я Вас в свою жизнь — <зачеркнуто: назвала> <над этим словом: вызвала>, в Вашу — вошла. Словом, я в нас с Вами вчера, что-то узнаю, пока еще — как сквозь сон, знаете — сквозь ресницы сна. И чтобы Вам это не показалось «поэзией» (хотя вся моя поэзия — только достоверность и очевидность моего до-семилетия) — мне с Вами, я с Вами вчера была на полной свободе, вчера была совершенно — свободна, совершенно. По-моему, совершенно я с Вами вчера была на полной свободе сна, мое любимое состояние, я все время узнавала как во сне знаешь, что будет дверь, что улица загнет, что человек скажет то-то… Вы все время говорили «то-то».

А в общем не Вы и не я говорили, нами говорило <над этими словами: нам говорилось>, и Вы напрасно не захотели выслушать моего рассказа всем и каждому — 2 года назад — о Вас. Не я говорила и не о Вас говорила, а то лицо, по недоразумению, заместившее меня в моей комнате под ёлкой — о том лице, по недоразумению, заместившему на диванчике — Вас.

Вы никогда от меня не будете больны как бы Вам этого не хотелось.

_____

О другом. Нужно все-таки выяснить Вам Швейцарию[17], то есть чтобы я хорошенько поняла, в чем, в точности препятствие в Вас самой. Потому что — предупреждаю — я буду работать против себя, против нас — для Вас и для Вашего сына[18] и для Ваших легких, которые нужно вернуть.

Я из Вашего рассказа поняла такое странное, что Ва́м рассказывал он повторно: что для того, чтобы Вас бесплатно (и лечить Вашего брата[19] по-настоящему в санатории) Вам нужно сделать Вашего сына швейцарцем и вдобавок не видать его до 19 лет. Этого же быть не может. Вы (как я) беды заостряете и сгущаете. Потому-то я начну приятельски с Маргариты Николаевны[20], что она полна глубочайшего понимания и считается с особостью человека, человек — трезвый и не подается, как я, <зачеркнуто: мрачным видениям> крайностям Вашего зрения.

Напишите мне записочку, когда Вас на этой неделе заведомо — не будет (надолго) дома, чтобы мне с Маргаритой Николаевной не одной не попасть именно в этот день и час.

Простите, что я вчера так крепко взяла Вас за́ плечи. И еще буду работать — против нас — <зачеркнуто: для Вас> <над этим словом: сейчас>, чтобы без всякого страха и щемления сердца, смогла Вас крепко <зачеркнуто: по-своему> <над этим словом: всей собой> обнять.

_____

<Приписка: >

8-го января 1937 г. (нынче иду к ней вторично)

Когда я и Вы — плохо, тогда уж лучше — я (одна).

Нужно, чтобы — мы. С А<натолием> Ш<тейгером> у меня всегда было: Вы и я (Вы — и Вы), с нею — сразу мы: то есть — вся я и вся она и вся любовь.

МЦ.

8-го января 1937 г., пятница

Печ. впервые. Письмо (черновик) хранится в РГАЛИ (ф. 1190, оп. 3, ед. хр. 27, л. 107 об. — 109).

6-37. В.В. Рудневу

<21 января 1937 г.>[21]

Дорогой Вадим Викторович,

Стихи к Пушкину (около 200 строк) полу́чите завтра в пятницу[22] — завезу их сама в Земгор (Daviel) около 3 ч<асов> — хорошо бы, если бы Вы там были, но если не можете — оставлю.

Я сейчас вся в Пушкине[23]: французские переводы и русская проза (буду читать в феврале[24]) — Мой Пушкин, а еще три печи, — потому и не писала.

Всего доброго! Итак, завтра в пятницу стихи у Вас.

МЦ.

Четверг

Впервые — Надеюсь — сговоримся легко. С. 107. Печ. по тексту первой публикации (с уточнением датировки).

7-37. А.С. Штейгеру

Vanves (Seine) 65, Rue J<ean->B<aptiste> Potin

22-го января 1937 г., пятница.

Милый Анатолий Сергеевич,

Если Вы ту зеленую куртку, что я Вам летом послала, не но́сите (у меня впечатление, что она не Вашего цвета) — то передайте ее, пожалуйста, для меня Елене Константиновне[25], с просьбой захватить ее, когда поедет, к Лебедевым.

Она мне очень нужна для уезжающего.

Если же но́сите — продолжайте носить на здоровье.

Всего лучшего!

МЦ.

<Приписка снизу:>

Пальто, о котором Елена Константиновна знает, лежит у Лебедевых и ждет ее.

Мой самый сердечный привет обоим Бальмонтам.

На Вашу долю выпало великое счастье: жить рядом с большим поэтом[26].

Впервые — «Хотите ко мне в сыновья?» С. 77–78. СС-7. С. 624–625. Печ. по СС-7.

8-37. Ю.П. Иваску

Vanves (Seine)

65. Rue J<ean->B<aptiste> Potin

25-го января 1937 г., понедельник

Милый Юрий Иваск,

Наконец-то получила Вашу статью и, сразу скажу разочарована[27].

Нужно было дать либо Единство, либо путь (лучше оба, ибо есть — оба, и вопиюще — есть!) Вы же всё, т. е. двойную работу 20-ти лет, свалили в одну кучу, по мере надобности данного утверждения выхватывая то или другое, разделенное двадцатью годами жизни — не подтверждая строкой 1936 г. строку 1916 г. или, наоборот, одну другой не противуставляя — а смешивая. Та́к нельзя.

Общее впечатление, что Вы думали, что в писании выяснится, и не выяснилось ничего.

О таком живом, как я и мое, нужно писать живому, Вы же все свое (в этой статье безысходное) умствование, весь свой мертвый груз приписали мне. Всё это ведь любящему мои стихи в голову не придет (и не приходило), вообще мои стихи не от головы и не для головы, здесь глас народа — голос Божий, и я скорее согласна с первым встречным, стихи любящим и сразу взволнованным — чем с Вами.

Чтобы Ваша статья вышла удачной, Вам нужно было бы взять из меня то, что Вы любите и знаете — и можете: то́, что Вы называете архаикой, и в этом оставаться и работать, ибо тут и для головы — пища: и замысел, и действие, и ошибка характеров и Ваш любимый язык.

Но называть декадентскими стихами такой детской простоты высказывания, такую живую жизнь:

Не думай,…{4}

У вас на живую жизнь — дара нет. Вы и здесь ищете «la petite bête»{5}, а есть вещи — сплошные grandes bêtes{6}, вне литературных теорий и названий, явления природы. На это Вас не хватило. На всякого мудреца довольно простоты.

_____

О моей русской стихии — смеюсь. Но, помимо смеха, цитировать нужно правильно, иначе — недобросовестно[28].

Речка — зыбь,

Речка — рябь,

Руки рыбоньки

Не лапь.

Что́ это? ВЗДОР. И автор его — Вы́.

Речка — зыбь,

Речка — рябь.

Рукой рыбоньки

Не лапь.

(Ты — своей рукой — меня, рыбоньки. А не то:)

Не то на кривь

Не то на́ бок

Раю-радужный

Кораблик —

т. е. тронешь — всё кончится.

Ясно?

Нужно уметь читать. Прежде чем писать, нужно уметь читать.

В Переулочках Вы просто ничего не поняли — Keine Ahnung{7}. Раскройте былины и найдете былину о Маринке, живущей в Игнатьевских переулочках и за пологом колдующей — обращающей добрых мо́лодцев в туров. Задуря́ющей. У меня — словами, болтовней, под шумок которой всё и делается: уж полог не полог — а парус, а вот и речка, а вот и рыбка, и т. д. И лейтмотив один: соблазн, сначала «яблочками», потом речною радугою, потом — огненной бездной, потом — седьмыми небесами… Она — МОРО́КА и играет самым страшным.

А КОНЬ (голос коня) — его богатырство, зовущее и ржущее, пытающееся разрушить чары, и — как всегда — тщетно, ибо одолела — она:

Турий след у ворот[29] —

т. е. еще один тур — и дур.

_____

Эту вещь из всех моих (Мо́лодца тогда еще не было) больше всего любили в России, ее понимали, т. е. от нее обмирали — все, каждый полуграмотный курсант.

Но этого Вам — не дано.

_____

Но — я должна бы это знать раньше.

Ваше увлечение Поплавским, сплошным плагиатом и подделкой. Ваше всерьез принимание Адамовича, которого просто нет (есть только в Последних Новостях)[30].

Вы настоящего от подделки не отличаете, верней — подделки от настоящего, оттого и настоящего от подделки. У Вас нет чутья на жизнь, живое, рожденное. Нет чутья на самое простое Вы всё ищете — как это сделано. А ларчик просто открывался — рождением.

_____

И еще — какое мелкое, почти комическое деление на «Москву» и «Петербург». Если это было топографически-естественно в 1916 г.[31], — то до чего смешно — теперь! когда и Москвы-то нет, и Петербурга-то нет и вода — не вода, и земля — не земля.

Та́к еще делят Адамовичи, у к<отор>ых за душой, кроме Петербурга, никогда ничего и не было: салонного Петербурга, без Петра!

Да, я в 1916 г. первая та́к сказала Москву. (И пока что последняя, кажется.) И этим счастлива и горда, ибо это была Москва — последнего часа и раза. На прощанье. «Там Иверское сердце — Червонное, горит»[32]. И будет гореть — вечно. Эти стихи были — пророческие. Перечтите их и не забудьте даты.

Но писала это не «москвичка», а бессмертный дух, который дышит где хочет, рождаясь в Москве или Петербурге — дышит где хочет[33].

Поэт есть бессмертный дух.

А «Москва», как темперамент — тоже мелко, не та мера. И, главное, сейчас, плачевно-провинциально: новинка с опозданием на́ 20 лет: на целое поколение.

Этой статьей, в доброй ее половине, Вы попадаете в «сердце» Монпарнаса[34] — и соседство России не уберегло!

Жаль!

_____

Со Штейгером я не общаюсь, всё, что в нем есть человеческого, уходит в его короткие стихи, на остальное не хватает: сразу — донышко блестит[35]. Хватит, м<ожет> б<ыть>, на чисто-литературную переписку — о москвичах и петербуржцах. Но на это я своего рабочего времени не отдаю. Всё, если нужна — вся, ничего, если нужны буквы: мне мои буквы — самой нужны: я ведь так трудно живу.

И, сразу вспомнила: зола, и Ваше: из-под этой, из этой золы…

Насколько Вы одарённее (и душевно, и словесно) в письмах. (Я это же, этим летом, писала Штейгеру.) Так в чем же дело? Бумага — та, рука — та, Вы — тот…

М<ожет> б<ыть>, оттого, что — «литература»? (Точно это — есть!)

_____

Ну, не сердитесь. Выбора не было, и Вы́ правды — заслуживаете. А если мне суждено этим письмом Вас потерять то предпочитаю потерять Вас та́к, чем сохранить — иначе[36]. Ну́, еще один — не вынес!

Всего доброго — от всей души.

МЦ.

Когда говоришь о громкости, нужно говорить и о тихости: у меня есть стихи тишайшие, каких нет ни у кого.

_____

Меня вести можно только на контрасте, т. е. на все́присутствии: наличности всего. Либо брать — часть. Но не говорить, что эта часть — всё. Я — много поэтов, а ка́к это во мне спелось — это уже моя тайна.

Впервые — Русский литературный архив. С. 230–231 (с купюрами). СС-7. С. 406–408 (полностью). Печ. по СС-7.

9-37. Андре Жиду

<Январь 1937 г.>

Господин Андре Жид,

Пишет Вам русский поэт, переводы которого находятся у Вас в руках. Я работала над ними шесть месяцев — две тетради черновиков в 200 стр<аниц> каждая — и у некоторых стихотворений по 14 вариантов. Время тут ни при чем — хотя все же нет, чуть причем, быть может для читателя, но я Вам говорю, как собрат, ибо время это работа, которую в дело вкладываешь.

Чего я хотела больше всего, это возможно ближе следовать Пушкину, но не рабски, что неминуемо заставило бы меня остаться позади, за текстом и за поэтом. И каждый раз, как я желала поработить себя, стихи от этого теряли. Вот один пример, среди многих[37],

написанные стихи:

…Pour ton pays aux belles fables

Pour les lauriers de ta patrie

Tu délaissais ce sol fatal

Tu t’en allais m’ôtant la vie{8},

4-я строфа:

Tu me disais: — Domain, mon ange,

Là-bas, au bout de l’horizon,

Sous l’oranger chargé d’oranges

Nos coeurs et lèvres se joindront{9},

Дословный перевод: Tu me disais: A l’heure de notre rencontre — Sous un ciel étenellement bleu — A l’ombre des olives — les baisers de l’amour — Nous réunirons, mon amie, à nouveau{10}.

Итак, во французской прозе:

A l’ombre des olives nous unirons, mon amie, nos baisers à nouveau{11}.

Во-первых, по-русски, как и по-французски, соединяют уста в лобзаньи, а не лобзанье, которое есть соединение уст.

Значит Пушкин, стесненный стихосложением, позволяет себе здесь «поэтическую вольность», которую я, переводчик, имею полное право не позволять себе, и даже не имею никакого права себе позволить.

Во-вторых, Пушкин говорит об оливковом дереве, что для северного человека означает Грецию и Италию. Но я, пишущая на французском языке, для французов, должна считаться с Францией, для которой оливковое дерево, это Прованс (и даже Мирей)[38]. Что же я хочу? Дать образ Юга дальнего, юга иностранного. Поэтому я скажу апельсиновое дерево и апельсин.

Вариант:

Tu me disais: sur une rive

D’azur, au bout de l’horizon

Sous l’olivier chargé d’olives

Nos coeurs et lèvres se joindront{12}.

Но: оливковое дерево наводит на мысль об ином союзе, чем союз любви: о дружественном союзе, или о союзе Бога с человеком… вплоть до S<oviet> d<es> N<ationalités>[39], а никак не о союзе любви (или любовном единении).

Второе: плод оливкового дерева мал и тверд, тогда как апельсин всегда неповторим и создает гораздо лучше видение ностальгии (по-русски тоски) любовной.

Вы понимаете меня?

И еще одна подробность: апельсиновое или лимонное дерево не существует по-русски в одном слове: это всегда дерево апельсина, дерево лимона.

Таким образом Пушкин не захотел дать южное дерево, или даже Юг в дереве и у него не оставалось выбора, поэтому он взял иностранное слово «оливковое дерево» и переделал его в русское слово «олива». Если бы апельсиновое дерево существовало, он несомненно выбрал бы его.

Итак:

Tu me disais: — Demain, cher ange,

Là-bas, au bout de l'horizon,

Sous l’oranger chargé d’oranges

Nos coeurs et lèvres se joindront{13}.

Ангел мой родной — этого нет в тексте, нет в этом тексте, но это речь целой эпохи, все, мужского или женского рода, все, пока они любили друг друга были: ангел мой родной, даже среди женщин, даже среди друзей; ангел мой родной! слова бесполые, слова души, наверняка произнесенные женщиной, которую Пушкин провожал, прощаясь с ней навсегда. И еще одна мелкая подробность, которая, быть может, заставит Вас улыбнуться.

Пушкин был некрасив. Он был скорее уродом. Маленького роста, смуглый, со светлыми глазами, негритянскими чертами лица — с обезьяньей живостью (так его и называли студенты, которые его обожали) — так вот, Андре Жид, я хотела, чтобы в последний раз, моими устами, этот негр-обезьяна был назван «ангел мой родной». Через сто лет — в последний раз — ангел мой родной.

Читая другие переводы, я вполне спокойна за ту вольность, которую я себе позволила.

Вот еще один пример моей неволи:

Прощанье с морем, строфа 6:

Que n’ai — je pu pour tes tempêtes

Quitter ce bord qui m’est prison!

De tout mon coeur te faire fête.

En proclamant de crête en crête

Ma poétique évasion{14}.

Дословный перевод: Je n’ai pas réussi à quitter a jamais — Cet ennuyeux, cet immobile rivage — Te féliciter de mes ravissements Et diriger par dessus tes crêtes — Ma poétique évasion{15}.

Переложение первое и соблазнительное:

1. Que n’ai-je pu d’un bond d'athlète

Quitter ce bord qui m’est prison…{16}

Пушкин был атлетом, телом и душой, ходок, пловец и т. д. неутомимый (Слова одного из тех, кто позже положат его в гроб: это были мышцы атлета, а не поэта.)[40]

Он обожал эфеба[41]. Это было бы биографической чертой.

Во-вторых: прыг и брег. Соблазнительное видение полубога, наконец освободившегося, который покидает берег одним прыжком, Единственный, и оказывается в середине моря и воли. (Вы меня понимаете, ибо видите это.)

Тот Пушкин, сдержанный всей тупостью судьбы, Царя, Севера, Холода — освобождающийся одним прыжком.

И, в-третьих (и это во мне только третье:) звук, созвучье слов: прыг и брег, эта почти-рифма.

Так вот, Андре Жид, я не поддалась соблазну и, скромно, почти банально:

Que n’ai — je pu pour tes tempêtes

Quitter ce bord qui m’est prison!{17}

Ибо 1) атлет перекрывает всё, всю строфу — мы ее кончили, а атлет еще продолжает свой прыжок, мой атлет перекрывает всего поэта в Пушкине, моего Пушкина — всего Пушкина, его, Пушкина, и я не имею на него права. Я должна, мне пришлось — в себе задавить.

Второе: это романтическое стихотворение, самое романтическое, которое я знаю, это — сам Романтизм: Море, Рабство, Наполеон, Байрон, Обожание, а Романтизм не содержит ни слова ни видения атлета. Романтизм, это главным образом и повсюду — буря. Итак — откажемся.

(Это было одним из самых для меня трудных (отказов) в моей жизни поэта, говорю это и я в полном сознании, ибо мне пришлось отказываться за другого.)

Дорогой Жид, письмо стало длинным, и я бы никогда его не написала другому французскому поэту, кроме Вас.

Потому что Вы любите Россию[42], немного с нами знакомы, и потому что стихи мои уже в Ваших руках, хотя не я Вам их вручила, — и это чистая случайность (которую по-французски предпочитаю писать через Z: hazard{18}).

Чтобы Вы могли сориентироваться на меня, как личность: десять лет назад я дружила с Верой, большой и веселой Верой, тогда только что вышедшей замуж и совершенно несчастной[43].

Я была и остаюсь большим другом Бориса Пастернака, посвятившего мне свою большую поэму 1905[44].

Не думаю, чтобы у нас были другие общие друзья.

Я не белая и не красная, не принадлежу ни к какой литературной группе, я живу и работаю одна и для одиноких существ.

Я — последний друг Райнера Мария Рильке, его последняя радость, его последняя Россия (избранная им родина)… и его последнее, самое последнее стихотворение

ELEGIE

fur Marina[45]

которое я никогда не обнародовала, потому что ненавижу всенародное (Мир это бесчисленные единицы. Я — за каждого и против всех).

Если Вы знаете немецкий и если Вы — тот, которому я пишу в полном доверии, я Вам эту элегию пошлю, тогда Вы лучше будете меня знать.

_____

(Официальные данные)

Не зная русского языка, Вы не можете мне доверять, что касается точности русского текста, я и не хочу, чтобы Вы мне доверяли, поэтому скажу Вам, что:

Поэт, биограф-пушкинист Ходасевич[46] (которого все русские знают) и критик Вейдле[47] ручаются за точность моих переводов.

До свиданья, Андре Жид, наведите справки обо мне, поэте, спросите у моих соотечественников, которые кстати меня не очень любят, но все уважают.

Мы получаем только то, чего хотим и чего стоим.

Кланяюсь Вам братски

Марина Цветаева

PS. Я уже не молодая, начинала я очень молодой и вот уже 25 лет как я пишу, я не гоняюсь за автографами.

(К тому же Вы можете и не подписываться)

P.S. Переводы эти, предъявленные критиком Вейдле Господину Полану[48], редактору N<ouvelle> R<evue> F<rançaise> и Mesures, были им отвергнуты, по той причине, что они не позволяли дать себе отчет о гениальности поэта и являются, в целом, лишь набором общих мест.

Если бы он мне сам сказал, я бы ему ответила:

Господин Полан, то что Вы принимаете за общие места, является общими идеями и общими чувствами эпохи, всего 1830 г<ода>, всего света: Байрона, В<иктора> Гюго, Гейне, Пушкина, и т. д. и т. д.

Александр Пушкин, умерший сто лет назад, не мог писать как Поль Валери или Борис Пастернак.

Персчитайте-ка Ваших поэтов 1830 <года>, а потом расскажите мне о них.

Если бы я Вам дала Пушкина 1930 <года>, Вы бы его приняли, но я бы его предала.

Впервые — Песнь жизни. С. 380–384 (публ. Е.Г. Эткинда на французском языке). СС-7. С. 640–644. Печ. по СС-7 (в переводе В.К. Лосской).

10-37. А.А. Тесковой

Vanves (Seine)

65, Rue J<ean->B<aptiste> Potin

26-го января 1937 г., вторник

Дорогая Анна Антоновна,

А меня Ваше письмо сердечно обрадовало: в нем все-таки есть надежды… Дорога — великая вещь, и только наш страх заставляет нас так держаться за обжитое и уже непереносное. Перемена ли квартиры, страны ли — тот же страх: как бы не было хуже, а ведь бывает — и лучше.

К путешествию у меня отношение сложное и думаю, что я пешеход, а не путешественник. Я люблю ходьбу, дорогу под ногами — а не из окна того или иного движущегося. Еще люблю жить, а не посещать, — случайно увидеть, а не осматривать. Кроме того, я с самой ранней молодости ездила с детьми и нянями: — какое уж путешествие! Для путешествия нужна духовная и физическая свобода от, тогда, м<ожет> б<ыть> оно — наслаждение. А я столько лет — 20, кажется — вместо паровоза везла на себе все свои мешки и тюки — что первое чувство от путешествия у меня — беда. Теперь, подводя итоги, могу сказать: я всю жизнь прожила — в неволе. И, как ни странно — в вольной неволе, ибо никто меня, в конце концов, не заставлял та́к всё принимать всерьез, — это было в моей крови́, в немецкой ее части (отец моей матери — Александр Данилович Мейн (Meyn) — был русский остзейский немец, типа барона: светлый, голубоглазый, горбоносый, очень строгий… Меня, между прочим, сразу угадал — и любил).

…Но Вы едете — иначе. Ваше путешествие — Pilgerschaft{19}, и в руках у Вас — Wanderstab{20}, и окажетесь Вы еще в Иерусалиме (Небесном).

Паломник должен быть внутренно-одинок, только тогда он проникается всем. Мне в жизни не удалось — паломничество. (А помните Kristin[49] — под старость лет — когда ее ругали мальчишки, а она, улыбаясь, вспоминала своих — когда были маленькими… Точно со мно́й было.)

_____

У меня три Пушкина: «Стихи к Пушкину», которые совершенно не представляю себе чтобы кто-нибудь осмелился читать, кроме меня. Страшно-резкие, страшно-вольные, ничего общего с канонизированным Пушкиным не имеющие, и всё имеющие — обратное канону. Опасные стихи. Отнесла их, для очистки совести, в редакцию Совр<еменных> Записок, но не сомневаюсь, что не возьмут — не могут взять[50]. Они внутренно-революционны — та́к, как никогда не снилось тем, в России. Один пример:

Потусторонним

Залом царей:

— А непреклонный

Мраморный сей,

Столь величавый

В золоте барм?

— Пушкинской славы

Жалкий жандарм.

Автора — хаял,

Рукопись — стриг.

Польского края —

Зверский мясник.

Зорче вглядися,

Не забывай:

Певцеубийца

Царь Николай

Первый.

Это месть поэта — за поэта. Ибо не держи Н<иколай> I Пушкина на привязи — возле себя поближе — выпусти он его за границу — отпусти на все четыре стороны — он бы не был убит Дантэсом[51]. Внутренний убийца — он.

Но не только такие стихи, а мятежные и помимо событий пушкинской жизни, внутренно-мятежные, с вызовом каждой строки. Они для чтения в Праге не подойдут, ибо они мой, поэта, единоличный вызов — лицемерам тогда и теперь. И ответственность за них должна быть — единоличная. (Меня после них могут просто выбросить из Совр<еменных> Записок и вообще — эмиграции.) Написаны они в Мёдоне, в 1931 г. летом — я как раз тогда читала Щеголева: «Дуэль и Смерть Пушкина»[52] и задыхалась от негодования.

_____

Есть у меня проза — «Мой Пушкин» — но это моё раннее детство: Пушкин в детской — с поправкой: в моей. Ее я буду читать на отдельном вечере в конце февраля[53]. И есть, наконец, французские переводы вещей: Песня из Пира во время Чумы, Пророк, К няне, Для берегов отчизны дальной, К морю, Заклинание, Приметы — и еще целый ряд, которых никак и никуда не могу пристроить. Всюду — стена: «У нас уже есть переводы». (Прозой — и ужасные.) Вчера на французском чествовании в Сорбонне[54], по отрывкам, читали Бог знает что́. Переводили — «очень милая барышня» или «такой-то господин с женой» — частные лица никакого отношения к поэзии не имеющие. Слоним мои переводы предложил Проф<ессору> Мазону[55] — Вы, наверное, знаете — бывает в Праге — так о́н: — Mais nous avons déjà de très bonnes traductions des poèmes de Pouchkin, un de mes amis les a traduites avec sa femme…{21} И это — профессор[56], и даже, кажется — светило.

_____

Кончаю. Очень надеюсь на встречу. Вместе поедем в Версаль — там лучшее — Petit Trianon{22}[57], весь заросший, заглохший, хватающий за́ душу. И в Fontainebleau — где Cour des Adieux{23}[58] (Наполеона с Францией). Хорошо бы — весной, и на подольше в Париж — устроиться можно дешево — даже в гостинице. Быт легкий, есть всё на все цены. И весна в Париже — лучшее время. — И — Бог знает — что́ со мной будет потом…

Если есть более или менее реальные планы — в смысле времени и мест пишите сразу. Хорошо бы начать с Франции.

Обнимаю Вас и всячески приветствую Вашу мечту.

Любящая Вас

МЦ.

Сердечный привет Августе Антоновне.

Сердечное спасибо за присланное.

Впервые — Письма к Анне Тесковой. 1969. С. 148–151 (с купюрами); СС-6. С. 448–450. Печ. полностью по кн.: Письма к Анне Тесковой, 2008. С. 268–271.

11-37. В.В. Рудневу

Vanves (Seine) 65, Rue J<ean->B<aptiste> Potin

2-го февраля 1937 г.

Дорогой Вадим Викторович,

На Пушкине не рассоримся[59] (поздно уже!) — найдем способ сговориться и помириться.

Предлагаю в первом стихотворении выпустить четверостишия — личные, слишком в упор:

Ох, бродатые авгуры

Томики поставив в шкафчик

Поскакал бы, Всадник медный.[60]

Перечтите без них — и увидите, что стихи уже приемлемы. Неприятны, скажем, но — приемлемы.

Очень бы хотелось оставить: Уши лопнули от вопля…[61]

Не будьте plus royaliste quele Roi!{24} Ходасевич пушкиньянец — а стихи — приветствует![62] В этом ни один слой эмиграции, лично, не задет.

Два последних: 1) Что вы делаете, карлы, и «Пушкин — тога» и т. д. остаются непременно. Первое (золото и середина) — формула, а второе — конец, без конца — нельзя.

Видите, я сразу пошла навстречу — шагните и Вы. Иначе ведь — цензура, то, от чего так страдал Пушкин.

Та́к никто лично не задет: «Карлы» — не эмигрантская специальность, они всегда и всюду. А «попугаи» есть ведь и обиднее, и они тоже — везде и всюду: там и здесь, тогда и сейчас.

Думайте и отвечайте поскорее.

Я бы на Вашем месте — пошла на уступку. Может — и с пометкой несогласия, это — вполне законно. Хотя — с чем тут <подчеркнуто два раза> не соглашаться?

Жду.

МЦ.

Впервые — Надеюсь — сговоримся легко. С. 107–108. Печ. по тексту первой публикации.

12-37. В.Н. Буниной

Дорогая Вера,

Увы! Вашу открытку получила слишком поздно, а именно около 7 ч<асов>, когда уже «все ушли».

Насчет зала еще ничего не предприняла[63], ищу человека, к<отор>ый бы этим занялся, п<отому> ч<то> — по опыту знаю — у меня такие дела совсем не выходят.

Спасибо за пальто. Сердечный привет. Очень жаль, что так вышло.

МЦ.

5-го февраля 1937 г.

Деньги от Зеелера получила — 150 фр<анков>. Видела в тот день очень много старых и странных писателей[64].

Впервые — НИ. С. 507. СС-7. С. 296. Печ. по СС-7.

13-37. В.Н. Буниной

Vanves (Seine) 65, Rue J<ean->B<aptiste> Potin

8-го февраля 1937 г., понедельник

Дорогая Вера,

Нам с Вами и нам с pneu — решительно не везет. Ваше воскресное, в к<отор>ом Вы меня зовете в 4 ч<аса> в воскресенье же, я получила только нынче, т. е. в понедельник утром.

Огромное Вам спасибо, но 1) совершенно не хочу Вас эксплуатировать в вещах, к<отор>ые могут сделать другие 2) уже условилась со Струве[65], с к<отор>ым отправлюсь во вторник на Tokio[66] (торговаться будет — он).

Сняв зал, тотчас же Вас извещу и оповещу в газетах. Нынче в однодневной газете должны появиться мои Démons[67].

Целую вас и от всей души благодарю.

МЦ.

Впервые — НП. С. 507 508. СС-7. С. 296. Печ. по СС-7.

14-37. В.Н. Буниной

Vanves (Seine)

65, Rue J<ean->B<aptiste> Potin

10-го февраля 1937 г., среда

Дорогая Вера.

Сняла Salle Tokio на 2-ое марта[68], вторник — за 125 фр<анков>, дала 25 фр<анков> задатку. Огромное спасибо за сбавку и все хлопоты, — я на все письма тотчас же Вам ответила, не понимаю — как Вы могли не получить, а на последнее Вам Аля позвонила.

Билеты доставлю на самых днях, скорей всего — завтра, будут от руки. В четверг Струве ласт первую заметку о вечере[69].

До свидания, целую Вас и еще раз горячо благодарю.

МЦ.

Впервые — Цветаева М. Статьи и тексты. Wien, 1992. С. 218 (Wiener slawistischer Almanach. Sonderbamd 32; публ. Е.И. Лубянниковой). СС-7. С. 297. Печ. по СС-7.

15-37. В.Н. Буниной

Дорогая Вера,

Не удивитесь, если в следующий четверг увидите в газетах другой зал, — я от Tokio отказалась. И вот почему: со всех сторон слышу, что моя (демократическая) публика туда не пойдет, что привыкли меня слышать в бедных залах — и т. д. — и т. д. — и я сама чувствую, что это отчасти правда, что я́ и хороший зал — не вяжемся — (я — и хорошая жизнь…).

Не сердитесь. Ну́ — победней будет вечер, но моя странная совесть будет спокойна.

Как только сниму (не позже завтра, субботы) извещу Вас и пришлю билеты.

Купите Nouvelles Littéraires от 6-го февр<аля> и увидьте, что сделали с Пушкиным[70].

Целую Вас.

МЦ.

Vanves (Seine) 65, Rue J<ean->B<aptiste> Potin

12-го февраля 1937 г., пятница

Впервые — НП. С. 510. СС-7. С. 297. Печ. по СС-7.

16-37. В.Н. Буниной

Vanves (Seine)

65, Rue J<ean->B<aptiste> Potin

<19 февраля>[71] 1937 г., пятница

Дорогая Вера,

Всё знаю и не виновата ни в чем: без меня меня женили (на заведомо-имеющем быть пустым зале Ласказ)[72]. Дальше: мои билеты ничтожества — осознаю это с грустью. Я две недели просила Алю купить мне какой-то специальной бумаги — и плотной и тонкой — для собственноручных билетов, она все дни и весь день в Париже и все писчебумажные места знает — и ничего. Наконец я попросила знакомого, имеющего отношение к типографии. Цена — 35 фр<анков>! Тогда попросила отпечатать на машинке на плотной бумаге, принес — это. (11 фр<анков>.)

Ну, будь что́ будет. Вечеру этому совсем не радуюсь, ибо ненавижу нелепость, а получается — сплошная.

Целую Вас и благодарю за неутомимость: я бы на Вашем месте — завела руки за спину. (И, кажется — на своем.)

МЦ.

P.S. Посылаю 15 — на полное авось.

(У меня их — двести!!!)

Впервые — НП. С. 511. СС-7. С. 297–298. Печ. по СС-7.

17-37. Ф.А. Гартману

Vanves (Seine) 65, Rue J<ean->B<aptiste> Potin

8-го февраля <марта>[73] 1937 г., понедельник

Дорогой Фома Александрович,

Пока — всего два слова, ибо я на самых днях должна сдать рукопись — Мой Пушкин — около ста страниц (мелких) ВОТ ТАКИМ ПОЧЕРКОМ.

Сердечное спасибо за привет! Вечер прошел из ряду вон хорошо, отлично: мы с залом были — одно, и это одно было — Пушкин[74].

— Посылала я Вам уже или нет оттиск моих пушкинских переводов?[75] Или только рукописную (ма-аленькую!) няню?[76] Посылаю оттиск на авось, если уже есть — верните, пожалуйста.

От того общества (романсы Римского-Корсакова)[77] пока — ничего. Очень надеюсь. Люблю эту работу. (Всякую работу люблю, всё что можно сделать руками.)

До свидания. Очень огорчена болезнью Вашей жены[78], и Вашим самочувствием.

Как только освобожусь — напишу еще. У меня в жизни разные важные события. Очень хочу с Вами встретиться.

Еще раз — спасибо.

МЦ.

<Приписки на полях:>

Вы — милый, внимательный, на старинный лад — друг.

P.S. Эпиграф к Вашему местожительству:

Февраль — кривые дороги[79] (Народная примета, даже — календарная).

Второе P.S. Нашла гениальную вещь из еврейской (ма-аленькой!) жизни в Голландии, написанную двумя голландцами, из которых один (и главный) явно — голландка[80]. При встрече дам прочесть. Лучше нельзя и нет.

Третье P.S. А нос у Вас (нас) не еврейский, а древнегерманский.

Впервые — Русская мысль. 1992. 16 окт., спец. прилож. С. 11 (публ. Е.Б. Коркиной). СС-7. С. 470. Печ. по СС-7.

18-37. В.Н. Буниной

Vanves (Seine)

65. Rue J<ean->B<aptiste> Potin

11-го февраля <марта>[81] 1937 г., четверг

Дорогая Вера.

Может быть Вы уже знаете, вчера, с 9-го на 10-ое[82] ночью, умер Замятин — от грудной жабы.

А нынче, в четверг, мы должны были с ним встретиться у друзей, и он сказал: — Если буду здоров…

Ужасно жаль, но утешает мысль, что конец своей жизни он провел в душевном мире и на свободе.

Мы с ним редко встречались, но всегда хорошо, он тоже, как и я, был: ни нашим ни вашим.

_____

Вера милая, огромное спасибо за вечер, за досланные 20 фр<анков>, за неустанность Вашей дружбы.

Есть люди, из моих друзей, которые не продали ни одного билета, и по-моему это — не друзья. Я не от жадности говорю, а от глубочайшего непонимания такого толкования дружбы, меня такое внешнее равнодушие внутренне рознит, п<отому> ч<то> я дружбы без дела — не понимаю.

Но, в общем, вечер прошел отлично, чистых, пока, около 700 фр<анков> и еще за несколько билетов набежит. Я уже уплатила за два Муриных школьных месяца, и с большой гордостью кормлю своих на вечеровые деньги, и домашними средствами начала обшивать себя и Мура.

Еще раз — огромное спасибо!

О вечере отличный отзыв в Сегодня[83], и будет отзыв в Иллюстрированной России[84], а Посл<едние> Нов<ости> — отказались, и Бог с ними!

Получаю множество восторженных, но и странных писем, в одном из них есть ссылка на Ивана Алексеевича — непременно покажу при встрече. Но Вы скоро едете? Если не слишком устанете — позовите.

(Никто не понял, почему Мой Пушкин, все, даже самые сочувствующие, поняли как присвоение, а я хотела только: у всякого — свой, это — мой. Т. е. в полной скромности. Как Klärchen у Гёте говорит в Эгмонте[85] — про Эгмонта: — Mein Egmont… А Руднев понял — как манию величия и прямо пишет…)

Обнимаю Вас. Сердечный привет Вашим.

М.

<Приписка на полях:>

Аля едет на самых днях[86], но уже целиком себя изъяла, ни взгляда назад… А я в детстве плакавшая, что Старый Год кончается — и наступает Новый… «Мне жалко старого Года…»

Впервые — НП. С. 508–510. СС-7. С. 298. Печ. по СС-7.

19-37. В.Ф. и О.Б. Ходасевич

Vanves (Seine), 65, Rue J<ean->B<aptiste> Potin

13-го марта 1937 г., суббота

Дорогой Владислав Фелицианович и дорогая Ольга Борисовна,

Не дивитесь моему молчанию — Аля уезжает в понедельник[87], т. е. послезавтра, весь дом и весь день сведен с ума — завалы вещей — последние закупки и поручения, — неописуемо.

Как только уедет — я ваша.

Я, вообще, ваша — сейчас долго объяснять — но, чтобы было коротко: мои, это те и я — тех, которые ни нашим ни вашим. С горечью и благодарностью думала об этом вчера на свежей могиле Замятина[88], с этими (мысленными) словами бросила ему щепотку глины на гроб. — Почему не были?? Из писателей была только я — да и то писательница. Еще другая писательница была Даманская[89]. Было ужасно, растравительно бедно́ — и людьми и цветами, — богато только глиной и ветрами — четырьмя встречными. Словом, расскажу при встрече, надеюсь скорой. Есть очень любопытный изустный рассказ — о Москве сейчас. Обнимаю и скоро окликну.

МЦ.

С Замятиным мы должны были встретиться третьего дня. в четверг. 11-го, у общих друзей. Сказал: — Если буду здоров.

Умер 10-го, в среду, в 7 ч<асов> утра — один[90]. Т. е. в 7 ч<асов> был обнаружен — мертвым.

У меня за него — дикая обида.

Впервые Новый журнал. 1967. № 89. С. 113-114 (публ. С. Карлинского). СС-7. С. 468. Печ. по СС-7.

20-37. А.С. Головиной

Vanves (Seine) 65, Rue J<ean->B<aptiste> Potin

7-го апреля 1937 г., среда

Аллочка!

Надеюсь быть у Вас в пятницу. Хотела — экспромтом — вчера, но Мур не отпустил — «мой первый школьный день, и вы вдруг уходите» и т. д. Да было и поздновато.

Привезу Вам крохотные чудные туфли, один страх — что малы.

Целую Вас.

До послезавтра!

МЦ.

Впервые Шур Леонид. Три неопубликованных письма Марины Цветаевой. Доклады симпозиума Марина Цветаева и Франция. Новое и неизданное. М.: Русский путь, 2002. С 100–102. Печ. по тексту первой публикации.

21-37. A.Э. Берг

Vanves (Seine) 65, rue J<ean->B<aptiste> Potin

12-го апреля 1937 г., среда

Дорогая Ариадна,

Не знаю Вашего адреса и пишу на Ольгу Николаевну[91]. От нее знаю, что вы уже у себя, знаю и о болезни детей — помню как двухлетний Мур гнал от себя докторшу — Уходи, противная краснуха!

а она, не понимая, одобряла: — Вот Мо́лодец! Так и нужно гнать болезни!

Но жаль все-таки, что на первых порах Вашей новой жизни — такое осложнение.

О<льга> Н<иколаевна> пишет, что квартира небольшая, но хорошая, веселая (а у меня — небольшая и нехорошая! мечтаю переехать: извела третья печна́я — трехпе́чная зима — все утра простояла на коленях, выгребая и протрясая) — а я всё вспоминаю Ваши сады, которые у меня все слились в один: огромный, — я очевидно их сложила, а м<ожет> б<ыть> и перемножила.

Как я помню одно наше с Вами гулянье, м<ожет> б<ыть> последнее. вечерело. Вы мне показывали молодые бобы, а потом дали мне розы, а дом уже был совсем темный. Слово Garches[92] для меня навсегда магическое, для Вас — нет и не может быть, п<отому> ч<то> там шла Ваша жизнь, я же попадала в чей-то сон, немножко как Domaine sans nom{25} — да там Вы мне его (Meaulnes[93]) и дали… (Правда, Meaulnes, son grand rêve{26} — немножко кусочек нашей жизни? С нами было. (Я (в книге) невыносимо только когда его нет. Когда оно есть — это лучшее слово и имя.)

Пишите, милая Ариадна, не смущаясь собственными долгими перерывами, — не будем считать и считаться.

У меня к Вам большая просьба, но скажу ее только после Вашего ответа.

До свидания! Когда в Париж? Непременно предупредите заранее, хорошо бы вместе съездить на волю, па целый день. Сейчас начинаются чудные дни.

Пишите.

Обнимаю

МЦ.

<Приписка на полях:>

Пишете ли — книгу своего детства и юности? Что делаете весь день? Есть ли кто-нибудь при детях?[94] А м<ожет> <быть> у Ваших краснухи не было? У меня было впечатление, что переболели все.

Впервые — Письма к Ариадне Берг. С. 76–77. СС-7. С. 507–508. Печ. по СС-7.

22-37. С.М. Лифарю

<Около 20 апреля 1937 г.[95]>

Многоуважаемый Сергей Михайлович,

Может быть Вы видели мою рукопись Стихов к Пушкину, принесенную мною по просьбе господина Сем<енченкова> на выставку?[96] О дальнейшей судьбе ее я не знаю. Полагаю, что она есть на руках у Г<осподи>на С<еменченкова> и очень прошу Вас, если она Вам нужна, взять ее себе — от меня на память. Большинство этих стихотворений никогда не печаталось[97], и они впервые все вместе переписаны.

Я часто вижу Вас на писательских вечерах и потому подумала, что мои стихи, особенно к Пушкину, могут быть Вам радостны.

Впервые — СС-7. С. 646. Печ. по СС-7.

23-37. А.А. Тесковой

Vanves (Seine)

65, Rue J<ean->B<aptiste> Potin

2-го мая <1937 г.>, первый день русской Пасхи

Христос Воскресе, дорогая Анна Антоновна! (Убеждена, что и Вы русскую Пасху считаете немножко своей.) Несколько дней тому назад с огорчением увидела из Вашей приписочки, что Вы моего большого письма вскоре после Алиного отъезда[98] с описанием его и предшествующих дней, не получили, — потому-то Вы говорите о моем долгом молчании — а я как раз удивлялась, почему так долго молчите — Вы. Может быть дала кому-нибудь опустить в городе (от нас идет на́-день дольше) — и человек протаскал или забыл в снятом пиджаке, — сейчас невозможно установить, ни восстановить, — с Алиного отъезда уже полтора месяца — уехала 15-го марта.

Повторю вкратце: получила паспорт, и даже — книжечкой (бывают и листки), и тут же принялась за обмундирование. Ей помогли — все: начиная от С<ергея> Я<ковлевича>, который на нее истратился до нитки, и кончая моими приятельницами, из которых одна ее никогда не видала (мы жили совершенно разными жизнями, и тех людей, с которыми она проводила всё время и даже — жизнь, я впервые увидела на вокзале) — не говоря уже о ее друзьях и подругах. У нее вдруг стало всё: и шуба, и белье, и постельное белье, и часы, и чемоданы, и зажигалки — и всё это лучшего качества, и некоторые вещи — в огромном количестве. Несли до последней минуты, Маргарита Николаевна Лебедева (Вы м<ожет> б<ыть> помните ее по Праге, «Воля России») с дочерью[99] принесли ей на вокзал новый чемодан, полный вязаного шелкового белья и т. п. Я в жизни не видала столько новых вещей сразу. Это было настоящее приданое. Видя, что мне не угнаться, я скромно подарила ей ее давнюю мечту — собственный граммофон, для чего накануне поехала за тридевять земель на Marché aux Puces{27} (живописное название здешней Сухаревки), где, весь рынок обойдя и все граммофоны переиспытав, наконец нашла — лучшей, англо-швейцарской марки, на манер чемодана, с чудесным звуком. В вагоне подарила ей последний подарок — серебряный браслет и брошку-камею и еще крестик — на всякий случай. Отъезд был веселый — так только едут в свадебное путешествие, да и то не все. Она была вся в новом, очень элегантная (и чужая, но это уже — давно: годы…) перебегала от одного к другому, болтала, шутила. Когда тронулся поезд, я ждала, что хоть слово — отцу: — Папа, приезжайте скорей! или: — Папа, спасибо! (отец для нее сделал — всё, помимо внутреннего — безумно-занятый бегал для нее по магазинам, покупая дорожные стаканы, ножи и вилки, думая о каждой мелочи…) — но — ничего: какие-то слова каким-то людям. Но — характерно — никто не плакал, ни одной слезы. А она — просто веселилась.

Потом очень долго не писала, хотя С<ергей> Я<ковлевич> умолял ее сразу дать телеграмму. Я — совершенно не беспокоилась, он — безумно. Потом начались и продолжаются письма — пустые, и чем дальше — тем пустее, видно, что написаны в 10 мин<ут>, а то и в 5 минут — присела с блокнотом на коленях — отписки. «Много интересных людей…» (ни кто, ни что)… переводы (неизвестно какие)… немножко про погоду — вообще точно уехала из Ванва в Версаль, — да и то больше напишешь!

Живет она у сестры С<ергея> Я<ковлевича>, больной и лежачей[100], в крохотной, но отдельной, комнатке, у моей сестры[101] (лучшего знатока английского на всю Москву) учится по-английски. С кем проводит время, как его проводит — неизвестно. Первый заработок[102], сразу как приехала — 300 рублей, и всяческие перспективы работы по иллюстрации. Ясно одно: очень довольна. Лебедевым — полтора месяца как уехала — не написала ни разу, даже открытки. А почти что выросла в их доме, ездила с ними по летам в Бретань, в Париже годы бывала у них ежедневно, она там была — как дочь. Они, верней: оне (он сейчас в Америке) объясняют это, или пытаются объяснить — ее страхом (он — бывший морской министр), но 1) страх — вещь презренная, 2) могла бы написать через меня. Нет, просто — забыла: себя, ту, то — всё.

После ее отъезда (тогда как раз я Вам писала то большое письмо) я полных две недели убирала и выносила за ней грязь. Бросила всё внутреннее: все письма, все детские рисунки, почти все книги, что я ей подарила, даже свою первую французскую — Contes du Chanoine Schmidt{28} 1840 г<ода>[103], с бесчисленными гравюрами — и всё это валялось чуть ли не под ногами, и весь дом был полон просто — хламом, полные полки картонок неизвестно с чем и по всем углам — узлы (с грязным рваным бельем), я две недели работала как негр — вычищая.

Полтора месяца прошло — я по ней не скучаю. Расставание произошло намного раньше — и раз навсегда. Жить я больше с ней никогда не буду. Мне чужда ее природа: поверхностная, применяющаяся, без сильных чувств, без единого угла. Это не возраст, это — суть, вскрывшаяся с той минуты когда она вышла из под моего давления, стала — собой.

_____

Вы спрашиваете о моей дружбе с Головиной. Она очень больна, месяцами не встает (я только раз видела ее на ногах), очень проста и человечна (брат ее оказался мелким подлецом, совершенно бездушным, но это не всё), очень ко мне привязана, неизменно мне радуется и ничего не требует. Она несравненно лучше своих стихов: ничего искусственного (простите за кляксу: пишу stylo{29} старой системы: не доглядишь — прольется). Во многом — ребенок. Город ее не испортил, но здоровье ее — сгубил. Не рассказывайте моего отзыва Бему, а то он напишет ей, и получится, что я ее только жалею, а это — не совсем так, п<отому> ч<то> и уважаю — она совершенно лишена эгоизма, никогда не жалуется, во всем обратное своему брату (Штейгеру) который — лжив, мелок, себялюбив, расчетлив, а по отношению к ней — подлец. (Я с ним, не зная его, нянчилась целое лето, м<ожет> б<ыть> я Вам писала?)[104]. Так что на ней я от него — отдохнула.

Кончаю, п<отому> ч<то> нужно идти на рынок. Приедете ли, дорогая Анна Антоновна, на выставку?[105] Сделайте — всё. Это — эпоха. (1900 г. по 1937 г.) Между этими датами — двух всемирных выставок — кончился один мир и начался новый. Я осталась в старом.

Обнимаю Вас и очень жду весточки.

МЦ.

Впервые — Письма к Анне Тесковой. 1969. С. 151–152 (с купюрами): СС-6. С. 450–452. Печ. полностью по кн.: Письма к Анне Тесковой, 2008. С. 272–275.

24-37. Богенгардтам

Vanves (Seine)

65, Rue J<ean->B<aptiste> Potin

3-го мая 1937 г.

Христос Воскресе, дорогие Богенгардты!

Простите, что заставили даром ждать, но освободиться никак не удалось — была бы страшная обида, а известить уже не было возможности[106].

Целую вас всех, Сережа просит передать привет и поздравления.

МЦ.

Печ. впервые по копии с оригинала, хранящегося в архиве Дома-музея Марины Цветаевой в Москве.

25-37. Богенгардтам

Vanves (Seine) 65, Rue J<ean->B<aptiste> Potin

21-го мая 1937 г., пятница

Дорогие Богенгардты,

Очень большая просьба: отберите у Анастасии Евгеньевны[107] мои два берета: один голубой — готовый (дала на фасон) и другой — коричневый — неизвестно в каком виде, но во всяком случае ей дано было два мотка (100 грамм) lin{30}. В Страстной четверг она показывала мне начало и обещала выслать оба на следующей неделе — и уже добрых три недели прошло — и в конце концов они пропадут. Что бы она ни говорила — отбирайте решительно, потому что это явное издевательство и она явно решила на меня наплевать.

Я ее предупредила, что если до понедельника (17-го) не получу, попрошу Вас отобрать. А нынче уже пятница, 21-ое — и ни беретов, ни ответов.

Если она, паче чаяния, кончила коричневый, заплатите ей, пожалуйста, 4 фр<анка> моего долгу, если же не кончила — не давайте ничего и отбирайте. (Чувствую, что это сделает Ольга Николаевна[108].) Она предупреждена. Если же будет сопротивляться, передайте ей, что тогда сама приду, и отберу, и отберу силой, с треском и звоном.

Я ее сейчас считаю способной на все.

Итак: у нее голубой берет (готовый) и коричневый (начатый), т. е. два коричневых мотка. Материал дорогой и я совсем не хочу его терять. Со мной она повела себя на редкость хамски.

Очень прошу, когда выручите, переслать мне все это посылочкой échantillon recommandé{31} (розовая почтовая бумажка), я мгновенно возмещу марками, либо — если Вам придется уплатить ей 4 фр<анка> — все вместе деньгами.

А<настасия> Евг<еньевна> — хамка потрясающая. Так обидно, что нечем ее наказать.

Обнимаю Вас всех и прошу прощения за неприятное поручение, но сейчас ехать самой мне очень трудно.

МЦ.

<Приписка на полях:>

Она на мне заработала около 200 фр<анков>. А коричневый берет ею взят в вязку уже добрых шесть недель, а может быть и все 2 месяца. Она — хамка. Но Вы это знаете!

Печ. впервые по копии с оригинала, хранящегося в архиве Дома-музея Марины Цветаевой в Москве.

26-37. В.В. Вейдле

Vanves (Seine)

65, Rue J<ean->B<aptiste> Potin

26-го мая 1937 г., четверг[109]

Дорогой Владимир Васильевич,

Очень тронута неизменностью Вашего участья[110]. — Ничего не получила, — они наверное думают, что на гонорары существует давность и что она — прошла. Но написала я им еще до давности — с месяц назад — и тоже ничего.

Если Вам не трудно, возьмите у них за меня и известите — мне гораздо приятнее получить от Вас и у Вас, чем не-получить в редакции, в которую я совсем не знаю как ехать. (А м<ожет> б<ыть> и редакции уже нет? Т. е. журнал давно кончился и «directeurs»{32} поделили между собой письменный стол, табурет, машинку и остающиеся экземпляры?)

Жду весточки, сердечно Вас благодарю, приношу извинения за заботу и приветствую.

МЦ.

Впервые — ЛО. 1990. № 7. С. 104. СС-7. С. 638. Печ. по СС-7.

27-37. А.К. и О.Н. Богенгардт

Vanves (Seine) 65, Rue J<ean->B<aptiste> Potin

29-го мая 1937 г., суббота

Дорогие Антонина Константиновна и Ольга Николаевна!

Оба письма получила, большое спасибо, очень смущена обременением вашей, и без того трудной жизни. (Ан<астасия> Евг<еньевна негодяйка, повторяю без всякой для себя пользы, но с усладой.)

Но сама за беретами приехать никак не могла, п<отому> ч<то> села за переписку большой рукописи для новою (дальневосточного) журнала[111], — работа срочная, а времени для нее почти нет, весь день занят домом. А тут еще моль залетала — пора все нафталинить, и т. д.

Как только немного освобожусь — окликну и сговоримся о встрече. Радуюсь хотя маленькому, но все же нужному денежному притоку (тетя) и надеюсь, что она не слишком будет капризничать[112].

Да, очень важное! Не соберутся ли Ольга Николаевна и Всеволод на вечер пушкинского романса[113] 8-го, под патронажем Александра Бенуа[114]. Будет очень хорошее (русское и франц<узское>) пенье: и Глинка, и Бородин, и совр<еменные> композиторы, — голоса хорошие. Потом я почитаю свои франц<узские> переводы. Билет мне дадут даром, п<отому> ч<то> я гонорара за выступление не получаю для души — в чудной зале, где сидят не рядами, а вольно. Хотите? Только, тогда, ответьте сразу, чтобы я успела известить устроителей и добыть билеты.

Пенье, музыка, немножко стихов. Вечер — чтобы познакомить французов с Пушкиным.

_____

Жду ответа. Если да, адрес узнаю и сообщу, так же как и точный час, а м<ожет> б<ыть> и программу достану.

МЦ.

Целую и благодарю

<Приписка вверху на полях на первой странице листа:>

P.S. Как только получу береты, вышлю марки.

<Приписка вверху на полях на обороте листа:>

P.S. Мы 65, Rue J<ean->B<aptiste> Potin, а не 33 (33 был раньше, но уже 2 года как сменили).

Печ. впервые по копии с оригинала, хранящегося в архиве Дома-музея Марины Цветаевой в Москве.

28-37. А.А. Тесковой

Vanves (Seine)

65, Rue J<ean->B<aptiste> Potin

14-го июня 1937 г., понедельник.

Дорогая Анна Антоновна! Смотрю на Ваш Мариенбад и вижу — гётевский. («Ваш — в кавычках: гётевский и есть — Ваш!)

<«>Ist denn die Welt nicht übrig? Felsenwände

Sind sie nicht mehr gekrönt von heiligen Schatten?

Die Ernte, reift sie nicht? Ein grün Gelände

Zieht sich’s nicht hin am Fluss durch Busch und Matten?

Und wölbt sich nicht das überwertlich Grosse,

Gestalenreiche, bald Gestaltenlose?»{33} [115]

_____

Этим он тогда утешал себя от нее, этим он сейчас утешает нас от них (всех: тайных советников, пролетариев, жирных тел, злобных толп, семиэтажных гостиниц… вместо тех домиков…)

— Ins Herz, zurück! Dort wisst du’s besser finden!{34} [116]

Была на выставке. Эти фигуры — работа женская[117]. Сов<етский> павильон похож на эти фигуры: есть — эти фигуры. А немецкий павильон есть крематорий + Wertheim{35}. Первый жизнь, второй смерть, причем не моя жизнь и не моя смерть, но всё же — жизнь и смерть. И всякий живой — та́к скажет. Видела 5 павильонов — на это ушло 4 часа — причем на советский добрых два. Если интересно — обещаю написать подробно. (А, догадалась! Первый — жизнь, второй — мертвечина: мертвецкая.) Павильон не германский, а прусский и мог бы быть (кроме технических новоизобретений) в 1900 году. Не фигуры по стенам, а идолы. Кто строил и устраивал???

_____

Неужели Вы не приедете на выставку? И неужели приедете — когда меня не будет? (Если уеду — то в начале июля до конца сентября. Есть надежда на Океан, который для меня Мурино младенчество — и встречи с Рильке…)

А это — мой павильон. (И фон и передний план. А сижу — сама я: в другом образе…)[118]

_____

От Али частые письма. Пока — работа эпизодическая, часто анонимная, но хорошо оплаченная, сейчас едет с сестрой С<ергея> Я<ковлевича> (с которой живет) в деревню, а осенью надеется на штатное место в Revue de Moscou. Очень довольна своей жизнью. Пишет, что скучает, но если бы была способна на настоящую «скуку» (любовь) — не уехала бы. Кроме того, четыре года ежедневно доказывала мне свое равнодушие — чтобы не сказать хуже… Дай ей Бог.

_____

Очень много нужно Вам написать, дорогая Анна Антоновна, но у меня срочная перебелка рукописи ПУШКИН И ПУГАЧЕВ для нового большого серьезного русск<ого> журнала «Русские Записки»[119], имеющего выходить в Шанхае. Если есть вид мариенбадского дома, где жил Гёте — пришлите! Хотелось бы также хороший его старый портрет. Пишите! Целую, всегда помню и всегда люблю.

М.

В Мариенбаде, увы, не была никогда. Дед и мать (девочкой) — постоянно.

Впервые — Письма к Анне Тесковой. 1969. С. 153 (с купюрами). СС-6. С. 452. Печ. полностью по кн.: Письма к Анне Тесковой, 2008. С. 275–277.

29-37. В.И. Лебедеву

Vanves (Seine) 65, Rue J<ean->B<aptiste> Potin

23-го июня 1937 г. среда

Дорогой Владимир Иванович,

Наконец-то Вы слышите мой голос — что́ вовсе не значит, что я Вас забыла. Вспоминала Вас — на выставке[120] — на дивном сов<етском> фильме Юность Пушкина[121] — все дни «процесса» восьми (NB! на выставке на одной из стенных картин — чуть ли не в человеческий рост — Т<ухаче>вский: видела за несколько дней до казни, не знаю убрали ли его)[122] — совсем недавно, при оправдании Алексеева с защитником-Керенским[123]… Мне очень недостает Вашего молниеносного отзыва на всякое событие.

Вы уже наверное знаете, что мы, кажется (тьфу, тьфу, не сглазить!) все вместе: Маргарита Николаевна, Ируся, Мур и я — а наездами и С<ергей> Я<ковлевич> — будем жить в Lacanau, под Бордо, с огромным плажем, огромным лесом и даже озерами. Едем приблизительно в одно время, т. е. после «детских» (кавычки — для Ируси[124]) экзаменов, — до 10-го. Едем мы — на свою «виллу», т.е. cabanon[125] в саду, М<аргарита> Н<иколаевна> с Ирусей в пансион, кажется — очень хороший.

— Дай Бог!

От Али постоянные письма. Нажила себя 2 сухих плеврита (уезжала не было ни одного) с ежедневной t° и сильным похудением. Сейчас едет в Архангельское, с сестрой С<ергея> Я<ковлевича>, а потом поступает на штатную службу в Revue de Moscou (не Journal) — рисовать, переводить, писать свое. Жизнью очень довольна, хотя были уже маленькие разочарования, о которых — устно, но которые она первая же приветствует, ибо «никогда нельзя проявить достаточно бдительности» (по-моему — доверия.) Круга людей, среди к<оторо>го она живет — я не вижу: пишет только о родных и не называет ни одного нового имени, а зная ее, сомневаюсь, чтобы их не́ было… В общем — довольна, а наладится служба (пока была только эпизодическая работа) — вживется (и сживется) и совсем (со всем).

Простите за такое короткое письмо, дорогой Владимир Иванович, но столько предъотъездных дел! С Океана напишу как следует.

Обнимаю Вас.

МЦ.

P.S. Письмо Мура — по собственному почину, писал первый и уже давно, и все ворчал, что — задерживаю.

Впервые — Пераст. М.: Дом-Музей Марины Цветаевой, 1997. С. 43–44. Печ. по тексту первой публикации.

30-37. А.А. Тесковой

Lacanau-Océan (Gironde)

Av<enue> des Frères Estrade

Villa Coup de Roulis

16-го июля 1937 г.

Дорогая Анна Антоновна!

Приветствую Вас с Океана. Мы здесь шестой день. (Мы: Мур и я, С<ергей> Я<ковлевич> приедет в августе.) Это мое четвертое море во Франции из к<отор>ых — третий океан, и вот скажу Вам, что каждый раз — разное. S<ain>t Gilles (Пастернак, Рильке, Мурины первые шаги) — рыбацкая деревня, Pontaillac — курорт, La Favière[126] — русский дачный морской поселок, и наконец. Lacanau-Ocèan — пустыня: пустыня берега, пустыня океана. Здесь сто лет назад не́ жил никто, место было совсем дикое, редкие жители — из-за болот — ходили на ходулях. И что-то от этого — не от ходуль, а от дикости — осталось. Здесь, напр<имер>, ни одного рыбака, ни одной лодки — и ни одной рыбы. Просто — нет. В Фавьере — ловили, но не продавали, здесь — просто не ловят. Странно? Но — та́к.

Поселок новый, постоянных жителей — несколько семей, остальные — сдают и живут только летом. Огромный, безмерный пляж, с огромными, в отлив, отмелями. И огромный сосновый лес — весь са́женый: сосна привилась и высушила болота. (Но и болота-то — странные: на песчаных дюнах, даже трудно верить.) Во всем лесу (100 кил<ометров> одна (цементированная) тропинка: песок — дорог не держит, следов не держит. Неподалеку (уже ходили) пресное озеро откуда?! Там старый, старый старик пас стадо черных коров с помощью одноглазой собаки. Там я впервые увидела траву и чуть-чуть земли. Здесь земли нет совсем.

Живем мы в маленьком (комната, кухня, терраска) отдельном домике, в маленьком песчаном садике, в 5 мин<утах> от моря. Домик чистый и уже немолодой, все есть, мебель деревенская и староватая: все то, что я люблю. Хозяев — они же владельцы Единственного пляжного кафе — почти не видим: уходят утром, приходят ночью.

Еда — дороже, чем в Ванве, мясо недоступно: не покупала ни разу, рыбы, как я уже сказала, нет совсем, морковки продаются поштучно (25 сант<тимов> штука), к фруктам не подступишься — спасаемся кооперативом, к<отор>ый каждый день выставляет какую-н<и>б<удь> дешевку. Ее и едим.

Дачников, пока, довольно мало — главный съезд в августе — общий тон очень скромный: семьи с детьми, — никаких потрясающих пижам, никакой пляжной пошлости. Хорошее место — только если бы рыба!

Купанье — волны. Плавать почти нельзя. Дно мелкое, постепенное. За два дня было целых три утопленника, к<отор>ых всех троих спас русский maitre-nageur{36}, юноша 21-го года, филолог: японовед. В прошлом году он спас целых 22 человека. Люди, не умеющие плавать, заходят по горло в воду и при первой волне — тонут. А волны непрерывные и сильные: здесь не залив, а совершенно открытое море.

_____

Прочла (здесь уже) Sigrid Undset — «Ida-Elisabeth»{37} [127] Первое разочарование: Ida. Правда пустое, дамское, лжепоэтическое и не старинное, а старомодное — имя? (Что́ бы: Anna-Elisabeth!) А дальше и разочарования не было, п<отому> ч<то> я знала, что 1) второй Kristin ни ей, ни мне, никому не написать, 2) читала Jenny[128] и не полюбила. Ей (Унсет) дано только (!!!) прошлое, гений только на прошлое. Кто́ эта Ida-Elisabeth? Что́ в ней такого, чтобы Undset о ней писать, а нам читать — 500 стр<аниц>? Где-то она сама о себе говорит, что она Durchschnittmensch{38}. Durchschnittmensch — и есть. Никакой личности, никакого очарования, — только хорошее поведение. Этого — для героини — мало. И дети бесконечно лучше даны в Kristin, чем здесь. Хороша, конечно, природа, но мне — как в жизни в ней мешает Auto и Moto: ее героиня полкниги ездит на автомобиле.

С нетерпением жду Ва́шей оценки, дорогая Анна Антоновна: читая, всё время о Вас думала: на Вас оглядывалась.

Но я все-таки никогда не думала, что Unset способна на скучную книгу!!!

_____

А вот С<ельма> Лагерлёф — не способна. Какая услада — после Ida-Elisabeth — eе Morbacka[129]: их трехсотлетняя родовая усадьба, где она родилась и выросла, к<отор>ую пришлось продать и к<отор>ую она потом, уже пожилая, выкупила: дом и сад. Если читали напишите, если не читали — прочтите, тут же, летом. И подумайте, что ей 80 <подчеркнуто дважды> лет!

_____

Пишу свою Сонечку[130]. Это было женское существо, которое я больше всего на свете любила. М<ожет> б<ыть> — больше всех существ (мужских и женских). Узнала от Али, что она умерла — «когда прилетели Челюскинцы»[131]. И вот теперь — пишу. Моя Сонечка должна остаться. Было это весной-летом 1919 г. Без малого — 20 лет назад! (Уехала я в 1922 г. А из Чехии — в 1925 г. Боже! Как годы летят!)

Эпиграф к моей Сонечке, из V<ictior> Hugo:

Elle était pâle — et pourtant rose,

Petite — avec de grands cheveux…{39} [132]

Откликнетесь поскорей, дорогая Анна Антоновна! Пишу по старому адр<есу>, п<отому> ч<то> Вас, наверное, уже нет в Мариенбаде, а нового деревенского Вашего местонахождения — не знаю.

Мур отлично себя ведет: утром сам занимается, помогает мне по хозяйству, много читает — и немножко скучает: у него нет товарища, — здесь на пляже никто не знакомится. У меня тоже нет товарища — но я привыкла.

Целую Вас, дорогая Анна Антоновна, и очень жду весточки.

МЦ.

Пишите Lacanau-Océan, п<отому> ч<то> есть другое Lacanau, без Océan, в песках без моря.

NB! Нечаянно оставила белую страницу. Ее заполняет Мур[133].

Впервые — Письма к Анне Тесковой, 1969. С. 153–155 (с купюрами). СС-6. С. 453–454. Печ. полностью по кн.: Письма к Анне Тесковой, 2008. С. 277–280.

31-37. Б.Г. Унбегауну

Lacanau-Océan (Gironde)

Av<enue> des Frères Estrade

Villa Coup de Roulis

28-го июля 1937 г.

Дорогой Борис Генрихович! Где Вы и что́ Вы? Мы с Муром — на Океане[134], совсем пустынном и пустом: ни лодки, ни рыбака, ни рыбы, ни краба — только отлив и прилив.

Наше Lacanau — дачный поселок, совсем недавний: ни одного старого дома (вспоминала Вас и Борм!)[135] — приехали, верней: заехали мы сюда по совету нашего знакомого — русского maitre-кадет’а{40} [136]. Знакомых нет совсем, живем с Муром монахами: я по утрам пишу, он готовит Devoirs de Vacances{41}, потом на пляж (100, а м<ожет> б<ыть> и 1000 фавьерских пляжей — 100 вёрст! — в ледяное море отлива.

У нас свой отдельный домик — комната и кухня — в саду с одним деревом. Хозяева весь день в своем кафе на пляже, мы одни царствуем.

Вторая часть дня — либо опять пляж, либо сосновый лес (к<оторо>го на этой открытке не видать, но он — есть: целых 60 километров! Природа здесь — безмерная и безмерно-однообразная: как чей-то непробудный сон.

Жаль, что гулять не с кем: есть — в 10-ти кил<ометрах>, а одно и ближе, — пресные озера, огромные. Но Мур неудержимо хочет в море, так что прогулки — откладываются.

(В Фавьер я не поехала, п<отому> ч<то> без Вас и Е<лены> И<вановны> мне Фавьер — не Фавьер.)

— Пишите о себе и о Е<лене> И<вановне>: удалось ли с<ъездить> в свои Karlovy Lazne (i?)[137]

А моя знакомая оттуда вернулась в Прагу — совершенно охромевшая[138]. Д<окто>р говорит: реакция. (Впрочем не оттуда, а из Марианских Лазней.) Где Таня? Где и как проходит Ва́ше лето? Когда в Страсбург?[139] Очень жду весточки.

(Надеюсь, что Вы оставили адрес и Вам перешлют.)

Обнимаю Вас и всегда помню и всегда по Вас скучаю.

МЦ.

<Приписки на полях:>

Е<лене> И<вановне>, если с Вами, сердечн<ый> привет. А если в «Лазнях». сообщите адрес.

Мы здесь до конца сентября. С<ергей> Я<ковлевич> приедет в августе погостить.

Впервые — Марина Цветаева в XXI веке. 2011. С. 281–283. Печ. по тексту первой публикации.

Письмо написано на двух открытках: 1) Бордо, набережная. На переднем плане пароход, отплывающий из Гавра в Буэнос-Айрес. Под его изображением приписка Цветаевой: Lacanau в 60-ти кил<ометрах> от Бордо: первое морское место. 2) Лаканау-Океан. Вид на пляжное казино.

32-37. А.С. Эфрон

Lacanau-Océan (Gironde) Av<enue>. Des Frères Estrade — Villa Coup de Roulis,

9-го августа 1937 г., понедельник

Милая Аля, во-первых — вернулся первый Canard[140], т. е. первая пара их, посылала плачевную (хотя и оплаченную) бандероль — российского штемпеля нету, в чем дело? что это за договор? Мур, сразу: — Нужно будет купить Code[141]. — Благодарю тебя: он наверное стоит двести франков — или двадцать, и окажется, что устарел. — Не понимаю в чем дело, а здешняя почта — малограмотная, запрашивать — безнадежно. Марок (ведь послано больше двух недель назад, до повышения тарифа) — сколько сказали на почте, и вещь явно границы не перешла. Теряюсь в догадках.

А только третьего дня — в безумное пёкло и заставляя жариться на плаже несчастного Мура — отправила тебе вторую пару канардов, которую так же — недели через три — получу — вместо тебя. Увы, увы! (Вторую бандероль — тоже пришлю.)

А теперь слушай — событие:

В субботу, 7-го, сижу и пишу Сонечку[142] и всё утро дивно пахнет сосновым костром — и я радуюсь. В 10½ — я как раз собираю мешок с купаньем, Мур уже давно на плаже — приходит хозяйка из кафэ и громко говорит с соседками, слышу: — oh que ça brûlt… Ça brûle ça brûle ça brûle{42} — и мысленно соглашаюсь, п<отому> ч<то> третий день пекло пуще фавьерского. Но когда: «40 kilomètres à l’heure… и la brigade ne suffit pas… и appel aux volontaires»{43} — я выхожу: оказывается с четверго́вой ночи, т. е. уже третьи сутки горят — ланды[143], т. е. ГОРИМ — и телефонное сообщение с Lacanau-Ville (километров — 10) прервано, п<отому> ч<то> сгорели провода — и столбы.

Пока что — всё так же чудесно пахнет.

Часов в пять приходят М<аргарита> Н<иколаевна> с Ирусей[144] — на угощение: устрицы и rosé{44} — я как раз получила от папы деньги (доживала последние 5 фр<анков>). Сидим, я к ужасу М<аргариты> Н<иколаевны> простым ножом вскрываю устрицы (незаметно разрезаю себе дважды палец, который тут же заживает от морской воды) — Ируся поглощает, Мур (с отвращением) подражает, rosé чудное… так-до семи. Они идут в гостиницу обедать, сговариваемся встретиться в 9 ч<асов> на главной площади. Но когда в девять выходим — дым и гарь такие, что никого и ничего не видать и нечем дышать: жжет глаза и глот. Весь Lacanau — на площади — и всюду «le feu»{45} — и название мест — и скорость огня. Оказывается, огонь уже в Moutchic’e, куда мы недавно с Ирусей ходили в 4½ килом<етров>, — горит канал (здесь пять озер соединенных каналами), и вообще мы со всех сторон (четвертая — Океан) окружены пламенем. Небо в огромном зареве и зарницах, ни фонаря, ни звезд, тьма и гарь. Л<ебеде>вых, проискав на площади полчаса, не находим и возвращаемся домой — укладываться. Я отбираю тетради, иконы, янтари, identité{46}, деньги (NB! Напомнил — Мур!), Мурину с<ен>-жильскую фотографию и твою последнюю, только что полученную, и собираюсь нести всё это к М<аргарите> Н<иколаевне>, ибо их вилла — на дюнах, мы же в самом лесу и будем гореть — первые. Но пока увязываю — они, верней — оне — сами: полчаса искали нас на площади, как мы — их. Выходим вместе, я с кошёлкой, идем на плаж, но и там дышать нечем, море не чувствуется, глаза плачут и глотка отравлена. Плаж тоже полон: и прилив — полный: некоторые, не разобрав в темноте, оступаются в огромные лужи прилива, смех. Наверху, за дюнами — музыка: казино продолжает работать, т. е. молодежь — танцевать. Тут я чувствую величие ничтожества. Садимся на мокрый как губка песок (М<аргарита> Н<иколаевна> — тоже!) пытаемся пронюхать море (оно — почти на нас и мы — почти в нем) но — одна гарь, М<аргарита> Н<иколаевна> говорит об ишиасе, который мы наверное получим от такого сидения, встаем, бредем дальше, в полной тьме, босиком (М<аргарита> Н<иколаевна> — тоже!) натыкаясь на скелеты ободранных палаток, ничего не узнавая, присаживаемся на лестнице (с их виллы к морю) — огромное зарево — гарь — дышать нечем — слезы льют — везде народ — где-то барабан — везде — сирены — и уже около полуночи.

Наконец, уговариваю их отправляться к себе — у них 2-ой этаж и окно на море — а сами с Муром идем восвояси — добрать китайские книги — и захватить халаты для ночёвки на плаже. Непрерывные сирены — никто не спит — по́д ноги бросаются тоскующие ополоумевшие плачущие собаки — вести всё тревожнее: ветер — прямо на нас — с женщинами от гари делаются обмороки — дети щебечут. Я вспоминаю письмо 12-летней девочки с Мартиники — про пепельный дождь, который всё гуще и гуще — а мамы нет — а тетя плачет а я пишу тебе письмо… Когда оно в Европе было получено девочку давно засыпало. Мур мечтает всё это описать в Робинзоне[145] (бормочет: le feu… l’appel aux volontaires… nos glorieuses troupes…{47}) и получить премию в 50 фр<анков> — или авантюрный роман — в 5 фр<анков>.

Дышать абсолютно нечем: воздух — круглые горячие горькие клочья. Но это еще — площадь и соседство океана, когда же сворачиваем в наши лесные места — просто пекло: уже не дым, а целый пожарный ветер: несущийся на нас сам пожар.

Но так как мне еще нужно достать китайские книги, а Мур очень устал, укладываю его пока одетого на постель, решив не спать и ждать что́ будет — а сама сажусь читать Дон-Кихота. (Детские колонии рядом не эвакуированы, значит — дышать можно: я больше всего боялась задохнуться еще до пожара.) Читаю и — пока — дышу. Мур спит. На часах — час. Вдруг — гигантская молния, такой же удар грома, всё полотно потолка — ходуном и барабанный бой по нашей весьма отзывчивой крыше: прямо как по голове! Ливень. — Да какой! Лил всю ночь. Утром — лужи как от прилива, что́ здесь немыслимо — из-за всасывающего песка. (Здесь земли — ни пяди.) Ливень лил всю ночь, и мы не сгорели, но выгорели целые поселки рядом — и целые леса.

М<аргарита> Н<иколаевна> с Ирусей всю ночь не сомкнули глаз: как только Ируся — смыкала, М<аргарита> Н<иколаевна> — будила: — Смотри, смотри, Ирусик, п<отому> ч<то> (нужно надеяться) ты такого пожара больше не увидишь. М<аргарита> Н<иколаевна> говорит — она такого зарева не видала с пожара тайги. И на фоне зарева — непрерывные молнии — грозы длившейся всю ночь.

Всю ночь автомобили соседних с нею дач возили народ и скарб из горящего Moutchic’a — концов сто, просто — летали. Было мобилизовано всё мужское население Lacanau — оттого и выли сирены. (Поздравляю дачников congé payé — приехавших в этот день! И, особенно — вечер: последняя мишлинка из Бордо — а 8 ч<асов>, а в девять — началось.)

Утром купила Petite Gironde[146] — где 1000 гектаров, где еще больше, пылали два плажа: Mimizan-Plage и Biscarosse-Plage, не говоря уже о лесных местах! Спасали сенегальцы и волонтеры. Словом, пожар был колоссальный, и длился он четверо суток, п<отому> ч<то> вчера еще горело, 4-ый день.

Из разговоров (когда уже прошла опасность, утром, один местный житель — дачнику) — Vous voyez ces forêts? Là… là… Eh bien c’est un fourré avec des lianes inextriquables… C’est plein de serpents… Alors, personne n’a pu entrer — impossible — et on laissé ça flamber…{48}

(Мне особенно понравились серпаны{49}, к<отор>ых пожарные, верней солдаты, испугались во время пожара — точно серпаны в горящем лесу — остаются!)

Аля, сгорели все цикады.

Хорошо мы удружили М<аргарите> Н<иколаевне>: в первое купанье утонула Ируся, а через несколько дней они обе чуть не задохнулись от пожара. Lacanau-Ocèan. Ируся всё время считает дни — когда домой. Здесь плавать совершенно нельзя — из-за течения. И непрерывных огромных волн, нынче нас с ней чуть не убило. А мне — нравится.

Я бы дорого дала, чтобы знать что́ М<аргарита> Н<иколаевна> пишет о Lacanau В<ладимиру> И<вановичу>, в Winneik’y[147].

Пожар был — от бомбы упавшей с авиона — (какого — не говорят, м<ожет> б<ыть> — манёвры?) и врывшейся в землю больше чем на метр. Собиратель смолы тут же побежал на ближайший телеф<оный> пункт, но было поздно: всё пылало.

<На полях 1-го листа:>

NB! Рассмотри бандероль: марки наклеивала почта — м<ожет> б<ыть> неверно наклеены? Хотя легко вытащить, для ценз<уры>, и не расклеивая, веревки не было, была эта обёртка. Ируся в Амер<ику> посылает множество журналов — и отлично доходят. Попытаюсь нынче послать простым, но не взыщи если не дойдут. Посылаю простым 10-го, во вторник. Мур сейчас опустит, вместе с письмом. Запомни: отосланы 10-го. Огромное спасибо за Мурины журн<алы>, все их читают.

Впервые — НИСП. С. 367–371. Печ. по тексту первой публикации.

33-37. Б.Г. Унбегауну

Дюнная запись

Lacanau-Océan (Gironde)

Av<enue> des Frères Estrade

Villa Coup de Roulis

5-го сентября 1937 г., воскресенье

Дорогой Борис Генрихович,

Вот что́ у меня в записной книжке стоит под буквами Б<орис> Г<енрихович> — карандашом запись на дюнах посылаю tel quel{50}:

— Я всегда думаю о Вас когда хожу и гляжу, а так как ходить и глядеть — полжизни, то и выходит, что я полжизни думаю о Вас.

С Вами бы мне нравилось все то, что мне не нравится — или мало нравится, не говоря уже о том, что нравящееся нравилось бы в тысячу раз больше, — ибо с Вами у меня помимо вещи, на которую я гляжу — будь то́ море, старый камень, Ваша Таня или даже ее карточка — еще Вы́ глядящий на вещь: Ваше глядение на вещь — на которое я нагляжусь, ибо та́к глядеть, с таким вниманием, и пониманием, и любовью — одному дано на тьму тьм. Та́к вещь чувствовать — и так ее знать.

Вот этого сочувствующего знания вещи (я даже не знаю — с какого краю знают!) я была лишена всю жизнь, в себе и других, ибо я, после жалких беспомощных вопросов о том или ином, еще всегда оказывалась о ирония! — более знающей: больше — знающей.

Конечно, я не говорю о технических и политических вещах, к которым я предельно — беспредельно! — и враждебно-равнодушна — но их как раз знают все, — только их и знают! — я говорю обо всем другом: природе, археологии, истории — что́ мне как поэту нужно знать и чего в моем окружении не знает — никто, м<ожет> б<ыть> знают — но не с той стороны, с подозрительной мне: общественной стороны, или на меня с моими вопросами физически не имеют времени…

Еще одно: с Андреевой, например, я могу — о звездах[148], с Ходасевичем — о стихах[149], еще с кем-нибудь — еще о чем-нибудь, но с каждым — только об одном, с Вами же — обо всем.

Кроме того, мне важно, что мы — из разных миров, верней с двух концов одного мира, одного двуединого мира — сло́ва и гуманизма, но — с двух, так что у меня есть (скромное) сознание, что и я что-то могу (могла бы) Вам дать…

Кроме того, мы с вами природу (которую люблю больше всего, которая есть всё: и мы с вами, и наши лбы, и наши ноги) любили одинаково: и душою, и ногами: добывая ими виды! — т. е. отнюдь не: либо «поэтически» либо «туристически» —

а — по-немецки:

как немцы 100 лет назад и 100 лет спустя, как немцы всегда, отвсегда и навсегда.

— Я в Фавьере в Вас немца удостоверила и ему обрадовалась, — немца + вся российская прививка (простора!), но — немца, мою родную реку[150], которую не могу разлюбить из-за «текущих событий», ибо кровь течет вечно, а события — уже протекли.

Пишу Вам на Океане, одна с огромным приливом, им почти за́литая, а сверху засыпанная коварно струящейся дюной. (Почему, верней: ка́к дюна не обсыпается — вся — до песчинки, раз достаточно — прикосновения таниного пальца[151], чтобы — Ниагара песка? Или тоже потому что Бог положил ей предел: Не пойдешь дальше? Или, как, по индусскому поверию, океан, который только потому не выходит из берегов, что связал себя обетом? Вот один из моих «вопросов».)

Кроме того я Вам: Вам самому, Вашему знанию и Вашей оценке — абсолютно верю. Не зная — нужно верить, но чтобы верить — нужно знать: лоб, совесть и кровь — в которые веришь, а я, помимо Вас, лично, верю Вам еще и как немцу: deutsche Treue, Treue im Kleinen{51} — как меня учили во Freiburg im Breisgau{52} [152], в эту Вашу Treue — верю: и в даты, и в человеческие догадки, и в расписание поезда, Вы — не обманете. Но Вы и не обманетесь.

_____

Мне в жизни не повезло, я живу среди людей общественной совести, под вечным — то тайным, то явным — упреком в равнодушии к событиям, слепости, глухости, тупости и бессовестности.

И никто не хочет понять, что это не слепость, не глухость, не тупость и не бессовестность, а: глаз на другое, ухо — на другое, сердце — на другое, совесть — на другое: на человеческую душу и на свою работу. И больше — ни на что.

Я не могу с утра думать про Шанхай и про Испанию[153], потому что я привыкла любить делом: служить, а здесь сделать ничего не могу, п<отому> ч<то> тут нужны сестры милосердия — и солдаты.

Мне говорят: — И поэты.

Да, при условии воспевать всё большое, в каждом лагере — или то, что над лагерями.

А это сейчас — хуже чумы.

Вот я и молчу и молча делаю мое дело: дом и тетрадь, отдыхая на одной работе от другой.

Или semaine de quarante heures{53} нужна, a мне СОРОКА-часовой рабочий день, мне с веком — не по дороге[154]: разного добиваемся!

_____

— Ну́, вот. Тут и моя дюнная запись кончается. Не взыщите, это только первый черновик — мыслей и чувств. — Нет! Еще одно (пропустила):

Поэтому мне особенно дорог Ваш привет и наш Фавьер — пешехожий и скороходный — и поэтому я особенно горюю, что я Вас — из поля ванвско-вожирарского[155] зрения — теряю.

МЦ.

<Приписка на полях:>

PS. Это не письмо, это — разговор. Но — напишу — непременно. МЦ.

Впервые — Марина Цветаева в XXI веке. 2011. С. 283–286. Печ. по тексту первой публикации.

34-37. А.А. Тесковой

Vanves (Seine)

65, Rue J<ean->B<aptiste> Potin

27-го сентября 1937 г., понедельник

Нет, дорогая Анна Антоновна, я Вам писала последняя, и очевидно письмо пропало, странствуя вслед за Вами — в этом письме было прибытие к нам испанского республиканского корабля[156] — беженцев из Сантандера[157], и день, проведенный с испанцем, ни слова не знавшим по-франц<узски>, как я — по-по-испански— в оживленной беседе, в которую вошло решительно — всё. Теперь друг — на всю жизнь.

20-го мы вернулись, а следующий за нами поезд, которым мы чуть-чуть не поехали, потерпел крушение: были стерты в порошок два вагона — п<отому> ч<то> — деревянные. А мы тоже ехали в деревянном, я раньше и не разбирала.

Странно (верней — не странно), я как раз вчера вечером купила заграничную марку — писать Вам, а нынче утром — Ваше письмо. Я чувствовала, что Вы моего испанского не получили, — Вы никогда так долго не молчите.

Всё лето я писала свою Сонечку — повесть о подруге, недавно умершей в России. Даже трудно сказать «подруге» — это просто была любовь — в женском образе, я в жизни никого так не любила — как ее. Это было весной 1919 г. — это была весна 1919 г. И с тех пор всё спало — жило внутри — и весть о смерти всколыхнула все глубины, а м<ожет> б<ыть> я спустилась в свой тот вечный колодец, где всё всегда — живо. Словом, это лето я прожила с ней и в ней, и нынче как раз поставила последнюю точку. Писала все утра, а слышала, слушала ее внутри себя — целый день.

Эпиграф к ней:

Elle était pâle — et pourtant rose,

Petite — avec de grands cheveux…{54}

Вышла большая повесть: 230 моих рукописных страниц. Пойдет (тьфу, тьфу, не сглазить) в новом русском шанхайском журнале «Русские Записки», где мне, пока что, дают полную волю.

Ничего другого не писала, только письма.

_____

Очень боялась ехать сюда — и уже сбывается: столько черной работы, весь день до поздней ночи — мыть, стирать, сушить, разбирать, варить… Но я твердо решила — два утренних часа отвоевывать, п<отому> ч<то> всё равно — всего не переделаешь, а горечь неписания — как отрава, просто — жжет.

Еще новая «беда», даже две: менять квартиру, п<отому> ч<то> все утра прошлой зимы у меня уходили на топку трех не желающих гореть печей — и вообще — дом разваливается — безвозвратно. И — вторая: переводить Мура в новую школу, п<отому> ч<то> директор запросил вдвое против прошлого года, т. е. 200 фр<анков> в месяц: 600 фр<анков> в триместр, чего мы платить не можем. — Et pas un sou de moins!{55} — это об ученике, учившемся у него четыре года, из которых три — был первым, а один — вторым. И он знает, что я платить не могу. — Ну, Бог с ним!

_____

Нет, дорогая Анна Антоновна, не хочу быть для Вас ни идеей, ни видением: если бы Вы знали, насколько я жива. Даже загнанная в невылазную щель быта.

…Сплошная обида: так часто люди ездят в Прагу — «съездил в Прагу», «неделя как вернулся из Праги», и — только я не могу, п<отому> ч<то> у меня никогда не будет таких денег. (Откуда — у них? Должно быть — какие-нибудь казенные, общественные, кому-то нужно, чтобы такой-то ехал в Прагу, — и никому, никому не нужно, чтобы ехала — я: только мне одной!) — Видела в кинематографе похороны Масарика[158], его строгий замок, его белую бедную комнату с железной кроватью, — сопровождающие факелы — стражу у гроба, с молодыми прекрасными лицами, — плачущий народ… И его — в гробу. Орлиное лицо…

_____

Частые письма от Али, но… простоватые. Жизни ее я из них не вижу — и не увижу. Она ведь вроде как приказала себе — переделаться, я этого совсем не понимаю и не вижу зачем ей это нужно было. Чтобы идти в шаг с веком?

Письма как будто очень сердечные, любящие, но — чему-то я в ней не верю. Пишу, отвечаю, оповещаю о всех наших событиях, но всё — только на известную глубину. О себе по существу я с ней говорить не могу, ибо она вся — отрицание меня и моего. Не сговоримся.

Внешне ей хорошо. Сотрудничает в хорошем литер<атурном> франц<узском> журнале, оплата приличная, ходит в театр, ездит в дом отдыха, сейчас учится стрелять и проходит курс санитарной обороны. Дай ей Бог!

Обнимаю Вас, дорогая Анна Антоновна, и сбега́ю с нашей горки — на почту.

МЦ.

Читали ли Вы Pearl Buck[159]:

1) La Terre chinoise

2) Les Fils de Wan-Lung

3) La Famille dispersée{56}

Она дочь амер<иканского> миссионера, родившаяся в Китае.

Да, еще замечательная ее книга: Mère{57}.

Впервые — Письма к Анне Тесковой, 1969. С. 156–157 (с купюрами); СС-6. 455–456. Печ. полностью по кн.: Письма к Анне Тесковой, 2008. С. 280–283 (с небольшими уточнениями по кн.: Письма к Анне Тесковой, 2009. С. 326–327).

35-37. И.А. Бунину

Vanves (Seine) 65, Rue J<ean->B<aptiste> Potin

1-го Октября 1937 г., пятница

Милый Иван Алексеевич,

У меня есть для Вас подарок от Али — из России — очень приятный.

Если позовете меня в гости — привезу Вам его, если не позовете — пришлю почтой.

Сердечный привет, Веру целую

МЦ.

— Я сейчас пишу вещь, в которую Вы влюбитесь — если не пропадет по дороге в Шанхай или не попадет в са́мое разрушение его.

Называется — Повесть о Сонечке[160].

_____

Впервые — Марина Цветаева в XXI веке. 2005. С. 33. Печ. по тексту первой публикации.

36-37. И.А. Бунину

Vanves (Seine) 65, Rue J<ean->B<aptiste> Potin

18-го Октября 1937 г., понедельник

Дорогой Иван Алексеевич,

Увы! У меня лютое воспитание надкостницы — на добрую неделю, поэтому, к моему большому огорчению, быть у Вас и у Веры в среду не смогу — но так как подарок и та́к задержался — посылаю его Вам нынче, заказным.

Очень, очень огорчена за Веру смертью ее брата[161], — передайте ей, пожалуйста.

Сердечный привет Вам обоим, надеюсь, что подарок Вас порадует.

МЦ.

Впервые — Марина Цветаева в XXI веке. 2005. С. 34. Печ. по тексту первой публикации.

37-37. А.Э. Берг

Vanves (Seine) 65, Rue J<ean->B<aptiste> Potin

26-го Октября 1937 г.

Дорогая Ариадна,

Если я Вам не написала до сих пор — то потому что не могла. Но я о Вас сквозь всё и через всё — думала.

Знайте, что в Вашей страшной беде[162] я с Вами рядом.

Сейчас больше писать не могу потому что совершенно разбита событиями, которые тоже беда, а не вина[163]. Скажу Вам, как сказала на допросе[164]:

— C’est le plus loyal, le plus noble et le plus humain des hommes. — Mais sa bonne foi a pu être abusée. — La mienne en lui — jamais{58}.

Обнимаю Вас и — если это в последний раз — письменно и жизненно — знайте, что пока жива, буду думать о Вас с любовью и благодарностью.

Марина

Впервые — Письма к Ариадне Берг. С. 77. СС-7. С. 508–509. Печ. по СС-7.

38-37. А.Э. Берг

Vanves (Seine) 65, Rue J<ean->B<aptiste> Potin

2-го ноября 1937 г., вторник

Ариадна родная,

Лягушка конечно Ваша: неужели Вы думаете, что я могла ее иначе воспринять — и принять. Эта Ваша лягушка охраняла меня целое лето, со мной шла в море, со мной писала повесть о Сонечке, со мной горела (горели ланды, мы были в кольце огня), и всё это были — Вы.

Вижу пред собой Ваше строгое, открытое, смелое лицо, и говорю Вам: что бы Вы о моем муже ни слышали и ни читали дурного — не верьте, как не верит этому ни один (хотя бы самый «правый») из его — не только знавших, но — встречавших. Один такой мне недавно сказал: — Если бы С<ергей> Я<ковлевич> сейчас вошел ко мне в комнату — я бы не только обрадовался, а без малейшего сомнения сделал бы для него всё, что мог. (Это в ответ на анонимную статью в Возрождении.)[165]

Обо мне же: Вы же знаете, что я никаких «дел» не делала (это, между прочим, знают и в сюртэ, где нас с Муром продержали с утра до вечера)[166] — и не только по полнейшей неспособности, а из глубочайшего отвращения к политике, которую всю — за редчайшими исключениями — считаю грязью.

Дорогая Ариадна, пишите мне! (Вы ничем не рискуете: мы с Муром на полной свободе.) Пишите мне обо всем: и Вашем горе, и вашем будущем — близком и далёком, и о девочках, и о душе своей… Люблю Вас как сестру: этого слова я еще не сказала ни одной женщине.

Мой адрес тот же: та же руина, из которой пока никуда не двинусь — не могу да и не хочу: еще скажут — прячется или — сбежала. Предстоит тяжелая зима — ну, ничего.

Напрасно просили меня о вечном адресе, потому что его у Вас не могло бы не быть — неужели Вы думаете что я могу так кануть — без следу — сжигая за собой — всё? Я человек вечной благодарности.

Ах, Ариадна, какой это был рай — в тех Ваших садах! Я еще когда-нибудь их напишу.

Жду весточки и обнимаю Вас,

Ваша всегда

Марина

<Приписка на полях:>

Не думайте, что я не думаю о Вашем горе: у меня в сердце постоянный нож.

Ваша лягушка была — мои последние счастливые дни. Кстати, она из голубой от моря и огня превратилась в серебряную — т. е. стала совсем Ваша (О<льге> Н<иколаевне>[167] этого конечно не говорите, да и не скажете!)

(Из тетрадки Юношеских стихов)[168]

С. Э.

Я с вызовом ношу его кольцо:

Да, в вечности — жена, не на бумаге!

Его чрезмерно-узкое лицо

Подобно шпаге.

Безмолвен рот его, углами вниз,

Мучительно-великолепны брови.

В его лице трагически слились

Две древних крови.

Он тонок первой тонкостью ветвей…

Его глаза — прекрасно-бесполезны! —

Под крыльями раскинутых бровей —

Две бездны.

В его лице я Рыцарству верна:

— Всем вам, кто жил и умирал без страху! —

Такие — в роковые времена —

Слагают стансы и идут на плаху.

Коктебель, 3-го июня 1914 г. (ДО войны!)

Коктебель. 1914 г. — Ванв, 1937 г.

МЦ.

Впервые — Письма к Ариадне Берг. С. 78–81. СС-7. С. 509–510. Печ. по СС-7.

39-37. A.Э. Берг

Vanves (Seine)

65, Rue J<ean->B<aptiste> Potin

17-го ноября 1937 г., четверг

Ариадна!

Откуда Вы знаете, что я больше всех цветов на свете люблю деревья: цветущее де́ревце?!

Когда мне было шестнадцать лет, я видела сон: меня безумно, с небесной страстью, полюбила маленькая девочка, которую звали Маруся. Я знала, что она должна умереть и я ее от смерти прятала — в себя, в свою любовь. Однажды (все тот же сон: не дольше трех минут!) я над ней сидела — была ночь — она спала, она спала, я ее сторожила — и вдруг — легкий стук — открываю — на пороге — цветок в плаще, огромный: цветущее деревце в плаще, в человеческий (нечеловеческий!) рост. Я — подалась и он — вошел.

Потом это видение отобразилось в моем Мо́лодце[169], где сама Маруся становится де́ревцем: барин влюбляется в деревце, не зная, что оно — женщина.

Вы ведь всего этого не знали, как не знали магии надо мной слова азалия[170], моей вечной мечты о деревце, которое будут звать азалия — как женщину, — только лучше.

Ариадна! Моя мать хотела сына Александра, родилась — я, но с душой (да и головой!) сына Александра, т. е. обреченная на мужскую — скажем честно — нелюбовь — и женскую любовь, ибо мужчины не умели меня любить — да может быть и я — их: я любила ангелов и демонов, которыми они не были — и своих сыновей — которыми они были! —

— Ариадна, никто не подарил мне цветущего деревца, которое зовут азалия.

…И еще — какой мой поступок: подарок в день своего рождения[171] (— Мама! Что Вы мне подарите в день своего рождения? из года в год — Мур).

— Ариадна, я третий день живу этим деревцем и над этим деревцем: оно рядом, у изголовья, вместе с Vie de Ste-Thérèse de l’Enfant Jésus écrite par elle — même{59} [172] — первой книгой которую я стала читать после моей катастрофы — странной книгой, страшной книгой, равно притягивающей и отталкивающей. Вы знаете ее лицо? Лукаво-грустное личико двенадцатилетней девочки, с началом улыбки и даже — усмешки: над собой? над нами? («Je veux être Son joujou: Sa petite balle… Je veux qu’il passe sur moi tous Ses caprices… Jésus a rejeté Sa petite balle…»){60} Это — отталкивает, но последнее слово: — Je passerai tout mon ciel à secourir la terre{61} не только восхищает, но совозносит, с ней, на ту́ высоту. (Tout mon ciel — как: tout mon temps…){62} Эта маленькая девочка могла быть поэтом, и еще больше grande amoureuse{63}: это Марианна д’Альваредо полюбившая — вместо прохожего француза — Христа. Я знаю эти ноты. Ариадна, достаньте и прочтите: — La vie de Ste-Thérèse de l’Enfant Jésus, écrite par elle — même (Office Central de Lisieux — Calvados) — с безумно-безвкусной обложкой «du temps»{64} (1873–1897, но всё тоже лицо 12-летней девочки, вдвое младшее своей молодости.)

…Не думайте que je tombe en religion{65} — я была бы не я — этого со мной никогда не будет — у меня с Богом свой счет, к нему — свой ход, который мимо и через — над моей головой (как сказал поэт Макс Волошин обо мне, 16-летней) двойной свет: последнего язычества и первого христианства — а может быть, как я сама сказала — двадцати лет:

Оттого и плачу много,

Оттого —

Что взлюбила больше Бога

Милых ангелов Его…[173]

— Ожидаю: Ариадна! мы должны еще встретиться на этой земле, в этой части света. Думайте. Помните что если Вы будете в Париже, мы открыто можем встречаться: я (тьфу, тьфу не сглазить!) на полной свободе, даже не (тьфу, тьфу!) à la disposition{66}, -хожу ко всем и ко мне все ходят. Бояться меня нечего, но м<ожет> б<ыть> — и говорить (по семейным соображениям) об этих встречах — если будут — не для чего, — зачем смущать? Окружающий Вас мир живет общественным мнением. Ну́, Вам виднее будет, если это «будет» — будет.

Пишите.

И работайте на встречу: я здесь, во всяком случае, до весны — но навряд ли дольше чем до весны. (Об этом — молчите.) Потом — не увидимся никогда.

Жду письма.

Мы с деревцем Вас обнимаем: я — руками, оно — ветвями, а го́ловы у нас одинаково — двуцветные — с двойным светом…

М.

Впервые — Письма к Ариадне Берг. С. 82–84. СС-7. С. 510–512. Печ. по СС-7.

40-37. А.А. Тесковой

Vanves (Seine)

65, Rue J<ean->B<aptiste> Potin

17-го ноября 1937 г., четверг[174]

Дорогая Анна Антоновна,

Отвечаю сразу: С<ергей> Я<ковлевич> не при чем[175]: та́к, как он жил с нами этим летом на́ море, мог жить только человек с спокойной совестью, а он — живая совесть. Еще 1-го Октября мы с ним хотели отказаться от квартиры и строили всякие планы на эту зиму. Кроме того, я его знаю с 5-го мая 1911 г<ода>, то есть — 26 лет.

Полиция мне, в конце допроса, длившегося с утра до позднего вечера[176], сказала: — если бы он был здесь, он бы остался на свободе, — он нам необходим только как звено дознания.

Это у следователя, изведенного за долгий день не меньше меня, вместе с: parole d’honneur!{67} — вырвалось.

С их слов он по другим делам был связан с людьми, к<отор>ые «ont fait un mauvais coup»{68}. Вот всё, что я об этом знаю.

Скажу Вам то, что сказала в Sûreté{69} — тем: — C’est le plus noble, le plus loyal et le plus humain des hommes{70} [177].

В правых кругах, среди его бывших (да и оставшихся: пребывших!) друзей, читателей Возрождения, полное возмущение Возрождением, особенно подлейшим интервью П<етра> П<етровича> Сувчинского, где он его аттестует «неумным, неталантливым» с кличкой «верблюд» — за смесь патетизма и глупости[178]. Один такой читатель сказал, что при встрече с Сувчинским набьет ему морду, а другой — что «войди сейчас С<ергей> Я<ковлевич> в мою квартиру, я не только бы не испугался, а обрадовался бы и сделал для него всё, что мог».

И это — правые: его идейные противники.

_____

Ко мне — полное сочувствие, и вне всякой двусмысленности: ты, де, жертва… Нет, все любящие меня любят и уважают и его. Чудесно ведут себя женщины, не верящие. Мужчины же — знают как и кем пишутся газеты.

Словом, дорогая Анна Антоновна, будьте совершенно спокойны: ни в чем низком, недостойном, бесчеловечном он не участвовал. Вы помните его глаза? С такими глазами умирают, а не убивают. Над ним еще в Армии смеялись, что всех спасает от расстрела. Он весь — свои глаза.

_____

Было очень плохо, я совсем умирала от атмосферы «Бесов» и особенно «Der Prozess» — Kafka[179] — к<оторо>го читала летом. Не ела, не спала, — умирала. А потом пришел мой редактор Фондаминский[180] и сказал: — Его нет во Франции, а Вы ни в чем не виноваты — в чем же дело?! — и я воскресла, и теперь живу, хотя — все-таки — с трудом. (В те дни — и даже недели — я не прочла и не написала ни строки, я была убита, и первое, чему я (чуть-чуть!) обрадовалась, была природа: река на закате: невинность воды…)

Много, много работы по дому: налаживание печей (перекличка с Вашей печкой…), починка вещей к зиме, отдача лишнего — а сколько его!

Мур учится с учителем, в школу его сейчас невозможно из-за франц<узских> газет, где «всё» было пропечатано. Учитель (бывший морской офицер, русский из немцев) — преданный, помогает.

…Было четверо, стало двое. Дом ужасно печален, из покинутой (навсегда!) комнаты дует нечеловеческим холодом. Висят осиротевшие старые пиджаки.

_____

Читали ли Вы «Vie de Ste-Thérèse de l’Enfant Jésus» (la petite Ste-Thérèse) écrite par elle même?{71} [181] Если нет — пришлю. Она умерла в 1894 г., прожив двадцать четыре года и оставшись четырехлетней. — Ответьте. —

_____

Конечно Кассандра (и та[182] и эта! И конечно — руины. У меня вещее сердце при слепых глазах: я всё — и ничего — не знаю.

Леонардовскую Кассандру я страстно любила, когда ее читала: шестнадцати лет. У нее ведь тоже Sehnsucht: die Sucht nacht dem Sehnen{72}: тоска по тоске.

Обнимаю Вас и жду скорой весточки.

М.

Одна моя бельгийская (русская) приятельница[183] прислала мне цветущее деревце (азалию) с подписью: Ваша сейчас и через сто лет. — Имя. —

Впервые — Письма к Анне Тесковой, 2008. С. 283–285. Печ. по тексту первой публикации.

41-37. В.Л. Андрееву

Vanves (Seine)

65, Rue J<ean->B<aptiste> Potin

4-го декабря 1937 г., суббота

Дорогой Вадим,

Сердечное спасибо за привет и приход. Страшно жаль, что не застала — много бы Вам рассказала — и страшного и смешного.

Если можете — достаньте где-нибудь Le Procès — Kafka[184] (недавно умершего изумительного чешского писателя) — это я — в те́ дни[185]. А книга эта была последняя, которую я читала до. Читала ее на Океане[186], — под блеск, и шум, и говор волн — но волны прошли, а процесс остался. И даже сбылся[187].

— Когда увидимся? Если к вам теперь действительно ходит метро могли бы как-нибудь выбраться с Муром. Если Вы к нам — только сговорившись — была бы Вам сердечно рада.

Пока же — сердечный привет Вам и Вашим![188] И еще раз — спасибо.

МЦ.

Что С<ергей> Я<ковлевич> ни в какой уголовщине не замешан, Вы конечно знаете[189].

Прочтите Процесс!

Впервые — СС-7. С. 648 (публ. Р. Дэвиса по копии с оригинала из русского архива в Лидсе). Печ. по тексту первой публикации.

42-37. А.Э. Берг

Vanves (Seine) 65, Rue J<ean->B<aptiste> Potin

23-го декабря 1937 г., четверг

Дорогая Ариадна!

Вы меня совершенно поражаете: Вы поступаете, как я — раньше, как я — бы, как я внутри себя (а иногда (и сейчас) и вне себя) — всегда. И э́то соответствие: я только утром послала Вам книгу Noël[190], уже села за письмо, но вдруг охватила безнадежность: сказать — всё, и я спокойно отложила листок — точно уже написала: вот он сейчас передо мной, с готовым конвертом. И вдруг — стук: — C’est bien là и т. д. — Oui. (Я от стука давно чудес не жду.) — Un colis pour Vous. — Vous devez Vous tromper, je n’attends rien. — Si, c’est pourtant bien pour Vous…{73}

Расписываюсь, отпускаю (уходит — радостный) и — первое что у меня в руке — ёлочка с фиалками, оба — живые! и первое, что́ у меня в сознании — или в сердце — (у меня это одно) — Вы. И — ТА́К — и — ЕСТЬ.

Ну́, вот.

Обнимаю Вас, благодарю за каждую отдельность («Всесильный Бог деталей — Всесильный Бог любви»…)[191], за всё, за всю Вас: за то, что это — есть. И было в моей жизни.

После праздников — большое письмо. Мое, ненаписанное, начиналось, а м<ожет> б<ыть> кончалось — так: Завтра Сочельник, и я знаю, что Вам больно, как Вам больно, и хочу чтобы Вы знали, что я знаю.

Пишите про себя и про детей и про планы. И про жизнь дней. — Приедете? Обнимаю еще и еще.

М.

Впервые — Письма к Ариадне Берг. СС-7. С. 512. Печ. по СС-7.

43-37. Детям

<3има 1937 / 38 г. Ванв>

Милые дети[192],

Я никогда о вас отдельно не думаю: я всегда думаю, то вы люди или нелюди (как мы). Но говорят, что вы есть, что вы — особая порода, еще поддающаяся воздействию.

Потому:

— Никогда не лейте зря воды, п<отому> ч<то> в эту же секунду из-за отсутствия этой капли погибает в пустыне человек.

— Но оттого, что я не пролью этой воды, он этой воды не получит!

— Не получит, но на свете станет одним бессмысленным преступлением меньше.

— Потому же никогда не бросайте хлеба, а увидите на улице, под ногами, подымайте и кладите на ближний забор, ибо есть не только пустыни, где умирают без воды, но и трущобы, где умирают без хлеба. Кроме того, м<ожет> б<ыть> этот хлеб заметит голодный, и ему менее совестно будет взять его та́к, чем с земли.

Никогда не бойтесь смешного и, если видите человека в глупом положении: 1) постарайтесь его из него извлечь, если же невозможно — прыгайте в него к нему как в воду, вдвоем глупое положение делится пополам: по половинке на каждого — или же, на худой конец — не видьте его.

Никогда не говорите, что так все делают: все всегда плохо делают — раз так охотно на них ссылаются. (NB! Ряд примеров, к<отор>ые сейчас опускаю). 2) у всех есть второе имя: никто, и совсем нет лица: бельмо. Если вам скажут: так никто не делает (не одевается, не думает и т. д.), отвечайте: — А я — кто.

В более же важных случаях — поступках —

— Et s’il n’en reste qu'un — je serai celui-là{74} [193].

Не говорите «немодно», но всегда говорите: неблагородно. И в рифму — и лучше (звучит и получается).

Не слишком сердитесь на своих родителей, — помните, что они были вами, и вы будете ими.

Кроме того, для вас они — родители, для себя — я. Не исчерпывайте их — их родительством.

Не осуждайте своих родителей на́ смерть раньше (ваших) сорока́ лет. А тогда — рука не подымется!

_____

Увидя на дороге камень убирайте, представьте себе, что это вы бежите и расшибаете нос, и из сочувствия (себе в другом) — убирайте.

_____

Не стесняйтесь уступить старшему место в трамвае.

Стесняйтесь — не уступить.

_____

Не отличайте себя от других — в материальном. Другие — это тоже вы, тот же вы (Все одинаково хотят есть, спать, сесть — и т. д.).

_____

— Не торжествуйте победы над врагом. Достаточно — сознания. После победы стойте с опущенными глазами, или с поднятыми — и протянутой рукой.

_____

— Не отзывайтесь при других иронически о своем любимом животном (чем бы ни было — любимом). Другие уйдут — свой останется.

_____

Книгу листайте с верхнего угла страницы. — Почему? — П<отому> ч<то> читают не снизу вверх, а сверху вниз.

Кроме того — это у меня в руке.

_____

Наклоняйте суповую тарелку к себе, а не к другому: суп едят к себе, а не от себя 2) чтобы, в случае беды, пролить суп не на скатерть и не на vis-a-vis{75}, а себе на колени.

_____

Когда вам будут говорить: — Это романтизм — вы спросите: — Что такое романтизм? — и увидите, что никто не знает, что люди берут в рот (и даже дерутся им! и даже плюют им! запускают <пропуск одного слова> вам в лоб!) слово, смысла к<оторо>го они не знают.

Когда же окончательно убедитесь, что не знают, сами отвечайте бессмертным словом Жуковского[194]:

Романтизм — это душа.

_____

Когда вас будут укорять в отсутствии «реализма», отвечайте вопросом:

— Почему башмаки — реализм, а душа — нет? Что более реально: башмаки, которые проносились, или душа, к<отор>ая не пронашивается. И кто мне в последнюю минуту (смерти) поможет: — башмак?

— Но подите-ка покажите душу!

— Но (говорю их языком) подите-ка покажите почки и печень. А они все-таки — есть, и никто своих почек глазами не видел.

Кроме того: что-то болит: не зуб, не голова, не живот, не — не — не —

— а — болит.

Это и есть — душа.

_____

Мозг слишком умный: он знает, что не́ от чего грустить.

_____

Чем люди пишут стихи и чем их понимают? (Довод в пользу души/)

_____

Журавль и синица.

Нет, ложь, ложь и глупость: что́ делать с синицей и вообще — с птицей в руках?

Есть вещи, к<отор>ые нехороши в руках, хороши — в воздухе.

Журавль, например.

_____

Не стесняйтесь в лавках говорить: — Это для меня дорого. Кого ты этим обкрадываешь?

Ведь не ты ничего не сто́ишь, она — слишком дорого сто́ит

(или)

Ведь не тебя нет: у тебя ничего нет.

(NB! По-мо́ему, должен стесняться — лавочник).

_____

Милое дитя! Если ты — девочка, тебе с моей науки не поздоровится. (Как не поздоровилось — мне).

Да если и мальчик — не поздоровится. Девочку, так поступающую, «никто» не будет любить. (Женщин любят — за слабости — и погрешности — и пороки). Мальчик — займет последнее место в жизни (и в очереди!).

Но есть места — над жизнью, и есть любовь — ангелов.

Впервые — Новый мир. 1969. № 4. С. 210–211 (публ. А.С. Эфрон по тексту рукописной тетради Цветаевой, с купюрами). СС-7. С. 646–647. Печ. по НСТ с исправлениями и восстановлением купюр. С. 546–548.

1938

1-38. А.А. Тесковой

Vanves (Seine)

65, Rue J<ean->B<aptiste> Potin

3-го января 1938 г., понедельник

С Новым Годом, дорогая Анна Антоновна, и с прошедшими праздниками, с которыми я Вас, увы, не поздравила, хотя непрерывно о Вас думала, особенно под нашей маленькой елочкой, верней сказать — над! На ней еще чешские настоящие елочные шишки — из вшенорских лесов: само-вызолоченные!

У нас началась зима, и печи (о, ирония!) совсем отказываются гореть (ужасная тяга и ничего не помогает!). Я в своей комнате, с начала осени сменила четыре печи (купила из них — только одну: худшую! Остальные — были, или — одолжены) и — plus ça change plus c’est la même chose{76}, т. е. дым, зола, чернота и холод. Горят (уголь) только пока подкладываешь щепки, значит — нужно весь день рубить и колоть, у меня все руки в язвах и ожогах, не говоря уже о цвете. Так и бьюсь с утра до вечера, и даже ночью.

Это — моя последняя зима в этом доме, в к<отор>ом мы живем без малого четыре года и который я, несмотря на всё, а верней — смотря на всё вокруг, мой каштан, Мурину бузину, неизвестно-чьи?? огороды — люблю и буду любить — пока жива буду. (Как всё, что когда-либо любила.) У меня сильнейшее чувство благодарности к «неодушевленным» предметам.

Жизнь идет тихо, Мур учится с учителем, учится средне, п<отому> ч<то> — скучно: одному, без товарищей, без перерыва игры, и учитель — скучный: честный, исполнительный, но из русских немцев и неописуемо-однообразный. Но это все-таки лучше, чем полная незанятость. А я не могу: из-за печей, и мелочей, и кухни, в к<отор>ой мороз и в к<отор>ой провожу полдня, а мне кажется, я всякого — всему — выучу, особенно — тому, что мне самой — трудно, п<отому> ч<то> я отлично понимаю, ка́к можно не-понимать. И потому что каждое дело — делаю со страстью.

— Какое скучное письмо! — Простите. Но если бы Вы вошли в мою комнату, Вы бы поняли — всю безнадежность в данную минуту писать о чем-н<и>б<удь> другом, кроме печей. Мне недавно один человек сказал: — «А это у Вас, как будто, уже — мания!» (Сам живет с центральным отоплением).

Но, раз — январь, скоро — весна (у меня — так!). Тогда я отмоюсь — о, главное отмоюсь! от всей этой золы, засоряющей и голову. (Душу — нет).

Обнимаю Вас, дорогая Анна Антоновна, и сердечно прошу меня простить за такую скуку: потому так долго и не писала, что знала, что напишу — такое. Сердечный привет и поздравления сестре.

М.

Впервые — Письма к Анне Тесковой, 1969. С. 157–158 (с купюрами); СС-6. С. 456. Печ. полностью по кн.: Письма к Анне Тесковой, 2008. С. 286–287.

2-38. А.Э. Берг

Vanves (Seine)

65, Rue J<ean->B<aptiste> Potin

21-го января 1938 г., пятница

Дорогая Ариадна! У меня к Вам есть большая просьба — и абсолютно — конфиденциальная.

Мне может быть придется уехать жить в Чехию[195] (МОЛЧИТЕ, КАК КОЛОДЕЦ!), а там очень холодно и мне необходимо НЕПРОДЁРНОЕ пальто — на всю жизнь. Теперь имейте терпение прочесть меня внимательно до конца.

Каждое матерчатое (суконное, velours de laine{77}, даже английское!) пальто я протираю на боку кошёлками, к<отор>ые ношу (и буду носить — всегда. Поэтому мне нужна suédine[196].

В Париже из suédine делают только trois-quarts{78} и сто́ят они безумно — дорого: здесь это — luxe. (Кроме того, мне нужно длинное: 1 м<етр> 20 — длины, а здесь таких не делают.) Материи этой (suédine qualité lourde, вроде замши) ни во Франции, ни в Бельгии в продаже нет, она вся откуплена фабрикантами готовых вещей. Это я — знаю.

Теперь — сама просьба.

Есть в Брюсселе: 105, Chaussée de Wavre небольшая с виду лавочка: Au Bon Goût (fabrique de vêtements en cuir{79}, вход с улицы) где можно такое пальто, как мне нужно, заказать. (Одна моя знакомая в прошлом году для себя такое заказала и в нем приехала и я его, глазами, видела.)

Но вот, главное: как мне сюда такое пальто доставить? Ваш брат навряд ли сможет (да наверное сейчас — и не захочет: его жена[197] — с тех самых пор — ни звука! Да я всегда знала (сердцем знала!) что это — не настоящая любовь) — уверены ли Вы, что Вы до 1-го мая, скажем, а это уж — крайний срок! — сюда приедете? потому что Вы с собой его могли бы привезти — с легкостью, моя знакомая часто ездила и возила. Это — главный пункт.

(Терпите, дорогая Ариадна, сейчас начнутся подробности.)

1) Взять нужно лучшее качество, самое лучшее, а оно у них, поскольку я знаю, одного цвета: коричнево-красного, тот цвет и качество, из к<оторо>го они делают готовые blousons{80} suédine (они 2 года назад стоили 65 бельг<ийских> франков: все размеры! С эклером до середины, это я Вам — как примету цвета и качества).

2) Пальто должно быть complètement croisé{81} и книзу расширяющееся, чтобы при ходьбе не раскрывалось — совершенно, т. е. с максимальным запа́хом с обеих сторон. Застежка на пуговицах совсем сбоку. Пояс. Воротник — обыкновенный, т. е. отложной (не лежачий).

3) Размер заказывайте 46 на «une dame forte»{82} (это я-то!), так, чтобы Вам было очень просторно, особенно проймы и хорошую широкую спину (NB! у меня действительно на редкость широкая спина, т. е. плечи, и проймы мне нужны широкие: мужские — из-за совершенно прямых плеч. Мне всегда всё тесно под мышками. Mais le 46 fera l’affaire{83}, a если будет широко в талье — мне здесь убавят: важно, чтобы не сузили верха.

4) Такое огромное пальто мне нужно, чтобы положить под него мех, который у меня — есть.

Длина 1 м<етр> 20, пояс, complètement croisé, книзу расширяется, и рукава, как сейчас носят, на плече bouffants (т. е. несколько заложенных складок). Прилагаю свой неумелый рисунок. Пуговиц — шесть: больших.

Вы его на себе не мерьте, а только — прикиньте, и если Вам будет широко́, мне будет — хорошо.

5) Какая цена? (Всё равно будет дешевле чем здесь, и деньги у меня будут, п<отому> ч<то> на днях сдаю рукопись.)

6) Как Вам деньги переправить? Просто в конверте (на риск)? Переводом? (но — позволено ли? мне сейчас уж всё кажется — не позволенным? Я — понятия не имею). Послать — здесь — Вашим родным? В гостиницу брату (якобы мой долг — Вам. Пусть не боится, напишу отправителя — Цветаеву, а это имя — несомненное).

С нетерпением буду ждать ответа. Если ответ будет благоприятный, Вы меня просто — спасете.

Но не забудьте: pour une dame forte, забудьте — меня, помните — «forte» (Я — тоже forte, но — по-другому).

Кончаю мою обожаемую Повесть о Сонечке, это моя лебединая песнь, то́-то никак не могу расстаться! Эта вещь, хотя я ее сама написала, щемит мне сердце. Эпиграф

Elle était pâle — et pourtant rose,

Petite — avec de grands cheveux…{84} [198]

(Вся гениальность Hugo в этом grands, а не longs…{85}) В этой вещи (весна 1919 г.) — вся моя молодость.

_____

Живу очень уединенно: друзья — мать и дочь[199], другие друзья: брат и сестра[200], и еще один друг — Коля[201], преданный всему нашему дому. И больше на весь Париж, в к<отор>ом я прожила 12 лет с уже половиной — НИ-КО-ГО.

Вожусь (ма́жусь, грязнюсь) с печами, вся (кроме души!) — в доме. Кормлю Мура и учителя (Мур этот год учится до́ма). И еще — кота (чужого, ничьего, бродячего). Главная радость — чтение и кинематограф. Ариадна, когда опять сможете ходить, гениальный фильм — Grande Illusion{86} [202].

Вечерами чиню и штопаю Мура, «заводим» T.S.F.[203]

От Али частые открытки, много работы (рисует в журнале)[204], всё хорошо.

Я сказала: главная радость — книги, нет! — природа главное: природа, погода (какая бы ни была), наша улица, обсаженная деревьями, наши каштаны, бузина, огороды — в окне.

— Если видаетесь с 3<инаидой> А<лексеевной> Шаховской — горячий привет и благодарность за письмо. Передайте, что напишу ей непременно. (Но про мой возможный отъезд — ради Бога! — и ей ни слова: НИ-КО-МУ.)

А пальто мне нужно complètement croisé — п<отому> ч<то> у меня отмороженные колени и для меня мороз — самый большой страх, какой я знаю.

Ну, кончаю, обнимаю, прошу прощения за заботу, но эта просьба — только мое доверие. Я ведь знаю, что Вы — человек, то есть всему и подробно сочувствуете — когда любите.

А что любите меня — я знаю.

Марина

Впервые — Письма к Ариадне Берг. С. 85–88. СС-7. С. 512–514. Печ. по СС-7.

3-38. А.Э. Берг

Vanves (Seine)

65, Rue J<ean->B<aptiste> Potin

28-го января 1938 г., пятница

Дорогая Ариадна!

(Простите, я всё — с пальто!)

Я забыла карманы (вопль отчаяния: кар-маны забы-ыла!!) — большие, накладные глубокие — до дна души. П<отому> ч<то> я по возможности никогда не ношу перчаток, а всегда — руки в карманы.

Второе: могут ли они сделать его на теплой, прочной подкладке, всё, до́низу, — бывает такой густой плюш — под мех, как делают на мужских шоферских пальто (м<ожет> б<ыть> в Брюсселе не делают?)

И сколько они возьмут: за без-подкладки — и за с-подкладкой?

Очень жду ответа — еще на первое письмо, п<отому> ч<то> деньги скоро будут и боюсь — уйдут постепенно на другое, а, в случае согласия, я бы сразу Вам послала, всю сумму.

Целую Вас и жду весточки. Это не письмо, только post-scriptum.

Всегда любящая Вас

М.

Впервые — Письма к Ариадне Берг. С. 89. СС-7. С. 515. Печ. по СС-7.

4-38. А.А. Тесковой

Vanves (Seine)

65, Rue J<ean->B<aptiste> Potin

7-го февраля 1938 г. — мне все еще хочется писать 1937 —

люблю эту цифру — любимую цифру Рильке[205] —

Дорогая Анна Антоновна! В газетах опять началась травля С<ергея> Я<ковлевича>, его просто (NB! «по сведениям из Швейцарии»[206], где его ноги не было) называют участником убийства, когда он (знаю наверное) ко всему этому делу ни малейшего отношения не имел, и это лучше всего знают те, кто сидят и один из коих, выгораживая себя и пользуясь его отсутствием его обвиняет — иль называет. Никто из знавших С<ергея> Я<ковлевича> в это не верит, — люди самых разнообразных кругов и убеждений, и в самой редакции сидит человек, к<отор>ый просто смеется при мысли, что С<ергей> Я<ковлевич> мог убить или — участвовать, а — печатают, без единого доказательства, «по сведениям из Швейцарии»…

Очень прошу Вас, если при Вас будет заходить об этом речь — смело говорите — то́, что́ есть: человека — нет и вот, на него кто-то валит и взводит.

Конечно, все это мне не дает жить: за всю эту зиму не написала — ничего. Конечно — трудная жизнь, но когда она была легкая? Но просто нет душевного (главного и Единственного) покоя, есть — обратное.

(Простите за скучные открытки: такие торжественные здания[207] всегда скучные, но сейчас ничего другого нет под рукой, а на письмо я неспособна.)

Утешаюсь погодой: сияющей, милостивой, совсем не зимней, мы уже две недели не топим: лучше сносный холод, чем этот (мелкий, жалкий!) ад. А на улице просто — расцветаю, хотя смешно так говорить о себе, особенно мне — сейчас: я самое далекое, что́ есть — от цветка. (Впрочем, и 16-ти лет им не была — и не хотела быть. Тогда же — стихи:

Это были годы роста:

Рост — жесток.

Я не расцветала просто

Как цветок.

(Это — в 16 лет! Умная была, но не очень счастливая. —)

Утешаюсь еще Давидом Копперфильдом[208] (какая книга!) и записками Mistress Abel[209] — бывшей маленькой Бетси Балькомб — о Наполеоне на Св<ятой> Елене: она была его последней улыбкой…

Мур растет, рисует, учится, очень хороший, честный, прямой, совсем не хочет «нравиться», говорят — красивый. 1-го февраля ему пошел четырнадцатый год. Я думала о Вас, вспоминала, как Вы к нам с ним приехали. — Vorüber — vorüber —{87}

Обнимаю Вас и всегда люблю.

М.

Впервые — Письма к Анне Тесковой, 1969. С. 158 (с купюрами); СС-6. С. 456–457. Печ. полностью по кн.: Письма к Анне Тесковой. 2008. С. 287–288.

5-38. A.Э. Берг

Vanves (Seine) 65, Rue J<ean->B<aptiste> Potin

15-го февраля 1938 г.

Моя дорогая Ариадна!

Я только что прочла (перечла) жизнь Дункан[210], и знаете какое чувство от этой как будто бы переполненной всем жизни? Пустоты́. Тщеты́. Точно ничего не было.

Я всё ищу — в чем дело? (NB! Это письмо в ответ на Ваше, последнее, где Вы пишете, что мечетесь, что никого не можете вполне ни отбросить, ни принять.) У этой женщины было всё: гений, красота, ум: (с знаком вопроса, ибо часто безумно безвкусна, но было что-то, что у женщины peut tenir lieu et tient lieu{88}, скажем — конгениальности со всем большим), были все страны, все природы и вся природа, все книги, встречи со всеми большими современниками — и вдруг я поняла чего у ней не было: ее никто не любил и она никого не любила, ни Гордона Крэга[211], ни своего Лоэнгрина[212], ни гениального пианиста[213], ни — ни — ни, — никого. В книге разительное отсутствие — жалости. Любила она — ка́к пила и ела. Иногда (Станиславского)[214] — как читала. То насыщаясь, то поучаясь, никогда любя другого, то есть жалея его и служа ему. Поэтому, еще и поэтому так ужасна смерть ее детей[215], которые были в ней — Единственное живое: большое и больное. (И Есенина[216], конечно, не любила: это чистый роман американского любопытства + последней надежды стареющей женщины. Терпеть от человека еще не значит его жалеть.)

Я вышла из этой книги — опустошенная: столько имен и стран и событий всякого рода — и нечего сказать.

Кроме того, искусство ее конечно — единоличное, — единоличное чудо, а она хотела школы — чудес. Хотела — тысячи Айседор Дункан… Значит, главного: чудесности своего явления — не поняла. И правы были — легкомысленные венцы, кричавшие ей: — Keine Schule! Keine Vorträge! Tanz uns die schöne blaue Donau! Tanz, Isadora, tanz!{89}

— Жаль, ибо книга настолько жива, что — сам ее живешь, и ничего не можешь исправить. С ее братом Раймондом[217] я однажды встретилась у одной американки[218]. Я сидела. Вдруг кто-то оперся локтем о мою шею, сгибая ее. Я резко дала головой и локоть слетел. Через минуту — вторично. Встаю — передо мной человек в «белой одежде», длинноволосый, и т. д. — отодвигаю стул: — «Monsieur, si Vous ne pouvez pas Vous tenir debout — voilá ma chaise. Mais je ne suis pas un dossier»{90}. A он глупо улыбнулся. И отошел. А я опять села. И этот Раймонд играл у нее Царя Эдипа и строил с ней в Греции дворец Агамемнона[219]. Деталь: я сидела за чайным столом, а он говорил с моим визави́ — через стол — и вот, чтобы было удобнее, оперся локтем о мою спину. (Особенно странно — для танцора школы Айседоры.)

— Простите, дорогая Ариадна, за такое далёкое начало письма: я этой книгой (жизнью) по-настоящему задета и расстроена.

_____

Итак, к 1-му апреля в Париж? Как я счастлива. Но уже сейчас вижу: это будет грустное счастье: короткое и с необходимостью всё (сущее и могшее бы быть) втиснуть в какой-то короткий последний срок. А как хорошо было бы — если бы я жила в Бельгии, как когда-то жила в Чехии, мирной жизнью, которую я так обожаю… («А он, мятежный, ищет бури…»[220] — вот уж не про меня сказано, и еще: — Блажен, кто посетил сей мир — В его минуты роковые…[221] — вот уж не блажен!!!) с немногими друзьями, из которых первый — Вы… Наша дружба не была бы (всё — сослагательное!) — бурной, без всякой катастрофы, просто — Ваш дом был бы моим, и мой — Вашим, и каждый из нас мог бы разбудить другого в любой час ночи — не боясь рассердить. Я, может быть, больше всего в жизни любила — монастырь, нет — Stift: Stiftsdame, Stiftsfräulein{91}, с условной свободой и условной (вольной) неволей. Этого устава я искала с четырнадцати лет, когда сама себя сдавала в интернаты[222], тут же в Москве, при наличности семьи и дома, говорю — в интернаты: каждый год — в другой… Устав для меня высший уют, а «свобода» — просто пустое место: пустыня. Я всю жизнь об этом уставе — старалась, и видите куда привело?

_____

О себе. Живу в холоде или в дыму: на выбор. Когда мороз (как сейчас) предпочитаю — дым. Руки совсем обгорели: сгорел весь верхний слой кожи, п<отому> ч<то> тяги нет, уголь непрерывно гаснет и приходится сверху пихать щепки, — таково устройство, верней — расстройство. Но скоро весна и, будем надеяться, худшее — позади. Первую зиму — за всю жизнь, кажется — ничего не пишу, т. е. — ничего нового. Есть этому ряд причин, основная: à quoi bon?{92} Пробую жить как все, но — плохо удается, что-то грызет. Конечно — запишу, но пока нет мужества, да м<ожет> б<ыть> уж и времени — начинать: подымать которую гору?? Почти всё время уходит на быт, раньше все-таки немножко легче было. Есть скромные радости: под нашими окнами разбивают сквер, весь путь от метро к нам осветили верхними фонарями, вообще — на улице лучше чем дома. Но — будет об этом и, в частности, обо мне.

Хочу знать о Вас. Чем болели дети? Как наладилась их жизнь? Как Верино ученье? Как развивается и растет Люля? Есть ли у Вас кто-нибудь для нее, или Вы одна? О какой книге Вы пишете, что — разрыв между вещью и автором? Очевидно, о переводимой, но — что́ это?[223] С кем дружите или приятельствуете? Слушаете ли музыку? Что читаете — для души? (Если не читали Ma Vie{93} — Дункан — прочтите непременно. Очень хорошо начало: бедность, пустынное побережье, странноотсутствующая мать, первый Париж, т. е. вся дункановская virtualité…{94})

Ариадна, в Брюсселе есть мое окно, над каким-то оврагом. Мы шли с О<льгой> Н<иколаевной>[224] и вдруг воскликнула: — Смотрите, мое окно! Она даже испугалась. Была ночь, окно сияло над темными зарослями. Это было где-то наверху, мы потом долго спускались какими-то лестницами. Дом моего окна был очень старый, и во всей стене — одно окно, а деревья из оврага росли — огромные. Если когда-нибудь увидите — сразу узнаете. Я — его никогда не забуду.

_____

Насчет пальто: здесь из средней suédine, на заказ — 250 фр<анков>. Очень благодарна буду, если узнаете сколько возьмут в той лавочке. Мне это важно было бы знать поскорей. Из того сорта, из к<оторо>го они делают куртку réclame: лучшего. Цвет, по-моему (в этом лучшем сорте) один: коричнево-шоколадный, tirant sur le rouge{95} (не оливковый!). Узнайте и напишите, очень очень благодарна буду. Evasé vers le bas, complètement croisé, longueur 120{96} — помните? И очень большие emmanchures{97}. Только пока не заказывайте, а осведомитесь о цене и сразу мне напишите.

Ну, кончаю, иду в свою морозную кухню. Мур очень хорошо себя ведет, и главное, не унывает. Очень хорошо рисует. Ростом — куда выше меня и ходит в длинных штанах. Сердечно приветствует Вас и детей[225]. А я от души обнимаю — жду весточки.

М.

Впервые — Письма к Ариадне Берг. С. 89–93. СС-7. С. 515–517. Печ. по СС-7.

6-38. А.Э. Берг

Vanves (Seine) 65, Rue J<ean->B<aptiste> Potin

21-го февраля 1938 г., понедельник

Ариадна!

Отвечаю по прямому проводу; какой Вы смелый и настоящий человек!

Меня Ваше письмо ожгло — и осветило — как горный кристалл: физическое видение горного хрусталя в граните, как я их видела в раннем детстве, в Альпах, над всем и даже над моим любимым вереском.

Теперь всё хорошо и у Вас будет — сын. (Не сердитесь на мою быстроту, но я —

Тот поезд, на который — все

Опаздывают…[226]

и на который Вы — не опоздали).

Любуюсь на Ваше мужество, потому что конечно берете на себя гору (NB! опять — кристалл!) — но и пуще горы́ берете (го́ры — что́!) — берете все людское болото: осуждение всех тех кто для Вас пальцем не пошевелит, но которые так любят красоту безутешного женского горя, что сейчас чувствуют себя обокраденными (на целое вечное даровое зрелище!) — и всю женскую зависть берете, весь заспинный шепот…

Но — «что мне до них!» (Саади)[227] и — как я когда-то утешала одну бывшую любовь России: — Поэты — с Вами![228] (Это ведь то же, что: Господь — с тобою!)

Дорогая Ариадна, счастлива за Вас, не — как за себя (за себя — никогда не умела, как родилась — отказалась: Единственной этой горы — не подняла!) а — как за другую себя, вторую себя, себя — в другом, — поэтому: будьте счастливы и — будете счастливы.

Счастлива и за девочек.

Счастлива и за будущего мальчика, который непременно — будет: помяните мое слово! И которого я (NB! старинный оборот: люблю их) вопреки всем людским законам и обрядам, поверх всех голов — и тиар — и крестильных чано́в — уже сейчас объявляю себя крестной матерью, marraine de rêve{98}, но это — тоже царство! И которому я уже сейчас, когда мы увидимся — наверное в последний раз на этой земле, этой звезде — подарю свой крестильный подарок.

Обнимаю Вас от всей души.

Glück auf!{99}

М.

Ваша синяя лягушка на моей руке пляшет и рукоплещет руками и ногами.

Впервые — Письма к Ариадне Берг. С. 93–94. СС-7. С. 5! 8. Печ. по СС-7.

7-38. А.Э. Берг

Vanves (Seine) 65, Rue J<ean->B<aptiste> Potin

7-го марта 1938 г., понедельник

Дорогая Ариадна!

Только два слова: сейчас очень пора узнать о пальто, п<отому> ч<то> если Вы собираетесь сюда к 1-му — нужно время, чтобы его сделать.

Повторяю: хочу из лучшего качества, если есть — темно-коричневое, если нет (в лучшем качестве) — то коричнево-шоколадное, как их типичные куртки réclame, длина — 120 сант<иметров>, complètement croisé{100}, а для этого — расширяющееся книзу, не прямое, с застежкой с самого боку, с большими карманами (накладными) и широким поясом с «бу́фными» (наверху) рукавами с широкой проймой, чтобы Вам в нем было очень широко теперь 1) цену без подкладки 2) цену на самой теплой и прочной подкладке: entièrement doublé{101} (и рукава). Как только получу ответ (и doublé и non doublé){102}, тотчас же перевожу Вам деньги, а Вы — тотчас же заказываете.

Темно-коричневое (только не зеленоватое, не оливковое) мне бы милее, п<отому> ч<то> менее маркое и менее заметное, но самое важное — качество: хочу — лучшее, т. е. самое плотное, и<отому> ч<то> на долгие годы.

(Воротник прямой, достаточно широкий, чтобы можно было наложить мех.)

Так как оно будет complètem<ent> croisé, то revers{103} получатся огромные и нужно их сделать двойными, как и полагается, чтобы можно было носить и в открытом виде, с шарфом. Запахиваться оно должно совсем, т. е. нижние пола́ почти до боковой косточки. И пояс — очень широкий, с большой пряжкой (скромной, прочной, лучше — кожаной, м<ожет> б<ыть> — подыщете?)

Вот и всё пока.

Обнимаю Вас и очень жду ответа, ибо если немыслимо или слишком уж дорого — буду искать здесь в occasions{104}, но предпочла бы — конечно — новое.

Очень жду весточки.

МЦ.

P.S. Посмотрите еще, какой материал меньше мнется?

Впервые — Письма к Ариадне Берг. С. 95–96. СС-7. С. 518–519. Печ. по СС-7.

8-38. В.Л. Андрееву

Vanves (Seine) 65, Rue J<ean->B<aptiste> Potin

9-го марта 1938 г., среда

Милый Вадим,

Я сейчас разбираю свои и Мурины книги, и у меня оказался целый ящик отдаваемых — детских и юношеских, старинных и современных, — и я подумала о Вас: может быть Вам нужны для Вашей дочки, а также для племянника?[229]

Если да — две просьбы: ответить поскорее и явиться за ними поскорее, чтобы отобрать, а часть и забрать. До Вашего ответа никому показывать не буду, поэтому очень, очень прошу Вас ответить поскорее и сразу назначить, когда сможете быть. Мне удобнее — утром, до завтрака (сможете позавтракать у нас) и хорошо бы — не в среду и воскресенье, п<отому> ч<то> у меня рынок, но — не знаю Вашего рода работы[230] — м<ожет> б<ыть> Вы свободны только в воскресенье? Тогда можно и в воскресенье, часам к 11-ти, чтобы я до этого успела на рынок.

До свидания, сердечный привет Вам и Вашим, жду ответа.

МЦ.

P.S. Приезжайте с серьезным вместилищем!

Ехать к нам до конечной станции Mairie d’Issy — идти по улице явноидущей в гору: Auguste Gervais — идти все прямо, прямо до небольшой, мало-заметной площади (площадке{105}) с еще менее-заметными деревцами в кадках и пышным названием Unter den Linden, т.с. Plase des Tilleuls ее пересечь справа налево и тут же оказаться (по правую руку) на Rue Baudin ее пройти всю — и оказаться на Av<enue> de Clamart (с большими деревьями), по ней — вправо и первая ул<ица> налево — J<ean-> B<aptiste> Potin: наш дом — угловой: та руина, к<отор>ую Вы знаете[231].

Второй этаж, правая дверь.

От метро к нам не более 10 мин<ут>, если идти по этому маршруту, самому простому и — главное — никого не спрашивать, а то заведут.

_____

Тогда же сговоримся, когда мне у Вас побывать — я давно собираюсь и очень рада буду повидать всех: прежних и новых.

Впервые — СС-7. С. 648–649 (публ. Р. Дэвиса по копии с оригинала из русского архива в Лидсе). Печ. по тексту первой публикации.

9-38. В.А. Богенгардту

Vanves (Seine) 65, Rue J<ean->B<aptiste> Potin

10-го марта 1938 г., четверг

Дорогой Всеволод!

Сколько лет, сколько зим! Во всяком случае — целая зима. На Рождество я ждала зова, но его не было, а поехать та́к — я не решилась.

У меня к Вам большая просьба: помните, Вы мне говорили о каком-то чудодейственном враче для туберкулеза, к<отор>ый какого-то Вашего знакомого — или даже родственника — вылечил? Я тогда хотела везти к нему Головину, но она отказалась.

Сейчас у меня на руках — очень трудный больной: туберкулез грянул после гриппа, 20 лет, до этого никогда не болел, положение очень серьезное, лежит в госпитале, — так хочется его спасти или, по крайней мере — помочь[232].

Бесконечно благодарна буду Вам, если сразу мне дадите адр<ес> того д<окто>ра — или где и ка́к напасть на его следы. Мой юноша прямо — горит, а я знаю его с 12-ти лет, и он — замечательное существо, когда-нибудь, при встрече, расскажу.

У нас все по-старому: слава Богу, что не хуже. Распродаю часть книг, но дают гроши: за 17 томов (от 6 фр<анков> до 20-ти фр<анков> бывшей сто́имости) получила на С<ен->Мишель[233] — 10 фр<анков>, из которых 4 франка 40 проездили на метро. А остальные 5 фр<анков> 60 я подарила Муру, п<отому> ч<то> книги были — его.

Итак: жду ответа про доктора, и Вашего «принципиального» согласия — на мой, как-нибудь, к Вам приезд — я очень соскучилась. Когда Ваши выходные дни? (назовите несколько).

Надеюсь, что все Ваши здоровы.

Крепко всех обнимаю.

МЦ.

Печ. впервые по копии с оригинала, хранящегося в архиве Дома-музея Марины Цветаевой в Москве.

10-38. А.Э. Берг

Vanves (Seine) 65, Rue J<ean->B<aptiste> Potin

14-го марта 1938 г., понедельник

Дорогая Ариадна!

С деньгами вышла задержка: будут на самых днях, так что — если можете — дайте пока свои на задаток (без задатку навряд ли возьмутся делать), а я тотчас же по получении вышлю всю сумму, т. е. через несколько дней.

Посылаю выбранный образчик: материя и цвет — чудные, c'est le rêve{106}.

Еще одна подробность: у меня очень широкая спина — и плечи — поэтому и проймы нужны большие: мужские, это не моя фантазия: плечи и спина у меня явные 46, поэтому никогда ничего не могу купить готового. Нужно, чтобы в плечах, спине и пройме Вам было слишком широко. <Посылаю (м<ожет> б<ыть> не нужны?) мои размеры на платье, пусть уж сами сообразят сколько нужно прибавить на толстое пальто, учитывая ватин и прочее>{107} (NB! Размеры — потеряла.)

Еще одна деталь: если пальто совсем прямое, оно внизу всегда расходится, т. е. полный запа́х не удается: нужно, чтобы оно книзу расширялось.

Хорошо бы получить от них, на всякий случай, сколько-нибудь материи — на берет, или м<ожет> б<ыть> придется что-нибудь вставить, думаю — на небольшой кусок на таможне не обратят внимания.

Пояс бы мне хотелось очень широкий, с большой пряжкой (скромной) и скромные пуговицы — м<ожет> б<ыть> Вы всё это сами выберете или хотя бы — посмотрите?

Помните, что застежка — с самого краю — такие пальто бывают (когда оно раскрыто — получаются огромные отвороты).

Значит, синее, по данному образчику. А если у Вас сейчас денег на задаток нет, ждите моего перевода, — авось успеем!

Обнимаю Вас и бесконечно радуюсь встрече. Вы — наверное будете к 1-му? Жду весточки.

МЦ.

<Приписка на полях:>

P.S. Талью и бока можно делать по Вашим: они у меня — нормальны: «ненормальны» спина и плечи — и проймы.

Впервые — Письма к Ариадне Берг. С. 96–97. СС-7. С. 519–520. Печ. по СС-7.

11-38. А.К., В.А. и О.Н. Богенгардт

Vanves (Seine) 65, Rue J<ean->B<aptiste> Potin

25-го марта 1938 г., пятница

Дорогие Богенгардты!

Наконец-то собралась вам ответить. У меня большое горе: мой 19-летний приятель — умер, проболев около двух месяцев — сердце не выдержало (был полу-японец, полу-англичанин, и получилось существо необычайной духовной силы — и физической хрупкости. При встрече — расскажу).

Так вот тот чудесный доктор — тоже покойный — все равно бы не помог: мой Киохэй (вишневая ветка) просто — сгорел.

Все эти дни (уже недели) была с его матерью (рожденная Гамильтон, а по отцу он — Инукай, внук того министра-самурая, к<оторо>го лет пять назад убили террористы) — приехавшей из Лондона — чтобы посидеть с ним несколько дней и похоронить[234].

А сейчас усиленно разбираю свои архивы: переписку за 16 лет, начинаю в 6½ утра, кончаю со светом, — и конца краю не видно.

Хочу все это — т. е. имеющее ценность — куда-нибудь сдать — слишком ненадежны времена и мне не уберечь. А всё это — история. — Тяжелое это занятие: строка за строкой — жизнь шестнадцати лет, ибо проглядываю всё. (Жгу — тоже пудами!)

Поэтому, пока что ехать к вам не могу — пока не кончу.

Когда приеду, привезу Всеволоду книг: многое — продаю, еще больше — отдаю, и еще больше — остается.

Простите за долгое молчание: я правда невиновата, просто — минуты не было. Обнимаю всех вас и непременно, как только вздохну — побываю.

МЦ.

P.S. Всеволод! Привезу и семейные фотографии — всякие: я как раз буду разбирать. И другие разные реликвии.

Впервые — ВРХД. 1992. № 165. С. 176 (публ. Е.И. Лубянниковой и Н.А. Струве). СС-6. С. 649–650. Печ. по СС-6.

12-38. В.А. Богенгардту

30 марта 1938 г.

Милый Всеволод!

Разбирая свои архивы (чудовищные! корреспонденция — за шестнадцать лет: 1922-1938 г.) нашла для Вас эти три открытки, которые тотчас же посылаю, — чтобы не ушли обратно в недра.

Будет много фотографий.

Обнимаю Вас и Ваших.

Утопающая в бумагах

Марина

P.S. Оцените даты!

Печ. впервые по копии с оригинала, хранящегося в архиве Дома-музея Марины Цветаевой в Москве.

13-38. А.Э. Берг

Vanves (Seine)

65, Rue J<ean-> B<aptiste> Potin

Суббота, 4 ч<аса>

<9 апреля>[235] 1938 г.

Дорогая Ариадна! Страшно счастлива Вашим письмом[236]. Весь понедельник буду дома — ждать Вашего pneu: я непременно — хотя бы на вокзале — впрочем, Вы едете на автомобиле, так: у автомобиля хочу с Вами повидаться еще раз, только сообщите точный адрес  и час: я же должна передать подарок Вашему сыну[237], который тогда — потеряла (не забыла!) а нынче, роясь в недрах ларя — нашла.

Попросите брата приехать за Тьером[238] (огромное спасибо: чудно!) в четверг, до завтрака, т. е. до 1 ч<аса> — с утра — а если не может — пусть известит когда будет, на авось не едет, меня часто не бывает дома. Я уже к нему хорошо отношусь и его отлично помню. Хорошенько объясните ему местонахождение J<ean-> B<aptiste> Potin и вид дома — чтобы не испугался. Всё это на случай, если не увидимся в понед<ельник>, но хочу увидеться. Обнимаю Вас и жду зова, сердечный привет от Мура.

МЦ.

Впервые — Письма к Ариадне Берг. С. 97–98. СС-7. С. 520. Печ. по СС-7.

14-38. А.Э. Берг

Vanves (Seine) 65, Rue J<ean->B<aptiste> Potin

19-го апреля 1938 г., вторник

Дорогая Ариадна,

Это не письмо — записочка.

Я не знаю, что́ мне делать с Тьером: Ваш брат за ним в четверг не явился и ничего не ответил мне на письмо, отправленное мною давным-давно, еще до получения Вашего, в к<отор>ом я прошу его — если четверг не подходит — самого назначить мне день и час. И вот — с тех пор уже неделя — ни звука.

Писала я по адр<есу>: 91, Rue Erlanger, 16-eme[239]

Вторично писать — не решаюсь: м<ожет> б<ыть> он раздумал, и с моей стороны выйдет навязчивость?

Но я бы все-таки очень хотела знать, берет ли он, или не берет — п<отому> ч<то> Тьер один из основных моих продажных «козырей».

_____

Надеюсь, что Люсьен поправляется[240]. А <зачеркнуто: советовать> высказываться насчет встреч или не-встреч, писем или молчания — во-первых, события меня уже опередили, во-вторых — меня слушать нельзя: я всегда — в этих вещах — намеренно и почти что злонамеренно — себе вредила — если такое можно назвать — вредом.

Испытывала другого (степень его приверженности) испытывала себя (степень своей от-верженности, т. е. отрешенности), громоздила горы и разливала моря между тем и мной и в конце концов (очень быстро) — теряла.

Меня слушать — нельзя. Можно — когда дело уже потеряно.

Нет, Ариадна, не дай Вам Бог в этом быть похожей на меня! (А наверное — похожи, ибо нет сходства не по всем фронтам.)

Я в любви умела только одно: дико страдать — и петь. Даже не ждать — как Ахматова: «Только пела и ждала»[241]. Я одно вообще не умела — жить. А так как Вы налаживаете — жизнь… (Я всегда всякую жизнь — разлаживала, о, не чужую: только свою — с другим. А любить я умела — как никто, и никто об этом не узнал! И уже не узна́ет: я недаром не крашу волос…)

Ну, кончаю, обнимаю, жду весточки — и совета: как же мне быть с Тьером? И сообщите мне, пожалуйста, имя-отчество брата, я не совсем уверена в Вашем: Георгиевна? Вы, конечно, не рассердитесь, для меня Вы — имя.

Любящая Вас и сопутствующая Вам по всем путям

М.

Очень жду вестей про здоровье Веры.

Впервые — Письма к Ариадне Берг. С. 98–99. СС-7. С. 521. Печ. по СС-7.

15-38. А.Э. Берг

Vanves (Seine) 65, Rue J<ean->B<aptiste> Potin

5-го мая 1938 г., среда

Дорогая Ариадна!

Простите, что не приветствовала Вас на Пасху, но я о Вас думала. Я страшно занята правкой своих оттисков — всё это лежало и ждало — и дождалось. Иных — по 8 экземпл<яров>, т. е. одну опечатку нужно исправлять 8 раз, а опечаток — груда: кишит! Живу в кухне, где Единственный большой стол, с к<оторо>го изгнала всё кухонное, живу между (Вашим!) продовольственным ящиком — и рукописным — и всё время ими ошибаюсь и всё время о них ударяюсь.

Как только доправлю — последний, отберу по одному экз<емпляру> в отдельный пакет — с надписью Ариадна. Верю, что Вы́ — сохраните.

Тьер всё еще лежит и от Льва Эмилиевича — ни звука. М<ожет> б<ыть> он потерял мой адрес? Или — раздумал? Тревожусь. А запросить — не решаюсь, тем более, что (не дай Бог!) он, может быть, серьезно — болен, а я тут — с Тьером!..

Словом, Тьер лежит — и ждет.

Продаю еще свой трехтомный (полный) словарь Даля и два тома (очень редких!) писем русских царей и цариц всё это в отличном виде. Может быть запро́сите кого-нибудь из своего окружения?

Письма очень эффектны для библиотеки, в отличных переплетах (кожаный корешок, золотое тиснение). Собственно 4 тома, но переплетены в два.

ПИСЬМА РУССКИХ ГОСУДАРЕЙ И ДРУГИХ ОСОБ ЦАРСКОГО СЕМЕЙСТВА (изданы Комиссией печатания Государственных грамот при Московск<ом> Главн<ом> Архиве Иностранных дел)

Москва, 1861 г.

— много факсимиле. Начинаются письмами Петра к Екатерине[242], кончаются Анной Иоанновной[243].

Их мне когда-то подарила Е.А. Извольская, дочь посла[244]. Мечтаю получить за них 100 фр<анков> — сто́ят.

_____

Мечтаю (совсем уже по-другому!) о Вашем приезде. — Когда? — Если на 2 дня: первый — вместе за́ город, второй — непременно — на какой-нибудь чудный фильм: есть чудные.

Как здоровье Веры?[245] Как здоровье Lucien? Пишите про себя и него, верю, что всё хорошо — и будет хорошо.

Простите за короткое письмецо: ждут очередных восемь оттисков с восьмижды восемью опечатками — на каждый[246].

Погода, кажется, исправляется, к Вашему приезду будет лето.

Жду весточки и обнимаю

МЦ.

P.S. Прилагаю бельгийскую марку. Вашу же, на к<отор>ую не попало штемпеля: подклейте бумажным клеем — и вновь наклейте — мне же!

Впервые — Письма к Ариадне Берг. С. 100-101. СС-7. С. 522. Печ. по СС-7.

16-38. В.Л. Андрееву

Vanves (Seine) 65, Rue J<ean->B<aptiste> Potin

17-го мая 1938 г., вторник

Милый Вадим,

Простите, что тогда же не отозвалась на Ваше письмо, сердечно меня тронувшее. Но я была (и есмь) завалена рукописной и корректорской работой[247].

Посылаю вам вставки в Чорта, две счетом[248]. Нужно — каждой по 8 экз<емпляров>, т. е. придется по два раза печатать, п<отому> ч<то> оттисков сделать нельзя.

Очень прошу блюсти красную строку: всюду, где с новой строки, ставлю точку (красную).

Бумагу высылаю одновременно, взяла лучшую — чтобы немножко дольше длилась.

Когда кончите, завезите к Маргарите Николаевне[249] — заказным дорого, простым — страшно. М<ожет> б<ыть> напишете, когда будете?[250] Тогда и я приеду, и побеседуем.

Очень просила бы Вас, милый Вадим, отпечатать и первый листок: ЧОРТ ВСТАВКА (ПРОПУСК) № 1 (и т. д.).

Это мне очень сократит работу.

Еще раз — огромное спасибо.

МЦ.

Впервые — СС-7. С. 649 (публ. Р. Дэвиса по копии с оригинала из Русского архива в Лидсе). Печ. по тексту первой публикации.

17-38. А.Э. Берг

Vanves (Seine) 65, Rue J<ean->B<aptiste> Potin

21 мая 1938 г., суббота

Дорогая Ариадна!

Отчего молчите?[251] Надеюсь, все Ваши (Lucien включая) — здоровы?

А если не пишете — из-за Тьера, который всё лежит и лежит и о котором никто не спрашивает — Ариадна! не сто́ит ставить между нами — хотя бы книги! Книги должны сближать, а не рознить, и я знаю, что Вы всё сделали, чтобы мне помочь, а дальше — не наша воля.

Я — всё то же, с той разницей, что часть вещей продала (конечно за гроши, но я ведь не коммерсант) — с чувством великого облегчения: выбыли моя громадная кровать, зеркальный шкаф и огромный дубовый стол, и еще другое предполагается. Я — ГОЛЕЮ.

Сейчас галопом переписываю стихи и поэмы за 16 лет, разбросанные по журналам и тетрадям, в отдельную книжку — и просто от стола не встаю.

Поэтому — кончаю, и обнимаю Вас, и прошу писать!

МЦ.

Очень надеюсь, что у Вас всё хорошо.

Сердечный привет Люсьену.

Впервые — Письма к Ариадне Берг. С. 101–102. СС-7. С. 523. Печ. по СС-7.

18-38. А.А. Тесковой

Vanves (Seine)

65, Rue J<ean->B<aptiste> Potin

23-го мая 1938 г., понедельник

Дорогая Анна Антоновна,

Думаю о Вас непрерывно — и тоскую, и болею, и негодую — и надеюсь — с Вами[252].

Я Чехию чувствую свободным духом, над которым не властны — тела.

А в личном порядке я чувствую ее своей страной, родной страной, за все поступки которой — отвечаю и под которыми — заранее подписываюсь.

Ужасное время.

Я все еще погружена в рукописную работу, под которой — иногда — погибаю. Поэтому так долго не писала. Но думала — каждый день.

Сейчас 6 ч<асов> утра, пишу в кухне, за Единственным столом, могущим вместить 8 корректур сразу. Из кухни не выхожу: не рукописи — так обед, не обед — так стирка, и т. д. Весны в этом году еще не видела.

Жду от Вас весточки, — хотя бы нескольких слов.

Обнимаю Вас и благодарю за всё.

Будем надеяться!

МЦ.

Впервые — Письма к Анне Тесковой, 1969. С. 158–159 (с купюрами); СС-6. С. 457. Печ. полностью по кн.: Письма к Анне Тесковой, 2008. С. 289.

19-38. А.Э. Берг

Vanves (Seine) 65, Rue J<ean->B<aptiste> Potin

27-го мая 1938 г., пятница

Дорогая Ариадна,

Наконец-то! И письмо, и весть быстрого приезда, только — непременно предупредите, когда у меня будете: все утра я занята рукописями, а после завтрака часто ухожу по неотложным делам, из коих неотложнейшее — зубной врач. Так что мне непременно нужно знать, заранее. Второе — умоляю! — если не можете известить еще из Брюсселя, дайте мне тотчас же по приезде, еще с вокзала — pneu, с Вашими предложениями, — только не телефон, с которым я не умею обращаться, к<отор>ый — если мне даже дают трубку в руку — для меня ужасное событие, не считая того, что наша почта (ванвская) от нас — далёко, и я каждый раз забываю дорогу — и плутаю — а Мур не всегда свободен (учительница). Телефон для меня — катастрофа, a pneu приходит тотчас же. Только не забудьте, для ответа. Ваш адрес, я его, конечно, забыла.

Ах! были бы деньги — проехали бы с Вами в Шартр! Ведь это — близко, и никогда не виданно…[253]

Самое лучшее — если бы Вы могли выбрать день и час еще из Брюсселя, тогда бы у меня было время пристроить Мура — все так сложно — но если бы (в случае хорошей погоды) — в Версаль (вместо Шартра!) — мы могли бы взять его с собой, он не слушает — или думает о своем.

Сло́вом, на Ваше усмотрение.

Только — умоляю — не телефон! и очень прошу — не забудьте дать Ваш адрес: у меня в памяти B<oulevar>d Exelmans[254], а номер — улетучился.

Обнимаю и жду

МЦ.

Свободна я только от 2 ч<асов>, но сейчас дни — длинные!

Можно, если на Версаль мало будет времени, просто в наш лес — 5-7 мин<ут> на автобусе. Только будьте на не слишком высоких каблуках: лес — в гору.

А лес — чудесный! Только бы дождя не было…

Словом — жду.

Впервые — Письма к Ариадне Берг. С. 102–103. СС-7. С. 523–524. Печ. по СС-7.

20-38. В.В. Морковину

Vanves (Seine)

65, Rue J<ean->B<aptiste> Potin

27-го мая 1938 г., пятница

Милый Вадим!

Обращаюсь к Вам с сердечной и срочной просьбой.

Я проглядела и повырезала всю лебедевскую Волю России за несколько лет (с 1927 г.) — к сожалению — неполную, в поисках своих вещей, и не оказалось:

1) моего Крысолова

2) моей Поэмы Лестницы.

Мне обе эти вещи нужны до зарезу.

Указания:

Крысолов печатался в 6-ти книгах, а м<ожет> б<ыть> даже — в 7-ми, по главе. Думаю: начиная с января 1925 г., может быть — с февраля[255], и так — шесть или семь книг подряд. За 1925 год отвечаю — всем существом. Мои вещи — моя автобиография.

Лестница писалась летом 1926 г., у меня есть первый черновик, там — все даты, и печаталась, нужно думать, осенью — зимой 1926 г.[256], может быть — заскочила и в 1927 г., не позже.

Умоляю разыскать и прислать — непременно заказным. Возмещу — хотите книгой? (Старинной, Вы их любите.)

Но — скорее. У меня спокойной жизни — самое большое — месяц, потом переезд на др<угую> квартиру, т. е. долгий и сплошной кошмар.

Умоляю — скорее!

Если можно — несколько экз<емпляров>, нельзя — один (очень бы нужно — несколько!).

Только не присылайте книг — целиком, а аккуратно выньте, не отрезая лишних страниц, отрежу — я (говорю о соответствующих страницах, чтобы не было отдельных листков. Не режьте, а надрезав ниточки — вынимайте).

Бьюсь над своим 16-летним архивом, и даже — с ним.

Сердечный привет и заранее благодарность!

М. Цветаева

— Крысолов. — Поэма Лестницы.

Впервые — Československa rusistika. Прага. 1966. № 3. С. 168–169 (публ. В.В. Морковина). СС-7. С. 651. Печ. по СС-7.

21-38. Дон-Аминадо

Vanves (Seine), 31-го мая 1938 г.

Милый Дон Аминадо,

Мне совершенно необходимо Вам сказать, что Вы совершенно замечательный поэт. Я уже годы от этого высказывания удерживаюсь — à quoi bon?{108} — но в конце концов, — несправедливо и неразумно говорить это всем, кроме Вас, — который, Единственный, к этому отнесется вполне серьезно и, что важнее, — не станет спорить. (Остальные же (дураки) Вам верят на слово — веселее.)

Да, совершенно замечательный поэт (инструмент) и куда больше — поэт, чем все те молодые и немолодые поэты, которые печатаются в толстых журналах. В одной Вашей шутке больше лирической жилы, чем во всем «на серьёзе».

Я на Вас непрерывно радуюсь и Вам непрерывно рукоплещу — как акробату, который в тысячу первый раз удачно протанцевал на проволоке. Сравнение не обидное. Акробат, ведь это из тех редких ремесел, где всё не на жизнь, а на смерть, и я сама такой акробат.

Но помимо акробатизма, т. е. непрерывной и неизменной удачи, у Вас просто — поэтическая сущность, сущность поэта, которой Вы пренебрегли, но и пренебрежа которой Вы — бо́льший поэт, чем те, которые на нее (в себе) молятся. Ваши некоторые шутливые стихи — совсем на краю настоящих, ну — одну строку переменить: раз не пошутите! — но Вы этого не хотите, и, ей-Богу, в этом нехотении, небрежении, в этом расшвыривании дара на дрянь (дядей и дам) — больше grandezz’ы{109}, чем во всех их хотениях, тщениях и «служениях».

Вы — своим даром — роскошничаете[257].

_____

Конечно, вопрос: могли бы Вы, если бы Вы захотели, этим настоящим поэтом стать? На деле — стать? (Забудем читателя, который глуп, и который и сейчас не видит, что Вы настоящий поэт, и который — заранее — заведомо — уже от вида Вашего имени — béatemeat et bêtement{110} — смеется — и смеяться будет или читать не будет.)

Быт и шутка, Вас якобы губящие, — не спасают ли они Вас, обещая больше, чем Вы (в чистой лирике) могли бы сдержать?

То есть: на фоне — не газеты, без темы дам и драм, которую Вы повсеместно и неизменно перерастаете и которая Вам посему бесконечно выгодна, потому что Вы ее бесконечно — выше — на фоне простого белого листа, вне трамплина (и физического соседства) пошлости, политики и преступлений — были бы Вы тем поэтом, которого я предчувствую и подчувствую в каждой Вашей бытовой газетной строке?

Думаю — да, и все-таки этого — никогда не будет. Говорю не о даре — его у Вас через край, говорю не о поэтической основе — она видна всюду — кажется, говорю о Вас, человеке.

И, кажется, знаю: чтобы стать поэтом, стать тем поэтом, который Вы есть, у Вас не хватило любви к высшим ценностям; ненависти — к низшим. Случай Чехова, самого старшего — умного — и безнадежного — из чеховских героев. Самого — чеховского.

Что между Вами — и поэтом? Вы, человек. Привычка к шутке, и привычка к чужой привычке (наклонная плоскость к газетному читателю) и (наверное!) лень и величайшее (и добродушное) презрение ко всем и себе — а может быть, уж и чувство: поздно (т. е. та же лень: она, матушка!).

Между Вами и поэтом — быт. Вы — в быту, не больше.

Не самообольщаюсь: писать всерьез Вы не будете, но мне хочется, чтобы Вы знали, что был все эти годы (уже скоро — десятилетия!) человек, который на Вас радовался, а не смеялся, и вопреки всем Вашим стараниям — знал Вам цену.

Рыбак — рыбака видит издалека.

Марина Цветаева.

— А дяди! А дамы! Любящие Вас, потому что невинно убеждены, что это Вы «Марию Ивановну» и «Ивана Петровича» описываете. А редактора! Не понимающие, что Вы каждой своей строкой взрываете эмиграцию! Что Вы ее самый жестокий (ибо бескорыстный — и добродушный) судья.

Вся Ваша поэзия — самосуд: эмиграции над самой собой.

Уверяю Вас, что (статьи Милюкова пройдут, а…) это останется. Но мне-то, ненавидящей политику, ею — брезгующей, жалко, что Вы пошли ей на потребу.

— Привет! —

Впервые — Новый мир. 1969. № 4. С. 211–213 (публ. А.С. Эфрон по беловой рукописи). СС-7. С. 653–654. Печ. по СС-7.

22-38. А.Э. Берг

Vanves (Seine) 65, Rue J<ean->B<aptiste> Potin

15 <зачеркнуто: мая> июня 1938 г., среда

NB! если бы — мая!

Дорогая Ариадна!

Это уже не жизнь — только рукописи. Рукописи, черновики, выписки из записных книжек с 1926 г., корректура оттисков, вся ежедневная работа за 16 лет, — всё это меня перерастает, «как будто тихие волны сомкнулись над ее головой» (знаменитое место у Тургенева в Дворянском Гнезде: Лиза)[258], не тихие волны, а волны — Тихого! Всё это — судорожно, в явном сознании, что не успею:

Руки роняют тетрадь,

Щупают тонкую шею…

Время крадется как тать —

Я дописать не успею.[259]

(Андрей Шенье. Стихи 1918 г., а ка́к сбылось — в 1938 г.)

_____

Поймите, что я половину написанного не могу взять с собой, поэтому оставляемое (нужно думать — навсегда: покидаемое) должна оставить в порядке. Над этим и бьюсь — три месяца. А нужен — год. Уже с 6 ч<асов> сижу, но нужен — покой, его у меня нет, вместо него — страх.

_____

А все было готово: и Тьер, и Письма Государей, и все оттиски моих вещей для Вас, и Вы бы м<ожет> б<ыть> еще Письма и оттиски — получили, но даты на pneu не было и сегодня могло быть — вчера, п<отому> ч<то> pneu получила очень рано, и отправлено оно было из Courbevoie. Очевидно Вы вечером были у Гартманов, там написали, а они с утра опустили. Словом, я на авось (в утро получения pneu) повезла и 2 тома Писем, и пакет с оттисками, и целое утро их таскала по Парижу — были дела — но в конце концов, устав, отчаялась, уверенная, что Вы уехали накануне. Так и разминулись.

_____

От брата — по поводу Тьера — пи слуху ни духу. Не скрою, что деньги за него бы меня очень выручили: я отдала бы и за сто фр<анков>[260], п<отому> ч<то> иначе (везти нельзя) оставлю его у знакомых — на продажу, уже «посмертную», а из таких вещей никогда толк не выходит: журавль в небе!

Но навязываться Л<ьву> Э<мильевичу> не могу.

_____

Милая Ариадна, навряд ли еще увидимся: 12-го как раз мой переезд — сейчас еще не знаю куда, т. е. разгар переездного кошмара, и у меня не будет — ни секунды. До последней — буду распродавать мебель и укладывать книги. Бьюсь и буду биться — совершенно одна.

Но писать Вам буду до последнего дня. («А потом началось молчание»[261]. Цитирую себя, из конца своей Повести о Сонечке, к<отор>ый уже никогда не увидит света.)

Ариадна, мне бесконечно Вас жаль — с Люсьеном. Как себя бы. И — без бы — как себя. Ибо это моя история — с жизнью, с ее неуловимой паутиной препятствий и коварств. Не сестра, а быт Вам Люсьена не дает. Весь твердокаменный быт старой Фландрии — и новой Бельгии. Все эти «молодые девушки, которых он достоин», но к<отор>ые его недостойны, ибо это будет — любая, а он — Единственный — быт, который слепая сестра принимает за любовь: свою — к брату. Быт, вообще, орудует — и держится — слепцами — и слепицами (а слепица — по-чешски — курица, с ударением на сле́).

Я бы Люсьена — у быта — не отстояла, ибо я и бытом и борьбою — брезгую, я́ бы уже отстранилась, как много, много раз отстранялась от того, что мне могло быть счастьем. Дай Бог, чтобы не отстранились — отстояли — Вы.

Обнимаю Вас, желаю покоя и здоровья. Жду весточки.

М.

Впервые — Письма к Ариадне Берг. С. 103-105. СС-7. С. 524–525. Печ. по СС-7.

23-38. В.В. Морковину

Vanves (Seine)

65, Rue J<ean->B<aptiste> Potin

15-го мая <июня> 1938 г., среда[262]

Дорогой Вадим!

Бесконечно Вам благодарна, а книжку (старинная) оставлю у Маргариты Николаевны[263], в ее окружении иногда бывают оказии в Прагу.

Из стольких людей, мне за этот год столько! — обещавших. Вы один — исполнили[264]; полностью. И я Вам этого никогда не забуду.

Подождите еще немножко; только что получила от другого Вадима (Андреева) вставки в своего Чорта — машинные. Проверю и пошлю Вам, Вы — вложите и с Богом! (Там Рудневым (богобоязненным) была выпущена целая глава о священниках и отсечен весь Чортов хвост. Без него всякий хвостатый — жалок.)

Итак — подождите еще немного.

Еще раз бесконечно Вас благодарю.

МЦ.

Оставлю для Вас еще чернильницу — из которой писала 12 лет[265]. Для Вас — не для Булгакова[266]. Все это получите — в свой срок. (Из нее писала и Лестницу.)

P.S. Передайте, пожалуйста, прилагаемый листок г<осподину> Постникову[267].

Впервые — Československa rusistika. Прага. 1966. № 3. С. 169 (публ. В.В. Морковина). СС-7. С. 652. Печ. по СС-7.

24-38. В.Б. Сосинскому

Vanves (Seine) 65, Rue J<ean->B<aptiste> Potin

15-го июня 1938 г., среда

Дорогой Володя,

Обращаюсь к Вам со странной — и срочной — просьбой. Я сейчас (впрочем, уж целую зиму!) ставлю памятник на Монпарнасском кладбище родителям и брату С<ергея> Я<ковлевича>[268]. Теперь нужна надпись — и в последнюю минуту оказалось, что лицо, купившее место, подписалось на французский лад Effront, и это Effront — во всех последующих бумагах пошло и утвердилось — и теперь директор кладбища не разрешает — на плите — Efron, а требует прежней: по мне безобразной, ибо все члены семьи: с тех пор как я в нее вступила, подписывались — и продолжают — Efron.

Тогда я подумала — о русской надписи. Администрация кладбища согласна, но просит нарисованного текста, так как рабочий — француз.

Для русского бы я нарисовать буквы сумела, но для француза — не решаюсь. Хотела было вырезать из Посл<едних> Новостей — по букве — но там шрифты (и величина букв) разные и часто — «fantaisie»{111}. Кроме того, не знаю — и нет{112} времени поехать удостоверить (у меня скоро переезд[269] — и уже кошмар) — все ли буквы текста одной величины, или есть — заглавные, напр<имер>

Яков — или ЯКОВ.

— м<ожет> б<ыть> Вы знаете? На Монпарнасе русских могил — немного, кроме того я — с моей ориентировкой — я, залезши, просто никогда оттуда не вылезу, сама — похоронюсь: самопохоронюсь.

Но просьба еще не в том, а: нарисовать мне от руки прилагаемый текст и послать мне его, а я пошлю — им. И — гора будет с плеч.

Только — постарайтесь узнать у знакомых (должна знать Людмила Николаевна Замятина[270], но не знаю ее адреса) — все ли буквы одной величины? Это — важно. У меня никакой зрительной памяти — одни сомнения. Впрочем, Вы м<ожет> б<ыть> — сами знаете, и все знают — кроме меня??

Вот текст. (Буква — 4 фр<анка> 50, поэтому — без отчеств).

Только умоляю — если можно — поскорее и предварительно выяснив соотношение букв.

Здесь покоятся

Яков Эфрон

Елизавета Эфрон-Дурново

и сын их

Константин

<Приписки на полях:>

NB! Володя! Непременно по старой орфографии, ибо 1) умерли они в 1910 г., 2) памятник ставлю — я.

Простите за такое мрачное поручение, но это были чудные люди (все трое!) и этого скромного памятника (с 1910 г.!) заслужили. Сердечный привет Вам и Вашим. Будьте все здоровы и благополучны!

МЦ.

Впервые — НП. С. 245–247 (с неточностями). СС-7. С. 91. Печ. по СС-7 (сверено по копии с оригинала из РГАЛИ).

25-38. А.Э. Берг

Vanves (Seine) 65, Rue J<ean->B<aptiste> Potin

20-го июня 1938 г., понедельник

Дорогая Ариадна!

Мур только что отправился к Вашим с двумя пакетами — всем, что я могла собрать из моего напечатанного — и Письмами русских Государей.

Но — самое главное — если Вы здесь до 17-го — увидимся ибо, неизбежно должна буду где-то — в новом месте — быть — раз 15-го квартира кончается. (Скорее всего — в каком-нибудь отельчике[271].)

И — еще самое главное — Ваши стихи[272].

Писать — будете, но — Вам нужно совсем отказаться от умственных слов, Единственных в дело не идущих — слов без тела, не — органических, только понятие.

Tu n’es plus actuel{113} — немыслимо, верьте!

Tu n’es plus aujourd’hui — tu deviens souvenir{114} apathique{115} — не годится, ибо это только определение, официальное, — апатию нужно дать через живое, через пример, так же — hors de mon influence{116} — это слишком холодно, так же intime{117} — не годится, это нужно давать через образ, через предмет, а не через определение, это не тот словарь. Самое лучшее место из всех стихов:

Les lettres du Prince Charmant

En khaki, là — bas, sous les annés!{118}

это полная (художественная) реальность — и неожиданность, хочется улыбнуться — до чего хорошо! Еще хорошо:

Je vivais dans un (beau) chêteau —

Je meurs dans une forteresse{119}

— противопоставление двух вещей по той же линии. Но beau — слабо, ищите сильнее, острее, непривычнее уху. Ищите среди односложных: fier, — нехорошо, ибо и forteresse fière (еще — как!) gai — ничтожно, grand — обще, нужно впечатление радости, неплохо — clair, ибо forteresse{120} — темна, но можно (убеждена!) найти и лучше. Но clair — неплохо: прочтите себе вслух.

Prose quotidienne — нехорошо, общее место, эти два слова сами — prose quotidienne, lutte quotidienne — уже лучше, хотя тоже общё, здесь дело в существительном — crève — неплохо, но не идет к общему тону стихов, (ça les fait exploser) — хотя, в связи с rêves — неплохо (но всё же не советую). Хорошо было бы — mort, возле этого и сказать, ибо здесь можно по двум дорогам: 1) либо вещь, к<отор>ая бывает каждый день (напр<имер>, lutteguerre 2) либо вещь, к<отор>ая бывает только раз — mort{121} — и все-таки каждый день.

Ну, вот — пишу безумно на́спех. Пришел налог, нужно собрать книги на продажу, готовить обед, править очередные оттиски — я минутами отчаиваюсь — ибо время уже не терпит

Пожелайте мне куражу́!

Обнимаю

М.

Пишите Люсьену — но не отсылайте — бессмысленно. Вы когда-нибудь возьмете его стихами — напечатанными. Он себя в них узна́ет. Такого возьмешь — только песней!

<Приписка на полях:>

P.S. Вам еще будут от меня подарки — прощальные.

Умилена — марками. Всесильный бог деталей — Всесильный бог любви…[273]

P.S. Бедный Мур притащился обратно[274] с пакетами. Вы 21 пишете как 91. и он искал 91 — го, а такого совсем нет. И всё привез обратно. Теперь — попробуем — 21-го!

Впервые — Письма к Ариадне Берг. С. 106-108. СС-7. С. 525–536. Печ. по СС-7.

26-38. В.А. Богенгардту

Vanves (Seine)

65, Rue J<ean->B<aptiste> Potin

20-го июня 1938 г.

Дорогой Всеволод!

Увы! скоро не выберусь: до 12-го нужно закончить все письменные и печатные (С<ережины> и мои) дела, над чем работаю уже 4-ый месяц, иногда с 6 ч<асов> утра, всё уложить, часть (мебели и книг) распродать — и еще найдется!

У меня для Вас будет много книг (старинных) и кое-какие вещи в хозяйстве. Ближе к делу — напишу и попрошу Вас за ними заехать, м<ожет> б<ыть> будет печка, м<ожет> б<ыть> — две, м<ожет> б<ыть> — три, то есть: если Вам нужны — продавать не буду: напишите пожалуйста! (Печки — стоячие: одна — Годэн, другие вроде.)

Не сердитесь на меня, что так долго не писала: минуты нет! ведь помимо моего за 16 лет — и С<ережа> и Аля — всё бросили, а сколько было! Например Алины рисунки и всякие журнальные вырезки — за годы. Я не покладая рук работала и работаю: днями не выхожу: был день — нет дня. (За покупками ходит Мур.) Иногда — отчаиваюсь[275]. Обнимаю всех и жду ответа насчет печек (нужны ли, нет ли, сколько).

МЦ.

Впервые — ВРХД. 1992. № 165. С. 177 (публ. Е.И. Лубянниковой и Н.А. Струве). Печ. по СС-6. С. 650–651 (с исправлением опечатки в дате).

27-38. А.Э. Берг

Vanves (Seine) 65, Rue J<ean->B<aptiste> Potin

22-го июня 1938 г., среда

Дорогая Ариадна!

Не судьба: Мур вторично ездил с книгами и рукописями — на этот раз по номеру 21-му, который оказался — maison désaffectée depuis 30 ans{122} — с ржавой решеткой и полной глухоне́мостью. Мур долго стоял и стучал — мимо ехал почтальон-негр — он-то его и утешил: faut pas frapper: personne viendra: personne depuis 30 ans{123}.

A 91-го — как я Вам уже писала — вовсе не оказалось, ибо улица (Erlanger, — был у нас в России — в Крыму — в Ялте — дивный парк Эрлангера[276], а на даче мы жили) кончается на 61-ом.

Слава Богу, что я еще не навязала Муру 2-3-х Тьеров, т. е. два-три пуда — он и так вернулся grognant et grondant{124} — жара стоит удушающая.

Словом, пакеты лежат. Если сможете у меня быть еще 12-го — получите. И увидите — самый конец моего дома. Обнимаю Вас и даже не спрашиваю — что с номерами — я к таким вещам привыкла: j’en ai vu d'autres, вернее — je n’en ai pas vu d’autres{125}: y меня целые города пропадали — не то, что номера́!

Буду рада получить от Вас весточку.

М.

Впервые — Письма к Ариадне Берг. С. 108. СС-7. С. 527. Печ. по СС-7.

28-38. Неизвестному

<Июнь>

…Главное, чего не забудьте:

я в Вас не влюблена, я по Вас и без Вас не томлюсь, мое «скучаю» значит: рада была бы здесь с Вами ходить и беседовать. И еще — привыкла.

У меня к Вам — братское чувство, одной семьи. Ни малейшей ревности — женись Вы завтра, я за Вас была бы счастлива, а за себя — спокойна, что никогда уже не смогу Вам сделать никакого зла.

Мне в жизни нужна не влюбленность, а понимание и мощь.

Будь я совершенно свободна, я бы Вам сказала то же самое, я бы никогда не соединила своей судьбы с Вами — и с кем уже.

Поэтому — умоляю: забудьте обо мне как о женщине мне ее так мало.

Если мне тогда хотелось к Вам прислониться — то с той же нежностью как к каштану — при чем тут пол? И не сделала я этого только потому что Вы не каштан.

_____

(NB! После этого сразу и навсегда перестал писать и «любить».)

_____

Я могу раскрыть руки — только от безмерности души ей, от невозможности встретить ровню — или хотя бы ровесника всех моих возрастов, соотечественника всех моих климатов, включая в это объятье и всех молодых женщин, которых Вы будете любить.

И Вас — любя!

Не: Вас — любя!

_____

Получить меня легче чем понять.

_____

(Тому же — до письма о каштане)

…Нынче приезжал овощник — красавец, и жена его — красотка, и ребенок — красавец. И я подумала о Вас, пожелала Вам — такой жены, говорящей: — Moi, je ne decide rien. C’est mon mari qui décide, moi — je suis{126}. И такого ребенка, еще ничего не говорящего.

П<отому> ч<то> это дает мир, а не дружба со мною.

Я этого мира — никому не дала.

Будь я даже на все 20 л<ет> моложе, я бы Вам этого мира никогда не дала, и не по строптивости, а по невозможности в полной чистоте сердца — сказать первому встречному — с радостью, и даже с гордостью: Moi — je le suis.

(Мое suis[277] — есмь!)

П<отому> ч<то> над каждой любимой головой я видела — высшее: хотя бы голову — о́блака, и за это высшее всегда — внутри себя — отдавала все земные головы, свою включая.

Со мной — счастья — нет.

Впервые — НСТ. С. 508, 509. Печ. по тексту первой публикации.

Адресат не установлен. Перед письмом, следовавшим за наброском письма Б. Пастернаку, запись: «(Одновременно — другому: последнему, которому я нравилась — пишу это в те же дни (июньские четыре года спустя)» (НСТ. С. 507). Письмо написано в 1938 г., т. е. три года спустя. Дату удалось установить по записи Цветаевой в тетради о Международном конгрессе писателей в защиту культуры, который проходил в Париже в июне 1935 г. (НСТ. С. 618. Коммент. Е.Б. Коркиной).

В то же время, судя по тону и содержанию письма, и также с некоторой долей вероятности, как и ранее, можно предположить, что «неизвестным» мог быть Евгений Сталинский (1905–1995), «молодой собеседник», «Женя». См. письма к Неизвестному от 24 июля 1933 г. и коммент. 1 к нему, к А.А. Тесковой от 31 августа 1935 г. и коммент. 3 к нему, к Е.И. Унбегаун от 6 января 1936 г. и коммент. 3 к нему (Письма 1933–1936).

29-38. В.А. Богенгардту

Vanves (Seine) 65, Rue J<ean->B<aptiste> Potin

28-го июня 1938 г.

Милый Всеволод,

Вы не отвечаете, а время бежит и дорог каждый день.

1) Нужны ли Вам печки?

2) Когда (точный день недели) можете приехать за книгами, вещами и фотографиями? Я наверняка дома только по утрам (до часу).

3) Можете ли доставить на обратном пути от меня на Denfert-Rochereau ящик (не огромный, но и не маленький) с моими рукописями?[278]

Все это очень срочно, и если будете медлить — вещи (посуду и всякое хозяйственное) разберут.

Итак, жду спешного и точного ответа. Я живу совершенно каторжной жизнью и пишу Вам это в 6 ч<асов> утра.

Предупредите заблаговременно — чтобы я успела получить, а то — бывает — мы с Муром уходим на рынок, или еще куда-нибудь.

12-го вся моя квартира кончается: не останется ничего: вещи идут на склад, а мы, скорее всего, на неск<олько> дней в отельчик[279].

Обо всем этом — молчите и молча понимайте!

Жду скорого ответа.

Если приедете около 12 ч<асов> — вместе позавтракаем.

Целую всех и умоляю скорее отозваться[280].

М.

Впервые — ВРХД. 1992. № 165. С. 177–178 (публ. Е.И. Лубянниковой и Н.А. Струве). СС-6. С. 651. Печ. по СС-6.

30-38. А.А. Тесковой

Шартр, 5-го авг<уста> 1938 г.

Дорогая Анна Антоновна!

Сердечный привет из Шартра[281] такого же чудного (и Вашего) как Брюгге и как Прага. На днях — письмо. Всё Ваше получила[282]. Люблю и помню всегда — на весь остаток мне полагающихся лет.

МЦ.

Впервые — Письма к Анне Тесковой, 2008. С. 289–290. Печ. по тексту первой публикации.

31-38. А.Э. Берг

Без адреса, потому что на днях будет новый: морской — но с числом:

11-го августа 1938 г., четверг[283]

Дорогая Ариадна,

Только что Ваше письмо[284] и тотчас же отвечаю, — завтра уже не смогу: опять укладываться! — 15-го едем с Муром на океан — на 2–3 недели: в окрестности Cabourg’a (Calvados) — 2½ ч<аса> езды от Парижа.

Бессмысленно ждать «у́ моря погоды» — не у мо́ря, а у станции метро Mairie d’Issy. А комната у моря — дешевле, чем в Исси. (Господи, как чудно было бы, если бы Вы туда ко мне приехали!! Там скалы, и ночная рыбная ловля: они бы — ловили, а мы бы — со скалы — глядели. А вдруг — сбудется?!)

Весь этот месяц доправляла свои неизбывные корректуры — и с собой везу («остатки сладки» — го́рьки!). Посылаю Вам (в подарок) уцелевшую корректуру своей Поэмы Горы[285] — са́мой моей любовной и одной из самых моих любимых и самых моих — моих вещей.

Это было — и гора и поэма — в 1923 г. — 1924 г., в Праге, а та гора была[286] — один из пражских холмов. Мне до сих пор больно — читать. А видеть его — уже не больно, давно не больно. От любви уцелели только стихи.

Он — Мо́лодец и сейчас дерется в Республиканкой Испании[287].

_____

О другом: Лёше[288] написала сразу после Вашего отъезда — и ни звука — с моего же разрешения: «Если хотите дружить — будем, не хотите, не будем, сложно отвечать — не надо: со мной спокойно — и просторно».

Я совершенно на него не обижена и сохраню о нем лучшее воспоминание. Он — очаровательный, а это — в нашем бедном мире много.

_____

«petits et sales…»{127}

Она это будет повторять — всю жизнь[289]. И всю жизнь будем надеяться — будет уходить из общей комнаты — в сон — с кем нравится или одинокий. Мне очень нравится, что она выбрала себе в дружбу самую старшую: воспитательницу. Но кого она будет выбирать потом — когда старших не будет?! Ей останется только величие.

Чудная девочка. С уже судьбой: уже — бедой.

_____

О моих приятелях[290]: он — очень хорош: широк, добр и (польское происхождение) весел, но — без культуры и, что́ еще хуже — целиком под ее владычеством: куриным (оцените созвучие! а это — та́к). До замужества она что-то любила (природу, немецкие книги, стихи, меня), выйдя замуж (первым браком) стала любить — его, а сейчас — любит только себя, то есть: только-всего. А он — любит ее (которая — ничто, но — властное и самоутверждающееся ничто). Когда Наташа была маленькая[291], она часами рассказывала — всем и каждому — про ее (она заикается) «какашки» (ка́-ка́-ка́-кашки!), и — изредка — про кашки (рисовая и манная). Безумно — обидчива — предупреждаю: любит визиты, туалеты, всё «светское» и — это уже мания — никто ей этих визитов в туалетах — не отдает, и она об этом — часами. Страшно мелка — во всем! С другой бы женой он стал бы — мог бы стать — настоящим человеком, ибо основное — grandezza{128} — есть, не хватает культуры, а это — наживное, а эта его утопит в болоте — индефризаблей{129}, сервизов, труа-ка́ров{130} и «новинок» (читает только «новинки» — ее слово). Дикая мещанка. А отец — замечательный[292]. А мать — святая[293]. Но так как она кусок моей молодости (познакомилась в 1922 г., в чудной чешской деревне) кусок моей Поэмы Горы — и так как она когда-то очень трогательно и действенно меня — любила — я ее все-таки немножко люблю, хотя сейчас любить — совершенно нечего: не́кого.

Она очень ревнива (хотя любит — он) et le couve{131}. Ревность к благополучию, к<оторо>го у нее не было ни дома, ни с первым мужем.

Умоляю это письмо или уничтожить — или хорошенько спрятать. Была бы катастрофа.

_____

Итак — ждите весточки, уже скорой. Как жаль, что от Вас до меня — такая даль! Что бы нашим океанам — сблизиться?!

Но та́ даль — от Вас до Люсьена — посерьезней[294]: нет, от Люсьена — до Вас, ибо это даль между слабостью и силой. Ну, будем надеяться… Больно, конечно, знаю это по своей легкой боли — когда не отвечали…

Работайте — ходите — живите — а время сделает своё. (От меня до Petite Sainte Thérèse — рукой подать[295]. Приехали бы — пошли бы вместе.)

Целую и люблю.

М.

<Приписка на полях:>

Ради Бога, уберегите письмо от глаз!!

Сроки мои еще совершенно не известны: не раньше 15-го сент<ября>[296], а м<ожет> б<ыть> и позже. Увидимся?

Впервые — Письма к Ариадне Берг. С. 109–111. СС-7. С. 527–529. Печ. по СС-7.

32-38. Б.Г. Унбегауну

На отлете из Парижа на́ море[297]

15-го августа 1938 г., понедельник

Дорогой Борис Генрихович!

Я нынче видела Вас во сне: в огромном зале с египетскими статуями — и этот зал был Ваш: это был Ваш страсбургский дом[298]. И я еще подумала, входя (и ничуть не удивясь): — Ка́к заслужил!

И мы с вами чудно беседовали как в Фавьере — и я та́к Вам радовалась — как в Фавьере — и залы не кончались — как фавьерские дороги.

Как видите, мое сонное сердце — памятливо.

А утром — совершенно случайно, не <подчеркнуто дважды> ища — нахожу листок с Алиными зарисовками Тани (Фавьер, лето 1936 г.) — при моем огромном, вроде как — предсмертном, всю зиму, весну и часть лета длившемся разборе моего архива[299] — мною обнаруженный и для Вас отложенный. (М.Л. — значит: для Марка Львовича[300], чтобы разыскал Вас и передал, но я с ним редко виделась — и листок залежался[301]. Теперь — тоже чудом — узнала Ваш адрес и с радостью отсылаю.) Как видите, мое бдящее сердце — памятливо.

О нас с Муром: Мур больше чем на полголовы выше меня, — тень усов (13 лет!) — полон рот газет, а руки-рисунков. Посылаю Вам образец (=зцы!)[302].

Ha-днях едем с ним на близкое море — в окрестности Кабура — рабочий (увы, не рыбачий!) поселок в получасе ходу от моря. С нашей руиной расстались[303], вещи распродали и раздали. Месяц жили в гостинице у Mairie d’Issy[304] (в самую жару!) — теперь на́ море — а что́ дальше будет — неизвестно.

Из нашего поселка Вас окликну — хотелось бы знать, дошла ли Таня. И о большой Тане хотелось бы знать: что́ говорит, что любит, такая же замечательная, как в детстве, упорствует ли на сходстве с Вами, как и где учится, читает ли и что́, — всё, всё.

И про милую Елену Ивановну: полюбила ли Страсбург, есть ли друзья, чем (внутренно) живет.

И про Вас — труды и дни. И еще — помните ли Вы меня?

До свидания — в жизни мало надежды, так хоть в письмах.

Недавно в Tour de France[305] видела Ваш Страсбург (такой мой!) — и сердце сжалось.

МЦ.

Впервые — Сб. докладов: Цветаевские чтения в Болшеве 2007, 2009. С. 287–288 (публ. Л.А. Мнухина по копии с оригинала, хранящегося в архиве Гарвардского университета). Печ. по тексту первой публикации.

33-38. К.Б. Родзевичу

Dives-sur-Mer (Calvados)[306]

8, rue du Nord

18-го августа 1938 г., четверг

Милый Р<одзевич>! Ехать сюда 3½ часа и стоит это 130 фр<анков> aller-et-retour{132}.

Рядом — известные курорты Cabourg и Houlgate[307], а наш — неизвестный некурорт: Dives-sur-Mer: километр от моря, чудные прогулки, церковь XII в., норманские Hörelleries{133} [308] — и новый рабочий поселок, где — мы. Если серьезно думаете приехать — напишите: гостиничных цен не знаю и на-авось ехать рискованно. Очень рада была бы с Вами погулять и побеседовать. Погода свежая, плаж просторный.

Буду ждать весточки.

— С доброй памятью —

МЦ.

<Приписки на полях:>

Нож служит, угрызаюсь, что у Вас его взяла, верну непременно.

СПАСИБО ЗА ЛЬВОВ.

Ф<отогра>фии сданы, получите на той неделе.

Впервые — Письма к Константину Родзевичу. С. 185. Печ. по тексту первой публикации.

Написано на открытке с видом Dives-sur-Mer. Церковь, изображенная на открытке, перестроена в XIV–XV вв. (Там же. С. 184. Внизу открытки пометка: XII в.).

34-38. А.Э. Берг

Dives-sur-Mer (Calvados) 8, rue du Nord

18-го августа 1938 г., четверг

Дорогая Ариадна! Правда — дивное[309] имя? Был у меня когда-то — ровно 20 лет назад! — такой стих (кончавший стихотворение):

…Над разбитым Игорем плачет Див[310]

(Див — неведомое существо из Песни о Полку Игореве, думаю — полу-птица, полу-душа…)

Наш Dives — полу-Guillaume-le-Conquérant{134} [311], полу-рабочий поселок, с одним домом во всю улицу и под разными нумерами (казенные квартиры для заводских рабочих).

У нас с Муром большая светлая комната — в ней и готовлю — но мыться в ней нельзя: ничего нет: нужно — в кухне, а в кухне — всё семейство: отец, мать и четверо детей. Я нынче попросила хозяина выйти, он вышел — и тотчас же вошел, а я мыла ноги, более или менее в рубашке, он — ничего, ну и я — ничего. Мне показалось: он — не того, а он оказался: Ni-ki-tà: та́к его позвала хозяйка — и оказался — русским, русским отцом четырех нормандских детей, ни звука не знающих по-русски: за глаза старшего мальчика: непомерные, карие, жаровые (зачем ему такие?!) — душу бы отдала.

Море — верста ходу. Плаж — как все: слишком много народу и веселья: море на свой берег — непохоже. Мур с упоением играет с рабочим народом (малолетним, мужского пола) — и немножко отошел от своих газет. — Ехали через Lisieux, видели уж-жасный!! мавританский собор, думающий почтить память Св<ятой> Терезы, но и другое видели — монастырь, в глубине города, тот о котором она — сорок лет назад: — C’est le froid qui m’a tuée{135}.

Городок гористый, прелестный.

_____

Думаю пробыть здесь три недели, так что — надеюсь! — еще увидимся. Но этот раз будет — последний раз (О Боже, Боже, Боже! Что́ я делаю?!)[312]

_____

Пишите. Это последний срок для родных голосов. Потом (как в моей Повести о Сонечке) началось молчание[313].

_____

Получили ли мое предотъездное письмо, где я писала Вам о наших общих знакомых? Как Вам нравится (или не нравится) — девочка?[314] Между прочим, механическая страсть к стихам — как у матери.

— Ах, Люсьен, Люсьен! Всё понимающий и ничего не могущий. А не сделать ли ему переливание крови (Вашей)?

Обнимаю и жду весточки.

МЦ.

Впервые — Письма к Ариадне Берг. С. 111–113. СС-7. С. 529–530. Печ. по СС-7.

35-38. А.Э. Берг

Dives-sur-Mer (Calvados)

8, rue du Nord

3-го сентября 1938 г., суббота.

Дорогая Ариадна!

Пишу Вам уже на Париж, ибо Вы написали: с 3-го по 10-е. Увы! неужели только по 10-е? Ибо я раньше 10-го не выеду, а м<ожет> б<ыть> даже позже. В Париже меня ждет страшный неуют и в первый же день — необходимость выписаться и прописаться, ибо я сейчас не живу нигде: комнату в Исси — конечно — оставила (т. е. — бросила), в прежнюю ли гостиницу въеду[315] или «обосную́сь» в Париже — еще не знаю, ничего не знаю о своем ближайшем будущем, знаю только, что такая жизнь страшно не по мне и — думаю — ни по кому.

Остающуюся неделю употреблю на окончание разных работ[316], забранных. Боюсь, что в Париже у меня уже досуга не будет. Сделаю — что́ смогу.

Вторая часть Сонечки (моей последней большой работы здесь) — и еще ряд вещей будут для Вас оставлены у Маргариты Николаевны Лебедевой — 18 bis, Rue Denfert-Rochereau — на случай, если бы нам больше не пришлось увидеться. Постараюсь успеть переписать для Вас ту вещь, которую мы вместе с вами правили (мои «варианты») — в Булонском лесу — помните? Другая такая же вещь для Вас уже переписана[317]. Вы сами поймете, что надо будет беречь их от всех глаз.

Я давно уже не живу — потому что такая жизнь — не жизнь, а бесконечная оттяжка. Приходится жить только нынешним днем — без права на завтра: без права на мечту о нем! А я всегда, с 7-ми лет, жила — «перспективой» (мое детское слово, к<отор>ое мне представлялось в виде панорамы — тоже вещи из моего детства).

А «панорамы» — никакой. И ненавижу гостиницу, в такой жизни для меня что-то — позорное, — точно я другого не заслужила! Пусть изба (как годы было в Чехии!) — но не «chambres meublées»!{136}

— Ну — вот.

В море купались — раз: было грязно, мягко и холодно. Но были чудные прогулки по холмам и с далёким морем, с каждым шагом обретавшим всё свое величие. Были старые фермы и старые деревья — и вечно-юная зелень с вечно-жующими коровами. И хозяйство — как везде и всегда. Видите: еще есть, а я уже говорю: было! Из Парижа напишу сразу — дам адрес, к<оторо>го еще нет.

Обнимаю Вас и всегда помню и люблю.

М.

<Приписка на полях:>

Если сразу ответите — Ваше письмо меня здесь еще застанет. Хочу знать про конец Вашего лета, про Люлин коклюш (я знаю этот ужас!!) — про Ваши ближайшие планы, про Вашу «панораму» — à défaut de la mienne…{137}

Мур еще вырос и делит свой 24-часовой досуг между Mickey и Humanité[318]. В свободное от них время — велосипед. Но, несмотря на это «мне хорошо в его большой тени» (стих<отворение>, кажется, Ахматовой)[319].

Впервые — Письма к Ариадне Берг. С. 113–114. СС-7. С. 530–531. Печ. по СС-7.

36-38. А.Э. Берг

32, B<oulevar>d Pasteur

Innova-Hôtel

ch<ambre> 36

Paris

17-го сентября 1938 г.

Дорогая Ариадна!

— Правда — ирония: Innova-Hôtel? Две иронии: Innova и Hôtel — мне, любящей старые дома и, кажется, больше ничего — ибо в них всё: и видения, и привидения, и трава сквозь щели (пола) и луна сквозь щели (крыши)… это письмо могло быть написано сто лет назад — 1838! — оно и есть — сто лет назад — как наша дружба.

A Innova-Hôtel — ich schenk es denen{138}.

Большая комната и, если Мур не врет, в окне — церковь S<ain>t Germain d’Auxerrois[320], а если даже врет — вообще церковь, старая, и уже в первое утро были похороны сплошь розовые: три автомобиля розовых венков — и ни одного белого!

В комнате — кроме башни с часами — бютагаз, и умывальник с горячей водою, но места для хозяйства нет — и оно всё на полу — в полной откровенности и беззащитности: от чужих глаз — и наших ног: — Мур, не наступи в кофе! Мур, ты кажется наступил в картошку!

Но — полная свобода: никто не заходит и не убирает, а так как метлы нет — то всюду, постепенно — сначала мутончики, а потом — мутоны, — стада мутонов — и даже с курдюками! — а я — пастух…

Пятый этаж, лифта, слава Богу, нет (безумно его боюсь, а был бы — пришлось бы ездить, наживая себе не порок, а разрыв сердца — от страха!) — ну, живем, ничего не зная и всего ожидая… Говорят (неопределенно) — через две недели, месяц, но это — разное, а кроме того — сейчас историческая единица времени — час и даже десять минут…

Но так как я ничего сделать не могу — ни в своей истории, ни в общей переписываю от руки — как древле монахи — свое самое ценное, никогда не напечатанное (три вещи)[321] — чтобы потом вручить — Вам — с просьбой не бросать — даже во время бомбардировки…

— Пишите о себе, о Люле, о Люсьене (оцените тождество начал — разницу концов!) — о многоядной — это мне страшно нравится! — Вере… Скоро пришлю Вам Мурины летние карточки, есть хорошие. Жду письмеца. Сейчас едем с Муром в Zoo de Vincennes{139} — пока еще не ушли на «зимние квартиры»… Обнимаю.

М.

<Приписка на полях:>

Пишите мне Efron, и Efron — здесь Zvétaieff не знают.

Впервые — Письма к Ариадне Берг. С. 115–116. СС-7. 531–532. Печ. по СС-7.

37-38. С.Я. Эфрону

20-го сентября 1938 г., вторник

Дорогой Л<ев> — К[322]. Наконец-то два письма (последнее от 28-го). Но надеюсь, что А<ля> мои пересылала. Вернулись мы 10-го, в той гостинице места не было, нашли в городе гораздо лучшую комнату: большую, с бютагазом, пятый этаж, вид на башню с часами. По близости от Алиного городского жилища, — на бульваре[323]. Сняли на месяц, т. е. до 15-го Октября[324]. (Пишу на основном фоне тревоги за Чехию[325] <над строкой: не только>, в полном сознании и твердой памяти. Засим продолжаю:) Милый Л<ев>, бытие (в смысле быта, как оно и сказано) не определяет сознания, а сознание — бытие. Льву Толстому, senior’у{140} — нужен только голый стол — для локтей, Льву Толстому junior’y{141} — накрытый стол (бронзой или хрусталем — и полотном — и плюшем) — а бытие (быт) было одно: в чем же дело? в сознании: осознании этого быта. — Это я в ответ на одну Вашу — по́ходя — фразу. И — скромный пример — мой быт всегда диктовался моим сознанием (на моем языке — душою), поэтому он всюду был и будет — один: т. е. всё на полу, под ногами — кроме книг и тетрадей, которые — в высокой чести́. (Оглянулась и ужаснулась — сколько этого быта под ногами, но здесь ни одной полки и ни одного гвоздя. Поэтому всё хозяйство — на полу, но мне уже давно всё равно.)

Живем — висим в воздухе. Во сне я — до сих пор — летаю, но это — другое. Материально всё хорошо и даже очень, но: сознание определяет бытие! И сознание, что всё это на час — который может быть затянется — как целый год затягивался — но от этого не переставал и не перестанет быть часом — мешает чему бы то ни было по-настоящему радоваться, что бы то ни было по-настоящему ценить. Так было и в нашем морском Диве (Dives-sur-Mer).

Впервые — НИСП. С. 532 (по оригиналу письма, хранящемуся в РГАЛИ). Печ. по тексту первой публикации.

Написано на видовой открытке: «Dives (Calvados). — L’Eglise», пронумерованной Цветаевой цифрой «1». Продолжение письма не сохранилось.

38-38. А.А. Тесковой

Paris 15-me,

32, B<oulevar>d Pasteur,

Hôtel Innova, ch<ambre>36

24-го сентября 1938 г., суббота

Дорогая Анна Антоновна,

Нет слов, но они должны быть.

— Передо мной лежит Ваша открыточка: белые здания в черных елках — чешская Силезия. Отправлена она 19-го августа, а дошла до меня только нынче, 24-го сентября — между этими датами — всё безумие и всё преступление[326].

День и ночь, день и ночь думаю о Чехии, живу в ней, с ней и ею, чувствую изнутри нее: ее лесов и сердец. Вся Чехия сейчас одно огромное человеческое сердце, бьющееся только одним: тем же, чем и мое.

Глубочайшее чувство опозоренности за Францию, но это не Франция: вижу и слышу на улицах и площадях: вся настоящая Франция — и то́лпы и лбы — за Чехию и против себя. Так это дело не кончится.

Вчера, когда я на улице прочла про генерала Faucher[327] — у меня слезы хлынули: наконец-то!

До последней минуты и в самую последнюю верю — и буду верить — в Россию: в верность ее руки. Россия Чехию сожрать не даст: попомните мое слово. Да и насчет Франции у меня сегодня великие — и радостные — сомнения: не те времена, чтобы несколько слепцов (один, два — и обчелся) вели целый народ — зрячих. Не говоря уже о позоре, который народ на себя принять не хочет. С каждым часом негодование сильней: вчера наше жалкое Issy (последнее предместье, в котором мы жили) выслало на улицу четыре тысячи манифестантов. А нынче будет — сорок — и кончится громовым скандалом и полным переворотом. Еще ничто не поздно: ничего не кончилось, — всё только начинается, ибо французский народ — часу не теряя — спохватился еще до событий. Почитайте газеты — левые и сейчас Единственно-праведные, под каждым словом которых о Чехии подписываюсь обеими руками — ибо я их писала, изнутри лба и совести.

А теперь — возьмите следующую страничку и читайте:

Nous sommes un peuple qui devant le tyran jamais ne s’est courbé

Et qui jamais n’a accepté d’être conduit par un homme injusté.

Nous avons conquis la gloire à la pointe de nos lances.

Notre voisin est respecté, et qui vit sous notre égide ne craint rien.

De nos pères nous avons hérité de solides epées.

Qui seules représentent leurs testaments.

Qui veut nous résister, qu’il résiste; et qui veut nous céder, qu’il cède.

Nous destinguos la bonne et la mauvaise monnaie.

(El Korayz ibn Onayf)

_____

…On nous blâme de ce que nous ne soyons pas nombreux.

Je leur réponds: Petit est le nombre des héros!

Mais ils ne sont pas en petit nombre ceux qui sont représentés

Par des jeunes gens qui montent à l’assaut de la gloire —

Et d’être peu nombreux ne nous nuit guère.

Nous avons une montagne qui abrite ceux que nous protégeons,

Inexpugnable, qui fait baisser les yeux de fatigue.

Sa base repose profondément dans la Terre

Et sa cime s’élève superbe jusqu’aux étoiles.

Notre race est pure, sans mélange, issue

De femmes nobles et des héros.

Nous sommes comme l’eau des nuages: utiles

A nos semblables: il n’est point d’avares parmi nous.

Nous donnons un démenti aux paroles d’autrui

Et personne ne peut démentir notre dire.

Si un d’entre nous vient à périre, un autre se lève

Eloquent, mettant en action les propos des âmes hautes.

Notre feu est toujours allumé pour accueillir le voyageur

Et jamais hôte n’eut à ce plaindre de notre hospitalité.

(El Samaoual)

_____

…Qui dispense ses biens pour préserver sa gloire

La préserve, et qui ne répudie pas l’insulte, est insulté;

Qui est fidèle à son serment ne saurait être jugé,

Qui n’honore pas son âme, ne peut être honoré!

Qui ne protège pas son champ par les armes, est perdu.

La langue et le coeur, l’homme est fait de ces deux moitiés.

Le reste, chair et sang, n’est qu’une image.

Si tu es atteint par le malheur

Revêts-toi de patience — cela est plus digue.

Surtout garde-toi de te plaindre à tes semblables.

Ainsi tu te plaindrais du Dieu de la miséricorde —

à des gens sans miséricorde!

…Si la fortune te combat — prends patience,

Car la fortune n’a pas de patience.

Prends courage. Jusqu au dernier souffle de ta vie

Cache aux ennemis ton découragement.

La joie de tes ennemis est de te voie bas et las,

Mais ils sont dans la tristesse à te savoir patient.

C’est un temps difficile — mais il sera suivi par l’abondance.

C’est un malheur — il sera suivi d’une joie prochaine.

Réfléchis: un chagrin qui doit passer

Vaut mieux qu’un bonheur qui ne peut pas durer.

Si le malheur te frappe encore, de façon

A rendre vains tes malheurs passés,

Et si après cela de nouveaux malheurs arrivent

Qui te font prendre en horreur la vie —

Espère!

Car tes malheurs touchent à leur fin.

Hier m’a fait pleurer,

Auiourd’hui je pleure hier.

<Перевод:

Мы народ, никогда не склонявшийся перед тираном,

Никогда не дававший себя вести неправедным людям.

Мы добыли славу остриями собственных копий,

Чтим соседа, и живущий под нашей защитой всегда спокоен.

Мы унаследовали от предков надежные шпаги,

Которые сами составляют свои завещания.

Кто решил нам противиться — пусть противится;

Кто решил уступить нам — пусть уступает:

Мы всегда отделить сумеем зерно от плевел.

(Эль Кораиз ибн Онаиф)

_____

Нас немного, но тем, кто за это нас порицает,

Я отвечаю: героев — единицы!

Хотя на самом деле не так уж и мало

Молодых людей, берущих приступом славу:

Наша малочисленность — нам не помеха.

Мы неприступной горой владеем — здесь могут укрыться

И очи смежить от усталости все, кто попросит нашей защиты:

Ее основание уходит в земные недра,

Ее вершина вздымается к самым звездам.

Род наш, чистый по крови, происходит

От героев и благородных женщин.

Мы подобны каплям дождя: мы служим поддержкой

Себе подобных — и никогда не скупимся.

Речи чужих мы опровергаем — но никто не в силах

Опровергнуть наши собственные речи.

Стоит пасть одному из нас — как другой, поднявшись.

Подхватывает слова и дела высоких порывов.

Наш огонь горит, привечая в пути скитальца.

Наш гость не посетует на недостаток гостеприимства.

(Эль Самауаль)

_____

Кто раздаст нажитое, дабы не у тратить славы, —

Ее не утратит, а кто не отвергнет обиды — будет обижен;

Кто верен клятве, того осуждать не станут,

Кто сам не чтит свою душу, не будет чтимым другими!

Не охраняющий поле оружием будет ограблен.

Язык и сердце — вот из чего состоит мужчина.

Все остальное — плоть и кровь — всего лишь воображение.

Ежели ты сокрушен несчастьем,

Облачись в терпенье — терпенье всему преграда.

Главное: остерегайся жаловаться себе подобным.

Помни: ты сетовать будешь на божественное милосердие —

людям немилосердным!

Тебя хватает за горло судьба — наберись терпенья.

Ибо как раз терпенья судьбе не хватает.

Будь мужественным. До последнего вдоха

Прячь от врагов упадок духа.

Недругам радостно видеть тебя уставшим и павшим,

Им невыносимо твое долготерпенье.

Настали суровые времена — но за ними последует изобилие.

Настали горести — но за ними последует грядущая радость.

Сам посуди: печаль, что уже проходит,

Дороже счастья, неспособного длиться дальше.

Если сразит тебя новое горе, перед которым

Прошлые беды станут пустой тщетою,

И если снова обступят тебя напасти,

Вызывая в тебе ужас перед жизнью, —

Надейся!

Ибо к концу подходят твои несчастья.

Вчера меня принудило плакать.

Сегодня я оплакиваю вчера.

(Пер. с фр. М. Яснова)>

_____

Это — арабская поэзия, чистым случаем попавшая мне в руки — в нужную минуту. Всё это сказано больше тысячи лет назад.

_____

Хочу знать о Вас и страстно жду весточки. Если бы события нас разъединили — говорю на всякий невозможный случай — знайте, что я всегда с Вами, как я всегда буду знать, что Вы — всегда со мной — но знайте еще, что я всё сделаю, чтобы и наша внешняя связь не порвалась.

Обнимаю Вас и в Вашем лице — всю мою родную Чехию: «mit dem heimatlichen „prosim“»{142} [328] — (Rilke).

M.

Мне сейчас — стыдно жить.

И всем сейчас — стыдно жить.

А так как в стыде жить нельзя…

— Верьте в Россию!

P.S. Полгода назад здешний ясновидящий Pascal Fortuny[329] — старинный и старомодный старичок с белой бородой — профессор — подошедши ко мне, севшей нарочно подальше, поглубже — сказал:

Je Vous vois dans une ville ancienne… Beaucoup d’eau… beaucoup d’eau… Vous êtes sur un pont — aves des statues… pour ainsi dire… flottantes… Et je vois un crucifix, un très grand crucifix…

J’ai bien été à Prague, Monsieur, mais beaucoup d’eau s’est écoulé sous le Karlov Most depuis que je m’y suis accoudée pour la dernière fois…{143}

_____

Теперь я поняла: он просто видел — будущее (А тогда я обиделась за моего рыцаря что его не помянул! Обнимите его за меня!)

Впервые — Письма к Анне Тесковой, 1969. С. 159–162. СС-6. С. 458–462. Печ. по кн.: Письма к Анне Тесковой, 2008. С. 290–295.

39-38. А.А. Тесковой

Paris 15-me

32, B<oulevar>d Pasteur, ch<ambre> 36

3-го Октября 1938 г.[330]

Дорогая Анна Антоновна!

Дней 8-10 назад отправила Вам большое письмо, но не знаю, дошло ли: в нем были арабские стихи (по-французски) о великом, свободном, верном слову, народе[331]. Повторю вкратце: Чехия для меня сейчас — среди стран — Единственный человек. Все другие — волки и лисы, а медведь, к сожалению — далёк. Но — будем надеяться, надеюсь — твердо.

Лучшая Франция: толпы и лбы — думают и чувствуют, как я, а те, что поступают — ничего не чувствуют и — мало думают.

Бесконечно люблю Чехию и бесконечно ей благодарна, но не хочу плакать над ней (над здоровым не плачут, а она, среди стран — Единственная здоровая, больны — те!), итак, не хочу плакать над ней, а хочу ее петь.

Мне бесконечно — жаль, что у меня нет ни одного отличия, чтобы сейчас их вернуть: швырнуть.

Нынче, среди бесчисленного спи́ска протестующих, с радостью и даже со счастьем прочла имена François Joliot и Irène Curie[332], тех, что в этом темном мире продолжают светлейшее и труднейшее дело радия. (Madame Curie[333], открывшая радий, мать нынешней, сама родилась в угнетенной, затемнённой стране, что́ не помешало ей — осветить весь мир а может быть — и заставило. Наравне с радием она любила родину. И свободу.) Прочтите книгу о ней ее дочери: Eva Curie — Madame Curie, лучший памятник дочерней любви и человеческого восхищения[334].

Жду весточки. Поскорее. Надеюсь, что скоро начнут ходить настоящие письма. Получила письмо от Али: вспоминает Детство, дремучие леса, игру Вашей мамы, Вас с сестрой, кота Муцика.

Обнимаю Вас от всей души и жду, жду, жду — хотя бы нескольких слов. Ваша открытка из темных лесов — последнее —

М.

Впервые — Письма к Анне Тесковой, 1969. С. 163. СС-7. С. 463. Печ. по кн.: Письма к Анне Тесковой, 2008. С. 296–297.

40-38. А.А. Тесковой

Paris 15-me

32, B<oulevar>d Pasteur

Hôtel Innova, ch<ambre> 36

24-го Октября 1938 г.

Дорогая Анна Антоновна!

Ваша открытка — большая радость, переписала ее Але. Счастлива знать, что хоть немножко ободрила Вас в Вашем семейном горе[335], которому сочувствуют все мои близкие, все когда-либо подошедшие к Вашей семье. Недавно, в кинематографе, я так живо вспомнила Вас и Ваших: секундное видение города — такой красоты, что я просто рот раскрыла (не хватило глаз!). Ряд мостов где-то среди них — мой, с Рыцарем — точно ряд радуг — меня просто обожгло — красотой! Подпись: Прага. И я подумала: чтобы любить город, нужно никого в нем не любить, не иметь в нем любви, кроме него: его любить — тогда и полюбишь и напишешь. («Любить» беру: неразумно, безумно — любить.) Вы для меня — настоящее лицо Вашего города. (А помните уроки вязания при лунном свете у лесничего? Я — помню…)

Читаю сейчас книжку «По золотой тропе», надписанную: «Дорогая М<арина> И<вановна>, мне очень хотелось посвятить Вам эту книгу» — декабрь 1928 г.: 10 л<ет> (вечность!) назад[336]. Книга, как всё этого автора — легковесная: слишком много любил, кроме этой «золотой тропы», но все-таки — ландшафты, имена, кусочки истории, кусочки жизни… Не знаете ли Вы какой-нибудь другой вещи — в этом роде, но лучше — где бы и история, и география, и легенды — лучше всего: книга для юношества, хорошо бы — с картинками, можно, в кр<айнем> случае, и на чешском: со словарем — справлюсь[337]. Вроде: «Родной край», для больших детей, мне это бы очень пригодилось для одной моей литературной мечты. И еще просьба: страстная: пришлите мне большое изображение моего Рыцаря[338], если есть — коричневое, и сделайте это — поскорей. Даже два: одно — Рыцаря, другое — города, снятого с Градчан[339], — чтобы весь город, с рекой и мостами, а м<ожет> б<ыть> можно и с Градчанами? Словом, Вам видней, но не снимок с картины и не цветное. А хорошую точную фотографию. Эти два изображения всегда следовали бы за мной повсюду, как та каменная пряха из Шартрского собора: уже 500 лет — в живом солнечном луче — сидит и прядет…

Вы мне однажды — тоже десять л<ет> назад! — уже посылали Рыцаря (большого, во весь рост), но у меня его тогда вымолил покойный Н<иколай> П<авлович> Гронский[340], и я сейчас давно уже — и тщетно — ищу его следов. (Часть вещей взяла мать, часть — отец, часть — сестра[341], часть друзья…) Я бы хотела с очень ясным лицом, чтобы видны были черты и чтобы сам он был — большой: поменьше фону и побольше его: большую фигуру. — Если мыслимо. — Очень, очень буду счастлива: заветная мечта, здесь — неосуществимая. И поскорее!

_____

О, как я скучаю по Праге и зачем я оттуда уехала?! Думала — на́ две недели, а вышло — 13 лет. 1-го ноября будет ровно 13 лет, как мы: Аля, Мур, я — въехали в Париж. Мур был в Вашем голубом, медвежьем, вязаном костюме и таком же колпачке. Было ему — ровно — день в день — 9 месяцев. — Тринадцать лет назад.

Обнимаю Вас и сестру, всегда и во всем — с Вами. Сердечный привет от Мура.

М.

Рыцаря — тоже фотографию, не снимок с картины!!!

Впервые — Письма к Анне Тесковой, 1969. С. 164–165; СС-6. С. 464–465. Печ. по кн.: Письма к Анне Тесковой, 2008. С. 297–298 (с уточнением по кн.: Письма к Анне Тесковой, 2009. С. 346).

41-38. А.А. Тесковой

Paris 15-me

32, B<oulevar>d Pasteur

Hôtel Innova, ch<ambre> 36

10-го ноября 1938 г.

Дорогая Анна Антоновна!

Всё получила, — и книгу и открытку. Книга — чудесная, как раз то, что мне нужно, и бесконечно Вам за нее благодарна, не расстанусь с ней никогда[342]. Здесь, кстати, на днях пойдет пьеса Карла Чапека[343] в театре Rideau de Paris, и, как Вы наверное знаете, ведется лучшей частью интеллигенции горячая кампания за присуждение ему нобелевской премии, есть подпись Joliot-Curie (обоих, неизменно присущая под всяким правым делом: они для меня, некий барометр правды). О Рыцаре не беспокойтесь: пришлите мне, если есть простую открытку, где он возможно крупнее и яснее, чтобы можно было увеличить, — это мне сделают, и будет у меня большой Рыцарь. Только не туманную (художественную), а простую фотографию, по возможности face. Очень рада, что дошло мое большое письмо, арабские стихи остаются в силе. А вот еще одна хорошая строка, из Мистраля — Croire mène â la victoire!{144} [344] — и прочла я ее в вечер того дня, утром которого кому-то сказала: — «Я даже не выношу, чтобы ее жалели, только верили!» и вдруг, у Мистраля (читаю в переводе: писал на провансальском) этот возглас. Книгу показываю всем друзьям, и даже недрузьям, и даже недрузья — чувствуют. А на другом языке я бы сейчас ее и читать не стала. Я тоже (в первый раз в жизни!) читаю все газеты, и первый вопрос, утром, Муру, приходящему с газетой: — А что с Чехией? Вижу ее часто в кинематографе, к сожалению — слишком коротко, и стараюсь понять: что за стенами домов таких старых, таких испытанных, столько видавших — и перестоявших. А в магазинах (Uni-Prix), когда что-нибудь нужно, рука неизменно тянется к чешскому: будь то эмалированная кружка или деревянные пуговицы, т. е.: сначала понравится, а потом, на обороте: «Made in Tchécoslovaquie»{145}. Вот и сейчас пью из такой эмалир<ованной> кружки. И недавно, у знакомой выменяла кожаный кошелек, на картонную коробочку для булавок, с вытесненной надписью: Praha, Václavské nám<ěsti> и musea. Всё это, конечно, чепуха, но такою чепухой любовь — живет. Если бы я могла, у меня всё бы было — чешское. Вы пишете о прохладности друзей — о 20-ти годах дружбы — эх! — я давно отказалась понять других: всё по-другому, не с чего начать. Напр<имер>, вдова недавно умершего русск<ого> писателя[345], живущая только им, не едет 1-го и 2-го ноября на кладбище, п<отому> ч<то> очереди на автобус, и ее могила в эти дни, когда у всех гости, остается — одна. Потому что трудно сесть на автобус. Убейте — не пойму. Любовь — дело, кто только чувствует — не любит: любит — свои чувства.

Что́ мне Вам прислать отсюда, дорогая Анна Антоновна? П<отому> ч<то> изредка бывают оказии. Есть чудесные книги: Шартр, Реймс, раннее средневековье: не читать: только глядеть. Но м<ожет> б<ыть> у Вас есть какое-нибудь предпочтение? Отзовитесь непременно. И знайте, что из Ваших русских друзей я все эти месяцы от Вас не выходила.

О себе: живу как во сне, почти не пишу: почти всё пришлось раздать по рукам и руки опускаются. «Et pourtant il у avait quelque chose — là!»{146} (A. Шенье, указывая на лоб)[346]. Потом поймете. — Читаю сейчас, первый раз в жизни, полную «Хижину дяди Тома»: отличная книга, мужественная и — вполне современная[347]. Прочла Le J<ud> Süss{147} — Фейхтвангера[348] тоже современно. Все обиды — стары́ как мир.

Мур перерос меня почти на́ голову: хороший, умный, только очень медведь: я им осталась — всю жизнь. Очень хорошо рисует. Говорят, что красив, когда напишу большое письмо — пришлю карточку, снимала сама этим летом. На вид ему 18 лет, а лицо — детское: до сих пор спит с чешским (Алиным) медведем, к<отор>ый — до сих пор мычит! Целую Вас крепко и бесконечно благодарю за чудесную книгу о чудной стране. Пишите!

МЦ.

Впервые — Письмо к Анне Тесковой, 1969. С. 165–167 (с купюрами): СС-6. С. 465 466. Печ. полностью по кн.: Письма к Анне Тесковой, 2008. С. 299–301.

42-38. А.Э. Берг

32, В<oulevar>d Pasteur

Innova-Hôtel, ch<ambre> 36

Paris, 15-me

10-го ноября 1938 г.

Дорогая Ариадна!

Я сто лет Вам не писала, и Вы наверное думаете, что меня уже нет. Нет, я — есть, но есть только наполовину, в полном тумане своих и общих событий, дикоогорченная судьбой своей второй (а Муриной — настоящей) родины Чехии — и стольким другим!

О себе не знаю ничего, когда узна́ю — будете знать Вы.

Живем, пока что, с Муром в гостинице, смотрим на башню с часами (символическими! но что́ — не символ??) читаю много хороших книг, прочла: Madame Curie — par Eve Curie[349] — написано лучше нельзя, но сама Eve — по некоторым пробившимся черточкам — несимпатична, прочла Le Juif Süss (Jud Süss — Вы наверное знаете?) Фейхтванглера[350], а сейчас читаю — в первый раз в жизни — полную Хижину дяди Тома, и скажу, что это — отличная книга — мужественная — и вполне современная. Все обиды — стары́ как мир.

Мур тоже висит в воздухе, т. е. не учится, но много читает и рисует и феноменально — растет: всё мало́, из всего вырос, и я целые дни всё выпускаю и надставляю.

Почти никого не видим, и к нам никто не ходит.

Пишите, дорогая Ариадна, о себе. Как дети? работа? Дружбы? Люсьен? Есть ли — радость?

Не собираетесь ли в Париж? Тогда — будет (у меня, во всяком случае!)

Кончили ли тот большой перевод?

Пишете ли стихи?

Если да — пришлите.

_____

Это — только оклик. Жду отклика.

А вдруг — мы вправду еще увидимся? У меня не было чувства последнего раза.

Целую Вас и жду.

МЦ.

1-го и 2-го, на родственных и дружеских могилах, много думала о Вашей Буте[351] — mit Wehmut{148} (русского слова — нет) — вспоминала ее немецкие стихи про качели — и всё то чудное время — ах!

В ней жило что-то тайное и жаркое, она так крепко целовалась на прощание, точно отчаивалась — сказать. Она наверное была бы поэтом.

Впервые — Письма к Ариадне Берг. С. 116–117. СС-7. С. 532. Печ. по СС-7.

43-38. А.А. Тесковой

Paris 15-me

32, B<oulevar>d Pasteur

Hôtel Innova, ch<ambre> 36

24-го ноября 1938 г., четверг.

Дорогая Анна Антоновна! Вот — стихи[352]. Пометка к третьему стихотворению (если неясно): — Есть в груди народов — язва: наш убит! То есть народы эту беду оплакивают — как свою, ибо радости от этой беды не будет ни одному народу: только — лицам. И не только как свою (оплакивают) и как свою будущую, если не… Но отсутствие выводов не только свойство народов и народа, а и так называемых «культурных людей». — «Какой ужас — опять отобрали 60 поселков…» «Какой ужас с евреями!»… «Какой ужас — вместо 65 сант<имов> — марки — 90 сантимов!» И всё — «ужас», а почему все эти ужасы, и почему они все вместе — никто (из моего окружения: культурного: пишущего) не хочет понять — и даже вопроса не ставит — слишком боясь услышать ответ. Всё это то же малодушие и косность, и ЖИР (или — тяга к нему!) — которые сделали то — что сделано. Я в цельности и зрячести своего негодования — совершенно одинока. Я не хочу, чтобы всех их — жалели: нельзя жалеть живого, зарытого в яму: нужно живого — выкопать, а зарывшего — положить. Такая жалость — откупиться. — «Какой ужас!» — нет, ты мне скажи — КАКОЙ ужас, и, поняв, уйди от тех, кто его делают или ему сочувствуют. А то: — «Да, ужасно, бедная Прага», а оказывается — роман с черносотенцем, только и мечтающим вернуться к себе с чужими штыками или — просто пудрит нос (дама), а господин продолжает читать «Возрождение»[353] и жать руку — чорт знает кому. В лучшем случае — слабоумие, но видя, как все отлично умеют устраивать свои дела, как отлично в них разбираются — не верю в этот «лучший случай». Просто — lâchete{149}: то, что (нынешним) миром движет.

Я вчера — после очень долгого промежутка — виделась с М<арком> Л<ьвовичем>, и мы во всем с ним спелись. Но такие беседы — раз в год, а «жить» мне приходится — с такими другими! Вернее — живу одна, с собой, с другими — не живу: или бьюсь о них лбом — как об стену — или молчу. Я думаю, что худшая болезнь души — корысть. И страх. Корысть и страх.

Теперь, дорогая Анна Антоновна, большая просьба: 1) напишите мне, где именно, в точности, у Вас добывается радий? М<арк> Л<ьвович> назвал Iохимов[354] — но это наверное город? Назвал еще — отроги Крконош, но м<ожет> б<ыть> у этих отрогов есть какое-нибудь особое, местное имя? (Здесь, в Савойе, напр<имер>, у каждой горы есть имя, кроме собирательного: у каждой вершины.) Где в точности, в какой горе добывается радий? Мне это срочно нужно для стихов. И дайте немножко ландшафт. Я помню — в Праге был франц<узский> лицей, как бы мне хотелось чешскую (природную) географию для старших классов, со всеми названиями горных пород и земных слоев — и такую же историю. Два учебника — по возможности по-французски, но если — нет, постараюсь понять и по-чешски, куплю словарь. Я помню — в разговорах Гёте с Эккерманом — целый словарь горных пород![355] а дело ведь было в Богемии.

И еще просьба: дайте прочесть мои стихи чешским поэтам, и вообще своим друзьям — чтобы знали — что есть один бывший чешский гость, который добра — не забыл.

Еще одна просьба: безумно хочу ожерелье (длинное) из богемского дымчатого (не белого!) хрусталя, гранёного. Узнайте, сколько такое стоит: не вокруг шеи, а чтобы лежало на груди, т. е. длинное граненое, дымчатое, по возможности из круглых и крупных бус (бывают «moderne» — какие-то кривые, я их не люблю), и я тогда Вам вышлю нужную сумму с оказией, а Вы мне его пошлете — échantillon recommandé{150} (не знаю как по-чешски). Очень прошу Вас! Хотелось бы, чтобы все бусы были одной величины, не: на шее крохотные, потом больше, потом громадные, но если одинаковой величины не делают, то узнайте мне и цену постепенного — лучшего. (Помню, в Москве, на Кузнецком мосту: БОГЕМСКИЙ ХРУСТАЛЬ ГРАФА ГАРРАХА[356].) — Пишу Вам под звуки торжественного марша в честь парижского почетного гостя Чемберлэна[357], в данную минуту ходящего в Hôtel de Ville{151}. Ему сейчас подносят 2 тома «La Ville de Paris»{152}, переплетенных каким-то знаменитым мастером, с золотом вытесненной подходящей надписью — как Александру I на Венском Конгрессе[358] — Ч<емберлен> вошел: «J’ai peine à me représenter que ce grand vieillard qui est en train de distribuer des sourires pleins de bonhomie a pu tenir dans ses mains fragiles le sort de millions et de millions d’êtres…»{153} (точные слова спикера)… Описание чая и сандвичей — и огромного роста лорда Галифакса[359] — и «la fine fleur de l’aristocratie française, qui est venue ici pour fair honneur à nos hôtes — их платьев и фраков — sous la lumière crue des lustres»{154}. — Музыка (довольно легкомысленная). Спикер объясняет: ария из оперетки — «Une tasse de thé — prise dans l’intimité» — и уточняет: c’est du thé du Ceylan{155}.

Встречать миротворца — арией из оперетки — такого бы и романист — и юморист — не придумал! Но м<ожет> б<ыть> они здесь снизошли к его возрасту! полагая, что такому старику всё, кроме оперетки, уже трудно. Начались речи. «Madame, j’aurais voulu que tout Paris…»{156} (Это он жене говорит. Что он «touché jusqu’aux larmes»{157} и благодарит ее за «sourire»{158}. Это — Prévost de Launey[360]). «L’homme d’Etat et l’homme de coeur qui avec la collaboration de notre Chef d’Etat et de son premier Ministre a su conjurer les horreurs de la guerre… Vous avez fait dans l’histoire une entrée impérissable… Pour avoir concu et réussi une telle entreprise il a fallu être le continuateur de d'Israeli[361] (!!! — еврейские погромы) et de Gladstone[362]… M. le Premier Ministre est issu du même terroir que notre Duguesclin[363]… Je suis sûr, M. le M., d’exprimes les sentiments de tous les Parisiens, de toutes nos provinces et de toute la France…»{159} (Говорил — Président du Conseil Municipal{160}). Теперь — другой — не успеваю записывать, но приводится фраза самого Ч<емберлена>, что без «dignité morale la vie vaut pas d’être vecue…»{161}. Теперь говорит — по-французски, к<оторо>го не знает — сам Ч<емберлен>: «Qu’il me soit permis d’exprimer ma profonde gratitude pour la réception que m’a faite Votre belle capitale…» — «je suis sûr que cette conviction est partagée par tous les peuples du monde… Ma tâche est noble et mérité tous nos efforts…» (Conviction{162} что сделанное им дело — единственное правильное.) «Je pense — comme nos amis du Figaro…»{163} (допотопная газета, к<отор>ую читают только vieux rentiers{164} и к<отор>ая вызывает только юмор). Словом, говорил старый благодушный господин, неспособный и мухи обидеть: ПРЕБЫВШИЙ первый ученик. Рукоплескания были — иначе не скажу — круглые: как портфели рукоплещущих. Вот бы Вашему Чапеку — живописать эту встречу: иллюминированный Hôtel de Ville — председатель с лентой — дамы в голом и мужчины в черном — никого из народа: ни одного из целого народа — благодарность — от имени этого (недопущенного) народа за… услугу — другому народу — ответная, наизустная речь на языке, которого не знает — марш и чай — оперетка и сандвичи — и — моравская хата, новый пограничный столб, вся мрачность ноябрьской ночи…

…Но другое: на Лионском вокз<але> — 100 арестов и отчаянная драка, а перед зданием англ<ийского> посольства женская англ<ийская> толпа кричала: Да здравствуют Черчилль[364] и Идэн![365] И было столько свистков и улюлюканий по дороге с Лионского вокз<ала> в посольство, что пришлось прекратить радиорепортаж, но слушавшие — слышали. Нет! Французский народ — ни при чем, и скажите это всем. Ведь и Наполеону изменили маршалы (зада́ренные!), а не гренадеры, собственная жена, а не troisième berceuse{165} его сына, приславшая ему на Св<ятую> Елену — под видом своих (седых!) волос собственному сыну: слуге Наполеона — золотую прядь его сына. Les humbles{166} — всегда верны, и всегда верно видят и судят. Ваша страна была (и вновь будет) страна этих humbles, где им были даны — все права, где решали — они. И за это я Вашу страну — люблю и чту — больше всех стран на свете. Вы не лили крови. Вы только — на всех полях — лили свою.

Я думаю, Чехия — мое первое такое горе. Россия была слишком велика, а я — слишком молода. Горюю и о том, что я и для той Чехии была слишком молола: еще слишком была занята людьми, еще чего-то от них ждала, еще чего-то хотела, кроме — страны: кроме Рыцаря и деревьев, что в Карловом Тыну́[366], глядя из окна на море вершин — еще чего-то хотела — кроме. И — тринадцать лет спустя — нет, уже пятнадцать! — скажу, что лучшее в Праге было — Рыцарь, а в Карловом Тыну́ — не мой юный спутник[367] (к<оторо>го давно забыла!) а — сам старый Тын. Un cas délicat se posera d’ailleurs aux autorités policières. Devant l’ambassade se trouvait un groupe d’Anglaises qui n’accueillirent pas les Ministres avec des cyclamens mauves, comme l’avaient fait quelques dames françaises dix minutes avant, sur le quai de la gare, mais avec les cris: «Vive Iden! Vive Churchill!»{167}

Кончаю — вместе с листом. Вопросы и просьбы: гора радия, 2) главный: пришлите мне поскорее и чешский текст и дословный перевод «Где мой дом»[368] — весь текст, 3) учебник физической геогр<афии> и истории, 4) цену дымчатого хрустального ожерелья, самого лучшего. (Книг авионом не посылайте: дорого, буду ждать сколько угодно.) Напишите как понравились стихи. Писала их — потоком: они сами себя писали. Обнимаю и всегда помню.

М.

— Очень жду весточки, хотя бы — открытки.

СТИХИ К ЧЕХИИ

I.

Полон и просторен

Край. Одно лишь горе:

Нет у чехов — моря.

Стало чехам — море —

Слёз: не надо соли!

Запаслись на годы!

Триста лет неволи.

Двадцать лет свободы.

Не бездельной, птичьей —

Божьей, человечьей.

Двадцать лет величья.

Двадцать лет наречий —

Всех — на мирном поле

Одного народа.

Триста лет неволи,

Двадцать лет свободы!

— Всем. Огня и дома —

Всем. Игры́, науки, —

Всем. Труда — любому —

Лишь бы были руки.

На поле и в школе —

Глянь — какие всходы!

Триста лег неволи:

Двадцать лет свободы!

Подтвердимте ж, гости

Чешские, все вместе:

Сеялось — всей горстью!

Строилось — всей честью!

Два десятилетья

(Да и то не целых!)

Как нигде на свете

Думалось и пелось.

Посерев от боли,

Стонут Влтавы воды:

— Триста лет неволи:

Двадцать лет свободы.

На орлиных скалах

Как орел рассевшись —

Что́ с тобою сталось,

Край мой, рай мой чешский?

Горы — откололи,

Оттянули — воды…

Триста лет неволи,

Двадцать лет свободы!

В селах — счастье тка́лось —

Красным, синим, пестрым…

Что́ с тобою сталось,

Чешский лев двухвостый?

Ли́сы побороли

Леса воеводу!

Триста лет неволи:

Двадцать лет свободы!

Слушай каждым древом,

Лес, и слушай, Влтава:

Лев рифмует с гневом.

Ну, а Влтава — с славой.

Лишь на час — не боле —

Вся твоя невзгода!

Через ночь неволи —

Белый день свободы!

Париж, 12 ноября 1938 г.

2.

Горы — турам поприще!

Черные леса,

Долы в воды смотрятся,

Горы — в небеса.

Край всего свободнее

И щедрей всего.

Эти горы — родина

Сына моего.

Долы — ланям пастбище:

Не смутить зверья —

Хаты крышей за́стятся,

А в лесу ружья́

Сколько бы ни пройдено

Верст — ни одного.

Эти долы — родина

Сына моего.

Там растила сына я,

И текли — вода?

Дни? или гусиные

Белые стада?

…Празднует смородина

Лета рождество…

Эти хаты — родина

Сына моего.

Было то рождение

В мир — рожденьем в рай.

Бог, создав Богемию

Молвил: — «Славный край!

Все дары природные —

Все — до одного!

Пощедрее родины

Сына Моего!»

Чешское подземие:

Брак ручьев и руд!

Бог, создав Богемию

Молвил: — «Добрый труд!»

Всё было — безродного

Лишь — ни одного

Не́ было — на родине

Сына моего.

Про́кляты — кто за́няли

Тот смиренный рай,

С зайцами и с ланями,

С перьями фазаньими…

Тре́кляты — кто про́дали,

— Ввек не прощены! —

Вековую родину

Всех, — кто без страны!

Край мой, край мой, проданный,

Весь, живьем, с зверьем,

С чудо-огородами,

С горными породами,

С целыми народами,

В поле, без жилья,

Стонущими:

— Родина!

Родина моя!

Чехия! Богемия!

Не лежи как пласт!

Бог давал обеими —

И опять подаст.

В клятве — руку подняли

Все твои сыны —

Умереть за родину

Всех — кто без страны!

17-го ноября 1938 г.

3.

Есть на карте — место.

Взглянешь — кровь в лицо!

Бьется в му́ке крестной

Каждое сельцо.

Поделил — секирой

Пограничный шест.

Есть на теле мира

Язва: всё проест!

От крыльца — до статных

Гор — до орльих гнезд —

В тысячи квадратных

Невозвратных вёрст

Язва. Лег на отдых —

Чех: живым зарыт.

Есть в груди народов

Язва: наш убит!

Только край тот на́зван

Чешский — дождь из глаз!

Жир, аферу празднуй!

Славно удалась.

Жир, Иуду чествуй!

Мы ж, в ком сердце — есть:

Есть на карте — место

Пусто: наша честь.

Париж, 22 ноября 1938 г.

Впервые — Письма к Анне Тесковой, 1969. С. 167–175; СС-6. С. 467–471. Печ. по кн.: Письма к Анне Тесковой, 2008. С. 301–312.

44-38. А.Э. Берг

32, B<oulevar>d Pasteur

Hôtel Innova, ch<ambre> 36, Paris 15-me

26-го ноября 1938 г.

Дорогая Ариадна,

Так — не надо[369] и так — всё равно не удастся: это не Ваше (не наше) назначение в жизни. Посмотрите на свое лицо — и прочтите. Мы с вами обречены на мужество. Вертитесь как хотите, что́-то в Вас не захочет: захочет — по-сво́ему. Когда мне говорят о моем «великом мужестве» — отрешенности — бесстрашии — я внутренне — а иногда и внешне — смеюсь: ведь я на всё это — обречена: хочу — не хочу, и лучше — хотеть: согласиться. Quält Dich in tiefster Brust — Das harte Wort — Du musst — So macht Dich eins nur still — Das stolze Wort: ich will{168} (Детство — Freiburg im Beisgau{169} [370] — мною выбранный Spruch{170}). Это и есть «воля к самому себе», вернее — вся пресловутая «воля к самому себе» есть только согласие на самого себя: которого ты не выбирал — и может быть и не выбрал бы. Я всю жизнь завидовала: когда-то — простым «jeunes filles» — с женихами, слезами, придаными и т. д., потом — простым jeunes femmes{171} — с простыми романами или даже без всяких — я всю жизнь завидовала — всем кто не я, сейчас (смешно, но это та́к) — особенно Эльвире Попеско[371] (моей любимой актрисе — из всех: не стыжусь сказать, что бегаю за ней по всем кинематографам — окраин и не окраин) и — мы с ней одного возраста — сравните, пожалуйста: что́ — общего? Ничего, кроме моей зависти — и понимания. Больше скажу — в любви — чего я над собой не делала — чтобы меня любили — как любу́ю — то есть: бессмысленно и безумно — и — было ли хоть раз?? Нет. Ни часу. J’avais beau oublier qui j’étais (ce que j’étais!) l’autre ne l’oubliait-jamais{172}.

Другой пример: я год не писала стихов: ни строки: совершенно спокойно, то есть: строки приходили — и уходили: находили — и уходили: я не записывала и стихов не было. (Вы же пишете и знаете, что незаписанных стихов — нет, не только не записанных, но не написанных: что это — работа, да еще — какая!) И вот — чешские события, и я месяц и даже полтора — уклоняюсь: затыкаю те уши, не хочу: опять писать и мучиться (ибо это — мучение!) хочу с утра стирать и штопать: не быть! как не была — весь год — и —

так как никто их не написал и не напишет — пришлось писать — мне. Чехия этого захотела, а не я: она меня выбрала: не я — ее. И написав почувствовала, что гора — с плеч, все ее отнятые горы — с моих плеч! — Не все: остается еще гора с первым в мире радием[372] — но у меня нет учебника, и никто не знает, как эту мою гору — зовут: одни говорят «Monts Métalliques» (Железные?), другие — отроги Riesengebirge (Крканош), для меня она — гора Кюри: Marie et Pierre Curie: ихняя. Написала в Чехию, чтобы узнать реальное имя — и вот — жду. (Что для меня Чехия — Вы отчасти знаете из моей Поэмы Горы: «Наравне с медвежьим рвом — И двенадцатью апостолами…» Пражский медвежий ров (с русскими медведями, привезенными легионерами из Сибири) — и пражские апостолы: чернокудрый Иоанн и рыжий Иуда — и еще десять — проплывающие вокруг башни — в полдень и в полночь…[373] Но не только это — Чехия, а сколько — еще! Хотя бы — первый радий. И Гёте, приносящий с прогулки — камни…[374] И Голе́м…[375] И только двадцать лет свободы…[376])

Возвращаюсь к Вам: с Вами, Ариадна, было и будет так же и то же, и начнется с нет: нет — малодушию, нет — страху, нет — косности, нет — всему, что Вам не дано даже на подержание, даже — вприглядку. А с этими нет, с первыми нет — неизбежно придет первое да. Ведь вся моя Чехия — началась с нет, и какое получилось — да. (Для пояснения: с нет — всему, что с ней сделали!) Я почувствовала — как ни смешно — нужна защита. Не даром же вся та Прага в ночь с 20-го на 21-е сентября была — один крик: — «Нас — бросили! Нам не́ от кого ждать защиты!» И вот — старая басня:

Et s’il n’en reste qu’un — je serai celui-là{173} [377]

И вот, французский генерал[378], перешедший на чешскую службу, одинокий офицер, не сдавший оружия: шесть пуль — куда попало, седьмую — в себя, несколько писателей и композиторов, Madame Joliot-Curie (вспомнила материнский радий!) — несколько русских — бывших студентов чешского университета, плачущих, что — не удалось умереть за Чехию — и я. И это — мы. И только на такое мы — я согласна.

…Ариадна, я тоже хочу спать.

Und schlafen mocht ich, schlafen —

Bis meine Zeit herum!{174} [379].

но мне не дано спать, потому что этому сну нужно, чтобы кто-то его сказал. Ка́к хочется спать Шамиссо — чтобы это сказать, а — не спал же: раз — сказал!

…Ариадна, с начавшимися дождями и вес отступающим и отступающим отъездом — точно все корабли ушли! все поезда ушли! — я с утра до вечера одно хочу: спать, не быть. Но — сто́ит мне войти в комнату, где люди (редко, но бывает), как я — с изумлением — вижу, что все спят — кроме меня — все, думающие, что живут — и миром правят. И уже слышу свой голос: — Нет. Не так. Неверно. Неправильно. Бессмысленно. Преступно. И — Господи! до чего — не сплю!

Точно я кому-то слово дала — не спать до того сна. Точно я не вправе — спать: физически спать, на постели. Когда я в детстве просыпалась — в 9 ч<асов> — мне было стыдно, и так — всю жизнь. И сейчас, проспав случайно 8 ч<асов> (не бывает — никогда) я — темнее тучи: точно сделала — гадость. Исключение — сны. Когда я вижу сны, т. е. — когда я их помню — я — горжусь, как никогда не гордилась в день окончания двухтысячестро́чной вещи, — потому что сон без моего участия, сам, данный, мне пода́ренный, чье-то внимание, доказательство, что чего-то — все-таки — сто́ю…

…Чтобы закончить:

Всю жизнь хотел я быть как все,

Но мир — в своей красе —

Не слушал моего нытья

И быть хотел — как я[380]

(Борис Пастернак)

— т. е. непрерывно мне доказывал — и навязывал — мое высокое назначение, в котором я — ни при чем.

Пишу Вам всё это — потому что Вы такая же как я. Не говорите нет. Да.

Ваше нынешнее состояние — естественно. Вы остались с полными руками, когда хотели — чтобы и рук не осталось! — Бывает — Со мной было — всю жизнь. Разгадка в том, что — чтобы принять нужно неменьшую полноту — и силу — чем дать. Иди Вы к человеку с пустыми (просящими) руками — как все — как все женщины — Ваша пустота была бы принята. Только боги не боятся даров. Встретьте — бога.

Вы узна́ете его по неизбывной пустоте его приемлющих рук: по неизбывности его голода — на дар: сердечный жар. Бог есть — пожирающий. Сыты — только люди. Ваш Люсьен (как все мои Люсьены — их много — это — порода!) Вас — нас — обманули мнимыми голодом и жаждой: Аидовым теням нужна была лишь капля живой крови: мы несли — всю свою!

Но нас с вами, Ариадна, узнают — по неизбывности дара, который кончается (ли?) — только с жизнью. Поэтому — Люсьены кончаются, мы — нет. Не ставьте себя с ним рядом: Вы — не он: Вы — его обратное. Поставьте его перед собой — как камень преткновения — о который Вы только — (еще лишний раз!) преткнулись — на пути своего дара — богам. Любите его, конечно, но как это конечно похоже на кончено, не потому что (и т. д. и — много так далее), а потому что Вы — Вы, а не Ваша улыбчивая соседка по квартире, к<отор>ая дала бы ему — как раз в меру — своей скудости и его немощи.

Простите за резкость! Меня такие привидения — замучили, и все-таки я их предпочитаю всем «реальным и нормальным».

<Приписка карандашом:> Не окончено и не отослано[381]

МЦ.

Впервые — Письма к Ариадне Берг. С. 118–122. СС-7. С. 533–535. Печ. по СС-7.

45-38. А.А. Тесковой

Paris 15-me

32, B<oulevar>d Pasteur

Hôtel Innova, ch<ambre> 36

12-го декабря 1938 г.

Дорогая А<нна> А<нтоновна>!

Дошли ли мои два письма, одно — давнее — авионом, другое — дней 10 назад, простым, со стихами. Я бы очень хотела знать, дошли ли стихи, и очень прошу Вас ответить мне тотчас же[382]. Если не дошли — дойдут. Мне это очень важно. Было три стихотворения, и я так мечтала о Вашем скором отклике.

Горы — ту́рам по́прища! Черные леса — До́лы — в воды смотрятся — Горы — в небеса. Край — всего свободнее, и щедрей всего. Эти горы — родина Сына моего (и так далее). Жду срочного ответа, а пока целую. Средний львенок подставляет морду для поцелуя.

М.

Впервые — Письма к Анне Тесковой, 2008. С. 312. Печ. по тексту первой публикации.

Письмо написано на видовой открытке с львятами.

46-38. А.А. Тесковой

Paris 15-me

32, B<oulevar>d Pasteur

Hôtel Innova, ch<ambre> 36

26-го декабря 1938 г.

С Новым Годом, дорогая Анна Антоновна!

Но каким ударом кончается — этот! Только что Мур прочел мне в газете смерть Карела Чапека. 48 лет! мог бы жить — еще 20! И именно сейчас, когда так важен и нужен — каждый, когда человек уже значит — герой. От какой болезни умер?[383] В газете только — «après une courte maladie»{175}. Я просто — ушам не поверила: — Да это — ошибка! Не может быть! Ведь только что — разговоры о премии Нобеля! (NB! точно это может отвратить — смерть!) И только когда сама, глазами, прочла — поверила. Жалею в нем чеха, жалею в нем человека, жалею в нем собрата, жалею в нем — свое поколение. Нашего полку́ — еще убыло́.

С сентябрьских дней — дня не прошло, чтобы я утром не спросила Мура: А что́ — про Чехию? и как часто: — Про Чехию — ничего. А нынче — чего.

Я совсем оглушена этим ударом. Точно год, на прощание, поднес свой последний подарок: взяв — всё, взял — еще это. И какое чувство — укора, точно я, живя во Франции, какой-то — соубийца. (Та́к нужно понимать третье стихотворение: оно от лица — лучшей — Франции. Я неустанно чувствую, что жизнь нации сейчас идет — помимо народа: против народа, и что это — почти везде на земном шаре: что никогда так не шли врозь: народ — и вожди.)

Бедный Чапек! Что́ он унес на прощание? Измену — предательство — победу грубой силы. Горько — та́к умереть.

Одно — немножко — утешает, смягчает: чудесность дня. Он, как Симеон, дождался Христа[384]. Пусть — не ждал, всё равно — дождался! Хочется сказать: в Рождество умирающий — не умирает. Еще думаю: может быть — в окно лечебницы — видел снег — большие хлопья — и от этого — тише уснул. Господи, дай, чтобы он когда-нибудь — откуда-нибудь — увидел свою страну — воскресшей! Чтобы оба воскресли — страна и он! — Amen{176}. —

Вспоминаю в Праге, в Градчанах, церковь — которую я окрестила: Святой Георгий под снегом — потому что камень, из которого она построена — мерцающий, снежный — даже летом. Я помню, я раз зашла и полчаса стояла — и всё время пела одно: — Святой Георгий, помилуй нас! Только эти слова. И вот, из-за снега, сейчас вспомнила. И тоже — стою и говорю: — Святой Георгий, помилуй нас!

_____

Я страшно мерзну — и днем и ночью, и на улице и в доме: пятый этаж, отопление еле те́плится, ночью сплю в вязаной (еще пражской) шапке, вспоминаю Вшеноры, нашу чудную печку, которую топила своим, до́бытым — хворостом. И ранние ночи с лампой, и поздние приходы занесенного снегом, голодного С<ергея> Я<ковлевича> — и Алю с косами, такую преданную и веселую и добрую — где всё это?? Куда — ушло??

Я — страшно одинока. Из всего Парижа — только два дома, где я бываю. Остальное всё — отпало. Если бы эти мои друзья — случайно — уехали, у нас бы не осталось — никого. На весь трехмиллионный город. (У одних бываем — раз в неделю, у других — раз в две, а то и в три: не зовут — не идем: не позовут — не пойдем.)

Если бы я сейчас была в Праге — и Вам было бы лучше — и мне. Здесь мое существование — совершенно бессмысленно. А там бы я с новым жаром всё любила. И может быть — опять стала бы писать. А здесь у меня чувство: к чему? Весь прошлый год я дописывала, разбирала и отбирала (потом — поймете), сейчас — всё кончено, а нового начинать — нет куражу́. Раз — всё равно не уцелеет. Я, как кукушка, рассовала свои детища по чужим гнездам. А растить — на убой…

Но ёлочка все-таки — была. Чтобы Мур когда-нибудь мог сказать, что у него не было Рождества без ёлки: чтобы когда-нибудь не мог сказать, что было Рождество — без ёлки. Очень возможно, что он никогда об этом не подумает, тогда эта жалкая, одинокая ёлка — ради моего детства и ради тех наших чешских ёлок с настоящими еловыми и сосновыми шишками, которые сами золотили — жидким золотом.

Всё меня возвращает в Чехию.

Я никогда, ни-ког-да, ни разу не жалела, что мне не двадцать лет. И вот, в первый раз — за все свои не-двадцать — говорю: Я бы хотела быть чехом — и чтобы мне было двадцать лет: чтобы дольше — драться. В Вашей стране собрано всё, что́ мне приходится собирать — и любить — врозь. А если у Вас нет моря — я его, руку на́ сердце положа, никогда не любила: не любила — больше всего, значит — не любила. (Читали ли Вы моего «Мой Пушкин» — там всё: о море и мне.)

Спасибо за Яхимов[385]. Но не́ было ли (верней: нет ли) у той радионосной горы — отдельного названия? Яхимов — город, где обрабатывали, а гору — как звали? Или, хотя бы весь горный хребет? (Здесь, напр<имер>, в Савойе, в Арденнах, и в Alpes Maritimes{177}, есть свое имя — у каждой горы и даже вершины: la pic de… Мне это очень важно — для стихов).

Жду истории своего Рыцаря. Всё, что́ знаю — что это он добыл Праге Двухвостого льва[386]. Напишите мне, дорогая Анна Антоновна, всё про него: с кем дрался, где блуждал, откуда привел льва? И еще одна просьба: знаю, что — трудная: записывайте про Чехию — всё, всё, все маленькие случаи, как с теми крестьянками (нарядами) и детьми (конфетами). — Ведите дневник страны. Кто будет перечитывать старые газеты? Да наверное и в газеты-то не всё попадает. Простые записи: там-то — тогда-то — то-то. Несколько строк в день. Будет — памятник.

— Рада, что стихи дошли — до глаз и сердца[387]. Я их очень люблю и они мне самой напоминают (особенно — второе) те несмолчные горные чешские ручьи: та́к они и писались — потоком.

_____

Кончаю вечером, Мур уже спит. Нынче вечером — грустная радость: несколько слов о Кареле Чапеке — в одной из двух газет, под каждым словом о Чехии которых в те дни подписывалась. Автор — известный поэт и публицист[388]. Напишите — как понравилось.

Нет, дорогая Анна Антоновна, не будем.

Всё знаю, но зная еще, что всё это — на час, что есть la justice des choses{178}, наше народное: Бог правду видит — да не скоро скажет. Знаю еще, что бывают — чудеса, у которых — свой закон.

Дай Вам Бог в Новом Году — новой надежды — и веры. Вспомните «La dernière classe»[389] Daudet («Lettres de mon moulin»){179} — и Польшу, давшую Шопэна и открывшую радий.

— Да сбудется!

М.

Очень рада, что понравился мой львенок. Я такого гладила в Праге — в цирке. Он — жёсткий.

Нынче (27-го) читаю, что большинством голосов (4 тыс<ячи> на́ 2 тыс<ячи> некий конгресс признал свою ошибку — 3 мес<яца> назад[390]. Что́ сказать, кроме: бессовестные идиоты, дальше носу своего не видящие? Где они тогда были?? Ах, ясно: когда дело коснулось собственных дел — прозрели, увидели, завопили. Вот что́ значит — жить нынешним днем и «своя рубашка к телу ближе». Вы не думаете, что это — начало la justice des choses? Ты предал — предадут и тебя. Кому предал — тот и предаст. Только жаль, что платить будут — невинные, непредавшие, знавшие — и не могшие ничего отвратить. Нельзя от лица народов — делать мерзости![391]

Впервые — Письма к Анне Тесковой, 1969. С. 167–175; СС-6. С. 467–471. Печ. по кн.: Письма к Анне Тесковой, 2008. С. 301–312.

47-38. С.Я. Эфрону

<Конец декабря 1938 г.>

Это львица (вместо рыси.)

С Новым годом. Но каким ударом для Чехии кончается — этот: 25-го, в первый день Рождества умер Карел Чапек — так и не дождавшись премии Нобеля. Очень хорошая статья Арагона[392] в Le Soir и не знаю чья в Huma<nité>. Обе газеты, постепенно, очеловечиваются.

У нас снег сошел — последние два дня ходили в черной грязи — но на Луаре, впервые с 1779 г. замерзшей от Блуа до Тура — боятся наводнений: уже взрывали динамитом, но кажется не поможет. В Версале, на pièces d’eau{180}, катались на коньках, вообще была генеральная репетиция зимы — и ничего — сошло, кроме ужасных ботиков и калош, к<отор>ые нужно надевать вдвоем — и по четверть часа. (Мур снимал вместе с башмаками, а в гостях — вовсе не снимал, а у меня вся левая нога изрезана, до того тесны́ — хотя мой номер. Нет, не калошная страна!)

Да, со второго дня мороза весь (женский!) город — молниеносно покрылся цветными башлыками. Моду пустил Printemps[393], и мода тут же спустилась в самые скромные предместья: не было женской головы без башлыка. Но так как они, в большинстве, были вязаные (просто сшивали сзади шарфы), то тепла не прибавилось, только — живописности. О башлыках уже пишут стихи и шутят в T.S.F.-c[394] и одновременно сообщают разные мрачные новости про Джибути[395].

Однофамилец Ва́льтер[396] на мое письмо — не отозвался, чем и доказал, что — не наш. Мы все — грамотные. Новый Год решили встречать в к<инематогра>фе: дома скучно и грустно, а с другими не хочется: и судьбы врозь, и врозь — шаги…. Мур уже выклянчивает новогодний подарок, а сейчас в 10-тый раз пошел в B<on> Marché[397] — смотреть.

Жду — про ваш Новый Год. Давно не́ было письма. Я — пишу всегда. Желаю здоровья и исполнения желаний.

Р<ысь>[398].

Впервые — НИСП. С. 379 380. Печ. по тексту первой публикации

Написано на открытке с изображением львицы в саванне. Датируется по содержанию.

1939

1-39. А.А. Тесковой

Paris 15-me

32, B<oulevar>d Pasteur

Hôtel Innova, ch<ambre> 36

3-го января 1939 г.[399]

С Новым Годом, дорогая Анна Антоновна! Поздравляю Вас вторично. После Вашего большого письма, где Вы писали о радии и о деревенских детях, было два больших моих: одно — сразу (т. е. недели 2 назад), другое — 26-го декабря, сразу после смерти Карела Чапека[400] и все письмо было о нем, с отзывами на смерть здешних писателей. Дошло ли, кстати, до Вас слово Б<ернарда> Шоу[401]: — Почему о́н умер, а не я? Почему молодой, а не старый? Он его называет своим близким другом и оплакивает его — всячески. Отложила для Вас этот отзыв, и еще другие, кроме уже посланных (было, как помню, два). Но может быть, за это время, оба моих письма уже дошли — задержку объясняю праздниками. Но не пошлю имеющихся отзывов раньше, чем уверюсь в дохождении прежних. Итак, ждите двух больших писем — с запоздалыми поздравлениями и пожеланиями. Не могли же Вы подумать, что я в эти дни — рождественские и новогодние — Вас не окликнула!!

…У нас перед Рождеством были сильные морозы: здесь доходило до 15 градусов — чего не́ было ровно 10 лет. А до этого года Луара замерзла от Блуа до Тура — в 1776 г<оду>! Я много ходила пешком в те дни (как, впрочем, всегда) и иногда, задумавшись, чувствовала себя в Праге — 15 лет назад! Как всё живо — и в свой час — возвращается. Просила в тех письмах — прежних — непременно сообщить мне подробную историю Рыцаря: все что́ знаю — что добыл двухвостого льва (львенка). — «А то é мало» — как говорила ехидная старушка, продававшая зеленину[402] по хатам, в ответ на мое: Нынче — ниц[403]. Я всю Чехию прожила в глубоком сне — снах — так и осталась сном, вся, с зайцами и с ланями, с перьями фазаньими — которые, кстати, у меня еще хранятся, подобранные по лесным чащам, по которым я лазала — сначала с Алей, потом с молодым Муром на руках.

Мур (скоро 14 лет, ростом почти с отца) на подаренные мною на праздники деньги купил себе книгу про зверей, книгу странных историй (Histoires à dormir debout{181}) и звериное вырезание (картонаж — всякие Mickey, коровы и собаки). Мне — пепельницу и пачку папирос. У нас была (и еще е́сть) елочка, маленькая и пышная, как раздувшийся ежик. Получила от Али на Новый Год поздравительную телегр<амму>. Вот, кажется, и все наши новости. Теперь жду — Ваших. Никогда, когда долго нет вестей, не думайте, что я не пишу: пишу — всегда, и всегда сама отправляю. Ну, еще раз — с Новым Годом! Дай Бог — всего хорошего, чего нету, и сохрани Бог — то́ хорошее, что́ есть. А есть — всегда, — хотя бы тот моральный закон внутри нас, о к<отор>ом говорил Кант[404]. И то́ — звездное небо! Обнимаю Вас, сердечный привет и пожелания Августе Антоновне.

М.

Пишите! Открытку с Вацлавом — получила[405].

Письма́ до ответа писать не буду[406].

Впервые — Письма к Анне Тесковой, 1969. С. 179–180 (с купюрами); СС-6. С. 474-475. Печ. полностью по кн.: Письма к Анне Тесковой, 2008. С. 317–318.

2-39. А.Э. Берг

Paris 15-me 32, B<oulevar>d Pasteur,

Hôtel Innova, ch<ambre> 36

16-го января 1939 г.

С Новым Годом, дорогая Ариадна! Все поджидала от Вас весточки и начинаю серьезно тревожиться — почему молчите?[407] Неужели — та́к плохо? Не забудьте, что скоро — весна, что день уже вырос на 20 минут, что скоро снимете — теплое и наденете — свежее (я всегда лечусь — такими вещами: зализываюсь!) — что вдруг — неожиданно — Вы приедете в Париж и мы снова окажемся с вами[408] в каком-нибудь саду, на какой-нибудь скамейке — только нас и ждавшей… А может быть даже поедем в какой-нибудь спящий городок — с чудным названием вроде Mantes[409] и с единственным событием: собором. А м<ожет> б<ыть> — просто в Версаль[410] (где я не была годы: не с кем! ни с кем не хочется) где встанем наверху большой лестницы, по которой спустимся к воде, на мое любимое (совсем не версальское!) бревно.

У меня нет ни одной настоящей дружбы — есть хорошие отношения — а Вы знаете как это вяло и мало.

Единственная фабула моей жизни (кроме книг) — кинематограф. Видели ли Вы — La femme du boulanger{182} [411] c Raimu и целой деревней — невинных сердцем? Для меня сама деревня — ее стены и улички и ворота — была бы фабулой, и я всегда удивляюсь, когда люди ищут — другой. Но для верности скажем — та́к: сосну я любила (с такой же страстью) как другие человека, человека — avec le même détachement{183}, как другие — сосну. И сосна всегда была довольна, человек — никогда.

Жду непременно и скоро от Вас письма — а то чувство, что пишу в пустоту. Я писала Вам последняя — большое письмо со всем, что я знаю об этой роковой породе. Писала — как себе: то, что всю жизнь себе говорила.

Если не читали — прочтите Rosamond Lehmann — Poussière (Dusty Answer){184} [412] — она о нас — и них. Очень прошу! (Poussiére — из<дательст>во Feux Croisés).

До свидания! Обижусь, если не откликнитесь. Обнимаю Вас и детей.

МЦ.

Впервые — Письма к Ариадне Берг. С. 122–123. СС-7. С. 535–536. Печ. по СС-7.

3-39. А.А. Тесковой

Paris 15-me

32, B<oulevar>d Pasteur, ch<ambre> 36

Hôtel Innova,

23-го января 1939 г.

Дорогая Анна Антоновна! После Вашего большого письма — уже давнишнего — послала Вам два больших письма — и открытку — в ответ на Вашу. Но ни на что свое ответа не получила — не больны ли Вы? Если больны — напишите через кого-нибудь. В тех письмах я главным образом писала Вам о своем (и общем здесь) огорчении от смерти К<арела> Чапека, и даже приложила один печатный отклик. Видите — как давно это было. А открытка была сравнительно недавно — тотчас же в ответ на Вашу, и с просьбой откликнуться тотчас же — и вот, молчание. Вообще, знайте, что я на каждый Ваш отклик отзываюсь сразу, либо в тот же день, либо на следующий.

Часто вижу в кинематографе Прагу, и всегда — как родной город, и еще чаще слышу ее по T.S.F-y (radio) — и всегда как родную речь и музыку. Это место, которое больше всего меня волнует — на всей карте. Недавно перечитывала Голема[413] и сразу окунулась в тот мир туманов и видений, которым для меня осталась Прага. (Деревню я помню — сияющей, Прагу — сновиденной: цве́та сна.)

Недавно — случайно — встретила одного своего приятеля — тех дней, и сразу почувствовала себя — на мосту, глядящей в воду.

Читали ли Вы что-нибудь Rosamond Lehman? Я — две вещи: Intempéries — и Poussière{185}, и есть в Poussière (да и в Intempéries) что-то от то́й меня, те́х дней. Обе эти книги (да наверное — все ее) написаны — как будто не словами: как бы не написаны — а приснились. Я бы очень хотела, чтобы Вы их прочли, особенно Poussière: что-то от радуги — и паутины — и фонтана (и меньше всего от пыли!) и — в конце концов — в ладони — горстка золы.

Пишите о себе — здоровье, работе, чтении, встречах с людьми, есть ли такие — от которых верная радость? (У меня от Вас — всегда была верная радость — и всегда есть, потому — не забывайте меня!).

Обнимаю Вас, сердечный привет сестре, буду ждать ответа[414].

Всегда любящая Вас.

М.

Впервые — Письма к Анне Тесковой, 1969. С. 180 (с купюрами); СС-6,  С. 475. Печ. полностью по кн.: Письма к Анне Тесковой, 2008. С. 318–320.

4-39. С.Я. Эфрону

<1939 г.>

<Начало утрачено>

мне кажется — я бы умерла. (Но раньше бы — накормила и спешно переодела в Мурин новый костюм.) Нынче я В<ас> во сне уговаривала купить резиновые болотные сапоги — я такие видела в (гениальном) провансальском фильме «La femme du boulanger»{186} [415] — y булочника (Raimu) сбежала жена — с пастухом М. Le Marquis{187} — и булочник перестал печь — и вся деревня — идет, ищет и учитель, и он-то, в резиновых сапогах, переходит болото, неся на спине М. Le Curé{188}, к<ото>рый — издали завидев пару (они, как звери — в пещере) изгоняет из нее бесов — по-латыни. Булочница возвращается — и булочник вновь печет. Никогда не смотрю Прованса без сжатия сердца — за Вас. La femme du boulanger — один из лучших франц<узских> фильмов, а франц<узский> фильм сейчас лучший в мире. Есть ряд гениальных актеров (актрисы — слабее, и роли их — ничтожные). Есть один фильм — совсем без женщин: мальчишеский интернат, с гениальным Эрихом фон Штрохеймом[416] (немец, эмиг<рант>, играет по-франц<узски> — и всегда немцев, в Grande Illusion{189} [417] — коменданта крепости). И лучшие актеры — пожилые: Jouvet[418], Raimu, Stroheim, из молодых хороши — Blanchard[419] (NB! заказал себе виз<итные> карточки Beloff[420], честное слово! ибо всегда играет русских, особенно Достоевского) и — совсем молодой — Jean Louis Barrault[421], тот же Blanchard в молодости. Остальные (молодые) — красивые, культурные и симпатичные, и все — человечные и на человечности — весь франц<узский> фильм. Вчера Д.[422] принес Муру билет на сов<етский> фильм: Oppenheimer{190} [423], и я — взвыла: — Да ведь это же мой Jude Süss!{191} [424]. И выпросила — тоже, и в воскресенье оба пойдем. (Jude Süss — роман Фейхтванглера.)

Впервые — НИСП. С. 380–384. Печ. по тексту первой публикации.

Написано на открытке с изображением льва, пронумерованной Цветаевой цифрой «3». Начало и конец письма не сохранились. Датируется по содержанию.

5-39. Е.Я. Эфрон

7-го февраля 1939 г., вторник.

Милая Лиля,

Сердечно рада, что одобрили могилу[425].

Я — лежачую выбрала, потому что помню, как мой отец — для себя хотел лежачей, со свойственной ему трогательной простотой объясняя, что — стоячие памятники — непрочные, клонятся — валятся, что это — беспорядок и нарушает мир последнего сна.

— Где Вы жили в П<ариже> и в окрестностях, т. е. какие места Вам особенно-дороги? Потому что в данном квартале можно найти открытку с данной улицей.

Напишите (кроме Сэны, quais{192}, общего — это я знаю) все Ваши любимые (жилые) места, и я, пока время есть, похожу по Вашему прежнему следу — и достану. Не забудьте и за́городных мест.

Могилу увеличу и тоже пришлю — по 3 карточки каждого снимка, п<отому> ч<то> — думаю — Ваши сестры тоже захотят. Увеличу cépia, это — мягче.

Город — безумно-хорош, и у нас уже дуновение весны.

Всего лучшего, жду по возможности скорого ответа об улицах и загородах — на это нужно время.

М.

Слышали ли Вы о смерти М. Julia?[426] Умер несколько лет назад — в каком-то очень важном чине. А помните, как его в последнюю минуту обвинили в краже болгарского[427] белья — и я его утешала? Иных уж нет, а те — далече….

Впервые — НИСП. С. 384–386. Печ. по тексту первой публикации.

Написано на видовой открытке: «Paris, Notre Dame, Chimères» («Париж. Собор Парижской Богоматери, Химеры»),

6-39. Ю.П. Иваску

Paris 15-me — B<oulevar>d Pasteur — Hôtel Innova. Ch<ambre> 36

27-го февраля 1939 г., понедельник

Милый друг — как странно (верней — нестранно, ибо со мной так случается — каждый день — всю жизнь — и мой ответ — не удивление, а узнавание): вчера вечером я — в связи с Н<иной> Н<иколаевной> Гронской — долго рассказывала о Вас Мирре Бальмонт[428] — XVIII русский век — Печоры — линия Печоры — Париж — снега — те и эти… — и ее возглас был: — Да, это, должно быть — замечательный человек! — и прийдя домой — Ваше письмо, последнее слово которого: — Жаль, что тогда не застали Н<ины> Н<иколаевны> Гронской[429].

А я уже не застала ее — никогда: написала дважды — ответа не было — я знаю, что письма дошли — дружба 12-ти лет — но я устала не понимать других — и перестала думать. Приняла — непонятное. А знаете разгадку? Оказывается, она за это время вышла замуж — за человека, к которому 12 лет назад ушла от мужа[430] — и сына — и теперь (муж умер) «священники» потребовали — венчания. И она — кажется — как раз венчалась в те дни, когда мы с вами стояли у темных окон — т. е. окончательно уходила от сына. И опять — мое вечное (как когда 14-ти лет в первый раз прочла Анну Каренину): — Я бы так — не поступила. — Но в каком человеческом случае я́ бы «так поступила», и когда (люди) поступали — как я? Я ничего не хотела в жизни — чего хотели и продолжают хотеть и будут продолжать хотеть люди — ни денег, ни любви (счастливой), ни славы, которую отпихивала обеими руками и от которой даже отбивалась ногами — как от насилия…

Сейчас я бываю в доме, где у ребенка — два отца, два налицо, тут же: вместе за одним столом и над одной колыбелью — и я опять ничего не понимаю: ни пришлого отца, ни домашнего, а особенно — матери, на месте которой — с лежачего места которой я бы — встала, и отцов — отправила, а ребенка — оставила. А она — одинаковым голосом — с постели — с двумя, и м<ожет> б<ыть> гадает: чей? а я́ бы знала: ничей — мой.

И, все-таки, в быту — сам быт — ее считает «нормальной», а не меня.

Все мои непосредственные реакции — обратные. Преступника — выпустить, судью — осудить, палача — казнить, и у меня чувство, что все, все, за редчайшими исключениями, родились мимо.

…Прихожу в другой дом, где дети школьного возраста. 12 ч<асов> дня — мать еще не встала, п<отому> ч<то> ежедневно ложится — в 5 ч<асов> утра. И этого я не понимаю. Т. е. — ложилась и я («Где ночи те, когда я спать ложилась — В шестом часу утра?»[431]) — а иногда и совсем не ложилась: сразу «вставала»! — но когда ложилась — вставала в обычные семь, и только та́к чувствовала себя вправе — на все «беззакония». И уже не могу дружить (с той лежачей), уже — трещина.

И, чтобы кончить об этом — у меня вечное чувство, что не я — выше среднего уровня человека, а они — ниже: что я и есть — средний человек.

Есть средняя собака, средняя лошадь, а я — средний человек, и моя необычайная «сила», про которую мне столько пели (на мне катаясь!) — самая — «обычайная», обычная, полагающаяся, Богом положенная, — что где-то все такие.

Когда однажды, в 1920 г<оду>. в Москве — был потоп[432] и затопило три посольства — все бумаги поплыли! и вся Москва пошла босиком! — С<ергей> М<ихайлович> Волконский[433] предстал в обычный час — я, обомлев: — С<ергей> М<ихайлович>! Вы? В такой потоп! — «О! Я очень люблю дождь. И… мы ведь сговорились…»

— я узнала свое, себя, свой рост, свою меру человека — и все же была залита благодарностью.

Но так как такое (не такие потопы, а такие приходы) — раз в жизни, а обратное — каждый день все дни, я так до конца и не решила: кто из нас урод? я? они?

_____

Новый лист — и о Вас.

Вы всё говорите о друге, и только мечта об этом друге могла Вас — поэта — все ваши парижские вечера уводить от меня (поэта), (Я назначил сегодня Иксу. Меня сейчас ждет Игрек.) (А вдруг??) — Не поэтов же Вы в них любили — и ждали?

А вот Вам — в отдаленный ответ — рассказ — мне одного странного человека — азартный игрок — гениальный актер (одной роли), потом — иезуит — потом кюре корсиканского горного гнезда… «Я повел его в кафе и заказал ему кофе и пирожных…» (Это было в Германии и в Германии был голод) — «и он, робко, но твердо: „Нет, пожалуйста, не надо пирожного! Мне не хотелось бы, чтобы мне еще что-нибудь было приятно с Вами — кроме Вас: Вас самого Вас одного“».

Мальчику было 15 лет, был немец (мой друг был русский…[434]). Что с ним? И что — с тем? (Корсиканским кюре. Был, между прочим, ближайший друг Скрябина.)

Любуюсь, как благородство Вашей природы исправляет и направляет слабость Вашей породы. Ваш случай сложен и трагичен — тем, что он духовен, что свою беду Вы втащили (как мужик — Го́ре) — на горбу — на гору — и там поселили и возвеличили[435]. Вам с Вашей бедой — трудно будет, и трудно — есть. Вы ищете — себе равного и, по возможности — себе главного, а не забудьте, что если это вообще — чудо, то в Вашем случае — из чудес — чудо, ибо Вам приходится выбирать не из всего мира, а из касты, где — знаю это по опыту — все лучшее высшее вечное идет к женщине, и только «остатки сладки» — к мужчине. Ваши на мужскую дружбу — неспособны. Душу всех этих моих друзей всегда получала я, и если кто-нибудь меня на свете любил (как мне это подходило) — то это — они.

(Говорю о лучших — об отдельных не говорю вовсе, и если заговорю — то только с абсолютным презрением: как о каждом профессионале живой души: соблазнителе малых сих — к какому полу они бы ни относились.)

Вы хотите — целое, а будет Вам — половинка (и то!).

…Да, мы с Вами хорошо подружились, не теряя ни минутки, и мне страшно жалко, что я Вам ничего не подарила, это так <на> меня непохоже! но Вы так сопротивлялись — и так мало было времени — первая минутка уже была последняя! — а Ваш карандаш (ди-ивный!) всегда при мне и, надеюсь, будет мне служить до конца дней.

С Вами, помимо всего уютно, с Вами — как с собой, и от Вас как раз столько сердечного тепла, чтобы при встрече порадоваться, и, прощаясь — не жалеть, или — чуть-чуть пожалеть. Чтобы было совсем хорошо с человеком, нужно быть от него свободным.

Спасибо Вам за все: совместный холод — которого я не замечала, совместное стояние у темных окон, совместное обогревание в первом — неважно! да и времени нет! — кафе — за подаренный карандаш, за обещанное полотенце[436] (NB мне важно обещание: желание другому — радости) за постоянное{193}

Спасибо за книжку — дошла и прочла[437].

Мой адрес пока — прежний и очень рада буду письмам. Морозы прошли, на днях будет весна, и я с наслаждением поездила бы с Вами по всем загородам — у меня нет спутника — на весь Париж — никого. Есть городок с дивным названием Mantes, я туда давно рвусь — там собор и сады — и больше ничего. Нет! еще поезд, который люблю — безумно. — Жаль. —

Сердечный привет от Мура: Вы ему очень понравились. Нынче говорю ему о двух мальчиках, с к<оторы>ми хочу его познакомить (он не хочет: собирают марки!) — Они мне показали всех своих медведей, и у них есть рулетка, и они мне сразу предложили с ними играть… Мур: «Еще бы! Кто Вам чего не предложит! Вы — как медведь! взять за губу — и повести».

Похоже? — Похоже.

МЦ.

Впервые — Русский литературный архив. С. 231–232 (в отрывках); ВРХД. 1979. № 128. С. 175–176 (последняя страница письма, публ. Ю.П. Иваска); Швейцер В. Об одном недоопубликованном письме М. Цветаевой Ю. Иваску. В сб.: Столетие Цветаевой / Tsvetaeva Centenary Symposium. Berkeley, 1994. С. 40-43 (полностью). СС-7. С. 409-411. Печ. по СС-7.

7-39. А.А. Тесковой

Paris 15-me

32, В <oulevar>d Pasteur, ch<ambre> 36

Hôtel Innova,

28-го февраля 1939 г.

Дорогая Анна Антоновна! Неделю назад, а м<ожет> б<ыть> уже десять дней, отправила Вам большое письмо — с благодарностью: благодарностями. Повторю вкратце: и Рыцарь и жизнеописание его[438] — дошли, и в последнем меня поразил… страх Рыцаря перед ласковостью льва. Не боявшийся чудовищ — кротости убоялся. Сам Рыцарь — чудесен. и очень хорош формат: весь в высоту. Еще раз — огромное спасибо: не расстанусь до конца дней.

…Любопытна легенда, повсеместно: и в баснях и в сказках и в рассказах первых путешественников — заставляющая льва жить в лесу и даже царить в нем, тогда как лев никогда в лесу не живет — только в пустыне — на всей свободе. Царь леса — тигр, и ласкового тигра бы и я испугалась. Жажду весны еще из-за зоологического сада: когда я долго не вижу (больших) зверей — у меня тоска, и уже был такой день со всеми блаженными дуновениями, когда мне дико — как зверю — захотелось к ним. Так же захотелось в зверинец, как зверям — из него… Вчера был исторический день[439] — и до чего я не выношу истории и до чего ей предпочитаю (Ваш словарь, к<отор>ый я оценила) «басенки»… А слыхали ли Вы кстати про новый (американский) танец: «la chamberlaine»{194}, к<оторый> танцуют (кавалер — один) с зонтиком. Вчера слышала подробное и серьезное описание в T.S.F. — Очень надеюсь, что мое большое письмо дошло, стихи (сбежавшие!)[440] пришлю в следующем. Отзовитесь! Ваш голос — неизменная радость. Обнимаю и горячо, горячо благодарю.

М.

Впервые — Письма к Анне Тесковой, 1969. С. 180–181; СС-6. С. 476. Печ. по кн.: Письма к Анне Тесковой, 2008. С. 320–321.

8-39. А.Э. Берг

Paris, 15-eme,

32, B<oulevar>d Pasteur,

Hôtel Innova, ch<ambre> 36

18-го марта 1939 г., суббота

Дорогая Ариадна,

Все дошло — и большое письмо, и недавнее маленькое — и прелестные летящие Качели!

Бесконечно радуюсь Вашему приезду (тьфу, тьфу, не сглазить!) — если будет. Дай Бог, чтобы были хорошие дни — Вы у меня связаны с летом, даже весной: первой травой. Ариадна, непременно поедем в Версаль, в Трианоны[441], в тот — заросший и бедноватый, где еще живы — дети[442]: маленький мальчик и большая девочка, точно эта бедность и непосещаемость и одновременная роскошь — всего разросшегося — их — сохранила. Это — сновиденное место, нам там хорошо будет…

О себе: все то же: между небом и землей. Много читаю, пишу — мало (но никогда — вяло), вокруг — много бед — концы жизней — люди одного поколения уходят сразу — точно сговорившись.

И новый удар — моя Чехия![443] Когда в газете вижу — Прага — дрожу с ног до головы — точно тот по мне в нее вошел. Чехия для меня не только вопрос справедливости, но моя живая любовь, сейчас — живая рана. В ней — на ее холмах — вдоль ее ручьев — прошла моя лучшая молодость, я ей бесконечно благодарна. В жизни я привыкла — благодарить через край — за самое малое! — заливать благодарностью, на ней — сгорать, а здесь я ничего не могу, в первый раз — ничего не могу, ничего — за все добро. «Там, где рябина — Краше Давида-Царя…»[444]

Когда приедете, я Вам покажу своего Рыцаря — добывшего Праге герб[445]: двухвостого льва. Я его получила — в последнюю минуту — последний снимок, к<отор>ый мне, обыскав всю Прагу, достали где-то на окраине. У меня в Праге давнишний друг — пожилая женщина, чешка, до 12-ти лет жившая в Москве, а потом жившая у лесника — деда — и с бабушкой вязавшая кружева при луне — жалели свеч… Переводчица В. Соловьева, Бердяева, лучших русских… Что с ней?? Она своей Чехией — жила… И написать нельзя. Пошлю открытку — с картинкой — и: обнимаю.

А когда-то, в 1870 г., Чехия, тогда — Богемия, — протестовала против присоединения Эльзаса-Лотарингии! Одна, маленькая, съеденная Австрией — заступилась за Францию!..

— Ох! —

_____

Милая Ариадна, счастлива, что скоро Вас увижу — у меня почти никого не осталось, все — рассосалось, люди сначала (как упыри!) жили моим отъездом, а когда он затянулся — отпали.

Но до отъезда непременно напишите мне, чтобы я наверное знала и твердо радовалась.

Целую Вас и всегда люблю.

МЦ.

Впервые — Письма к Ариадне Берг. С. 124–125. СС-7. С. 536–537. Печ. по СС-7.

9-39. А.А.Тесковой

22-го мая 1929 г., понедельник

Дорогая Анна Антоновна!

Надеюсь, что Вы сейчас настолько поправились, что без труда сможете прочесть мое письмо[446]. Стараюсь писать ясно.

Все последнее время я очень много пишу, — уже целая маленькая отдельная книжка, и все никак не могу кончить — да и жалко расставаться, столько еще осталось сказать хорошего — и верного. Стихи идут настоящим потоком — сопровождают меня на всех моих путях, как когда-то — ручьи. Есть резкие, есть певучие, — и они сами пишутся. Очень много о драгоценных камнях — недрах земли — но и камни — живые! Зная, как Вы любите стихи, все время, пока пишу, пока они пишутся, о Вас думаю. Часто бываю в кинематографе, особенно люблю — видовые, и при виде каждой старой башни — опять Вас вспоминаю. Словом, мы с Вами — точно и не расставались, и поэтому мне особенно грустно, именно сейчас, Ваше молчание. Я понимаю, что при недомогании — трудно, но я письма́ и не прошу — только открыточку…

Не знаю, дошла ли до Вас (давно уже) моя благодарность за фотографию — она у меня вставлена в (старинную) рамку и висит над изголовьем, но так как карточка — узкая, а рамка — широкая, я вставила еще одну фотографию — совсем недавнюю и безумно похожую: одно лицо: случайного человека на мосту. И окружила все это народными деревянными бусами, к<отор>ые случайно нашла в здешнем Uni-Prix — Вы же знаете как я люблю народное искусство. (NB! Я сама — народ.) Простите за все эти мелочи, но они — живые. — Кончаю и умоляю тотчас же отозваться по старому адресу — перемен пока никаких, но близится лето, всегда их приносящее. Мур растет молодцом: добрым и умным и серьезным — и все-таки веселым. Помните, что Вы — его настоящая крестная[447]. Обнимаю. Жду. Сердечный привет сестре[448].

М.

Впервые — Письма к Анне Тесковой, 1969. С. 181–182 (с купюрами); СС-6. С. 476 477. Печ. полностью по кн.: Письма к Анне Тесковой, 2008. С. 321–322.

10-39. А.Э. Берг

Paris 15-me 32, B<oulevar>d Pasteur

30-го мая 1939 г., вторник

Дорогая Ариадна! Наконец нашла Ваш адрес — получили ли Вы мою недавнюю открытку по старому с «prière de faire suivre»?{195} [449] М<ожет> б<ыть> мы с Муром очень скоро уедем в деревню на все лето[450], так что м<ожет> б<ыть> на этот раз не увидимся — большая просьба, к к<отор>ой отнеситесь внимательно, и адрес сразу перепишите в надежное место: Вас у М<аргариты> Н<иколаевны> Лебедевой ждет от меня пакет, который Вам всячески поручаю (тетради и письма и м<ожет> б<ыть> рукописи). Тотчас же по приезде, а лучше еще из Брюсселя напишите Маргарите Николаевне Лебедевой, когда зайдете за моим пакетом, она дома к вечеру, так лучше — к 7 ч<асам> веч<ера>, но непременно предупредив заранее.

Адрес ее: M<ada>me Lebedeff

18 bis, rue Denfert-Rochereau

Paris, 5eme

(ближайшее метро — Raspail — запомните!)

<Приписка на полях:>

Очень старый дом, вход в ворота и сразу лестница направо, бывший монастырь. Второй эт<аж>, дверь направо, звонок на шнурке, звоните сильно. Она Вам все передаст. Она очаровательный человек и мой большой и долголетний друг. Не потеряйте ее адреса, тотчас же перепишите, это для меня крайне важно. В пакете — все мои стихи к Чехии, Вы их еще не знаете, я их страшно (как чужие!) люблю.

Хорошо бы если бы Вы на мою открытку мне ответили — молниеносно, мне было бы спокойнее. Кончаю, обнимаю, как только что-нибудь буду знать — сообщу. А сама жду — Вашего отклика.

МЦ.

P.S. (Жалко оставлять пустое место.){196} Стихи получила давно[451] — спасибо за них. Найду минутку — напишу подробно. Письмо — грустное: не надо! всё впереди. Вы любите породу, а не отдельного, а они еще есть. (NB! не «породу» как сэн-бернара или графа, а именно эту породу людей (нелюдей!)

Обнимаю Вас — жалко, если на этот раз не увидимся. Пишите скорее и перепишите адрес!

М.

Впервые — Письма к Ариадне Берг. С. 125–126. СС-7. С. 537–538. Печ. по СС-7.

11-39. А.А. Тесковой

31-го мая 1939 г., среда.

Дорогая Анна Антоновна! Мы наверное скоро тоже уедем в деревню[452], далекую, и на очень долго. Пока сообщаю только Вам. Но где бы я ни была — я всю (остающуюся) жизнь буду скучать по Вас, без Вас, которая для меня неразрывна с моим стихотворным потоком. Стихи я как раз сегодня получила в нескольких экз<емплярах> (машинка), сейчас (12 ч<асов> ночи, Мур давно спит) буду править, а потом они начнут свое странствие. Аля уже получила, получит и Эдди[453], он ведь тоже любит стихи, как и ручьи, и леса. Так приятно доставить человеку радость! Получилась (бы) целая книжка, но сейчас мне невозможно этим заниматься. Отложу до деревни. Там — сосны, это Единственное, что́ я о ней знаю. А помните рассказы из Вашего детства, как Вы уезжали из одной деревни и Вам не позволили взять с собой Вашу любимую (синюю, с цветами) шкатулку или коробку. Вы это рассказывали Але, а рядом Ваша мама играла Шопена. Я все помню! Господи! этому уже 14 лет (Мурины — 14!). А всего прошло — 17. И тоже был май.

_____

У меня сейчас много работы и заботы: не хватает ни рук ни ног, хочется моим деревенским друзьям привезти побольше, а денег в обрез, надо бегать — искать «окказионов» или распродажу — и одновременно разбирать тетради — и книги — и письма — и пришивать Муру пуговицы — и каждый день жить, т. е. готовить — и т. д. Но — я, кажется, лучше всего себя чувствую, когда вся напряжена. И — отдых будет долгий: друзья мои живут в полном одиночестве[454], как на островке, безвыездно и зиму и лето. Барышня[455] на работу ездит в город, а мне вовсе будет не́ за чем. Вспоминаю мою деревню, как я в последнюю минуту побежала прощаться с кустом (верней, деревцем) можжевельника (кажется — Hollunderbaum иль — busch[456]), к<оторый> меня всегда первый приветствовал наверху горы. А у нас сейчас мода (у меня всегда была!) деревенские пестрые платья: вся юбка в сборку, лиф — обтяжной, темно-синие, с цветочками. И куклы такие есть: нашла два ожерелья, себе и Але — «moraves»{197} — и чувствую их Вашим подарком. Свое ношу не снимая. — Что́ еще (сказать)? Радуюсь, что поправляетесь, лето зимы мудрене́е, время идет и пройдет. Вижу уже это по почерку, я его отлично разбираю, хотя есть какая-то перемена. Безумно обрадовалась Вашей открытке, она пришла утром и была — как луч (из-под двери, п<отому> ч<то> письма здесь просовывают под дверь). Я целый день ей радуюсь, и сейчас, перед сном, опять перечту — и буду с ней спать, под Вашей карточкой в рамке, с Вашими бусами на шее. Это — всегда будет со мной: пока буду — я. Обнимаю, отзовитесь сразу, можете еще застать. Перед отъездом еще напишу, и бесконечно Вас люблю. Сердечный привет Авг<усте> Антоновне. Я тоже вспоминаю Рильке Mit dem heimatlichen prosim{198} [457]. Книги его — везу[458].

М.

Впервые — Письма к Анне Тесковой, 1969. С. 182–183. Печ. по: Письма к Анне Тесковой, 2008. С. 322–323. С уточнением по кн.: Письма к Анне Тесковой, 2009. С. 370–371.

12-39. А.К., В.А. и О.Н. Богенгардт

7-го июня 1939 г. — Письмо получите гораздо позже

Дорогие Богенгардты!

Прощайте!

Проститься не могла — потому что только в последнюю минуту, доглядывая последнюю записную книжку — нашла ваш адрес. (Дважды писала Вам по старому и никогда не получила ответа.)

Спасибо за всё!

Даст Бог — встретимся.

Оставляю Всеволоду свои монеты[459] — и музейный знак моего отца[460]: не потеряйте адреса:

Маргарита Николаевна Лебедева

18 bis, Rue Denfeit-Rochereau

Paris, 5-me.

— только пусть Всеволод сначала запросит — когда придти, или сообщит — когда придет.

2-ой эт<аж>; направо.

Страшно жаль расставаться.

Непременно расскажу С<ереже>, какими вы нам были верными друзьями.

Обнимаю всех вместе — и каждого порознь — желаю здоровья и счастья в детях — и чтобы всем нам встретиться.

М.

<Приписки на полях:>

Мур горячо приветствует. Он — колосс, растут усы, а за дорогу, пожалуй, отрастет и борода!

Если смогу — напишу. Помнить буду — всегда.

Впервые — ВРХД. 1995. № 171. С. 181–182. Публ. Е.И. Лубянниковой и Л. А. Мнухина. СС-6. С. 651–652. Печ. по СС-6.

13-39. А.А. Тесковой

7-го июня 1939 г., среда

Дорогая Анна Антоновна! Пишу поздней ночью — или очень ранним утром. (Я так родилась — ровно в полночь: — Между воскресеньем и субботой — Я повисла, птица вербная — На одно крыло — серебряная — На другое — золотая…[461]) Это — мой последний привет. Все дни — бешеная переписка, и разборка, и укладка, и бешеная жара (бешеных собак), в обычное время я бы задыхалась, но сейчас я — и так задохну́лась: всем — и, как йог — ничего не чувствую. Жалею Мура, который — от всего — извелся — не находит себе места — среди этого развала. Ну́ — скоро конец, а конец — всегда покой. (Конца — нет, п<отому> ч<то> сразу — начало).

Спасибо за ободрение, Вы сразу меня поняли, всю мою глубоча́йшую неохоту, но неохота — иногда — пуще воли (пословица: «охота пуще неволи»), выбора не было: нельзя бросать человека в беде, я с этим родилась, да и Муру в таком городе как Париж — не жизнь, не рост… — Ну́ — вот.

Спасибо за те тропинки детства, но и за другие не менее родные, спасибо — за наши. Тропинки, превратившиеся в поток — когда-нибудь — сам — докатится и до Вас: поток — всегда сам! и его никто не посылает — кроме ледника — или земли — или Бога… «Так и стою, раскрывши рот: — Народ! какой народ!»[462] Но Вы́ мой голос — всегда узна́ете.

Боже, до чего — тоска! Сейчас, сгоряча, в сплошной горячке рук — и головы — и погоды — еще не дочувствовываю, но знаю что́ меня ждет: себя — знаю! Шею себе сверну — глядя назад: на Вас, на Ва́ш мир, на на́ш мир… Но одно знайте: когда бы Вы обо мне ни подумали — знайте, что думаете — в ответ. В моей деревне — тоже сосны, буду вспоминать тот можжевеловый куст.

…Вы человек, который исполнил все мои просьбы и превзошли все мои (молчаливые) требования преданности и памяти. Та́к, как Вы, меня — никто не любил. Помню всё и за всё бесконечно и навечно благодарна. — Ответить не успеете, едем 10-го, подумайте о нас, и долго думайте — каждый день, много дней подряд. Желаю хорошего лета, отдыха, здоровья, тихих людей и хороших книг. Спасибо за Laurans-Tochter[463], увожу, не расстанусь никогда. За всё спасибо, как только поправимся — напишу. А встреча — будет!

Ваша всегда и навсегда.

М.

Впервые — Письма к Анне Тесковой, 1969. С. 183–184 (с купюрами). СС-6. С. 478-479. Печ. полностью по кн.: Письма к Анне Тесковой, 2008. С. 323–325.

14-39. Н.Н. Тукалевской

<Начало июня 1939 г.>[464]

Дорогая Надежда Николаевна!

Если Вы мне что-нибудь хотите в дорогу — умоляю кофе; везти можно много, а у меня — только начатый пакетик, а денег нет совсем. И если бы можно — одну денную рубашку, самую простую, № 44 (не больше, но и не меньше) на мне — лохмотья.

Целую Вас, вечером приду прощаться — начерно, т. е. в последний раз немножко посидеть[465].

Приду около 9 ч<асов>, м<ожет> б<ыть> в 9½ ч<асов>, но приду непременно.

Спасибо за все!

МЦ.

Впервые — ВРХД. 1981. № 135. С. 193 194 (публ. Г. Лимонт). СС-7. С. 655. Печ. по СС-7.

15-39. А.Э. Берг

7-го июня 1939 г.

Дорогая Ариадна! (Уже красным чернилом!)[466] Маковку нельзя, п<отому> ч<то> она круглая, т. е. маку́шку нельзя, возьмите — верхушку. она всегда острая. — У нас — еще хуже — пёкло, знаю это по другим, но сама ничего не чувствую: нынче не ела 24 часа и все дни сплю по 4 ч<аса> — да и то не сон, недавно заснула поперек кровати и проснулась оттого, что на голову свалилась целая вешалка с платьем (решившим, что мне — пора вставать: ее укладывать!)

(Пишу вздор.)

Икону отнесла к Лебедевым, надпись неожиданная — вроде слов Сивиллы — до нее нужно читать: «Все это так чудесно вышло…»[467], Ируся Л<ебеде>ва отнесет к Вашей маме сразу после экз<аменов>. (Я тоже держу экзамены, нет: один, но — какой!)

Адрес выучила наизусть и подам голос как только смогу.

Желаю Вам — счастья: того, чего никогда не желала себе. И оно — будет! Детям — здоровья и радовать маму. Обнимаю.

М.

Желаю Вам сына. И он — будет. (Ото и будет — счастье!)

Спасибо за всё. За все сады! Это и есть — висячие сады Семирамиды!

Пишите стихи!

Спасибо за Мура, Вы сразу его поняли.

P.S. Думайте обо мне каждый день — с 10-го по 15-ое.

Буду думать о Вас в каждой зелени, на каждой воле, и всё передам — тем полям! II на новый год буду думать… Когда не буду??

Не забуду.

М.

Впервые — Письма к Ариадне Берг. С. 127. СС-7. С. 538. Печ. по СС-7.

16-39. А.И. Андреевой

Еще Париж, 8-го июня 1939 г., четверг

Дорогая Анна Ильинична!

Прощайте.

Проститься не удалось, — все вышло молниеносно.

Спасибо за все — от Вшенор[468] до Ванва[469] (в которой Вы меня завели, а потом сами — уехали, но я не жалею: — «Был дом — как пещера…»)[470]

Спасибо за чудную весну с Максом[471], за прогулки — мимо стольких цветущих заборов — а помните поездку в лес — давнюю — Вы были в своем леопарде, а я — в «кое-чём» — и Мур еще со всего маху наступил в грозовую лужу…

Помню и буду помнить — всё.

Уезжаю с громадным, добрым, умным и суровым Муром — помните его рождение? («Сразу видно, что сын интеллигентных родителей!» — Вы, любуясь на резкость его новорожденного профиля). — Дружили мы с вами 14 с половиной лет, — два раза обновилась кожа…[472] (NB! второй раз — состарилась!) Ибо мы с вами никогда не переставали дружить, хотя и не виделись, просто — расставание (неминуемое) произошло раньше отъезда, м<ожет> б<ыть> — так лучше: и Вам, и мне…

Живописнее, увлекательнее, горячее, даровитее, неожиданнее и, в чем-то глубоком — НАСТОЯЩЕЕ человека — я никогда не встречу.

_____

Прочтите у М<аргариты> Н<иколаевны> Л<ебедевой> мои стихи к Чехии — они мои любимые и уже поехали к Бенешу[473] с надписью: — С той верой, которая тве́ржеская[474].

Жаль уезжать. Я здесь была очень счастлива.

Желаю Вам счастливой Америки с Саввой[475]. Ему — горячий привет. Я его очень оценила, и всегда рассказываю о нем (и о Вас) СКАЗКИ, которые — ПРАВДА.

Обнимаю и НИКОГДА не забуду. Мою память, которая есть сердце, Вы — знаете.

М.

Впервые — Андреева В. Эхо прошедшего. М.: Сов. писатель, 1986. С. 346–347 (с многочисленными ошибками); Звезда. 1992. № 10. С. 43 (публ. Е.И. Лубянниковой по копии с оригинала). СС-7. С. 657–658. Печ. по СС-7.

17-39. А.С. Гингеру

<8 июня 1939 г.>[476]

Жаль уезжать, но это подготовка — к другому большому отъезду, кроме того, я с первой минуты знала, что уеду… И Муру будет хорошо. А это для меня главное. (Стихам моим — всегда будет хорошо).

Впервые — Саакянц А. Марина Цветаева. С. 641.

18-39. Н.Н. Тукалевской

<11 июня 1939 г.>[477]

— Ау! —

Вчера целый день сидели, ожидая телеф<она>, и к вечеру оказалось, что не едем. Нынче будет то же — возможно — уедем, возможно — нет. Indéfr<isable>{199} не сделала, п<отому> ч<то> могла уехать вчера в час — и не решилась сесть под люстру.

Если не уедем — Мур завтра утром зайдет. Если не зайдет — уехали. До последней минуты ничего не знаем и не можем отлучиться, ибо телефон — через короткие промежутки.

Посылаю пока 10 фр<анков> для Тамары[478] (5 были даны раньше) — если смогу — оставлю для Вас на столе (Вашем), с посудой, остающиеся 10, не смогу — простите.

Целую.

Спасибо за все!

МЦ.

Воскресенье утром

Впервые — ВРХД. 1981. № 135. С. 194 (публ. Г. Лимонт). СС-7. С. 655. Печ. по СС-7.

19-39. Н.Н. Тукалевской

11-го / 12-го июня 1939 г.,

12 ч<асов> ночи — воскресенье

Дорогая Надежда Николаевна,

Когда мы с Муром в 11 ч<асов> вернулись — ничего под дверью не было: мы оба — привычным жестом — посмотрели, а когда мы оба — минуту спустя — оглянулись — письмо лежало, и его за минуту — не было. И шага за дверью — не было.

Сердечное спасибо — и за то, что заметили — последний взгляд: на авось, без всякой надежды (моя слепость).

Вам пишу — последней. Мур спит, дом спит…

…Только одна баба не спит.

На моей коже сидит

(и т. д. — Медведь)[479]

а баба-то — я.

А медведи-то — там. И мно-ого! Но что я буду одна такая баба среди тех медведей — ручаюсь.

_____

Кончаю. Надо спать, а то просплю все способы передвижения. Будильник — уложен (от страха забыть!). Я — сама себе будильник.

_____

Спасибо, что так трогательно выручили. За все спасибо: за чудный Dives[480] — за ту церковь, к которой мы так вторично и не пришли, за наши кладбищенские прогулки — помните? — за самое чудное платье моей жизни — синее — за все Мурины штаны (а их было мно-ого: как тех будущих медведей) — за дом, который мне был — родной, за уверенность, что когда и с чем ни приду — обрадую: хотя бы доверием, за неустанность Вашей дружбы, за действенность ее (дружбы — нет: есть — любовь, или любви нет — есть дружба, во всяком случае есть одно, а не два, и это одно — было).

— Всего не перечислишь — за всё.

_____

Ну, вот.

Обнимаю от всего сердца, желаю здоровья, досуга, покоя, хорошего лета, хороших лет, — свободы!!!

Спасибо за кофе. Спасибо за рубашки. Спасибо за книжку — я Вами кругом одарена.

С Вами — уезжаю.

Все сделаю, чтобы Вы обо мне — знали.

Авось! — Даст Бог!

М.

И последняя просьба («Сколько просьб у любимой всегда…»)[481] — КРЫСОЛОВ[482]. Я его писала все раннее Мурино младенчество, в чешской избе, — какие мы тогда с Чехией были счастливые!! Собирали грибы…

Если удастся — окликну еще из Гавра…[483]

Впервые — ВРХД. 1981. № 135. С. 194–195 (публ. Г. Лимонт). СС-7. С. 655–656. Печ. по СС-7.

20-39. А.А. Тесковой

12-го июня 1939 г. в еще стоящем поезде.

Дорогая Анна Антоновна! (Пишу на ладони, потому такой детский почерк.) Громадный вокзал с зелеными стеклами: страшный зеленый сад — и чего в нем не растет! — На прощание посидели с Муром[484], по старому обычаю, перекрестились на пустое место от иконы (сдана в хорошие руки, жила и ездила со мной с 1918 г<ода> — ну́, когда-нибудь со всем расстанешься: совсем! А это — урок, чтобы потом — не страшно — и даже не странно — было…) Кончается жизнь 17-ти лет. Какая я тогда была счастливая! А самый счастливый период моей жизни — это — запомните! — Мокропсы и Вшеноры, и еще — та моя родная гора. Странно — вчера на улице встретила ее героя[485], к<оторо>го не видала — годы, он налетел сзади и без объяснений продел руки под руки Мура и мне — пошел в середине — как ни в чем не бывало. И еще встретила — таким же чудом — старого безумного поэта с женою[486] — в гостях, где он год не́ был. Точно все — почуяли. Постоянно встречала — всех. (Сейчас слышу, гулко и грозно: Express de Vienne…{200} и вспоминаю башни и мосты, к<отор>ых никогда не увижу.) Кричат: — En voiture, Madame!{201} — точно мне, снимая меня со всех прежних мест моей жизни. Нечего кричать — сама знаю. Мур запасся (на этом слове поезд тронулся) газетами. —

— Подъезжаем к Руану, где когда-то людская благодарность сожгла Иоанну д’Арк[487]. (А англичанки́ 500 лет спустя поставила ей на том самом месте памятник.) — Миновали Руан — рачьте дале!{202} — Буду ждать вестей о всех вас, передайте мой горячий привет всей семье, желаю вам всем здоровья, мужества и долгой жизни. Мечтаю о встрече на Муриной родине, к<оторая> мне роднее своей. Оборачиваюсь на звук ее — как на свое имя. Помните, у меня была подруга Сонечка[488], так мне все говорили: «Ваша Сонечка». — Уезжаю в Вашем ожерелье и в пальто с Вашими пуговицами, а на поясе — Ваша пряжка. Все — скромное и безумно-любимое, возьму в могилу, или сожгусь совместно. До свидания! Сейчас уже не тяжело, сейчас уже — судьба. Обнимаю Вас и всех ваших, каждого в отдельности и всех вместе. Люблю и любуюсь. Верю как в себя.

М.

Впервые — Письма к Анне Тесковой, 1969. С. 184–185; СС-6. С. 479 480. Печ. по кн.: Письма к Анне Тесковой, 2008. С. 325–326.

21-39. М.С. Сцепуржинской

До свидания, дорогие! Ничего не забуду и еще раз — спасибо за все.

М.

12-го июня 1939 г.

Впервые — Марина Цветаева и Франция. 2002. С. 106 (публ. Лилии Цибарт). Печ. по тексту первой публикации.

Открытка с изображением отплывающего корабля «Нормандия» («Départ de Normandie»), написана в Гаврском порту.

22-39. Д. Маринову[489]

12-го июня 1939 г.[490]

Последний привет! Будьте здоровы и благополучны. Спасибо! Ждем книги. Провожайте мысленно.

М.

Впервые — Труды Симпозиума в Лозанне. С. 399 (в статье Жоржа Нива, статья па французском). Звезда. 1992. № 10. С. 140 (в его статье «Миф об Орленке» на русском). СС-7. С. 658. Печ. по СС-7.

23-39. А.Э. Берг

12-го июня 1939 г., понедельник

Дорогая Ариадна,

Нынче едем — пишу рано утром — Мур еще спит — и я разбужена самым верным из будильников — сердцем. (А настоящий уложила: чтобы не забыть. NB! Зачем мне будильники?? Так, напр<имер>, у художницы Гончаровой пылесос, на моих глазах, оброс пылью, и она его, как толстого грязного спящего змея — обходила.) — Последнее парижское утро. Прочтите в моем Перекопе (хорошо бы его отпечатать на хорошей бумаге, та — прах! только никому не давать с рук и лучше не показывать) главку — Канун, как те, уходя, в последний раз оглядывают землянку…

«Осколки жития

Солдатского»…[491]

— Так и я. —

Пользуюсь (гнусный глагол!) ранним часом, чтобы побыть с Вами. Оставляю Вам у М<аргариты> Н<иколаевны> Л<ебеде>вой (ее дочь Ируся обещала занести к Вашей маме) — мою икону, два старых Croix Lorraines (Et Jehanne, labonne Lorraine qu’Anglais brûlèrent à Rouen…){203} [492] для Веры и Люли, и георгиевскую ленточку — привяжите к иконе, или заложите в Перекоп. Вам будет еще моя поэма Крысолов, но за ней зайдите к М<аргарите> Н<нколаевне>Л<ебедевой> в первый приезд, п<отому> ч<то> ее еще там нет. Непременно зайдите к М<аргарите> Н<иколаевне>Л<ебедевой> — предупредив.

Всегда знайте адрес Л<ебеде>вых (они могут через год уехать в Америку) и всегда сообщайте им все, что будете обо мне знать — им я писать наверняка не смогу. Если буду Вам писать, буду называть ее (М<аргариту> Н<иколаевну) — Маша.

Едем без про́водов: как Мур говорит — «ni fleurs ni couronnes»{204} [493], — как собаки — как грустно (и грубо) говорю я́. Не позволили, но мои близкие друзья знают — и внутренне провожают.

Знаю, что и Вы незримо будете нынче стоять на пристани[494]. Пока о моем отъезде — никому. Пока сами не заговорят. Обнимаю Вас, за всё благодарю, желаю счастья.

М.

<Приписка на полях:>

Детей обнимаю.

Впервые — Письма к Ариадне Берг. С. 128–129. СС-7. С. 539. Печ. по СС-7.

24-39. В следственную часть НКВД

При отъезде из заграницы в Союз я отправила свой багаж по адресу дочери[495], так как не могла тогда точно знать, где поселюсь по возвращении в Москву.

По прибытии сюда я в течение двух месяцев еще не имела паспорта и поэтому не могла получить багажа, пришедшего в начале августа с<его> г<ода>.

В соответствии с указанием таможни я получила от моей дочери, Ариадны Сергеевны Эфрон, доверенность на принадлежащий мне багаж. Но получить его я тоже еще не могла из-за отсутствия у меня свидетельства с пограничного пункта, которого у меня не имелось, так как я, с сыном 14 лет, ехала специальным пароходом до Ленинграда.

Было возбуждено соответствующее ходатайство о выдаче мне необходимого документа. В это же время, в конце августа, была арестована моя дочь, и багаж оказался, по-видимому, задержанным на таможне.

Я живу загородом, наступает зима, ни у меня ни у сына нет теплой одежды, одеял и обуви, и пока что нет возможности приобрести таковые заново.

Настоящим ходатайствую, в случае если невозможно сейчас получить всего мне принадлежащего багажа, о разрешении на получение мною из него самых необходимых мне и сыну зимних вещей, без которых я не вижу, как мы перезимуем.

О Вашем решении по этому вопросу очень прошу поставить меня в известность[496].

Марина Цветаева

Ст<анция> Болшево Северной ж<елезной> д<ороги>

Поселок Новый Быт

дача 4/33

Марина Ивановна Цветаева

31-го октября 1939 г.

Впервые — Литературная газета. 1992. 2 сент. (публ. М.И. Фейнберг и Ю.П. Клюкина). СС-7. С. 659. Печ. по СС-7.

25-39. А.А. Фадееву

<Не ранее 20 декабря 1939 г.,

Голицыно, Дом отдыха писателей>

Уважаемый товарищ Фадеев,

Пишу Вам из Дома Отдыха Писателей в Голицыне, где Литфонд[497] временно (по 12-ое февраля) устроил нас с сыном, в приснятой комнате, с полным пансионом в Доме Отдыха.

Пишу Вам по следующим двум <зачеркнуто: неотложным> насущным для меня делам.

Первое дело — мой литературный архив[498], вместе с остальным моим багажом лежащий на таможне уже 5 месяцев и очевидно арестованный до окончания следствия над моей дочерью[499], арестованной 27-го августа и до сих пор сидящей в Центральной Тюрьме[500].

В мой литературный архив входят: рукописные тетради неизданных стихов, черновики, оттиски напечатанных заграницей вещей (прозы, поэм, отдельных стихов), мои переводы на французский Пушкина[501], мои переводы на французский русских и немецких революционных песен[502], письма ко мне поэта Райнера Мариа Рильке и предсмертное его, нигде не напечатанное стихотворение <сверху: элегия>[503], письма ко мне Бориса Пастернака с 1922 г<ода> — 1937 г<од>[504], мои дневники и записные книги, вообще — вся моя литературная работа за 17 лет, привести в порядок которую мне стоило целой зимы. Все, кроме печатных оттисков, — невозвратно.

С багажом, а следовательно и архивом, дело обстоит так.

По указанию парижского консульства все было мною сдано в транспортную контору. Адресовала я багаж на имя и адрес дочери — Ариадны Сергеевны Эфрон — Мерзляковский 16, кв<артира> 27[505] — так как не знала ни места, где буду жить, ни фамилии, под которой буду жить[506].

2 месяца по приезде, т. е. до 20 чисел августа я была без бумаг, поэтому добыть багаж, пришедший 22 июля — не могла. Тотчас же по получении паспорта я, с доверенностью моей дочери, засвидетельствованной по месту ее службы[507] (все документы у меня хранятся) отправилась на таможню, но там мне сказали, что не хватает пограничного свидетельства. Пограничного свидетельства у меня не было, п<отому> ч<то> я ехала специальным пароходом (испанцами)[508]. Тогда таможня мне указала, что надо получить взамен его письменное разрешение на получение багажа, от учреждения, которое меня переправляло. На <зачеркнуто: мои многократные просьбы>{205} мою просьбу (через близкое лицо[509], ибо личных встреч у меня из этого учреждения не было ни с кем) мне <зачеркнуто: многократно> было сказано <сверху: отвечено>, что такое разрешение будет. <зачеркнуто: Прошло неск<олько> дней> Но 27-го августа — арестовали мою дочь, и моя забота о багаже на несколько дней, естественно, заглохла.

<Зачеркнуто: С 1-го сентября 1939 г<ода> по 10-ое октября мне, через моего мужа, многократно было сказано <сверху: передано>, чтобы я о багаже (и архиве) не беспокоилась, что мне всё выдадут. >

В начале <сверху: половине> сентября я передала через мужа———{206} письмо[510], где точно излагала все обстоятельства (отсутствие паспорта и разрешения) помешавшие мне получить багаж во время и опять просила о выдаче мне разрешения. Ответ (устный) был: пусть не беспокоится о своем багаже — она его получит. Но так как разрешения всё не получалось, я несколько раз устно еще раз напоминала и ответ неизменно был: — получит.

10-го Октября арестовали моего мужа, и я уже стала напоминать о багаже через сожителя по квартире Львова[511] — знавшего начальника моего мужа[512]. Сначала ему сказали, что мне всё выдадут полностью, но к концу Октября, при моем повторном напоминании, мне было сказано, что мне придется подождать до окончания следствия над моей дочерью.

Тогда я через Львова передала письмо[513] где просила разрешить <зачеркнуто: мне> взять необходимые вещи, мои и сына (теплое белье, обувь и т.д.) и сберечь мой архив. Ответа не последовало, ибо Львов был арестован 7-го ноября и всякая связь порвалась.

А ныне уже 20-ое декабря, и багаж (следовательно и архив) лежит на таможне уже ровно 5 месяцев, при чем я понятия не имею, дано ли было соответствующим учреждением распоряжение о его сохранности, справиться о чем не имею ни малейшей возможности, ибо не знаю ни одного имени.

По моему разумению, юридически — я в порядке, ибо: принадлежность вещей мне и сыну — несомненна: на переправку багажа мне парижским консульством была дана отдельная сумма, все расписки Конторы у меня хранятся, и в доверенности мне моей дочери на получение прямо сказано:

Доверяю моей матери Марине Ивановне Цветаевой получить вещи пришедшие на мое имя и принадлежащие ей.

Доверенность — заверена.

_____

Мои вещи счетом 13 состоят из:

4{207} сундука носильных вещей <зачеркнуто: (бо́льшей частью <вариант: почти сплошь> (но́шенные)> и всякого скарба, 1 сундука с хозяйством, 1 мешка с пододеяльниками и одеялами, 4 ящика <sic!> с книгами и 2-х сундучков (маленьких) с моим литературным архивом. К этим 13 вещам присоединены (не мною) по разрешению парижского консульства 2 чемодана с подержанными вещами для гражданина В. Кондратьева[514] — к которым я не имею ни малейшего отношения.

Мой багаж — всё, что я имею <зачеркнуто: как человек> лично (после ареста мужа мы с сыном остались без всяких средств.)

А мой литературный архив — всё, что я имею как писатель. Это — годы и годы работы, <зачеркнуто: и я ничего такого не сделала, чтобы меня всего этого дела моих рук — лишали> — и у меня просто руки опускаются.

_____

Второе дело: жилище в Москве[515].

<зачеркнуто: Сейчас я с сыном по 12 февраля в комнате при Доме Отдыха Писателей>.

Сейчас мы с сыном временно устроены, но придет 12-ое февраля и нам необходимо уезжать <сверху: выезжать> — куда?

На даче в Болшеве я не могу жить по двум причинам: — первая: она почти сплошь запечатана и я ее просто — боюсь и ни за что не соглашусь жить на ней одна с сыном <зачеркнуто: :лучше>[516]. Вторая: об этой даче идет спор между двумя <сверху: тремя> учреждениями, одно из которых — Экспортлес, а другое Мытищенский Районый Исполком[517] — меня уже предупредили, чтобы я вывозила из занимаемой мною комнаты все вещи, п<отому> ч<то> в эту комнату вселяются студенты. Отстоять, одной, эту комнату у целого учреждения мне навряд ли удастся, кроме того, повторяю, <зачеркнуто: я этой дачи боюсь> жить там одной с сыном я — боюсь, не говоря уже о бытовых условиях нет ни полена дров, продовольствия в Болшеве достать невозможно — нужно за всем ездить в Москву — таскать воду приходится за 10 минут.

И т. д. Словом, живя там <зачеркнуто: одна с сыном, я бы ничего другого не могла делать> все бы мое время уходило на преодоление быта и о литературном труде <сверху: работе> и думать было бы нечего, — а жить нам <сверху: иного заработка у> не на что.

Кроме того — имейте терпение меня дочитать — <зачеркнуто: школьная жизнь моего сына совершенно разбита. До 13 ноября он учился в Болшеве[518], потом был перерыв мы переехали в город где ночевали у родных[519] и устраивали свой отъезд в Голицыно — в Голицынской школе нам сказали, что поступать в школу на полтора месяца не имеет никакого смысла, — сейчас он учится один[520]>

мне совершенно необходимо жить в Москве из-за образования сына у которого выдающееся художественное дарование (свидетельство Кукрениксов, художника Фалька[521] и всех кто видел его работы) <сверху: и ряд лиц вид<евших> его раб<оты>. Он — самоучка> и который должен этой зимой подготовиться в среднюю художественную школу на Каляевской[522], что, живя за́ городом, совершенно неосуществимо.

<Зачеркнуто: Итак, товарищ>{208} две просьбы: выручить мой архив (а по возможности — и весь багаж) и помочь мне <зачеркнуто: в переезде> с жилищем в Москве>

Пишу Вам все это п<отому> ч<то> Вам прочесть все-таки короче чем выслушать.

Через несколько дней по отправлении Вам этого письма позвоню Вам по телефону и Вы, если найдете нужным, назначите мне свидание.

_____

Повторяю обе просьбы: спасти <зачеркнуто: мой архив и по возможности мой багаж> в первую голову — мой архив.

Мое второе дело, связанное с первым — моя литературная работа. Когда узнаю́т, что у меня есть множество переводов Пушкина на французский (стихотворения, размером подлинника: — К морю, Бесы, К няне, Песня из Пира во время Чумы, Пророк, Когда для смертного угаснет шумный день — и т. д. и т. д., — работа целой зимы) и ряд переводов на французский русских и немецких революционных и советских Песен мне говорят: Предложите в Интернациональную литературу[523], это ее очень заинтересует — а что мне предложить? Восстановить из памяти все — невозможно.

То же со стихами, из которых, несомненно, многое бы подошло для печати[524].

Без архива я человек — без рук и без голоса.

<Зачеркнуто: Правда, мне со всех сторон обещают переводы: с грузинского, с французского и с немецкого, но в руках еще ничего, а время идет. Не могли бы Вы, уважаемый товарищ Фадеев, как-нибудь поспособствовать мне в ближайшем получении стихотворных переводов>

Впервые — Toronto Slavic Quarterly (публ. Е.И. Лубянниковой и С.А. Ахмадеевой по черновому автографу РГАЛИ (ф. 1190, оп. 3, ед. хр. 34, л. 6–8). http: sites.utoronto.ca/tsq/25/lubyanikova_ahmadeeva25.shtml#top;. Печ. по: Лубянникова Е.И., Ахмадеева С.А. Неизвестное письмо М.И. Цветаевой к А.А. Фадееву. Сб. докладов: Семья Цветаевых в истории и культуре России. М.: Дом-Музей Марины Цветаевой, 2008. С. 390–416. Печ. без обозначения сокращений, т. е. без угловых скобок, как это принято в наст. издании и с частичным использованием комментариев. Все сноски принадлежат авторам первой публикации.

26-39. <И.В. Сталину>[525]

<Не позднее 23 декабря 1939 г.>[526]

Обращаюсь к Вам по делу арестованных — моего мужа Сергея Яковлевича Эфрон и моей дочери — Ариадны Сергеевны Эфрон. Но прежде чем говорить о них, должна сказать Вам несколько слов о себе.

Я — писательница. В 1922 г. я выехала заграницу с советским паспортом, и пробыла заграницей — в Чехии и Франции — по июнь 1939 г., т. е. 17 лет. В политической жизни эмиграции не участвовала совершенно — жила семьей и литературной работой. Сотрудничала главным образом в журналах «Воля России» и «Современные записки», одно время печаталась в газете «Последние новости», но оттуда была удалена за то, что открыто приветствовала Маяковского в газете «Евразия». Вообще — в эмиграции была одиночкой.

Причины моего возвращения на родину — страстное устремление туда всей моей семьи, Сергея Яковлевича Эфрон, дочери, Ариадны Сергеевны Эфрон (уехала первой в марте 1937 г.) и моего сына, родившегося заграницей, но с ранних лет страстно мечтавшего о Советском Союзе. Желание дать сыну родину и будущность. Желание работать у себя. И полное одиночество в эмиграции, с которой меня в последние годы уже не связывало ничего.

Мне было устно передано, что никогда никаких препятствий к моему возвращению не имелось.

В 1937 г. я возобновила советское гражданство, а в июне 1939 г. получила разрешение вернуться в Советский Союз, что и осуществила вместе с 14-летним сыном Георгием — 18 июня 1939 г.

Если нужно сказать о происхождении — я дочь заслуженного профессора Московского университета Ивана Владимировича Цветаева, европейски-известного филолога, долголетнею директора быв<шего> Румянцевского музея, основателя и собирателя Музея изящных искусств — ныне Музея изобразительных искусств им<ени> Пушкина — 14 лет безвозмездного любовного труда.

Моя мать — Мария Александровна Цветаева, урожденная Мейн, была выдающаяся музыкантша. Неутомимая помощница отца по делам музея, она рано умерла.

Вот — обо мне.

Теперь о моем муже, Сергее Яковлевиче Эфрон. Сергей Яковлевич Эфрон — сын известной народоволки Елизаветы Петровны Дурново (Лизы Дурново) и народовольца Якова Константиновича Эфрона. О Лизе Дурново при мне с любовью вспоминал вернувшийся в 1917 г. П<етр> А<лексеевич> Кропоткин, и поныне помнит Н<иколай> Морозов. Есть о ней и в книге Степняка «Подпольная Россия». Портрет ее находится в Кропоткинском музее. Детство моего мужа прошло в революционном доме, среди обысков и арестов. Все члены семьи сидели: мать — в Шлиссельбуржской крепости, отец — в Вильне, старшие дети — Петр, Анна, Елизавета и Вера Эфрон — по разным тюрьмам. В 1905 г. Сергею Эфрону, моему будущему мужу, тогда 12-летнему, уже доверяются матерью ответственные революционные поручения. В 1908 г. Елизавета Петровна Дурново эмигрирует. В 1909 г. кончает собой в Париже, потрясенная гибелью 14-летнего сына.

В 1911 г. я знакомлюсь с Сергеем Эфрон. Нам 17 и 18 лет. Он туберкулезный. Убит трагической гибелью матери и брата. Серьезен не по летам. Я тут же решаю никогда, что бы ни было, с ним не расставаться и в январе 1912 г. выхожу за него замуж.

В 1913 г. Сергей Эфрон поступает в Московский Университет, на филологический факультет. Но начинается война, и он едет братом милосердия на фронт. В октябре 1917 г. он, только что окончив Петергофскую школу прапорщиков, сражается в рядах белых. За все добровольчество — непрерывно в строю, никогда не в штабе. Дважды ранен — в плечо и колено.

Все это, думаю, известно из его предыдущих анкет. Поворотным пунктом в его убеждениях была казнь комиссара — у него на глазах: — лицо, с которым этот комиссар встретил смерть. — В эту минуту я понял, что наше дело — ненародное. —

Но каким образом сын народоволки Лизы Дурново оказывается в рядах белой армии, а не красной? Сергей Яковлевич Эфрон это в своей жизни считал — роковой ошибкой. — Я же прибавлю, что так ошибся не только он, совсем молодой тогда человек, но многие и многие сложившиеся люди. В «Добровольчестве» он видел спасение России и правду, когда он в этом разуверился — он из него ушел, весь, целиком — и никогда уже не оглянулся в ту сторону.

По окончании добровольчества — голод в Галлиполи и в Константинополе — и в 1922 г. — переезд в Чехию, в Прагу, где поступает в Университет, кончать историко-филологический факультет.

В 1923–1924 г. затевает студенческий журнал «Своими Путями», первый во всей эмиграции печатающий советскую прозу, и основывает Студенческий демократический союз — в отличие от имеющихся монархических. Переехав в 1925 г. в Париж, присоединяется к группе «евразийцев» и является одним из редакторов журнала «Версты», от которого вся эмиграция отшатывается. За «Верстами» — газета «Евразия» (в ней-то я и приветствовала Маяковского, тогда бывшего в Париже) — про которую эмигранты говорят, что это — откровенная большевистская пропаганда. Евразийцы раскалываются. Правые — и левые. Левые вскоре перестают существовать, т. к. сливаются в Союз Возвращения на родину. (Евразийцем никогда не была, как никем не была, но была свидетелем и начала, и раскола).

Когда в точности Сергей Эфрон окончательно перешел на советскую платформу и стал заниматься активной советской работой не знаю, но это должно быть известно из его предыдущей анкеты. Думаю — около 1930 г.

В свою политическую жизнь он меня не посвящал. Я только знала, что он связан с Союзом Возвращения, а потом — с Испанией.

Но что я достоверно знала и знаю — это о его страстном и неизменном служении Советскому Союзу. Не зная подробностей его дел, знаю жизнь души его день за днем, все это совершалось у меня на глазах, утверждаю как свидетель: этот человек Советский Союз и идею коммунизма любил больше жизни.

(О качестве же и количестве его деятельности могу привести возглас французского следователя меня, после его отъезда в Советский Союз, допрашивающего:

M<onsieur> Efron menait une activité soviétique foudroyante!

(Г<осподи>н Эфрон развил потрясающую советскую деятельность!))

10-го октября 1937 г. Сергей Эфрон спешно уехал в Советский Союз. А 12-го ко мне явились с обыском и увезли меня и 12-летнего сына в Префектуру, где нас продержали целый день. Следователю я говорила вес, что знала — а именно: что это самый бескорыстный и благородный человек на свете, что он страстно любит свою родину, что работать для республиканской Испании — не преступление, что знаю я его — 1911–1937 — двадцать шесть лет — и что больше не знаю ничего.

Началась газетная травля (русских эмигрантских газет). О нем писали, что он чекист, что он замешан в деле Рейсса, что его отъезд — бегство и т. д. Через некоторое время последовал второй вызов в префектуру. Мне предъявили копии телеграмм, в которых я не узнала его почерка. — «Да не бойтесь, сказал следователь, это вовсе не по делу Рейсса, это по делу S.» — и действительно показал мне папку с надписью. Я опять сказала, что я никакого «S.», ни Рейсса не знаю — и меня отпустили и больше не трогали.

С октября 1937 по июнь 1939 я переписывалась с Сергеем Эфрон дипломатической «оказией». Письма его из Советского Союза были совершенно счастливые. Жаль, что они не сохранились, но я должна была уничтожать их тотчас по прочтении; ему недоставало только одного — меня и сына.

Когда я, 19-го июня 1939 г. После почти двух лет разлуки, вошла на дачу в Болшево и его увидела — я увидела тяжело больного человека. Тяжелая сердечная болезнь, обнаружившаяся через полгода по приезде и вегетативный невроз. Я узнала, что все эти два года он почти сплошь проболел — пролежал. Но с нашим приездом он ожил, припадки стали реже, он мечтал о работе, бет которой изныл. Он стал сговариваться с кем-то из своего начальства о работе, стал ездить в город…

И — 27 августа — арест дочери.

Теперь о дочери. Дочь моя Ариадна Сергеевна Эфрон первая из всех нас приехала в Советский Союз, а именно — 15 марта 1937 г. До этого год была в Союзе Возвращения. Она очень талантливая художница и писательница. И — абсолютно лояльный человек. (Мы все — лояльные, это наша — двух семей — Цветаевых и Эфронов — отличительная семейная черта). В Москве она работала во французском журнале «Ревю де Моску», ее работой были очень довольны. Писала и иллюстрировала. Советский Союз полюбила от всей души и никогда ни на какие бытовые невзгоды не жаловалась.

А после дочери арестовали — 10-го октября 1939 г. и моего мужа, совершенно больного и изведенного ее бедой.

7-го ноября были арестованы на той же даче семейство Львовых, наших сожителей, и мы с сыном оказались совсем одни, в опечатанной даче, без дров, в страшной тоске.

Первую передачу от меня приняли: дочери — 7-го декабря, т. е. 3 месяца с лишним после ее ареста, мужу — 2 мес<яца> спустя.

Я не знаю, в чем обвиняют моего мужа, но знаю, что ни на какое предательство, двурушничество и вероломство он неспособен. Я знаю его: 1911–1939 г. — без малого 30 лет, но то, что знаю о нем, знала уже с первого дня: что это человек величайшей чистоты, жертвенности и ответственности. То же о нем скажут и друзья, и враги. Даже в эмиграции никто не обвинял его в подкупности.

Кончаю призывом о справедливости. Человек, не щадя своего живота, служил своей родине и идее коммунизма. Арестовывают его ближайшего помощника — дочь — и потом — его. Арестовывают — безвинно.

Это — тяжелый больной, не знаю, сколько осталось ему века. Ужасно будет, если он умрет не оправданный.

Марина Цветаева

Впервые — Вестник. Baltimore, США. 1994. Vol. 6, № 19. С. 37–38 (публ. М. Кацевой по ксерокопии машинописи А.С. Эфрон из архива секретаря Союза писателей СССР К.В. Воронкова). Печ. по копии машинописи А.С. Эфрон, полученной из РГАЛИ (ф. 1190, он. 3, ед. хр. 301, л. 6-11).

27-39. Л.П. Берии

Голицыно, Белорусской ж<елезной> д<ороги>

Дом Отдыха Писателей

23-го декабря 1939 г.

Товарищ Берия,

Обращаюсь к Вам по делу арестованных — моего мужа Сергея Яковлевича Эфрона-Андреева[527], и моей дочери — Ариадны Сергеевны Эфрон, арестованных: дочь — 27-го августа, муж — 10-го октября сего 1939 года.

Но прежде чем говорить о них, должна сказать Вам несколько слов о себе.

Я — писательница, Марина Ивановна Цветаева. В 1922 г<ода> я выехала за границу с советским паспортом и пробыла за границей — в Чехии и Франции — по июнь 1939 г., т. е. 17 лет. В политической жизни эмиграции не участвовала совершенно, — жила семьей и своими писаниями. Сотрудничала главным образом в журналах «Воля России» и «Современные записки», одно время печаталась в газете «Последние Новости», но оттуда была удалена за то, что открыто приветствовала Маяковского[528]. Вообще — в эмиграции была и слыла одиночкой. («Почему она не едет в Советскую Россию?»). В 1936 г<оду> я всю зиму переводила для французского революционного хора (Chorale Révolutionnaire) русские революционные песни, старые и новые, между ними — Похоронный Марш («Вы жертвою пали в борьбе роковой»), а из советских — песню из «Веселых ребят», «Полюшко — широ́ко поле», и многие другие. Мои песни — пелись[529].

В 1937 г<оду> я возобновила советское гражданство, а в июне 1939 г<ода> получила разрешение вернуться в Советский Союз. Вернулась я, вместе с 14-летним сыном Георгием, 18-го июня 1939 г<ода>, на пароходе «Мария Ульянова», везшем испанцев.

Причины моего возвращения на родину — страстное устремление туда всей моей семьи: мужа, Сергея Эфрона, дочери — Ариадны Эфрон (уехала первая в марте 1937 г<ода>) и моего сына Георгия, родившегося за границей, но с ранних лет страстно мечтавшего о Советском Союзе. Желание дать ему родину и будущность. Желание работать у себя. И полное одиночество в эмиграции, с которой меня давным-давно уже не связывало ничто.

При выдаче мне разрешения мне было устно передано, что никогда никаких препятствий к моему возвращению не имелось.

Если нужно сказать о происхождении — я дочь заслуженного профессора Московского Университета Ивана Владимировича Цветаева, европейской известности филолога, (открыл одно древнее наречие, его труд «Осские надписи»)[530], основателя и собирателя Музея изящных Искусств[531] — ныне Музея Изобразительных искусств. Замысел Музея — его замысел, и весь труд по созданию Музея: изысканию средств, собиранию оригинальных коллекций (между ними — одна из лучших в мире коллекций египетской живописи, добытая отцом у коллекционера Мосолова)[532], выбору и заказу слепков и всему музейному оборудованию — труд моего отца, безвозмездный и любовный труд 14-ти последних лет его жизни. Одно из ранних моих воспоминаний: отец с матерью едут на Урал выбирать мрамор для музея. Помню привезенные ими мраморные образцы[533]. От казенной квартиры, полагавшейся после открытия Музея отцу, как директору, он отказался и сделал из нее 4 квартиры для мелких служащих. Хоронила его вся Москва все бесчисленные его слушатели и слушательницы по Университету, Высшим Женским Курсам и Консерватории, и служащие его обоих Музеев (он 25 лет был директором Румянцевского Музея).

Моя мать — Мария Александровна Цветаева, рожд<енная> Мейн, была выдающаяся музыкантша, первая помощница отца по созданию Музея и рано умерла[534].

Вот — обо мне.

Теперь о моем муже — Сергее Эфроне.

Сергей Яковлевич Эфрон — сын известной народоволки Елизаветы Петровны Дурново (среди народовольцев «Лиза Дурново») и народовольца Якова Константиновича Эфрона[535]. (В семье хранится его молодая карточка в тюрьме, с казенной печатью: «Яков Константинов Эфрон. Государственный преступник».) О Лизе Дурново мне с любовью и восхищением постоянно рассказывал вернувшийся в 1917 г<оду> Петр Алексеевич Кропоткин, и поныне помнит Николай Морозов[536]. Есть о ней и в книге Степняка «Подпольная Россия»[537], и портрет ее находится в Кропоткинском Музее[538].

Детство Сергея Эфрона проходит в революционном доме, среди непрерывных обысков и арестов. Почти вся семья: мать — в Петропавловской крепости, старшие дети — Петр, Анна, Елизавета и Вера Эфрон[539] — по разным тюрьмам. У старшего сына, Петра — два побега. Ему грозит смертная казнь и он эмигрирует за границу. В 1905 г<оду> Сергею Эфрону, 12-летнему мальчику, уже даются матерью революционные поручения. В 1908 г<оду>. Елизавета Петровна Дурново-Эфрон, которой грозит пожизненная крепость, эмигрирует с младшим сыном. В 1909 г<оду> трагически умирает в Париже, — кончает с собой ее 13-летний сын[540], которого в школе задразнили товарищи, а вслед за ним и она. О ее смерти есть в тогдашней «Юманитэ».

В 1911 г<оду> я встречаюсь с Сергеем Эфроном. Нам 17 и 18 лет. Он туберкулезный. Убит трагической гибелью матери и брата. Серьезен не по летам. Я тут же решаю никогда, что бы ни было, с ним не расставаться и в январе 1912 г<ода> выхожу за него замуж.

В 1913 г<оду> Сергей Эфрон поступает в московский университет, на филологический факультет. Но начинается война и он едет братом милосердия на фронт. В Октябре 1917 г<ода> он, только что окончив Петергофскую школу прапорщиков, сражается в Москве рядах белых и тут же едет в Новочеркасск, куда прибывает одним из первых 200 человек. За все Добровольчество (1917 г<од> — 1920 г<од>) — непрерывно в строю, никогда не в штабе. Дважды ранен.

Все это, думаю, известно из его предыдущих анкет, а вот что́, может быть, не известно: он не только не расстрелял ни одного пленного, а спасал от расстрела всех кого мог, — забирал в свою пулеметную команду. Поворотным пунктом в его убеждениях была казнь комиссара — у него на глазах: — лицо с которым этот комиссар встретил смерть. — «В эту минуту я понял, что наше дело — не народное дело».

— Но каким образом сын народоволки Лизы Дурново оказывается в рядах белых, а не красных? Сергей Эфрон это в своей жизни считал роковой ошибкой. Я же прибавлю, что так ошибся не только он, совсем молодой тогда человек, но многие и многие, совершенно сложившиеся люди. В Добровольчестве он видел спасение России и правду, когда он в этом разуверился — он из него ушел, весь, целиком — и никогда уже не оглянулся в ту сторону.

Но возвращаюсь к его биографии. После белой армии — голод в Галлиполи и в Константинополе, и, в 1922 г<оду>, переезд в Чехию, в Прагу[541], где поступает в Университет — кончать историко-филологический факультет. В 1923 г<оду> затевает студенческий журнал «Своими Путями»[542] — в отличие от других студентов, ходящих чужими — и основывает студенческий демократический Союз, в отличие от имеющихся монархических. В своем журнале первый во всей эмиграции перепечатывает советскую прозу (1924 г<од>)[543]. С этого часа его «полевение» идет неуклонно. Переехав в 1925 г<оду> в Париж, присоединяется к группе Евразийцев и является одним из редакторов журнала «Версты», от которых вся эмиграция отшатывается[544]. Если не ошибаюсь — уже с 1927 г<ода> Сергея Эфрона зовут «большевиком». Дальше — больше. За Верстами — газета «Евразия» (в ней-то я и приветствовала Маяковского, тогда бывшего в Париже)[545], — про которую эмиграция говорит, что это — открытая большевистская пропаганда. Евразийцы раскалываются: правые — левые. Левые, <воз>главляемые Сергеем Эфроном, скоро перестают быть, слившись с Союзом Возвращения на Родину.

Когда в точности Сергей Эфрон окончательно стал заниматься активной советской работой — не знаю, но это должно быть известно из его предыдущих анкет. Думаю — около 1930 г<ода>. По что я достоверно знала и знаю — это о его страстной и неизменной мечте о Советском Союзе и о страстном служении ему. Как он радовался, читая в газетах об очередном советском достижении, от малейшего экономического успеха — как сиял! («Теперь у нас есть то-то… Скоро у нас будет то-то и то-то…»). Есть у меня важный свидетель — сын, росший под такие возгласы и с пяти лет другого не слыхавший.

Больной человек (туберкулез, болезнь печени), он уходил с раннего утра и возвращался поздно вечером. Человек — на глазах — горел. Бытовые условия — холод, неустроенность квартиры — для него не существовали. Темы, кроме Советского Союза, не было никакой. Не зная подробности его дел, знаю жизнь его души день за днем, все это совершилось у меня на глазах, — целое перерождение человека.

О качестве же и количестве его советской деятельности могу привести возглас парижского следователя, меня после его отъезда допрашивавшего: «Mais Monsieur Efron menait une activité soviétique foudroyante!» («Однако, господин Эфрон развил потрясающую советскую деятельность!») Следователь говорил над папкой его дела и знал эти дела лучше чем я (я знала только о Союзе Возвращения и об Испании). Но что я знала и знаю — это о беззаветности его преданности. Не целиком этот человек, по своей природе, отдаться не мог.

Все кончилось неожиданно. 10-го октября 1937 г<ода> Сергей Эфрон спешно уехал в Союз. А 22-го ко мне явились с обыском и увезли меня и 12-летнего сына в парижскую Префектуру, где нас продержали целый день. Следователю я говорила все, что знала, а именно: что это самый благородный и бескорыстный человек на свете, что он страстно любит свою родину, что работать для республиканской Испании — не преступление, что знаю его — 1911 г<ода> — 1937 г<года> — 26 лет — и что больше не знаю ничего. Через некоторое время последовал второй вызов в Префектуру. Мне предъявили копии телеграмм, в которых я не узнала его почерка, и меня опять отпустили и уже больше не трогали[546].

С Октября 1937 г<ода> по июнь 1939 г<ода> я переписывалась с Сергеем Эфроном дипломатической почтой, два раза в месяц. Письма его из Союза были совершенно счастливые — жаль, что они не сохранились, но я должна была их уничтожать тотчас же по прочтении — ему недоставало только одного: меня и сына.

Когда я 19-го июня 1939 г<ода>, после почти двухлетней разлуки, вошла на дачу в Болшево и его увидела — я увидела больного человека. О болезни его ни он, ни дочь мне не писали. Тяжелая сердечная болезнь, обнаружившаяся через полгода по приезде в Союз — вегетативный невроз. Я узнала, что он эти два года почти сплошь проболел — пролежал. Но с нашим приездом он ожил, — за два первых месяца ни одного припадка, что доказывает, что его сердечная болезнь в большой мере была вызвана тоской по нас и страхом, что могущая быть война разлучит навек… Он стал ходить, стал мечтать о работе, без которой изныл, стал уже с кем-то из своего начальства сговариваться и ездить в город… Все́ говорили, что он, действительно воскрес…

И — 27-го августа — арест дочери.

Теперь о дочери. Дочь моя, Ариадна Сергеевна Эфрон, первая из всех нас уехала в Советский Союз, а именно 15 марта 1937 г<ода>. До этого год была в Союзе Возвращения на Родину. Она очень талантливая художница и журналистка. И — абсолютно лояльный человек. В Москве она работала во французском журнале «Ревю де Моску» (Страстной бульвар, д<ом> 11)[547] — ее работой были очень довольны. Писала (литературное) и иллюстрировала, отлично перевела стихами поэму Маяковского. В Советском Союзе себя чувствовала очень счастливой и никогда ни на какие бытовые трудности не жаловалась.

А вслед за дочерью арестовали — 10-го Октября 1939 г<ода>, ровно два года после его отъезда в Союз, день в день, — и моего мужа, совершенно больного и истерзанного ее бедой[548].

Первую денежную передачу от меня приняли: дочери — 7-го декабря, т. е. 3 месяца, 11 дней спустя после ее ареста, мужу — 8-го декабря, т. е. 2 месяца без 2-х дней спустя ареста. Дочь п<…>{209}

7-го ноября было арестовано на той же даче семейство Львовых[549], наших сожителей, и мы с сыном оказались совсем одни, в запечатанной даче, без дров, в страшной тоске.

Я обратилась в Литфонд, и нам устроили комнату на 2 месяца, при Доме Отдыха Писателей в Голицыне, с содержанием в Доме Отдыха — после ареста мужа я осталась совсем без средств. Писатели устраивают мне ряд переводов с грузинского, французского и немецкого языков. Еще в бытность свою в Болшеве (ст<анция> Болшево, Северной ж<елезной> д<ороги>, Поселок Новый Быт, дача 4/33) я перевела на французский ряд стихотворений Лермонтова — для «Ревю де Моску» и Интернациональной Литературы. Часть из них уже напечатана[550].

Я не знаю, в чем обвиняют моего мужа, но знаю, что ни на какое предательство, двурушничество и вероломство он не способен. Я знаю его — 1911 г<од> — 1939 г<од> — без малого 30 лет, но то, что знаю о нем, знала уже с первого дня: что это человек величайшей чистоты, жертвенности и ответственности. То же о нем скажут друзья и враги. Даже в эмиграции, в самой вражеской среде, никто его не обвинил в подкупности, и коммунизм его объясняли «слепым энтузиазмом». Даже сыщики, производившие у нас обыск, изумленные бедностью нашего жилища и жесткостью его кровати (— «Как, на этой кровати спал г<осподи>н Эфрон?») говорили о нем с каким-то почтением, а следователь — так тот просто сказал мне: — «Г<осподи>н Эфрон был энтузиаст, но ведь энтузиасты тоже могут ошибаться…»

А ошибаться здесь, в Советском Союзе, он не мог, потому что все 2 года своего пребывания болел и нигде не бывал.

Кончаю призывом о справедливости. Человек душой и телом, словом и делом служил своей родине и идее коммунизма. Это — тяжелый больной, не знаю, сколько ему осталось жизни — особенно после такого потрясения. Ужасно будет, если он умрет не оправданный[551].

Если это донос, т. е. недобросовестно и злонамеренно подобранные материалы — проверьте доносчика.

Если же это ошибка — умоляю, исправьте пока не поздно.

Марина Цветаева

Впервые — Русская мысль. 1992. 21 авг. (опубл. Л. А. Мнухиным как письмо к И.В. Сталину без обращения и двух начальных абзацев по машинописной копии из личного архива). Полный вариант и с обращением (к Л.П. Берии) впервые: Литературная газета. 1992. 2 сент. (публ. М.И. Фейнберг и Ю.П. Клюкина по копии с оригинала из архива НКВД). СС-7. С. 660-664. Печ. по тексту первой полной публикации.

1940

1-40. Е.Б. Тагеру

Родной!

Спокойной ночи.

Жаль, что весь вечер прошел та́к, а не иначе. (Всё равно — я была с Вами, и Вы это знаете).

Сделайте так, чтобы мы завтра побеседовали — без людей. Лучше вечером. Мне столько Вам нужно сказать.

1-го янв<аря> 1940 г.

_____

(Если не удастся вечером увидеться)

…Если я нынче не пошла с Вами в лес: — 1) потому что мне этого очень хотелось 2) потому что мне не хотелось быть между Вами — и той серебряной полянкой 3) потому что и я так уже радовалась вечеру: (Урок: не откладывать своей радости до вечера.)

— Я так радовалась этому вечеру. Ваши вопросы (чуть ли не: Ваши допросы) навели меня на глубокий след, ведущий к самому устью. По ком я и шла — к Вам, в себя, и с Вами — вчера, до 3-х часов утра. (За перегородкой гремела голодная кошка, роняя чугуны и котят.)

Были — настоящие озарения.

— Я так надеялась донести все это — всю ту́ себя — до нынешнего вечера, заложив всё — как огонь золою — донести чистым жаром — помните сказку про чумаков (жар — черепки — червонцы…)[552]

Вы меня страшно умилили вчера — салазками и занавесом, если бы Вы сразу были со мной — такой, — я даже рада, что Вы только раз были со мной — такой, сейчас я буду утешаться тем, что Вы совсем не сумели со мной…

Печ. впервые. Письмо хранится в РГАЛИ (ф. 2887, on. 1, ед. хр. 165, л. 1–3).

2-40. Л.В. Веприцкой

Голицыно, безвестный переулок, дом с тремя красными звездочками,

40 гр<адусов> мороза

9-го января 1940 г.

Дорогая Людмила Васильевна,

Это письмо Вам пишется (мысленно) с самой минуты Вашего отъезда. Вот первые слова его (мои — Вам, когда тронулся поезд):

— С Вами ушло всё живое тепло, уверенность, что кто-то всегда (значит — и сейчас) будет тебе рад, ушла смелость входа в комнату (который есть вход в душу). Здесь меня, кроме Вас, никто не любит, а мне без этого холодно и голодно, и без этого (любви) я вообще не живу.

О Вас: я вам сразу поверила, а поверила, потому что узнала — свое. Мне с Вами сразу было свободно и надежно, я знала, что Ваше отношение от градусника — уличного — комнатного — и даже подмышечного (а это — важно!) не зависит, с колебаниями — не знакомо. Я знала, что Вы меня приняли всю, что я могу при Вас — быть, не думая — как то́ или иное воспримется — истолкуется — взвесится — исказится. Другие ставят меня на сцену (самое противоестественное для меня место) — и смотрят. Вы не смотрели, Вы — любили. Вся моя первая жизнь в Голицыне была Вами бесконечно согрета, даже когда Вас не было (в комнате) я чувствовала Ваше присутствие, и оно мне было — оплотом. Вы мне напоминаете одного моего большого женского друга, одно из самых увлекательных и живописных и природных женских существ, которое я когда-либо встретила. Это — вдова Леонида Андреева, Анна Ильинична Андреева[553], с которой я (с ней никто не дружил) продружила — 1922 г. — 1938 г. — целых 16 лет.

Но — деталь: она встретила меня молодой и красивой, на своей почве (гор и свободы), со всеми козырями в руках. Вы меня убитую и такую плачевную в зеркале, что — просто смеюсь! (Это — я???)… От нее шел Ваш жар, и у нее были Ваши глаза — и Ваша масть, и встретившись с Вами, я не только себя, я и ее узнала. И она тоже со всеми ссорилась! — сразу! и ничего не умела хранить…

Да! очень важное: Вы не ограничивали меня — поэзией, Вы может быть даже предпочитали меня (живую) — моим стихам, и я Вам за это бесконечно-благодарна. Всю жизнь «меня» любили: переписывали, цитировали, берегли все мои записочки («автографы»), а меня — та́к мало любили, так — вяло. Ничто не льстит моему самолюбию (у меня его нету) и всё льстит моему сердцу (оно у меня — есть: только оно и есть). Вы польстили моему сердцу.

— Жизнь здесь. Холодно. Нет ни одного надежного человека (для души). Есть расположенные и любопытствующие (напр<имер> — Кашкин[554]), есть равнодушные (почти все), есть один — милый, да и даже любимый бы — если бы[555]… (сплошное сослагательное!) я была уверена, что это ему нужно, или от этого ему, по крайней мере — нежно… («И взвешен был, был найден слишком легким» это у меня, в пьесе «Фортуна»[556], о Герцоге Лозэне, которого любила Мария-Антуанэтта — и Гр<афиня> Чарторийская — и многие, многие — а в жизни (пьесе обратной Фортуне) почти обо всех, кого я́ любила… Я всю жизнь любила таких, как Т<агер> и всю жизнь была ими обижена — не привыкать — стать… «Влеченье, род недуга…»[557])

Уехала жена Ноя Григорьевича[558] (я его очень люблю, и о́н меня, но последнее время мы мало были вместе, а вместе для меня — вдвоем, могу и втроем, но не с такой нравоучительной женой), завтра уезжает и он (на несколько дней), уезжает татарин с женой (навсегда), и Живов[559], который нынче, напоследок, встал в 2½ ч<аса> дня, а вечером истопил в столовой — саморучно — хороший воз дров.

Новые: некто Жариков[560], с которым мы сразу поспорили. В ответ на заявление Жиги[561], что идя мимо «барского дома» естественно захотеть наломать цветов, он сказал, что не только — наломать, но поломать все цветы и кусты, потому что это — чужое, не мое. Я же сказала, что цветы — вообще ничьи, т. е. и мои — как звезды и луна. Мы не сошлись.

«И большинство людей — та́к чувствуют», утвердил молодой писатель, — «9/10 та́к чувствуют, а 1/10 — не так», — спокойно заметил Н<ой> Г<ригорьевич> (Я, в полной чистоте сердца никогда не считала цветок — чужим. Уж скорей каждый — своим: внутри себя — своим… Но разная собственность бывает…) Жига сказал, что я уж слишком «поэтично» смотрю на вещи, а Мур — такое отношение к чужим садам объяснил моей интеллигентной семьей, не имевшей классовых чувств… — Ух! И всё это — потому что мне не хочется камнем пустить в окно чужой оранжереи… (Почему все самые простые вещи — так трудно объяснимы и, в конечном счете — недоказуемы?!)

Еще был спор (но тут я спорила — внутри рта) — с тов<арищем> Санниковым[562], может ли быть поэма о синтетическом каучуке. Он утверждал, что — да, и что таковую пишет, потому что всё — тема. (— «Мне кажется, каучук нуждается не в поэмах, а в заводах» — мысленно возразила я.) В поэзии нуждаются только вещи, в которых никто не нуждается. Это — самое бедное место на всей земле. И это место — свято. (Мне очень трудно себе представить, что можно писать такую поэму — в полной чистоте сердца, от души и для души.)

Теперь — о достоверном холоде: в столовой, по утрам, 4 гр<адуса>, за окном — 40. Все с жадностью хватаются за чай и с нежностью обнимают подстаканники. Но в комнатах тепло, а в иных даже пекло. Дома (у меня) вполне выносимо и даже уютно — как всегда от общего бедствия. В комнате бывшего ревизора живут куры, а кошка (дура!) по собственному желанию ночует на воле, на 40-градусном морозе. (М<ожет> б<ыть> она охотится за волками??)

_____

Ваш «недоносок» безумно-умилителен[563]. Сосать — впустую! Даже — без соски! И — блаженствовать. Чистейшая лирика. А вот реклама (не менее умилительная!) для сосок — Маяковского (1921 г.) (Первые две строки — не помню)

…Ну уж и соска, — всем соскам — соска!

Сам эту соску сосать готов![564]

(Почему-то эта соска в его устах мне видится — садовой шлангой, или трубкой громкоговорителя, или — той, Страшного Суда….)[565]

А вот — о «горбатости», Вашей и моей, — старые стихи 1918 г., но горб все тот же:

И вот, навьючив на верблюжий горб,

На добрый, стопудовую заботу,

Отправимся — верблюд смирён и горд —

Справлять неисправимую работу.

Под темной тяжестью верблюжьих тел,

Мечтать о Ниле, радоваться — луже…

Как господин и как Господь велел

Нести свой крест — по-божьи, по-верблюжьи.

И будут в золоте пустынных зорь

Горбы — болеть, купцы — гадать: откуда,

Какая это вдруг напала хворь

На доброго, покорного верблюда?

Но, ни единым взглядом не моля —

Вперед, вперед — с сожженными губами,

Пока Обетованная земля

Большим горбом не встанет над горбами.[566]

Но верблюды мы с Вами — добровольные.

(Кстати, моя дочь Аля в младенчестве говорила: горблюд, а Мур — люблюд (от люблю)

_____

Кончаю. Увидимся — и будем видаться — непременно. Я за Вашу дружбу — держусь.

Обнимаю Вас и люблю

Очень хочу, чтобы Вы сюда приехали[567].

МЦ.

Впервые — Грани. Франкфурт-на-Майне. 1990. № 155 (публ. И. Шенфельда). С. 136–140. СС-7, С. 666–669. Печ. по СС-7.

3-40. Е.Б. Тагеру

Концы разговоров[568]

— «Чем меньше Вы будете уделять мне внимания — тем будет лучше».

Первое: больно. Второе: — кому лучше? Вам (ибо мне от этого будет хуже: уже́ плохо!) Т. е. Вам будет лучше, если я о Вас не буду думать, и будет совсем хорошо, если Вы для меня перестанете существовать.

Как это понять? Из себя я этого не пойму: я бесконечно дорожу всяким вниманием, и вне его — человеческого отношения не вижу.

Внимание и вникание — вот мой единственный путь к человеку, т. е. начало того пути, конец которого погружение в человека и, по возможности, потопление (по невозможности — растворение) в нем.

Еще: если я человека люблю, я хочу, чтобы ему от меня стало лучше — хотя бы пришитая пуговица. От пришитой пуговицы — до всей моей души.

— А, может быть, Вы из тех несчастных, которые хотят хуже и не терпят лучше? Тогда — тогда вся я́ в Вашей жизни — зря, потому что я человеку несу добро, а не зло.

— «Чем меньше внимания»… — какое пренебрежение к себе! Точно Вы этим хотите сказать, что Вы этого внимания — не сто́ите. За кого же Вы меня принимаете, с этим неуместным вниманием — к недостойному.

…Если бы Вы меня, сегодня, в снегу, вместо всех этих неуместных вниманий, просто спросили: — Это всегда так будет — от Вас ко мне? — я бы не задумавшись ответила: да — и была бы счастлива.

_____

(Числа не помню, прогулка в снегу)

_____

… — Вы отлично «занимаете» весь стол[569].

— Вы отлично знаете, что пока я «занимаю» весь стол, мне хочется сидеть рядом с Вами, обняв Вас за плечо — и ничего не говорить.

_____

— Если Вы хоть немножко дорожите нашей дружбой, не делайте из меня чудовища, нечеловека, победителя — т. д. Мне больно как всем, и сейчас (после беседы) мне очень больно. Больно от того, что Вы мне не верите. Больно от Вашего молчаливого вопроса: — Зачем я Вам? — Я ведь еще ни слова не сказала Вам кто́ Вы́, а Вы уже отнекиваетесь: — Не я! Вы ничего не хотите взять из того, что я Вам несу. Вы отводите руку, и мои — опускаются. Из нас двоих Вы — богатый, а не я.

Вы унижаете меня до доказательств: — «Докажите, почему я Вам дорог, почему именно я́» — и я начинаю чувствовать себя виноватой — что Вы мне дороги, и сама перестаю понимать.

Я из Вас возвращаюсь — неузнаваемой: «победителем», чудовищем, нечеловеком. Моя хозяйка, с которой я живу жизнь дней[570], Вам лучше скажет — кто я́.

— Сказать Вам как это было? Может быть, это Вам всё скажет, а если это не скажет — уже ничего не скажет.

— Пойдем будить Т<агера>?[571]

Я вошла. На кровати, сверх кровати — как брошенная вещь — лежали Вы, в коричневой куртке, глубоко и открыто спящий, и у меня сердце сжалось, и что-то внутри — там где ребра расходятся — зажглось и стало жечь — и стало болеть.

Милый друг, может быть, если бы мы сели рядом, плечо с плечом, всё сразу бы дошло, и не пришлось бы так много спрашивать. Есть вопросы, на которые нельзя ответить словами, можно ответить плечом и ребром, потому что слова — даже то же ребро Поэмы Конца — всегда умны́ (ребро: Адам: Ева — и так далее — и даль во все стороны — и неминуемо отводит друг от друга) — и содрогание от такого стихотворного ребра — только призрак того живого содрогания. Мы — словами — выводим вещь из ее темного лона на свет, и этот свет неизменно — холоден. (Ведь горит — Люся[572] — от Поэмы Конца, от того самого ребра, только потому, — что она это ребро возвращает обратно в грудь (откуда это ребро сразу рвется — к другому ребру), с бумаги — в грудь, всю Поэму Конца — с бумаги — в грудь, уничтожая слова, делая их тем, чем они были: боком, плечом, ребром, вздохом. — Спросите — ее. Недаром она говорила о каком-то недозволенном ее чтении: недозволенном присвоении[573].

Мы с вами — не то делаем — мы с чем-то — жестко обходимся.

_____

«Трамплин для стихов» — тот, живой, спящий, щемящий Вы?

…И еще: голос, странная, завораживающая певучесть интонации, голос не совсем проснувшегося, еще — спящего, — в котором и озноб рассвета и остаток ночного сна. (То самое двусмысленное «дрогнете вы»[574], — впрочем, всё равно: говорить я их не буду, печатать — тоже нет, а Вы теперь — знаете.)

И еще: — зябкость, нежелание гулять, добровольный затвор с рукописью, — что-то монашеское и мальчишеское — и щемяще-беззащитное — и очень стойкое…

Я не хотела Вам всего этого говорить, я думала — Вы сами поймете, и говорю Вам это почти насильно — от непосильного чувства, что я того спящего — чем-то обидела, ибо: если я — достоверно (хотя и мимо-вольно) Вами обижена, то может быть и Вы — моим призраком, тем нечеловеком, который не я. Я или не я — но обида — была, и она носит мое имя, и я за нее ответственна, и звучит она из Ваших уст — приблизительно — та́к: — «Ты меня не знаешь{210} и по моему поводу „галлюцинируешь“ („как визионера дивинация“…[575]), а я — живой человек, может быть хуже, чем твой, но живой, а каждый живой заслуживает внимания. Твоя любовь — обида, ибо она меня минует и почему-то все-таки заимствует мои черты и входит в мою дверь».

Та́к ведь?

Ну, вот.

(И вот — откуда-то — строки:

В царство хвойное, мховое,

Мехово́е, пухово́е…

Это еще тот мех и пух во мне не успокоились[576])

Но нужно кончать

Итак —

Еще одна такая беседа (которая есть — противустояние) и я не смогу, потому что не могу жить на подозрении — в чем бы то ни было.

Попробуйте быть ко мне проще — и добрее — и доверчивее.

Бросим споры. Бросим меня. Говорите о себе.

Нам с вами дан краткий срок (о, я и без Вас скучала, весь мой правый бок не существовал, и весь белый дом со всеми белыми березами не существовал, и неужели Вы, странный человек, не почувствовали, как я Вам обрадовалась?)

Но довольно о «радостях». Может быть у Вас — свои беды, есть беда еще целый человек — Вы: вне меня, до меня, и после меня, — идите ко мне с ним. (Господи, какое счастье когда это делается само, и как страшно об этом просить! Но Вы меня — вынуждаете.)

Обнимаю Вас за плечо, коричневое

М.

Голицыно, 11-го января 1940 г.

Впервые — Песнь жизни. С. 415–421 (публ. Н.И. Лубянниковой). СС-7. С. 675–677. Печ. по СС-7.

4-40. Е.Б. Тагеру

Нынче, 22-го января 1940 г., день отъезда[577]

Мой родной! Непременно приезжайте — хотя Вашей комнаты у нас не будет — но мои стены (нестены!) будут — и я Вас не по ниточке, а — за́ руку! поведу по лабиринту книжки[578]: моей души за 1922 г. — 1925 г., моей души — тогда и всегда.

Приезжайте с утра, а может быть и удача пустой комнаты — и ночевки — будет, тогда всё договорим. Мне важно и нужно, чтобы Вы твердо знали некоторые вещи — и даже факты — касающиеся непосредственно Вас.

С Вами нужно было сразу по-другому — по страшно-дружному и нежному — теперь я это знаю — взять всё на себя! — (я предоставляла — Ва́м).

Одного не увозите с собой: привкуса прихоти, ее не было. Был живой родник.

Спасибо Вам за первую радость — здесь[579], первое доверие — здесь, и первое вверение — за многие годы. Не ломайте себе голову, почему именно Ва́м вся эта пустующая дача распахнулась всеми своими дверями, и окнами, и террасами, и слуховыми оконцами и почему именно на Вас — всеми своими дверями и окнами и террасами и слуховыми глазками — сомкнулась. Знайте одно: доверие давно не одушевленного предмета, благодарность вещи — вновь обретшей душу. («Дашь пить — будет говорить!») А сколько уже хочется сказать!

Помните Антея, силу бравшего от (легчайшего!) прикосновения к земле, в воздухе державшегося — землею[580]. И души Аида, только тогда говорившие, когда о́тпили жертвенной крови[581]. Всё это — и антеева земля и аидова кровь — одно, то, без чего я не живу, не я — живу! Это — единственное, что вне меня, чего я не властна создать и без чего меня нету…

Еще одно: когда его нет, я его забываю, живу без него, забываю та́к, как будто его никогда не было (везде, где «его», проставьте: ее, живой любви), даже отрекаюсь, что она вообще есть, и каждому докажу как дважды два, что это — вздор, но когда она есть, т. е. я вновь в ее живое русло попадаю — я знаю, что только она и есть, что я только тогда и есть, когда она есть, что вся моя иная жизнь — мнимая, жизнь аидовых теней, не отпивших крови: не-жизнь.

Та́к, может быть, следует толковать слово Ахилла[582]. — Я предпочел бы быть погонщиком мулов в мире животных, чем царем в царстве теней.

Но всё это: и Ахиллы и Аиды и Антеи исчезает перед живой достоверностью, что я нынче в последний раз сидела с Вами за столом, что мне уж не́куда будет — со всеми Ахиллами и Аидами и Антеями, что руки, в которые всё шло — шла — вся — отняты.

(У меня чувство, что мы с вами — и не начинали!)

_____

Напишите первый. Дайте верный адрес. Захотите приехать — предупредите. Приезжайте один. Я себя к Вам ни с кем не делю. Один, на весь день — и на очень долгий вечер.

Спасибо за всё.

Обнимаю Вас, родной.

М.

Впервые — Таллинн. Таллинн. 1986. № 2. С. 99–100 (публ. Е.И. Лубянниковой и Л.А. Мнухина). СС-7. С. 677–678. Печ. по СС-7.

5-40. Е.Б. Тагеру

<23 или 24 января 1940 г.>

Приходите непременно по адресу Мерзляковский пер<еулок>, д<ом> 16, кв<артира> 27 (предпосл<едний> эт<аж>, дверь направо, звонить 1 раз)

26-го к 9½ ч<асам> веч<ера>, буду Вас ждать, не опаздывайте.

Пойдем в кафе (рядом) и будем беседовать.

(Я выеду поездом 7 ч<асов> 21 м<инута> и дома буду около 9 ч<а-сов>).

Это у Елиз<аветы> Яков<левны>.

Я сама Вам открою. Если не можете, позвоните мне в Д<ом> Отд<ыха>, но —

смогите.

26-го в 9½ ч<асов>, Мерзляк<овский> пер<еулок>, д<ом> 16, кв<артира> 27 (большой дом).

Печ. впервые. Письмо (записка) хранится в РГАЛИ (ф. 2887, оп. 1, ед. хр. 165, л. 6–6 об.).

6-40. Н.И. Замошкину

<Не ранее 24 января 1940 г.>

Дорогой <Николай Иванович> Началось так: <зачеркнуто: совершенно чужой мне> <сверху: только что вошедший> человек — Вы — лица которого я даже не рассмотрела — вышел из-за стола с возгласом — <«>К телефону! Меня, который его ненавидит». — Как хорошо, если это правда — сказала я (сама себе вслух) — вслед. — Что хорошо? — Что этот человек не любит телефон. — Чего же тут хорошего? — Погодите, я еще должна проверить. Когда Вы вернулись<,> я спросила <сверху: немного переждав>: — Вы именно телефон не любите, или всё остальное такое? Катящуюся лестницу[583] например. — Терпеть не могу. — Когда Вы ушли, я сказала — Вот видите. <Зачеркнуто: Я оказалась> И лестницу не любит. — Ну и? — Значит, это природное, прирожденное, значит он <сверху: значит он сам рожденное, не сотворенное> — <зачеркнуто: цельная природа — и любит> <сверху: значит сам он — > природу. — А техника — это не природа? — Нет. — И начался спор. Позже, <сверху: в тот же вечер> человек, к которому я очень привязалась — Тагер — мне говорил с досадой: — Вы ничего не понимаете в людях! Как Вас легко обмануть. Самое легкое, ходячее, безответственное высказывание — и Вы уже в <зачеркнуто: восхищении> — и что́-то выводите — и строите — уже «цельная природа», <зачеркнуто: «чистое золото»> <сверху: и даже «сама природа»> и прочее. Только потому что<,> что человек не любит телефона <сверху: движущейся лестницы по которой> — которым пользуется. — Но не любить (чего-нибудь) страшно важно, не любить чего-нибудь — значит любить обратное. — А что обратное телефону? — Живая речь, не в трубку, а непосредственно в душу. — И Вы считаете, что Замошкин —? — Да. —

<Зачеркнуто: Первая радость> <Зачеркнуто: Первое впечатление — подтверждалось> Первая радость — подтверждалась. — А мой отец родился <> В Калязине <сверху: родился мой отец>[584]. Там могилы моих дедушки и бабушки[585]. (<Зачеркнуто: Культ предков — древнейший> <сверху: Первые боги — предки.>) И видение <зачеркнуто: колокольни> собора, — одного посреди вод — (<сверху: Я мысленно — Вам:> Хорошо из собора — маяк: <зачеркнуто: колокольня и есть> <сверху: церковь — сама> — маяк)[586]…

<Зачеркнуто: А нынче И как читали Сонечку[587] (не как критик)>

И как позвали любоваться котом — <зачеркнуто: одним> самоутвердившимся на Вашей кровати.

И как — именно та́к — читали Сонечку: читали — как писала.

А нынче — про Бориса Пастернака — знаете, кто лучше всего сыграл бы?? — Сам Пастернак[588].

И нынче же: — Человек, который так бы мог сказать («я Вас боюсь») — уже не мог бы бояться<.>

<Зачеркнуто: Тот «телефон»> Словом, всё, каждое высказывание, подтверждало первое<>

Тот «телефон» оказался — прав. Я, из одного высказывания выведшая всё, на нем одном построившая — целого человека — и всё свое доверие — оказалась права. Я ведь одного тогда боялась: что это — <зачеркнуто: поза, дешевый эффект,> случайность. Но тут я должна сказать о Вашем лице и о непосредственном впечатлении от всего Вас. Изумительная молодость. Что-то неистребимо-мальчишеское[589].

Большой мальчик, с 14 лет совсем — ни в чем не изменившийся. Полная свобода — существа<,> у которого всё впереди. Только еще не́ жито. Весь опыт — к черту, опыта — не́ было. Ненарушенность природы — вне досягаемости.

Простите, если та́к всё говорю. Но — времени мало, обстоятельства «стесненные» и может быть никогда не будет подходящей минуты. Кроме того, несправедливо, чтобы каждый кроме Вас, знал всё то хорошее, что я о Вас думаю. Все, а <вариант: но> не Вы.

Печ. впервые по черновому автографу (РГАЛИ, ф. 1190, оп. 3, ед. хр. 34, л. 32–52 об.). Публ., подгот. текстам коммент. Е.И. Лубянниковой. Отсутствующие в тексте письма, дата написания и имя адресата впервые установлены в км.: Коркина Е.Б. Летопись. С. 22. О взаимоотношениях Цветаевой и Замошкина см. также публикации: Лубянникова Е. «Потому что прочесть скорее, чем выслушать…»: Неизвестное письмо Марины Цветаевой 1940 г. // Наше наследие. 2013. № 105. С. 80–89.

7-40. И.А. Новикову

Голицыно, Дом Писателей,

26-го января 1940 г.

Милый Иван Алексеевич,

Сегодня я отправила заявление в Литфонд, с просьбой продлить мне с сыном голицынскую путевку еще на 2 месяца[590]. В Москве у меня ничего нет, и я совершенно не знаю, что я буду делать, если Литфонд мне откажет[591].

Я сейчас перевожу грузинскую поэму для Гослитиздата (договора еще нет, но обещают)[592], сын учится в Голицынской школе, жизнь идет, а если нас отсюда выкинут — всё опять разобьется, и начнется нежизнь[593].

Я знаю, что тов<арищ> Фадеев, в разговоре, сам предложил продлить мне Голицыно (я у него просила жилище в Москве, это был косвенный ответ), поэтому — если Литфонд запросит — он наверное поддержит[594].

Здесь ко мне чудное отношение, все необычайно-добры, живу со всеми в мире, работается хорошо.

_____

О другом: если я не была на Вашем чествовании[595] — то — были ведь только по приглашению, и я вообще слитком поздно узнала.

Узнав же — молча — от всей души Вас поздравила — и пожелала.

До свидания! Если пишу, а не прихожу, то потому что прочесть скорее, чем выслушать, а мне — сказать — труднее, чем написать.

Спасибо за всё

М. Цветаева

P.S. Мы живем не в доме, а отдельно, и ничьего века не заживаем.

Впервые — Наше наследие. 2013. № 105. С. 81 (публ. Е.И. Лубянниковой). Печ. по тексту первой публикации.

8-40. Л.В. Веприцкой

Голицыно, 29-го января 1940 г.

Дорогая Людмила Васильевна,

Начну с просьбы — ибо чувствую себя любимой.

(«Сколько просьб у любимой всегда…»)[596] Но эта просьба, одновременно, упрек, и дело — конечно — в Т<агере>.

Я достала у Б<ориса> П<астернака> свою книгу «После России», и Т<агер> не хотел с ней расставаться (NB! с ней — не со мной, — passions{211} —) Когда он уезжал, я попросила его передать ее Вам — возможно скорее — но тут начинается просьба: я мечтала, чтобы Вы ее мне перепечатали в 4 экз<емплярах>, один себе, один — мне, один — Т<агеру>, и еще запасной. — «Нужно мне отдельно писать Л<юдмиле> В<асильевне>?» — «Нет, я тотчас ей ее доставлю».

По Вашему (вчера, 28-го полученному) письму вижу, что Т<агер> не только Вам ее не отнес, а Вам даже не позвонил.

Дело же, сейчас, отнюдь не только лирическое: один человек из Гослитиздата, этими делами ведающий, настойчиво предлагает мне издать книгу стихов[597], — с контрактом и авансом — и дело только за стихами. Все меня торопят. Я вижу, что это — важно. Давать же борисину книгу я не хочу и не могу: во-первых, там — надпись[598], во-вторых — ее по рукам затреплют, а он ее любит, в-третьих — она по старой орфографии («Живет в пещере, по старой вере» — это обо мне один дальний поэт, люблю эти строки…)[599] Словом, мне до зарезу нужен ее печатный оттиск, по новой орфографии.

Конечно, я бы могла отсюда позвонить Т<агеру>, но… я — и телефон, раз, я — и сам Т<агер>, два. Т<агер> очень небрежно поступил со мной — потому что я — с ним — слишком брежно, и даже больше (переписала ему от руки целую поэму (Горы́)[600] и ряд стихов, и вообще нянчилась, потому что привязалась, и провожала до станции, невзирая на Люсю[601] и ее выходки…) — я назначила ему встречу в городе, нарочно освободила вечер (единственный) — всё было условлено заранее, и, в последнюю минуту — телеграмма: — К сожалению, не могу освободиться — и (без всякого привета). После этого у меня руки — связаны, и никакие бытовые нужды не заставят меня его окликнуть, хотя бы я теряла на нем — миллиарды и биллиарды.

Он до странности скоро — зазнался. Но я всегда думала, что презрение ко мне есть презрение к себе, к лучшему в себе, к лучшему себе. Мне было больно, мне уже не больно, и что́ сейчас важно — раздобыть у него книгу (его — забыть).

Тот вечер (с ним) прошел — с Б<орисом> П<астернаком>, который, бросив последние строки Гамлета[602], пришел по первому зову — и мы ходили с ним под снегом и по снегу — до часу ночи — и всё отлегло — как когда-нибудь отляжет — сама жизнь.

_____

О здесь. Здесь много новых и уже никого старого. Уехал Ной Григорьевич, рассказывавший мне такие чудные сказки. Есть один, которого я сердечно люблю — Замошкин[603], немолодой уже, с чудным мальчишеским и изможденным лицом. Он — родной. Но он очень занят, — и я уже обожглась на Т<агере>. — Старая дура.

— Годы твои — гора.

Время твое — царей.

Дура! любить — стара,

— Други! любовь — старей:

Чудищ старей, корней,

Каменных алтарей

Критских старей, старей

Старших богатырей…[604]

_____

Так я всю жизнь — отыгрывалась. Та́к получались — книжки.

_____

Ваши оба письма — дошли. Приветствую Ваше тепло, — когда в доме мороз все вещи мертвые: вздыхают на глазах, и несвойственно живому жить среди мертвецов, грея их последним теплом — сердечным. Молодец — Вы, этой удали у меня нет.

О себе (без Т<агера>) — перевожу своего «Гоготура»[605] — ползу — скука — стараюсь оживить — на каждое четверостишие — по пять вариантов — и кому это нужно? — а иначе не могу. Мур ходит в школу, привык сразу, но возненавидел учительницу русского языка — «паршивую старушонку, которая никогда не улыбается» — и желает ей быстрой и верной смерти.

Ну, вот и все мои новости. Хозяйка едет в город — тороплюсь.

Очень прошу: когда будете брать у Т<агера> книгу — ни слова о моей обиде: много чести.

Не знаю, как с бумагой, но лучше бы каждое стихотворение на отдельном листке, чтобы легче было потом составить книгу, без лишней резни. И — умоляю — если можно — 4 экз<емпляра>, п<отому> ч<то> целиком перепечатываться эта книга навряд ли будет.

Обнимаю Вас и люблю. Пишите.

МЦ.

Впервые — Грани. Франкфурт-на-Майне. 1990. № 155. С. 141–144 (публ. И. Шенфельда). СС-7. С. 669–670. Печ. по СС-7.

9-40. В.Я. Эфрон

<1 февраля 1940 г.>

Голицыно

Милая Вера!

Очень большая просьба. Мне предлагают издать книгу избранных стихов. Предложение вполне серьезное, человек с весом[606]. Но — дело срочное, п<отому> ч<то> срок договоров на 1940 г. — ограниченный. Хочу составить одну книгу из двух — Ремесла и После России. Последняя у меня на днях будет, но Ремесла нет ни у кого. Ремесло, Берлин, Из<дательст>во Геликон, 1922 г.

Эта книга есть в Ленинской библиотеке, ее нужно было бы получить на́ руки[607], чтобы я могла ее переписать, т. е. ту́ часть ее, к<отор>ая мне понадобится. А м<ожет> б<ыть> у кого-нибудь из Ваших знакомых — есть?

Главное — что меня очень торопят.

Целую Вас, привет Коту[608].

МЦ.

Ремесло в Ленинской библиотеке — есть наверное, мне все говорят.

_____

— Нынче (1-ое февраля) Муру 15 лет.

Впервые — НИСП. С. 392. Печ. по тексту первой публикации.

10-40. В.В. Гольцеву

Голицыно, дом писателей,

2-го февраля 1940 г.

Милый Виктор Викторович,

Договор я получила, но подписать его в таком виде никак не могу[609].

Во-первых — срок: 25-ое февраля на обе вещи — боюсь, что не справлюсь, а если подпишу — от страху наверняка не справлюсь. Гоготура у меня пока сделано ¾, а Барс вовсе не начат, из остающихся же 23-х дней — несколько уж наверное выпадут — на поездки в город, приезды знакомых, домашние дела — и прочее. Считаясь с медленностью моей работы (не больше 20 строк[610], а когда и меньше, а на 330 сделанных строк — уже целая громадная черновая тетрадь, могу показать), я никак не могу поручиться за срок — тем более, что дней пять у меня еще уйдет на правку Гоготура.

Второе: в договоре неверное количество строк: в Гоготуре не 424 строки, а 442, в Барсе — не 140, а 169, — в общем на 47 строк больше, чем сказано в договоре. Давайте так: либо 25-ое февраля — на одного Гоготура, либо 10-е марта — на обе вещи, как хотите, но только не 25-ое февраля на обе. Я не хочу гнать через пень-колоду, подгоняемая страхом. Меня подгонять вообще не надо: я всегда даю свой максимум, не моя вина — что он так мал.

Вполне возможно, что я обе вещи закончу раньше 10-го марта — это уже дело удачи — тогда и представлю их раньше, но раньше, чем они будут совсем хороши — не сдам, поэтому и не хочу этого срока.

До Вашего ответа договор держу у себя — и работаю дальше. Если не хотите писать — позвоните мне в Голицыно, Дом Писателей, где я ежедневно бываю от 1 ч<аса> 30 м<инут> до 2 ч<асов> 30 м<инут> и от 6 ч<асов> до 7 ч<асов> и немножко позже (9-го вечером и 10-го днем меня не будет).

Шлю Вам сердечный привет и надеюсь, что Вы поймете серьезность моих доводов. Первый заинтересованный — Ваш (или: наш) автор.

МЦ.

Впервые — ВРХД. 1979. № 128. С. 189 (публ. В.Л. Швейцер). СС-7. С. 682–683. Печ. по СС-7 (текст сверен по копии с оригинала из РГАЛИ).

11-40. Л.В. Веприцкой

Голицыно, 3-го февраля 1940 г.

Дорогая Людмила Васильевна,

Вчера вечером, с помощью Ноя Григорьевича — моего доброго гения — звонила Т<агеру>. Говорила любезно и снисходительно, и выяснила следующее: он не знал, что это «так спешно» (хотя предупреждала его, что книга — чужая, дана мне на срок, и т. д.), с Вами у него вышло «какое-то недоразумение», как раз нынче собирался мне звонить, и даже как-нибудь мечтает приехать — словом, все очень мягко и неопределенно. (Я ни слова не сказала ему о тоне Вашего письма, — только, что Вы до сих пор от него книги не получили.) Когда же я стала настаивать, чтобы он немедленно (хорошее немедленно, когда он уехал 23-го!) Вам книгу свез, он стал петь, что его цель — получить оттиск, а Вы ему такового не дадите. — Да, но моя цель — возможно скорее иметь свой оттиск, п<отому> ч<то> это нужно для Гослитиздата! — но тут случился сюрприз; оказывается, у него на руках и другая моя книга, к<отор>ую я ищу по всей Москве, и тоже до зарезу мне нужная[611] (из двух будет (если будет) одна). Пришлось сдержать сердце — и даже просить — чтобы он меня выручил, т. е. одолжил на время.

Относительно же первой «сговорились» — та́к: так как он безумно хочет иметь свой оттиск, а Вы не дадите, он попытается устроить перепечатку сам — в течение 5-ти дней. Я, сначала, было, возмутилась (ибо книга — моя, всячески) но тут же поняла, что он этим Вас избавляет от большо́й работы, а что, если Вы бы когда-нибудь захотели иметь свой оттиск. Вы бы всегда смогли, не спеша, перепечатать для себя — с моего. Командовать же мне не пришлось, п<отому> ч<то> вторая книга — у него, и она мне необходима, и он мог бы озлобиться. — Уф! —

Но все-таки — такую вещь он услышал: — Торговаться со мной — чистое безумие, и даже невыгодно: я всегда даю больше, и Вы это — знаете.

Чем кончится история с его перепечаткой — не знаю. Диву даюсь, что он, держа книгу на руках целых десять дней — да ничего, просто продолжал держать…

_____

Подала заявление в Литфонд, отдельно написала Новикову[612], отдельно ездила к Оськину[613], к<отор>ый сказал, что решение будет «коллегиальное»[614] (кстати, оно уже должно было быть — 1-го). Теперь — жду судьбы. Мур учится, я кончаю своего «Гоготура». А в общем — темна вода во облацех. При встрече расскажу Вам одну очень странную (здесь) встречу.

В общем, подо всем: работой, хождением в Дом Отдыха, поездками в город, беседами с людьми, жизнью дня и с нами ночи — тоска.

Обнимаю Вас и прошу простить за скуку этого письма, автор которой — не я.

МЦ.

Впервые — Грани. Франкфурт-на-Майне. 1990. № 155. С. 146–147 (публ. И. Шенфельда). СС-7. С. 670-671. Печ. по СС-7.

12-40. Л.В. Веприцкой

Голицыно, 5-го февраля 1940 г.

Дорогая Людмила Васильевна!

Первое письмо залежалось, п<отому> ч<то> не успела передать его надежному отъезжающему — уехал до утреннего завтрака. Но вот оно, все же — как доказательство (впрочем, не сомневаюсь, что Вы во мне — не сомневаетесь). А вчера вечером — Ваше, с двумя Т — Тютчевым[615] — и другим[616]. Первый восхитил и восхи́тил — от второго, второй — не удивил. Я, как и Вы, наверное, всегда начинаю с любви (т.е. всяческого кредита) и кончаю — знакомством. А от знакомиться недалеко и до раззнакомиться.

Я Т<агером>> не меньше обижена, чем Вы, а м<ожет> б<ыть> — больше, а скорей всего — одинаково: — Но мне порукой — Ваша честь, — И смело ей себя вверяю![617] — (Побольше бы чести — и поменьше бы смелости! Кстати, по мне, Татьяна — изумительное существо: героиня не верности, а достоинства: не женской верности, а человеческого достоинства, — Люблю ее[618].)

Сейчас, кстати, Т<агер> мною взят на испытание: одолжит ли мне мною просимую книгу, за которой я к нему направила одного милейшего здешнего человека. (Может, конечно, отвертеться, что книга — чужая, ему — доверена, и т. д.)

Дорогая Л<юдмила> В<асильевна> (простите за сокращение, но та́к — сердечнее), никакой Т<агер> нас с Вами никогда не рассорит, ибо знаю цену — Вашей душе и его (их) бездушию. Ведь это тот же «Юра» — из Повести[619], и та же я — 20 лет назад, но только оба были красивее, и все было — куда́ серьезнее. Безнадежная любовь? Неодушевленность любимого тобою предмета — если он человек. Ведь даже янтарь от твоей любви (сердечного жара!) — сверкает, как никогда не сверкает — от солнечного.

— Кончаю своего «Гоготура», и у Мура даже глагол — гоготуриться. Сплошное го-го — и туры (звери). Когда Гоготур (впрочем, не он, mais c’est tout comme{212}) раскаивается — он долго бьет себя по голове пестом (медным). Как такое передать в одной строке?? (Подстрочник: «Раскаявшись, он долго бил себя по голове пестом»…) Теперь он уже отбил себя и в виде хэвис-бэри (смесь муллы и священника) ниспрашивает благодать на Грузию. А по ночам раскаивается в раскаянии и воет по своем «мертвом молодечестве». Сур-ровая поэма! На очереди — Барс[620] (звериный Гоготур) — и — боюсь — отъезд, переезд — куда??? Мне нужно серьезно с Вами посоветоваться. Оськин спросил: — «А какие у Вас — дальнейшие планы?» И я ответила. — Никаких.

— С книгой. Будем ждать событий. В конце концов: я всегда смогу отобрать ее у Т<агера> — и переписать от руки.

Целую Вас, пишите. Я все еще (из трусости) не справилась в Литфонде, а срок мой — 12-го.

М.

(Приложение)

5-го вечером

Нынче Сер<афима> Ив<ановна>[621] звонила в Литфонд, справлялась о моей судьбе: решение отложено до 7-го. А 12-го — истекает срок.

Но в лучшем случае — если даже продлят — мы здесь только до 1-го апреля, п<отому> ч<то> с 1-го комната сдана детскому саду. Мне очень жаль Мура — придется бросать и эту школу, уже вторую за год.

Съезжать — куда??? На наше прежнее место я не поеду, потому что там — смерть[622]. Кроме того (хорошее — кроме!) эту несчастную последнюю уцелевшую комнату у меня оспаривают два учреждения.

Кроме того — дача летняя, и вода на полу — при полной топке — мерзнет. И полкилометра сосен, и каждая — соблазнительна!

_____

Книгу (ту самую) нынче получила, но она — совершенно негодная, на всю ее — 5, 6 годных, т. е. терпимых — страниц. Уж-жасная книга! Я бы, на месте Т<агера>, и читать не стала. Прислал с записочкой — приветливой.

Ну, до свидания! Спасибо за всё. Буду знать о своей судьбе — извещу.

М.

P.S. Никогда не рассоримся: еще то дерево не выросло, из к<оторо>го колыбель будет для того Т<агера>, к<отор>ый пас рассорит!

Впервые — Грани. Франкфурт-на-Майне. 1990. № 155. С. 148–150 (публ. И. Шенфельда). СС-7. С. 671–673. Печ. по СС-7.

13-40. В.В. Гольцеву

12-го февраля 1940 г.

Голицыно

Дорогой Виктор Викторович,

(Начала Барса)[623]

14-го, около 11 ч<асов> утра позвоню Вам, чтобы узнать, как мне быть с деньгами — будут ли у Вас к 14-му для меня деньги, чтобы заплатить за месяц нашего содержания с Муром (наша путевка кончается нынче, 12-го, заведующая обещала подождать до 14-го).

Мне нужно 800 руб<лей> за еду и — но тут у меня надежда: не оплатил бы Литфонд моей комнаты, п<отому> ч<то> 250 р<ублей> ужасно дорого. Этот совет мне дала заведующая, к<отор>ая пока с меня за комнату денег не просит, сама находя, что это очень дорого.

Если бы Вы могли — к 14-му достать мне тысячу рублей (у меня, вообще, ни копейки) под Гоготура и выяснить с комнатой — было бы чудно.

Итак, буду звонить Вам 14-го, около 11 ч<асов>.

Сердечный привет, спасибо за помощь, Барс — хороший.

МЦ.

Впервые — ВРХД. 1979. № 128. С. 189 (публ. В.А. Швейцер). СС-7. С. 683. Печ. по СС-7 (текст сверен по копии с оригинала из РГАЛИ).

14-40. Е.Б. Тагеру

<Февраль 1940 г.>[624]

Дорогой!

Меня хвалят и славят, но — ничто не лестно моему самолюбию, и всё — моему сердцу. (Ибо последнее у меня — есть, а первого нет). Звоните, зовите, приходите.

МЦ

P.S. Исправьте мой телефон!

(«Парубок! Найди мне мою мачеху!» Гоголь (Gogol)[625]

_____

P.S. Обласкайте девочку, она — душенька, и даже — Душенька — Псиша — Психея — [626]

Печ. впервые. Письмо (записка) хранится в РГАЛИ (ф. 2887, оп. 1, ед. хр. 165, л. 7).

15-40. В.А. Меркурьевой

Голицыно, дом отдыха писателей

(Белорусск<ой> ж<елезной> д<ороги>)

20-го февраля 1940 г.

Дорогая Вера Меркурьева,

(Простите, не знаю отчества)

Я Вас помню — это было в 1918 г., весной, мы с вами ранним рассветом возвращались из поздних гостей. И стихи Ваши помню — не строками, а интонацией, — мне кажется, вроде заклинаний?

Э<ренбур>г мне говорил, что Вы — ведьма и что он, конечно, мог бы Вас любить[627].

…Мы все старые — потому что мы раньше родили́сь! — и все-таки мы, в беседе с молодыми, моложе их, — какой-то неистребимой молодостью! — потому что на нашей молодости кончился старый мир, на ней — оборвался.

— Я редко бываю в Москве, возможно реже: ледяной ад поездов, и катящиеся лестницы, и путаница трамваев, — и у меня здесь в голицынской школе учится сын, от которого я не уезжаю, а — отрываюсь, и я как вол впряглась в переводную работу, на которую уходит весь день. И первое желание, попав в Москву — выбраться из нее. (У меня нет твердого места, есть — нора, вернее — четверть норы — без окна и без стола, и где — главное — нельзя курить.)

Но я все-таки приду к Вам — из благодарности, что вспомнили и окликнули.

МЦ.

Впервые — НП. С. 608. СС-7. С. 685. Печ. по СС-7.

16-40. М.С. Шагинян

<Февраль-март 1940 г.>[628]

Милая Мариэтта Сергеевна, я не знаю, что мне делать. Хозяйка[629], беря от меня 250 р<ублей> за следующий месяц за комнату, объявила, что больше моей печи топить не может — п<отому> ч<то> у нее нет дров, а Сераф<има> Ив<ановна>[630] ей продавать не хочет.

Я не знаю, как с этими комнатами, где живут писатели, и кто поставляет дрова??? Я только знаю, что я плачу очень дорого (мне все говорят), что эту комнату нашла С<ерафима> И<вановна> и что Муру сейчас жить в нетопленой комнате — опасно. Как бы выяснить? Хозяйке нужен кубометр[631].

Впервые — Шагинян М. Человек и время. Новый мир. 1977. № 1. С. 87. СС-7. С. 680. Печ. по СС-7.

17-40. M.C. Шагинян

<Февраль-март 1940 г.>

Милая Мариэтта Сергеевна, сегодня Вы в моем сне мне упорно жаловались, что Вам все (каждая вещь) стоит 10 руб<лей>.

Проснувшись, я задумалась — дорого ли это или дешево.

2) Давайте мне Ваши темные места (Низами), я сейчас жду перевода и более или менее свободна. Давайте мне и текст и размер, но размер не нарисованный, а написанный — любыми, хотя бы бессмысленными русскими словами.

Впервые — Шагинян М. Человек и время. — Новый мир. 1977. № 1. С. 89. СС-7. С. 679–680. Печ. по СС-7.

18-40. М.С. Шагинян

<Февраль-март 1940 г.>

Я бы не решилась изменять ударение амбра, особенно в рифме. В общем — очень хорошо, есть чудные места, но ужасны (не сердитесь!) субстанция и акциденции. Конечно работа громадная: гора![632]

Впервые — Шагинян М. Человек и время. Новый мир. 1977. № 1. С. 88. СС-7. С. 680. Печ. по СС-7.

19-40. В.В. Гольцеву

Голицыно,

26-го февраля 1940 г.

Дорогой Виктор Викторович,

Вот — Барс. Работала его до последней минуты — 40 мелких страниц черновика огромного формата — некоторые места нашла во сне.

Мечтала его Вам завтра сама вручить, — но серьезно заболел Мур: застудил в холодном вагоне начинающийся грипп, о котором и сам не знал, вернулся из города с t° 39,6 — местная докторша меня напугала: не слышит дыхания — поставила банки — теперь лежит — глубокий кашель — так что я завтра буду в городе только на самый короткий срок.

С Барсом вышло большое огорчение: я все била на его полосы, ибо в подстрочнике он определенно и постоянно полосат, а оказалось, что он не полосатый, — пятнистый, и пришлось убрать все полосатые (обольстительные!) места.

Теперь — просьба. Как мне быть с перепечаткой? Гоготура мне сделали по дружбе, но тот человек уехал, да и все равно, я бы не обратилась — вторично. Нет ли у Вас знакомой машинистки? Это бы ускорило дело, — я до Муриного полного выздоровления в Москве не буду, да все равно у меня машинистки — нет. Дружеская услуга — не выход из положения, мне бы нужно кого-нибудь, кто всегда бы мог для меня печатать. Как это делается? С удовольствием заплачу что нужно. Барс — маленький, его можно скоро сделать, так что Вы до отъезда смогли бы показать его кому следует. Хорошо бы — три экз<емпляра>.

Позвоните мне в Голицыно — либо к 1 ч<асу> 30 м<инутам> — 2 ч<асам>, либо к 6 ч<асам> 30 м<инутам> — 7 ч<асам>, мне очень интересно, как Вам понравился Барс[633].

До свидания! Спасибо за все.

МЦ.

Впервые — ВРХД. 1979. № 128. С. 189 (публ. В.А. Швейцер). СС-7. С. 683–684. Печ. по СС-7 (текст сверен по копии с оригинала из РГАЛИ).

20-40. Е.Б. Тагеру

Голицыно, Дом Писателей

1 марта 1940 г.

Милый Евгений Борисович,

Не отзывалась так долго, п<отому> ч<то> был болен (и еще болеет) Мур — застудил начинающийся грипп, не разобрав — поехал в город, вернулся — 39,6, вызвали местную докторшу, та поставила ему банки, сказала, что с легкими — плохо, что не слышит дыхания, высказала (всё это — при нем) ряд мрачных предположений — и ушла, и больше не вернулась, несмотря на вызов Серафимы Ивановны[634].

Очень добрый ко мне Москвин[635] нынче позвонил в Литфонд, и ему обещали Струкова[636].

Кроме (NB! Это я пробовала Мурину местную ручку[637]) Муриной болезни и своих основных бед я конечно ни о чем другом все эти дни пс думала.

Помните одно — Вы наверное будете жить дольше меня — что у меня было две страсти: семья и работа. Всё остальное было от избытка чувств — и сил.

_____

Кончила своего Барса[638], теперь пишу Робин-Гуда[639]. Работаю целые дни. Никогда не гуляю. В городе бываю редко и на короткие часы. После болезни Мура — станут еще короче.

От здешних людей, с которыми ежедневно встречаюсь по 4 раза, я за много тысяч верст — и лет. Все они добиваются, домогаются, затевают, осведомляются — живут. Я — не живу. Всё, что нужно, чтобы жить — я делаю, но связать эти два слова (нужно и жить) — не могу. И другие не могут этого не чувствовать. Моей бесконечной дали.

Но мне милы (особенно М<ариэтта> С<ергеевна> Шагинян, и Москвин) но я возбуждаю — жалость.

_____

О другом. Спасибо за оттиски, но дело с книгой, пока, заглохло[640]. Я должна гнать переводы, не пропуская ни дня. Так наработала Гоготуром[641] на прошлый месяц (400 р<ублей> 400 за стол и 250 р<ублей> за комнату.) Сейчас наскребаю на следующий. Очень прошу Вас, милый Евгений Борисович, вышлите мне в Голицыно те 150 р<ублей> от энциклопедии[642], — мне пришлось купить Муру матрас, п<отому> ч<то> спал он на ржавом железе, а в Доме отдыха отказали.

До свидания! Сердечный привет Вам и Елене Ефимовне; пишу поздно вечером, устала — и бумага гнусная. Если напишете — буду рада.

МЦ.

Печ. впервые. Письмо хранится в РГАЛИ (ф. 2887, оп. 1, ед. хр. 165, л. 8–8 об.).

21-40. Н.Я. Москвину

Голицыно,

9-го / 22-го марта 1940 г., весна.

Дорогой Николай Яковлевич!

Приветствую Вас сегодня, в первый день весны[643]. У нас он — сияющий. К<орнелий> Зелинский[644], огромного роста, с утра расчищает в саду огромную, по росту — не дорожку, а дорогу — целую дорогу весны.

Я о Вас скучаю, по-настоящему, я к Вам очень привязалась.

Кончаю очередного Робин Гуда[645] — выручало — и тихо, но верно подхожу к подножию полуторатысячестрочной горы — Этери[646]. Эта Важа (она же — Пшавела) меня когда-нибудь — раздавит.

Народ — всё критики, из некритиков — Пяст[647], очень больной, тяжко и громко дышащий, и трогательно старающийся быть как все, и чем больше старается — тем безнадежней отличается.

Мур как будто выздоровел, целую пятидневку ходит в школу, но новая напасть: ему хотят привить тиф, а я боюсь, п<отому> ч<то> к 6 ч<асам> иногда еще повышается, и боюсь за сердце — ослабленное. Пока что — оттянула и написала Струкову[648] — что посоветует.

Из местных новостей — сильнейшая реакция М.С. Ш<агинян> на статью Асеева — два Ш[649]. Я, не входя в содержание спора, любовалась ее живостью.

— Ах, жаль. Вас нет, потому что —

Я сегодня в новой шкуре:

Вызолоченной — седьмой![650]

А шкура — самая настоящая: баррранья, только не вызолоченная, а высеребренная, седая, мне в масть, цвета талого снега, купила за 70 р<ублей> в местном Сельмаге, в мире реальном это воротник, огромный.

Бог наделил меня самой демократической физикой: я все люблю — самое простое, и своего барррана не променяла бы ни на какого бобра.

Эта шкура — Вам в честь.

До свидания — не знаю, когда, но всегда — с огромной радостью.

Поцелуйте Таню[651], Вас обнимаю. Мур шлет привет.

МЦ.

— Каждый раз — когда ели крабов — укол грусти, ибо никто их так весело не ест, как мы с Вами, теперь я их ем одна — и они стали простым продовольствием.

В последнюю минуту убедилась, что у меня нет Вашего другого адр<еса> — посылаю на Таню.

Впервые — ВРХД. 1979. № 128. С. 180–181 (публ. В.А. Швейцер). СС-7. С. 692–693. Печ. по СС-7 (с исправлением опечаток и неточностей, по копии е оригинала).

22-40. Е.Я. Эфрон

Голицыно, 9-го /22-го марта 1940 г., весна

Дорогая Лиля,

Все сделаю, чтобы заехать к Вам после Кузнецкого[652], т. е. во втором часу, чтобы самолично передать Вам чудный подарок. Поэтому — никуда не уходите (буду между часом и двумя) и твердо ждите — меня и подарка.

(Я знаю, что Вы будете терзаться любопытством, но — уверяю Вас — стоит!)

Мур (тьфу, тьфу) выздоровел, но все время дрожу за него: в школе выбиты окна, уборная — на улице, а пальто не выдается до конца уроков, — словом — на Божью милость.

Итак — до скорого свидания!

Поздравляю Вас с первым днем весны

МЦ.

Впервые — НИСП. С. 395. Печ. по тексту первой публикации.

23-40. М.С. Шагинян

Голицыно, Белорусской ж<елезной> д<ороги>

— возле Дома писателей —

28-го марта 1940 г.

Дорогая Мариэтта Сергеевна,

(Пишу Вам своим рукописным почерком, — так я, на бумаге, исходила тысячи и тысячи верст…)

Очень надеюсь, что мой привет Вас еще застанет[653] (если везущий не протаскает его в кармане…).

Без Вас в доме творчества — меньше дома и меньше творчества, и Ваше место за столом — явно пустует, хотя с виду — для виду — и занято.

Вы — очаг тепла и люди сами не знают, сколько они Вам должны — радости.

— А Муру опять не везет: опять грипп с t°, сильнейшим кашлем и насморком. Лежит, рисует, читает, учится. Лечу его уротропином и горчичниками. Надеюсь — обойдется, но все это очень выбивает из колеи и омрачает и без того уже нерадостную жизнь. Погода — поганая — мокрая метель, весна была и прошла.

Принимаюсь наконец за гору Этери[654] (полторы тысячи строк) — но что моя — перед Вашей!

Да! Мне, может быть, (очень надеюсь), дадут французский перевод Низами[655] — в половине июля, когда сброшу с себя вышеназванную гору Этери. — Вот мы с Вами и побратаемся!

Только что кончила Робин Гуда и Маленького Джона (разбойничий обряд крестин)[656] — очень весело — сама веселилась и правку большого чужого французского перевода <…>[657]

Là-bas, près de l’Altaï, ou le soleil se lève,

Est, dit-on, de Boumbá le vieux pays de rêve.

Un mont sempiternel s’élève en son milieu.

Et souverainement l’unit aux larges cieux,{213}

— так я вступаю в поэму, вообще очень многое пришлось сделать заново, но я обожаю такую работу: то же чувство, когда оттираешь медь (красную).

До свидания, хочу нынче же отправить, обнимаю Вас, спасибо за всё, очень люблю Вас, добрый путь! — откликнитесь по приезде.

МЦ.

Огромное спасибо за книгу Муру — он, читая, веселился вслух, сам с собою, теперь (поздней ночью) буду веселиться — я[658].

Сердечный привет Якову Самсоновичу[659], Мирэль[660] поцелуйте <…>

Впервые — Октябрь. 1986. № 3. С. 199 (публ. Е. Шагинян). СС-7. С. 680–681. Печ. по СС-7.

24-40. Н.Я. Москвину

Голицыно, Белорусской ж<елезной>

д<ороги> — возле Дома писателей —

28-го марта 1940 г.

Дорогой Николай Яковлевич,

Нынче утром я шла в аптеку — за лекарством для Мура (у него очередной грипп, пролежал несколько дней с t°, нынче первый день встал, по, конечно, не выпускаю) — итак, бегу в аптеку, встречаю у станции С<ерафиму> И<вановну> и, радостно: — Ну, что — получили деньги? (Я вчера вечером, наконец, принесла ей остаток долга, но ее не было, оставила, для передачи Финку)[661] — Да. — Значит, мы в расчете? — Да, М<арина> И<вановна>, но когда же — остальное? — Т. е. какое остальное? Я же внесла все 830 р<ублей>! — Да, но это — одна путевка… — Т. е. как — одна? — Да, плата за одну путевку — 830 р<ублей>, а за две 1660 р<ублей>. — Вы хотите сказать — за два месяца? — Нет, за один. Последнее постановление Литфонда. Вы, очевидно, меня не поняли: пользующиеся Домом свыше 3-ех месяцев платят 830 р<ублей>. — Но мы же не в доме, мы в доме — часу не жили, мы же еще за комнату платим 250 р<ублей>. — Я им говорила, что Вы мало зарабатываете… — И еще скажите. Скажите, что я больше 850 р<ублей> за двоих платить не могу. — Тогда они сразу снимут одного из вас с питания.

Расходимся. Два часа спустя прихожу в Дом завтракать — в руках, как обычно, кошелка с Муриной посудой. У телефона — С<ерафима> И<вановна>.

— «…Она говорит, что столько платить не может»… — Пауза. — «Снять с питания? Хорошо. Сегодня же? Так и сделаю».

Иду в кухню, передаю свои котелки. Нюра: — Да разве Вы не завтракаете? — Я: — Нет. Дело в том — дело в том — что они за каждого просят 830 р<ублей> — а у меня столько нет — и я, вообще, честный человек — и — я желаю им всего худшего — и дайте мне, пожалуйста, на одного человека. —

Зашла С<ерафима> И<вановна>, предложила сегодня меня еще накормить, предложила мне воды, воду я выпила, от еды отказалась. — Сначала, сгоряча, я хотела написать Новикову — Шагинян — или даже поехать, — но потом — вдруг — поняла, что не надо, что это — моя судьба, что «одно к одному», т. е. данное — к многому. — Я, было, обратилась к Ермилову[662], члену правления Литфонда, выписала ему все цифры: весь доход за 5 месяцев (вплоть до 15-го июня) — и то, что уже выплачено в Литфонд, и за комнату, все очень точно, но — встретив его вторично, на улице (шла на почту), сказала, что главная моя цель — чтобы Мур смог здесь кончить школу, т. е. чтобы Литфонд — у нас путевка до 15-го апреля — дал нам путевку еще на 2 месяца. Продолжаю — Вам: если я буду просить сбавки (т. е. 830 р<ублей> — 850 р<ублей> за двоих), они нам не продлят и тогда вся эта мука с Муром, и его школой, и докторами, и банками, и ежемесячным учителем — была зря. Возможный случай: они нам дадут две путевки с условием, что я при первой возможности верну. Не хочу подписывать такой бумаги: 1) п<отому> ч<то> знаю, что не верну, 2) п<отому> ч<то> считаю такую цену —830 р<ублей> за одну только еду: мою еду — ну — для себя неловкой, я никогда так широко не жила, не теперь начинать.

Этим кончается целый период моей голицынcкой жизни: вся совместность. Жаль — для Мура, для себя — не очень, последнее время все было очень сухо, — не сравнить с нашими временами, просто: у меня не было ни одного человека, которому бы я радовалась, а без этого мне и все сорок не нужны. Приехала очень элегантная детская писательница[663] и сразу дала мне совет писать сначала всё начерно, а потом уже «отделывать», на что я скромно ответила, что у каждого — свой опыт, свои возможности — и невозможности… Я, вообще, с Вашего отъезда, перед всеми извиняюсь, что я так хорошо (т. е. медленно, тщательно, беспощадно) работаю — и так мало зарабатываю. На обороте, кстати, найдете мой заработок. Я убеждена, что, если бы я плохо работала и хорошо зарабатывала, люди бы меня бесконечно больше уважали, но — мне из людского уважения — не шубу шить: мне не из людского уважения шубу шить, а из своих рукописных страниц.

С 15-го февраля по 15-ое марта Литфонд за столование нас обоих взял 800 р<ублей>, т. е. 400 р<ублей> за человека.

С 15-го марта по 15-ое апреля Литфонд за столование нас обоих хочет 1660 р<ублей>, т.е. 830 р<ублей> за человека, т. е. больше чем вдвое. И мы еще платим 250 р<ублей> за комнату, т. е. вся жизнь нам обходится 1910 р<ублей>, т. е. 955 р<ублей> на человека. Живущие же в Доме отдыха платят 550 р<ублей> и пользуются всем (чем мы не).

Мои получки

60 % за Важу Пшавелу — Гоготур и Апшина — 1190 р<ублей>

100 % за Важу Пшавелу — Барс                   — 600 р<ублей>

60 % за Робин Гуда I                                   — 200р<ублей>

25 % аванса за «Этери»                               — 1300 р<ублей>

_______________

Всего — 3290 р<ублей>

+ 60 % за редактирование французского перевода Джангара приблизительно 150 р<ублей> и 60 % за Р<обин> Гуда — 300 р<ублей>, к<отор>ые вскоре должна получить.

Итого, с 15-го января по 15-ое июня (ибо до сдачи Этери не заработаю больше ни копейки) — 3840 р<ублей> — за 5 месяцев. А с меня требуют 1910 р<ублей> в месяц.

Этери еще не начинала, теперь весь день придется мыть посуду, п<отому> ч<то> ее мало и не выношу грязной.

Звонить больше не придется, буду бывать в Доме 2 раза в день, — к 2 ч<асам> и к 7 ч<асам> — забирать по́ две еды, а то — неловко. Дружок, когда Вы говорили: занять у Литфонда — я уже тогда ощутила — безнадежность. Дают только богатым. — On ne prête qi' aux riches: старая французская поговорка[664]. Читаю сейчас Житие протопопа Аввакума[665]. Обнимаю Вас и Таню.

МЦ.

Впервые — ВРХД. 1979. № 128. С. 181–184 (публ. В.А. Швейцер). СС-7 С. 693–695. Печ. по СС-7 (с исправлением опечаток и неточностей по копии с оригинала).

25-40. Н.Н. Вильям-Вильмонту

<Конец марта 1940 г.>[666]

Вы это сводите к ежедневному, самостоятельному, напряженному — и я бы сказала — насильственному художественному труду, ибо сознание, что я должна выполнить 20 страниц, никогда не сопровождало самостоятельную мою работу (NB! столько и потребности не было) <зачеркнуто: меня> лишает моей головы всей ее свободы — ее <сверху: и моего> основного свойства. Вместо радости — страх, вместо счастья удачи — страх неудачи. И — будь бы это творческая самостоятельность, то есть вот тема <сверху: перевод>: он и она и еще старуха, вот — ландшафт — такие-то породы кустарников — вот — основная фабула — и — los!{214} Но в том-то и дело, что всё это уже испорчено nullité и néant{215} подстрочника (NB! дело не в нем), что я уже сбилась с моей правильной <зачеркнуто: дороги> — или хотя бы кружной — дороги — чужой осуществленной неудачей. Мои ноги даже <зачеркнуто: еще сами> Что нам дано в начале каждой работы и в течение каждой ее строки: только сознание — не то. <Зачеркнуто: А здесь> <Зачеркнуто: Это не то нам автором — внушается> то есть неузнавание настоящего, то есть узнавание ненастоящего: этого берегись <sic!> (звука, <сверху: слога> слова, образа) берегись: заведет! И каждое то сопутствует радости узнавания — Та строка — это из всех человеческих лиц — то самое, да что́ лица — в лицах ошибаешься, в строках — нет. А здесь (работая с неудачным подстрочником) Это не то нам автором внушается, нам автором — навязано: в ушах навязло, мы должны бороться с зафиксированной (в звуках и в образах) неудачей. Пример:

Этери[667]:

Ведь если бы меня не сбил с толку автор, одурив ни к чему не <пропуск> образами, а если бы мне дал только: девушка <сверху: падчерица> в 1 четверостишии жалуется на свою судьбу — я бы не убила на это 4-стишие — 4 часов не исписала бы, в поисках его, 4 страниц)<.> Вся основная моя забота и работа была: — Куда я дену Важу Пшавелу?! И так — в продолжение полутора тысяч строк — понимаете?

Еще одно: поэт — медиум. Проникаясь вещами у их источника — мы делаем прекрасные вещи. <Зачеркнуто до конца абзаца: Но здесь между вещью (падчерицей) и мною — третий, не услышавший, полу-услышавший и меня глушащий, хуже — внушающий мне <пропуск>. Здесь не вещь — <зачеркнуто: медиум> внушитель, а третье лицо, <зачеркнуто: глухарь> а второй (между мною и вещью — третий) но так как я поэт, то есть прежде всего слух: — здесь я под властью неудавшегося медиума: глухаря — но так как я поэт, то есть прежде всего слух>

Поэт — медиум. Слушая вещь у ее источника — мы делаем прекрасные вещи. Но (бездарный автор) здесь между мною и вещью — третий. Но здесь я не вещь слушаю, а ее незадавшегося, полу-услышавшего, глухаря-медиума, которому я, по медиумичности поэта, не могу не подчиниться, <зачеркнуто: и которому> Короче говоря: Важа Пшавела внушает мне свою бездарность, которой я, всеми силами сознания, сопротивляюсь — вот и вся моя работа.

— Дальше. Опыт 5 месяцев мне показал, что я биясь и тщась самым диабольским образом, разбивала себе голову обо все эти (картонные) утесы — после чего <снизу: взамен чего> они становились гранитными — не вырабатывала больше 1 тысячи рублей в месяц, что́ на меня и Мура — тоже доказано теми же месяцами — мало. Значит — мне нужна другая работа, а именно — проза. Я прозу переводила[668]<>

(Знаю — помню весь разговор на шоссе, но это тоже не выход. Нельзя, месяцами и годами — и так до конца жизни — ежедневно переводить, то есть писать стихи, зная, что от этого зависит жизнь двух людей <сверху: твоя и другого>) Мне нужна спокойная ежедневная работа, требующая если всей головы (всегда — всей) то не всей моей творческой возможности. Работа меня не обескровливающая. И стихи — да, но не только стихи. Мне нужна художественная проза, чем она будет лучше — тем лучше <сверху: (и легче) — будет моя работа. Я не с присутствием <сверху: поэта> борюсь, а с отсутствием, не с наличием — а безличностью.

Найдите мне на июнь — прозу, с французского или немецкого, лучше бы — рассказы (а не глыбы!) но — всё равно — даже глыбу: каждый день подымать теленка, в такой-то <сверху: последний> день подымать быка[669].

Я, правда, окажусь отличным прозаическим переводчиком, у меня своей прозы — (Вы ее не знаете) — тома́. Но предложите что-нибудь подходящее, или чтобы моей головы — не жаль было. (Ах, если бы Гипериона[670], или такое, если такое — есть. Une grande prose liryque!{216})

Это очень серьезная и продуманная просьба, кроме того — это вопль утопающего. Меня и так (весьма грубо, в ударном порядке дел) сократили на одну путевку за <сверху: откровенной моей> невозможностью платить <сверху: ежемесячно> дважды <пропуск> рублей то есть — <пропуск> — за только еду. Очень трогательное предложение И.А. Новикова[671] <зачеркнуто: я> раздобыть мне кредит на еще одну или половину я отвергла по той же невозможности — пока перевожу стихи — когда-нибудь выплатить. Стихи не кормят, ни там, ни здесь, нигде. Хорошие стихи. Пусть они будут моим отдохновением — и наградой — не хлебом насущным. Это — мое серьезное решение.

— Ваша статья о переводе[672] очень хороша, недавно прочла ее ночью<.> Очень убедительные примеры (со скалы на скалу, и так далее — Генрих) — к этим скалам, у меня тут же <сверху: ночью>, уже профессионально оказалось несколько вариантов — нет, я буду хорошим переводчиком<>

Печ. впервые по черновому автографу (РГАЛИ, ф. 1190, оп. 3, ед. хр. 35, л. 39–39 об.). Публ., подгот. текста и коммент. Е.И. Лубянниковой.

26-40. В.А. Меркурьевой

Голицыно,

10-го мая 1940 г.

Дорогая Вера Меркурьева,

Не объясните равнодушием: всю зиму болел — и сейчас еще хворает сын, всю зиму — каждый день — переводила грузин — огромные глыбы неисповедимых подстрочников — а теперь прибавилось хозяйство (раньше мы столовались в Доме отдыха, теперь таскаю сюда и весь день перемываю свои две кастрюльки и переливаю — из пустого в порожнее; если бы — из пустого в порожнее!) — кроме того, не потеряла, а погребла Ваше письмо с адресом, только помнила: Арбат, а Арбат — велик.

0 Вашем знакомом[673]. Я поняла, что писатель, приехавший в писательский дом — жить, и рассчитывала встретиться с ним вечером (мы иногда заходим туда по вечерам), а когда мы пришли — его там не оказалось, т. е. оказалось, что он нарочно приезжал от Вас и тотчас же уехал. Вышло очень неловко: я даже не предложила ему чаю.

Буду у Вас (т. е. — надеюсь быть) 12-го, в выходной день, часам к 11-ти — 12-ти утра, простите за такой негостевой час, но я в городе бываю редко и всегда на мало, и всегда столько (маленьких!) дел.

10-го июня собираюсь перебраться поближе к Москве, тогда, авось, будем чаще встречаться — если Вам этого, после встречи со мной, захочется.

Итак, до послезавтра!

Сердечно обнимаю

МЦ.

Непременно передайте Вашему знакомому, что я очень жалею, что его тогда — та́к — отпустила, но мне было просто неловко задерживать его, думая, что он торопится раскладываться и устраиваться.

Объясните ему.

Впервые — НП. С. 609–610. СС-7. С. 685–686. Печ. по СС-7 (сверено по копии с оригинала).

27-40. Е.Я. Эфрон

17 мая 1940 г., <Голицыно>

Милая Лиля, сегодня я, наконец, выбралась в амбулаторию, — у меня оказалось воспаление евтихиевых труб, — прописали, пока что, капли. Живем — два инвалида. Погода холодная, нынче дождь, ни выздоровлению ни настроению не способствует. С Муриными экз<аменами> выяснится 19-го, после специальной поездки за́уча в Москву. Он — обнадеживает[674]. Я, с переездом и болезнями, совсем забросила свою «Этери», кошусь на нее с ужасом, — мне кажется, что я уже (с евтихиевыми трубами) строки не смогу, а срок — 15-го. В «Доме» все явно сходит на-нет: стали неохотно давать керосин, — вместо просимых 7 литр<ов> — 4, и то с оттяжкой. И вечерние чаи кончились. (Мурина свинка), так что живем совершенными отшельниками. Бедный Мур изводит меня с газетой, за к<отор>ой в очередь на станцию я его не пускаю, а в Доме ее не добьешься раньше 6 ч<асов>.

Повадился ходить вороватый уродливый кот, — неласковый и прожорливый, а тот старик — обещавший полки и забравший деньги — не идет, и я опять в дураках — как всегда.

До свидания — когда, не знаю. С Нюрой[675] сочтусь — она уехала до моего возвращения, вымыв полы, столы и — деревянного льва с Сельскохозяйств<енной> выставки. Купили ли Асе[676] юбку? Жаль, что ее не увижу. Целую Вас и З<инаиду> М<итрофановну>.

М.

<На полях:>

Завтра (5/18-го мая) — 29 лет как мы с вами познакомились[677].

Впервые — НИСП. С. 395–397. Печ. по тексту первой публикации.

28-40. О.Л. Мочаловой

Голицыно, Белорусской ж<елезной> д<ороги>

Дом Писателей.

29-го мая 1940 г.

Мне кажется — это было лето 1917 г. Достоверно — Борисоглебский переулок, старый дом, низкий верх, наши две молодости — с той, неувядающей. Помню слово Бальмонта после Вашего ухода: — Ты знаешь, Марина, я слышал бесчисленных начинающих поэтов и поэтесс: и в женских стихах — всегда что-то есть.

Не было ли у Вас стихов про овощи (морковь)? Или я путаю? Тогда — простите.

…А волк мне — и по сейчас нравится, и если бы Вы знали, как я именно сейчас по такому сытому волку (ску) — тоскую! Вот Вам выписка, с полей моей черновой тетради (перевожу третью за́ зиму — и неизбывную — грузинскую поэму)[678]:

«Голицыно, кажется 24-го мая 1940 г. — новый неприютный дом — по ночам опять не сплю — боюсь — слишком много стекла — одиночество — ночные звуки и страхи: то машина, черт ее знает что́ ищущая, то нечеловеческая кошка, то треск дерева — вскакиваю, укрываюсь на постель к Муру (не бужу), — и опять читаю (хорошо ему было — писать! лучше, чем мне — читать!) — и опять — треск, и опять — скачок, — и та́к до света. Днем — холод, просто — лед, ледяные руки и ноги и мозги, девчонка переехала ногу велосипедом, второй день не выхожу: нога — гора, на телеграмму, посланную 21-го — ни звука, в доме — ни масла, ни овощей, одна картошка, а писательской еды не хватает — голодновато, в лавках — ничего, только маргарин (брезгую — неодолимо!) и раз удалось достать клюквенного варенья. Голова — тупая, ледяная, уж не знаю что тупее (бездарнее) — подстрочник — или я??

У меня нет друзей, а без них — гибель».

(Мур — это мой 15-летний сын, всю зиму болевший: пять болезней, — только что отболел пятой. Остальные пояснения — при встрече.)

_____

Спасибо за стихи[679]. Они мне напомнили — и на секунду вернули — меня — ту́. Но водопад — упал.

Мне очень, очень хочется Вас увидеть — у меня из тех времен почти никого не осталось: — иных уж нет, а те — далече… и у меня здесь нет ни одного женского друга.

_____

Теперь — как осуществить встречу? Хотите — приезжайте ко мне в следующий выходной (т. е. через — следующий) — 6-го. Это наши с сыном последние здесь дни, 8-го начнутся сборы, а 10-го мы выезжаем, — куда, еще неизвестно во всяком случае встреча — затянется.

Ехать с Белорусского вокзала, касса пригородных поездов (впрочем, раз Фили — Вы эту дорогу знаете). Вот, на выбор, два поезда: 12 ч<асов> 55 м<инут> (т. е. без пяти час) — тогда Вы у меня будете в начале третьего, и 2 ч<аса> 41 м<инут> — тогда Вы у меня будете без чего-то четыре. Поезжайте лучше первым, — больше времени будет, пойдем в лес (мы на самой опушке), около 7 ч<асов> пообедаем (завтра еду в город и чего-нибудь куплю, — голодной не будете), а вечером — когда захотите — проводим Вас с сыном на вокзал, вечерних поездов — много.

Если же тотчас же по получении напишете мне по адр<есу> Ст<анция> Голицыне, Белорусской ж<елезной> д<ороги>, Дом творчества писателей, М.И. Ц<ветаевой> (последнее, конечно — полностью!) — каким поездом выедете — мы Вас встретим, а Вы нас — конечно узнаете: я, все-таки, немножко — похожа, а сын похож на меня — ту́, еще примета: он очень высокий. — Пишите час отхода поезда, час прихода я высчитаю.

Дальше: если бы мы почему-нибудь — разминулись — спрашивайте Коммунистический проспект. Дом Писателей (всякий знает), и, минуя Дом Писателей, идите по Коммунистическому проспекту дальше, до самого конца, последний дом справа: дача Лисицыной, № 24, открывайте калитку, проходите куриный дворик, открывайте вторую калитку — и левое крыльцо — наше.

Но если во́время известите — встретим, непременно.

До свидания! Еще раз спасибо за стихи и память.

МЦ.

Я живу — не в Доме, но письма идут — туда.

Впервые — НП (с неточностями). С. 614–617. СС-7. С. 696–697. Печ. по СС-7 (текст выверен по оригиналу А.А. Саакянц).

29-40. О.А. Мочаловой

Москва, 31-го мая 1940 г.

Милая Ольга Алексеевна,

Вчера, 30-го, отправила Вам письмо с приглашением на 6-ое, и вчера же узнала, что мы должны выехать уже 7-го и что, кроме того, я должна галопом переписывать свой грузинский перевод. Поэтому — увы — наша встреча откладывается.

3-го должна смотреть комнату[680], сдающуюся на лето, как только устроюсь — напишу Вам, и увидимся уже в Москве.

Мне очень жаль, что так вышло, но кто из нас — хозяин своей судьбы?

Итак — до скорою свидания!

Я думаю — мы сможем увидеться около 12-го, когда хоть немножко устроюсь и сдам грузин.

МЦ.

Впервые — НП (с неточностями). С. 617. СС-7. С. 697 698. Печ. по СС-7 (текст выверен по оригиналу А. А. Саакянц).

30-40. В.В. Гольцеву

<Начало июня 1940 г.>[681]

Милый Виктор Викторович,

Я вчера Вам звонила, нас разъединили и после этого я в течение всего дня и нынешнего утра не могла к Вам дозвониться.

Ответьте мне, пожалуйста, через Мура, или позвоните по телеф<ону> К-0-40-13, как обстоят дела с Этери. Мне крайне нужны деньги, я у всех заняла и больше не у кого, и дошла до последних 2 р<ублей>.

Мне бы хотелось знать:

I) одобрили ли Вы сделанное[682]

2) если да — когда и к кому мне идти за деньгами.

Сердечный привет.

МЦ.

Впервые — ВРХД. 1979. № 128. С. 190 (публ. В.А. Швейцер). СС-7. С. 684. Печ. по СС-7 (с уточнением по копии с оригинала из РГАЛИ).

31-40. Л.П. Берии

Москва, 14-го июня 1940 г.

Народному комиссару Внутренних дел

тов. Л.П. Берия.

Уважаемый товарищ,

Обращаюсь к вам со следующей просьбой. С 27-го августа 1939 г. находится в заключении моя дочь, Ариадна Сергеевна Эфрон, и с 10-го октября того же года — мой муж, Сергей Яковлевич Эфрон (Андреев).

После ареста Сергей Эфрон находился сначала во Внутренней тюрьме, потом в Бутырской, потом в Лефортовской, и ныне опять переведен во Внутреннюю. Моя дочь, Ариадна Эфрон, все это время была во Внутренней.

Судя по тому, что мой муж, после долгого перерыва, вновь переведен во Внутреннюю тюрьму, и по длительности срока заключения обоих (Сергей Эфрон — 8 месяцев, Ариадна Эфрон — 10 месяцев), мне кажется, что следствие подходит — а может быть уже и подошло — к концу[683].

Все это время меня очень тревожила судьба моих близких, особенно мужа, который был арестован больным (до этого он два года тяжело хворал).

Последний раз, когда я хотела навести справку о состоянии следствия (5-го июня, на Кузнецком, 24), сотрудник НКВД мне обычной анкеты не дал, а посоветовал мне обратиться к вам с просьбой о разрешении мне свидания.

Подробно о моих близких и о себе я уже писала вам в декабре минувшего года. Напомню вам только, что я после двухлетней разлуки успела побыть со своими совсем мало: с дочерью — 2 месяца, с мужем — три с половиной, что он тяжело болен, что я прожила с ним 30 лет жизни и лучшего человека не встретила.

Сердечно прошу вас, уважаемый товарищ Берия, если есть малейшая возможность, разрешить мне просимое свидание[684].

Марина Цветаева

Сейчас я временно проживаю по следующему адр<есу>:

Москва

Улица Герцена, д<ом> 6, кв<артира> 20

(Телеф<он> К-0-40-13)

Марина Ивановна Цветаева

Впервые — Литературная газета. 1991. 2 сент. (публ. М. Фейнберг и Ю. Клюкина по материалам, хранящимся в архиве Министерства безопасности России). СС-7. С. 664. Печ. по СС-7.

32-40. Н.Н. Вильям-Вильмонту

1-го июля 1940 г.

Без человека я шагаю к нему гигантскими шагами, отсюда, при встрече, неузнавание: не <зачеркнуто: лица> его, а его — в пространстве, я его жду дальше, чем на точке встречи, я его встречаю — дальше, словом: я опять — одна.

Мой смех с человеком, которого я люблю, только моя вежливость: не ставить его в неловкое положение неравенства (превосходство всякого сильного чувства над — менее сильным, или — отсутствием его) <>

Мой смех с человеком, которого я люблю — мое счастье быть с ним. Любящей бы он меня увидел только без себя. Любящей, то есть несчастной без него, он меня не увидит.

— Ах, если бы, вместо болгар[685], я бы писала — то, что хотела <сверху: могла писать стихи — Вам!>

_____

Люди, читающие мои стихи, думают, что я любила — богов. А я любила — их: вас.

_____

«Чем я заслуживаю?<»> Тем, что родился, был маленьким, учил уроки… Всякий заслуживает — всего: <зачеркнуто: даже — враг. А ты — не враг> всякий заслуживает — меня. А ты — не всякий, и это ты должен знать — лучше <поверх слова: себя> меня. И еще: ты для себя — не всякий. Ну и для меня не всякий. Я тебя люблю — тобою.

_____

Основа моей любви — родство. Когда его нет — я его создаю: иду вглубь твоего детства, младенчества, утробы, выискивая там место, где <зачеркнуто: ты> бы <сверху: ты> не мог не быть мне родным.

_____

По утрам Вы бы писали свое, я — свое, два стола — по два локтя на каждом. Я (опускаю главное) еще страстно люблю уют: уют с человеком <сверху: в человеке>, то, чего — знаю! — у меня никогда бы не было с Борисом[686]. То, что Рильке так хорошо понял, <зачеркнуто: написав> <сверху: подсказав> мне в (последнем) письме[687]: Das Schlafnest. (Und der Traum wie ein Raubvogel. Да, но нельзя же — всегда Raubvogel, сразу — Raubvogel, только Raubvogel{217} <>

_____

— Если бы я была — он, <сверху: это была — я́> <пропуск>, я бы еще раз простила, но так как это — не я… И села переводить болгар (которых люблю из-за Вас, вообще, Вы сейчас можете требовать у меня чего угодно: всё — будет, и, главное, всё буду любить.) И — звонок.

_____

Это лето было бы Ваше, все вечера его. Когда Вы сказали — словами Б. А.[688] — «Это <поверх слова: день> лето для меня под знаком войны<»> и — теперь оцените мою правдивость, по ходу фразы и бурному ходу моей души было бы естественно, — и я могла ответить: — А для меня — только под Вашим. — Но нет. Я всё люблю исключительной, всё остальное исключающей любовью, и я, узнав, что Париж — сдан[689], вдруг почувствовала свои две руки (Arm{218}) обнимающими его — всего, его — каменного — всего. Я никогда не предаю друзей, особенно — городов (Прага — Вена — Париж —. Вы (человек) мне нужны (в любовь) для того, чтобы мои руки (Arm) не окончательно оторвались от плеч, обнимая (сданные) столицы и проваливающиеся <сверху: резистенции> <нрзб.>. Чтобы — разведенные — свести. И еще (ибо я честна: точна) чтобы кому-нибудь эти мои города (мои города) дать, подарить в любовь, в долгую память.

<Наконец> Страшное богатство (я). Поколения — разорились. И я — не при чем. Я — претерпевающий (самою собой — претерпеваемою <сверху: страдающий>) Я сама устрашена, поэтому, может быть, всю жизнь укрываюсь в хозяйство, в регламент, в размен, радуясь неблагодарности <снизу: неизбывности> мелочей в благодарность т<>

_____

— Но даже Шехерезада[690] не всё рассказывала сразу.

— <Зачеркнуто: Чтобы рассказать> Но у меня — нет этой тысячи и одной ночи! Чтобы рассказать Вам все свои истории мне бы нужна была — тысяча и одна ночь. Или — одна ночь.

_____

4-го <июля> — Вот, завтра подписываю договор на́ три года Сокольников, на́ три года одиннадцать метров пространства. — На три года текучих стен жуткого Колодезного переулка[691]. А Вас — нету[692], нет второго голоса — на чашу весов. Ведь всё равно: Колодезный — или вариант — Бехера[693] — тот же второй голос, которому веришь, почти-твой, твой — второй, но — extériorisé{219}, <снизу: не из твоей груди, <зачеркнуто: ушам> твой — но ушам слышный…> та нотка перевеса, на которой — <зачеркнуто: все наши беды и радости…> <снизу: вся наша судьба… >

(Слушая Прелюдии Шопэна) Всё о чем говорит Шопэн — правда, всё о чем он не говорит — ложь. <Сверху: Просто — нет.> <Зачеркнуто: О, он говорил не только о любви и смерти,>

_____

Наука сейчас мстит… всей не-науке, наука и по-сейчас мстит всей не науке, за. Коперника, Галилея, и прочих.

Были ли и у науки — свои костры?

Печ. впервые по черновому автографу (РГАЛИ, ф. 1190, оп. 3, ед. хр. 35, л. 127–127 об.). Публ., подгот. текста и коммент. Е.И. Лубянниковой.

33-40. Е.Я. Эфрон

<Август 1940 г.>

Приятель из Знамени[694] хранить книги (4 ящика, пятый — распродаем) отказался, п<отому> ч<то> живет у родителей жены. Есть слабая надежда — еще на одного приятеля, но речь не о его жилище, — и согласятся ли родные???[695]

Вообще, под ногами — ничего. А дни — идут. И те, кажется, возвращаются[696] уже 28-го.

Муля[697], со своей странной доверчивостью (или — беспечностью?) сыграл в нашей жизни — роковую роль.

_____

Я больше не живу. Не пишу, не читаю. Всё время хочу что-н<и>б<удь> делать, но не знаю — что́? Нынче сделала список книг для продажи, но книги старинные, на любителя — возьмет ли магазин?[698]

Нс возьмет — выставлю ящик на улицу, выставила бы — только не сдвинуть: тяжеленные Мизерабли, Бюффоны, Наполеоны, Христофоры Колумбы, Диккенсы, Дюма, Андерсены и все это в пудовых, навечных переплетах…[699] И это только — пятый ящик! (Между прочим — Document d’Art Japonais Hira T’Shé — Le Livre de 10.000 Dissins){220}. -

Сказка проста: был — дом, была — жизнь, был — большой свой коридор, вмещавший — всё, а теперь — НИЧЕГО — и ВСЁ оказалось — лишнее.

За́-город я с таким багажом не поеду: убьют! — и за́город, вообще, гроб. Я боюсь загорода, его стеклянных террас, черных ночей, слепых домов, это — смерть, зачем умирать так долго?

Я за́городом жила и скажу, что это — не жизнь.

Звонила сегодня (без всякой надежды!) по телеф<ону> А<лсксею> Н<иколаевичу> Толстому (мулины поздние советы!) — «уехал». Когда и куда — не говорят. До него не доберешься. Я — не́[700].

Ну, вот. Я перестала убирать комнату и еле мо́ю посуду: тошнит — от всего и от сего! — кроме того, у меня в руках вспыхнула целая коробка спичек, — обгорели все головки — и на руке — язва, и обожжен подбородок. (Подбородок ни при чем, но я — к слову.)

_____

Мур распродает все свои книги и возвращается веселый. В 167-ую школу его приняли, но — откуда он будет в нее ходить???

Мы пока еще «у себя». Жмемся. Ключи — у нас. До свидания! Издыхаю

М.

Впервые — НИСП. С. 398–399. Печ. по тексту первой публикации.

Начало письма утрачено. Адрес на конверте: «Ст<анция> Ново-Иерусалимская Калининской ж<елезной> д<ороги> Истринский район Московской области Дачное строительство НИЛ Дача Клинковштейн Елизавете Яковлевне Эфрон» (НИСП. С. 539).

34-40. П.А. Павленко

Москва, ул<ица> Герцена,

д<ом> 6, кв<артира> 20 (Северцова)

27-го августа 1940 г.

Многоуважаемый товарищ Павленко,

Вам пишет человек в отчаянном положении.

Нынче 27-ое августа, а 1-го мы с сыном, со всеми нашими вещами и целой библиотекой — на улице, потому что в комнату, которую нам сдали временно, въезжают обратно ее владельцы.

Начну с начала.

18-го июня 1939 г., год с лишним назад, я вернулась в Советский Союз, с 14-летним сыном, и поселилась в Болшеве, в поселке Новый Быт, на даче, в той ее половине, где жила моя семья, приехавшая на 2 года раньше. 27-го августа (нынче годовщина) была на этой даче арестована моя дочь, а 10-го Октября — и муж. Мы с сыном остались совершенно одни, доживали, топили хворостом, который собирали в саду. Я обратилась к Фадееву за помощью. Он сказал, что у него нет ни метра[701]. На даче стало всячески нестерпимо, мы просто замерзали, и 10-го ноября, заперев дачу на ключ (NB! у нас нашей жилплощади никто не отнимал, и я была там прописана вместе с сыном на площади мужа) — итак, заперев дверь на ключ, мы с сыном уехали в Москву к родственнице, где месяц ночевали в передней без окна на сундуках, а днем бродили, потому что наша родственница давала уроки дикции и мы ей мешали.

Потом Лит фонд устроил нас в Голицынский Дом Отдыха, вернее мы жили возле Дома Отдыха, столовались — там. За комнату, кроме 2-х месяцев, мы платили сами — 250 р<ублей> в месяц, — маленькую, с фанерной перегородкой, не доходившей до верха. Мой сын, непривычный к такому климату, непрерывно болел, болела и я, к весне дойдя до кровохарканья. Жизнь была очень тяжелая и мрачная, с керосиновыми негорящими лампами, тасканьем воды с колодца и пробиваньем в нем льда, бесконечными черными ночами, вечными болезнями сына и вечными ночными страхами. Я всю зиму не спала, каждые полчаса вскакивая, думая (надеясь!), что уже утро. Слишком много было стекла (всё эти стеклянные террасы), черноты и тоски. В город я не ездила никогда, а когда ездила скорей кидалась обратно от страха не попасть на поезд. Эта зима осталась у меня в памяти как полярная ночь. Все писатели из Дома Отдыха меня жалели и обнадеживали…

Всю зиму я переводила. Перевела две английские баллады о Робин Гуде, три поэмы Важа Пшавела (больше 2000 строк), с русского на французский ряд стихотворений Лермонтова[702], и уже позже, этим летом, с немецкого на французский большую поэму Бехера[703] и ряд болгарских стихотворений[704]. Работала не покладая рук — ни дня роздыха.

В феврале месяце мы из Голицына дали объявление в Веч<ерней> Москве о желании снять в Москве комнату. Отозвалась одна гражданка, взяла у нас за 6 месяцев вперед 750 руб<лей> — и вот уже б месяцев как предлагает нам комнату за комнатой, не показывая ни одной и давая нам ложные адреса и имена. (Она за этот срок «предложила» нам 4 комнаты, а показала только одну, в которую так и не впустила, потому что там живут ее родные.) Она всё отговаривалась «броней», которую достает, но ясно, что это — мошенница.

— Дальше. —

Если не ошибаюсь, к концу марта, воспользовавшись первым теплом, я проехала к себе в Болшево (где у меня оставалось полное хозяйство, книги и мебель) — посмотреть — как там, и обнаружила, что дача взломана и в моих комнатах (двух, одной — 19 метров, другой -7-ми метров) поселился начальник местного поселкового совета. Тогда я обратилась в НКВД и совместно с сотрудниками вторично приехала на дачу, но когда мы приехали, оказалось, что один из взломщиков — а именно начальник милиции — удавился, и мы застали его гроб и его — в гробу. Вся моя утварь исчезла, уцелели только книги, а мебелью взломщики до сих пор пользуются, потому что мне некуда ее взять.

На возмещение отнятой у меня взломщиками жилплощади мне рассчитывать нечего: дача отошла к Экспортлесу, вообще она и в мою бытность была какая-то спорная, неизвестно — чья, теперь ее по суду получил Экспортлес.

Так кончилась моя болшевская жилплощадь.

_____

— Дальше. —

В июне мой сын, несмотря на непрерывные болезни (воспаление легких, гриппы и всяческие заразные), очень хорошо окончил седьмой класс Голицынской школы. Мы переехали в Москву, в квартиру профессора Северцова[705] (университет) на́ 3 месяца, до 1-го сентября. 25-го июля я наконец получила по распоряжению НКВД весь свой багаж, очень большой, около года пролежавший на таможне под арестом, так как был адресован на имя моей дочери (когда я уезжала из Парижа, я не знала, где буду жить, и дала ее адрес и имя). Все носильное и хозяйственное и постельное, весь мой литературный архив и вся моя огромная библиотека. Все это сейчас у меня на руках, в одной комнате, из которой я 1-го сентября должна уйти со всеми вещами. Я очень много раздарила, разбросала, пыталась продавать книги, но одну берут, двадцать не берут, — хоть на улицу выноси! — книг 5 ящиков, и вообще — груз огромный, ибо мне в Советском Консульстве в Париже разрешили везти всё мое имущество, а жила я за границей — 17 лет. —

Итак, я буквально на улице, со всеми вещами и книгами. Здесь, где я живу, меня больше не прописывают (Университет), и я уже 2 недели живу без прописки.

1-го сентября мой сын пойдет в 167 школу — откуда?

Частная помощь друзей и все́ их усилия не привели ни к чему.

Положение безвыходное.

Загород я не поеду, п<отому> ч<то> там умру — от страха и черноты и полного одиночества. (Да с таким багажом — и зарежут.)

Я не истеричка, я совершенно здоровый, простой человек, спросите Бориса Леонидовича.

Но — меня жизнь за этот год — добила.

Исхода не вижу.

Взываю к помощи[706].

Марина Цветаева

Впервые — Соч.-88. Т. II. С. 545–548. СС-7. С. 699–700. Печ. по СС-7.

35-40. И.В. Сталину

<27 августа 1940 г.>[707]

Помогите мне, я в отчаянном положении. Писательница Марина Цветаева.

36-40. В.А. Меркурьевой

Москва, 31-го августа 1940 г.

Дорогая Вера Александровна,

Книжка и письмо дошли, но меня к сожалению не было дома, так что я Вашей приятельницы[708] не видела. Жаль. Для меня нет чужих: я с каждым — с конца, как во сне, где нет времени на предварительность.

Моя жизнь очень плохая. Моя нежизнь. Вчера ушла с ул<ицы> Герцена[709], где нам было очень хорошо, во временно-пустующую крохотную комнатку в Мерзляковском пер<еулке>[710]. Весь груз (колоссальный, все еще непомерный, несмотря на полный месяц распродаж и раздач) оставили на ул<ице> Герцена — до 15-го сентября, в пустой комнате одного из профессоров. — А дальше??? —

Обратилась к заместителю Фадеева — Павленко — очаровательный человек, вполне сочувствует, но дать ничего не может, у писателей в Москве нет ни метра, и я ему верю. Предлагал за́город, я привела основной довод: собачьей тоски, и он понял и не настаивал. (Загородом можно жить большой дружной семьей, где один другого выручает, сменяет, и т. д. — а та́к — Мур в школе, а я с утра до утра — одна со своими мыслями (трезвыми, без иллюзий) — и чувствами (безумными: якобы-безумными, — вещими), — и переводами, — хватит с меня одной такой зимы.)

Обратилась в Литфонд, обещали помочь мне приискать комнату, но предупредили, что «писательнице с сыном» каждый сдающий предпочтет одинокого мужчину без готовки, стирки и т. д. — Где мне тягаться с одиноким мужчиной!

Словом, Москва меня не вмещает.

Мне некого винить. И себя не виню, п<отому> ч<то> это была моя судьба. Только — чем кончится??

Я свое написала. Могла бы, конечно, еще, но свободно могу не. Кстати, уже больше месяца не перевожу ничего, просто не притрагиваюсь к тетради: таможня, багаж, продажи, подарки (кому — что́), беганье по объявлениям[711] (дала четыре — и ничего не вышло) — сейчас — переезд… И — доколе?

Хорошо, не я одна… Да, но мой отец поставил Музей Изящных Искусств — один на всю страну — он основатель и собиратель, его труд — 14-ти лет, — о себе говорить не буду, нет, все-таки скажу — словом Шенье, его последним словом: — Et pourtant il у avait quelque chose là…{221} (указал на лоб)[712] — я не могу, не кривя душой, отождествить себя с любым колхозником — или одесситом — на к<оторо>го тоже не нашлось места в Москве.

Я не могу вытравить из себя чувства — права. Не говоря уже о том, что в бывшем Румянцевском Музее три наши библиотеки: деда: Александра Даниловича Мейна, матери: Марии Александровны Цветаевой, и отца: Ивана Владимировича Цветаева. Мы Москву — задарили. А она меня вышвыривает: извергает. И кто она такая, чтобы передо мной гордиться?

_____

У меня есть друзья, но они бессильны. И меня начинают жалеть (что меня уже смущает, наводит на мысли) — совершенно чужие люди. Это — хуже всего, потому что я от малейшего доброго слова — интонации — заливаюсь слезами, как скала водой водопада. И Мур впадает в гнев. Он не понимает, что плачет не женщина, а скала.

…Единственная моя радость — Вы будете смеяться — восточный мусульманский янтарь, который я купила 2 года назад, на парижском «толчке» — совершенно мертвым, восковым, обогретым плесенью, и который с каждым днем на мне живеет: оживает, — играет и сияет изнутри. Ношу его на теле, невидимо. Похож на рябину.

_____

Мур поступил в хорошую школу, нынче был уже на параде, а завтра первый день идет в класс.

…И если в сердечной пустыне,

Пустынной — до краю очей,

Чего-нибудь жалко — так сына:

Волчонка — еще поволчей…[713]

(Это — старые стихи. Впрочем, все старые. Новых — нет.)

С переменой мест я постепенно утрачиваю чувство реальности: меня — все меньше и меньше, вроде того стада, к<отор>ое на каждой изгороди оставляло по клоку пуха… Остается только мое основное нет.

_____

Еще одно. Я от природы очень веселая. (М<ожет> б<ыть> это — другое, но другого слова нет.) Мне очень мало нужно было, чтобы быть счастливой. Свой стол. Здоровье своих. Любая погода. Вся свобода. — Всё. — И вот — чтобы это несчастное счастье — та́к добывать, — в этом не только жестокость, но глупость. Счастливому человеку жизнь должна — радоваться, поощрять его в этом редком даре. Потому что от счастливого — идет счастье. От меня — шло. Здо́рово шло. Я чужими тяжестями (взва́ленными) играла, как атлет гирями. От меня шла — свобода. Человек — вдруг — знал, что выбросившись из окна — упадет вверх. На мне люди оживали как янтарь. Сами начинали играть. Я не в своей роли — скалы под водопадом: скалы, вместе с водопадом падающей на (совесть) человека… Попытки моих друзей меня растрагивают и расстраивают. Мне — совестно: что я еще жива. Та́к себя должны чувствовать столетние (умные) старухи…

Если бы я была на десять лет моложе: нет — на́ пять! — часть этой тяжести была бы — с моей гордости — снята тем, что мы для скорости назовем — женской прелестью (говорю о своих мужских друзьях) — а та́к, с моей седой головой — у меня нет ни малейшей иллюзии: всё, что для меня делают — делают для меня — а, не для себя… И это — горько. Я так{222} привыкла — дарить![714]

_____

(NB! Вот куда завела — «комната».)

Моя беда в том, что для меня нет ни одной внешней вещи, всё — сердце и судьба.

_____

Привет Вашим чудным тихим местам. У меня лета не было, но я не жалею, единственное, что во мне есть русского, это — совесть, и она не дала бы мне радоваться воздуху, тишине, синеве, зная, что, ни на секунду не забывая, что — другой в эту же секунду задыхается в жаре и камне[715].

Это было бы — лишнее терзание.

Лето хорошо прошло: дружила с 84-летней няней, живущей в этой семье 60 лет. И был чудный кот, мышиный, египтянин, на высоких ногах, урод, но божество. Я бы — душу отдала — за такую няню и такого кота.

_____

Завтра пойду в Литфонд («еще много-много раз») — справляться о комнате. Не верю. Пишите мне по адр<есу>: Москва, Мерзляковский пер<еулок>, д<ом> 16, кв<артира> 27

Елизавете Яковлевне Эфрон

(для М<арины> И<вановны> Ц<ветаевой>)

Я здесь не прописана и лучше на меня не писать.

Обнимаю Вас, сердечно благодарю за память, сердечный привет Инне Григорьевне[716].

МЦ.

Впервые — НП. С. 610–614. СС-7. С. 689–690. Печ. по СС-7 (сверено по копии с оригинала).

37-40. В.А. Меркурьевой

14 сент<ября> 1940 г.

Ответ на письмо поэтессе В.А. Меркурьевой[717]

(меня давно знавшей)

— «В одном Вы ошибаетесь — насчет предков»…

Ответ: отец и мать — не предки. (Так только хулиганистые дети называют своих родителей).

Отец и мать — исток: рукой подать. Даже дед — не предок. Предок ли прадед? Предки — давно и далёко, предки — череда, приведшая ко мне, …

Человек, не чувствующий себя отцом и матерью — подозрителен. «Мои предки» — понятие доисторическое, мгла (туман) веков, из к<отор>ой наконец проясняются: дед и бабка, отец и мать, — я.

Отец и мать — те, без к<отор>ых меня бы не было. Хорош — туман!

То́, что я, всё, что я — от них (через них), и то, что они всё, что они — я.

Даже Гёте усыновил своего маниакального отца[718]:

Von Vater hab ich die Statur,

Des Lebens ernstes Führen,

V<on Mütterchen die Fohnatur>

U<nd Lust zu fabulieren>{223} [719].

А Марк Аврелий — тот просто начинает: Отцу я обязан…[720] — и т. д.

Без этой обязанности отцу, без гордости им, без ответственности за него, без связанности с ним, человек — СКОТ.

— Да, но сколько недостойных сыновей. Отец — собирал, сын — мот…

— Да, но разве это мой случай?

Я ничем не посрамила линию своего отца. (Он поставил) Он 30 лет управлял Музеем, в библиотеке к<оторо>го — все мои книги.

Преемственность — налицо.

— «Отец, мать, дед»… «Мы Москву задарили»… «Да Вы-то сами — что дали Москве?»

Начнем с общего. Человек, раз он родился, имеет право на каждую точку земного шара, ибо он родился не только в стране, городе, селе, но — в мире. Таково мое убеждение. Если же допустить, — что я считаю смехотворной ересью — <пропуск в тексте>

Или: ибо родившись в данной стране, городе, селе, он родился по

распространению — в мире. <Зачеркнуто: Если же оспаривать — на

чем я настаиваю, что человек имеет право на каждую

точку земного шара>

Если же человек, родясь, не имеет права на каждую точку земного шара — то на какую же единств<енную> точку земного шара он имеет право? На ту, на к<отор>ой он родился. На свою родину.

Итак я, в порядке каждого уроженца Москвы, имею на нее право, п<отому> ч<то> я в ней родилась.

Что можно дать городу, кроме здания — и поэмы? (Канализацию, конечно, но никто меня не убедит, что канализация городу нужнее поэм. Обе нужны. По-иному — нужны.)

_____

Перейдем к частному.

Что «я-то сама» дала Москве?

«Стихи о Москве» — «Москва, какой огромный странноприимный дом…» «У меня в Москве — купола горят»… «Купола — вокруг, облака — вокруг»… «Семь холмов — как семь колоколов»… — много еще! — не помню, и помнить — не мне.

_____

Но даже — не напиши я Стихи о Москве <вариант: Но даже — не родись я в ней> — я имею право на нее в порядке русского поэта, в ней жившего и работавшего, книги к<оторо>го в ее лучшей библиотеке. (Книжки нужны? а поэт — нет?! Эх вы, лизатели сливок!)

_____

Я ведь не на одноименную мне станцию метро и не на памятную доску (на доме, к<отор>ый снесен) претендую — на письменный стол белого дерева, под к<оторы>м пол, над к<отор>ым потолок и вокруг к<оторо>го 4 стены.

_____

Итак, у меня два права на Москву: право Рождения и право избрания. И в глубоком двойном смысле —

Я дала Москве то, что я в ней родилась.

Родись я в селе Талицы Шуйского уезда Владим<ирской> губ<ернии>, никто бы моего права на Талицы Шуйского уезда Владим<ирской> губ<ернии> не оспаривал.

Значит, всё дело в Москве — миров<ом> городе.

А какая разница — Талицы и Москва?

Но «мировой город»-то она стала — потом, после меня, я — раньше нынешней, на целых 24 года, я родилась еще в «четвертом Риме»[721] и в той, где

…пасут свои стада

Патриархальные деревни

У Патриаршего пруда[722]

(моего пруда, пруда моего младенчества).

Оспаривая мое право на Москву, Вы оспариваете право киргиза на Киргизию, тунгуса на Тунгусию, зулуса на Зулусию.

Вы лучше спросите, что здесь делают 3½ милл<иона> немосквичей и что они Москве дали.

— Право уроженца — право русского поэта — право вообще поэта, ибо если герм<анский> поэт Р<ильке>, сказавший:

Als mich der grosse Ivan ans Herz schlug{224} [723], на Москву не вправе… то у меня руки опускаются, как всегда — от всякой неправды — кроме случая, когда правая — в ударе — заносится.

Все права, милая В<ера> Ал<ександровна>, все права, а не одно.

Итак, тройное право, нет, четверное, нет, пятерное: право уроженца, право русского поэта, право поэта Стихов о Москве, право русского поэта и право вообще поэта:

Я — вселенной гость,

Мне — повсюду пир.

И мне дан в удел —

Весь подлунный мир![724]

И не только подлунный!

МЦ.

14 сент<ября> 1940 г. (NB! чуть было не написала <19>30 г. А — хорошо бы!)

Впервые — в кн.: Белкина М.И. С. 152–154 (по тексту черновой тетради). СС-7. С. 689–691. Печ. по СС-7 (с небольшими вставками по копии с оригинала, черновая тетрадь (РГАЛИ, ф. 1190, оп. 3, ед. хр. 32, л. 88–90).

38-40. Е.Я. Эфрон

24-го сентября 1940 г., вторник

Милая Лиля!

Кажется (тьфу, тьфу!) — можно нас поздравить. Словом, мы завтра въезжаем (тьфу, тьфу!) на Покровский бульвар, на 6-ой этаж нового дома с лифтом (NB! Очень страшным: нынче уже подымалась пешком, п<отому> ч<то> он весь сквозной и ехать надо одной), итак: с (очень страшным) лифтом, электричеством, центр<альным> отоплением, газом, газовой ванной и… холодильником!!

Комната немножко меньше 14-ти метр<ов>, длинноватая, с огромным окном на всю Москву и, в частности, на деревья бульвара. Из мебели оставляю большой шкаф (как французы называют: cachemisèr{225}) и очень большой простой письменный стол — на обоих. С помощью Мули[725] надеюсь уместить сундуки, во всяком случае — два из них будут мне служить одром, а третий запихаем под стол. Хозяин — полярник, уезжает на 2 года, через месяц едет и жена с младшими детьми. В квартире будут жить: старшая девочка[726] (в 10 кл<ассе>), мы с Муром и еще пара: муж и жена (он — инженер). И — всё. Всего три комнаты. Нашла по объявлению Литфонда: «Писательница с сыном» — и т. д. Но сроку оставалось 2 дня, а денег было всего 500 р<ублей>, к<ото>рые немедленно внесла в виде задатка. Теперь — слушайте: внеся эти 500, немедленно отправилась в Литфонд, где мне немедленно была — в экcтр<енном> порядке — всеми членами Правления подписана годовая ссуда на 4000 руб<лей>, ибо полярник хотел за́ год вперед. Но так как таких денег в кассе не было, они перевели эту сумму через банк — полярнику на его текущий счет. (NB! Я ездила смотреть комнату с членом Литфонда, и он <узнал> у полярника № его текущего счета). Словом, — всё в порядке, чек на четыре полярниковых тысячи у меня в руках, тотчас должны с тем же членом Л<итфон>да ехать к нему, сижу с юристом, — пр<одлеваем договор> и — юриста отзывают: приехал Комитет Искусств. Я — ничего. Жду. <И в эту> самую минуту Литфонд отходит Комитету Искусств, и все сегодняшние распоряжения аннулируются, — в том числе и мои 4 тысячи. — «Если бы — на час раньше!» (все — мне) — т. е. тогда бумага бы уже пошла. Говорю с Фадеевым — ничего не может. Все страшно за меня (и за себя!) расстроены. — Товарищ Ц<ветае>ва, Вам действительно не везет! — Я: — «Это уже только цветики! Ягодки (прошлогодние) — позади!» (NB! тьфу, тьфу!) Словом — ухожу.

На другой день (воскресенье) еду с Нейгаузом[727] (которого — обожаю) к Борису[728] в Переделкино. Сюрприз: Б<орис> уехал в Москву. Знакомлюсь с Зинаидой Николаевной[729], к<отор>ая проявляет предельную энергию и полную доброту — обходим с ней всё имущее Переделкино: она рассказывает мою историю и скорее требует, нежели просит — ссуды — мне. Я выкладываю свои гарантии: через месяц 4 тыс<ячи> авансу за книгу стихов — и кое-что можно продать из вещей — но никто не слушает, п<отому> ч<то> все верят — что отдам. Первый — сразу — не дав раскрыть рта — дает Павленко[730]: чек на тысячу. (Мы виделись с ним раз — 5 мин<ут>, и я сразу сказала: человек). Словом, уезжаем с двумя тыс<ячами> — и с рядом обещаний на завтра. Не сдержал обещания только один (очень богатый драматург), сказавший, что сам завезет на машине. (NB! я и не ждала.) Весь вчерашний день, до 10 час<ов> веч<ера> добирала остальные 2 тыс<ячи>. Бесконечно-трогателен был Маршак[731]. Он принес в руках — правой и левой — две отдельные пачки по 500 р<ублей> (принес Нейгауз) с большой просьбой — если можно — взять только одну (сейчас ни у кого — ничего), если же не можно — увы — взять обе. (Взяла — одну, а другую (т. е. еще 500 р<ублей>) — почти насильно вырвала у одной отчаянно сопротивлявшейся писательской жены. Вообще, <было> много смешного). В 10½ ч<асов> веч<ера>, в сопровождении бесконечно-милого Нейгауза, внесла все деньги за́ год вперед и получила расписку, свезла паспорт, чтобы они сами меня прописали. Завтра раз<грузим> Моск<овский> Университет и очень вскоре Вашу комнату, за <которую> огромное спасибо и — непременно — не позже как через месяц. Нам здесь было очень хорошо и расстаемся в полной дружбе со всеми.

— Да! Комната — на́ 2 года, есть договор, но если почему-либо он вернется раньше, он имеет право выбросить нас, предупредив за месяц.

Сообщение: 15 мин<утах> езды на А, есть еще — в 10 мин<утах> — метро: Кировские Ворота, идти через Чистые Пруды. Мне каж<ется>, вы там жили — в Мыльниковом пер<еулке>?[732] Место очень хорошее, хотя — чужое. Может быть привыкну.

Целую Вас и 3<инаиду> М<итрофановну>.

МЦ.

Меня одолевает: звонками, письмами, объяснениями и выяснениями отношений жена Т<аге>ра[733]). Очень добра, но очень суетна.

Муру езды в школу не больше 15 мин<ут>. Но школа мне не очень нравится: он всё утро: с 9 ч<асов> до 1 ч<асу> готовит уроки, и почти сплошь «посредственно», напр<имер> — по истории. Начинают приставать с разными другими вещами, на к<отор>ые у него — абсолютно — ни минуты: уходит в 2 ч<аса>, возвращ<ается> в 8½ ч<асов>, а все утро — учится. Выглядит — плохо и очень нервен. Мне его бесконечно жаль. Один свет в очах Митька![734] Но — нельзя отнимать, кроме того, они ходят в <не дописано>.

Наш новый адр<ес>: Покровский бульвар, д<ом> 14, IV подъезд, кв<артира> 62.

(Не забудьте, что я — Ц<ветае>ва![735])

Впервые — НИСП. С. 399–401. Печ. по тексту первой публикации.

Левый нижний край письма оторван. Окончания утраченных слов восстановлены в угловых скобках. Адрес тот же, что в предыдущем письме.

39-40. Е.Я. Эфрон и З.М. Ширкевич

Москва, Покровский бульвар, д<ом> 14, кв<артира> 62.

30 сентября 1940 г., понедельник

Милые Лиля и Зинаида Митрофановна,

Во-первых — безумно извиняюсь перед Зинаидой Митрофановной за свинскую, — свинарскую — комнату. Но мне свидетель бабушка Аванесова[736] (очаровательная): я вчера явилась с самыми добрыми комнатными намерениями и… оказалось: комната чиста и пуста (NB! Чистота и есть пустота, напр<имер> — чистота железнодорожной линии, бального зала, того света…). Я — от этого вида пришла в ужас, ибо сразу увидела — то, что, входя, увидела Зинаида Митрофановна.

Но, честное слово, я раньше не могла убрать: забегала и добирала.

О наших делах: нас (тьфу, тьфу!) прописали, и нынче (последний день месяца) иду — несу[737]. Как всегда — с утра, верней со вчерашнего вечера, и наверное еще раньше — умираю от страха. Стучишь — глухо.

Второе: вчера мне звонил Мурин воспитатель и имел со мною длительную и насильственную беседу относительно математики — наследственности — и материнского долга. Были такие перлы, как (дословно): — Тот кто не понимает математики в размере 10-ти годичного курса — идиот. Я: — Спасибо. Утверждал, что наследственности — нет. Все это из-за Муриного «плохо» по алгебре. («Он же давал соцобязательство!») Настаивал на необходимости материнского контроля. Я: — Он — взрослый человек. Кроме того, я не знаю алгебры… (отсюда и тема наследственности). Тон был весьма развязный.

Итог: Мур переходит в местную школу, что, кстати, мне все вокруг давно советовали. От сюда до школы было около часа ходьбы и езды — в сквозных трамваях, вися, и т. д. Но Мур не хотел переходить, и я не очень настаивала, хотя знала, что все это кончится простудой. Разговор с кл<ассным> руководителем решил дело. Мур ежедневно учится (дома) 9 ч<асов> до 1 ч<асу>, иногда и до половины второго, эту самую алгебру решает по два часа, не разгибая спины, я была возмущена несправедливостью. Нынче выяснится (в районе) — в какую школу он поступит, здесь их — полно. Будет выходить за четверть часа, по крайней мере будет спокойно завтракать, а то — давился.

Более или менее устроились. Я всю загруженную комнату разобрала одна, своими руками, работала с утра до половины девятого вечера, подымая на себя (колено, плечо, все острия) шкафы и сундуки.

Сплю на двух самых больших сундуках и корзине, поставив их не вдоль, а поперек, получилось полуторное ложе, только очень жёсткое — ничего. Поставила один на другой кухонные столики, получился — буфет. Необходимы — до зарезу — книжные полки, ибо все четыре книжн<ых> ящика, пока, друг на друге, и входящего (NB! никто еще не входил) охватывает… «тоска дорожная, железная» (блоковские строки, к<отор>ые чувствую своими)[738].

…Окно во всю стену, вид на весь город, небо, из окна можно на балкон, на балконе высокие зеленые цветы, внизу — деревья бульвара. Лавок много, но я еще не прижилась. Я бесконечно-больше люблю Никитскую, но знаю, что — объективно — такое устройство — лучше. Хозяйка (уедет через месяц) очень мила и проста, совсем не мелочна. У нее веселая деревенская домработница. Жилица (NB! какое грустное слово!) служит, почти совсем не готовит, пожилая, тихая. Муж (инженер) приходит совсем поздно.

Телеф<он> пока 1) не работает, т. е. сюда — звонит, отсюда — нет, 2) до 1-го находится в комнате квартирантов, потом будет перенесен в коридор.

Ну вот и все наши новости. После посещения напишу открытку.

Еще раз, всячески и очень сердечно извиняюсь перед 3<инаидой> М<итрофановной> за свинство (невольное, но достоверное). Забыла: все эти дни, кроме устройства, добывала справку из из<дательст>ва для прописки.

Да! наша воровка — под замком, но денег (750 р<ублей>) не вернула и навряд ли их вернет. На суде выяснилось, что мы — единственные, к<отор>ым она не вернула денег (кредиторов, т. е. обманутых был полный зал.) Этим мы обязаны Муле, его вялости, а м<ожет> б<ыть> — отчасти — и моему фатализму. Но Муля на ней сам потерял 250 р<ублей> (NB! наших)

(Оказыв<ается>, она была профессионалка: с 1930 г. «сдавала» всей Москве всё те же комнаты, но никто, кроме нас, не дал ей сразу столько.)

Ну, кончаю, иду за продовольствием. Сейчас все есть, даже рис. Не продаются ли у вас подешевле сушеные грибы? Здесь, т. е. на Арб<атском> рынке приличная связка — 12 р<ублей>, неприличная — 7 р<ублей>.

Когда — в Мерзляковский?

Целую обеих, ждите открытки. У меня опять ужасный кашель.

М.

Впервые — НИСП. С. 401–403. Печ. по тексту первой публикации.

40-40. Е.Я. Эфрон

Москва, Покровский бульвар,

д<ом> 15/5, 4-ый подъезд, кв<артира> 62

3-го октября 1940 г.

Милая Лиля,

Спешу Вас известить: С<ережа> на прежнем месте[739]. Я сегодня сидела в приемной полумертвая, п<отому> ч<то> 30-го мне в окне сказали, что он на передаче не числится (в прошлые разы говорили, что много денег, но этот раз — определенно: не числится). Я тогда же пошла в вопросы и ответы и запросила на обороте анкеты: состояние здоровья, местопребывание. Назначили на сегодня. Сотрудник меня узнал и сразу назвал, хотя не виделись мы месяца четыре, — и посильно успокоил: у нас хорошие врачи и в случае нужды будет оказана срочная помощь. У меня так стучали зубы, что я никак не могла попасть на «спасибо». («Вы напрасно так волнуетесь» — вообще, у меня впечатление, что С<ережу> — знают, а по нему — и меня. В приемной дивятся долгости его московского пребывания.)

Да, а 10-го — годовщина, и день рождения, и еще годовщина: трехлетие отъезда[740]. Але я на ее годовщину (27-го)[741], носила передачу, С<ереже>, наверное, не удастся…

_____

Мур перешел в местную школу, по соседству, № 8 по Покров<скому> бульв<ару> (бывшую ж<енскую> гимн<азию> Виноградовой)[742]. Там — проще. И — та́к — проще, может выходить за четверть часа, а то давился едой, боясь опоздать. А — кошмарный трамвай: хожу пешком или езжу на метро (Кировские ворота в 10 мин<утах>). Немножко привыкла. Хорошие места, но — не мои. На лифте больше не езжу, в последний раз меня дико перепугал женский голос (лифтерша сидит где-то в подземелье и говорит в микрофон): — Как идет лифт? Я, дрожащим (как лифт) голосом: — Да ничего. Кажется — неважно. — Может, и не доедете: тяга совсем слабая, в пятом — остановился. Я: — «Да не пугайте, не пугайте, ради Бога, я и так умираю от страха!»

«И с той поры — к Демьяну ни ногой»[743]

Честное слово: так бояться для сердца куда хуже, чем все шесть этажей.

С деньгами — плоховато: все ушло на кв<артиру> и переезд, а в Интер<национальной> Лит<ературе>, где в ближайшей книге должны были пойти мои переводы немец<ких> песен — полная перемена программы, пойдет совсем другое, так что на скорый гонорар надеяться нечего[744]. Хоть бы Муля выручил те (воровкины) 750 руб<лей>.

_____

Заказала книжную полку и кухонную (NB! Чем буду платить??). Столяр — друг Тагеров, чудный старик, мы с ним сразу подружились. Когда уберутся ящики, комната будет — посильно — приличная. Очень радуюсь Вашему и 3<инаиды> М<итрофановны> возвращению. Как наверное дико-тоскливо по вечерам и ночам в деревне! Я, никогда не любившая города, сейчас для себя не-города не мыслю. О черных ночах Голицына вспоминаю с содроганием. Все эти стеклянные террасы…

Замок повешу завтра — нынче не успела. Куплю новый, с двумя ключами: тот тоже есть, но куда-то завалился. Ничего — будет два.

Целую обеих, будьте здоровы.

М.

Впервые — НИСП. С. 403–404. Печ. по тексту первой публикации.

41-40. Н.Н. Вильям-Вильмонту

<7 октября 1940 г.>[745]

Покровский бульв<ар>, д<ом> 14/5, 4-й подъезд, кв<артира> 62 (6 эт<аж>).

Дорогой Николай Николаевич,

я выбрала стихи из Ремесла[746] (около 500 стр<ок>, но — ряд сомнений, самостоятельно неразрешимых. Хотелось бы поскорее Вам их показать (до переписки). Позвоните мне, пожалуйста 1) не могли бы Вы ко мне заехать днем, когда хотите, начиная с 3 час<ов> (к 7½ час<ам> я начинаю вечернюю возню с кухней) 2) если нет — когда мне можно заехать к Вам вечером, уже накормив Мура, т. е. между 9 ч<асами> и 10 ч<асами> (он приходит то в 8 ч<асов>, то в 9 ч<асов>). Мне было бы приятнее, чтобы днем — п<отому> ч<то> голова светлее <…>{226} и я к Вам, по, по-моему, Вы в эти часы дома не бываете.

Словом — как Вам удобнее.

Хотелось бы сдать книгу еще на этой неделе[747], будет — гора с плеч!

Не звоню, п<отому> ч<то> мне кажется, Вас дома неохотно вызывают, и я боюсь. («Я всего боюсь» мой вариант знаменитого речения Достоевского.)[748]

До свидания, милый. Жду звонка.

МЦ.

Мой тел. К-7-96-23

P.S. Кроме 9-го вечером (если я — к Вам).

Впервые — Белкина М.И. С. 166. СС-7. С. 701–702. Печ. по СС-7.

42-40. А.А. Тарковскому

Москва, Покровский бульвар,

д<ом> 14, кв<артира> 62.

<(Октябрь 1940 г.>[749]

Милый тов<арищ> Т<арковский,>

Ваша книга — прелестна[750]. Как жаль, что Вы (то есть Кемине) не прервал стихов. Кажется на: У той душа поет — дыша. <Да кости — тоньше>{227} камыша…[751] (Я знаю, что так нельзя Вам, переводчику, но Кемине было можно — и должно). Во всяком случае, на этом нужно было кончить (хотя бы продлив четверостишие). Это восточнее — без острия, для <нрзб.> — все равноценно.

Ваш перевод — прелесть. Что́ Вы можете — сами? Потому что за другого Вы можете — всё. Найдите (полюбите) — слова у Вас будут.

Скоро я Вас позову в гости — вечерком — послушать стихи (мои), из будущей книги. Поэтому — дайте мне Ваш адрес, чтобы приглашение не блуждало — или не лежало — как это письмо.

Я бы очень просила Вас этого моего письмеца никому не показывать, я — человек уединенный, и я пишу — Вам — зачем Вам другие? (руки и глаза) и никому не говорить, что вот, на днях, усл<ышите> мои стихи — скоро у меня будет открытый вечер, тогда — все придут. А сейчас — я вас зову по-дружески.

Всякая рукопись — беззащитна. Я вся — рукопись.

МЦ.

Впервые — НП. С. 632; Белкина М.И. С. 169–170 (сверено по копии из черновой тетради). СС-7. С. 706. Печ. по СС-7.

Письмо предшествовало встрече Цветаевой с А. А. Тарковским. Историю их взаимоотношений см: Лубянникова Е. «Об одной черновой тетради Цветаевой» в сб. Марина Цветаева в XXI веке. 2011. С. 181–184.

43-40. В.Я. Эфрон

Октябрь <1940 г.>[752]

Милая Вера,

Необходимо срочно встретиться. Приезжайте как только сможете.

Целую

Марина

Печ. впервые по копии с оригинала (частное собрание).

44-40. Т.Н. Кваниной

Москва, Покровский бульв<ар>, д<ом> 14/5, кв<артира> 62.

17-го ноября 1940 г., воскресенье.

Дорогая Таня,

нынче, проснувшись, я мысленно сказала Вам: — Если бы Вы жили рядом — если бы мы жили рядом — я была бы наполовину счастливее. Правда.

Вчера, до Вас, у меня была одна женщина, которую я видела раз — час — в 1918 г. — ее ко мне привел Бальмонт, это была начинающая поэтесса, и она писала стихи про морковь[753] (честное слово!) — и сама была румяная как морковь, — я даже удивилась. И вот, в прошлом году, в Голицыне, 21 год спустя, я получаю от нее письмо — со стихами (хорошие стихи, уже не про морковь, — начинались так: — Душа водопадная! Тобой я верю в страну…) — и потом еще несколько писем, и вчера мы, наконец, с ней свиделись, и — Я совсем не знала, кого я увижу, я так хотела — любить! и — я просидела с ней три часа, мы говорили с ней о бывших друзьях и временах, мы (как будто) — люди одного мира, она умная, мне очень преданная, пишет стихи, и — Таня! я ничего не почувствовала, ни малейшего волнения, ни притяжения, и у меня был ледяной, разумный, даже резонный, голос (Таня, в эту минуту Вам за нее больно. Нет, пусть Вам будет больно за меня, потому что она-то все равно — счастливая, потому что она меня любит, а дело в том, все дело в том, чтобы мы любили, чтобы у нас билось сердце — хотя бы разбивалось вдребезги! Я всегда разбивалась вдребезги, и все мои стихи — те самые серебряные сердечные дребезги).

Таня, у меня с той вчерашней гостьей общие корни, и мы одного возраста, и она тоже пишет стихи и — Таня, я к ней ничего не почувствовала, а к Вам — с первого раза — всё.

Но об этом у нас разговор еще впереди. А может быть, его никогда не будет — не удастся — не задастся — быть. Если бы у меня с Вами был какой-нибудь долгий час — на воле, в большом пустом саду (были у меня такие сады!) — этот разговор бы был — невольно, неизбежно, силой вещей, силой всех деревьев сада, — а та́к — в четырех стенах — на каких-то этажах (Таня! я Вас еще нежно люблю за то, что Вы боитесь лифта, это было мне вчера — как подарок, как дар в руки).

Здесь на такое нет ни времени, ни места.

…Да, еще одно. У меня есть одна приятельница. Ее зовут Наталья[754], а я всегда о ней говорю — Таня, и Мур злится: «Она не Таня!», а я каждый раз поясняю: «Да, Таня не она, она не Таня, была у меня Таня — да прошла».

Таня! Не бойтесь меня. Не думайте, что я умная, не знаю что еще, и т. д., и т. д., и т. д. (подставьте все свои страхи). Вы мне можете дать — бесконечно — много, ибо дать мне может только тот, от кого у меня бьется сердце. Это мое бьющееся сердце он мне и дает. Я, когда не люблю — не я. Я так давно — не я. С Вами я — я.

До свидания. Знайте и помните одно, что всегда, в любую минуту жизни и суток — бодрствую я или сплю, перевожу Франко[755] или стираю (например, как сегодня: в ведре — сельдерей). Вы, Ваш голос мне — радость.

Этого я, кажется, здесь не могу сказать никому.

_____

— …«Если я Вам понадоблюсь»… — «Да, Вы мне можете очень понадобиться», — сказала я, почти с иронией (не над собой, не над Вами, над самим недоразумением жизни) — до того Ваше «понадоблюсь» расходилось с моей в Вас — на́добой…

Моя на́доба от человека[756], Таня, — любовь. Моя любовь и, если уж будет такое чудо, его любовь, но это — как чудо, в чудном, чудесном порядке чуда. Моя на́доба от другого, — Таня, — его на́доба во мне, моя нужность (и, если можно, необходимость) — ему, поймите меня раз навсегда и всю моя возможность любить в мою меру, т. е. без меры.

— Вы мне нужны как хлеб — лучшего слова от человека я не мыслю. Нет, мыслю: как воздух.

Но есть этому (всегда, во всех случаях, но особенно — в нашем) — помеха: время и место. И, как волной отнесенная к началу письма, к первым сонным словам моего пробуждения: «Если бы мы жили рядом». Так просто рядом, как я сейчас живу рядом с этой чужой парой[757], которой от этого — никакого проку и для которой я — или странная писательница (все время сушит овощи, и т. д.) — или странная домашняя хозяйка (которую все время вызывают по телефону редакции)… Так просто — рядом. Присутствие за стеной. Шаг в коридоре. Иногда — стук в дверь. Сознание близости, которое и есть — близость. Одушевленный воздух дома. Вот свободных два часа. Пойдем? (Ведь, в конце концов, все равно куда, ведь все равно, Елисейских полей (не парижских, а тех) — нет, но каждое поле ими может стать, каждый пустырь, каждое облако!)

Ведь ничего необычайного вокруг не нужно, раз внутри — необычайно. Но что-то, все-таки, нужно. И это что-то — время и место.

Так просто: вместе жить и шить.

Радость от присутствия, Таня, страшная редкость. Мне почти со всеми — сосуще-скучно, и, если «весело» — то parce que s’y mets les frais{228}, чтобы самой не сдохнуть. Но какое одиночество, когда, после такой совместности, вдруг оказываешься на улице, с звуком собственного голоса (и смеха) в ушах, не унося ни одного слова — кроме стольких собственных.

Ведь что́ со мной делают? Зовут читать стихи. Не понимая, что каждая моя строка — любовь, что если бы я всю жизнь вот так стояла и читала стихи — никаких стихов бы не было. «Какие хорошие стихи!» Ах, не стихи — хорошие.

Да, недавно одна такая любительница стихов, глядя мне в лицо широкими голубыми глазами, мне сказала: «Ах, почему Вы такая… равнодушная, такая — разумная… Как Вы можете писать такие стихи — и быть такой…»

— Я только с Вами такая, — ответила я мысленно, — потому что я Вас не люблю. (И что-то очень резонное — вслух.)

_____

Это письмо идет издалека. Оно пишется уже целый год — с какой-то прогулки — с каким-то особенным деревом (круглой — сосною?) — по которому Вы узнавали den Weg zuruck{229} — «Такое особенное дерево»… Ну вот, Таня, если у Вас хватило — Ваших больших глаз — на его особенность — может быть, хватит — и на мою.

Что касается деревьев, я в полный серьез говорю Вам, что каждый раз, когда человек при мне отмечает: данный дуб — за прямость — или данный клен — за роскошь — или данную иву — за плач ее — я чувствую себя польщенной, точно меня любят и хвалят, и в молодости мой вывод был скор: «Этот человек не может не любить — меня».

(Сейчас, мимо моего лба, в самом небе, пролетела стая птиц. Хорошо!..)

До свидания, Таня, иначе это письмо никогда не кончится.

_____

Так как оно по старой орфографии — не показывайте его чужим. Но такого письма я бы никогда не написала по новой. Вам ведь пишет — старая я: молодая я, — та, 20 лет назад, — точно этих 20-ти лет и не было!

Сонечкина[758] — я.

МЦ.

Впервые — ВРХД. 1979. № 128. С. 184–187 (публ. В.А. Швейцер). СС-7. С. 702–705. Печ. по СС-7 (с исправлением опечаток, сверено по копии с оригинала).

45-40. Т.Н. Кваниной

4 декабря 1940 г.

Моя дорогая и милая Таня. Мне мало — так. Но — скажу Вам это иначе. — У меня есть сказка: Мо́лодец. Барин едет по снегам и видит на перекрестке цветок. Он вырывает его, запахивает в шубу и увозит.

Обдувает, стряхивает

Снег с листа,

Сел, в полу запахивает…

— Гэй, верста![759]

Так и я хотела бы. Глупо говорить женщине, что она — цветок, но какая это блаженная глупость. Умнее ведь и Гёте ничего не сказал.

Sah ein Knab ein Röslein stehn…{230} [760]

Если бы мы жили рядом[761], я бы Вас в два счета (в два стихотворных счета) научила по-немецки — по стихам: песенкам<>

<Между 4 и 7 декабря 1940 г.>

Таня, думая о Вас, первое и неизменное: что-то круглое, меховое: гнездо в которое сорока-воровка опустила бы — ну хотя бы<>

Какая жуть, что бриллианты — именны́е, что их — зовут. И что это делают не поэты, а — бриллиантщики. Вот когда проняла лирика!

…В Вас моя любимая (в женщине) смесь — смелость и робость. То, что я так бесконечно любила в Сонечке[762].

Впервые — Марина Цветаева в XXI веке. 2011. С. 181 (не полностью; публ. Е.И. Лубянниковой). Печ. полностью впервые по черновому автографу (РГАЛИ, ф. 1190, оп. 3, ед. хр. 33, л. 15, 20). Публ., подгот. текста и коммент. Е.И. Лубянниковой.

46-40. Т.Н. Кваниной

Кажется, 6 дек<абря>, наверное пятница и 1940 г.

Моя дорогая Танечка!

Умоляю Вас возможно скорее узнать насчет шерстяного ватина (NB! не шерстяной есть — всюду, и это — гадость) и полушубка.

И тотчас же позвонить мне: К-7-96-23. Дело — спешное. Если меня, случайно, не будет — скажите Муру и настойте, чтобы он всё записал. Жалею, что вчера сразу не дала Вам денег — пока они есть, если шерст<яной> ватин или полушубок имеются, назначьте мне сразу место и время, чтобы я могла передать Вам деньги. Повторяю, дело — спешное, и я нынче не спала всю ночь. Танечка! Мы должны (помимо дел) увидеться раньше четверга. Найдите время! Я — для Вас — всегда свободна. Пишу Вам письмо — о совсем другом. («В просторах души моей», где нет — ватинов). Обнимаю Вас, жду звонка.

М.

P.S. Узнайте точные цены: 1 м<етра> ватина и полушубка (если есть).

Найдите время — раньше четверга! Я Вас нежно и спешно люблю.

Я недолго буду жить. Знаю.

Впервые — ВРХД. 1979. № 128. С. 187–188 (публ. В.А. Швейцер). СС-7. С. 705. Печ. по СС-7 (с исправлением опечаток, сверено по копии с оригинала).

47-40. О.А. Мочаловой

Воскресенье, 8-го декабря 1940 г.

Милая Ольга Алексеевна,

Хотите — меняться? Мне до зарезу нужен полный Державин, — хотите взамен мое нефритовое кольцо (жука), оно — счастливое и в нем вся мудрость Китая. Или — на что́ бы Вы, вообще, обменялись?

Назовите породу вещи, а я соображу.

Я бы Вам не предлагала, если бы Вы очень его любили, а я его — очень люблю.

Есть у меня и чудное ожерелье богемского хрусталя, — вдвое или втрое крупнее Вашего. Раз Вы эти вещи — любите.

Думайте и звоните[763].

Всего лучшего! Привет Зосе[764]. Она обмен одобрит, ибо кольцо будет закатывать (под кровать), а ожерелье — объест: по ягодке.

МЦ.

Впервые — ВРХД. 1976. № 119. С. 232. СС-7. С. 698. Печ. по СС-7.

48-40. Н.Н. Вильям-Вильмонту

<Между 11 и 18 декабря 1940 г.>[765]

Милый Николай Николаевич. Еще бы год пожила — этого письма бы не написала. Но что-то во мне еще живо, и оно Вам говорит.

Мне не нравится. Всё последнее. Но пока дело касалось меня лично — я молчала. Je n’ai jamais pu être l’avocat de ma propre cause{231}. Ho сейчас — другое. Сейчас ведь дело, общее дело, Ваше и мое, и может быть — еще чье-то — Рильке[766]. Я Вам предлагаю собственноручно nachdichten{232} его стихи — мне и — его последние стихи[767] — и Вы не удостаиваете меня ответом.

<Зачеркнуто: Не скрою, что> Год назад — этого бы не было, ибо год назад я была для Вас в цене — как новое. Вы очевидно были тем ребенком, любящим только новые игрушки.

Вы со мной и мной-поэтом (для меня это — одно) поступили — как все — всегда — всю жизнь. «Раз ты ко мне та́к относишься: та́к — ко мне — значит ты сама не дорого стоишь<»>.

А Вы знаете, что́ это было? И с Вами и всю жизнь. Искус доверием. <Зачеркнуто: Выдержит ли кто-нибудь такое — мое доверие, такой мой прямой шаг, <сверху строки: всю меня в ее прямости, доверчивости, сочувственности, бесхитростности,> без оглядки, без расчета «И смело ей себя вверяю»[768].>

И — мало кто выдерживал. За всю жизнь — много — пятеро. Остальные <зачеркнуто: (очевидно себя, бессознательно, низко расценивавшие>, в конце концов, неизменно плевали на́ голову, не понимая, что этим, в первую голову, плюют на́ голову — себе (NB! Простите за неэлегантный, неправдоподобный, но чем-то убедительный образ <сверху: сравнение с>).

…Увидев как Вы мне милы и необходимы<>

В лучшем случае люди решали, что мне — любить только богов и ссылали меня к богам, забывая, что их — нет и <сверху: этим> обрекая меня на безнадежное одиночество.

…Так как Вы не отвечали, я набрала множество других срочных переводов.

(«Раньше» — когда что-нибудь случалось, я радовалась еще и потому, что смогу рассказать Вам. Теперь это прошло и то мое доверие: <зачеркнуто: бесхитростность> <сверху: уверенность> радости Вам <сверху и сбоку: — и уверенность Вашей радости мне> — правда не вернется. Потому что я не дура<>

Мне казалось, что у нас во многом cause commune{233}, я даже имела глупость каждое мое дело — считать Вашим. Вообще, если бы Вы знали, какой Вы мне были друг!)

Ну, ладно. «Dies ist mir schon einmal geschehn»[769]. Tausend und einmal{234}.

Всего бы этого я Вам не сказала если бы не это — с Рильке.

Тут, мне кажется, Вы — сторонне — неправы.

Кроме того — что́ это за отношение? «Фольклор». Я — бьюсь, ищу, выбираю и совершенно одна, а нужно — не одной мне? Как так работать — вслепую, не зная ни сколько строк, ни подойдет ли то, что я выбрала, без всякого сочувствия — как собака?

Не нравится[770].

_____

<Зачеркнуто: А может быть — не судьба (последним рильковским стихам — остаться?>

Печ. впервые по черновому автографу (РГАЛИ, ф. 1190, оп. 3, ед. хр. 33, л. 26–26 об.). Публ., подгот. текста и коммент. Е.И. Лубянниковой.

1941

1-41. А.С. Эфрон

5-го февраля 1941 г.

Дорогая Аля!

У нас есть для тебя черное зимнее пальто на двойной шерстяной вате, серые валенки с калошами, моржовые полуботинки — непромокаемые, всё это — совершенно новое, пиши скорей, что́ еще нужно — срочно. О твоем отъезде[771] я узнала 27-го января, и все́ эти дни выясняла твой точный адрес, надеюсь, что этот — достаточно точный. — 1-го Муру исполнилось 16 лет. Весь прошлый год он болел (воспаление легких, бесчисленные гриппы), и уже с прошлой весны стал худым как стебель. Он очень слаб, от всего устает.

В начале прошлой зимы мы переехали в другой за́-город[772], снимали комнату, а кормились в Писат<ельском> доме отдыха. Мур ходил в местную школу. Летом жили в Москве[773], осенью с помощью Литфонда нашли комнату на 2 года[774]. Наш адр<ес>: Покровский бульв<ар>, д<ом> 14/5, кв<артира> 62. Я непрерывно переводила и перевожу — всех: грузин, немцев, поля́ков (Мицкевича), сейчас — белорусских евреев[775]. На жизнь — нарабатываю. Моя книга стихов включена в план Гослитиздата на 1941 г.[776] Мур учится в 8-ом кл<ассе>, очень старателен, но точные науки даются с трудом, и он почти не гуляет. В школе его (тьфу, тьфу!) любят — все́, во всех школах, п<отому> ч<то> эта — уже четвертая[777]. Всё книги, рукописи и вещи получила[778], комната очень заставлена. Теперь жду вести от тебя, я, когда носила деньги, всегда писала адр<ес> и телеф<он>, надеясь на свидание. Надеюсь, что серый воротник греет, узнала ли синюю юбку? А красная фуфайка — п<отому> ч<то> оказалась теплее всех[779]. Муля[780] нам неизменно-предан и во всем помогает, это золотое сердце. Собирается к тебе, сам все привезет. Пиши насчет летнего. Вообще, ты́ пиши — о себе, а мы будем писать — о себе. Вопросов, экономя место, не ставлю, но ответов жду: климат, условия, здоровье. Будь здорова, целую тебя, если бы не Мур (хворый) я бы сейчас собралась, но твердо надеюсь, что как-н<и>б<удь> осуществлю это позже. Обнимаю тебя.

Мама.

Впервые — Письма к дочери. С. 26–27; СС-7. С. 740–741. Печ. по НИСП. С. 404–405.

Письма Цветаевой к дочери весны 1941 г., полученные Ариадной в первом лагере, перед отправкой в лагерь особого режима, куда ее перевели в начале войны, были переданы спутнице по первому этапу Тамаре Владимировне Сланской (1906–1994). Последняя пронесла эту пачку листочков через собственные испытания и вынужденные перемещения и после освобождения вернула их А.С. Эфрон (Письма к дочери. С. 66). Все письма отправлены в Коми АССР (Княж-Погост, Севжелдорлаг).

2-41. А.А. Тарковскому

<6 марта 1941 г.>

Мой родной<> Вам снится сон, еще раз снится — сон. Не пытайтесь — понять. Знайте: вся свобода и вся неволя — сна. (Не видеть его — Вы не вольны, уже не вольны). Пускаясь в это страшное море… Вы не могли не встретить в нем — меня.

Вы вечером легли в постель и — помимо Вас — случилось. Вы — плывете. Не бойтесь — море. «Смиренный парус рыбарей…»[781] Море бережет <сверху: сбережет — по хрусталику <нрзб.> Быть — главное: по взлобью<>

…Моя лань («пугаюсь») не бойтесь добрых и сильных рук. (Зачем лани — руки! Это просто — Ваши страхи. Посреди Реки <сверху: Кругоземельного> Океана[782] — есть место, оно — точка, где всё — стихает, самое сохранное место на всей планете… — Я. — У Вас была мать — я ею буду. (Моложе, нежнее). Я Вам буду всем, что Вам — нужно. Ибо (4 часа утра) мне нужна от Вас только моя нужность — Вам (моя возможность — любить Вас <в> мою меру)[783].

Дитя! Уже любимое — до боли любимое<> (По боли мы узнаем, что дитя — наше)

Вам нужно <зачеркнуто: тоже> «<нрзб.>» — он будет (не я им буду, потому что меня — не <нрзб.>, он — будет) и Вам нужно море — для всех Ваших <сверху: горных> рек — (ибо первая и последняя страсть всех рек — течь: Кругоземельный Океан) — он будет, он — есть.

— «<нрзб.>? в доме?» Всё уже — есть. Включая и берег.

Не бойтесь: семейные осложнения, телефонные звонки. Захват. Всё будет — и было.

У меня — сын. У Вас… — может быть тоже сын?[784] (Мужчины — и не знали <сверху: знают>, женщины только это и знают) У Вас Ваша жизнь, которую я чту. Ничто не вернется. Будет —

Будет — пожар.

Молчите. Глоток — раскаленного угля — тайны. <Зачеркнуто: Раз та́к — ты — во мне и я в тебе.> Глоток — меня в себе.

_____

Я никогда Вас не окликну. Всё — в Ваших руках.

_____

Иногда я баюкала своих сыновей — в своем собственном лоне. Чтобы лучше — спали. Ибо все, что я хотела для другого и от другого — сон.

_____

Я может быть потому никогда не любила моря — даже Океана! даже — Тихого! — потому что отродясь знала (потом — узнала): — Кругоземельный Океан — Океа́н река — древних, обнимающий земли, <зачеркнуто: совмещающий> а не — болтающийся между: Феодосией и Константинополем<>

Печ. впервые по черновому автографу (РГАЛИ, ф. 1190, оп. 3, ед. хр. 33, л. 39 об. — 40). Условно расшифрованные слова и буквы отражены полужирным шрифтом (публ. и коммент. Е.И. Лубянниковой).

За этим текстом в тетради следует запись от 2 апреля 1941 г.: «(Всё уже давно кончено). // Этого письма он не получил — п<отому> ч<то> я его не написала» (Там же. Л. 40).

3-41. А.С. Эфрон

Москва, Покровский бульв<ар>, д<ом> 14/5, кв<артира> 62

10-го марта 1941 г., понед<ельник>

Дорогая Аля!

Наконец-то письмо от тебя (Муле), с точным адр<есом>. Из двух твоих открыток, еще московских, я не получила ни одной, — горькая случайность[785]. 27-го января, когда я подошла к окошечку с передачей, мне сказали, что ты выбыла и дали адрес, но только — общий, тогда я запросила на Кузнецком[786], и мне через три дня дали приблизительно тот же адр<ес>, только уже не Котлас, а Княжий Погост, туда мы с Мулей тебе много писали и телеграфировали, но очевидно не дошло. — Ну, всё хорошо. — О нас: из Болшева мы ушли 10-го ноября[787], месяц жили у Лили, на твоем пепелище[788], потом Литфонд нас с Муром устроил в Голицыне Белорусск<ой> дор<оги>, снял нам комнату, а столовались мы в Писат<ельском> Доме отдыха. Я сразу стала переводить Важу Пшавелу — много поэм, на это ушла вся зима[789]. Летом мы жили в Университете, в комнате уехавшего на дачу проф<ессора>. Осенью с помощью Литфонда нашли комнату на 2 года, на 7 эт<аже>, откуда тебе и пишу. Непрерывно перевожу — всех: франц<узов>, немцев, поляков, болгар, чехов, а сейчас — белорусских евреев, целую книгу[790]. Один мой перевод (болг<арской> поэтессы) уже читали по радио[791], а Журавлев[792] собир<ается> читать только что вышедшего в Дружбе Народов[793] (пришлю) моего грузинского Барса. Есть друзья, немного, но преданные. Мур учится в 8-ом кл<ассе> соседней школы. Ты бы его не узнала[794]: он совершенно-худой и прозрачный, в Голицыне у него было воспаление легких, после него он стал неузнаваем, да и летом никуда не уезжали. Кошки погибли, Муля расскажет. Сегодня несу папе передачу[795]. У нас есть для тебя: новое черное очень теплое (шерст<яная> вата) пальто, мерили на меня, шил портной, серые фетр<овые> валенки с калошами, шапка с ушами, чудесные морж<ёвые> полуботинки — без сносу, вечные, на к<отор>ые я наконец нашла ботики, и т. д. Пиши что́ тебе нужнее всего. Узнала ли синюю юбку, туфли, роз<овое> белье, т. е. поняла ли, что багаж получили? Получили — всё и все́ рукописи, летом 1940 г. Жду письма. Муля деятельно собирается к тебе[796], тогда всё получишь.

<Приписка на полях:>

Обнимаю тебя, будь здорова, пиши подробно, м<ожет> б<ыть> до Мули устроим посылку.

Мама

<Приписка фиолетовыми чернилами:>

Передачу взяли опускаю там же

Впервые — Письма к дочери. С. 27–30; СС-7. С. 741–742. Печ. по НИСП. С. 405–406.

4-41. А.С. Эфрон

Москва, Покровский буль<вар>,

д<ом> 14/5, кв<артира> 62 (IV подъезд)

Дорогая Аля, наконец-то письмецо от тебя, — в письме к Муле — шло всего 4 дня. А эта открытка — третья по твоему точному адр<есу>, раньше мы писали на Княжий Погост. Повторю вкратце: из Болшева мы ушли 8-го ноября — совсем, — было холодно и страшно — месяц жили у Лили на твоем пепелище, на́ и по́д твоим зел<еным> одеялом (Мур спал на твоем сундуке), а днем гуляли, без всякого удовольствия, по Москве, п<отому> ч<то> Лиля давала уроки[797]. 16-го дек<абря> переехали в Голицыно Белор<усской> дор<оги>, в комнату, к<отор>ую нам снял Литфонд (столовал<ись> в Доме Писателей). Мур поступил в местную школу, но всю зиму проболел: краснуха, свинка, всяческие простуды и, наконец, воспаление легких <…>[798] полный успех, лестные отзывы по радио. Вещи и рукописи получила все́. Прошлым летом. Ты наверное поняла по вещам, переданным. Мы с Мулей давно копим тебе приданое: есть черное новое ватное пальто (шерст<яная> вата), шил портной, — серые фет<овые> валенки с калошами, мои новые моржёвые полуботинки, элегантные и вечные, с ботиками, завтра пойду хлоп<отать> об открытии твоего сундука (у Лили)[799], тогда достанем всё по списку, остальное докупим. Муля деятельно собирается, копит продовольствие и т. д. и только о поездке и думает. Я на каждом листке передачи писала кроме адреса свой телеф<он>, рассчитывая на свидание, давала его всюду, где могла. — Твои моск<овские> открытки пропали, и ни одна из теперешних до Лили не дошла. Дошли 2 письма к Муле. Папе передачу 10-го — приняли, и это всё, что я о нем знаю с 10-го Октября 1939 г.[800] Будь здорова, деньги высланы давно, жди Мулю, он всё делает и сделает. У нас над радио — карта. Мур сразу тебя нашел. Он тебе писал уже дважды. Он сейчас в 8 кл<ассе>. еще 2 года — и армия… Ну, обнимаю, желаю, буду писать часто.

<Приписка на полях:>

Кошки погибли, Муля расскажет. Погибли — последними[801].

Мама. 16-го марта 1941 г.

Впервые — Письма к дочери. С. 30–31; СС-7. С. 742. Печ. по НИСП. С. 407–408.

5-41. А.С. Эфрон

Москва, Покровский буль<вар>, д<ом> 14/5,

кв<артира> 62 (4 подъезд)

18-го марта 1941 г.

Моя дорогая Аля! Это — пятая открытка, с двумя Муриными — седьмая, по твоему точному адр<есу>, сообщ<енному> тобою Муле. Он получил два тв<оих> письма, в последнем — письмецо ко мне, и шло оно всего четыре дня. Всё будет, и всё будет хорошее, и всё хорошее — будет. О тв<оем> отъезде узнала 27-го янв<аря>, когда принесла передачу, сначала писали на Котлас, потом (справилась на Кузнецком) на Княжий Погост, Муля отправил ряд телегр<амм> и даже одну — начальнику лагеря — и, наконец, твой адрес — твоей рукой! Будем радоваться. Худшее — позади. О вещах: на днях (уже приходили, но не застали) будет распечатан у Лили твой бедный рыжий сундук, на к<отор>ом позапрошлой осенью месяц жил и спал Мур, и вещи будут сданы мне. Всё, по твоему списку, достанем, остальное докупим, многое уже есть: новое черное пальто на шерст<яной> вате — здоровенное, — мерили на меня, шил портной, серые фетровые валенки с калошами — мой первый тебе подарок, еще осенью 1939 г., мои Паризьен моржёв<ые> желт<ые> полуботинки с ботиками, элегантные и непроноские, черное шерст<яное> платье (подарок Мули), словом — много, много чего, и всё — новое. Мы для тебя собираем уже 1½ года. О нас: 8-го ноября 1939 г. мы ушли из Болшева — навсегда, месяц жили у Лили, на твоем пепелище, зимовали, с деятельной помощью Литфонда, в Голицыне, Белорусск<ой> дороги (столовались в Писат<ельском> Доме), летом жили в Универс<итете>, и осенью совместно с Литф<ондом>, наконец, после беск<онечных> мытарств, нашли эту комн<ату> — на 2 года (газ, электр<ичество> телефон, 7 эт<аж>, даже кусок балкона! Но попадать на него — из окна), где тебе и пишу. Тебе пишут Лиля, Зина[802] и Нина[803]. С Ниной у нас наст<оящая> дружба, золотое сердце, цельный и полный человек. Мур оказался очень хрупким, это его 4-ая школа, всю прошлую зиму в Голиц<ыне> проболел — свинка, краснуха, непрер<ывные> гриппы, воспаление легких, после к<оторо>го так окончат<ельно> и не оправился. Худой и прозрачный, слабый. Папе передачу 10-го приняли, знач<ит> (тьфу) — жив. Ничего не знаю о нем с 10-го Окт<ября> 1939 г.

<Приписка на полях:>

Обе тв<ои> москов<ские> откр<ытки> пропали — горькая случайность.

Кошки погибли. Муля расскажет. Перевожу — всех. Хвалят — даже по радио. Багаж получила. Обнимаю.

Мама.

Впервые — Письма к дочери. С. 31–33; СС-7. С. 742–743. Печ. по НИСП. С. 408–409.

6-41. А.С. Эфрон

Москва, Покровский буль<вар>, д<ом> 14/5,

кв<артира> 62 (IV подъезд)

22-го марта 1941 г., день весеннего равноденствия

Дорогая Аля. В день весеннего равноденствия пытаюсь написать тебе первое письмо, открыток по точному адр<есу> было шесть, с Муриными двумя — восемь, а до этого писала на Княжий Погост, но это не в счет. Во всех открытках писала тебе то же самое, а именно:

Твоих двух московских открыток на Лилю не получила — горькая случайность. Первый звук от тебя — письмецо в письме к Муле, к<отор>ый от тебя, пока, получил 2 письма. Он тебе много писал и несколько раз телеграфировал. На каждом листке с передачей я писала свой адр<ес> и телефон — на всякий случай. Ну, не послужило. О нас с Муром: 8-го ноября 1939 г. мы ушли из Болшева — навсегда. Месяц жили у Лили, на твоем пепелище, я на твоем зеленом одеяле, Мур — на твоем бедном рыжем сундуке (где, кстати, всё цело: моль ничего не сожрала, в на днях этот сундук будет передан мне на хранение, уже приходили к Лиле, но не застали ни ее ни Зины). Нам очень сердечно помогал Литфонд[804], благодаря к<оторо>му мы смогли снять комнату при Доме Писателей в Голицыне Белорусской дор<оги>. Столовались в доме, и первые 2 месяца нам всё оплачивалось. Я сразу принялась за переводы, Мур пошел в очередную школу, где его тоже все́ сразу полюбили. Мура ты не узнала бы: он худой, прозрачный, руки как стебли (или как плети, очень слаб), все́ говорят о его хрупкости. В Голицыне он болел: непрерывными гриппами, свинкой и краснухой, после к<отор>ой схватил воспаление легких (зима была лютая). Перевели его в 8-ой класс без экзаменов — и по болезни и по успехам. Лето мы прожили в Москве, в Университете, искали комнату, — всё с той же помощью Литфонда, и наконец после бесконечных мытарств, лачуг, задворков, ненормальных хозяев — (неописуемо!) — нашли — ту самую где тебе и пишу: 12½ метр<ов>, 7-ой эт<аж>, лифт, газ, электричество) и даже свой кусок балкона (но вылезать нужно из окна п<отому> ч<то> дверь — у соседей) — на 2 года, с договором, безумно-дорогую, но, пока, выручили писатели: мне такая сумма и во сне не снилась[805].

Мур учится в 4-ой счетом школе (3-тья была на Тверской, образцовая) — в 8-ом кл<ассе>. Блестящ по всем гуманитарн<ым> наукам, по литер<атуре> — сплошное отлично, лучше всех в классе знает язык, читает доклады с собственными мнениями и т. д., отлично и по черчению, всё остальное — посильно, но так как очень старается (одну задачу из пяти делает по полтора, а то по́ два часа), то совсем не дышит: с утра до 3 ч<асов> — школа, с 3 ч<асов> до 9 ч<асов> — уроки. Совсем зачах. Внутри он всё такой же суровый и одинокий и — достойный: ни одной жалобы — ни на что. Ко мне он привык — как кот.

Мне его бесконечно-жаль, и я так мало для него могу, разве что — пирожное. — Или очередной книжный подарок, напр<имер> — Историю Дипломатии или сборник статей Кирпотина[806]. Из поэтов любит Маяковского, Асеева и Багрицкого, собирает их в самых разнообразных изданиях[807].

Мои переводы: груз<инский> поэт Важа Пшавела: Гоготур и Апшина. Раненый Барс (напечатан в Дружбе Народов) и Этери, все вместе — 3.000 строк (рифмованных!).

Потом — все́: немецкий фольклор, совр<еменные> болгары (их, хваля, читали по радио), французы, немец Бехер[808] (с немецк<ого> на франц<узский>), — поляки, ляхи (это — отдельный народ, разновидность чехов) а сейчас — целый том белорусских евреев. Да, — англичан позабыла: Баллады о Робин Гуде. Работаю в Интернац<иональной> Литературе и в Гослитиздате — сектор Дружба Народов. Отношение ко мне самое сердечное и почтительное, а некоторые — просто любят. Моя книжка стихов включена в план Гослитиздата, но не знаю что́ получится, сейчас очень сокращают, а это ведь — чисто-лирическая книга…

Живу — та́к: с утра пишу (перевожу) и готовлю: к моему счастью я по утрам совсем одна, в 3 ч<аса> приходит Мур, — обедаем, потом либо иду в Гослитиздат, либо по каким-н<и>б<удь> другим делам, к 5 ч<асам> — 6 ч<асам> — опять пишу, потом — ужин. В театре и концертах не бываю никогда — не тянет. Мур ложится рано, у нас никто не бывает. Летом 1940 г. — т. е. прошлым — я получила весь багаж, и все́ рукописи, и все́ книги — и тоже ни моль, ни мыши ничего не тронули, всё было в полной сохранности. Только дорого взяли за хранение: больше тысячи, — сто рубл<ей> помесячно. Т. е. — не дорого, но мне-то дорого. Всё тебе присланное — оттуда. Да, важная вещь: у нас с Мулей для тебя: новое черное пальто на шерст<яной> вате, шил портной, мерили на меня, ловкое и очень теплое и не тяжелое, серые фетр<овые> валенки с калошами, мои моржёвые полуботинки Паризьен, желтые, — элегантные и непроносные, и к ним — ботики, кроме того — у Мули — всякие отрезы, косынки, то́, что уже сам покупал. По присланному списку получишь — всё, у меня многое имеется, чего нет — докупим. Но ты ничего не пишешь про одеяло. У меня есть — на выбор: мое вязаное (очень разноцветное), теплое и не тяжелое — и: синяя испанская шаль с бахромой[809], к<отор>ая тем хороша, что и шаль и одеяло. Непременно ответь. Устроишься — довезем и второе. Муля только тобой и жив, после писем повеселел, подписал договор на большую работу, деятельно собирается к тебе. Он был нам неустанным и неизменным помощником с самой минуты твоего увода. Папе 10-го передачу приняли, ничего не знаю о нем с 10-го Октября 1939 г. Тебе пишут Лиля и Нина. Вчера мы у нее были на дне-рождения, я подарила ей старинную оловянную чашечку — кофейную[810], ты их наверное помнишь, и пили вино — за твое здоровье и возвращение, она вспоминала как вместе с тобой проводила этот день. Она очень худая и всё время болеет, но молодец и — настоящий человек.

Есть друзья, немного, но преданные, но вижусь редко — все́ безумно-заняты — да и негде. К быту я привыкла, одна хожу и езжу — Аля, даже на А![811] Едим хорошо, в Москве абсолютно всё есть, но наша семья — котлетная, и если день не было котлет (московских, полтинник — штука), Мур ворчит, что я кормлю его гадостями. По-прежнему вылавливает из супа зеленявки — я осенью зелени (моркови, сельд<ерея>, петрушки-персиля) насушила на целый год. М<ожет> б<ыть> тебе нужна — сухая зелень? Можно морковь разводить в кипятке, если негде варить. Ответь: 1) одеяло или шаль 2) нужна ли моя сушка.

Муру 1-го февр<аля> исполнилось 16 лет, второй месяц добывает паспорт — сам. Был уже в четырех учреждениях, и у д<окто>ра — установить возраст. Всё в порядке, обещали вызвать. Мур — удивительно ответственный человек, вообще он — совсем взрослый, если не считать вязаных лоскутьев, с к<оторы>ми спит и к<отор>ые я по-прежнему должна разыскивать[812]. Муля везет тебе целую гору продовольствия, напиши в точности — что нужней? Чеснок у меня есть, но м<ожет> б<ыть> ты его не ешь? — Свежий. — Да, тебе нужны миски или тазики? Муля собирается везти медный, а я — сомневаюсь. Ответь!

Прилагаю конверт с листочком. Деньги тебе высланы давным-давно, сразу после твоего перв<ого> письма Муле.

У нас очень холодно, была весна и прошла, вчера, возвращаясь от Нины, мы с Муром совсем окоченели, мороз сбривал голову. О вещах не беспокойся: всё получишь, и для тебя и для товарок, — у меня свой список, у Мули — свой. Целую тебя, желаю, бодрись и держись.

Мама

<Приписка на полях:>

Твое второе письмо к Муле (с моим) пришло на пятый день.

Впервые — Письма к дочери. С. 33–38; СС-7. С. 743–745. Печ. по НИСП. С. 409–412.

7-41. А.С. Эфрон

29-го марта 1941 г.

Москва, Покровский буль<вар>

д<ом> 14/5, кв<артира> 62 (4 подъезд)

Дорогая Аля!

Я делаю что́ могу — опускаю на Гл<авном> Моск<овском> Почтамте. Эта открытка — восьмая по точн<ому> адресу, данному тобой Муле[813]; 21-го (в день весеннего равноденствия) отправила тебе большое письмо, и было еще три открытки от Кота[814]. А до этого — ряд открыток на Княжий Погост: адр<ес>, к<отор>ый мне дали на Кузнецком. (В Бутырках мне дали адр<ес>: Котлас.)

Муля скоро приедет. Все привезет. Получил от тебя 2 письма и вчера еще одно, где пишешь, что работаешь в Клубе. Всё привезет по списку. Кроме — есть: новая черная шуба на шерст<яной> вате, серые фетр<овые> валенки с калошами, мои моржёвые полуботинки «Паризьен» с ботиками, элегантные и вечные, всякие отрезы и косынки, мы собирали всю прошлую зиму — по эту. Я от тебя ничего не получала, те московск<ие> откр<ытки>, по горькой случайности, не дошли, а я даже телефон давала, каждый раз, на всякий случай. Лиля тоже ничего не получала. О нас: папе передачу приняли третьего дня, 27-го марта, значит — пока жив. Я ничего не знаю о нем с 10-го Окт<ября> 1939 г. Мур учится в 8-ом кл<ассе>. Из Болшева мы ушли 8-го ноября 1939 г., месяц ютились у Лили, зимовали в Голицыне, возле Пис<ательского> Дома, Мур болел всеми болезнями, вплоть до восп<аления> легких, ты его не узнаешь: свеча! Летом жили в Москве, в Университете, осенью с помощью Литфонда нашли эту комн<ату> — на́ 2 года, за безумную цену (5.000 в год!). Я — непрерывно перевожу — всех: франц<узов>, немц<ев>, грузин, болгар, чехов, поляков, а сейчас — белорусских евреев. Меня часто читают по радио. Есть друзья, — не много, но преданные.

Прости, что пишу все то же самое. Сегодня иду на Кузнец<кий>, чтобы скорее распечатали твой сундук (приходили, но Лили не было дома). Муля очень деятельно собирается, подпис<ал> договор. Его дела — хороши. Будь здорова, пиши и сюда и на Лилю. Все будет, и все будет — хорошее, и всё хорошее — будет. Я к тебе тоже собираюсь, но позже, сейчас не могу из-за хворого и беспомощного Мура. Целую. Авось дойдет!

Мама

<Приписка на полях:>

Деньги высланы очень давно, надеюсь, что уже получила.

Впервые — Письма к дочери. С. 38–39; СС-7. С. 746. Печ. по НИСП. С. 413–414.

8-41. Е.Н. Сомову

<Март-апрель 1941 г.>[815]

Женя родной, спасибо. Ваше письмо — первое, которое я получила за 4 месяца, и это письмо — первое, которое я пишу за 4 месяца, и может быть это Вас все-таки — немножко — порадует, доказывая Вам — сторонне, помимо Вас — исключительность Вашей привязанности, просто ставя Вас (в несуществующем ряду) на первое место — одинокое место — единственное.

Я сейчас убита, меня сейчас нет, не знаю, буду ли я когда-нибудь — но, помимо чувства, всей справедливостью моей, не терпящей чтобы такое осталось без ответа, всем взглядом из будущего, взглядом всего будущего, устами будущих отвечаю

Спасибо Вам!

М.

Впервые — НП. С. 617–618. СС-7. С. 707. Печ. по СС-7.

9-41. А.С. Эфрон

Москва, Покровский буль<вар>,

д<ом> 14/5, кв<артира> 62 (4 подъезд).

— или пиши на Лилю — или на Мулю.

8-го апреля 1941 г.

Дорогая Аля! Муля получил 4 твоих письма, я — одно, давно, в письме к нему. Тебе уже написали Лиля и Нина. Знаю из последнего письма к Муле, что ты получ<ила> мою первую открытку — от 3-го февр<аля>[816].

Аля! Сундук твой свободен, вчера получила на него документ, — сама сниму печать. Бедная Лиля как она за него (нее) боялась! ведь на нем спал Мур, тогда — толстый! У меня для тебя — 8 кило сахару (4 — песку, 4 — грызо́мого), теперь буду собирать бэкон (дивное копч<еное> сало). Муля на днях получает аванс. Перетерпи: все тебе будет + Муля — и когда-нибудь — я. Если бы не Мур (очень слабый), поехала бы сейчас. Сейчас думаю о летнем для тебя, есть чудное полотн<яное> платье, из номы[817], суровое, мне его подарила Маргарита[818]. Твое голубое одеяло вяз<аное> пропало в Болшеве: — хочешь взамен — мое, тоже вязаное, всех цветов! Оно — очень теплое и не тяжелое. Или прислать львиный плэд[819] — подарок? Или — испанскую синюю шаль, она может послужить одеялом. Ответь, Аля! Не восемь лет, а шесть с половиной[820], это мне сказали на Кузнецком. А у меня — тоже катарр верхушек и тоже нет палочек[821]. С продовольствием и гуляньем поправишься непременно. Муля привезет — воз. Лечи зубы, если есть зубной врач. Мур писал три раза. Дошло ли мое большое письмо — от 21-го марта? Целую и пишу непрерывно.

Мама

<Приписка на полях:>

10-го несу передачу папе, ничего о нем не знаю с 10-го Окт<ября> 1939 г. Обнимаю. Пиши. Ответь про одеяло.

Впервые — Письма к дочери. С. 39–40; СС-7. С. 746–747. Печ. по НИСП. С. 414–415.

10-41. А.С. Эфрон

Москва. 12-го апреля 1941 г., суббота

Дорогая Аля! Наконец твое первое письмо — от 4-го, в голубом конверте[822]. Глядела на него с 9 ч<асов> утра до 3 ч<асов> дня — Муриного прихода из школы. Оно лежало на его обеденной тарелке, и он уже в дверях его увидел, и с удовлетворенным и даже самодовольным: — А-а! — на него кинулся. Читать мне не́ дал, прочел вслух и свое и мое. Но я еще до прочтения — от нетерпения — послала тебе открыточку[823]. Это было вчера, 11-го. А 10-го носила папе, приняли.

Аля, я деятельно занялась твоим продовольствием, сахар и какао уже есть, теперь ударю по бэкону и сыру — какому-н<и>б<удь> самому твердокаменному. Пришлю мешочек сушеной моркови, осенью сушила по всем радиаторам, можно заваривать кипятком, все-таки овощ. Жаль, хотя более чем естественно, что не ешь чеснока, — у меня его на авось было запасено целое кило. Верное и менее противное средство — сырая картошка, имей в виду. Так же действенна, как лимон, это я знаю наверное.

Я тебе уже писала, что твои вещи свободны, мне поручили самой снять печати, та́к что всё достанем, кстати, моль ничего не поела. Вообще, всё твое цело: и книги, и игрушки, и много фотографий[824]. А лубяную вроде-банки я взяла к себе и держу в ней бусы. Нс прислать ли тебе серебряного браслета с бирюзой, — для другой руки[825], его можно носить не снимая — и даже трудно снять. И м<ожет> б<ыть> какое-н<и>б<удь> кольцо? Но — раз уж вопросы — ответь: какое одеяло (твое голубое второе пропало в Болшеве с многим остальным — но не твоим) — есть: мое пестрое вязаное — большое, не тяжелое, теплое — твой папин бежевый плэд, но он маленький — темно-синяя испанская шаль. Я бы все-таки — вязаное, а шаль со следующей оказией, она всё равно — твоя. Пришлю и нафталина. Мешки уже готовы. Есть два платья — суровое из номы́, и другое, понаряднее, приладим рукава. Муля клянется, что достанет гвоздичного масла от комаров, — дивный запах, обожаю с детства. И много мелочей будет, для подарков.

У нас весна, пока еще свежеватая, лед не тронулся. Вчера уборщица принесла мне вербу — подарила — и вечером (у меня огромное окно, во всю стену) я сквозь нее глядела на огромную желтую луну, и луна — сквозь нее — на меня. С вербочкой светлошёрстой, светлошёрстая сама…[826] — и даже весьма светлошёрстая! Мур мне нынче негодующе сказал: — Мама, ты похожа на страшную деревенскую старуху! — и мне очень понравилось — что деревенскую. Бедный Кот, он так любит красоту и порядок, а комната — вроде нашей в Борисоглебском, слишком много вещей, всё по вертикали. Главная Котова радость — радио[827], которое стало — неизвестно с чего — давать решительно всё. Недавно слышали из Америки Еву Кюри[828]. Это большой ресурс. Аля, среди моих сокровищ (пишу тебе глупости) хранится твоя хлебная кошечка, с усами. Поцелуй за меня Рыжего, хороший кот. А у меня, после того, твоего, который лазил Николке[829] в колыбель, уже никогда кота не будет, я его безумно любила и ужасно с ним рассталась. Остался в сердце гвоздем.

Кончаю своих Белорусских евреев, перевожу каждый день, главная трудность — бессвязность, случайность и неточность образов, всё распадается, сплошная склейка и сшивка. Некоторые пишут без рифм и без размера. После Белорусских евреев кажется будут балты. Своего не пишу, — некогда, много работы по дому, уборщица приходит раз в неделю. — Я тоже перечитывала Лескова — прошлой зимой, в Голицыне, а Бенвенуто читала, когда мне было 17 лет, в гётевском переводе и особенно помню саламандру и пощечину[830].

Несколько раз за́ зиму была у Нины[831], она всё хворает, но работает, и когда только может — радуется. Подарила ей лже-меховую курточку, коротенькую, она совсем замерзала, и на рождение одну из своих металлических чашек, из к<отор>ых никто не пьет, кроме меня — и нее.

Хочу отправить нынче, кончаю. Держись и бодрись, надеюсь, что Мулина поездка уже дело дней. Меня на днях провели в Групком Гослитиздата — единогласно[832]. Вообще, я стараюсь.

Будь здорова, целую. Мулины дела очень поправились, он добился чего хотел, и сейчас у него много работы. Мур пишет сам[833].

Мама

Впервые — Письма к дочери. С. 40–43. СС-6. С. 145–147. Печ. по НИСП. С. 417–419.

11-41. А.С. Эфрон

16-го апреля 1941 г., среда <Москва>

Дорогая Аля, я думаю — мои открытки очень глупые, но когда нужно сказать так много, всегда выбираешь глупости. Во-первых, мне очень стыдно за вечное будущее время: пришлю, получить, и т. д. но, честное слово, всё делается, и всё — реальность. Мы с Мулей решили до поездки — посылку, чисто-продовольственную, та́к у тебя будет — вдвое, п<отому> ч<то> он своим чередом повезет. А та́к — хоть немножко отляжет от сердца. Описывать посылки не буду, всё будет непортящееся, насущное и приятное. Муля получил твой добавочный список, всё будет (опять — будет!) сделано, словом, будет та минута, когда всё это — доедет. Мы с Мулей как раз получили гонорары. Но про платья (подарок) я тебе все-таки напишу, оба летние, одно полотняное суровое с воротничком, другое сизое шелковистое, отлично стирающееся, можно даже не гладить, юбка — моя вечная летняя — в сборах (можешь переделать на складки), а лиф в талию, с огромными пузырями-рукавами, застежка на спине, совсем не маркое и не мявкое[834]. «Глазки да лапки»…[835] Я очень тронута, что тебе хочется носить пестрое, мы тебя пестротой зальем, Муля уже полтора года как закупает косынки. Очень хорошо, что ты остриглась — я так и думала. Защемки пришлем, вообще не беспокойся все́ мелочи — будут, даже то, о чем ты не подумала[836]. Очень тронута, что ты интересуешься моими переводами, их вышло уже порядочно, а еще больше — выйдет, и все́ хвалят, о́чно и заочно. Кончаю своих Белорусских Евреев — эту книгу переводим втроем, Державин, я, и еще один[837], — потом будут грузины, потом — балты. Мой лучший перевод — Плаванье — Бодлэра[838], п<отому> ч<то> подлинник — лучший. Это — моя главная жизнь. Меня единогласно провели в Групком и в Профсоюз[839].

Пожалуйста, радуйся башмакам! Они чудные и вечные, можно носить без калош, но есть специальные ботики. Вообще, не унывай, да ты и так — молодец!

Мама

Твое письмо получила и ответила.

Впервые — Письма к дочери. С. 43–45; СС-7. С. 747. Печ. по НИСП. С. 421–422.

12-41. А.С. Эфрон

Москва, Покровский буль<вар>,

д<ом> 14/5, кв<артира> 62 (4 подъезд)

16-го мая 1941 г.

Дорогая Аля! Мур, уходивший в школу, увидел в щели ящика письмо — и оно оказалось твоим. Урра! А мы как раз вчера с Мулей горевали, что так давно от тебя — ничего, и Муля, после ряда утешительных предположений, сам себе, тихо: — От своего оптимизма я когда-нибудь повешусь.

Сначала о деловом: тебе 26-го отосланы две продовольственные посылки, общим весом 16 кило. В них — всё, плюс чулки. Это — первая (грузная) ласточка. Вещи Муля повезет сам, но мы узнали, что без разрешения отсюда — ехать бессмысленно. Значит, в нем — дело. Мы вчера с Мулей очень подробно об этом говорили, у него всякие надежды, и слово его — твердо: не поехать я не могу, в этом моя жизнь. Слыхала я, что его просьба должна быть подтверждена твоей, но об этом он тебе сам напишет подробно. Теперь опишу тебе пальто (хотя не по сезону!): собственно, черная шинель, с бантовой складкой сзади, и очень большим запа́хом: ширины мы не убавляли, — на шерстяной вате и черном сатине. Моя шуба (на черном баране, вроде медведя) безумно-тяжела, иначе послала бы ее. Пальто очень складное, но, конечно, рабочее. Валенки — чудные, это мой первый тебе подарок, еще в октябре 1939 г.: серые, легкие и теплые, к ним — калоши. Моржёвые — большие и широкие, рассчитаны на шерстяные чулки, но совсем не жесткие, я их вот уже почти год мажу специальной моржёвой мазью. К ним — ботики. Постараемся добыть еще одну пару, новую, полегче, — моржёвые тяжеловаты, но зато без сносу. В таких ушел папа. На днях носили с Мулей ему вещи, целый огромный, почти в человеческий рост, мешок, сшитый Зиной по всем правилам, с двойным дном, боковыми карманами и глазками для продержки, всё без единой металлической части. Так как в открытке было только «принесите вещи такому-то», то я уж сама должна была решить — что́, и многое мне вернули: валенки, шапку, варежки, непромок<аемое> пальто, вязаную куртку, ночн<ые> туфли, подушку и галстук. Зато приняли: его серое пальто, положенное на шерстяную вату, новые гигантские башмаки, черные, с калошами 15 номер! (искала две зимы!), Мурин почти новый костюм, невидный, но замечательный, подаренный ему твоей тезкой Ариадной[840] — а новый будет лежать и ждать + 4 п<ары> штанов (2 п<ары> шерст<яных>, 2 п<ары> простых), 2 нижних рубашки, 3 верхних, две простыни, две наволочки, 6 платков и, в конце концов — одеяло, его, вязаное, к<оторо>го сначала никак не хотели брать, но вдруг — в последнюю минуту — взяли. На платочках, его подарке, была моя метка, — и это был весь мой привет. Но сейчас у меня — гора с плеч, ведь это всё шилось, покупалось, нафталинилось — та́к, на авось, в полной неизвестности. В последнюю минуту закрепила всё пуговицы, а Зина штаны положила на подкладку, кроме того есть жилет — на заплаты, а вместо летнего он может носить свое брезентовое, в к<отор>ом ушел, если только догадается снять барана. К сожалению не взяли еще летних штанов, парусиновых, синих, и тюбетейки, но зато взяли сюэдинковую[841] новую кэпку. Но, вообще, как видишь, взяли 3/4, и были очень милы. Это было 5-го мая, а 10-го передачу приняли. А больше о нем не знаю ничего.

Может быть, если Муля задержится (не от него зависит!) пошлю тебе посылочкой два летних платья, своих, новых: одно темно-сизое, чудный цвет, шелковистое, но не шелковое, с огромными рукавами и широчайшей юбкой, другое простое серое полотняное из «номы», оба чудно стираются. И несколько косыночек, их у нас для тебя множество: и мои привозные, и Муля накупил. А вещи я получила по суду, т. е. вернули мне их до суда, только пришлось уплатить более тысячи за хранение, зато вернули абсолютно-всё, и вещественное и бумажное.

О себе: я за это время перевела: Важа Пшавела — поэма Барс, поэма — Гоготур и Апшина, поэма Этери (всего около 2.500 строк), 2 баллады о Робин Гуде с английского, немецкие и франц<узские> песенки (народное), ряд переводов с болгарского, ряд переводов с ляхского (разновидность чешского). Плаванье Бодлэра (мой лучший перевод!), полсборника Белорусских Евреев (только что закончила), ряд стихов украинского поэта Франко, вроде Надсона, ряд стихов молодых польских поэтов (один — замечательный![842]), и сейчас, кажется, буду делать ряд новых текстов к песням Шуберта[843], т. е. — если не ошибаюсь — Гёте, это уж — заказ Консерватории. Я очень дружна с Нейгаузом[844], он обожает стихи. Вообще, всё было бы чудно —. Пока, в печати, появился: Барс, болгары, ляхи, а поляков моих читали по радио, и я получила за чтение 150 р<ублей>, — по соседству от твоей бывшей службы[845]. Меня заваливают работой, но так как на каждое четверостишие — будь то Бодлэр или Франко — у меня минимум по четыре варианта, то в день я делаю не больше 20-ти строк (т. е. 80-ти черновых), тогда как другие переводчики (честное слово!) делают по 200, а то и 400 строк чистовика. Меня приняли в Групком Гослитиздата, теперь я член проф<ессионального> союза, и мы с Муром приписаны к амбулатории. Выплачиваю понемножку долги Литфонду[846], вчера внесла очередные 100 руб<лей>. Меня все́, почти все́, очень любят, и очень ценят мою работу. Подружилась с Н<иколаем> Н<иколаевичем> Асеевым, т. е. это он со мной решил дружить, прочтя какой-то мой перевод, и даже скажу — какой: про какую-то бабку, которая варила пиво и потом повесилась, предварительно сорвав распятье с гвоздя, — на том же гвозде[847]. Это произвело на него сильное впечатление, и теперь мы — друзья. Он строит себе дачу — не доезжая до Голицына — и уже зовет в гости, а я уговариваю завести большого простого пса, деревенского (в Москве только породистые), и вообще даю советы по устройству.

Борис[848] всю зиму провел на даче, и не видела его с осени ни разу, он перевел Гамлета и теперь, кажется, Ромео и Джульетту, и кажется хочет — вообще всего Шекспира. Он совсем не постарел, хотя ему 51 год, — чуть начинает седеть. У него чудный мальчик[849], необычайной красоты, и это — вся его любовь. Про жену он начинает спрашивать знакомых: — А может быть она — не красавица?? Написал и напечатал два чудесных стихотворения про жару и ночь. Там есть такая строка: «Кувшин с водою и цветами»[850] — это он, остыв от работы на огороде. Огород у него — феноменальный: квадратная верста, и всё — огурцы. Я была у него раз на даче, прошлой осенью. — У Мура на днях экзамены. По гуманитарным наукам — пока сплошное отлично, по остальным — сплошное посредственно, кроме геометрии — хорошо. Он необычайно-серьезен, накупает книги о критике (некоторые, потом, быстро продает), ходит в концерты, и никуда со мной ходить не хочет — никогда, а если когда и идет — в гости, то силком, как волк на аркане. Близких друзей у него нет, но в школе его любят все́. Летом мы никуда не собираемся: через два месяца мне нужно уплатить вперед пять тысяч за комнату, по договору: 4.200 за комнату, 750 р<ублей> за ремонт — к<отор>ый будет сделан, когда я выеду, но платить нужно заранее. Но у нас есть кусочек балкона, на к<отор>ый ход из окна, и я вчера размазала окно, и сейчас сижу с открытым (окно итальянское, открываются боковые створки) и гляжу на вербу в банке, — это мое любимое дерево, самое неприхотливое, и моя уже дала зеленые ростки и белые корешки. А Мур нынче идет за паспортом, — наконец, добился! было трудно, п<отому> ч<то> не было метрики, а без паспорта нельзя, п<отому> ч<то> уже 16 лет. А про имянины[851] его мы забыли, напомнила Лиля и обещала просроченный пирог. Лиля и Зина тебе писали, также Нина, у к<отор>ой новая работа, рядом со мной, теперь будем чаще видеться. И Нина просила передать, что вообще будет тебе писать, и мечтает, чтобы и ты — ей. Она — прелестная, только жаль, что хворая: болит когда-то сломанная рука: «костная мышь», к счастью ей сейчас не надо писать на машинке. Буду летом ездить с ней в Сокольники, она всё вспоминает, как вы — ездили, и помнит все́ семейные праздники, и вообще все́ даты. — Аля, не нужно ли тебе кроме черного ватного пальто — мое синее кожаное, на осень? Оно на шерст<яной> подкладке, не новое, но вполне приличное и непромокаемое — абсолютно. Не тяжелое. Очень рада, что выбрала — шаль: темно-синяя, мягкая, теплая, с толстой бахромой, подарок Веркиной матери, она в нее заворачивалась с внучкой! Куртку коричневую и куртку верхнюю вязаную пришлю с Мулей, вместе со всем. Ответь про кожаное пальто{235}, ты в него вполне влезешь, и будет оно тебе несколько ниже колен. Мечтаю как будешь получать наши продов<ольственные> посылки: кажется, ничего не забыли! Морковь привезет Муля, он не смог за ней зайти, п<отому> ч<то> его торопили отъезжающие. До свидания! Целую. Не хворай. Держись. Бодрись. Пишу часто.

<Приписка на полях:>

От тебя получила: записку через Мулю, письмо Муру и сегодняшнее, от 2-го мая, шло 14 дней, и самое главное — дошло! До свиданья. Люблю. Помню. Стараюсь. May

Прилагаю маленькую паспортную карточку Мура

Впервые — Письма к дочери. С. 45–50; СС-7. С. 748–750. Печ. по НИСП. С. 422–425.

13-41. А.С. Эфрон

16-го мая 1941 г.

Москва, Покровский буль<вар>,

д<ом> 14/5, кв<артира> 62 (4 подъезд)

Дорогая Аля!

Только что — твое большое письмо, от 2-го мая, шло 14 дней. Всё утро писала тебе ответ[852] — 4 мелких страницы, авось дойдет, — уже опущено. 26-го тебе отправлены были две продовольственных посылки, весом 16 кило обе, там — всё, даже печёночный экстракт[853]. Угостишься, и других угостишь, и посылать будем непрерывно. Муля очень собирается ехать, но — оказывается — нужно достать разрешение здесь. Этим и занят. Я тоже приеду, но позже. Муля не только не отошел, но лез (как и Лиля) с нами в самое пёкло. Вещи папе передали[854], и передачу 10-го приняли, а больше не знаю о нем ничего. У Мура на днях экзамены, послала тебе в письме его паспортную карточку. Аля, если бы ты знала, как я скучаю по тебе и папе. Мне очень надоело жить, но хочется дожить до конца мировой войны, чтобы понять: что — к чему. У нас радио, слушаем все́ вечера, берет далёко, и я иногда как дура рукоплещу — главным образом — высказываниям здравого смысла, это — большая редкость, и замечаю, что я сама — сплошной здравый смысл. Он и есть — ПОЭЗИЯ. Не хворай, пожалуйста, дождись. Вещи свои я получила по суду, летом 1940 г., но до суда не довели, та́к отдали. Не нужно ли тебе кожаное пальто[855], скромное, на теплой подкладке, абсолютно-непромокаемое? Ответь! Целую. Пиши. Пишу.

Мама

Впервые — Письма к дочери. С. 51. СС-7. С. 750–751. Печ. по НИСП. С. 426.

14-41. А.С. Эфрон

Москва, 18-го мая 1941 г., воскресенье

Дорогая Аля! Сегодня — тридцать лет назад — мы встретились с папой: 5-го мая 1911 г. Я купила желтых цветов — вроде кувшинок — и вынула из сундучных дебрей его карточку, к<отор>ую сама снимала, когда тебе было лет четырнадцать — и потом пошла к Лиле, и она конечно не помнила. А я все́ годы помнила, и, кажется, всегда одна, п<отому> ч<то> папа все́ даты помнит, по как-то по-сво́ему. 16-го отправила тебе большое письмо с Муриной паспортной карточкой от 15-го, в ответ на твое, от 2-го мая, к<отор>ое шло 2 недели. Повторяю: разрешение на свидание нужно хлопотать отсюда, так Муле сказали, и он этим занят. Надеюсь, что когда получишь эту открытку, посылки (две) уже дойдут. Тогда сразу начнешь поправляться, а мы всё время будем посылать. Такой вопрос, вернее совет: если тебе надоели некоторые носильные вещи, напр<имер> летние платья, не раздашь ли ты их там, в обмен на новые, когда их привезет Муля, чтобы не загромождать себя слишком веским мешком. Напиши на всякий случай, что́ очень надоело или опротивело, чтобы я тут же нашла замену, чтобы успела ее обдумать. Очень советую тебе согласиться на синее кожаное пальто, оно скромное, теплое, легкое и абсолютно-непромокаемое. Вязаные куртки (верхнюю и нижнюю) и коричневую под замшу — пришлю, вообще — ничего не забуду, только бы у Мули скорей выяснилось… У Мура завтра первый экзамен — алгебра, но он как всегда абсолютно-спокоен: сильное чувство судьбы. Я вчера отложила для тебя целую пачку маленьких фотографий, — тебя в детстве, Мура, нас всех порознь и вместе, на́ море и в горах, постепенно буду посылать. Да! Когда Муля поедет — в чем везти вещи (носильные): сундучок? мешок? что удобнее? Ответь, и не забудь про кожаное. Целую, скучаю. У нас холодюга, вчера был снег.

May

<Приписка на полях:>

У меня для тебя Альманах Дружбы Народов с моим Барсом и № 5 «Знамени» с моим переводом старого евр<ейского> поэта[856].

М<ожет> б<ыть> пойдет моя проза о Пушкине[857].

Впервые — Письма к дочери. С. 52–53. СС-7. С. 751. Печ. по НИСП. С. 426–427.

15-41. А.С. Эфрон

Москва 23-го мая 1941 г.

Дорогая Аля, мне очень неприятно, что я ничего твердого не могу тебе написать о Мулином приезде — я знаю, что это для тебя главное — но мне он о ходе своих хлопот подробно не рассказывает, вообще, он безумно занят, и видимся мы с ним сравнительно редко, чаще — созваниваемся. Знаю только, что он всё делает и сделает, а подробности он наверное тебе пишет сам. Да! Ужасно жаль, что он тебе моего Барса (Альманах Дружбы Народов) отправил без моей надписи, я так хотела тебе его надписать, п<отому> ч<то> это мой первый перевод, сразу после Болшева и полусуществования у Лили — как только у меня оказался стол. Вчера Мур купил для тебя Новый Мир и Октябрь, в Н<овом> М<ире> парижские стихи Эренбурга и хороший рассказ еврейского писателя Переца «Эпидемия», и повесть сказительницы Голубковой «Два века в полвека», и большая биография Крамского[858], вообще — интересный номер — Аля, я перепутала: это — в «Октябре», — а стихи Эренбурга — в Нов<ом> Мире. Словом, получишь и прочтешь. Сегодня я в последний раз прикладываю руку к своим Белорусским Евреям, мне там заменили, т. е. подменили ряд строк, но я все́ расчухала — и взвыла — и настояла на своих. Книгу переводили трое: Державин, Длигач[859] и я, и выходит она в срочном порядке[860]. А сейчас мне предложили — из Консерватории — новые тексты к гётевским песням Шуберта: песни Миньоны. Не знаю те́х переводов, но знаю, что именно эти вещи Гёте — непереводимы, не говоря уже о пригнании их к уже существующей музыке: ведь Шуберт-то писал — с Гёте, а я должна — чтобы можно было петь — писать с Шуберта, т. е. не с Гёте, а с музыки. Но даже вне этого: вот дословный перевод одной из лучших — все́ лучшие! — тогда скажем: моей любимой песни Миньоны: — О, дай мне казаться, пока я буду (сбудусь, но это уже — толкование), а размер онегинский, не вмещающий. Такие вещи можно переводить только абсолютно-вольно, т. е. в духе и в слухе, но — неизбежно заменяя образы, а я этого — на этот раз — не хочу и не могу, ибо это — совершенно. Поэтому — отказываюсь: пусть портят: фантазируют или дают рифмованный подстрочник — другие. Для песен Миньоны сто́ит изучить язык. С такими требованиями к себе — ты сама понимаешь, что мне работать труднее, чем кому бы то ни было. Я сама себе препятствие. Моя беда, что я, переводя любое, хочу дать художественное произведение, которым, часто, не является подлинник[861], что я не могу повторять авторских ошибок и случайностей, что я, прежде всего, выправляю смысл, т. е. довожу вещь до поэзии, перевожу ее — из царства случайности в царство необходимости, — та́к я, недавно, около месяца переводила 140 строк стихов молодого грузина, стараясь их осуществить, досоздать, а матерьял не всегда поддавался, столько было напутано: то туманы — думы гор, то эти же туманы — спускаются на горы и их одевают, так что́ же они: думы — или покров? У автора — оба, но я так не могу, и вот — правлю смысл, и не думай, что это всегда встречается сочувственно: — «У автора — не так». — «Да, у автора — не так». Но зато моими переводами сразу восхищаются чтецы — и читатели — п<отому> ч<то> главное для них, как для меня — хорошие стихи. И я за это бьюсь. — Прости, что так много о себе, но мне, в общем, не с кем об этом говорить. Но, чтобы закончить: недавно телеф<онный> звонок из «Ревю де Моску»[862], — у них на руках оказались мои переводы Лермонтова, хотят — Колыбельную Песню, но — «замените четверостишие». — Почему? — Мне оно не нравится. — И так далее. Я сказала: — Я работала для своей души, сделала — как могла, простите, если лучше не могу. — И всё. — Не могу же я сказать, словами сказать, что мое имя — достаточная гарантия.

Аля! Приобретение в дом: я обменяла своего Брейгеля[863] — огромную книгу репродукций его рисунков — на всего Лескова, 11 томов в переплете, и даже — переплетах, п<отому> ч<то> разные, и весь Лесков — сборный, но — весь. Я подумала, что Брейгеля я еще буду смотреть в жизни — ну́, раз десять — а Лескова читать — всю жизнь, сколько бы ее ни оставалось. И у меня остаётся еще другой Брейгель: цветной, такой же огромный, и которого уже не обменяю ни на что. Лесков — самый подержанный — сто́ит не меньше 350 руб<лей>, и я бы навряд ли его когда-нибудь купила. А так — тебе останется, п<отому> ч<то> Мур навряд ли его будет любить.

— Перекличка. Ты пишешь, что тебе как-то тяжелее снести радость, чем обратное, со мной — то же: я от хорошего — сразу плачу, глаза сами плачут, и чаще всего в общественных местах, — просто от ласковой интонации. Глубокая израненность. Но я — от всего плачу: просто открываю рот как рыба и начинаю глотать (давиться), а другие не знают куда девать глаза.

У Мура сейчас экзамены, сдал алгебру на «хорошо» и физику на «посик» (так у них неясно зовут «посредственно»)[864], а нынче — такое происшествие: сидим у стола: он за учебником литературы, я за своими Белорусскими Евреями, — половина десятого — в коридоре гремят каменщики (капитальный ремонт, по всему дому сменяют газ) и — нечто вроде легчайшего стука. Да. Стучат. Ученица. — «Здесь живет такой-то? Так что ж он не идет на экзамен??» Оказывается — экзамен (сочинение) в 9 ч<асов> утра, а он твердо был уверен, что в 12 ч<асов> и вообще мог уйти на бульвар читать газету, или (мания!) стричься… Хорошо еще, что школа — рядом. Рассеянность его неописуема: из-за ремонта не ходит лифт, так неизменно, проскакивая 7-ой этаж, подымается на чердак, на метро едет в обратном направлении, платит за плюшку и забывает взять, берет — и забывает съесть, только одно помнит: калоши, с таким трудом давшиеся — из-за непомерности номера (14, но папе я достала и передала — 15-тый!!) — которые он держит в парте и с которых глаз не сводит — к великому изумлению учеников и учителей. В письме от 16-го я послала тебе его паспортную карточку. Твое последнее письмо (второе) было от 2-го мая, получила его 16-го, и в тот же день ответила, а 18-го (в день нашей встречи с папой 30 лет назад) отправила тебе открытку. — Дошли ли посылки?? Если да, жажду знать ка́к получила. Пиши про здоровье. Я тоже — мгновенно простужаюсь, всю зиму из простуды не вылезала, простудила себе (сама виновата) всю зиму лежа у незамазанного окна (там — еда) весь правый бок: плечо, легкое, руку, всё — ноет, и руку без боли не могу поднять, невралгия или ревматизм, какая-то гадость, но м<ожет> б<ыть> пройдет летом. У нас не май, а октябрь, но м<ожет> б<ыть> и лучше, у меня от хорошей погоды — лютая тоска, а та́к — серо, и как будто ничего… В том письме подробно писала тебе про папину вещевую передачу: взяли всё основное, кроме очень уж зимнего (валенки, мех<овая> шапка, такое) и подушки. Списка не было, поэтому я в точности не знала, что можно, и понесла на авось — всё. Теперь у него прочный (Мурин) костюм, хорошие башмаки, с калошами, серое пальто, положенное на шерст<яную> вату, и белье, и носки (всякие), словом — всё основное.

Скоро получишь книжную посылочку. А пока — целую тебя, желаю здоровья и бодрости.

Посылаю: нас с Муром на лесенке, и Мура — трехлетнего, в парке. У меня для тебя множество карточек.

May

Впервые — Письма к дочери. С. 53–58. СС-7. С. 752–754. Печ. по НИСП. С. 427–430.

16-41. Т.Н. Кваниной

Москва, 25-го мая 1941 г.

Милая Таня, Вы совсем пропали — и моя Сонечка[865] тоже — и я бы очень хотела, чтобы вы обе нашлись.

Позвоните мне — лучше утром, я до 12 ч<асов> всегда дома — К-7-96-23, и сговоримся, — только не очень откладывайте.

Целую Вас. Н<иколаю> Я<ковлевичу>[866] сердечный привет.

МЦ.

Впервые — ВРХД. 1979. № 128. С. 188 (публ. В.А. Швейцер). СС-7. С. 705. Печ. по СС-7.

17-41. А.С. Эфрон

Москва, 29-го мая 1941 г., четверг

Дорогая Аля, узнала от Мули, что ты получила книги и, в частности моего Барса, только жалею, что отослал без моей надписи, — я так хотела тебе его надписать, — ведь это была моя первая работа, сразу после Болшева и Лили, как только у меня оказался стол[867]. Скоро выходит очередная Дружба Народов, с моими поляками и частью моих евреев, пришлю непременно[868]. — Твое последнее письмо (второе), от 2-го мая, получила 16-го, 16-го же ответила, а 18-го отправила открытку — так как это было тридцатилетие нашей встречи с папой — вспомнил ли? — 5/18 мая 1911 г., в Коктебеле, и 22-го или 23-го еще письмо, и Мур — письмо, с двумя старыми фотографиями. В том, от 16-го была Мурина паспортная карточка — от 15-го, п<отому> ч<то> паспорт он, наконец, получил, и даже — книжку, и даже — на пять лет. У него сейчас экзамены. Сочинение — Родина в Слове о Полку Игореве — отлично, и устная литература (отвечал последним и вытащил первый билет!) — отлично. Черты классицизма в Недоросле. — Оды Ломоносова. — Творчество Пушкина до 1817 г. Вообще, он лучший ученик по русскому: к нему обращаются за правильностью ударений, и нужно сказать, что филологическое чутье у него — непогрешимое. Завтра — геометрия, потом анатомия, и — конец делу венец — (тьфу, тьфу!) — французский.

— Неожиданно вернулась с Кольского Полуострова половина наших хозяев, а именно хозяйка со старшей девочкой[869], к<отор>ая, катаясь с горы на санках, налетела на телегр<афный> столб и раздробила себе тазобедренную кость. На днях приедет хозяин с младшей девочкой (2½ года), но, кажется, опять уедет, п<отому> ч<то> у него договор на 2 года. Не знаю, что́ будет с нами, т. е. удовлетворится ли хозяйка (очевидно, остающаяся) — хотя и громадной, но одно́й комнатой на четырех человек: себя, старшую дочь и двух младших. Если нет, кому-н<и>б<удь> из жильцов придется съезжать, м<ожет> б<ыть> — нам, п<отому> ч<то> такая возможность, с предупреждением за месяц, оговорена в договоре. Жаль будет района, просторного и тихого, бульвара, вида, газа, близости метро и трамваев, с трудом усвоенной местности. И, вообще, кошмар переезда — неизвестно куда: ведь мы эту искали месяцев шесть. Но, может быть — обойдется.

У нас нынче заканчивается капитальный ремонт, длившийся 2 месяца — меняли газовые трубы — и мы жили, засыпанные известкой, не только мы, но всё: еда, даже покрытая, книги, одежда, — всё было седое. Коридор был груда развалин: сначала выбили полстены, потом пробили потолок, потом — пол, и я свои огромные кипящие кастрюли носила, танцуя с уступа на уступ или крадясь под балками, и раз чуть не провалилась в нижний этаж, пока еще не заложили досками, — из нашей квартиры в нижнюю и та́к — семь этажей подряд — до самого низу — был сплошной пролёт, и весь дом жил одной жизнью — очень громкой. Но нынче — кончено.

— Милая Аля, дошли ли, наконец, посылки, и как получила, открывала, вынимала и т. д… напиши подробно. Муля мне сказал, что обо всех приездных делах пишет тебе сам, чем с меня снимает гору: я знаю, что это для тебя — главное, а я как-то не решаюсь его расспрашивать, знаю, что малейшую удачу сообщит сам. Вчера была у Лили, она всю зиму болеет (сердце и осложнение на почки, должна есть без соли, и т. д.), — месяца два не встает, но преподавание продолжает, группа из Дома Ученых, к<отор>ую она ведет, собирается у нее на дому, и вообще она неистребимо-жизнерадостна, — единственная во всей семье, вернее — точно вся радость, данная на всю семью, досталась — ей. Она очень обрадовалась, узнав, что ее весточка дошла. Дошло ли письмецо Нины? Всё твои вещи: игрушки и книги и много карточек, не говоря уже о крупном, у Лили в полной сохранности, и я ни одной из твоих книг, мне предназначенных, не взяла, — слишком грустно! — но читала их, с грустью и благодарностью, когда мы там жили, по ночам, под твоим же зеленым одеялом. Усыновила я — временно — только твою лубяную банку, держу в ней бусы.

Это — пустяки, но м<ожет> б<ыть> тебе будет интересно: из болшевского хозяйства уцелела твоя детская ванна, спасавшая и спасающая меня, твоих два ножа и тот «с головкой», который мне вернули вторженцы, приняв львиную голову за женскую, — и еще ряд мелочей, и каждая — живая растрава. Из твоих вещей, вообще, не пропала ни одна: все́ были увезены Мулей и Ниной, да и наше долго было цело, п<отому> ч<то> мы с Мулей наезжали и топили хворостом моего запаса, но потом из-за дальности расстояния (Голицыно — Болшево) и лютости зимы и, главное, Муриных непрерывных болезней — не смогли, и тут-то и взломали, и вселились, и разграбили, теперь их уже нет, дача отошла Экспортлесу[870]. Помнишь огород и белую лошадь, которая в одну из последних ночей всё пожрала и потоптала? Как мы ее гоняли! Она была спутанная, страшная, ночь была черная, до сих пор слышу ее топот. Мура тогда подняли с постели и мы втроем гонялись[871]. Я больше никогда не буду жить загородом.

Папе 27-го передачу приняли и я подала очередную просьбу о продовольственной. О вещевой тебе уже писала, повторю вкратце: так как я не знала что́ — я принесла все, и все основное приняли, не приняли только очень зимнего (две зимы искала ему валенки и, наконец, нашла: гигантские! лежат в шкафу в нафталине) и еще подушку. Но все-таки он будет одет. Его серое пальто Зина положила на шерст<яную> вату, сделали и снимающийся меховой воротник. О пальто (пишу в каждом письме, прости за скуку!) — нужно ли тебе мое синее, хотя поношенное и не очень уж синее, но прочное, теплое, легкое и абсолютно-непромокаемое? Лиля и Муля говорят, что оно как-то неуместно, но тебе видней и только ты можешь решить. Ведь с одним черным (новым) ты не обойдешься. Все́ другие поручения помню и выполню — только бы Муля поскорей собрался!

Мечтаю послать тебе два номера Интернациональной Литературы с романом негрского писателя Райт’а — Сын Америки[872]. Ничего страшнее я не читала. Очень сильная вещь, но какая-то невыносимая, во всяком случае — не по моим силам. Вчера читала до 3 ч<асов> утра и во сне сочинила конец, и каков мой ужас, когда — оказывается — еще пятьдесят страниц мытарств! Мне очень интересно что ты о ней скажешь. А та́к — перечитываю сейчас — Лескова, к<оторо>го не читала с 1913 г., когда жила в Феодосии[873].

Конец мая, а серо́, холодно, дожди, деревья еле и вяло запушились, но мне так легче: совсем не хочется лета с его роскошью и радостью. Никуда не поедем, будем ездить загород к Лиле и к одной старушке-переводчице[874], к<отор>ая очень нас любит с Муром. У меня от мысли о за́городе — просто содроганье. Пиши о погоде — у вас, как идет весна, есть ли новое в севере. Мне все советуют съездить в Коктебель, ни за что не поеду — никогда — и никто не хочет понять — и расхваливают: красоты природы, веселье жизни. Я недавно подумала, что привязанность дело длительное: чтобы привязаться, нужно сжиться, а у меня уже времени на это нет, да и охоты, да и силы. Кончаю, нужно греть ужин, и хочу чтобы письмо пошло нынче же. В последнем послала тебе Мура — маленького, в парке, и нас с Муром в 1935 г., на лесенке. Вот еще две, была бы счастлива, если бы дошли.

<Рукой Г. С. Эфрона:>

Милая Аля, пишу на свободном мамином кусочке. Экзамены идут хорошо. Завтра — геометрия. Испытания надоели — скоро кончатся. Но все-таки с кем-то разговариваешь, общаешься. У нас в доме кончается ремонт. Сижу дома и слушаю радио.

Целую крепко.

Мур

Впервые — Письма к дочери. С. 58–63; СС-7. С. 754–756. Печ. по НИСП. С. 432–435.

18-41. А.С. Кочеткову

Дорогой Александр Сергеевич!

У нас перестал действовать телефон, м<ожет> б<ыть> совсем, м<ожет> б<ыть> временно — не знаю.

Мы остаемся на прежнем месте, так как нигде новых жильцов не прописывают.

Вся надежда — на дачу[875].

Нынче я от 6 ч<асов> до 8 ч<асов> в Клубе Писателей на лекции П<ротиво>-В<оздушной> Х<имической> О<бороны>, оттуда пойду домой и буду Вас ждать.

Еще я дома с утра часов до четырех, — как Вам удобнее. Очень нужно повидаться.

Очень растерянная и несчастная

МЦ.

10-го июня 1941 г.

Впервые — НП. С. 621. СС-7. С. 708. Печ. по СС-7.

19-41. Ф.В. Кельину

Милый Федор Викторович![876]

У меня осталось два стихотвореньица Лорки: «Ноктюрн» и De Profundis[877], и если нужно — еще, с удовольствием сделаю еще. Позвоните мне, пожалуйста, К-7-96-23 (с утра до 1 ч<асу>) — как Вам понравилось сделанное, нет ли сомнений, ибо некоторых испанских деталей пейзажа я могу не знать. Вообще, я бы охотно с Вами встретилась, если — если Вас не слишком срочно и близко задели события[878]. Тогда Вам не до меня.

Я, например, не знаю русского современного ударения Кордо́вы (для меня — Кордо́ва), и De Profundis’a не сделала, п<отому> ч<то> там Андалу́зия (нельзя — Де Андалусия!)[879] и Кордо́ва[880], которую м<ожет> б<ыть> необходимо Ко́рдова? Как согласовать?

Итак, очень буду ждать звонка,

Сердечный привет. Мне очень понравился Лорка, Вы для меня хорошо выбрали.

МЦ.

27-го июня 1941 г., пятница.

Впервые — «Мне очень понравился Лорка…». Звезда. 2009. № 6. С. 155 (публ. К.М. Азадовского). Печ. по тексту первой публикации.

20-41. Е.Я. Эфрон

14-го июля 1941 г. <Пески Коломенские>[881]

Дорогая Лиля! Пишу Вам из Песков, куда мы уехали 12-го. Был очень сложный и жаркий переезд, половину необходимых вещей забыли. Последние дни из-за газа и неналаженного примуса почти ничего не ели. Вообще, были очень трудные дни.

Умоляю Веру сходить за меня, я действительно не могла, было очень плохо с сердцем. Нынче отдали паспорта в прописку, вернут в конце недели, тогда съезжу в Москву и на авось зайду к Вам, хотя надеюсь, что вы обе тоже в деревне.

Скоро начнем с Котом работать в колхозе, нынче я на полном солнце с 11 ч<асов> до 1 ч<асу> полола хозяйкин огород, чтобы испробовать свои силы, и ничего. Но не знаю, как будет с другой работой, притом каждодневной. Очень, очень прошу Веру заменить меня, это просто необходимо, а то рукопись потеряется[882]. Целую вас обеих. Я еще очень плохо сплю, но с сердцем немножко лучше.

Марина

Впервые — НИСП. С. 439. Печ. по тексту первой публикации.

21-41. Т. Имамутдинову

16 августа 1941 г.[883]

Уважаемый тов<арищ> Имамутдинов!

Вам пишет писательница-переводчица Марина Цветаева. Я эвакуировалась с эшелоном Литфонда в гор<од> Елабугу на Каме. У меня к Вам есть письмо от и<сполняющего> о<бязанности> директора Гослитиздата Чагина[884], в котором он просит принять деятельное участие в моем устройстве и использовать меня в качестве переводчика. Я не надеюсь на устройство в Елабуге, потому что кроме моей литературной профессии у меня нет никакой.

У меня, за той же подписью, есть письмо от Гослитиздата в Татгосиздат[885] с той же просьбой. На днях я приеду в Казань и передам Вам вышеуказанное письмо[886].

Очень и очень прошу Вас, и через Вас Союз писателей сделать всё возможное для моего устройства и работы в Казани.

Со мной едет мой 16-летний сын.

Надеюсь, что смогу быть очень полезной, как поэтическая переводчица.

Марина Цветаева.

Впервые — газета «Новая Кама». Елабуга. 1966. 11 февр. (публ. Р.А. Мустафина). СС-7. С. 708. Печ. по ксерокопии с оригинала с уточнением даты.

22-41. Совету Литфонда

<Чистополь>[887]

В Совет Литфонда.

Прошу принять меня на работу в качестве судомойки в открывающуюся столовую Литфонда[888].

М. Цветаева

26-го августа 1941 г.

Впервые — Время и мы. Нью-Йорк; Иерусалим; Париж. 1982. № 66. С. 231 (публ. Л.К. Чуковской). СС-7. С. 709. Печ. по СС-7.

23-41. Г.С. Эфрону

<31 августа 1941 г.>[889]

Мурлыга! Прости меня. Но дальше было бы хуже. Я тяжелобольна, это — уже не я. Люблю тебя безумно. Пойми, что я больше не могла жить.

Передай папе и Але — если увидишь — что любила их до последней минуты и объясни, что попала в тупик.[890]

Впервые — Белкина М.И. С. 282. СС-7. С. 709. Печ. по НИСП. С. 439.

24-41. <ПИСАТЕЛЯМ>

<31 августа 1941 г.>

Дорогие товарищи!

Не оставьте Мура. Умоляю того из вас, кто может, отвезти его в Чистополь к Н<иколаю> Н<иколаевичу> Асееву. Пароходы — страшные, умоляю не отправлять его одного. Помогите ему и с багажом — сложить и довезти в Чистополь. Надеюсь на распродажу моих вещей.

Я хочу чтобы Мур жил и учился. Со мною он пропадет. Адр<ес> Асеева на конверте.

Не похороните живой! Хорошенько проверьте.

Впервые — Белкина М.И. С. 282–283. СС-7. С. 710. Печ. по СС-7.

25-41. Н.Н. Асееву и сестрам Синяковым

<31 августа 1941 г.>

Дорогой Николай Николаевич!

Дорогие сестры Синяковы![891]

Умоляю Вас взять Мура к себе в Чистополь[892] — просто взять его в сыновья — и чтобы он учился. Я для него больше ничего не могу и только его гублю.

У меня в сумке 150 р<ублей> и если постараться распродать все мои вещи…

В сундучке несколько рукописных книжек стихов и пачка с оттисками прозы[893].

Поручаю их Вам, берегите моего дорогого Мура, он очень хрупкого здоровья. Любите как сына — заслуживает.

А меня простите — не вынесла.

МЦ.

Не оставляйте его никогда. Была бы без ума счастлива, если бы он жил у вас.

Уедете — увезите с собой.

Не бросайте[894].

Впервые — Белкина М.И. С. 283. СС-7. С. 710. Печ. по СС-7.

Дополнение

1910

А.С. Калин

<17 января 1910 г. >

Ане Калин.

(Эльфочке Аните)

Запела рояль неразгаданно-нежно

Под гибкими ручками маленькой Ани.

За окнами мчались неясные сани,

На улицах было пустынно и снежно.

Воздушная эльфочка в детском наряде

Внимала тому, что лишь эльфочкам слышно.

Овеяли тонкое личико пышно

Пушистых кудрей беспокойные пряди.

В ней были движенья таинственно-хрупки<.>

— К<а>к будто старинный pastel{236} перед вами —

От дум, что вовеки не скажешь словами<,>

Печально дрожали капризные губки.

И пела рояль, вдохновеньем согрета,

О сладостных чарах безбрежной печали,

И души меж звуков друг друга встречали<,>

И кто-то светло улыбался с портрета.

Внушали напевы: «Нет радости — в страсти.

Усталое сердце, усни ты, усни ты…»

И в сумерках зимних нам верилось власти

Единственной, странной царевны-Аниты.

_____

МЦ.

Москва, 17-го Января 1910 г.

<На обороте:>

Здесь.

Дмитровка

д<ом> Костикова

Гимназия Потоцкой

Ученице V кл<асса>

А. Калин

Печ. по рукописи публикации: Лубянникова Е.И. «Дай Бог ей счастья, моей Аните»: Об одном автографе М. Цветаевой 1910 года (в печати).

Оригинал представляет собой закрытое письмо; хранится в РГАЛИ (ф. 1190, оп. 2, ед. хр. 18, л. 1–1 об.), куда поступил в 1976 г. от С.Н. Андрониковой-Гальперн. Факсимиле автографа стихотворения см. Поликовская Л. «От страниц вечернего альбома…» // Детская литература. 1986. № 4. С. 31

Это письмо-стихотворение было отправлено А. Калин вскоре после написания Цветаевой прощального письма к сестре Асе, датированного 4 января 1910 г. (см.: Письма 1924–1927. С. 702–709), где неоднократно упоминалась и «Эльфочка»-«Анита» и давалось распоряжение, что именно оставить ей на память после ее (Цветаевой) ухода. Возможно, этим поэтическим посланием к А. Калин Цветаева прощалась с еще одним любимым человеком.

Текст стихотворения с небольшими разночтениями опубликован в первой книге стихов Цветаевой «Вечерний альбом» (М., 1910. С. 28), в разделе «Детство», под заголовком «Эльфочка в зале», с посвящением «Ане Калин», с вариантами в 10 и 18 строках («pastel» — «портрет», «усни ты» — «усни же»); стихотворение в книге не датировано. Ей также посвящен акростих Цветаевой «Акварель» (см.: Вечерний альбом. С. 45).

1917

В.Я. Эфрон

22 ноября <19>17 г.[895]

Милая Вера! Я отправила Вам два письма: одно с поездом (18-го), другое заказным (19-го)[896].

К в<артира> в Ф<еодосии> снята[897], молоко там достать можно, но все страшно дорого, — кроме квартиры. А главное — я совсем не знаю, мыслимо ли сейчас выезжать с детьми из Москвы. Приехала бы сама, да боюсь разъехаться. Как только получу Ваш ответ, начну — или устраивать кв<артиру>, или выеду в М<оскву>. Боюсь, что до тех пор поезда встанут, вообще — всего боюсь. С<ережи>на судьба очень неопределенна[898]. Живу — так — с минуты на минуту. Перед отъездом (если он состоится) непременно поговорите с Никодимом[899] о моих денежных делах, — как лучше сдать кв<артиру> и т<ак> д<алее>. И попросите его от меня получать деньги с квартирантов. А то я здесь погибну. Значит, решайте сама: ехать или нет. Если ехать немыслимо — вопрос, вообще, отпадает. Только отвечайте скорей, непременно телеграммой.

Печ. впервые по копии с оригинала, хранящегося в частном собрании.

Из письма С.Я. Эфрона сестрам

22 ноября <19>17 г.

Дорогие, почему от Вас нет ни одного письмеца. Ради Христа, пишите чаще — в наше время молчание истолковывается самым мрачным образом. Марина рвется к вам и я ее понимаю, но очень боится разъехаться с детьми. — Питаемся слухами и газетами, к<отор>ые приходят на третий день, а иногда и совсем не приходят.

— Устроились, как и собирались у Пра. Жить здесь тяжело — все приходится делать самим и почти с пустыми руками.

О нашем будущем не знаем ровно ничего и пока ни на что не можем решиться.

Дело затягивается и это витание в воздухе начинает надоедать. <…>

Сняли на всякий случай квартиру в Феодосии, ибо здесь с детьми жить невозможно. Но и в Феодосии тяжело — главное — почти нет молока. Остальное достать можно правда — за цену в два, в три раза более дорогую, чем в Москве.

Высланы ли по почте мои вещи? Если нет — вышлите немедля. Вложите туда три простыни.

Это пока все. Остальное напишет Марина. Целую всех. С.

1919

Неизвестной

Письмо[900].

Вы хотите, чтобы я дала Вам короткое aperçu{237} моей последней любви? Говорю «любви» потому что не знаю, не даю себе труда знать другого определения. (— Может быть: «всё что угодно — только не любовь»? Но — всё, что угодно! —)

Итак: во-первых он божественно-красив и одарен божественным голосом. Обе сии божественности — на любителя. Но таких любителей — много: все мужчины, не любящие женщин и все женщины, не любящие мужчин. — Vous voyez ça d’ici?{238} — Херувим — серафим — князь тьмы, смотря по остроте зрения глаз, на него смотрящих. Я, жадная и щедрая, какой Вы меня знаете, имею в нем все эти три степени ангельского лика.

— Значит не человек? —

Да, дорогая, прежде всего — не человек.

Значит — бессердечен?

Нет, дорогая, ровно настолько сердца, чтобы дать другому возможность не задохнуться рядом с — <лакуна> — Подобие сердца. —

Вообще, подобие, подобие всего: нежности, доброты, внимания, <sic!>

— Страсти? —

— Нет, здесь и ее подобия нет.

— Прекрасное подобие всего, что прекрасно. — Вы удовлетворены? И ровно настолько <зачеркнуто: сердца> <сверху: души>, чтобы плакать — чуть влажные глаза! — от музыки.

Он восприимчив, как душевно, так и физически<,> это его главная и несомненная сущность. От озноба — до восторга — один шаг. Его легко бросает в озноб<.> Другого такого собеседника и партнера на свете нет. Он знает то, чего Вы не сказали и м<ожет> б<ыть> и не сказали бы, если бы он уже не знал.

Абсолютно не-действенный, он, не желая, заставляет Вас быть таким, каким ему удобно. (Угодно — здесь неуместно, ему ничего не угодно)

Добр? — Нет.

Нежен? — Да.

Ибо доброта — чувство первичное, а он живет исключительно вторичным, отраженным. Так вместо доброты — внимание, злобы — пожатие плечами, любви — нежность, жалости — участие и т<ак> д<алее>.

Но во всем вторичном — он очень силен, перл, <зачеркнуто: вирт<уоз> первый смычок. — Подобие — во всем, ни в чем — подделка.

NB! Ученик <лакуна> — Начало скрипичное и лунное. —

О том, что в дружбе он — тот, кого любят — излишне говорить.

— А в любви? —

Здесь я ничего не знаю<.> Мой женский такт подсказывает мне, что само слово «Любовь» его — как-то — шокирует. Он, вообще, боится слов — как вообще — всего явного. Призраки не любят, чтобы их воплощали. Они оставляют эту роскошь за собой.

Люби меня, как тебе угодно, но проявляй это, как удобно мне. А мне удобно так, чтобы я догадывался, но не знал. А пока слово не сказано —

— Волевое начало? —

Никакого. Вся прелесть и вся опасность его в глубочайшей невинности. Вы можете умереть, он не справится о Вас в течение месяца узнает об этом месяц спустя. — «Ах, как жалко! Если бы я знал, но я был так занят…. Я не знал, что так сразу умирают»…

Зная мировое, он, конечно, не знает бытового, а смерть такого-то числа в таком-то часу — конечно, быт. И чума быт.

— Дым и дом. —

Но есть у него, взамен всего, чего нет, одно: воображение. Это его сердце и душа, и ум, и дарование. Корень ясен: восприимчивость. Чуя то, что в нем видите Вы, он становится таким.

Так: дэнди, демон, баловень, архангел с трубой — он всё, что Вам угодно <зачеркнуто: и в такой мере, что Вы сами уже подвластны собственному вымыслу.> <сверху: только в тысячу раз пуще, чем хотели Вы.> Так Луна, оживив Эндимиона<,>[901] быть может и не раз в этом раскаивалась.

Игрушка, к<отор>ая мстит за себя. Objet de luxe et d’art{239}, — и горе Вам, если это obj<et> de luxe et d’art станет Ваш<им> хлеб<ом> насущ<ным>.

— Невинность, невинность, невинность! —

Невинность в тщеславии, невинность в себялюбии, невинность в беспамятности, невинность в беспомощности — с таким трудом сам надевает шубу и зимой 1919 г<ода> — в Москве — спрашивает, почему в комнате так холодно —

Есть, однако, у этого невиннейшего и неуязвимейшего из преступников одно уязвимое место: безумная — только никогда не сойдет с ума! — любовь к сестре[902]. В этом раз навсегда исчерпалась вся его человечность. Я не обольщаюсь.

Итог — ничтожество, как человек, и совершенство — как существо. Человекоподобный бог, не богоподобный человек.

Есть в нем — но это уже не aperçu, а бред: и что-то из мифов Овидия (Аполлон ли? Любимец ли Аполлона), и что-то от Возрождения <сверху: — мог бы быть люб<имым> учен<иком> Леонардо —>, и что-то от Дориана, и что-то от Лорда Генри[903] (и соблазнитель и соблазненный!) и что-то от последних часов до-революционной Франции — и что-то — и что-то….

<Зачеркнуто: И так как я так же — в итоге — неуязвима, как он, (только больше страдаю, ибо наполовину — человек — я… не счастлива — не то слово —)

В лице его и меня столкнулись две роскоши>

<Зачеркнуто: И я, суровая с детьми, твердая и горючая, как кремень>

— Из всех соблазнов его для меня — ясно выделяются три — я бы выделила три главных: соблазн слабости, соблазн равнодушия <сверху: бесстрастия> — и соблазн Чужого.

_____

31-го янв<аря> 1919 г<ода>

МЦ.

Впервые — Вестник Российского государственного научного фонда (РГНФ). Бюллетень. М., 2016. № 1(82). С. 118–122 (публ. Е.И. Лубянниковой и Ю.И. Бродовской). Печ. по тексту первой публикации.

1920

Е.Л. Ланну

28-го русск<ого> ноября 1920 г.

После вечера у Гольдов[904].

То, что я чувствую сейчас — Жизнь, т. е. — живая боль.

И то, что я чувствовала два часа назад, на Арбате, когда Вы — так неожиданно для меня, что я сразу не поняла! — сказали: — «А знаете, куда мы поедем после Москвы?»

И описание Гренобля — нежный воздух Дофинэ — недалеко от Ниццы — библиотека — монастырь — давно мечтал.

Дружочек, это было невеликодушно! — Лежачего — а кто так кротко лежит, как я?! — не бьют.

— Понимали ли Вы, что делали — или нет?

Если нет, так расскажу: рядом с Вами идет живой человек, уничтоженный в Вас, — женщина — (второе место, но участвует) — и Вы, в спокойном повествовательном тоне вводите ее в свою будущую жизнь — о, какую стойкую и крепкую! — где ей нет места, — где и тень ее не проляжет.

А если нарочно (убеждена, что нечаянно!) — это дурной поступок, ибо я безропотна.

Вы — для меня растравление каждого часа, у меня минуты спокойной нет. Вот сегодня радовалась валенкам, но — глупо! — раз Вы им не радуетесь.

— Хороша укротительница? —

Мне кажется, я могла бы жить — месяцы! Только бы знать, что Вы в Москве, ходите по тем же улицам, — счастливы! — Я так сильно в Вас, что как-то могла бы — без Вас, — только знать бы, что Вы изредка обо мне думаете и что однажды, подумав сильней, придете.

Но довольно об этом! (Как страшно, что эти строки, пронизанные ужасом разлуки, Вы будете читать уже по совершении ее, — как страшно для меня!)

— Халат устроен, старуха уломана. — Молодец я?! — Но я та́к просила, у меня был такой убедительный голос, что и каменная баба не отказала бы!

Так — клянусь Богом — умирающий просит воды.

Ваш халат будет шиться в подвале — аристократическими руками — вата с моей шубы — подкладка из моего платья — сам он — халат — из Туркестана, украден в прошлом году моими руками в одном доме, где со мною плохо обращались.

— Родословная! —

_____

Впервые — НЗК-2. С. 226–227 (не полностью, с разночтениями); см. также: Письма 1905–1923. С. 319–320. Печ. полностью впервые по беловому автографу (РГАЛИ, ф. 1190, оп. 1, ед. хр. 27, л. 1–2). Публ., подгот. текста и коммент. Е.И. Лубянниковой.

Письмо не дописано и не отправлено.

1921

Н.А. Нолле-Коган

<10/23 декабря 1921 г., Москва>

Дорогая Надежда Александровна!

Аля больна (бронхит) — потому не прихожу.

— Соскучилась.

Выхожу только по крайним необходимостям (дрова, издатели[905]), ибо всё остальное время топлю печку, — до 5 ч<асов> утра.

Если бы Вы пришли, была бы рада, у меня такое странное воспоминание о нашей встрече[906].

Аля сказала: «Тело как кисея, любовь — как стена», и еще: «Снегурочка в последнюю минуту таянья»[907].

А я что скажу?

_____

Давайте во вторник, в Ваш час, — в 8 ч<асов>. Буду ждать. — Целую.

МЦ.

Москва, 10-го р<усского> декабря 1921, пятница.

Письмо хранится в РГАЛИ (ф. 237, оп. 2, ед. хр. 267, л. 1). Печ. по рукописи публикации: Лубянникова Е.И. К истории отношений М.И. Цветаевой и Н.А. Нолле-Коган: Новые материалы (в печати). Публ., подгот. текста и коммент. Е.И. Лубянниковой.

Это — единственное из реально сохранившихся писем Цветаевой к данному адресату. Опубликованный по сводным тетрадям и условно датированный «декабрем 1921 года» текст наброска более раннего письма Цветаевой к Нолле-Коган (см.: Письма 1905–1923. С. 430–131), таким образом, может быть датирован более строго: до 10 декабря 1921 ст. ст.

Об отношениях Цветаевой и Н.А. Нолле-Коган см.: Письма 1905–1923. С. 430–434; Лубянникова Е.И. Из неизданной переписки сестер Цветаевых [Письма А.И. Цветаевой к М.И. Цветаевой 1925 и 1937 гг.] // 1910 — год вступления Марины Цветаевой в литературу: XVI Международная научно-тематическая конференция (8-10 октября 2010 г.): Сб. докладов. М.: Дом-музей Марины Цветаевой, 2012. С. 349–377.

1924

1-24. М.Л. Заблоцкому

Милый Михаил Лазаревич,

Мне нездоровится, не могу сама придти. Не откажитесь выдать деньги моему мужу, Сергею Яковлевичу Эфрону, и удовлетворитесь пока прилагаемой распиской, которую я на днях заменю настоящей[908].

С приветом.

М. Цветаева

16-го февр<аля> 1924 г.

Печ. впервые. Письмо хранится в фонде Комитета по улучшению быта русских писателей и журналистов, проживающих в Чехословакии (РГАЛИ, ф. 1568, оп. 1, ед. хр. 265, л. 1).

2-24. М.Л. Заблоцкому

Вшеноры, 19-го декабря 1924 г.

Многоуважаемый Михаил Лазаревич,

Говорила о деле О<льги> Е<лисеевны> Кобасиной-Черновой с Евгением Александровичем Ляцким[909]. Прилагаю его ответ, из которого ясно, что министерство осведомлено о местопребывании Черновой и тем не менее ссуду ей выдает[910].

Сообщите, как мне (или моему мужу) получить у Вас причитающуюся Ольге Елисеевне сумму. Возможно, что Вам удобнее переслать ее Черновой непосредственно[911].

Ее адрес:

Paris Rue Delambre, 15

Hôtel des Ecoles

Madame Olga Černova

(на чешской орфографии настаиваю, ибо паспорт чешский<).>

Буду Вам благодарна, если не задержите ответа.

С уважением

М. Цветаева-Эфрон

Мой адр<ес>:

P.S. Všenory, č<islo> 23 (p.p. Dobřichovice)

Печ. впервые. Письмо хранится в фонде Комитета по улучшению быта русских писателей и журналистов, проживающих в Чехословакии (РГАЛИ, ф. 1568, оп. 1, ед. хр. 265, л. 3-3об).

1927

Неизвестному (1)[912]

<Февраль 1927 г.>[913]

На будущее

Как только я увидела Вас, увидела этот резко очерченный профиль, я сразу поняла: он, нет, это — мое.

«Мое» — не физически, мое душевно.

_____

Я беру Вас в свою мечту о жизни, не в свою жизнь. Не в свою жизнь беру я Вас — у меня, думаю, ее и нет, а если бы и была — не моя! — я Вас все равно беру не в свою жизнь, а в свою мечту о жизни.

Знаете ли, друг, что есть немецкий потусторонний мир, придуманный по-немецки? То есть мой.

_____

Когда я вырасту, то есть когда умру… Так я представляю себе смерть. Вот что для меня смерть.

_____

Дорогое дитя, чем ты занимаешься в Париже (в жизни, потому что Париж и есть жизнь).

_____

Одно я знаю точно: если бы ты знал дорогу к Р<ильке>, ты меня прямо сегодня, и через год также, Н., отвел бы к нему — до ворот или (даже) до самого порога.

Одно знай и ты, друг, что ты никогда не будешь по-настоящему страдать из-за меня.

Думаю ли я о тебе? (14 февраля). Да, думаю — ровно столько, сколько ты обо мне.

Да! Еще одно! Мы с тобой два заговорщика, мы по малейшим приметам — без примет! — узнали друг друга. Заговор того мира против этого, протест против настоящего.

_____

Дорогое дитя, если бы завтра мне умирать, я позвала бы тебя, еще позавчера мною невиденного, неслучившегося.

16 февраля

На другого человека нужно не только <нрзб.>, но и мужество. А оно у тебя есть, потому что ты чувствуешь, что легко быть не может — по крайней мере, впечатление такое[914].

_____

Удивительно, что латинские буквы у тебя выглядят готически — заостренные, угловатые, зубчатые <вариант: что ты пишешь латинским шрифтом, а выглядит он как готический.>

Удивительно: нет. Очень по-германски.

_____

Дитя, что я привношу в твою жизнь — я знаю. Что ты в мою — знаешь ты, но не знаю я. Потому что очень легко привнести в мою огромную тяжесть.

Хватит ли тебе мужества на меня? Это большой вопрос.

_____

19 февраля, суббота

Если бы я не назвала пятницу, ты сегодня был бы у меня — это было бы сегодня. Если бы я не выбрала (не предпочла) вчерашний день сегодняшнему, то сегодня (глядя из вчерашнего) было бы уже завтра, а сегодня — сейчас (10 часов вечера).

Тут нет измены Р<ильке>, нет этого — «на могилах цветут розы», потому что Р<ильке> — не могила, а ты — не роза.

Со-бытие́ в Раю.

Трудная доля, мучительная доля <нрзб.> — что же дает <вариант: давала> эта доля, если все груды и муки <нрзб.> — ради нее.

_____

Сегодня прекрасный день, пятница, и именно в этот первый прекрасный (условленный) день ты не можешь, а я так и знала, что ты не придешь, не сможешь, и я пойду сама, без Вас, но с Вами в условленный парк.

Почему? (Надо ли рассказывать? Надо ли спрашивать? — Любимый ряд вопросов у Р<ильке>.)

Слишком быстро? Все еще? Но не ради быстроты (нетерпения, частоты, краткости)? Что такое завтра и сегодня.

Н., вот мой ответ на твой вопрос: Мы давно не виделись.

_____

Холод и скупость в человеческих отношениях.

Заметила это вчера.

Все истлевает, перегорает (ведьмы и т. п.)

_____

Как бывает слишком поздно, так бывает и слишком рано. И для меня тоже, хотя я никогда ничего не рассчитываю. Последний тихий отзвук деликатности — нежелание слишком сильно ранить время. Детям (как и времени) нужно иногда уступать.

Но вы должны знать, что все приходящее в <зачеркнуто: последний> первый же момент уже было здесь, стояло здесь целиком и, как Вы убедитесь, выстояло.

_____

Сегодня прекрасный день, пятница, не первый подвернувшийся — первый прекрасный (условленный) день — и Вы не пришли — а я точно знала, что Вы не придете, так что, не дождавшись Вас, пошла без Вас, но с Вами в условленный парк, на с Вами условленную прогулку.

Зачем (она сближает и прочее).

Все еще слишком быстро? Но не ради быстроты (новизны, прыткости, частоты)?

Что такое вчера и сегодня. И — мы так долго не виделись!

_____

Итак, четверг 6 часов <зачеркнуто: 14> 25 <сверху: вокзал Монпарнас> там, где Вы сошли, — помните еще? Если нет, просто спросите: место прибытия пригородных поездов (Кламар, Бельвю и т. д.). <Зачеркнуто: Внизу> Там, где кончается лестница — остановитесь, прямого выхода там нет. И как заметите меня <зачеркнуто: смотрите внимательно, чтобы меня узнать> — окликнете, потому что я близорука и хожу быстро, могу легко пройти мимо.

22 февраля

Раз от разу я Вас забываю — полностью — а когда думаю о Вас, то это лишь (думаю лишь) мое воспоминание о Вас.

Каждый раз я узнаю Вас заново, а значит каждый раз забываю.

Узнавание, воспоминание, все это свидетели — слуги забвения!

_____

Вы должны превратиться в силу — вы сами целиком.

Из почему в поэтому: (по эту сторону!)

Вам не кажется странным, что я с Вами не на «ты».

_____

Меня в этих отношениях Вы совсем не замечаете, а в отношениях (которые — единство) не может быть двух (центров). Сильнейший уступает. Пока не станет ТАК, существует только «я» или «ты» (вместе — никогда).

Меня Вы узнаете — издалека — чем дальше, тем <нрзб.> — как гору.

Открываться Вам я (буду) словно издали — как гора.

В силу всей Вашей проницательности — «остроты» (остроты мысли, я имею в виду).

_____

Моя интуиция обманчиво подсказывает мне, что я (минус «ты») — сама по себе — для тебя ничто.

Мой опыт обманчиво подсказывает, что быть такого не может.

Мой, нет, — чужой! У меня опыта никакого. У меня точно лишь чужой, которым я, естественно, никогда не руководствуюсь.

Мой? У меня есть лишь чужой.

Я, оставаясь в прошлом, откроюсь Вам из Вашего далекого будущего — как гора.

Из своего прошлого я приду в Ваше будущее.

_____

Дорогой друг, Вы не сведете меня с «Ja», т. е. с М<орисом> Бетцем?[915] Сделайте так, дождитесь меня в понедельник, потом мы пойдем к Вам, побудем там часок, потом придет «Ja», М<орис> Бетц. Он мне нужен по одному делу.

Напишите мне, пожалуйста, можно ли это устроить и, если можно, то когда. И — 1) Согласие от «Ja» 2) моё

Все жизни, в которые я вхожу, либо уже переполнены — нет места, чтобы наполниться мной, — либо слишком пусты, то есть нуждаются не в том, чтобы я их наполнила собой, (не в моей единственности, а в любой множественности вообще), то есть совершенно пустая форма, для которой годится чье угодно содержание.

Первые — собрание антиквариата, в лучшем случае — благородное, замок, вторые — пустой школьный класс, где еще пока нет ни парт, ни доски, ни учителей, ни уроков, ни занятий.

Слишком полные. Слишком пустые.

Ты, дорогой друг, большой красивый зал, который отражает свои голые стены сотнями зеркал-глаз. Что я делаю в нем — одна?

Если бы ты меня любил, ты любил бы меня не только как свою единственную, а как первую, и, может, еще чуть-чуть — как первую встречную…

О, если бы я знала, что тебе это нужно, как бы я тебя любила, полюбила бы тебя — еще вчера!

_____

Печ. впервые. Черновик письма находится в РГАЛИ (ф. 1190, оп. 3, ед. хр. 16 л. 31–33 об.) Написано по-немецки. Расшифровка рукописи выполнена Анастасией Ивановой, перевод с немецкого — Сергеем Панковым.

Неизвестному (2)

Дорогой друг[916],

Не сведете ли меня с «Ja» (Морисом Бетцем)? Все, что ему нужно передать обо мне: русский поэт, подруга Р<айнера> М<ария> Р<ильке>, хотела бы с ним познакомиться.

Как это можно будет устроить? Встреча за чашкой кофе? В кафе? (Вы, он и я. Вы и я — сначала, он — потом). У Вас? (Вы и я — сначала, он — потом). Может, у меня? (Вы приведете его). Только у меня нет своей комнаты и меня постоянно беспокоят. Значит — кафе или дома — как Вам угодно.

Сделайте так:

Меня <зачеркнуто: как можно лучше> понять? Нет. Выдержать меня — вот что нужно.

_____

Предзвучие — звук — отзвук — пустота — предзвучие — звук и т. д.

Где между отзвуком и предзвучием нет пустоты, там любовь. Тогда ты звучишь (дотягиваешься от звука до звука).

Пустота — жизнь.

Где между отзвуком и предзвучием нет <зачеркнуто: пустоты> жизни, там — вечность.

Слишком ясная (резкая) по форме, слишком темная по содержанию — такой видится русским моя «проза».

Слишком ясная форма выражения слишком темного содержания. Как будто бывает иначе! (особенно с формой).

Когда и если ты повзрослеешь.

_____

Единств<енное>, чего богатые никогда не дарят — нового.

_____

Теперь я знаю: ты чувствуешь вослед — а я — чувствую наперед (вечное преддверие весны!)

Весна — значит именно сейчас — до и после — никогда.

В начале чувства — предчувствие — это тоже я.

_____

Ты уезжаешь на несколько дней в поисках покоя. Глупое дитя!

Во-первых — вот я, в которой есть все, включая покой. Во-вторых — как ты можешь жаждать покоя, если видишь меня? Жаждать покоя — от меня — я <зачеркнуто: никому> не даю покоя.

Я другая.

_____

Тебе знакомы только свои страдания, додумай же немного себя, вбери в себя чужие, пока чужих не останется, пока твое «я» не лопнет.

_____

Можно ли тебе называть меня другом? Знаю одно: тебя для меня никогда не будет слишком много.

Печ. впервые. Черновик письма находится в РГАЛИ (ф. 1190, оп. 3, ед. хр. 16, л. 34–34 об., 37). Письмо написано по-немецки. Расшифровка рукописи выполнена Анастасией Ивановой, перевод с немецкого — Сергеем Панковым.

1932

Н. Вундерли-Фолькарт

Кламар (Сена),

улица Кондорсе, 101,

22 ноября 1932 <г.>

Дорогая госпожа Нанни! Да, дела мои (наши) шли и идут очень плохо, муж болен, дети исхудали (дочь совсем истощена и бескровна: с весны и до поздней осени мы голодали, как в Москве) — и т. д., — я очень далека от всякого круга (имею в виду круг людей), значит, и от литературных кругов, что поглощены здесь политикой больше, чем литературой, то есть больше кричат и ненавидят, чем молчат (пишут) и любят, — все места заняты, я билась над чужими переводами, хочу сказать: если кто-то сделал плохо, мне приходилось переделывать, то есть все переписывать наново: за неделю такой работы — примерно 100 франков, часто меньше. И т. д. — не хочу докучать Вам этими в конечном итоге мелкими заботами. Итак: ищу работу, нигде не могу ее найти — и тут начинается история.

Распахивается дверь, и моя приятельница (и покровительница)[917] с сияющим лицом: Есть работа и радость! — В ее протянутой руке книга: Карл Зибер — «Рене Рильке (Юность Райнера Мария Рильке)».

Открываю: детские фотографии: очень мило! Первая — на втором году жизни — вылитая моя дочь[918], я знала это и раньше, однажды я написала Рильке: У нее твои глаза[919], — а здесь, в двухлетнем возрасте, — то же лицо.

Потом — читаю. И уже с самого начала: предисловие, нет, до того, еще раньше, едва я вникла в это «Рене», — он ведь никогда не был «Рене», хотя и был так назван[920], он всегда был Райнер — словом, мое первое чувство: ложь!

«Причина, по которой я написал эту маленькую книгу, — опровергнуть легенды, бытующие вокруг юности Рильке…»[921]

И мой ответ:

Dors! Ce n'est pas toujours la légende qui ment:

Un rêve est moins trompeur, parfois, qu’un document, —

Dors! Tu fus ce jeune homme et ce fils quoiqu’on dise…{240}

и далее:

Qu’un vain paperassier cherche, gratte et s'informe!

Même quand il a tort le poète a raison…{241} [922]

_____

Дорогая госпожа Нанни, что Вы думаете об этой книге?[923]

Мягкий приговор: мелко, вымучено, ненужно. Суровый (означает здесь «справедливый») приговор: преступление против духа. —

Написано тем, кто оправдывает самого себя — себя, то есть семью (семейный институт), себя, то есть общество, себя, то есть множество.

Они все говорят: я — и: я

И думают про кого-нибудь…[924]

К чему такая книга? Доказать, что Р<ильке> крестьянского происхождения?[925] А зачем? Разве крестьянин на самом деле больше! или меньше, чем дворянин? И что общего между крестьянством и поэтическим творчеством? Творчеством Рильке? (Разве этот Зибер вышел из пролетариев? Нет, иначе бы предки Рильке оказались рабочими!) Похож ли Рильке на своих крестьянских предков? (Да и что такое «крестьянин» — в 1300 году?)

Далее. Фотография отца и фотография матери. Может ли такой ребенок, как Р<ильке>, быть счастлив с такими родителями, даже если они любят его? (может ли такая мать — любить?) С отцом, который — но Вы ведь знаете эту книгу, я думаю сейчас про историю со шляпой[926], — и с матерью, которая, согласно даже автору книги, была насквозь фальшивой, то есть ее вообще не было[927].

Глупый он, этот зять: либо дай Райнеру других родителей, или же, если ты описываешь их достоверно, признай, что никто другой, а не только Райнер, не мог быть счастлив с такими родителями. Холодность (отец) и фальшь (мать).

Далее: Р<ильке>-ребенок. «Такой же, как другие»[928]. Это кто говорит? Зять. Откуда он это взял? Из спертого воздуха своего собственного состояния в качестве зятя и своего филистерства. Всё в Р<ильке>, да и сам Р<ильке>, противоречит счастливому детству. Рильке не мог быть счастливым ребенком — даже и в раю, не говоря уже — в таком окружении, с такими родителями. Рильке мог столь же мало быть счастливым ребенком, как и «счастливым» человеком.

Боль — это истинное слово,

Боль — великое слово,

Боль — милосердное слово

(св. Кунигунда)[929]

Счастье и величие несовместимы. Он туп, этот зять.

_____

Далее: военное училище[930]. Гели бы Р<ильке> сызмальства занимался гимнастикой, ему пришлось бы легче в училище; если бы его раньше отдали в училище, ему было бы и вообще легче[931]. (NB! Вероятно, и в жизни тоже!) Итак — все идет от занятий гимнастикой! И тут же, рядом, — «Урок гимнастики» самого Рильке![932] И тут же, рядом, — письмо Рильке к генерал-майору[933], где Пёльниц[934] назван адом![935] О чем думал зять, публикуя это письмо? Может быть, тоже «сочинительство»?[936]

А его юношеские стихи. Да, совсем плохо, и написано, как у всех, но зато — чувством? И к чему столько примеров и доказательств того, что они плохи? Что хотел Зибер этим доказать? Может быть, юношеское счастье Рильке (страница 82–83).

Далее: его первая любовь[937]: «Он мечтает в своих письмах о буржуазной жизни, думает о женитьбе и говорит о детях…»[938] (NB! Олимп: и у богов были дети — и какие!). «Если передать отношение Валли к Рене одним словом, то в целом его можно охарактеризовать только как флирт»[939].

Итак: Р<ильке> был ребенок, как все, и юноша, как все. Но как же вышло, что из него вырос человек не такой, как все: такой, как не все, один такой? Как это объясняет зять? Сегодня как все, завтра как все, послезавтра и т. д., и вдруг — единственный в своем роде? По воле небес или как? Либо Р<ильке> никогда не был как все, а всегда был единственный и одинокий, либо он никогда не стал таковым. То, что он никогда не стал таковым, опровергается самим фактом: книгой (лживой), написанной о нем Зибером.

Все лживо, все глупо и тупо. Потому что у нас есть еще и слово самого Рильке о его детстве и юности — слово, карающее каждую Зиберову ложь.

(Предисловие: «Конечно, у меня всего один голос, но я надеюсь» и т. д.[940] — Нет, у тебя нет голоса: вся твоя писанина смолкает, когда говорит Р<ильке> в «Уроке гимнастики».)

_____

«…Придется смириться с тем фактом, что юный Рильке не был вундеркиндом…»[941] (NB! Вундеркиндом — нет, просто — чудом{242}). «У него, собственно, не было тяжелой юности в том смысле, как мы, современные люди, это понимаем»[942] (NB! «современные люди» — и Рильке!). «О его юности нельзя написать роман (вероятно, „роман“ — мера величия для зятя), а если это сделать, придется его идеализировать»[943] (NB! Боже упаси, если за это возьмется такой, как Зибер!). «Рене Рильке не персонаж романа, а избалованный ребенок и сентиментальный юнец»[944].

…«Свои стихи, когда их никто не хотел, он раздаривал даже (!) народу»[945] — это уже низость, и, вымолвив это слово, я чувствую себя теперь совершенно спокойно…

Суровый приговор: богохульство, мягкий — низость. Мой заголовок (приговор) к этой книге: Le génie aux mains d’un gendre{243}: зятева писанина.

_____

Ну а — Рут, перво-последнее рождественское дитя Рильке{244} [946]. Ведь книга посвящена ей. А посвящение все проясняет: Моей жене Рут Зибер-Рильке.

Не так, как сделал бы Эккерман[947]:

Его дочери. Рут Рильке.

Дочь Рильке? Нет. Жена зятя.

_____

Да, милая госпожа, я охотно перевела бы эту книгу, если бы мне разрешили лишь одну эту мою строчку:

On n’est jamais aussi bien trahi que par les siens{245} [948].

(A кроме того, я хотела бы припечатать эти слова на лоб Зиберу и К°, лиловыми чернилами — чернилами зиберовой писанины. Но нет, такие пишут прямо на пишущей машинке!)

Милая госпожа, какой высоко и пламенно счастливой{246} я чувствовала бы себя, если бы могла это запечатлеть — написать, нет: прокричать обоим (они не заслуживают заглавного О)! Но до открытого письма дело, скорей всего, не дойдет (а, может, все же дойдет: я слишком одинока в моем возмущении!) — ведь эти двое решают всё (зиберовы руки прикасаются к его бумагам!) — а ведь еще два года назад мы с Рут вели речь о «La Russie de R.M. R<ilke>» (может, Вы еще помните мой замысел. Книга о России Рильке, «Россия и Рильке» — книга, уже ведь написанная, осуществленная. Самое подлинное, что когда-либо было написано о России — той, что свыше. Небесной России!{247}). Рут была очень любезна и приветлива (я просила ее доверить мне большую работу и доставить большую радость — перевод писем Рильке на французский язык)[949] — «папочка»[950], «доченька» (в ее письме куда больше говорилось о ее детях, чем о ее отце) — да, да, ладушки{248} — все мелко и пристойно — ничего о Р<ильке>, совсем округло и гладко, я утешилась тем, что многие люди (женщины — реже) вообще не умеют писать, что они пишут неверно[951], я взбунтовалась против этого уродливого чуда: его дочь — и такая обычная, почти — пошлая{249}.

И затем — после всех этих «папочек» и «ладушек» — дружеская просьба: прислать нам все мои письма Р<ильке>, желательно оригиналы, а если нельзя, то копии, не для того чтобы их тотчас печатать, — лишь на хранение.

Поверьте мне, милая госпожа (только-чудо-доверие! Не чудо-отказ{250}), если бы в Рут было что-то от Р<ильке>, — я это почувствовала бы и исполнила бы ее просьбу, прежде чем она ее вымолвила, но написавшей это сиротоприютское письмо{251} — мои письма Р<ильке>? — нет. Я промолчала. И она промолчала[952].

Так ничего и не получилось у меня с Р<ильке> — с этой работой. Может, еще получится. Может, я все-таки соберусь с духом и, подавив мое отвращение, пошлю зиберовой компании письма (копии, разумеется). Из любви к Р<ильке> и его произведениям, из верности ему и им. (Но сделать это мне будет теперь тяжелее, чем раньше.)

Что Вы скажете на это? Что посоветуете?

О книге зятя вообще нет речи. Чтобы перевести, надо, по меньшей мере, перенести{252}.

_____

Дорогая госпожа Нанни, это ответ на Ваше милое письмо, которое мне переслали, — я давно уже (к сожалению!) покинула Медон-Валь-Флёри[953]. (Его Медон[954], теперь там как раз реставрируют дом Родена[955].)

Напишите мне скоро еще, мне так хотелось бы знать, что я не одинока в моем возмущении.

_____

Завтра я должна буду отказаться от перевода — моя покровительница огорчится — да и другую работу я опять-таки не получу быстро (достаточно трудно), но: ничего не поделаешь. Я не могу и не хочу такой работы — Боже упаси такое мочь и хотеть!

Обнимаю Вас от всей души. Фотографии Рильке[956] доставили мне огромную, глубокую и грустную радость.

Марина

Милая госпожа, прочтите, пожалуйста, эту книгу еще раз ради меня — я читала ее два раза подряд — может быть, я все-таки грежу и вычитываю не то, что в ней сказано.

Напишите мне Ваше первое впечатление[957].

Знаете ли Вы обоих лично? Как они выглядят, зять и его супруга? Как они относились к Р<ильке>. Выносил ли Р<ильке> — Зибера? Возможно, это какая-то личная месть?[958] Месть дурного большинства, ибо есть и хорошее: народ, то есть нечто большее, чем большинство, неисчислимое! — то, что соприкасается с таким, как Рильке, и никогда не доверяет такому, как Зибер.

_____

Итак, настоятельно прошу Вас: прочитайте это еще раз насквозь.

_____

Эта книга написана против Рильке и против народа (легенды). От чьего имени и для кого?

_____

А, может, этот зять — военный? И пишет от имени казармы: государства?

И наконец: не пруссак ли он?

(Райнер Мария Р<ильке>, пропущенный через Зиберово сито{253}.)

И вот что пришло мне в голову: эта книга написана во имя порядка — то есть, возможно, и против семьи, которая тоже Я (беспорядок).

_____

Впервые — Небесная арка. Марина Цветаева и Райнер Мария Рильке / Изд. подготовил К. Азадовский. СПб., 1992. С. 220–221 (фрагмент письма). 2-е изд. СПб., 1999. С. 222–223. СС-7. С. 369–370 (фрагмент письма). Впервые полностью — «Неистовое» письмо Марины Цветаевой. Звезда. 2016. № 9. С. 22–29 (публ., перевод, вступ. статья и коммент. К.М. Азадовского). Печатается по указ, изданию.

История публикации письма печатается по тексту в «Звезде» (с незначительными сокращениями).

Публикуемое ниже письмо Марины Цветаевой к Нанни Вундерли-Фолькарт, швейцарской приятельнице и душеприказчице Рильке (на руках которой он и скончался 29 декабря 1926 г.), имеет свою историю. Написанное по-немецки, оно до настоящего времени не печаталось в Германии. Готовя в 1991 г. для немецкого издательства «Insel» письма Цветаевой к Рильке, его дочери Рут Зибер-Рильке (1901–1972) и Н. Вундерли-Фолькарт{254}, я вынужден был отказаться от его публикации.

Для русских же читателей это письмо Цветаевой отчасти знакомо: упоминание о нем и несколько фрагментов были приведены мной в книге «Небесная арка»{255} и позднее перепечатаны Л.А. Мнухиным в седьмом томе «Собрания сочинений» Цветаевой (М., 1995. С. 369–370).

Почему так случилось? Что стоит за изъятием этого письма в немецком издании и произведенными в нем сокращениями — в русском?

Причина — содержание письма.

Известно, что после смерти Рильке, оказавшейся для нее страшным ударом, Цветаева стремилась продолжать «общение» со своим кумиром — всеми доступными для нее способами. Она обращалась к нему в стихотворении «Новогоднее» и прозе «Твоя смерть», написала эссе «Несколько писем Райнер-Мария Рильке», перевела несколько писем Рильке «к молодому поэту» (Ф.-К. Каппусу) и др. Она настойчиво искала встреч с людьми, близко знавшими Рильке (встретилась, например, с его русской секретаршей Е.А. Черносвитовой), читала его письма, а также статьи и книги о нем, появлявшиеся в печати, и вступила, наконец, в переписку с дочерью поэта и Н. Вундерли-Фолькарт.

Поводом для публикуемого ниже письма оказалась книга «Рене Рильке{256}. Юность Райнера Мария Рильке», автором которой был зять поэта Карл Зибер{257} Цветаева получила ее из рук одной из своих парижских приятельниц. Ознакомившись с книгой, Цветаева пришла в ужас. Содержание книги, ее стиль и тональность она восприняла как надругательство над великим поэтом, оскорбление его памяти и даже — «преступление против духа». Не сдерживая своих чувств и не слишком стесняясь в выражениях, Цветаева излила свое негодование в письме к Вундерли-Фолькарт.

Письмо это, особенно в ракурсе темы «Цветаева — Рильке», представляется в высшей степени содержательным, поэтому, получив осенью 1988 г. копии всех писем Цветаевой к И. Вундерли-Фолькарт, я начал готовить его к печати (для упомянутой выше книги в издательстве «Insel»). Однако на моем пути возникло препятствие, оказавшееся в тот момент неодолимым: публикации решительно воспротивилась Йозефа Байер (урожд. Зибер; 1927–2004), внучка поэта, дочь Карла Зибера и Рут Зибер-Рильке. Отвечая 12 июня 1991 г. на мое письмо, в котором я просил сообщить биографические подробности о Карле Зибере, Йозефа Байер писала (по-немецки):

«Разумеется, меня заинтересовало, для чего Вам понадобились сведения о моем отце — ведь к теме „Рильке и Цветаева“ он не имеет прямого отношения. И тут я вспомнила о неистовом (wütend) письме Марины Цветаевой о моем отце и его книге. Трудно понять, как можно было столь превратно истолковать эту книгу. Может даже показаться, что Цветаева не прочитала ее полностью. <…> Если бы я стала писать все, что можно сказать по этому поводу, это завело бы нас чересчур далеко. Но я очень прошу Вас: прочитайте книгу „Рене Рильке“ еще раз и непредвзято — и Вам придется признать, что упреки Цветаевой в отношении моего отца совершенно необоснованны. Если Вы опубликуете это письмо, содержащее неоправданные нападки на моего отца, Вы нанесете нашей семье тяжелую обиду. Не потому что нужно что-то замалчивать или утаивать, а просто потому что это неверно (weil es einfach nicht stimmt)»{258}.

Искренне и глубоко уважая Йозефу и ее мужа Клауса Байера (1922-2007), известного фотографа и яркого талантливого человека, я не мог не считаться с ее мнением. <…>.

Мне пришлось информировать издательство «Insel», что, по воле Йозефы Байер, я снимаю это письмо и прошу его не публиковать. Издательство — несмотря на то, что юридически семья Рильке не могла ни запрещать, ни разрешать публикацию цветаевских писем, — согласилось со мной. Одновременно я сообщил Йозефе, что те места цветаевского письма, в которых упоминается имя ее отца, не будут опубликованы.

Именно по этой причине «неистовое» письмо Цветаевой отсутствует в немецком издании 1992 г. Однако несколько отрывков, не затрагивающих репутацию Карла Зибера, я использовал в русской редакции этой книги, появившейся под названием «Небесная арка» полгода спустя.

Перечитывать книгу Карла Зибера, как советовала Йозефа, мне, однако, не понадобилось — ведь, по сути, я был вполне солидарен с тем, в чем она пыталась убедить меня своим письмом. Разумеется, не с ее желанием наложить запрет на публикацию — я всегда полагал, что любой значимый историко-литературный документ, независимо от его содержания, заслуживает обнародования, и дело лишь в том, чтобы дать ему достойное и убедительное освещение. Но я всецело соглашался с Йозефой, полагавшей, что упреки Цветаевой в отношении ее отца несправедливы и пристрастны. Отвечая Йозефе, я, в частности, писал (28 июня 1991 г.):

«То, что суждения Цветаевой о книге Карла Зибера совершенно необоснованны и неоправданны, очевидно для каждого, кто знаком с другими ее произведениями или письмами. Цветаева всегда была крайне субъективна, отличалось несдержанностью и безоглядностью, не желала соблюдать общепринятые условности, и, если бы мне пришлось высказаться о ее письме, посвященном книге Карла Зибера, я всячески подчеркнул бы это в своей работе. Было бы, кроме того, полезно проследить принципиальную разницу в отношении обоих к Рильке: Цветаева целенаправленно творила свой миф о Рильке, Карл Зибер же стремился к реальности»{259}.

А кроме того говорилось в этом письме, значение Цветаевой и ее место в истории русской и мировой литературы таково, что следовало бы, закрыв глаза на «семейные обиды», обратить внимание на более важное обстоятельство: «Среди других русских писателей нашего (т. е. ХХ-го. — К.А.) столетия Цветаева была самой страстной поклонницей Рильке, и нынешний ренессанс Рильке в нашей стране в значительной степени связан с ее именем. И еще: все, что писала Цветаева, при всей резкости и преувеличенности ее суждений, она делала исключительно ради и во имя Рильке»{260}.

Однако переубедить Йозефу так и не удалось.

С тех пор прошло четверть века. Тема «Цветаева и Рильке», которую в 1970-е и 1980-е гг. мне приходилось осваивать едва ли не в одиночку, изучена и отражена ныне во множестве диссертаций, монографий, статей, эссе… Ситуация вокруг Цветаевой в Германии изменилась коренным образом (в конце 1980-х — начале 1990-х гг. ее творчество было доступно лишь в немногочисленных переводах). Надеюсь и почти уверен, что, если бы внучка Рильке дожила до нашего времени, она пересмотрела бы свою категорическую позицию и отменила бы свой запрет.

* * *

Несколько слов об авторе книги, вызвавшей столь сильное раздражение Цветаевой.

Карл Зибер родился в 1891 г. в саксонском имении Либау, расположенном в области Фогтланд — на стыке Саксонии, Тюрингии и Баварии (недалеко от границы с Чехией). Изучал юриспруденцию, имел степень доктора; в начале 1920-х гг. служил референдарием (судебный чиновник) в городе Плауэн. В мае 1922 г. Карл Зибер обручился с Рут Рильке, дочерью поэта; от этого брака на свет появилось трое детей — дочери Кристина и Йозефа и сын Кристоф. В 1926 г. Зибер был вынужден — по причине слабого здоровья — оставить службу.

После смерти Рильке, когда естественно возник вопрос о наследовании его издательских, имущественных и прочих прав, Карл Зибер и Рут, до этого державшиеся в тени, стремительно выступают на авансцену. В мае 1927 г. учреждается «Объединение друзей Рильке», призванное, в частности, решать все вопросы, связанные с литературным наследием покойного. Архивариусом этого объединения избирается Карл Зибер, а казначеем — меценат и коллекционер Антон Киппенберг (1874–1950), владелец издательства «Insel», в котором начиная с 1905 г. Рильке печатал свои произведения. Однако «Объединение друзей…» оказалось — в силу ряда причин — недолговечным, и в 1928 г. его сменяет новая институция, получившая название «Архив Рильке».

Архив обосновался в Веймаре, куда перебралась семья Карла Зибера, энергично взявшегося за дело. Обращаясь к родственникам, друзьям и знакомым Рильке, в издательства и редакции, где он печатался в юности, к его многочисленным корреспондентам и пр., Карл и Рут начинают (при активной поддержке Антона Киппенберга) формировать Архив Рильке. Их цель — собрать в одном месте рукописи, дневники, записные книжки, редкие газетные и журнальные публикации и, главное, письма поэта. В 1942 г., подводя итоги своей пятнадцатилетней деятельности, Карл и Рут сообщали: «Собственноручно составленный Рильке список его адресатов содержит приблизительно 700 имен. Наше собрание охватывает на сегодня 327 получателей его писем. С просьбой прислать нам письма мы обращались к 570 корреспондентам, причем у большей их части никаких писем не оказалось. <…> Количество писем, обращенных к Рильке, исчисляется в нашем собрании тысячами»{261}.

Собирательская деятельность Архива сопровождалась издательской: с 1929 по 1942 г. Рут и ее супруг подготовили к изданию в общей сложности восемь томов писем и дневников Рильке, заложив тем самым основы научного изучения его жизни и творчества.

К сказанному следует добавить, что, посвятив себя собирательству рукописей и писем Рильке, их описанию, изучению и т. д., Карл Зибер начал и собственные изыскания; он особо интересовался биографией Рильке{262}, его «родословной», хотя и обращался к другим темам (например, «Рильке и Стефан Георге»), В 1940 г. он опубликовал очерк «Рильке в России», в 1941 г. — «Рильке и Ворпсведе». Недостаток гуманитарного образования восполнялся у Зибера его увлеченностью, рвением и энтузиазмом. Реально возглавляя Архив, он пытался в 1930-е гг. стимулировать ряд посвященных Рильке начинаний, помогал и содействовал молодым исследователям.

Карл Зибер умер в веймарской больнице от менингита 5 декабря 1945 г. — на следующий день после юбилея Рильке (70 лет), прошедшего в тот год совсем незаметно.

* * *

О том, что в Париже у Марины Цветаевой находится несколько писем Рильке, Рут и Карл Зибер узнали, по-видимому, в начале 1932 г. от Н. Вундерли-Фолькарт.

Переписка Цветаевой с Вундерли-Фолькарт завязалась весной 1930 г. — после того как душеприказчица Рильке обратилась к ней с вопросом: как поступить с ее письмами к покойному? Цветаева ответила, что они должны остаться в архиве Рильке, однако закрыла доступ к ним — на 50 лет (со дня смерти Рильке). «…Пусть лежат они пять коротких десятилетий, — писала Цветаева. — Если через пятьдесят лет кто-нибудь о них спросит и потянется к ним — Вы предоставите их Вашим потомкам»{263}.

Неизбежно возник вопрос и о письмах самого Рильке к Цветаевой, очевидно, поднятый Н. Вундерли-Фолькарт. 11 августа 1930 г. Цветаева отвечает, что со временем («позднее — когда-нибудь») пришлет ей копии писем («К Вашему Рильке добавится у Вас мой»){264}. Что же касается оригиналов, то решение Цветаевой на этот счет было принято еще раньше — вскоре после смерти поэта. «Все это — стихи, письма, карточки <Рильке>, — писала Цветаева 21 декабря Л.О. и Р.И. Пастернак (родителям Бориса Пастернака), — когда умру<,> завещаю в Рильковский — музей? (плохое слово) — в Rilke-Haus{265}, лучше бы — Rilke-Hain!{266}, который наверное будет. Не хочу, чтобы до времени читали, и не хочу, чтобы пропало»{267}.

Вопрос этот, однако, оставался открытым вплоть до начала 1932 г. За это время Цветаева получает от Вундерли-Фолькарт несколько книг, в том числе, видимо, первый том писем Рильке, выпущенный четой Зиберов{268} «Все получила», — многозначительно сообщает Цветаева своей корреспондентке 11 августа 1930 г.{269} Вслед за первым томом Н. Вундерли-Фолькарт, глубоко тронутая, сколько можно судить, преклонением Цветаевой перед Рильке, присылает ей второй, содержащий письма 1906–1907 гг.{270} «…Вчера получила <от Н. Вундерли-Фолькарт> второй том его <Рильке> писем, чудное издание Insel-Verlag’a, — сообщала Цветаева своей чешской приятельнице А.А. Тесковой 17 октября 1930 г. — Большая радость»{271}. В течение 1931 г. Цветаева, судя по ее собственным письмам, не раз открывает эти тома, читает и перечитывает эпистолярные послания Рильке и с нетерпением ждет следующих выпусков. «Вышел ли следующий том писем Р<ильке>? — заинтересованно спрашивает она Н. Вундерли-Фолькарт 11 августа 1931 г. — Наверное, нет — из-за кризиса. Жаль»{272}.

«Следующий том», появившийся в самом конце 1931 г., представлял собой собрание писем и дневниковых записей Рильке за 1899–1902 гг.{273}, т. е. охватывал собой так называемый «русский период» его жизни. «Эту книгу, — незамедлительно откликается Цветаева на драгоценный для нее подарок („рождественский дар“), — я буду читать долго, читать медленно, как можно дольше и медленней. Читать? Жить ею»{274}. Цветаева не преувеличивала: она действительно с головой погрузилась в записи Рильке, навеянные его встречей с Россией, и сразу же загорелась желанием перевести их (а также — другие письма, тематически связанные с Россией, в предыдущих томах) на французский язык. В своем письме от 12 января 1932 г. она просит Н. Вундерли-Фолькарт выяснить в издательстве «Insel» или у наследников Рильке, как обстоит дело с правами на работу такого рода, и одновременно обдумывает план «подборки», состоящей из писем Рильке о России, под предположительным названием «La Russie de R.M. Rilke»{275}.

Совершенно ясно, что в начале 1932 г. Цветаева — при всем своем восторженном увлечении Рильке и всем, что с ним связано, — имела весьма отдаленное представление о судьбе его литературного наследия. И хотя в ее руках находились три тома, подготовленные Рут Зибер-Рильке и Карлом Зибером (их имена стояли на титульном листе каждого издания), она, тем не менее, ничего не знала ни о них самих, ни о созданном в 1928 г. Архиве Рильке. «Жива ли еще мать Рильке? — спрашивает Цветаева Н. Вундерли-Фолькарт в конце своего письма от 12 января 1932 г. — Знакомы ли Вы с ней? А что получилось из Клары Вестхоф — скульпторши Клары Вестхоф?{276} А из маленькой Рут?»{277}

Об этом письме Вундерли-Фолькарт сообщила дочери Рильке, а та, пользуясь удобным случаем, обратилась к Цветаевой с вопросом (вернее, просьбой) о письмах Рильке. В своем ответном и весьма любезном письме от 24 января 1932 г. Цветаева подтвердила дочери Рильке свое намерение передать в Архив копии писем Рильке (см. коммент. 36 к публикуемому письму) и вновь изложила проект задуманной книги «La Russie de R.M. Rilke». «Ведь Р<ильке> всегда мечтал написать такую книгу, — аргументировала Цветаева, — да она уже и написана, ее надо только составить. <…> Это была бы работа, параллельная появленью новых томов его писем, и с выходом последнего тома вся книга была бы готова. <…> По-французски я умею писать и сочинять стихи так же, как на родном языке. Не беспокойтесь и будьте во мне уверены.

Россия оказалась неблагодарной к любившему ее великому поэту — не Россия, но эта наша эпоха. Моя работа стала бы началом бесконечной благодарности»{278}.

Однако предложение Цветаевой не встретило отклика у А. Киппенберга{279}. А немного позднее, ознакомившись с книгой Карла Зибера, Цветаева сама в корне изменила свое доверительное отношение к семье поэта. Письма Рильке к Цветаевой (ни оригиналы, ни копии) так и не отправились в Веймар, а цветаевский замысел книги «Рильке и Россия» остался неосуществленным.

* * *

«Неистовая» реакция Цветаевой на книгу Карла Зибера не должна, как уже отмечалось, вызывать удивление. Описывая детство и отрочество Рильке, Карл Зибер опирался прежде всего на архивные документы. Сделанное им в начале книги заявление о том, что он пытается опровергнуть «легенды» и «распространенные суждения» («die geltenden Anschauungen»), согласно которым творчество Рильке вырастает якобы из страхов и мучительных переживаний ранней поры, Зибер подкрепляет эпизодами и примерами, свидетельствующими, по его мнению, о «заурядности» Рене Рильке.

Выявив «крестьянские корни» поэта, описав его родителей и родственников, Карл Зибер посвятил одну из глав своей книги пребыванию мальчика Рене в военном училище (1886–1891). Этот период жизни Рильке, о котором он сам вспоминал впоследствии с ужасом и содроганием, до сих пор привлекает к себе внимание биографов. Как соединить великого поэта, обладавшего неограниченной внутренней свободой, с казарменной муштрой, которой он подвергался в училище? В какой степени испытания той поры могли повлиять на его духовное формирование?

Ответы на эти непростые вопросы могут быть разными. По мнению Карла Зибера, Рильке был обыкновенным ребенком, «как все», и ничто в ранней юности не предвещало в нем будущего поэта. Рене не был «вундеркиндом», подчеркивал автор, а те произведения, которые он писал уже в отрочестве, наивны и беспомощны. Не отрицая того, что пять лет, проведенных в военном училище, были для Рене «мученичеством», Карл Зибер пишет о «нежной душе» подростка, которая «закалилась» в те годы; при этом особая роль в духовном становлении поэта отводится его «религиозности» — якобы присущей ему с детства вере в себя и свое призвание, которая помогла ему «выстоять» и превратиться из «обычного» в «особенного», проделав трудный духовный путь от ученика военного училища в Санкт-Пёльтене и Торговой академии в Линце до одинокого отшельника в швейцарском замке Мюзот{280}.

Рассуждения Зибера отнюдь не беспочвенны, они основываются на конкретных материалах, и многие биографы Рильке — вплоть до настоящего времени — уважительно ссылаются на его книгу. Однако для Цветаевой, творившей своего Рильке, любая «конкретика» была чужда и вызывала в ней скорее неприятие. Можно даже предположить (это отметила и Йозефа Байер), что Цветаева не слишком внимательно ознакомилась с книгой и не пожелала в нее вдуматься. Зибер стремился изобразить Рильке исходя из фактов — взаимоотношений с родителями, соучениками по училищу, его ранних записей и стихов… Он обстоятелен, объективен и достаточно точен. Сказывается подход юриста и архивиста, привыкшего иметь дело с документами и «свидетельствами», — анализировать, сопоставлять, доказывать… Автор не облагораживает своего героя и не воспаряет в заоблачные выси: юность и отрочество Рильке рассматриваются им преимущественно в житейском и бытовом аспектах. Именно это и задевало Цветаеву, всегда склонную идеализировать того, кто был ей внутренне близок, тем более Поэта (тем более такого, как Рильке!), и воспринимать его не столько в бытовом, сколько в бытийном измерении. Прозаическое и, казалось Цветаевой, «мещанское» восприятие Рильке ее возмущало и отталкивало. Она творила «легенду, которая не лжет» (см. строки Э. Ростана в публикуемом письме), а любой документ и любая реальность были ей в значительной степени безразличны. Равнодушная к частному и обыденному, Цветаева признавала в Рильке лишь возвышенное и вечное, индивидуальное и уникальное, свободное и бунтарское, неповторимый «строй души»{281} — все это, конечно, начисто отсутствовало у Зибера. Его добросовестная и, безусловно, полезная книга была полной противоположностью цветаевскому мировидению.

«Поэтов путь: жжя, а не согревая. / Рвя, а не взращивая — взрыв и взлом»{282}. Воспринимавшая Рильке как «небожителя» (мага, пророка, ангела), Цветаева не могла смириться с тем житейски прозаическим и «приземленным» образом, какой сложился под пером Карла Зибера, и потому ответила на его книгу негодующе и «неистово».

* * *

Текст письма Цветаевой к Н. Вундерли-Фолькарт от 22 ноября 1932 г., впервые публикуемый полностью, был получен нами, в составе других цветаевских писем, от Иоахима В. Шторка (1922–2011), выдающегося знатока биографии и творчества Рильке, автора многочисленных статей и публикаций о поэте. Однако на мой вопрос, известно ли ему что-нибудь о судьбе оригиналов, Шторк осенью 1988 г. ответил отрицательно. Копиями этих же писем располагал, по-видимому, и другой крупнейший исследователь Рильке, издавший в 1955–1966 гг. Полное собрание его сочинений в шести томах, тюбингенский профессор Эрнст Цинн (1910–1990){283}.

Как распорядилась Н. Вундерли-Фолькарт оригиналами писем, полученных от Цветаевой, остается невыясненным. Почему не передала их — вместе со всем рукописным наследием Рильке, оказавшимся в ее распоряжении, — в Швейцарскую национальную библиотеку? Или в веймарский Архив Рильке? Готовя к публикации немецкие письма Цветаевой, я «на всякий случай» запросил (через издательство «Insel») наследников Вундерли-Фолькарт. Ответ был предсказуем: цветаевские письма не сохранились, их судьба не известна.

Возможно, со временем найдется ключ и к этой загадке.

Таким образом, данное письмо Цветаевой (как и все прочие ее письма к Н. Вундерли-Фолькарт) печатается по ксерокопии. Желая наглядно продемонстрировать своеобразие и особенности немецкого стиля Цветаевой, мы сочли желательным, как и в наших предыдущих публикациях, отметить и указать (подстрочно) наиболее характерные образцы ее словесной игры.

1933

В редакцию газеты «Сегодня»[959]

Clamart (Seine) 10, Rue Lazare Carnot

21-го августа 1933 г.

Многоуважаемый Г<оспод>ин Редактор[960],

Мне бы хотелось сотрудничать в литературном отделе «Сегодня» (стихи и проза). Посылаю Вам свою рукопись «Дедушка Иловайский» и очень благодарна была бы за скорый ответ[961].

Меня «Сегодня» когда-то приглашало, но тогда я прозы не писала, а стихи разошлись по сборникам[962].

Если вещь подойдет, очень просила бы Вас о тщательной корректуре, ибо опечатки — больное место всех писателей.

«Конец историка Иловайского» (арест девяностотрехлетнего, сидение в Московской Чеке, освобождение и кончина в 1919 г<оду>, а так же и допрос (все в лицах и диалогах) могла бы выслать через две недели.

Уважающая Вас

Марина Цветаева

Clamart (Seine)

10, Rue Lazare Carnot

(France)[963]

Впервые — Равдин Б., Флейшман Л., Абызов Ю. Русская печать в Риге: Из истории газеты «Сегодня» 1930-х годов. Кн. III. Конец демократии. Stanford, 1997. С. 218. Печ. по тексту первой публикации.

Приложение

От составителя

В настоящем издании, являющемся продолжением публикации эпистолярного наследия М.И. Цветаевой, сохранены, в основном, принципы подготовки текста, принятые в предыдущих томах (Цветаева М. Письма 1905-1923, Письма 1924–1927, Письма 1928–1932 и Письма 1933–1936).

Как и в предыдущих изданиях, в настоящем томе письма расположены в хронологической последовательности. Письма печатаются по оригиналам или копиям с оригиналов, а при их недоступности — по первой полной публикации. Большинство писем, опубликованных ранее, сверены или исправлены по оригиналам или их копиям.

Все тексты писем печатаются по современной орфографии, но с максимальным сохранением индивидуальных авторских особенностей написания и произношения отдельных слов, а также пунктуации.

В авторской транскрипции приводятся также некоторые названия, имена и фамилии.

Пропуски в текстах обозначены угловыми скобками. В угловых скобках также раскрываются недописанные и сокращенные слова, выражения и слова, зачеркнутые в рукописи или вписанные между строк с ремарками соответственно <зачеркнуто>, <сверху>, <поверх строки> и т. д. Слова и фразы, подчеркнутые в подлиннике, выделяются курсивом.

Тексты расшифрованных черновиков, содержащие большое количество недописанных Цветаевой слов (для рукописных тетрадей 1930-х и 1940-го гг. это особенно характерно), для удобства читателей печатаются без обозначения сокращений, т. е. без угловых скобок. При этом необходимо оговориться, что расшифровка слишком отрывочных записей не всегда могла сопровождаться точным их прочтением (падежные окончания, варианты слов и т. д.). Тем не менее, настоящая работа в части расшифровки черновиков писем, несмотря на указанные проблемы, может оказаться весьма полезной для будущих научных публикаций (с вариантами расшифровок, подробными их комментариями и т. д.)

Для указания мест в рукописи, которые трудно поддаются чтению, применяется ремарка <нрзб.>.

Авторские даты и указания мест написания помещены слева (вверху или внизу, в зависимости от места их указания в оригинале). Даты, установленные по почтовым штемпелям или по содержанию, заключены в угловые скобки. Слова, введенные Цветаевой в датировку (обозначение дня, название праздника и т. д.), сохранены.

Переводы иноязычных слов даются подстрочно.

Сведения об адресатах писем включены в отдельный указатель.

Составитель приносит благодарность за помощь в работе З.Н. Атрохиной, А. С. Балакину, Л.О. Мистрюковой, Г.Л. Мазалецкой, Л.Г. Трубицыной (Мемориальный Дом-музей Марины Цветаевой, Болшево), Г.Н. Датновой, М.Ю. Мелковой, О.А. Ростовой, Т.А. Тепляковой, О.Ю. Тесленко, О.Л. Фатеевой (Дом-музей Марины Цветаевой, Москва), Т.М. Горяевой и сотрудникам Отдела рукописей (РГАЛИ), Н.В. Рыжак, Т.И. Дубровиной (Российская государственная библиотека), Н.Ю. Портновой (Дом П.А. Кропоткина, Московская обл.), Д.И. Зубареву, М.М. Уразовой, Т.Н. Полуэктовой, В.Л. Телицыну, Г.А. Чесновицкой (все — Москва), К.М. Азадовскому, Ю.И. Бродовской, А.А. Ивановой, Е.И. Лубянниковой, С.С. Панкову, А.И. Поповой (Санкт-Петербург), Р. Дэвису (Лидс, Англия), Ж. Шерону (США), М. Авриль, К. Беранже, Т. Гладковой, А. Корлякову, В. Лосской, С. Хавину, А. Хананье (все — Париж), М. Ломовской (Тулуза), Е.Л. Кудрявцевой (Германия), М. Магидовой, М. Юдиной (Прага), Ж. Тассис (Женева).

УСЛОВНЫЕ СОКРАЩЕНИЯ,

принятые в комментариях

Архив А.Л. Бема. — Архив А.Л. Бема. Литературный архив Музея национальной письменности в Праге.

Белкина М.И. — Белкина М.И. Скрещение судеб. М.: Книга, 1988.

Цветаева. Библиография. — Марина Цветаева. Библиография / Bibliographie des œuvres de Marina Tsvetaev / Сост. T. Гладковой и Л. Мнухина. — Paris, Москва — Institut d’Études slaves, Дом Марины Цветаевой, 1993.

Возвращение на родину. — Марина Цветаева в воспоминаниях современников: Возвращение на родину / Сост. Л.А. Мнухин и Л.М. Турчинский. М.: Аграф, 2002.

ВРХД. — Вестник русского христианского движения. Париж; Нью-Йорк; Москва / Отв. ред. Н.А. Струве.

ГАРФ. — Государственный архив Российской Федерации.

Где мой дом? — Марина Цветаева. Где мой дом? Стихи к Чехии. Документы, письма, фотографии. — М.: Дом-музей Марины Цветаевой, 2000.

Годы эмиграции. — Марина Цветаева в воспоминаниях современников: Годы эмиграции / Сост. Л.А. Мнухин и Л.М. Турчинский. М.: Аграф, 2002.

Души начинают видеть. — Марина Цветаева. Борис Пастернак. Души начинают видеть. Письма 1922–1936 гг. Изд. подгот. Е.Б. Коркина и И.Д. Шевеленко. М.: Вагриус, 2004.

ИРЛИ. — Институт русской литературы РАН (Пушкинский Дом).

Коркина Е.Б. Летопись. — Коркина Е.Б. Летопись жизни и творчества М.И. Цветаевой. Ч. III. 1939–1941. — М.: Дом-музей Марины Цветаевой, 2014. С. 22.

Кудрова И. Гибель Марины Цветаевой. — Кудрова И.В. Гибель Марины Цветаевой. — М.: Независимая газета, 1995.

ЛО. 1990. — Цветаева в письмах / Публ. Дж. Мальмстада // Литературное обозрение. 1990. № 7.

Марина Цветаева в XXI веке. 2005. — Цветаева и Бунин / Публ. Ричарда Дэвиса и Льва Мнухина. — Марина Цветаева в XXI веке: XV и XVI Цветаевские чтения в Болшеве. Со. докладов. — М.: Издательский дом «Стратегия»; Музей М.И. Цветаевой в Болшеве, 2005.

Марина Цветаева в XXI веке. 2011. — Из эпистолярного наследия М. Цветаевой: Письма М.И. Цветаевой к Б.Г. и Е.И. Унбегаунам Публ. Л.А. Мнухина. — Марина Цветаева в XXI веке: Цветаевские чтения в Болшеве 2007, 2009. Сб. материалов. — г. Королев: Дом-музей М.И. Цветаевой в Болшеве. 2011.

Марина Цветаева и Франция. 2002. — Марина Цветаева и Франция: Новое и неизданное / Под. ред. Вероники Лосской и Жаклин де Пройар / М.: Русский путь; Paris: Institut d’Études Slaves, 2002.

Марта Цветаева и Франция. 2014. — Марина Цветаева и Франция: каталог выставки. (К 75-летию возвращения из Франции на родину) / Под общей ред. Л.А. Мнухина. М.: Дом-музей Марины Цветаевой, 2014.

Надеюсь — сговоримся легко. — Марина Цветаева. Вадим Руднев. Надеюсь — сговоримся легко. Письма 1933–1937 годов / Изд. подгот. Л.А. Мнухиным. Предисл. В.К. Лосской. — М.: Вагриус, 2005.

Небесная арка. — Небесная арка: Марина Цветаева и Райнер Мария Рильке / Вступ. статья, сост., подгот. текстов, перевод и примеч. К.М. Азадовского. СПб.: Акрополь, 1992. 2-е изд. СПб.: Эгида. 1999.

НЗК-2. — Цветаева М. Неизданное: Записные книжки: В 2 т. Т. 2 / Сост., подгот. текста, предисл. и примеч. Е.Б. Коркиной и М.Г. Крутиковой. М.: Эллис Лак, 2001. 2-е изд. СПб.: Эгиде, 1999.

НИСП. — Цветаева М. Неизданное. Семья: История в письмах / Сост. и коммент. Е.Б. Коркиной. М.: Эллис Лак, 1999.

НП. — Цветаева М. Неизданные письма. Под общей ред. Г. Струве и Н. Струве. Париж: YMCA-Press, 1992.

HCT. — Цветаева М. Неизданное. Сводные тетради / Подгот. текста, предисл. и примеч. Е.Б. Коркиной и И.Д. Шевеленко. М.: Эллис Лак, 1997.

Песнь жизни. — Марина Цветаева. Песнь жизни / Un chant de vie Marina Tsvétaeva / Actes du Colloque international de l’Université Paris IV. 19–25 octobre 1992 / Sous la direction d’Efim Etkind et de Véronique Lossky. — Paris: YMCA-Press, 1996.

Письма к Анне Тесковой, 1969. — Цветаева M. Письма к Анне Тесковой / Вступ. статьи 3. Матгаузера, В.В. Морковина. Подгот. текста и примеч. В.В. Морковина, науч. ред. 3. Матгаузер. Прага: «Academia», 1969.

Письма к Анне Тесковой. 2008 — Цветаева М. Письма к Анне Тесковой / Сост., подгот. текста и коммент. Л.А. Мнухина. Вступ. статья А. Главачека. М.: Мемориальный Дом-музей Марины Цветаевой в Болшеве, 2008.

Письма к Анне Тесковой. 2009. — Цветаева М. Спасибо за долгую память любви…: Письма Марины Цветаевой к Анне Тесковой. 1922–1939 / Предисл., публ. и примеч. Г.Б. Ванечковой. М.: Русский путь, 2009.

Письма к Ариадне Берг. — Цветаева М. Письма к Ариадне Берг (1934–1939) / Подгот. текста, переводы и коммент. Н.А. Струве. — Paris: YMCA-Press, 1990.

Письма к дочери. — Цветаева М. Письма к дочери. Дневниковые записи Сост., подгот. текста, коммент. Е.Б. Коркиной. Предисл. С.Н. Клепининой. — Калининград: Музей М.И. Цветаевой в Болшеве, Издательство «Луч-1», 1995.

Письма к Константину Родзевичу. — Цветаева М. Письма к Константину Родзевичу / Изд. подгот. Е.Б. Коркина. Ульяновский Дом печати, 2001.

Письма 1926 года. — Рильке Р.М., Пастернак Б., Цветаева М. /Подгот. текста, сост., коммент. К.М. Азадовского, Е.Б. Пастернака и Е.В. Пастернак. М.: Книга, 1990.

Письма 1905–1923. — Цветаева М. Письма 1905–1923 / Сост. Л.А. Мнухина (при участии Л.Г. Трубицыной). Подгот. текста Л.А. Мнухина. М.: Эллис Лак, 2012.

Письма 1924–1927. — Цветаева М. Письма 1924–1927 / Сост. Л. А. Мнухина (при участии Л.Г. Трубицыной). Подгот. текста Л.А. Мнухина. М.: Эллис Лак, 2013.

Письма 1928–1932. — Цветаева М. Письма 1928–1932 / Сост. Л.А. Мнухина (при участии Л.Г. Трубицыной). Подгот. текста Л.А. Мнухина. М.: Эллис Лак, 2015.

Письма 1933–1936. — Цветаева М. Письма 1933–1936 / Сост. Л.А. Мнухина (при участии Л.Г. Трубицыной). Подгот. текста Л.А. Мнухина. М.: Эллис Лак, 2016.

Поэт и время. Марина Цветаева. Поэт и время: Выставка к 100-летию со дня рождения. М.: Галарт, 1992.

РГАЛИ. — Российский государственный архив литературы и искусства.

Родство и чуждость. — Марина Цветаева в критике современников: В 2 ч. Ч. 1. 1918-1941 годы. Родство и чуждость / Сост. Л.А. Мнухина, подгот. текста и коммент. Л.А. Мнухина и Е.В. Толкачевой. М.: Аграф, 2003.

Русский литературный архив. — Письма Марины Цветаевой к Ю.П. Иваску (1933–1937) / Публ. Ю.П. Иваска. — Русский литературный архив. Сб. под ред. М. Карповича и Дм. Чижевского. Нью-Йорк, 1956.

Саакянц А. Марина Цветаева. — Саакянц А. Марина Цветаева. Жизнь и творчество. М.: Эллис-Лак, 1997.

Соч-88. — Цветаева М. Соч.: В 2 т. / Сост., подгот. текста и коммент. А.А. Саакянц. М.: Худож. литература, 1988.

СС-1—7. — Цветаева М. Собр. соч.: В 7 т. / Сост., подгот. текста, и коммент А.А. Саакянц и Л.А. Мнухина. М.: Эллис-Лак, 1994–1995.

Труды симпозиума в Лозанне — Цветаева М. Труды 1-го международного симпозиума (Лозанна, 1982) / Под. ред. Робина Кембалла в сотрудничестве с Е. Эткиндом и Л. Геллером. Bern; Berlin; Frankfurt/M.; New York; Paris; Wien: Peter Lang, 1991.

Фотолетопись. 2000. — Цветаева М.И. Фотолетопись жизни поэта. Альбом / Сост. А.А. Саакянц, Л.А. Мнухин. — М.: Эллис-Лак, 2000.

«Хотите ко мне в сыновья?» — Марина Цветаева. «Хотите ко мне в сыновья?»: Двадцать пять писем к Анатолию Штейгеру / Подгот. текста, вступл., сопроводительные пояснения Анны Саакянц / М: Дом Марины Цветаевой, 1994.

Хроника. I–IV — Русское зарубежье. Хроника научной, культурной и общественной жизни. Франция. 1920–1940. Т. 1-4 / Под общей ред. Л.А. Мнухина в сотрудничестве с М. Авриль, Т. Гладковой, В. Лосской и Н. Струве. — М.: ЭКСМО; Paris: YMCA-Press, 1995–1997.

Цветаева А. — Цветаева А. Воспоминания. 3-е изд., испр. и доп. М.: Сов. писатель, 1983.

Швейцер В. — Швейцер В. Быт и бытие Марины Цветаевой. М.: Молодая гвардия, 2002.

Эфрон А. — Эфрон А. О Марине Цветаевой: Воспоминания дочери / Сост. и автор вступ. статьи М.И. Белкина. Коммент. Л.М. Турчинского. М.: Сов. писатель, 1989.

Эфрон А. Письма. — Эфрон А. История жизни, история души: В 3 т. T. 1. Письма 1937–1955 гг. / Сост., подгот. текста Р.Б. Вальбс. — М.: Возвращение, 2008.

Эфрон Г. Дневники, 1, 2 — Эфрон Г. Дневники. В двух томах. Изд. подгот. Е.Б. Коркина и В.К. Лосская. — М.: Вагриус, 2004.

Эфрон Г. Письма. — Эфрон Г. Письма. Калининград М.о.: Луч-1, 1995.

Адресаты писем М.И. Цветаевой

АНДРЕЕВ Вадим Леонидович (1903–1976) — прозаик, поэт. Сын писателя Л.Н. Андреева. Доброволец Русской армии (1920). Эмигрировал в Константинополь. Жил в Берлине, с 1924 г. — в Париже. В 1925 г. один из организаторов Союза молодых поэтов и писателей, член Союза русских писателей и журналистов в Париже. С 1928 г. — участник литературной группы «Кочевье». Выпустил в Париже сборники стихов «Недуг бытия» (1928) и «Второе дыхание» (1950), поэму «Восстанье звезд» (1932). Участник французского Сопротивления. С 1945 г. член Союза советских патриотов (ССП) (затем Союза советских граждан). В 1949 г. в Париже на вечере памяти поэтов выступил с воспоминаниями о М. Цветаевой (Годы эмиграции. С. 171–177).

АНДРЕЕВА Анна (Матильда) Ильинична (урожд. Денисевич, в первом браке Карницкая; 1883–1948) — вдова писателя Л.Н. Андреева. В эмиграции жила в Германии, Италии, Чехословакии. Занималась изданиями произведений Л.Н. Андреева в переводах на европейские языки, постановками пьес мужа и др. С 1925 г. — во Франции, жила в Париже. Держала «чайную» при парижской студии Иды Рубинштейн. Знакомство М.И. Цветаевой с А.И. Андреевой состоялось в 1924 г. в Чехии, со временем переросло в настоящую дружбу.

АСЕЕВ Николай Николаевич (1889–1963) — русский советский поэт. В его семье с 4 по 10 сентября 1941 г. жил Г. Эфрон, приехавший после гибели матери из Елабуги в Чистополь. Асеев отказался взять у Мура на сохранение архив Цветаевой. А.С. Эфрон считала Н.Н. Асеева одним из виновников трагического конца Цветаевой.

Берг Ариадна Эмильевна (урожд. Вольтерс; 1899–1979) — теософ, литератор. Дочь бельгийского инженера, приехавшего в Россию строить первые трамваи, по матери русская. Родилась и училась в России, после революции жила за границей: сначала во Франции, затем в Бельгии. Писала стихи. Знакомство с Цветаевой состоялось в конце 1934 г., вскоре переросло в настоящую дружбу, продолжавшуюся вплоть до отъезда Цветаевой в Россию. Подробнее см. вступительную статью Н.А. Струве в книге «Письма к Ариадне Берг».

БЕРИЯ Лаврентий Павлович (1899–1953) — глава НКВД с 1938 г., активный организатор массовых репрессий.

БОГЕНГАРДТ Антонина Константиновна (урожд. Никольская; 1867–1948) — педагог, преподаватель. Мать В. А. Богенгардта. Бывшая начальница Женской гимназии в Красноярске. В начале 1920-х гг. выехала к сыну за границу. Жила в Чехословакии. Работала в Русской гимназии в Моравской Тршебове, преподавала французский и немецкий языки. В середине 1920-х гг. уехала во Францию.

БОГЕНГАРДТ Всеволод Александрович (1892–1961) — капитан Марковского полка, педагог. Учился в Московском университете. В Первую мировую войну служил в санитарном отряде. В Гражданскую войну воевал в составе Марковского полка Добровольческой армии, участник 1-го Кубанского похода. Однополчанин С.Я. Эфрона. Эмигрировал через Галлиполи в Константинополь, затем переехал в Чехословакию. Работал воспитателем в Русской гимназии в Моравской Тршебове, где училась Ариадна Эфрон. В середине 1920-х гг. уехал с семьей во Францию. Работал шофером.

БОГЕНГАРДТ Ольга Николаевна (урожд. Стенбок-Фермор; 1893–1967) — педагог. Жена В.А. Богенгардта. Участник Гражданской войны. Эмигрировала в Константинополь, затем переехала в Чехословакию. Работала воспитателем в Русской гимназии в Моравской Тршебове. В середине 1920-х гг. уехала во Францию.

БУНИН Иван Алексеевич (1870–1953) — писатель, поэт, переводчик. В 1920 г. эмигрировал через Константинополь в Белград. В том же году обосновался во Франции (Париж, Грасс). Член Комитета помощи русским писателям и ученым во Франции. Лауреат Нобелевской премии в области литературы (1933). Член Президиума Центрального Пушкинского комитета в Париже (1935–1937). Сотрудничал во множестве периодических изданий русской эмиграции. Отношения Цветаевой с Буниным были сложными, сопровождались резкими взаимными упреками (особенно в 1920-е гг.). Он не признавал поэзии Цветаевой — ни ранней, ни зрелой. В 1930-е гг. их отношения, главным образом человеческие, а отчасти и литературные, приняли совсем иной характер. Подробнее см. в статье Ричарда Дэвиса и Льва Мнухина «Цветаева и Бунин» (Марина Цветаева в XXI веке. 2005. С. 22 35).

БУНИНА Вера Николаевна (урожд. Муромцева; 1881–1961) — писательница, мемуаристка, переводчик. Жена И.А. Бунина (вторая). Окончила естественный факультет Высших женских курсов в Москве. В эмиграции с 1920 г. Член Комитета помощи русским писателям и ученым во Франции, участвовала в его благотворительной работе. Переписка М.И. Цветаевой с В.Н. Буниной началась во Франции весной 1928 г. и продолжалась без малого десять лет. «Она мне написала, я отозвалась — и пошло, и продолжается, и никогда не кончится — ибо тут нечему кончаться: все — вечное…» — писала позднее Цветаева о Вере Николаевне (СС-6. С. 430). Ей Цветаева посвятила свою автобиографическую прозу «Дом у Старого Пимена».

ВЕЙДЛЕ Владимир Васильевич (1895–1979) — историк искусства и церкви, литературный критик, поэт. Окончил историко-филологический факультет С.-Петербургского университета, был его доцентом по кафедре искусств. В 1924 г. через Финляндию эмигрировал во Францию, жил в Париже. С 1925 по 1952 г. — преподаватель Богословского института в Париже. Участник собраний литературных объединений «Зеленая лампа», «Кочевье», Франкорусских собеседований, вечеров Объединения русских поэтов и писателей, Союза русских писателей и журналистов и др. Печатался в журналах «Современные записки», «Новый град», «Числа», «Встречи», газетах «Последние новое™», «Возрождение» и др. Работал в отделе критики газеты, а затем журнала «Звено». Автор нескольких статей, посвященных творчеству Цветаевой. Познакомил ее с Вейдле В.Ф. Ходасевич. Подробнее см. воспоминания В.В. Вейдле (Годы эмиграции. С, 264–267).

ВЕПРИЦКАЯ Людмила Васильевна (1902–1988) — детская писательница, драматург, сценарист. Одна из первых авторов драматических произведений и сценариев для детей на современные темы. Знакомство с Цветаевой, которое состоялось в конце 1939 г. в Голицыне в Доме творчества писателей, вскоре перешло в дружбу. Оставила воспоминания о Цветаевой (Возвращение на родину. С. 93 97).

ВИЛЬЯМ-ВИЛЬМОНТ Николай Николаевич (1901–1986) — литературовед, переводчик-германист. Автор многочисленных статей по немецкой литературе и философии. Работал в журнале «Интернациональная литература». Познакомился с Цветаевой в 1940 г., давал ей для работы переводы.

ВУНДЕРЛИ-ФОЛЬКАРТ Нанни (1878–1962) — близкая знакомая Р.М. Рильке в последний период его жизни. Согласно завещанию Рильке, была его душеприказчицей и распоряжалась его литературным и эпистолярным наследием. Поводом для возникновения переписки между Цветаевой и Вундерли-Фолькарт послужило письмо последней, в котором она обратилась к Цветаевой с вопросом, как поступить с ее письмами к Рильке, находящимися в архиве поэта.

ГАРТМАН Фома Александрович (1885–1956) — композитор, дирижер, музыкальный критик. Учился в С.-Петербургской консерватории. В 1919–1921 гг. преподавал в Тифлисской консерватории. В 1921 г. эмигрировал. Жил в Константинополе, Берлине, обосновался в Париже. Профессор Русской консерватории в Париже. Написал виолончельный и фортепианный концерты, две симфонии, балладу на стихи Г. Адамовича, романсы на стихи М. Цветаевой, П. Верлена и ряд других произведений. Исполнял свои произведения на парижских концертах Colonne и Lamoureux. В 1951 г. переехал в США.

ГИНГЕР Александр Самсонович (1897–1965) — поэт. Эмигрировал в 1919 г. Жил в Париже с 1921 г. Работал бухгалтером на фабрике. Участник «Палаты поэтов», групп «Гатарапак» и «Через», литературного объединения «Кочевье». С 1935 г. — участник вечеров Объединения русских писателей и поэтов, литературного объединения «Круг». Выпустил в Париже сборники стихов «Свора верных» (1922), «Преданность» (1925), «Жалоба и торжество» (1939). Член Союза русских писателей и журналистов в Париже. С конца 1930-х до конца 1940-х гг. устраивал с женой, поэтессой Анной Присмановой (1892–1960) в своей квартире «литературные среды» с участием поэтов и художников. Одну из таких «сред», на которой перед отъездом на родину в 1939 г. присутствовала Цветаева, описала в своих воспоминаниях И.В. Одоевцева (Годы эмиграции. С. 301–307).

ГОЛОВИНА Алла Сергеевна (урожд. баронесса Штейгер, во втором браке de Pelychy; 1909–1987) — поэт, прозаик. Сестра А.С. Штейгера. Эмигрировала в 1920 г. через Турцию в Чехословакию. Окончила Русскую гимназию в Моравской Тршебове, училась в Пражском университете. Входила в литературное объединение молодых поэтов «Скит», печаталась в сборниках объединения. В 1935 г. переехала в Париж. Член Объединения русских писателей и поэтов. В 1935–1938 гг. выступала на вечерах Объединения с чтением своих стихов. Член Союза русских писателей и журналистов в Париже. Выпустила сборник «Лебединая карусель» (Берлин, 1935). Посвятила Цветаевой стихотворения «В море — на корабле…» (1935) и «Как всегда, утверждение Ваше…» (1942), поэму «Киевский змей». В начале Второй мировой войны уехала в Швейцарию.

ГОЛЬЦЕВ Виктор Викторович (1901–1955) — критик, литературовед. Был знаком с Цветаевой в начале 1920-х гг. по студии Евг. Вахтангова в Мансуровском переулке, где работала его сестра Вера Гольцева. С Цветаевой у них по тем временам было много общих знакомых: Павел Антокольский, Софья Голлидэй, Юрий Завадский. В 1940 г. составитель и редактор антологии грузинской поэзии для Гослитиздата. Активно помогал Цветаевой с переводами, дал ей для перевода три поэмы Важи Пшавелы.

ДОН-АМИНАДО (наст. Шполянский Аминад (Аминодав) Петрович (Пейсахович); 1888–1957) — писатель, поэт, сатирик. Работал в Москве помощником присяжного поверенного. Участник Первой мировой войны. В 1920 г. эмигрировал через Константинополь во Францию. Жил в Париже. Сотрудник газеты «Последние новости» со дня ее основания. Один из инициаторов создания Союза русских писателей и журналистов в Париже, член его правления. Участвовал в работе Русского артистического общества, в съемках документального фильма «Русский Париж на экране» (1928). Выпустил в Париже книги: «Дым без отечества» (1921), «Наша маленькая жизнь» (1927), «Накинув плащ» (1928), «Нескучный сад» (1935) и др.

ЖИД Андре (1869–1951) — французский писатель. На антифашистском конгрессе писателей был избран в Президиум Ассоциации писателей. Цветаева пыталась через него пристроить публикацию своих французских переводов А.С. Пушкина.

ЗАБЛОЦКИЙ Михаил Лазаревич (1861–1944) — юрист, адвокат. Член правления Объединения Российских земских и городских деятелей в Чехословацкой республике (пражский Земгор). Член Союза русских писателей и журналистов в Чехословакии, член Комитета по улучшению быта русских писателей и журналистов, проживающих в Чехословакии. Занимался в Комитете материальной помощью членам Союза, вел отчетность, переписку. Преподавал на Русском юридическом факультете в Праге.

ЗАМОШКИН Николай Иванович (1896–1960) — литературовед и критик. Автор работ о М.М. Пришвине. А.Н. Толстом и др. Познакомился с Цветаевой в январе 1940 г. в Голицыне.

ИВАСК Юрий Павлович (1907–1986) — поэт, критик, историк литературы (публиковал стихи и статьи в сборниках «Новь», «Путь», «Числа», «Новый град», «Современные записки»), В 1920 г. семья Иваска переселилась из России в Эстонию. В 1932 г. Иваск окончил юридический факультет Тартуского университета. Во время Второй мировой войны попал в Германию, в 1949 г. переехал в США. Преподавал в Канзасском, Вашингтонском, Массачусетском и других университетах. Имел ученую степень доктора славянской филологии. Автор статей о творчестве Цветаевой, а также нескольких стихотворений, ей посвященных. Активная переписка между ними завязалась в 1933 г. В своих письмах Иваск постоянно запрашивал Цветаеву о ее поэтическом ремесле, а также и о ее жизни. В 1938 г., во время пребывания Иваска в Париже, они несколько раз встречались. О трех таких встречах Иваск оставил запись в своем парижском дневнике (Годы эмиграции. С. 296–300).

ИМАМУТДИНОВ Тухфат — председатель правления Татарского Союза писателей в 1941–1942 гг.

КАЛИН Анна Самойловна (1896–1984) — одноклассница и подруга А.И. Цветаевой по гимназии В.В. Потоцкой (с 1907 г.); была частой гостьей сестер Цветаевых в Трехпрудном переулке. Адресат двух ранних стихотворений М.И. Цветаевой. Уехала из России с семьей в начале 1910-х гг. Последний раз Цветаева виделась с ней 1926 г. на своем выступлении в Лондоне (сообщено А.И. Цветаевой). Из Лондона материально помогала Цветаевой через свою близкую подругу С.Н. Андроникову-Гальперн.

КВАНИНА Татьяна Николаевна (1908–1997) — преподаватель русского языка и литературы. Жена Н.Я. Москвина. Преподавала в военной академии. Подружилась с Цветаевой в Доме творчества писателей в Голицыне в декабре 1939 г. «Если бы Вы жили рядом — если бы мы жили рядом — я была бы наполовину счастливее. Правда», — писала ей Цветаева (из письма от 17 ноября 1940 г.) Автор воспоминаний о Цветаевой (Возвращение на родину. С. 78–92).

КЕЛЬИН Федор Викторович (1893–1965) — советский литературовед-испанист, переводчик. В 1920-1930-е гг. он работал в ВОКСе (Всесоюзное общество культурных связен с заграницей) и Международной организации революционных писателей, Преподавал в высших учебных заведениях Москвы классическую и современную испанскую и латиноамериканскую литературу. В начале войны был эвакуирован в Казань. Их знакомство могло состояться в Гослитиздате, где Цветаева получала в ту пору переводческую работу. Подробнее см.: Азадовский К.М. «Мне очень понравился Лорка…». Звезда. 2009. № 6).

КОМИТЕТ ПОМОЩИ РУССКИМ ПИСАТЕЛЯМ И УЧЕНЫМ ВО ФРАНЦИИ. Образован в Париже в 1919 г. Комитет ставил своей задачей оказание материальной и моральной помощи русским писателям и ученым, «проживающим во Франции и ее владениях, а равно в странах, где нет местных обществ помощи русским писателям и ученым». Главным в работе Комитета была организация добывания средств (благотворительные вечера и издания, поиски меценатов, связи с аналогичным комитетом в Америке и т. д.) и последующее распределение этих средств среди нуждающихся писателей и ученых. С начала 1930-х гг. функции распределения и выдачи пособий отошли к Союзу русских писателей и журналистов в Париже (см.).

КОЧЕТКОВ Александр Сергеевич (1900–1953) — поэт, переводчик. Еще юношей начал писать стихи. Ученик Веры Меркурьевой. Печатался только как переводчик поэзии и прозы с западных и восточных языков. Познакомился с Цветаевой летом 1940 г. у В.А. Меркурьевой. В июле 1941 г. Цветаева с сыном около двух недель гостила у А.С. Кочеткова на его даче под Москвой.

ЛАНН Евгений Львович (наст. фам. Лозман; 1896–1958) — поэт, прозаик, переводчик. С Данном Цветаева познакомилась в Москве в конце 1920 г., «испытала огромный и творческий подъем» от встречи с ним. Им вдохновлена поэма «На Красном Коне» (1921). Цветаева посвятила Ланну стихотворения «Я знаю эту бархатную бренность…», «Не называй меня никому…», «Прощай! Как плещет через край…» «Короткие крылья волос я помню…» (все 1920). Лани написал на Цветаеву стихотворную пародию «Коктебель — Россия» (1925), которую посвятил ей.

ЛЕБЕДЕВ Владимир Иванович (1884–1956) — общественно-политический деятель, журналист, литературный критик. Член партии социалистов-революционеров. В 1908 г. выехал во Францию. Во время Первой мировой войны организовал отряд русских эмигрантов, с которым вступил в Иностранный легион. Лейтенант французской армии. После Февральской революции вернулся в Россию. Участник Гражданской войны. Эмигрировал, с 1920 г. жил в Праге. Соредактор и автор газеты, затем журнала «Воля России» (1920–1932). Переехал во Францию. В Париже участвовал в собраниях литературного объединения «Кочевье», журнала «Воля России», редакции газеты «Дни» и др. В 1936 г. уехал в США. Выпустил в Париже книги: «Souvenirs d’un volontaire russe dans l’armée française 1914–1916» («Воспоминания русского добровольца о службе во французской армии») (1917) и «В стране роз и крови» (1935). Дружба Цветаевой с семьей Лебедевых началась в Праге, продолжилась в Париже. В доме Лебедевых в Париже Цветаева оставила часть своего архива (погибла во время войны).

ЛИФАРЬ Сергей Михайлович (1905–1986) — танцовщик, балетмейстер, историк танца, мемуарист, деятель культуры, благотворитель. Учился в Киеве в студии Б. Нижинской. Приехал в Париж в 1923 г. Ведущий танцовщик Русского балета Сергея Павловича Дягилева (1923–1929). Дебютировал как хореограф в балете «Байка про лису» И. Стравинского (1929). Ведущий танцовщик, хореограф, балетмейстер Парижской оперы (с 1929 по 1962 г., с перерывами). Поставил более 200 балетных спектаклей. Входил в правление Российского музыкального общества за границей (РМОЗ) (с 1934 г.). Организовал в Париже выставки: к 100-летию со дня гибели Пушкина «Пушкин и его эпоха» (1937), «Русские балеты Дягилева (1909–1929)» (1939) и др. Неоднократно жертвовал средства на благотворительные нужды русской культуры.

МАРИНОВ Дмитрий (1902 начало 1950) — болгарский предприниматель. Муж (второй) Т.В. Тукалевской. Эмигрировал в Чехословакию, вел торговлю сельскохозяйственными товарами. Интересовался поэзией, часто посещал собрания литературного объединения «Скит» в Праге. В 1939 г. с семьей приехал в Париж.

МЕРКУРЬЕВА Вера Александровна (1876–1943) — поэтесса, переводчица. Входила в круг символистов, публиковала стихи в альманахах и журналах. Участвовала в московском литературном кружке «Зерна» (1917–1918). Выпустила Единственную книгу — переводы Шелли (Москва, 1937). В 1940–1941 гг. Цветаева не раз посещала Меркурьеву в ее квартире.

МОРКОВИН Вадим Владимирович (1906–1973) — инженер, поэт, литературовед. В 1923 г. эмигрировал с родителями в Чехословакию. Окончил Русскую гимназию в Моравской Тршебове, инженерно-строительный факультет Политехнического института в Праге. Работал по специальности. Член пражского объединения «Скит поэтов». В Париже бывал наездами, выполнял поручения В.Ф. Булгакова по сбору материалов для Русского заграничного исторического архива в Праге (РЗИА). Занимался литературоведческими исследованиями. В 1969 г. издал в Праге под своей редакцией «Письма М. Цветаевой к Анне Тесковой».

МОСКВИН Николай Яковлевич (наст. фам. Воробьев; 1900–1968) — русский советский писатель. Начал писать и публиковаться с 1922 г. В 1931 г. вышел роман-хроника «Гибель реального», наиболее значительное его произведение. С Москвиным и его женой Т.Н. Кваниной Цветаева познакомилась в декабре 1939 г. в Голицыне в Доме творчества писателей.

МОЧАЛОВА Ольга Алексеевна (1898–1978) — поэтесса. Окончила Московский университет по отделению языкознания. Посещала кружок поэтов во Дворце искусств, которым руководил В.Я. Брюсов, занималась в пушкинском семинаре, организованном Вяч. И. Ивановым. Практически не публиковалась. С Цветаевой познакомилась в 1917 г., в дом в Борисоглебском переулке ее привел К.Д. Бальмонт. Весной 1940 г. окликнула Цветаеву «письмом признания и участия». Личная встреча их состоялась в ноябре 1940 г. Написала небольшие воспоминания о Цветаевой (Возвращение на родину. С. 118–122).

НОВИКОВ Иван Алексеевич (1877–1959) — прозаик, поэт, драматург, переводчик. Публиковался с 1899 г. Известность ему принес роман о молодежи «Между двух зорь» (1915), написанный в реалистических традициях. После революции Новиков работал в Театральном отделе Наркомпроса, активно участвовал в жизни писательских организаций. В 1930-е гг. обратился к жанру исторического романа. Тогда же начал собирать материалы о Пушкине. Первый его роман о поэте «Пушкин в Михайловском» был напечатан в 1936 г. В 1939 г. избран председателем правления Литфонда. Знакомство Новикова с Цветаевой состоялось еще до революции. Сохранились ранние сборники Цветаевой, ему подаренные с дарственными надписями. В 1940 г. как член правления Литфонда Новиков старался облегчить участь Цветаевой (подробнее см.: Лубянникова Е.И. «Потому что прочесть скорее, чем выслушать…» — Наше наследие, 2013. № 105. С. 80–89).

НОЛЛЕ-КОГАН Надежда Александровна (урожд. Нолле, в замуж. Коган; 1888–1966) — жена литературоведа и критика Петра Семеновича Когана (1872–1932), близкая знакомая А.А. Блока. Цветаева познакомилась с ней в конце 1921 г. Молва утверждала, что у Н.А. Нолле-Коган родился сын от А.А. Блока. Цветаева верила в эту легенду. В истинности «блоковского мальчика» впоследствии разуверилась. К Н.А. Нолле-Коган обращен цикл стихотворений Цветаевой «Подруга» (1921).

ПАВЛЕНКО Петр Андреевич (1899–1951) — советский писатель, киносценарист. Член Союза писателей СССР с 1934 г., секретарь правления. Один из ведущих литературных функционеров. Главный редактор журнала «30 дней», редактор альманаха «Дружба народов». Цветаева познакомилась с Павленко после того, как он получил ее письмо. Была приглашена и принята им в помещении Союза писателей.

РЕДАКЦИЯ ГАЗЕТЫ «СЕГОДНЯ». Независимая демократическая ежедневная (кроме понедельников) газета «Сегодня» выходила в Риге с 1919 по 1940 г. Официально считалась латвийской газетой на русском языке, а для советской власти была явно эмигрантской. В газете постоянно печатались А. Амфитеатров, К. Бальмонт, И. Северянин, А. Седых, Н. Тэффи, С. Черный и многие другие. В 1920-е гг. несколько раз в газете публиковалась Цветаева (Цветаева. Библиография. С. 506).

РОДЗЕВИЧ Константин Болеславович (1895–1988) — мичман, общественно-политический деятель, художник. Во время Первой мировой войны доброволец, участвовал в Гражданской войне в составе Красной флотилии; попал в плен к белым, был помилован. Эмигрировал. С начала 1920-х гг. находился в Праге, где окончил Русский юридический факультет Карлова университета. С 1926 г. жил в Кламаре (под Парижем). Продолжал образование на юридическом факультете Сорбонны. Участник Евразийского движения. Соратник П.П. Сувчинского, С.Я. Эфрона. Член Коммунистической партии Франции. Занимался живописью, деревянной скульптурой. Ему посвящены цикл «Овраг» (1923), «Поэма Горы» (1924, 1939), «Поэма Конца» (1924), ряд стихотворений 1923–1924 гг.

РУДНЕВ Вадим Викторович (1879–1940) врач по образованию, политический и государственный деятель, издатель, публицист, редактор. После Февральской революции состоял Московским городским головой. Депутат Учредительного собрания. После революции эмигрировал, жил в Париже. Один из основателей и бессменный соредактор журнала «Современные записки», последние годы секретарь редакции, выполнявший всю техническую и административную работу. Соредактор журнала «Русские записки» (1937–1939), член правления Союза русских писателей и журналистов в Париже. Член Центрального Пушкинского комитета в Париже (1935–1937). Многолетний член Главного комитета Российского Земско-городского объединения (Земгор) в Париже.

С В.В. Рудневым Цветаева близко знакома не была никогда. Преобладающий тон их переписки — деловой. В письмах прослеживается история публикации в «Современных записках» крупных прозаических вещей Цветаевой, таких как «Живое о живом», «Дом у Старого Пимена», «Пленный дух», «Мать и музыка». Подробности о взаимоотношениях Цветаевой с редакцией журнала см.: Вишняк М.В. «Современные записки». Воспоминания редактора (Indiana University Publications. 1957. С. 146–148); Крейд В. Марина Цветаева и «Современные записки» (Новый журнал. 1990. № 178. С. 258–269). В 2005 г. вышла переписка Марины Цветаевой и Вадима Руднева («Надеюсь — сговоримся легко»).

СИНЯКОВЫ, сестры: Ксения Михайловна (1893–1985) — жена Н.Н. Асеева; Мария Михайловна (в замужестве Уречина; 1890–1984) — художница; Надежда Михайловна (в замужестве Пичета; 1889–1975) — певица. В Чистополе жила еще одна Синякова Вера Михайловна (в замужестве Гехт; 1895–1973) — жена писателя С.Г. Гехта.

СЛЕДСТВЕННАЯ ЧАСТЬ НКВД. Народный комиссариат внутренних дел СССР (НКВД СССР) — центральный орган государственного управления СССР по борьбе с преступностью и поддержанию общественного порядка, обеспечению государственной безопасности. Образован постановлением ЦИК СССР от 10 июля 1934 г. Следственная часть образована 22 декабря 1938 г. приказом НКВД.

СОВЕТ ЛИТФОНДА. Литературный фонд был основан в 1859 г. в Петербурге. Среди его создателей были Н.А. Некрасов, А.Н. Островский, И.С. Тургенев, Л.Н. Толстой и др. Существовал до 1918 г. В 1934 г. при Союзе писателей СССР был создан Литературный фонд, который осуществлял всестороннюю материально-бытовую помощь писателям. В областях и республиках деятельностью фонда руководили местные советы (Литфонда).

СОМОВ Евгений Николаевич (наст. фам. Сомов-Насимович. 1910–1942) — шахматный композитор, поэт. Знакомый Е.Я. Эфрон. Работал в издательстве «Известия» корректором. Летом 1940 г., в дни, когда Цветаева уехала из Голицына и осталась без жилья, Сомов помогал ей в поисках квартиры и, более того, предлагал поселиться в его комнате.

СОСИНСКИЙ Владимир Брониславович (наст. имя и фам. Бронислав Брониславович Сосинский-Семихат; 1900–1987) — писатель, критик, журналист. Участник Белого движения. Эвакуировался в 1920 г. в Константинополь. С 1924 г. жил в Париже, окончил Сорбонну. Занимался литературной деятельностью. Был директором Франко-славянской типографии. Входил в литературное объединение «Кочевье». С 1928 г. — секретарь редакции журнала «Воля России». Знакомство Цветаевой с Сосинским состоялось сразу же после се приезда в Париж на квартире О.Е. Колбасиной-Черновой. Муж А.В. Черновой. Многолетний друг семьи Цветаевой. Автор воспоминаний о М. Цветаевой (Годы эмиграции. С. 178–188) и С. Эфроне (Вопросы литературы. 1991. № 6. С. 197–207). В 1960 г. возвратился в СССР.

СОЮЗ РУССКИХ ПИСАТЕЛЕЙ И ЖУРНАЛИСТОВ В ПАРИЖЕ. Образован в 1920 г. Первым председателем был избран И.А. Бунин. С 1921 г. Союз возглавил П.Н. Милюков, который был в течение многих лет почти бессменным его председателем. Работа Союза была направлена главным образом на благотворительную деятельность, на организацию мероприятий, которые приносили бы средства для нуждающихся его членов. Другой своей задачей Союз ставил пропаганду лучших достижений русской культуры и литературы. Проводились ежегодные Пушкинские праздники (с 1924 г. получившие название «Дней русской культуры», вечера памяти русских писателей и поэтов и т. д. Цветаева была членом Союза.

СТАЛИН Иосиф Виссарионович (наст. фам. Джугашвили; 1879–1953) государственный деятель, диктатор.

СЦЕПУРЖИНСКАЯ Мария Сергеевна (урожд. Булгакова, в первом браке Родзевич; 1898–1979) — медицинский работник, переводчик. Дочь о. Сергия Булгакова. В 1922 г. с родителями была выслана из России. В эмиграции в Константинополе, переехала в Прагу, с 1925 г. жила в Париже. В 1932 г. окончила медицинский факультет в Париже, работала ассистентом врача в госпитале. Занималась переводами для медицинских журналов. Вела записи о Цветаевой, выступала с ними в Сорбонне (1968), на литературных вечерах. Опубликовала статью о ней в парижском журнале «Молодая смена» (1961, № 5; 1962, № 6).

ТАГЕР Евгений Борисович (1906–1984) — педагог и литературовед, специалист по творчеству Максима Горького. Познакомился с Цветаевой в декабре 1939 г. в Доме творчества писателей в Голицыне. О своей встрече с ней оставил воспоминания (Возвращение на родину. С. 60–67). К нему обращены стихотворения Цветаевой: «Пора! для этого огня…», «Всем покадили и потрафили…», «Двух — жарче меха! рук — жарче пуха!..» и «Ушел — не ем…».

ТАРКОВСКИЙ Арсений Александрович (1907–1989) — поэт, переводчик. Цветаева встретилась с Тарковским у переводчицы Нины Герасимовны Яковлевой (1888–1967) в ее комнате в Телеграфном переулке. Возникшее увлечение друг другом не перешло в настоящую дружбу двух поэтов. См. воспоминания Н.Г. Яковлевой (Возвращение на родину. С. 100–104). Тарковскому Цветаева посвятила стихотворение «Все повторяю первый стих…» (1941), которое явилось ответом на его стихотворение «Стол накрыт на шестерых…».

ТЕСКОВА Анна Александровна (1872–1954) — чешская писательница, переводчица произведений Л.Н. Толстого, Ф.М. Достоевского, Д.С. Мережковского и др. Общественная деятельница, одна из основателей Чешско-русской Едноты. Цветаева познакомилась с ней в конце 1922 г., когда написала ей письмо с просьбой выступить на литературном вечере. Личное знакомство длилось до отъезда Цветаевой во Францию, дружеские, доверительные отношения и переписка сохранились до 1939 г. В течение всего времени их знакомства Тескова оказывала Цветаевой действенную материальную и моральную помощь. Цветаева посвятила Тесковой стихотворный цикл «Деревья» (1922–1923).

ТУКАЛЕВСКАЯ Надежда Николаевна (урожд. Гогина; 1884-?) — драматическая артистка. Играла в театрах в Петербурге и Выборге. Жена директора Славянской библиотеки в Праге В.Н. Тукалевского (1881–1936). В эмиграции жила в Финляндии, Чехословакии (с 1923). Участник движения молодых христианских женщин. В 1928 г., получив временную визу для устройства на работу, переехала в Париж. Работала секретарем в конторе газеты «Возрождение». Жила в отеле «Innova», в котором перед отъездом в СССР поселилась Цветаева. Тепло относилась к Цветаевой: помогала в быту, ходила с ней на прогулки.

УНБЕГАУН Борис Генрихович (1898 1973) — ученый-лингвист, филолог-славист, библиограф. Эмигрировал в Югославию. Окончил историко-филологический факультет Люблянского университета. В 1924–1937 гг. жил в Париже. Окончил курс Школы восточных языков и Сорбонну. В 1935 г. защитил две диссертации на степень доктора филологии: «La Langue russe au XVI siècle») («Русский язык XVI века») и «Les Débuts de la langue littéraire chez les Serbes» («Возникновение литературного языка y сербов»). Заведовал библиотекой Славянского института, затем преподавал в университете в Страсбурге. После войны жил в Англии, США. Знакомство Цветаевой с семьей будущего ученого состоялось летом 1935 г. на юге Франции, в местечке Ла Фавьер, и очень быстро переросло в дружбу, которая поддерживалась в течение последующих лет уже в Париже.

ФАДЕЕВ Александр Александрович (1901–1956) — русский советский писатель и общественный деятель. В 1932 г. входил в Оргкомитет по созданию Союза писателей СССР, в 1939–1944 гг. секретарь президиума Союза советских писателей. В течение почти двух десятилетий фактически руководил литературой в СССР.

ХОДАСЕВИЧ Владислав Фелицианович (1886–1939) — поэт, прозаик, критик, историк литературы. Учился на историко-филологическом факультете Московского университета. В 1918–1920 гг. заведовал московским отделением издательства «Всемирная литература». С 1922 г. — в эмиграции, жил в Берлине, с 1925 г. — в Париже. Ведущий критик русского зарубежья. Сотрудничал во многочисленных эмигрантских журналах и газетах. Возглавлял литературный отдел в газете «Возрождение». Во взаимоотношениях Цветаевой и Ходасевича были разные периоды — от непонимания и личных выпадов до взаимного признания. Цветаева посвятила Ходасевичу свой очерк «Пленный дух» (1934). Подробнее историю отношений Цветаевой с Ходасевичем см. во вступительной статье С. Карлинского к его публикации их переписки (Новый журнал. 1967. № 89. С. 102–109) и статью Л. Мнухина «Марина Цветаева и Владислав Ходасевич: новые материалы» (сб.: Русскоязычные писатели в современном мире / Под ред. М. Полехиной. Вена, 2014. С. 52–57).

ХОДАСЕВИЧ Ольга Борисовна (урожд. Марголина; 1890–1942), жена B. Ф. Ходасевича (с 1934 г.). Была арестована во время немецкой оккупации в Париже и погибла в Аушвице (Освенцим).

ШАГИНЯН Мариэтта Сергеевна (1888–1982) — русская советская писательница. Начинала как поэт и журналист. Писала о первых сборниках Цветаевой («Вечерний альбом», «Волшебный фонарь»). Кратковременное знакомство с Цветаевой состоялось в начале 1940 г. в Доме творчества писателей в Голицыне. Шагинян в то время работала нал переводом с персидского поэмы азербайджанского поэта Низами «Сокровищница тайн». Столкнувшись с трудностями перевода, она обратилась к Цветаевой за помощью. См. поздние воспоминания Шагинян о Цветаевой (Возвращение на родину. C. 70–77).

ШИРКЕВИЧ Зинаида Митрофановна (1888–1977) — подруга Е.Я. Эфрон, дочь священника из белорусского села Кубок. Болела костным туберкулезом, в конце 1920-х гг. приехала в Москву для лечения. Н.Я. Эфрон поселила ее у себя и всю жизнь прожила с нею и под ее опекой.

ШТЕЙГЕР Анатолий Сергеевич, барон (1907–1944) — поэт, прозаик. В 1920 г. с семьей эмигрировал в Константинополь. Окончил Русскую гимназию в Моравской Тршебове в Чехословакии. Недолго пробыл в Праге, затем переехал во Францию, жил в Париже, Ницце. Примыкал к Объединению младороссов. Член Объединения русских писателей и поэтов. В 1932 г. Штейгер прислал Цветаевой свой сборник «Эта жизнь», она ответила. Однако в этот год продолжения переписки не последовало. В 1936 г. Цветаева вновь получает от Штейгера его сборник, на этот раз под названием «Неблагодарность» (1936). Тяжело больной туберкулезом, он находился на излечении в швейцарском санатории. Цветаева сразу откликнулась. Завязалась переписка, длившаяся в течении нескольких месяцев и с первых же писем перешедшая в эпистолярный роман. К Штейгеру обращен цикл «Стихи сироте» (СС-2). Цветаевой Штейгер посвятил стихотворение «60-е годы» («В сущности, это как старая повесть…», 1930-е), вошедшее в его посмертный сборник «2x2=4. Стихи 1926–1936» (Нью-Йорк, 1982).

ЭФРОН Ариадна Сергеевна (1912–1975) — переводчик, художница, старшая дочь Цветаевой и С.Я. Эфрона. С детства писала стихи (двадцать ее стихотворений были напечатаны матерью в составе ее сборника «Психея», Берлин, 1923). В 1922 г. с матерью выехала за границу. Некоторое время они жили в Берлине, затем в Праге и ее предместьях, с 1925 г. во Франции. В Париже окончила Рисовальную школу, затем Школу прикладного искусства при Лувре по классу иллюстрации. Цветаева пережила разные периоды отношения с дочерью — от безумной любви (дочь-наперсница, дочь-помощница) до полного разрыва с ней, когда Аля ушла из дома (1930-е гг.). В 1937 г. А.С. Эфрон вернулась в СССР. Работала в Журнально-газетном объединении (Жургаз), в редакции журнала «Revue de Moscou». В 1939 г. была арестована и приговорена к восьми годам исправительно-трудовых лагерей. В 1955 г. реабилитирована. А.С. Эфрон сохранила архив матери, занималась публикацией произведений, автор воспоминаний о матери. Цветаева посвятила ей стихотворения «Аля» («Аля! — Маленькая тень…», 1913), «Але» (1914), «Четвертый год…» (1916), «Голубые, как небо, воды…» (1917), «Але» («А когда — когда-нибудь — как в воду…», 1917), «Марина! Спасибо за мир!..» (1918), «Але» (1918), «Але» («Молодой колоколенкой…», 1918), «Але» («Есть у тебя еще отец и мать…», 1918), «Але» («В шитой серебром рубашке…», 1919), «Консуэла! — Утешенье…» (1919), «Але» («Ни кровинки в тебе здоровой…», 1919). А.С. Эфрон написала воспоминания о матери, вышли отдельными изданиями (Париж, 1979; Москва, 1989 и 1996 и т.д.).

ЭФРОН Вера Яковлевна (1888–1945) — сестра С.Я. Эфрона, актриса, впоследствии режиссер художественной самодеятельности.

ЭФРОН Георгий Сергеевич (Мур; 1925–1944) — сын М.И. Цветаевой и С.Я. Эфрона, брат А.С. Эфрон. Мемуарист, художник-график. В 1925 г. семьей вывезен из Чехословакии во Францию. Учился во французской школе. В конце 1930-х гг. увлекся рисованием. Исполнял карикатуры, кубистические фигуры, портреты и др. В 1939 г. приехал с матерью в Москву. Во время Второй мировой войны был в эвакуации в Елабуге, после смерти матери жил в Ташкенте. Вернулся в Москву (1943), учился в Литературном институте. В 1939–1943 гг. вел дневниковые записи (Эфрон Г. Дневники). В 1944 г. был мобилизован на фронт. Погиб. Ему посвящен цикл «Стихи к сыну» (1932).

ЭФРОН Елизавета Яковлевна (Лиля; 1885–1976) — сестра С.Я. Эфрона, педагог, режиссер. Из сестер С.Я. Эфрона Цветаева больше всех любила именно ее. В ноябре 1939 г. после бегства Цветаевой с Муром из Болшева Е.Я. Эфрон поселила их на время у себя в комнате в коммунальной квартире (Мерзляковский пер., 16, кв. 27).

ЭФРОН Сергей Яковлевич (домашнее прозвище Лев; 1893–1941) муж М.И. Цветаевой. В 1917 г. — офицер, участник октябрьских событий в Москве. С Добровольческой армией участвовал в 1-м Кубанском (Ледяном походе). После разгрома белых через Константинополь перебрался в Прагу. Окончил Пражский университет. Занимался журналистикой, издательским делом, кинематографом. С 1931 г. — сотрудник ГПУ. В 1937 г. переправлен в СССР. В 1939 г. арестован. Расстрелян в 1941 г. Ему посвящено много стихотворений Цветаевой: «Бабушкин внучек» (1911), «Венера» (1911), «Контрабандисты и бандиты» (1911), «Из сказки — в сказку» (1910-е), цикл «Сергею Эфрон-Дурново» (1913), «Генералам двенадцатого года» (1913), «С.Э.» («Я с вызовом ношу его кольцо…», 1914), «Я пришла к тебе черной полночью…» (1916), «На кортике своем: Марина…» (1918), «С.Э.» («Хочешь знать, как дни проходят…», 1919), «Писала я на аспидной доске…» (1920), цикл «Разлука» (1921), «Благая весть» (1921), «Георгий» (1921), «Как по тем донским боям…» (1921), «Новогодняя» (1922), «Новогодняя» (вторая) (1922), «Не похорошела за годы разлуки!..» (1922), «Верстами — вновь — разлетаются брови…» (1922), поэма «Перекоп» (1928–1929, 1939).

Указатель писем по адресатам{284}

Андреевой А.И. 1939 — 16

Андрееву В.Л. 1937 — 41; 1938 — 8, 16

Асееву Н.Н. и сестрам Синяковым 1941 — 24

Берг А.Э. 1937 — 21, 37–39, 42; 1938 — 2, 3, 5–7, 10, 13–15, 17, 19, 22, 25, 27, 31, 34–36, 42, 44; 1939 — 2, 8, 10, 15, 23

Берии Л.П. 1939 — 25; 1940 — 31

Богенгардт А.К. и О.Н. 1937 — 27

Богенгардт А.К, В.А. и О.Н. 1938 — 11; 1939 — 12

Богенгардту В.А. 1938 — 9, 12, 26, 29

Богенгардтам 1937 — 24, 25

Буниной В.Н. 1937 — 2, 12–16, 18

Бунину И.А. 1937 — 35, 36

В Следственную часть НКВД 1939 — 24

В Союз русских писателей и журналистов в Париже 1937 — 1

Вейдле В.В. 1937 — 26

Веприцкой Л.В. 1940 — 2, 8, 11, 12

Вильям-Вильмонту Н.Н. 1940 — 25, 32, 41, 48

Гартману Ф.А. 1937 — 17

Гингеру А.С. 1939 — 11

Головиной А.С. 1937 — 5, 20

Гольцеву В.В. 1940 — 11, 13, 19, 30

Детям 1937 — 43

Дон-Аминадо 1938 — 21

Жиду А. 1937 — 9

Замошкину Н.И. 1940 — 6

Иваску Ю.П. 1937 — 8; 1939 — 6

Имамутдинову Т. 1941 — 21

Кваниной Т.Н. 1940 — 44-46; 1941 — 16

Кельину Ф.В. 1941 — 19

Кочеткову А.С. 1941 — 18

Лебедеву В.И. 1937 — 29

Лифарю С.М. 1937 — 22

Маринову Д. 1939 — 22

Меркурьевой В.А. 1940 — 15, 36, 37

Морковину В.В. 1938 — 20, 23

Москвину Н.Я. 1940 — 21, 24

Мочаловой О.А. 1940 — 28, 29, 47

Неизвестному 1938 — 28

Новикову И.А. 1940 — 7

Павленко П.А. 1940 — 34

<Писателям> 1941 — 24

Родзевичу К.Б. 1938 — 33

Рудневу В.В. 1937 — 6, 11

Совету Литфонда 1941 — 22

Сомову Е.Н. 1941 — 8

Сосинскому В.Б. 1938 — 24

<Сталину И.В.> 1939 — 26; 1940 — 35

Сцепуржинской М.С. 1939 — 21

Тагеру Е.Б. 1940 — 1, 3–5, 14, 20

Тарковскому А.А. 1940 — 42; 1941 — 2

Тесковой А.А. 1937 — 2, 10, 23, 28, 30, 34, 40; 1938 — 1, 4, 18, 30, 38–41 43, 45, 46; 1939 — 1, 3, 7, 9, 11, 13, 20

Тукалевской Н.Н. 1939 — 14, 18, 19

Унбегауну Б.Г. 1937 — 31, 33; 1938 — 32

Фадееву А.А. 1939 — 25

Ходасевич В.Ф. и О.Б. 1937 — 19

Шагинян М.С. 1940 — 16–18, 23

Штейгеру А.С. 1937 — 3, 7

Эфрон А.С. 1937 — 32; 1941 — 1–7, 9-15, 15

Эфрон Г.С. 1941 — 23

Эфрон В.Я. 1940 — 9, 43

Эфрон Е.Я. 1939 — 5; 1940 — 22, 27, 33, 38; 1941 — 20

Эфрон Е.Я. и Ширкевич З.М. 1940 — 39

Эфрону С.Я. 1938 — 31, 47; 1939 — 4

Дополнение

Калин А.С. 1910 — 395

Эфрон В.Я. 1917 — 391

Неизвестной. 1919 — 399

Ланн Е.Л. 1920 — 404

Нолле-Коган Н.А. 1921 — 407

Заблоцкому М.Л. 1924 — 409 (1), 410 (2)

Неизвестному (1) и (2). 1927 — 409 (1), 417 (2)

Вундерли-Фолькарт Н. 1932 — 419

В редакцию газеты «Сегодня». 1933 — 441

Указатель имен{285}

Абель Л.-Е. 100

Абызов Ю. 442

Аванесов 328, 330

Аввакум Петрович 294, 295

Аврелий М. 320, 324

Авриль М. 446, 449

Адамович Г.В. 8, 20–22, 54, 125, 223, 454

Азадовский К.М. 388, 426, 427, 434, 439, 446, 448, 456

Александр I, имп. 169, 177

Александр III, имп. (царь) 218, 253

Алексеев Володя В. 148

Алексеев Н.Н. 57, 59

Алеша М. 195

Алферова А.С. 105

Амфитеатров А.В. 459

Анастасия Евгеньевна, неустановленное лицо 51, 52

Ангулемская Ш-М.-Т., герц. 211

Андерсен X.К. 309, 311

Андреас-Саломе Лу 324, 435, 437

Андреев Вадим Л. 87, 88, 108, 109, 118, 119, 128, 129, 451

Андреев Л.Н. 71, 257, 451

Андреев Н.А. 406

Андреев С.Л. 222, 223

Андреев С.Я. см. Эфрон С.Я Андреева А.(М.)И. 69, 71, 222, 223, 257, 260, 273, 451

Андреева Вера Л. 222

Андреева О.В. 108, 109

Андроников И.Л. 381, 382

Андроникова-Гальперн С.Н. 107, 344, 396, 456

Анна Иоанновна, имп. 117, 118

Антокольский П.Г. 454

Арагон Л. 191, 192

Асеев Н.Н. 288, 289, 334, 356, 371, 391, 392, 394, 451, 460

Атрохина З.Н. 446

Афанасьев А.Н. 82, 207

Ахмадеева С.А. 236, 238, 239, 240

Ахматова А.А. 107, 116, 150, 207, 226

Багрицкий Э.Г. 351, 356, 365

Багряна Е. 308, 314, 351

Байер Й. см. Зибер Й.

Байер К. 427

Байрон Дж. Н.Г. 26, 28, 254

Бак Перл 75

Балакин А.С. 446

Балакшин П.П. 10, 16, 72

Бальмонт К.Д. 17, 206, 227, 228, 301, 336, 458, 459

Бальмонт М.К. 203, 206, 456, 457

Бальмонты 17, 207

Балтер П.А. 198

Балтер X. 198

Барро Ж.-Л. 200, 201

Башкирова И.Г. 201

Белкина М.И. 231, 274, 303, 305, 309, 310, 311, 319, 323, 332, 335, 343, 387, 391–393, 447, 450

Белова А.М. 201

Белошевская Л.Н. 224

Белый А. 163

Бем А.Л. 49, 121, 224, 447

Бендицкий, хозяин квартиры 314, 315

Бенеш Э. 214, 216, 222, 223

Бенуа А.Н. 53, 54

Беранже К. 446

Берг А.Э. 45, 46, 62, 76–82, 85, 86, 88, 94–98, 101–108, 110–122, 126–128, 131–135, 138–144, 196–199, 201, 209, 210, 213, 214, 216, 220, 221, 229, 230, 236–239, 448, 451

Берг Вера (дочь) 46, 103–105, 114, 116, 118, 146–151, 166–167, 178–184, 230

Берг Елена (дочь, Люля) 46, 103–105, 142, 149, 151, 230

Берг М.-Г. (дочь, Бутя) 46, 76, 143, 167

Бердяев Н.А. 210, 297

Берия Л.П. 237, 246–252, 304, 305, 314, 452

Бетц М. 416–418

Бехер И. 308, 309, 312, 314, 356, 358

Бичер-Стоу Г. 166

Благинина Е. 334

Бланшар П. 200, 201

Блок А.А. 107, 329, 330, 459

Блюм Л. 190

Бобров С. 298

Богданович Ю.Ф. 282

Богенгардт Антонина К. 53, 110, 112, 217, 452

Богенгардт Всеволод А. 53, 64, 109–113, 134, 137, 138, 145, 217, 452

Богенгардт Ольга Н. 52, 53, 110, 217, 452

Богенгардты, семья 17, 51, 52, 54, 64, 112, 217

Бодлер Ш. 344, 346, 368, 369, 371

Бородин А.П. 54

Босенко В.И. 237, 254, 346

Ботт М.-Л. 203

Бразильяк Р. 38

Брегель П., старший 378, 380

Брик Л.Ю. 365

Бринк П. и Э., сестры 182

Бродовская Ю.И. 402, 446

Брокгауз Ф.А. 364, 365

Бросс А. 254

Брунсвик (рыцарь) 161–164, 172, 189, 190, 193, 195, 200, 207, 208, 210, 211

Брюсов В.Я. 458

Булгаков В.Ф. 129, 458

Булгаков С.Н. (о. Сергий) 141, 143, 462

Булгакова Е. И. 141, 143

Булгакова М.С. (Муня, Муна) см. Сцепуржинская М.С.

Бунин И.А. 8, 41, 75, 76, 254, 447, 452, 461

Бунина В.Н. 7, 8, 10, 16, 35–41, 44, 76, 82, 166, 228, 442, 452–454

Бурдель Э.А. 406

Бюффон Ж.-Л. де 309, 311

Вагнер Р. 104

Важик А. 386

Валери П. 28, 34, 381, 382

Вальбе Р.Б. 450

Вальтер, неустановленное лицо 192

Ванечкова Г. Б. 448

Васильев В.Д. 291

Вахтангов Е.Б. 365, 402, 454

Вацлав, кн. чешск. 194, 195

Вейдле В.В. 8, 27–30, 52, 53, 453

Веприцкая Л.В. 236, 239, 240, 256–260, 264, 266, 269, 270, 273, 276–280, 453

Вересаев В.В. 29

Вери П. 201

Верлен П. 454

Вестхоф К. см. Рильке К.

Виардо П. 15

Вийон Ф. 230

Вильгельм I Завоеватель 147, 148

Вильям-Вильмонт Н.Н. 288, 289, 295–296, 306–309, 332, 342–344, 347, 390. 453

Виноградская О. А. 330, 347

Винтер Э. 186

Вишняк А.Г. 297

Вишняк М.В. 460

Вишнякова М.И. 349

Волконский С.Г., кн. 207

Волконский С.М., кн. 204, 207

Волошин М.А. (Макс) 81, 163, 203, 222, 283, 300, 408

Вольтерс Б.Э. (муж) 46

Вольтерс М. (мать) см. Рудзинская М.

Вольтерс Л.Э. (Леша, брат) 95, 96, 114–117, 127, 140, 142,221

Вольтерс О.Н. 45, 46, 78, 79, 95, 103, 105

Воронков К.В. 245

Вундерли-Фолькарт Н. 419–424, 426, 427, 430–432, 434, 435, 440, 453

Выгодский Д. 199

Вяземский П.Н. 324

Габричевская Н.А. 314, 337, 339, 386

Габричевский А.Г. 314

Габсбурги, династия 435

Гаварни П. 50

Газданов Г.(И.) 44

Галилей 308

Галифакс Э.Ф. 170, 178

Гаррах М.Д. 169, 177

Гартман О.А. 40, 54

Гартман Ф. А. 39-41, 54, 454

Гартманы 126

Гейне Г. 28, 298, 344

Геккерн Л. 33

Геллер Л. 449

Гёльдерлин Ф. 298

Генерозова (Перегудова) В.К. 105

Генрих II, имп. 437

Генрих IV 298

Георге С. 429

Герра Р. 8

Герцен А.И. 13, 15

Герцен Н.А. 13, 15

Герцог Рейхштадский см. Наполеон II

Гершензон М.О. 405, 406

Гершензон-Чегодаева Н.М. 406

Гёте И.В. 42, 43, 56, 47, 169, 177, 180, 320, 323, 324, 340, 371, 373, 376, 380, 417, 439

Гёте И.К. (отец) 320, 323, 324

Гефтер А.А. 43

Гехт С. Г. 460

Гигри С. 201

Гингер А.С. 223, 454

Гиппиус З.Н. 254

Главачек А. 448

Гладкова Т.Л. 446, 447, 450

Гладстон У.Ю. 170, 178

Глинка М.М. 53

Гоголь Н.В. 281, 368

Голенищев В.С. 252

Голлидэй С.Е. (Сонечка) 61, 62, 65, 68, 73, 75, 76, 96, 118, 127, 128, 147, 149, 227, 228, 267–269, 280, 339, 340, 382, 402, 403, 454

Голль Ш. де 179

Гольд Б.В. 406

Гольд В.Я. 405

Гольд Л.В. 406

Гольды, семья 404, 405

Головин А.С. 15

Головин С.А. 14, 15

Головина А.С. 13–15, 22, 44, 49, 97, 100, 362, 454

Голубкова М. 376,379

Гольцев В.В. 270, 274, 275, 276, 280, 281, 285, 297, 303, 304, 454

Гольцева В.В. 454

Гомер 266

Гончарова Н.С. 229

Гордон Н.П. 354, 357, 366, 372, 369, 372, 375, 384

Гордон Ю.(И.) 354

Горошевская И.П. 367

Горький М. 461

Горькова Т.А. 310, 334

Горяева Т.М. 446

Готье Т. 381, 382

Гофман Э.Т. 381, 382

Граве Ф. 381

Грибоедов А.С. 260

Гронская Н.Н. 162, 163, 203, 207

Гронская (сестра) 162, 163

Гронский Н.П. 162, 163, 198, 204, 207, 216

Гронский П.П. 204

Гронские 207

Гуль Р. Б. 44

Гуревич С.Д. (Мулл) 309, 310, 315, 325, 327, 329, 331, 345, 347, 349 361, 363–371, 374–376

Густев В.М. 252

Гуттнер Н. 38

Гюго В. 28, 61, 62, 92, 96, 183, 311

Даби Э. 381, 382

Давид-Ронсфельд В. фон (Валли) 421, 438

Дакен Л. 201

Даль В.И. 117

Даманская А.Ф. 42, 43

Дантес-Геккерн Ж.Ш. 31, 33

Датнова Г.Н. 446

Дёблин А. 381, 382

Демская А.А. 252

Дервиз В.П. фон 105

Державин В.В. 368, 369, 377

Державин Г.Р. 341

Дизраэли Б. 170, 178

Дик см. Покровский В.И.

Диккенс Ч. 100, 309, 311

Динерштейн Е.А. 408

Длигач Л.М. 368, 369, 377, 379

Доде А. 189, 190

Дон-Аминадо 123–126, 455

Донская Е.Л. 346

Дос-Пассос Дж. 381, 382

Достоевский Ф.М. 86, 200, 201, 334, 366, 438, 462

Дубровина Т.И. 446

Дунаевский И.О. 252

Дункан А. 101–105

Дункан Дердри (дочь) 101, 104

Дункан Патрик (сын) 101, 104

Дункан Р. 17, 101, 102, 105

Дурих Я. 185, 186

Дурново Е.П. 129–131, 203, 242, 243, 247, 248, 253

Дэвис Р. 87, 109, 119, 446, 447, 452

Дюгеклен Б. 170, 178

Дюма А., отец 309, 311

Дюсиметьер С.Д. 380

Дягилев С.П. 457, 458

Евдокимов И. 379

Екатерина I, имп. 117, 118, 212

Еленев Н.А. 163

Ельницкая Т. 310

Ельницкие 310

Ельницкий Л.А. 309, 310

Ермилов В.В. 293, 294

Есенин С.А. 101, 104, 105

Ефрон И.А. 364, 365

Жак К. 201

Жанна д’Арк 227–230

Жариков Л. 258, 260

Живов М.С. 258, 260

Жига И.Ф. 258, 260

Жид А. 22–29, 35, 53, 455

Жолио-Кюри И. 159, 160

Жолио-Кюри Ф. 159, 160, 164

Жионо Ж. 198

Жуве Л. 200, 201

Жуковская В.А. 300

Жуковский В.А. 92

Жулиа М. 202, 203

Жупикова Е.Ф. 253

Журавлев Д.Н. 49, 351, 366, 380

Заблоцкий М.Л. 409–411, 455

Завадская В.А. 401–403

Завадский Ю.А. 278, 280, 402, 403, 454

Заградничек Я. 185, 186

Зайцев Б.К. 8

Замошкин И.Н. 267, 268, 455

Замошкин Н.И. 267–269, 272, 274, 455

Замятин Е.И. 41–44, 131, 164, 165

Замятина Л.Н. 44, 130, 131, 165

Збруева Н.П. 319

Зедлаковиц Ц. фон 421, 438

Зеелер В.Ф. 36

Зей Ж. 34

Зелинский К.Л. 241, 287, 289, 333

Зензинов В.М. 100

Зибер Карл 419–422, 425, 427-440

Зибер Кристина 429

Зибер Кристоф (сын) 429

Зибер Й. (Байер) 427–429, 433

Зибер-Рильке Р. 423, 424, 426, 427, 429–432, 435, 439, 440

Зиберы, семья 431

Зигфрид Люксембургский, гр. 437

Зимон В. 434

Зингер П. 101, 104

Зубарев Д.И. 446

Иван Иванович 216

Иван IV Грозный 322

Иванов Вяч. И. 303, 406, 458

Иванова А. А. 416, 417, 446

Иваск Ю.П. 15, 18–22, 203–207, 449, 455, 456

Игорь, кн. 146–148, 383, 380

Извольская Е.А. 105, 117, 298, 435

Извольский А.П. 117, 118

Иден А. 171, 172, 178

Иловайский Д.И. 441, 442

Имамутдинов Т. 274, 389, 456

Инукай Т. 112, 113

Инукай Ц. 112

Каверина В.П. 334

Кадиш М. 199

Казанова Дж. 408

Казанский Б. 346

Калин А.С. 395, 396, 456

Калоус В. 196

Кант И. 194

Карл IV 178

Карлинский С. 44, 463

Карпович Ю. 449

Каппиус Ф.-К. 426

Карсавин Л.П. 253

Кафка Ф. 84, 86, 87, 381, 382

Кацева М. 245

Кашкин И.А. 257, 260

Кашинцева 315

Кванина Т.Н. 288, 289, 294, 336–341, 349, 382, 456, 458

Кельин Ф.В. 387, 388, 456

Кембалл Р. 119, 449

Кемине 334, 335

Керенский А.Ф. 57, 59

Кертман Л. 33

Киселев Н.Н. 298

Киппенберг А. 429, 432

Кипура Я. 381

Кириенко-Волошина Е.О. (Пра) 398

Кирпотин В.Я. 356, 358

Кирсанов С.И. 351

Клейман И. 436

Клепинина А.(Н.) Н. 202, 238, 240, 367

Клепинина Н.А. 79, 233, 238, 239, 240

Клепинина С.Н. 450

Клепинины 238, 239, 245, 251

Клинковштейн Е.Я. 310

Клиффорд-Барни Н. 102, 105

Клодель П. 34

Клюкин Ю.П. 231, 237, 252, 254, 305, 350

Книппер Л.К. 252

Коган П.С. 408, 459

Колбасина-Чернова О.Е. 50, 143, 407, 410, 411, 461

Колумб X. 10, 309, 311

Кольцов М.Е. 354, 373

Кондратьев В.Ф. 234, 239

Коненков С.Т. 406

Коперник 308

Корецкая И.В. 406

Коркина Е.Б. 40, 137, 268, 346, 347, 358, 367, 389, 447–449

Корляков А.А. 446

Кочетков А.С. 299, 386, 387, 389, 457

Крамской И.Н. 376, 379

Крейд В. 460

Кресина М.Л. 408

Кропоткин П.А. 212, 248, 253, 446

Крутикова М.Г. 448

Крэг Э.Г. 101, 104

Купченко В.П. 203

Крылов И.А. 331

Крылов П.Н. 240

Кубарев А,Г. 269

Кудрова И.В. 77, 85, 231, 246, 254, 327, 392, 447

Кудрявцева Е.Л. 446

Кузнецова А.М. 346

Кузьмина-Караваева Е.Ю. 283

Кукрыниксы 235, 240, 241

Кулагин 386

Кунигунда, св. 421,434,437

Кунци Д. 254

Куприянов М.В. 240

Кюри Е. 159, 160, 167, 363, 367

Кюри П. 160, 180

Лавров А.В. 203

Лагерлеф С. 61, 62

Лампрехт Г. 201

Ланков Н. 314

Ланн Е.Л. 404, 457

Ларцева Н.В. 273, 334

Лафонтен 282

Лебедев В.И. 16, 57, 58, 68, 236, 297, 457

Лебедев Вяч. 196

Лебедев-Кумач В.И. 252

Лебедева И.В. (Ируся) 47, 50, 57–59, 65–68, 97, 138, 220, 221, 229

Лебедева М.Н. 14, 16, 47, 50, 57, 58, 65–68, 97, 119, 128, 129, 138, 149, 213, 217, 222, 229, 230, 236, 361, 362, 457

Лебедевы, семья 17, 48, 50, 66, 138, 220, 221, 230, 457

Левецов У. фон 56

Левик В.В. 55, 57, 346

Легра Ж. 34

Лейбуш И. 376

Леман Р. 196–199

Ленин В.И. 275

Леонардо да Винчи 84, 86, 401, 402

Лермонтов М.Ю. 105, 195, 251, 254, 312, 346, 374, 380, 381

Лесков Н.С. 363, 378, 381, 385, 396

Лидин В.Г. 324

Лимонт Г. 220, 224, 226

Липеровская (Юркевич) С.И. 105

Липкин С.И. 291

Лирандель А. 34

Лисицына А.Ф. 302

Литвак А. 381

Литовский В.О. 58

Лифарь С.М. 46, 457

Лозен, герцог 257, 260, 402

Ломовская М. 446

Ломоносов М.В. 383

Лорка Г. 387, 388, 456

Лосская В.К. 23, 28, 82, 446, 450

Лосский Н.О. 163, 195

Лосские, семья 163

Лубянникова Е.И. 38, 112, 131, 134, 138, 217, 222, 236, 238–240, 264, 266, 268, 270, 277, 297, 298, 308, 335, 340, 343, 344, 346, 348, 360, 367, 395, 402, 405, 407, 408, 459

Лурье Н.Г. 257, 258, 260, 272, 276

Лысогорский О. 373

Львов см. Клепинин Н.А.

Львовы см. Клепинины

Любимова В.А. 293, 294

Людовик XV 34

Людовик XVI 211

Ляцкий Е.А. 411

Магидова М. 229, 446

Мазалецкая Г.Л. 446

Мазон А. 32–34

Малевский-Малевич, гр. 105, 198

Малер Е.Э. 150, 236

Малларме С. 381, 382

Мальмстад Дж. 447

Мандельштам О.Э. 107, 324

Манн Г. 298

Манн Т. 364, 354

Маринов Д. 228, 458

Мария-Антуанетта 257, 260

Маршак С.Я. 326, 327

Масарик Т. 73, 74

Масленникова З.А. 276

Матгаузер 3. 448

Маяковский В.В. 141, 143, 246, 249, 251, 252, 259, 260, 289, 351, 356, 365, 380, 381

Мейн А.Д. 30, 56, 71, 253, 316, 321

Мейн М.А. см. Цветаева М.А.

Мейринк Г. 183, 199

Мекк К.Ф. фон 366

Мекк Н.Ф. фон 366

Мелкова М.Ю. 446

Мережковский Д.С. 86, 462

Меркурьева В.А. 166, 239, 270, 282, 283, 299, 315–323, 386, 387, 389, 457, 458

Миллер Е.К. 77, 79, 85, 254

Милон Кротонский 298

Мильруд М.С. 442

Милюков П.Н. 57, 125, 461

Миндлин Э.Л. 22

Мистраль Ф. 28, 164, 165

Мистрюкова Л.О. 446

Михайлов Б.Д. 380

Мицкевич А. 345

Мнухин Л.А. 144, 217, 219, 252, 266, 368, 426, 447–450,452, 463

Морковин В.В. 56, 85, 119, 122, 123, 128, 129, 145, 226, 448, 458

Морозов Н.А. 242, 248, 253

Моруа А. 34

Москвин Н.Я. 240, 241, 270, 286–288, 292–294, 304, 340, 382, 454, 456, 458

Мосолов Н.С. 247, 252

Мочалова О.А. 236, 301–303, 339, 341, 342, 458

Муромцев Д.Н. 75, 76

Муромцева В.Н. см. Бунина В.Н.

Мустафин Р.А. 390

Муханов Г.С. 394

Мухина В.И. 57

Надсон С.Я. 371

Наполеон I Бонапарт 26, 32, 34, 100, 171, 177, 201, 309, 311, 435

Наполеон II (герцог Рейхштадтский) 435

Наполеон III 33

Народницкий А.А. 58

Незвал В. 196

Неизвестная 399–403

Неизвестный 412–418

Нейгауз Г.Г. 325–327, 371, 373

Нейгауз З.Н. см. Пастернак З.Н

Нек Л. де 115, 116, 118–120, 127, 133, 141, 143, 148, 151, 167, 182

Некрасов Н.А. 461

Нельке Г. 435

Нечаев В.П. 224

Нива Ж. 224, 229, 435

Нижинская Б.Ф. 457

Низами Г. 284, 290, 291, 464

Николай I 31

Ницше Ф. 438

Ноаль А. де 297

Нобель А. 187, 191

Новиков И. А. 236, 269–271, 276, 277, 285, 287, 293, 297, 298, 314, 350, 478

Нолле-Коган Н.А. 407, 408, 459

Ноэль М. 89

Нюра, домраб. 292, 300

Оболенский А.В. 172, 178

Овидий Назон 402

Огарев Н.П. 13, 15

Огарева Н.А. 13, 15

Одоевцева И.В. 454

Островский А.Н. 461

Оськин М.Д. 240, 277

Павленко П.А. 236, 237, 240, 280, 310–316, 319, 326, 327, 339, 346, 459

Павлова К.К. 324

Панков С.С. 416, 417, 446

Паньоль М. 198

Пастернак Б.Л. 9, 10, 27–29, 69, 89, 127, 150, 181, 183, 232, 237, 238, 253, 264, 271–274, 276, 306, 308, 313 315, 324, 325, 327, 372, 374, 416, 417, 430, 439, 447

Пастернак Е.Б. (сын) 274, 449

Пастернак Е.В. 449

Пастернак Л.Б. 372, 374

Пастернак З.Н. (Зина) 325, 327, 358, 372

Пастернак Л.О. 324, 430

Пастернак Р.И. 324, 430

Перец И.Л. 376, 379

Песис Б.А. 307, 308

Петр I Великий, имп. 16, 20, 117, 118

Петрова Л.О. 283

Петросов К.Г. 299

Плевицкая Н.В. 22

Плещеев А.Н. 344

Плуцер-Сарна Н.А. 397, 398

По Э.А. 381, 382

Погодин Н.Ф. 365, 366

Покровский В.И. (Дик) 202

Полан Ж. 28, 30

Полевой П.Н. 256

Полехина М.М. 453

Политовская Л. 396

Полуэктова Т.Н. 446

Попеско Э. 179, 182

Поплавский Б.Ю. 20, 21

Попова А.И. 446

Портнова В.Ю. 253, 446

Поспелов Г.Н. 334

Постников С П. 129

Потоцкая В.В. 396, 453

Прево де Лоней Г. 170, 178

Присманова А.С. 454

Пришвин М.М. 455

Прозрителева Н.Г. 319, 320

Пройар Ж. де 448

Пруст М. 146

Пршемыслов II 190

Пугачев Е.С. 54, 56, 57, 256

Пушкин А.С. 8-10, 16, 17, 23–26, 28, 29, 31–35, 37–40,42, 43, 48, 54–58, 189, 232, 235, 237, 242, 256, 280, 344, 345, 349, 364, 376, 381, 383, 386, 453, 457-459

Пшавела В. 270, 274, 276, 280, 287, 288, 291, 294, 296, 297, 303, 304, 312, 314, 346, 349, 351, 356, 371, 454

Пшибось Ю. 371, 373, 386

Пяст В.А. 288, 289

Равдин Б. 442

Радлов Н.Э. 241

Райт Р. 385, 386

Расин Ж. 381, 382

Рахманинов С.В. 373

Рейнер Р. 381

Рейснер Л.М. 150

Рейсс И. 77, 85, 87, 100, 239, 244, 254

Резников Андрей 108, 109

Резников Д.Г. 108, 109

Ремизов А.М. 253

Ремю Ж.М. 198

Ренуар Ж. 98, 201

Рильке Р.М. 9, 10, 27, 56, 59, 99, 100, 157, 158, 215, 216, 232, 237, 297, 306, 308, 322, 324, 342–344, 413, 414, 417–440, 449, 453

Рильке С. (мать) 421, 436, 437

Рильке (отец) 421, 436

Рильке Клара (Вестхоф, жена) 432, 437

Рильке Кристоф, корнет 436

Римский-Корсаков Н.А. 40

Роден О. 216, 440

Родзевич К.Б. 140, 143, 145, 146, 227, 228, 450, 459, 460

Родзевич Н.К. (дочь) 141–143

Ростан Э. 434, 435

Ростова О. А. 446

Рогницкий А.Д. 358

Рошаль Г.Л. 202

Рубинштейн И.Л. 451

Рубинштейн Н.И. 223

Рудзинская М. 221

Рудин А.К. 253

Руднев В.В. 33–35, 41, 59, 128, 237, 448, 460

Руммель В. 104

Рыжак Н.В. 446

Саади 106, 107

Саакянц А.А. 223, 254, 302, 303, 346, 450

Савинков Б.В. 98

Савинков Н.В. 98

Садовский Е.И. 298

Салтыков-Щедрин М.Е. 351

Саид Ж. 9, 13, 15

Санников Г.А. 258

Сартр Ж.П. 381, 382

Святополк-Мирский Д.П. 85, 253

Северцев (Северцов) А.Н. 303, 310, 314, 349

Северцев С.А. 313, 314, 346

Северянин И. 459

Седых А. 459

Сеземан А.В. 238, 240, 367

Сеземан Д.В. (Митька) 327

Сеземан Н.А. 363, 367

Семенников А.К. 46, 47

Симон, сапожник 211

Симонов К.М. 354, 457

Синякова В.М. 393, 460

Синякова К.М. 393, 460

Cинякова Н.М. 393, 394, 460

Cинякова М.М. 393, 460

Cиняковы, сестры 393, 394, 460

Cклодовская-Кюри М. 159, 160, 180

Скрябин А.Н. 205

Сланская Т.В. 346

Слоним М.Л. 32, 44, 138, 144, 145, 162, 168, 169, 224

Слонимский А.Л. 58

Смирнова Л.М. 252

Смирнова А.О. см. Смирнова-Россет А.О.

Смирнова-Россет А.О. 29

Смоленский В.А. 22

Соколов Н.А. 241

Сократ 254

Соловьев В.С. 210

Cомов Е.Н. 360, 461

Сосинская Ф.В. см. Чернова А.В.

Сосинский В.Б. 129–131, 145, 165, 203, 461

Спаак Ш. 98

Сталин И.В. 241–246, 252, 315, 461

Станиславский К.С. 101, 104

Степняк-Кравчинский С.М. 242, 248, 253

Стравинский И.Ф. 457

Стрельникова Н.Д. 435

Строева В.П. 202

Стоянов Л. 308, 314

Струве Г.П. 254, 446, 448

Струве М.А. 37

Струве Н.А. 82, 89, 112, 134, 138, 447, 448, 452

Струве П.Б. 37

Струков Е.В. 286–289

Сувчинская В.А. 27, 29

Сувчинский П.П. 83, 85, 253, 460

Суриков В.И. 241 Сцепуржинская М.С. 140, 141, 143, 228, 461, 462

Сцепуржинский В.А. 140, 141, 143

Сытин И.Д. 268

Тагер Е.Б. 255, 257, 260–264, 276, 278–282, 286, 287, 289, 326, 327, 333, 462

Тагер Е.Е. 262, 264–267, 271–274, 287, 326, 327

Тагеры 331

Тарасенков А.К. 309, 310

Тарковская М.А. 349

Тарковский А.А. 334, 335, 347–349, 452

Тассис Ж. 446

Твен М. 381, 382

Телицын В.Л. 446

Теплякова Т.А. 446

Терапиано Ю.К. 22

Тереза, св. (Авильская) 82

Тереза, св. маленькая 80, 82, 84, 86, 141, 143, 147

Тескова А.А. 8-10, 15, 29–33, 47–50, 54-56, 58–64, 68, 72–75, 82–87, 93–95, 97, 99, 100, 120–122, 131, 139, 142, 143, 153–172, 177, 178, 183–191, 193–196, 198–200, 207–212, 214–216, 218, 219, 223, 227, 228, 237, 239, 254, 319, 339, 344, 431,448, 458,461–463

Тескова А.А. (мать) 159, 215

Тескова Авг. А. (сестра) 9, 10, 33, 94, 139, 191, 194, 199, 209, 212, 215

Тесленко О.Ю. 446

Тиммерман С.Ф. 209

Тимофеев Л.И. 333, 334

Толкачева Е.В. 449

Толстой А.К. 298

Толстой А.Н. 310, 311, 455

Толстой Л.Н. 152, 461, 462

Томский Н.В. 241

Топоров В.Н. 349

Тредиаковский В.К. 346

Трубицына Л.Г. 446, 449

Тукалевская Н.Н. 219, 220, 223–226, 462

Тукалевская Т.В. 224, 458

Тукалевский В.Н. 224, 229, 462

Тургенев И.С. 126, 128, 461

Тухачевский М.Н. 58

Турчинский Л.М. 447, 450

Тучкова см. Огарева Н.А.

Тынянова И. 388

Тьер А. 114–117, 119, 120, 126, 127, 135

Тэффи Н.А. 459

Тютчев Ф.И. 105, 278, 280

Уайльд О. 401–403

Ульянова М.И. 247

Унбегаун Б.Г. 63, 64, 69–71, 143–145, 448, 453

Унбегаун Е.И. 63, 64, 144, 145, 448

Унбегаун Т.Б. (Таня) 63, 69, 144

Унбегауны, семья 64

Унсет С. 33, 60–62, 207

Уразова М.М. 446

Усов Д.С. 340

Фадеев А.А. 231–236, 239, 252, 254, 270, 280, 283, 311, 314, 316, 327, 347, 350, 463

Фальк Р.Р. 235, 241

Фатеева О.Л. 446

Федоров А.И. 253

Федотов Г.П. 8

Фейнберг М.И. 231, 237, 252, 254, 305, 350

Фейхтвангер Л. 29,165–167, 201, 202

Фельдштейн М.С. 275

Фет А.А. 344

Физель П. 54

Филин М.Д. 29

Филофей, старец 324

Финк В.Г. 292–294

Фитин П.М. 238

Флейшман Л. 442

Фондаминский И.И. 62, 84, 86

Фонская С.И. 239, 279, 280, 283, 286, 287, 292–294

Фортуни П. 158

Фоше Э. 153, 158

Франк В.С. 55

Франко Б.Ф. 74

Франко И. 337, 339, 371

Франциск, св. 209

Хавин С. 446

Хананье А. 446

Хачатрянц Я.С. 291, 292

Хира Тсе 309

Ходасевич В.Ф. 22, 27, 29, 35, 43, 69, 70, 131, 254, 273, 453, 462–464

Ходасевич О.Б. 43, 131, 450, 464

Холодковский Н А. 320

Хубер П. 254

Цветаев Андрей И. (брат) 9

Цветаев И.В. (отец) 202, 217, 218, 247, 252, 263, 241, 316, 317, 321

Цветаева А.И. (Ася) 48, 50, 71, 182, 221, 252, 368, 396, 406, 408, 450, 456

Цветаева М.А. (мать) 30, 56, 80, 105, 182, 247, 253, 242, 316, 321

Цветковская Е.К. 17, 206, 227, 228

Цетлина М.С. 238

Цибарт Л. 228

Цинн Э. 434

Цицерон 105

Цибульский А. 346

Чабров-Подгаецкий А.А. 207

Чагин П.И. 274, 463

Чайковский М.И. 366

Чайковский П.И. 351, 365, 366

Чапек К. 164, 165, 171, 184, 187, 189–191, 193, 196, 199

Чарторийская, гр. 257, 260

Челлини Б. 363–365

Чемберлен Н. 169, 170, 178

Чеп Я. 185, 186

Чернова А.В. 370, 373, 461

Чернова Н.В. (Резникова) 109

Чернова О.В. 87

Чернова Ольга В. (дочь, Карлайл)

Черносвитова Е.А. 426

Черный С. 459

Черчилль У. 171, 172, 178

Чесновицкая Г. А. 446

Чехов А.П. 125, 381

Чижевский Дм. 449

Чуковская Л.К. 391

Шагинян Е. 291, 314

Шагинян М.С. 280, 283, 286–293, 390,464

Шагинян М.Я. 291, 292

Шамиссо А. фон 9, 10, 181, 183

Шаховская З.А. 22, 97, 105

Швейцер В.А. 138, 206, 276, 281, 285, 288, 294, 304, 333, 339, 341, 382,450

Шевеленко И.Д. 447, 448

Шевченко Т.Г. 289

Шекспир У. 269, 273, 372

Шелли П.Б. 458

Шеналь П. 201

Шенвальд Л. 386

Шенталинский В.А. 254

Шенфельд И. 260, 273, 277, 286

Шенье А. 126, 128, 165, 166, 316, 483

Шерон Ж. 446

Шестов Л.И. 196, 254

Шимек Л. 163

Ширкевич З.М. 300, 319, 326, 328, 331, 354, 355. 361, 366, 370, 372, 385, 392, 451, 464

Шкловский В.Б. 289

Шмидт (Шмид) Й.Х. 29, 49, 50

Шмидт П.П. 29

Шнобр Я. 196

Шопен Ф. 189, 215, 308

Шоу Д.Б. 193, 194

Штейгер А.С., барон 8, 11, 12, 14–17, 21, 49, 50, 449, 454, 464

Шторк В. 434

Штраус И. 381

Штрохейм Э. фон 200, 201

Шуберт Ф. 340, 371, 373, 377, 379, 380

Шукст Б.И. 327, 386

Шукст-Игнатова И.Б. (дочь) 327

Шур Л. 44

Шуман Р. 340

Щеголев П.Е. 32, 33

Щедрин М.Е. см. Салтыков-Щедрин М.Е.

Щепкина-Куперник Т.Л. 435

Эйсымонт В.В. 381

Эккерман И.П. 169, 177, 423, 439

Эль Караиб ибн Онаиф 154, 156

Эль Самауаль 154, 156

Эренбург И.Г. 183, 282, 283, 376, 377, 379

Эрлангер А.М. 135

Эррио Э. 34

Эткинд Е.Г. 28, 346, 449

Эфрон А.С. (Аля) 10, 37, 39, 42, 43, 47, 48, 50, 51, 56, 58, 92, 98, 125, 134, 138, 141, 144, 152, 188, 194, 198, 214–216, 230–234, 236-238, 240–242, 245–247, 250, 251, 253, 254, 259, 260, 270, 290, 305, 306, 310, 311, 313, 330, 331, 345–347, 349–386, 388, 391, 398, 407, 419, 436, 447–451, 463 465

Эфрон А.Я. (Трупчинская) 242, 248, 253

Эфрон В.Я. 242, 248, 253, 274, 275, 277, 300, 335, 337, 340, 341, 345–347, 366, 389, 390, 397, 465

Эфрон Г.С. (Мур, Георгий, сын) 9, 10, 41, 44–46, 56–59, 61–68, 73–75, 77, 80, 84, 87, 93, 94, 97, 98, 100, 104, 108, 110, 114, 121, 122, 131, 133–135, 139, 143–145, 147, 150, 151, 160, 163–167, 194, 196, 198, 200, 206, 209, 212–215, 217, 218, 220–225, 227, 229–236, 240–245, 247, 250, 258, 259, 269, 270, 273, 274, 277–280, 282, 284–293, 299–303, 308–313, 315–317, 319, 325–328, 330, 332, 333, 337, 340, 341, 349–365, 367, 370–376, 379–381, 383, 385, 386, 389–393, 451, 465

Эфрон Е.Я. (Лиля) 129, 131, 202, 203, 238, 248, 253, 240, 242, 266, 289, 300, 309–311, 318, 319, 324–331, 339, 349, 351, 357–361, 365, 366, 372, 374–376, 383–386, 389, 391, 397, 398, 458, 461, 464, 465

Эфрон И.С. (Ирина) 398

Эфрон К.М. (Кот) 274, 275, 360, 366

Эфрон К.Я. (Костик) 129–131, 203, 242, 248, 253

Эфрон П.Я. 242, 248, 250

Эфрон С.Я. (Сережа, Андреев, Лев) 10, 47, 48, 50, 51, 56, 57, 59, 64, 77–79, 82, 83, 85–87, 99, 100, 129, 131, 134, 152, 188, 191, 192, 194, 202, 215–217, 233, 234, 236, 238, 240, 246–254, 290, 320, 328–331, 350, 352–375, 378, 379, 383, 385, 391, 397, 398, 409 411, 416, 449, 452, 459, 460, 464–466, 561

Эфрон Я.К. 129–131, 203, 242, 248, 253

Эфрон-Дурново Е.П. см. Дурново Е.П.

Юдина М. 446

Юдина М.В. 373, 379

Яковлев Я. 104

Яковлева Н.Г. 462

Яснов М. 157

Klaes 209

Kurz, д-р 216

Rilke R.M. см. Рильке Р.М.

Sieber С. см. Зибер К.

Примечания

1

Речь идет о предстоящем благотворительном новогоднем писательском вечере 13 января 1937 г., который ежегодно устраивался в парижском отеле «Lutétia». Цветаева была на этом вечере и ссуду с него получила (см. письмо к В.Н. Буниной от 5 февраля 1937 г.)

2

О публикации «Моего Пушкина» в «Современных записках» см. письмо того же дня к А.А. Тесковой.

3

Декабрь 1936 г. действительно был насыщен культурными событиями: вечера «Современных записок» и Объединения русских писателей и поэтов, вечера с участием И.А. Бунина, Г.В. Адамовича, А.С. Штейгера, лекции В.В. Вейдле и Г.П. Федотова и др. (Хроника, III. С. 255–264).

4

Цветаева часто обращалась к Б.К. Зайцеву с подобными просьбами. См. письма к нему (Письма 1933–1936). Что касается «новогоднего писательского вечера» 13 января, то Цветаева сомневалась, пойдет ли она на него. Она писала 5 января 1937 г. В.Н. Буниной, что ей не с кем идти и что она здесь боится «тоски присутственных мест» (Русский альманах. Париж, 1981. Вклейка 1. Воспроизведена 1-я страница письма. Собр. Р. Герра). Однако, как следует из письма к В.Н. Буниной от 5 февраля 1937 г., Цветаева на вечере присутствовала.

5

Тескова Августа Антоновна (1878–1960), сестра А.А. Тесковой, учительница.

6

Немецкий поэт и писатель Альфред фон Шамиссо (1781–1838), француз по происхождению, долгое время был в Германии чужаком. Лишь в 1828 г., в возрасте сорока семи лет, после второго издания «Необыкновенной истории Петера Шлемиля» (в книгу вошли также двадцать лучших его стихов) Шамиссо получает всеобщее признание.

7

Проза «Мой Пушкин» была опубликована в журнале «Современные записки» (1937, № 64) (СС-5). В начале октября 1936 г. Цветаева получила восторженное письмо о своей ранее напечатанной прозе от писателя и литературного критика Петра Петровича Балакшина (1898–1990). В 1936 г. он состоял редактором журнала «Земля Колумба» (Сан-Франциско). На такое письмо Цветаева, по ее словам, «не могла не отозваться» (см. письмо к П.П. Балакшину в кн. Письма 1933–1936).

Балакшин направил в «Современные записки» письмо с отзывом на цветаевскую прозу. Повлияло ли это на решение редакции журнала, неизвестно, но «Мой Пушкин» Цветаевой в журнале был опубликован.

8

Вечер, о котором упоминает Цветаева, состоялся 2 марта 1937 г. в зале Социального музея (Хроника, III. С. 293). См. письмо Цветаевой к В.Н. Буниной от 11 февраля 1937 г.

9

Речь идет о записке Р.М. Рильке для Б.Л. Пастернака от 3 мая 1926 г., которую Пастернак получил через Цветаеву. В ней Рильке сообщал, что отправил Цветаевой две свои книги («Элегии» и «Сонеты к Орфею») и что они «уже в руках поэтессы!» (Письма 1926. С. 102; см. также: Небесная арка. С. 23). А.А. Тескова могла прочесть записку в томе писем Рильке (R.-М. Rilke. Briefe aus Muzot 1921 bis 1926. Leipzig, 1935. С. 355).

10

Ариадне Эфрон шел 25-й год.

11

Описка Цветаевой (1936). Датируется по содержанию и расположению в черновой тетради (1937).

12

См. письма к А.С. Штейгеру от 30 и 31 декабря 1936 г. (Письма 1933–1936).

13

О знакомстве Цветаевой с Головиной и их первых встречах см. письма к А.А. Тесковой от 23 февраля и 12 марта 1935 г. и от 16 сентября 1936 г. (Письма 1933–1936). См. также письмо к А.А. Тесковой от 2 мая 1937 г.

14

Жорж Занд «Консуэла» — «Консуэло» (1842–1843) — роман французской писательницы Жорж Санд (наст, имя Аврора Дюпен, в замужестве баронесса Дюдеван; 1804–1876). Прототип героини романа испано-французская оперная певица Полина Виардо (1821–1910).

15

Огаревская и герценовская Наташи. — Одна (герценовская) назвала другую Конеуэлой… Наталья Алексеевна Огарева (урожд. Тучкова; 1829–1913) — вторая жена Николая Платоновича Огарева (1813–1877), переехав в Лондон, стала гражданской женой Александра Ивановича Герцена (1812–1870). Жена А.И. Герцена — Наталья Александровна Герцен (урожд. Захарьина; 1817–1852) перед смертью говорила, что хотела бы доверить воспитание детей Тучковой, называя ее «моя Консуэла». Имя в названии романа «Консуэло» Ж. Санд переводится с испанского как «утешение, успокоение» и восходит к имени Богородицы «Мария утешающая» («Maria del Consuelo»), покровительницы Турина.

16

Этим летом написать такую открытку. — Речь идет об открытке, посланной Цветаевой Штейгеру 3 сентября 1936 г. во время ее поездки в Швейцарию: «Может быть только во времена Герцена и Огарева и их Наташ с такой горечью из Швейцарии — в Швейцарию же — посылались приветы» (Письма 1933–1936. С. 672).

17

…выяснить Вам Швейцарию. — Головина болела туберкулезом (см. письмо Ю.П. Иваску от 18 декабря 1936 г. (Письма 1933–1936. С. 758–759)).

18

Сын. — Сергей Александрович Головин (от первого брака Головиной; муж — скульптор и художник Александр Сергеевич Головин, 1904–1968), известный собиратель германского фольклора, писатель и переводчик, жил в Швейцарии.

19

А.С. Штейгер — родной брат А.С. Головиной.

20

Лебедева Маргарита Николаевна (урожд. баронесса Спенглер; 1880–1958) — жена В.И. Лебедева, врач. В эмиграции с 1908 г. Близкий друг Цветаевой. Цветаева хотела показать ей Анатолия Штейгера (см. письмо А.С. Штейгеру от 31 августа 1936 г. — Письма 1933–1936. С. 664).

21

Датируется по содержанию письма и календарю (четверг в январе 1937 г. приходится на 21-е число).

22

Цветаева отнесла стихи в субботу, 23 января, а не в пятницу, как предполагала. «Стихи к Пушкину в субботу отнесены Рудневу, сданы на руки его жене. Молчание. Мой Пушкин (проза) кончен, переписан и ждет (моего) чтения…» (запись Цветаевой от 26 января. — Саакянц А. С. 650).

23

Цикл «Стихи к Пушкину» был написан Цветаевой в 1931 г. Два стихотворения из цикла («Бич жандармов, бог студентов…» и «Петр и Пушкин») были напечатаны в № 63, еще два («Станок» и «Преодоленье…») — в № 64 «Современных записок» за 1937 г., здесь же был опубликован и очерк «Мой Пушкин». Руднев довольно скептически отнесся к будущему очерку Цветаевой о Пушкине. В письме писателю и издателю П. Балакшину в декабре 1936 г. он писал: «Я не уверен, что о Пушкине она смогла бы дать столь же блестящую статью, как о ряде своих современников» (Современник. Торонто. 1975. № 28–29. С. 65).

24

Свой пушкинский вечер Цветаева провела 2 марта 1937 г. См. письма к В.Н. Буниной от 8, 19 февраля и 11 марта 1937 г. и коммент. к ним. Кроме того, она еще трижды участвовала в пушкинских чтениях: 18 февраля. Вечер памяти Пушкина, устроенный негритянским населением Парижа. Зал Мютюалите (французские переводы); 21 февраля. Союз возвращения на родину. Утро, посвященное Пушкину. В помещении Театра Раймонда Дункана (стихи к Пушкину); 8 июня. Пушкинский вечер, устроенный русско-французской группой почитателей поэта (см. коммент. 3 к письму Богенгардтам от 29 мая 1937 г.).

25

Елена Константиновна Цветковская (1880–1943) — жена К.Д. Бальмонта.

26

Штейгер, так же как и Бальмонты, жил в предместье Парижа Нуази-ле-Гран.

27

Цветаева разбирает статью о ней Ю.П. Иваска, расширенную по сравнению со статьей в таллинском журнале «Новь» (см. письмо к Ю.П. Иваску от 4 апреля 1933 г. — Письма 1933–1936) и предназначенную для «Современных записок». Опубликована не была.

28

Речь идет о цитатах из поэмы Цветаевой «Переулочки» (1922).

29

Из поэмы «Переулочки».

30

Ваше увлечение Поплавским, сплошным плагиатом и подделкой. Ваше всерьез принимание Адамовича, которого просто нет (есть только в Последних Новостях). — Характерно, что, сравнивая двух «классиков», двух литературных мэтров русского Парижа, В. Ходасевича и Г. Адамовича, Иваск отдавал предпочтение последнему: «Победил Адамович. Ходасевич выпестовал только одного поэта Владимира Смоленского, а Адамович — многих» (Иваск Ю. Гражданские войны в литературе. Русская мысль. Париж. 1978. 7 сент.). Г.В. Адамович вел отдел критики в газете «Последние новости».

31

См. «Нездешний вечер», где описано, как в 1916 г. читали стихи «весь Петербург и одна Москва» в лице Цветаевой (СС- 4).

32

Из стихотворения Цветаевой «Москва! — Какой огромный…» (из цикла «Стихи о Москве», 1916). (СС-1).

33

…Бессмертный дух, который дышит, где хочет… — Ср. евангельское: «Дух дышит, где хочет, и голос его слышишь, а не знаешь, откуда приходит и куда уходит: так бывает со всяким, рожденным от Духа» (Ин. 3, 8).

34

Имеются в виду монпарнасские кафе, места постоянных встреч поэтов и писателей. Вблизи Монпарнаса (79, Rue Denfert-Rochereau) находилось помещение Союза молодых писателей и поэтов. «Блистательный Монпарнас» — встречи молодых писателей и поэтов на Монпарнасе <…> по традиции, в течение всех довоенных лет после всяких литературных собраний Союза участники их шли на Монпарнас — делиться впечатлениями и договаривать недоговоренное. Терапиано Ю. Литературная жизнь русского Парижа за полвека. Париж; Нью-Йорк, 1987. С. 171.) Живописно описала монпарнасские кафе поэтов в своих воспоминаниях З.А. Шаховская см. в ее кн.: «Отражения» (Париж: YMCA-Press, 1975. С. 41–43).

35

…донышко блестит. — См. стихотворение «Страна» («С фонарем обшарьте…»): «Выпита как с блюдца, — / Донышко блестит» (СС-2. С. 290–291).

36

…если мне суждено этим письмом Вас потерять… — Нет, отношения Цветаевой и Иваска на этом не оборвались. Было еще одно письмо от 27 февраля 1939 г., и была встреча. 19 декабря 1938 г., вспоминает Иваск, они виделись у Цветаевой в парижском отеле «Innova» и вели разговоры об ее отношении к Н.В. Плевицкой, истории создания стихотворения «Отрок», посвященного Э.Л. Миндлину, об Алле Головиной и др. Кроме того, Иваску Цветаева хотела передать свой рукописный архив, но он отказался из-за боязни оккупации Эстонии Красной армией (Иваск Ю. По материалам парижского дневника 1938 г. // Годы эмиграции. С. 296–300).

37

В письме Цветаева приводит фрагменты своих переводов из стихотворений А.С. Пушкина «Для берегов отчизны дальной…» и «К морю». Первая строфа первого из указанных переводов представляет собой вариант перевода. В окончательной редакции у Цветаевой: «Pour ton pays aux belles fables / Tu reprenais la vaste mer. / Peine indicible, inénarrable, / J’ai tant pleuré, j’ai tant souffert!»

38

Прованс — область на юго-востоке Франции. Мирей (Mirèio) — поэма провансальского поэта Фредерика Мистраля (1830–1914), написанная на фольклорном материале и впервые показавшая возможность провансальского литературного языка.

39

Совет Национальностей. — Речь идет об одном из законодательных органов СССР, представлявшем интересы различных республик.

40

Имеется в виду свидетельство А.О. Россета, переносившего тело Пушкина в гроб: «…Мне припоминалось, какого крепкого мускулистого был он сложения, как развивал он свои силы ходьбою» (Вересаев В. Пушкин в жизни. Вып. 4. М., 1927. С. 153). См. также стихотворение Цветаевой «Преодоление» из цикла «Стихи к Пушкину» (СС-2).

41

Эфебы (греч.) — в Афинах и в Спарте свободнорожденные юноши 18–20 лет, проходившие двухлетнюю военную службу.

42

Потому что Вы любите Россию… — В предисловии к своей книге «Au retour de l’URSS» («Возвращение из СССР», 1936) Андре Жид писал: «Три года назад я говорил о своей любви, о своем восхищении Советским Союзом. Там совершался беспрецедентный эксперимент, наполнявший наши сердца надеждой, оттуда мы ждали великого прогресса, там зарождался порыв, способный увлечь все человечество. Чтобы быть свидетелем этого обновления, думал я, стоит жить, стоит отдать жизнь, чтобы ему способствовать. В наших сердцах и умах мы решительно связывали со славным будущим СССР будущее самой культуры. Мы много раз это повторяли, нам хотелось бы иметь возможность повторить это и теперь» (цит. по кн.: Жид А. Возвращение из СССР; Фейхтвангер Л. Москва, 1937. М.: Изд-во политической литературы, 1990). После поездки в Москву в 1937 г. А. Жид пересмотрел свое отношение к Советскому Союзу.

43

В.А. Сувчинская. См. письма к ней в кн: Письма 1924–1927 и Письма 1928–1932. По-видимому, она была знакома с А. Жидом.

44

Речь идет о поэме Б. Пастернака «Лейтенант Шмидт» (а не поэме «Девятьсот пятый год»), которая первоначально была посвящена Цветаевой в акростихе, открывающем публикацию первых глав (см.: Души начинают видеть. С. 200–201).

45

См. письмо к А.А. Тесковой от 14 ноября 1936 г. (Письма 1933–1936).

46

…биограф-пушкинист Ходасевич… — В.Ф. Ходасевич — один из авторитетнейших пушкинистов русской эмиграции. Автор книг «Поэтическое хозяйство Пушкина» (в эмигрантских периодических изданиях публиковалась по главам) и «О Пушкине» (Брюссель, 1937), множества отдельных публикаций в журналах, газетах, коллективных сборниках (см.: Филин М.Д. Зарубежная Россия и Пушкин: Опыт изучения. Материалы для библиографии(1918–1940). Иконография. М.: Дом-музей Марины Цветаевой, 2004. С. 274–278).

47

…критик Вейдле… — В. Вейдле писал в книге «О поэтах»: «…По моей рекомендации журнал доминиканцев с улицы Латур Мобур („La vie Intellectuelle“) напечатал несколько ею <Цветаевой> переведенных пушкинских стихотворений (как раз и Песня Председателя была среди них). Я хотел их устроить в „Nouvelle Revue Française“, но это мне не удалось. Дело в том, что Цветаева невольно подменила французскую метрику русской. Для русского уха переводы эти прекрасны, но как только я перестроил свое на французский лад, я и сам заметил, что для французов они хорошо звучать не будут. Не сказал я об этом Цветаевой, да и о неудаче в N.R.F. не сообщил. Довольно было у нее обид и без того. Трудно ей жилось и в Париже, и в русском Париже. Любили ее здесь или хотя бы достаточно уважали немногие» (Годы эмиграции. С. 266–267). См. также письма к нему (Письма 1933–1936 и в наст. томе).

48

Полан Жан (1884–1968) — французский писатель, редактор журналов «Le Nouvelle Revue Française» (где сотрудничал Вейдле) и «Mesures» (где публиковались переводы русских писателей).

49

Героиня романа С. Унсет «Кристин, дочь Лавранса». Об отношении М.И. Цветаевой к книге С. Унсет см. также: Кертман Л. Душа, родившаяся где-то. М.: Возвращение, 2016.

50

См. коммент. 2 к письму к В.В. Рудневу от 22 января 1937 г. Цитируемое в письме стихотворение опубликовано не было (СС-2. С. 289).

51

Дантес-Геккерн Жорж Шарль (1812–1895) — приемный сын посла Нидерландов при русском дворе Луи Геккерна (1792–1884). С февраля 1834 г. поручик Кавалергардского полка. После дуэли с Пушкиным был судим, разжалован и выслан из России. Во Франции получил известность как политический деятель. При Наполеоне III был сенатором, занимая крайние консервативные позиции.

52

Щеголев Павел Елисеевич (1877–1931) — литературовед, историк. Его труд «Дуэль и смерть Пушкина» выдержал, начиная с 1916 г., несколько изданий. Несмотря на негодование, книгу Щеголева Цветаева сохранила и привезла с собой при возвращении на родину в 1939 г. (сб. «Русские писатели в Париже: взгляд на французскую литературу: 1920–1940». Международная научная конференция. М.: Русский путь, 2007. С. 226).

53

См. коммент. 3 к письму к А.А. Тесковой от 2 января 1937 г.

54

Цветаева, скорее всего, писала данное письмо 27 января, так как вчера… в Сорбонне — французское чествование проходило 26 января (Хроника. III. С. 275). В этот день в большом амфитеатре Сорбонны состоялось торжественное собрание, посвященное памяти А.С. Пушкина и организованное особым французским комитетом. Газета «Возрождение» от 30 января сообщала о собрании: «…официальное признание силы и величия гениального русского поэта во Франции, само по себе явление значительное и отрадное. Вероятно, никогда в этом огромном амфитеатре не звучали слова, подобные тем. которые были сказаны 26 января; и если бы не было тенденции навязать творчеству и духовному облику поэта некие политические устремления, совершенно ему чуждые, если бы можно было забыть параллели, проводимые между ним и бездарными советскими писаками, очевидно по ошибке называемыми его литературными наследниками, — это собрание и впрямь могло бы быть крупным событием в истории двух народов в процессе их взаимною изучения…

Вход на чествование по личным приглашениям. У дверей строгий контроль, осуществляемый при помощи внушительного наряда полицейских. К десяти часам большой амфитеатр Сорбонны переполнен. Собралось свыше трех тысяч человек. Кто они? — Большинство молодежь, вероятно, обитатели латинского квартала, много русских, не посещающих эмигрантских собраний… Выступления докладчиков перемежались с музыкальным исполнением произведений русских композиторов на пушкинские темы». На вечере присутствовали министр народного просвещения Ж. Зей, писатели Поль Валери, Поль Клодель, Андре Моруа, проф. Ж. Легра, А. Лирондель и А. Мазон. председатель палаты Эдуард Эррио и др.

55

Мазон Андре (1881 1967) — французский филолог-славист, историк русской литературы. Начал научно-педагогическую деятельность в России. В 1928 г. был избран иностранным членом-корреспондентом Академии наук СССР, с 1935 г. член Французской академии.

56

Друг А. Мазона. — Возможно, это Лирондель Андре (1879 — не ранее 1950), преподаватель русского языка и литературы, сотрудничал с А. Мазоном в деятельности Института славяноведения в Париже, переводчик стихотворений А.С. Пушкина.

57

Трианон — название двух королевских дворцов в Версальском парке, недалеко от Парижа. Малый Трианон был построен Людовиком XV. Сад дворца был известен строениями, предназначенными для забав королевского двора.

58

В Фонтенбло 12 апреля 1814 г. Наполеон подписал отречение от престола.

59

Цветаева отвечает на замечания Руднева, касающиеся стихотворения «Бич жандармов, бог студентов…».

60

Первые строки строф, которые Цветаева предлагает исключить из стихотворения и которые не попали в опубликованный вариант. Авгуры — в Древнем Риме жрецы, прорицатели.

61

Эта строфа оставлена, так же как и другие места в стихотворении, упоминаемые далее в письме. Полный вариант стихотворения «Бич жандармов, бог студентов…» впервые опубликован в кн.: Цветаева М. Избранные произведения. М.; Л.: Сов. писатель, 1965. С. 281–283.

62

См. коммент. 10 к письму к А. Жиду от января 1937 г.

63

Речь идет о помещении для вечера 2 марта. См. письма к В.Н. Буниной от 10 и 12 февраля 1937 г.

64

Зеелер Владимир Феофилович (1874 1954) — генеральный секретарь Союза русских писателей и журналистов, генеральный секретарь Центрального комитета по организации Дней русской культуры, член Центрального Пушкинского комитета в Париже (1935–1937). Сохранилась расписка Цветаевой (СС-6. С. 664):

Расписка

Париж 1937 года февраля 3-го дня

Получил<а> в ссуду от Союза Русских Литераторов и Журналистов в Париже сто пятьдесят фр<анков>, каковую сумму верну Союзу при первой к тому возможности.

М. Цветаева

(Данная расписка представляет собой готовый бланк расписок Союза писателей с текстом, отпечатанным на машинке.)

65

Струве Михаил Александрович (1890 1948) — поэт, литературный критик. племянник П.Б. Струве. После революции эмигрировал. Сотрудничал в «Последних новостях» и других периодических изданиях. Одно время работал в типографии «Последних новостей».

66

Tokio — зал Русского музыкального общества за границей (26, avenue de Tokyo, ныне — Русская консерватория им. С. Рахманинова, 26, avenue de New York), в котором предполагалось провести пушкинский вечер Цветаевой 2 марта.

67

Перевод пушкинских «Бесов» на французский, сделанный Цветаевой, был опубликован в однодневной газете «Пушкин» (издание Комитета по устройству Дня Русской культуры во Франции).

68

Через два дня Цветаева отказалась от этого зала. См. письмо к В.Н. Буниной от 12 февраля 1937 г.

69

Первое объявление о вечере в «Последних новостях», как и ожидалось, появилось в ближайший четверг, 11 февраля.

70

«Nouvelles littéraires» — парижская еженедельная газета. В номере от 6 февраля была широко представлена тема пушкинского юбилея. Реплика Цветаевой, по-видимому, относится к качеству стихотворных переводов, выполненных Робером Бразильяком и Наталией Гуттнер (НП. С. 526–527).

71

Датируется по содержанию письма, в котором Цветаева пишет о переносе своего вечера из зала «Tokio» в зал «Musée social» на улице Ласказ. 5.

72

Объявление с указанием нового места вечера было напечатано в «Последних новостях» 18 февраля. В программе вечера — проза «Мой Пушкин». «Стихи к Пушкину» и французские переводы лирики.

73

Описка Цветаевой, письмо написано 8 марта. Уточняется по содержанию.

74

О вечере Цветаевой 2 марта 1937 г., посвященном Пушкину, см. письма к В.Н, Буниной от 8, 19 февраля и 11 марта 1937 г. и коммент. к ним.

75

Вероятно, речь идет о переводах стихотворений А.С. Пушкина («К няне». «Песня Председателя из „Пира во время чумы“») на французский язык, опубликованных в журнале «La Vie Intellectuelle» (1937, № 2).

76

То есть перевод стихотворения А.С. Пушкина «Няне».

77

По-видимому, Цветаева пишет о предполагаемой работе над переводами текстов романсов композитора Николая Андреевича Римского-Корсакова (1844–1908) на французский язык (Русская мысль. 1992. 16 окт.)

78

Гартман Ольга Аркадьевна (урожд. Шумахер; 1885–1979) — певица.

79

Место, где жил Ф.А. Гартман, — северное предместье Парижа — Courbevoie (courbe — кривой, voie — дорога; фр.).

80

О какой книге пишет Цветаева, установить не удалось.

81

Описка Цветаевой. Из содержания письма следует, что оно написано 11 марта, а не 11 февраля.

82

Замятин Евгений Иванович (1884–1937) — писатель. В 1931 г. уехал за границу, с 1932 г. жил в Париже. Работал для театра и кинематографа. Участник Конгресса в защиту культуры в Париже (1935). См. следующее письмо.

83

А.Ф. Даманская, автор заметки «Сын памятника Пушкина. На вечере Марины Цветаевой о великом поэте», писала:

«<…> Вчера Марина Цветаева читала перед густо наполненным залом о Пушкине. Казалось бы, что еще можно нового добавить о Пушкине после всего, что сказано о нем? И, удастся ли, думалось друзьям талантливой поэтессы, захватить внимание слушателей в эти дни, когда только что отшумел длинный ряд пушкинских празднеств. Но за какую бы тему ни бралась Марина Цветаева, о чем, о ком бы она ни рассказывала, — человек, вещь, пейзаж, книга, в ее творческой лаборатории получают новое, как будто неожиданное освещение, и воспринимающееся, как самое верное, и незаменимое уже никаким иным. <…> Пушкин хрестоматий, потом Пушкин благоговейно хранимых под подушкою книг, и, наконец, — но через какой долгий срок, и длинный путь приобщения „свой“ Пушкин — „мой Пушкин“, перед которым, преклоняясь, едва ли не талантливейший из современных русских поэтов, слагает великолепный нетленный венок: переведенные Мариной Цветаевой на французский язык стихи, переведенные бесподобно, и с такой тождественностью подлиннику, с такой чуткой передачей ритма, дыхания, аромата пушкинского стиха, что каждое стихотворение покрывалось восторженным и благодатным шепотом и словами благодарности…

Та часть чтения, в которой Цветаева рассказывала, как завороженная впервые прочитанной поэмой „Цыгане“ — она спешит в людскую приобщить к своей радости няньку, ее гостя, горничную, и как о детский восторг разбивается скепсис ее слушателей — особо пленила слушателей свежестью и нежной теплотой юмора.

„Мой Пушкин“ М. Цветаевой появится скоро в печати, но чтобы оценить всю значительность, всю прелесть этого произведения, — надо слышать его в чтении автора, и тогда лишь вполне уясняется и само название, тогда лишь вполне оправдана законность этого присвоения поэта поэтом: „Мой Пушкин“…» (Сегодня. Рига. 1937. 6 марта; Родство и чуждость. С. 471–473).

84

Отзыв в «Иллюстрированной России» появился 13 марта 1937 г. Свои восторженные впечатления от пушкинского вечера Цветаевой описал Александр Александрович Гефтер (1885–1956), писатель и журналист (Родство и чуждость. С. 474–475).

85

Драма «Эгмонт» И.В. Гёте.

86

А.С. Эфрон уехала из Франции в Россию 15 марта 1937 г.

87

См. коммент. 6 к предыдущему письму.

88

См. письмо к В.Н. Буниной от 11 марта 1937 г.

89

Цветаева неточна. На похоронах Е.И. Замятина, состоявшихся на кладбище Тье под Парижем, кроме нее н Даманской из писателей были М.Л. Слоним (организовавший похороны), Р.Б. Гуль, Г. Газданов и др. (Новый журнал. 1967. № 89. С. 114).

90

Цветаева ошибается. При больном Замятине неотлучно находилась его жена. врач. Людмила Николаевна Замятина (урожд. Усова: 1883–1965).

91

Сразу после смерти мужа Ариадна Берг с дочерьми переехала в Брюссель к брату Борису Эмильевичу Вольтерсу (1900–1993) и его жене, Ольге Николаевне (урожд. Богданова; 1904–1969).

92

Название места, где А. Берг жила до переезда.

93

Имеется в виду безымянный замок из романа «Большой Молн» (см. письмо к А.Э. Берг от 6 мая 1936 г. в кн.: Письма 1933-1936).

94

У А.Э. Берг было три дочери: — Мария-Генриетта (Бутя; 1924–1937), Вера (р. 1936) и Елена (Люля; р. 1933).

95

По записи в тетради письмо отправлено адресату 20 апреля 1937 г.

96

Выставка «Пушкин и его эпоха» открылась 16 марта 1937 г. в фойе зала Плейель (Salle Pleyel). Цветаева посетила выставку, о чем свидетельствует оставленная ею роспись в «золотой книге» Пушкинской выставки (Лифарь С. Моя зарубежная пушкиниана. Париж, 1966. С. 55). Семенченков Александр Ксенофонтович (1893–1972) — активный участник выставки, большой знаток книг и гравюр. 30 июня 1936 г. Цветаева и сын посетили его дом и библиотеку по истории русской культуры (15, rue Alasseur, 15-е) и оставили записи в книге посетителей (воспроизведено в кн.: Марина Цветаева и Франция. 2014. С. 96). Книга записей А.К. Семенченкова хранится в архиве Дома-музея Марины Цветаевой в Москве.

97

«Современные записки» с опубликованными «Стихами к Пушкину» Цветаевой вышли в конце апреля.

98

Имеется в виду отъезд А.С. Эфрон в СССР. Письмо Цветаевой от 10 марта 1937 г. о надвигающемся отъезде дочери (уехала из Парижа 15 марта), по-видимому, не сохранилось. Отвечая на майское письмо Цветаевой, Тескова сообщала 13 мая 1937 г.: «Завтра уезжаем на курорт Marianske Lazne (Marienbad). Оттуда напишу. Понимаю — выставка — эпоха, и еще Париж! И Бретань! И Марина! Но если нервы рухнули — лечись! А всё остальное после. — Ваше последнее письмо (перед этим) с 10.III. А про отъезд Али слыхала уже от… Если не хотите, чтобы Прага узнала о Вас что-либо, совет (дружеский): будьте осторожны перед переписывающимися с Прагой! От меня не бойтеся… Серд<ечный> привет». Предостережение Тесковой вызвано, скорее всего, просоветской деятельностью С.Я. Эфрона (Где мой дом? С. 35, 109).

99

М.Н. Лебедева. Ее дочь Лебедева Ирина Владимировна (в замужестве Колль; р. 1916), подруга Ариадны Эфрон. По словам А.С. Эфрон, в доме Лебедевых «никогда не уставали от Марининых бед, нужды, неурядиц, никогда не отстранялись от ее неподъемного таланта и неподъемного характера, всегда радовались ей. <…> дружба эта не только длилась без спадов, путь ее шел в гору и достиг наивысшей, дозволенной жизнью, точки в самые тяжелые, самые затравленные эмиграцией годы, непосредственно предшествовавшие Марининому возвращению на родину» (Эфрон А. С. 204–205). Ср. слова в записной книжке от 17 июня 1939 г. на пароходе по пути в СССР. «Все время думаю о М<аргарите> Н<иколаевне>, только о ней, как хотелось бы ее — сюда, ее покой и доброжелательство и всепонимание. Еду совершенно одна. Со своей душою» (НЗК-2. С. 447).

100

Е.Я. Эфрон.

101

А.И. Цветаева.

102

А.С. Эфрон приехала в Москву 18 марта 1937 г. Почти сразу по приезде она получила работу переводчика в ежемесячном журнале «Revue de Moscou». Сначала работала по договорам и брала работу на дом, затем была зачислена в штат редакции.

103

Речь идет о книге: Schmid (Chanoine). Contes. 1843 (пер. с нем., первое издание, с гравюрами Гаварни). Шмид (Шмидт) Йохан Христоф (1798–1854) — немецкий католический писатель, доктор богословия, автор более 20 книг для детей. «…Мы с Алей ежедневно читаем le chanoine Schmidt — чудовище добродетели — 190 сказок, негодяй, написал. Я заметно глупею», — об этой книге Цветаева писала О.Е. Колбасиной-Черновой 17 ноября 1924 г. (Письма 1924–1927. С. 87). Аля учила французский язык по переводам этих сказок с немецкого.

104

См. письмо к А.А. Тесковой от 16 сентября 1936 г. и коммент. к нему, а также письма к А.С. Штейгеру в кн.: Письма 1933–1936.

105

В 1937 г. в Париже открылась Всемирная выставка.

106

Речь идет о хлопотах по поводу отъезда А.С. Эфрон в СССР. См. предыдущее письмо.

107

Лицо неустановленное.

108

О.Н. Богенгардт.

109

Описка Цветаевой. Четверг в мае 1637 г. приходится на 27 мая.

110

См. коммент. 11 к письму Л. Жилу от января 1937 г. В журнале «La Vie Intellectuelle» были напечатаны два перевода Цветаевой: «Песня Председателя из „Пира во время чумы“» и «Няне» (Paris. 1937. Vol. XLVIII. № 2. С. 316–318).

111

Цветаева готовила к изданию свое эссе «Пушкин и Пугачев» для журнала «Русские записки», который печатался в это время в Шанхае на средства местной русской эмиграции. См. коммент. 5 к письму А.А. Тесковой от 14 июня 1937 г.

112

О каком «денежном притоке (тетя)» идет речь, установить не удалось.

113

8 июня 1937 г. в помещении американской церкви (65, quai d’Orsay, 7-е) состоялся Пушкинский вечер, устроенный русско-французской группой. С докладом выступил Г. Адамович. М. Цветаева прочла свои новые французские переводы. В концертной программе романсы на стихи Пушкина пели Пола Физель и О. А. Гартман, аккомпанировал Ф. Гартман (Марина Цветаева и Франция. 2014. С. 114).

114

Бенуа Александр Николаевич (1870–1960) — живописец, график, историк искусства, художественный критик. В анонсе и афишах его участие в патронаже вечера указано не было.

115

Из «Элегии» Гете, получившей название «Мариенбадской». Написана в 1823 г. в Мариенбаде, как отклик 75-летнего поэта на свою любовь к 19-летней Ульрике фон Левецов. В машинописной копии В.В. Морковина цитата приведена с ошибками, которые нами устранены по оригинальному тексту Гете.

116

Из той же «Элегии». В вольном переводе В. Левика эта строка вместе с ее продолжением: «Ins Herz, zurück! Dort wisst du's besser finden, / Dort regt sie sich in wechselnden Gestalten» выглядит следующим образом: «Она верней в твоем воображенье — / Подобна той, но каждый миг другая» (Левик В. Избранные переводы: В 2 т. T. 1. М.: Худож. литература, 1977. С. 102).

117

Письмо Цветаевой было написано на трех открытках, две из которых были посвящены проходившей в Париже Всемирной выставке. На одной фотография входа в Советский павильон, где была установлена скульптурная группа Веры Игнатьевны Мухиной (1889–1953) «Рабочий и колхозница» (1937); на другой — павильон Германии, расположенный напротив (см. Фотолетопись. С. 276).

118

А это — мой павильон. (И фон и передний план… — Цветаева имеет в виду изображение на присланной ею третьей открытке. На набережной Сены сидит букинист у книжной лавки. На заднем плане — вид на собор Парижской богоматери (Нотр-Дам).

119

Русские Записки — общественно-политический и литературный журнал. Париж; Шанхай, затем Париж. 1937–1939. Под редакцией (с № 4) П.Н. Милюкова. Эссе Цветаевой «Пушкин и Пугачев» было опубликовано в 1937 г., № 2 (СС-5).

120

О Всемирной выставке см. письмо к А.А. Тесковой от 14 июня 1937 г.

121

«Юность поэта» (Цветаева ошибочно называет его «Юность Пушкина») — фильм режиссера Абрама (Аркадия) Ароновича Народицкого (1906–2002) и по сценарию пушкиниста Александра Леонидовича Слонимского (1881–1964) о лицейских годах поэта вышел в 1937 г. к столетию гибели Пушкина на киностудии «Ленфильм». В главной роли снялся Валентин Осафович Литовский (1921–1941). Фильм демонстрировался на Всемирной выставке в Париже в 1937 г. и получил Золотую медаль.

122

Процесс восьми. — 11 июня 1937 г. в Москве состоялся процесс, на котором были осуждены и приговорены к расстрелу руководители «военного заговора»: восемь видных советских военачальников во главе с М.Н. Тухачевским. Маршал Михаил Николаевич Тухачевский (1893–1937) — герой Гражданской войны, крупнейший советский военачальник, заместитель наркома обороны — проходил главным обвиняемым на процессе восьми высших командиров Красной армии летом 1937 г. Все обвиняемые были признаны виновными в заговоре против правительства, в подготовке военного переворота и расстреляны. Приговор был опубликован в «Правде» 12 июня.

123

Речь, вероятнее всего, идет о докладе А.Ф. Керенского «Заговор Тухачевского», который был прочитан на открытом собрании редакции редактируемого им двухнедельного журнала «Новая Россия» 22 июня 1937 г Подробно остановившись на положении армии в стране, докладчик, признавая, что «заговор был», тем не менее утверждал, что это был «заговор здравого смысла и любви к родине», и что «дух их остался жив в стране и армии», и что такой заговор «не победить не может!» (Новая Россия. 1937. 27 июня. № 30. С. 16. Весь номер посвящен процессу «восьми») …при оправдании Алексеева… — Речь идет о евразийце, профессоре, философе права Николае Николаевиче Алексееве (1879–1964), постоянном авторе «Новой России». Видимо, в прениях по докладу А.Ф. Керенского П.Н. Алексеев высказал свою точку зрения, изложенную позднее в статье «Армия и партия» в том же номере журнала. Он оправдывал «несостоявшийся заговор» генералов отсутствием у них единой программы и «подлинного вождя», возможной среди них внутренней борьбой «за преобладание» и т. д. (Там же. С. 9). Не исключено, что Цветаева могла присутствовать на докладе Керенского. Об ее интересе к публичным выступлениям А.Ф. Керенского см. ее письмо к В.В. Рудневу от 6 мая 1936 г. (Письма 1933–1936. С. 553–555).

124

Ирина Лебедева была в это время студенткой-медиком.

125

О жизни на «своей вилле» см. письмо к А.А. Тесковой от 16 июля 1937 г.

126

S<ain>t Gilles… Pontaillac… La Favière… — В Сен-Жиле (Вандея) на море Цветаева находилась с апреля по октябрь 1926 г., в Понтайяке — с июля по сентябрь 1928 г., в Фавьере — с июня по сентябрь 1935 г.

127

«Ida-Elisabeth» («Ида-Елизабет») — роман, на содержании которого сказалось обращение С. Унсет в 1924 г. в католическую веру.

128

Jenny — название раннего романа С. Унсет (1911).

129

Родовая усадьба С. Лагерлёф Morbacka (Морбакка) — одно из самых ярких воспоминаний детства писательницы, описавшей его в своих произведениях «Морбакка» (1922), «Мемуары ребенка» (1930), «Дневник» (1932) и др.

130

«Повесть о Сонечке» была посвящена актрисе Софье Евгеньевне Голлидэй (1894–1934). Цветаева была дружна с ней в 1918–1919 гг. Для нее она тогда же написала роли в своих пьесах «Фортуна», «Приключение», «Каменный ангел», «Феникс». Кроме того, Цветаева посвятила ей цикл стихотворений (СС-1). Первая часть повести была опубликована при содействии И.И. Фондаминского в журнале «Русские записки» (1938. № 3; СС-4).

131

Челюскинцы — участники арктической экспедиции на пароходе «Челюскин», в 1934 г. затертом льдами. Высадились на льдине и были спасены летчиками. 3 октября 1934 г. Цветаева посвятила им стихотворение «Челюскинцы» (СС-2. С. 321–322).

132

Начало стихотворения В. Гюго без названия из сборника «Les contemplations» («Созерцания») (1856). «Вся гениальность Hugo в этом grands (роскошный), а не londs (длинный)…» — писала Цветаева в письме к А.Э. Берг 21 января 1938 г.

133

Письмо написано на пяти страницах трех листов. На последней странице рисунок Мура: изображен потрепанный человек с чемоданом, сзади — жандарм. Надпись: «Сердечный привет — Мур» (рисунок см. в кн.: Письма к Анне Тесковой, 2009. С. 324).

134

См. письмо к А.А. Тесковой от 16 июля 1937 г.

135

Борм (Bormes-les-Mimosas) — городок близ морского поселка Ла Фавьер на юго-востоке Франции (департамент Вар), где Цветаева проводила лето 1935 г. и где состоялось ее знакомство с Унбегаунами (см. в кн.: Письма 1933–1936).

136

…русский maitre-кадет. — Всеволод Александрович Богенгардт. См. письма Цветаевой к нему и к семье Богенгардт (в наст. томе и в предыдущих томах — Письма).

137

Karlovy Lazne(i?) — Имеется в виду лечебный курорт в Чехословакии Карловы Вары.

138

Речь идет об А.А. Тесковой, которая была на лечебных водах в Мариенбаде в Чехословакии (ныне Марианские Лазни).

139

К этому времени Б.Г. Унбегаун получил место профессора в Страсбургском университете и вскоре поселился в Страсбурге с семьей.

140

Имеется в виду французский сатирический еженедельник «Le Canard Enchaîné» («Утка на цепи»), выходит с 1916 г. и по сей день.

141

Здесь: прейскурант почтовых услуг (фр.).

142

«Повесть о Сонечке». См. письмо к А.А. Тесковой от 16 июля 1937 г. и коммент. 5 к нему.

143

Ланды — департамент Франции на юго-западе страны. Здесь: ланды — крупный лесной массив, которым славится эта область.

144

Лето Цветаева с сыном проводила в компании М.Н. Лебедевой и ее дочери Ирины.

145

«Робинзон» («Robinson») — журнал для юношества.

146

«Petite Gironde» («Маленькая Жиронда») — местная газета.

147

В.И. Лебедев в 1936–1939 гг. был в длительных командировках в США.

148

Андреева Анна Ильинична (1883–1948), вдова писателя Л.Н. Андреева. Знакомство М.И. Цветаевой с А.И. Андреевой, состоявшееся в 1924 г. во Вшенорах в Чехии, со временем переросло в настоящую дружбу. См. также письмо к А.И. Андреевой от 8 июня 1939 г.

149

См., например, письмо Цветаевой В.Ф. Ходасевичу («о стихах») в мае 1934 г. (Письма 1933–1936; СС-7. С. 466).

150

Дед Цветаевой по материнской линии, Мейн Александр Данилович (1836–1899), происходил из остзейских обрусевших немцев.

151

То есть маленькой Тани, дочери Унбегаунов.

152

В 1904–1905 гг. Цветаева и ее младшая сестра Ася учились в пансионе близ Фрейбурга.

153

Имеются в виду Гражданские войны в Китае (в частности Шанхайский переворот в 1927 г.) и в Испании.

154

…мне с веком — не по дороге. — Ср. в письме к П.П. Балакшину от 25 октября 1936 г.: «Я очень одинока в своей работе, близких друзей, верней — у нее (моей работы) среди писателей нет… Мне здесь (и здесь!) ни с кем не по дороге» (Письма 1933–1936; СС-7. С. 636).

155

…ванвско-вожирарского. — В год частых встреч со своими друзьями — 1936 — Цветаева жила в Ванве (под Парижем), Унбегауны по адресу 11, rue Jobbé Duval близ улицы Вожирар (rue de Vaugirard) в 15-м районе Парижа.

156

Во время Гражданской войны в Испании (1936–1939) между защитниками Республики и сторонниками генерала Франко многие испанцы покидали страну, спасаясь от бомбежек.

157

Город-порт в Испании, расположенный на берегу Бискайского залива.

158

Масарик Томаш (1850-1937) — президент Чехословакии в 1918–1935 гг. С 1882 г. был профессором философии Пражского университета.

159

Buck Pearl (Бак Перл, псевдоним И. Седж; 1892–1973) — американская писательница, публицистка. Лауреат Нобелевской премии 1938 г. Сюжеты своих произведений черпала исключительно из китайской жизни. Автор романов «Восточный ветер, западный ветер» (1929), «Земля» (1931) и др.

160

См. коммент. 5 к письму к А.А. Тесковой от 16 июля 1937 г.

161

В Москве умер брат Веры Николаевны, Дмитрий Николаевич Муромцев (1886–1937).

162

12 октября 1937 г. от заражения крови в тринадцатилетнем возрасте умерла старшая дочь Ариадны Берг, Мария-Генриетта (Бутя). См. коммент. 4 к письму к А.Э. Берг от 12 апреля 1937 г.

163

Речь идет о возможной причастности С.Я. Эфрона к акциям служб НКВД — убийству Игнатия Рейсса (наст. имя и фам. Натан Маркович Порецкий; 1899–1937), резидента советской разведки, решившего порвать с СССР, и похищению председателя Русского общевоинского союза (РОВС), генерала Евгения Карловича Миллера (1867-1939).

164

В связи с бегством мужа из Франции Цветаеву вызывали на допрос дважды — 22 октября и 27 ноября 1937 г. На первом допросе вопросы к Цветаевой касались главным образом деятельности С.Я. Эфрона в Союзе возвращения на родину, на втором просили опознать его почерк. См. также Протоколы допросов М. Цветаевой в Министерстве внутренних дел Франции в кн.: Письма к Анне Тесковой, 2008. С. 342-351; Кудрова И.В. Гибель Марины Цветаевой. С. 275–289.)

165

29 октября 1937 г. в газете «Возрождение» была помещена большая анонимная статья о похищении генерала Е.К. Миллера, об обыске в «Союзе возвращения на родину» и о «евразийце Эфроне — агенте ГПУ».

«В „Последних новостях“ от 24 октября 1937 г. уже была похожая информация („Исчезновение ген. Е.К. Миллера“ с подзаголовком „Бегство С.Я. Эфрона“). Желая проверить слухи об исчезновении С.Я. Эфрона и, возможно, вместе с ним М. Цветаевой, корреспондент газеты съездил 23 окт<ября> в Ванв и получил от нее, „никуда не уезжавшей“, следующее разъяснение:

„Дней двенадцать тому назад, — сообщила нам М.И. Цветаева, — мой муж, экстренно собравшись, покинул нашу квартиру в Ванве, сказав мне, что уезжает в Испанию. С тех пор никаких известий о нем я не имею. Его советские симпатии известны мне, конечно, так же хорошо, как и всем, кто с мужем встречался. Его близкое участие во всем, что касалось испанских дел (как известно „Союз возвращения на родину“ отправил в Испанию немалое количество русских добровольцев), мне также было известно. Занимался ли он еще какой-нибудь политической деятельностью, и какой именно, — не знаю.

22 октября, около семи часов утра, ко мне явились четыре инспектора полиции и произвели продолжительный обыск, захватив в комнате мужа его бумаги и личную переписку.

Затем я была приглашена в „Сюртэ Националь“, где в течение многих часов меня допрашивали. Ничего нового о муже я сообщать не могла“.

Там же, со слов бывшего евразийца, близкого друга Н. Клепинина, говорилось, что С.Я. Эфрон „Вербовал людей на службу ГПУ“».

166

О Цветаевой в упомянутой статье в «Возрождении» было написано: «Семейные дела также, по-видимому, сыграли роль в эволюции Эфрона. Как известно, он женат на поэтессе Марине Цветаевой. Последняя происходила из московской профессорской семьи, была правых убеждений и даже собиралась написать поэму о царской семье. Ныне, по-видимому, ее убеждения изменились, так как она об откровенном большевизме своего мужа знала прекрасно».

167

О.Н. Вольтерс.

168

Переписанное рукой Цветаевой стихотворение было приложено к письму. При жизни поэта не публиковалось (СС-1).

169

В поэме «Мо́лодец», написанной в 1922 г. по мотивам сказки «Упырь» из сборника А.Н. Афанасьева, Маруся умирает от верности к полюбившему ее упырю и превращается в деревце, в которое влюбляется барин, едущий по дороге (глава «Барин»; СС-3. С. 302–303).

170

Азалия (азалея) — декоративный кустарник рода рододендрон.

171

Имеется в виду день рождения Ариадны Берг (16 ноября).

172

«Житие св. Терезы от младенца Иисуса, написанное ей самой». — Св. Тереза «маленькая» (в отличие от «великой» Терезы Авильской, XVI в.) родилась в Аленеоне в 1873 г., поступила в кармелитский монастырь в Лизьё, где умерла от чахотки в 1897 г., 24 лет от роду. Причислена Римом к лику святых в 1925 г.

Книгу св. Терезы-маленькой прислала (подарила) Цветаевой (по ее просьбе) Вера Бунина в апреле 1934 г. (см. письмо к В.Н. Буниной от 28 апреля 1934 г. — СС-7. С. 269; Письма 1933–1936).

173

Заключительная строфа стихотворения «Бог согнулся от заботы…»(1916). Цветаева привела его целиком в письме к В.Н. Буниной в ответ на присылку книги св. Терезы. «Очевидно, в них Цветаева видела наиболее адекватное выражение своего отношения к Богу (любовь, никогда не утоленная к человеку — Божьему творению, а не к Богу)» (Письма к Ариадне Берг. С. 162. См. также: Струве Н. Трагическое неверие // ВРХД. 1981. № 135. С. 164–170; Лосская В. Бог в поэзии Цветаевой // Там же. С. 171–180).

174

По календарю 17 ноября 1937 г. была среда. Значит, письмо было написано или 18 ноября в четверг, или 17 ноября в среду.

175

К машинописной копии этого письма В.В. Морковин дает примечание: «Пока не публикуется». В книге 1969 г. письмо целиком было опущено, а В В. Морковин указал лишь дату написания письма и количество строк в нем (64). В последующем издании (1981) его комментатор, И.В. Кудрова, высказала предположение, которое оказалось верным: содержание данного письма было непосредственно связано с событиями, разыгравшимися незадолго перед тем в Париже и за его пределами (убийством в Швейцарии Игнатия Рейсса, похищением генерала Е.К. Миллера). Следы преступлений привели французскую службу безопасности «Сюрте насиональ» в Союз возвращения на родину, имевший непосредственное отношение к работе советских спецслужб во Франции. У деятелей этого Союза были проведены обыски. В квартире Цветаевой также был произведен обыск. Заподозренный в причастности к преступлениям, С.Я. Эфрон исчез из Парижа. Эмигрантские газеты широко освещали события тех дней. В своем письме Цветаева просит А.А. Тескову не верить прессе и слухам

176

См. коммент. 1 к письму к А.Э. Берг от 2 ноября 1937 г.

177

См. письмо к А.Э. Берг от 26 октября 1937 г. и коммент. к нему.

178

Сувчинский Петр Петрович (1892–1985) — музыковед, философ, один из основателей евразийского движения. В эмиграции с 1920 г. Поселился в Берлине, затем в Париже. Знакомство Цветаевой с Сувчинским состоялось, по-видимому, во время ее непродолжительного пребывания в Берлине летом 1922 г. Оба сотрудничали в издательстве «Геликон». В Париже это знакомство перешло в более близкое. Подробнее см. письма Цветаевой к П.П. Сувчинскому (СС-6; Письма 1924–1927).

В ответ на просьбу корреспондента газеты «Возрождение» рассказать о C.Я. Эфроне П.П. Сувчинский заявил, что «с августа 1929 года, когда вышел последний номер газеты „Евразия“, он утратил всякую связь с Эфроном <…> тогда вышел из евразийского движения и с тех пор евразийцев ни правых, ни левых, а равно и возвращенцев не видал, более того — избегал с ними встречаться. Вышел он из евразийского движения, разочаровавшись в его возможностях, и ныне никакой решительно политической деятельностью не занимается <…> Эфрон был всегда близок к кн. Святополк-Мирскому, как известно, перешедшему к большевикам <…> П.П. Сувчинский невысокого мнения о талантах Эфрона. Такого же мнения придерживаются и некоторые другие лица, знавшие Эфрона по евразийскому движению. Евразийцы будто бы называя Эфрона „верблюдом“, смеялись над тем, что в нем сочетается глупость с патетизмом». Можно представить себе состояние Цветаевой, если даже одни заголовки заметок на газетной полосе могли вызвать у нее поток негодования («Эволюция Эфрона», «Верблюд», «Его идеология», «Злобный заморыш», «Семейные дела» и т. п.) (Возрождение. 1937. 29 окт. С. 3).

179

«Бесы» — роман Ф.М. Достоевского (1871–1872). Kafka — Кафка Франц (1883–1924) — австрийский писатель. Der Prozess («Процесс», 1915–1918) — его незаконченный роман. Герой романа, Йозеф К., уполномоченный крупного банка, попадает под следствие, которое ведет некий неофициальный суд. Поначалу герой думает, что если делать вид, будто ничего не случилось, то все само собой образуется. Когда же он, будучи несогласным с несправедливым решением суда, начинает сопротивляться, его убивают. Цветаева не могла не провести аналогию между ситуацией, в которую попал герой романа, и событиями, связанными с С.Я. Эфроном. Ср. у Кафки: «Кто-то, по-видимому, оклеветал Йозефа К., потому что, не сделав ничего дурного, он попал под арест» (Кафка Ф. Америка. Процесс. Из дневников. М.: Политиздат, 1991. С. 243). В письме к Вадиму Андрееву от 4 декабря 1937 г. Цветаева проводит аналогию между ситуацией, в которую попадает герой романа, и событиями, связанными с мужем: «…процесс остался. И даже сбылся».

180

Фондаминский Илья Исидорович (Бунаков-Бунаков-Фондаминский1880–1942) — общественно-политический деятель, историк, издатель, редактор. В эмиграции жил в Париже (с 1919 г.). Соредактор журнала «Современные записки» (1920–1940). В 1937–1939 гг. участвовал в издании журнала «Русские записки». Член Комитета помощи русским писателям и ученым во Франции.

181

Речь идет об автобиографической книге святой Терезы маленькой. 17 ноября 1937 г. Цветаева писала Ариадне Берг, что книга св. Терезы была первой книгой, которую она стала читать после «катастрофы».

182

Кассандра (та)… — Дочь царя Приама, получившая от Аполлона пророческий дар. Аполлон, отвергнутый Кассандрой, сделал так, что ее прорицаниям перестали верить (миф. греч.) Леонардовская Кассандра… (эта!) — Речь идет, по-видимому, о составленном Леонардо да Винчи сводом научных пророчеств и предвидений. (Многократно переиздавались в томах «Избранного» и отдельными выпусками. Одно из последних: Леонардо да Винчи. Пророчества и предвидения. М.: Современный литератор, 2006.) «…читала шестнадцати лет…» — Ср. появление вместе имен Леонардо и Кассандры в четвертой книге Д.С. Мережковского «Христос и Антихрист» («летающая Кассандра» и «механик Леонардо») и реплику Цветаевой: «Я Мережковского знаю и люблю с 16 лет…» (СС-6. С. 550).

183

Одна… приятельница… — А.Э. Берг. См. письма к ней; о деревце азалии — письмо от 17 ноября 1937 г.

184

См. письмо к А.А. Тесковой от 17 ноября и коммент. 6 к нему.

185

Имеется в виду потрясение, которое пережила Цветаева в связи с предполагаемый участием С.Я. Эфрона в убийстве И. Рейсса.

186

…на Океане… — С 10 июля по 20 сентября 1937 г. Цветаева с Муром провела в местечке Lacanau-Occan (департамент Gironda) на берегу океана. См. письмо к А.А. Тесковой от 16 июля 1937 г.

187

См. коммент. 6 к предыдущему письму.

188

…привет… Вашим — речь идет о жене В.Л. Андреева, Ольге Викторовне Черновой (1903–1979), и дочери — Ольге (р. 1930 г., в замуж. Карлайл), впоследствии художнице, журналистке.

189

См. письма к А.Э. Берг от 26 октября и 2 ноября 1937 г. и коммент. к ним. В воспоминаниях Вадим Андреев отметил: «После вынужденного отъезда ее мужа М<арина> И<вановна> осталась в одиночестве: многие ее бывшие друзья начали усиленно заботиться о „чистоте своих риз“» (Годы эмиграции. С. 176).

190

Н.А. Струве предполагает, что речь, возможно, идет о книге стихов французской католической поэтессы Марии Ноэль (наст. фам. Руже; 1883–1967). Это мог быть сборник «Chansons’et les heures» (1922) или сборник «Le Rosaire des joies» (1930).

191

Из стихотворения Б. Пастернака «Давай ронять слова…».

192

Открытое письмо, написанное для предполагавшегося детского журнала на русском языке (примеч. А.С. Эфрон. — Новый мир. С. 211).

193

Финальная строка стихотворения В. Гюго «Ultima Verba».

194

Жуковский Василий Андреевич (1783–1852) поэт, переводчик, один из создателей русского романтизма.

195

По-видимому, иносказание. Цветаева пишет об отъезде в СССР.

196

Материал, называемый шведской замшей.

197

См. коммент. 1 к письму к А.Э. Берг от 12 апреля 1937 г.

198

См. коммент. 7 к письму к А. А. Тесковой от 16 июля 1937 г.

199

М.Н. Лебедева и ее дочь Ирина (Ируся).

200

Вероятнее всего, речь идет об Алле Головиной и се брате, Анатолии Штейгере.

201

Коля — возможно, Николай Викторович Савинков (1910–1984) — врач, племянник Б.В. Савинкова. В эмиграции с 1922 г., окончил медицинский факультет Карлова университета. Цветаева знала его еще по Праге (Письма 1924–1927. С. 181, 188, 210).

202

«Великая иллюзия» («Grande Illusion») — один из самых значительных фильмов французского режиссера Жана Ренуара (1894–1979), поставленный по сценарию Шарля Спаака. Герои фильма — французские офицеры, попавшие в плен к немцам во время Первой мировой войны.

203

«заводим» T.S.F. — т. е. включаем радио.

204

По приезде в СССР Ариадна Эфрон начала работать в объединении «Жургаз», в редакции журнала «Revue de Moscou».

205

В письме к Цветаевой от 10 мая 1926 г. Рильке обмолвился: «Семь — мое благословенное число» (Небесная арка. С. 58–59). Цветаева сама была неравнодушна к этому числу. Достаточно вспомнить ее стихотворения: «Семь холмов — как семь колоколов…» (1916), «Семь мечей пронзали сердце» (1918), «Ты думаешь: очередной обман!.. И семь печатей спят на сердце сем…» (1919). «Семеро, семеро…» (1921) и др.

206

Т. е. страны, где произошло убийство Игнатия Рейсса (см. коммент. 2 к письму к А.А. Тесковой от 17 ноября 1937 г.). «Сведениями из Швейцарии» Цветаева называет публикации во французской прессе. Так, 13 января 1938 г. в «Journal» была помещена статья, посвященная «лозаннскому» делу. Из этих публикаций следовало, что среди тех, против кого швейцарские власти возбудили уголовное дело, был и С.Я. Эфрон. Итоги пятимесячного расследования, предпринятого швейцарской полицией, были опубликованы в парижском журнале «Новая Россия» писателем и журналистом В. Зензиновым под названием «„Мокрое дело“ в Лозанне». В материалах следствия, по словам автора публикации, С.Я. Эфрону была отведена роль организатора слежки за лицами, которыми интересовалось ГПУ (1938, 16 мая. С. 9–11).

207

Письма написаны на двух открытках: Paris L’Arc de Triomphe (Париж, Триумфальная арка) и Paris Le Panthéon (Париж, Пантеон).

208

Давид Копперфильд. — Имеется в виду автобиографический «роман воспитания» Чарлза Диккенса (1812–1870) «Дэвид Копперфильд» (1850).

209

Abel. — Абель Лючия-Елизабет (Бетси Балькомб) — автор книг о Наполеоне, в том числе книги «Napoléon à Sainte-Hélène. Souvenirs de Betzy Balcombe». Paris. 1898.

210

Дункан Айседора (1878–1927) — американская танцовщица, одна из основоположниц школы авангардного танца. Ее книга «Моя жизнь» была переведена на французский (1928) и русский (1930, пер. Я. Яковлева).

211

Крэг Эдуард Гордон (1872–1966) — английский режиссер, художник, теоретик театра. Ставил «Гамлета» в 1911 г. в МХТ совместно с К.С. Станиславским. Дункан считала его гением.

212

Лоэнгрин. — Парис Зингер, миллионер-промышленник, владелец крупнейшего небоскреба в Нью-Йорке. «Вошла моя горничная с визитной карточкой в руках, на которой я прочла очень известную фамилию. И внезапно в моем мозгу что-то запело: — Вот мой миллионер! Впустите его! — Он вошел, высокий и белокурый, с вьющимися волосами и бородой. Моей первой мыслью было: „Лоэнгрин“» (Дункан А. Моя жизнь. Моя Россия. Мой Есенин. М.: Политиздат, 1992. С. 143). Лоэнгрин — действующее лицо немецкой средневековой поэмы, использованной Рихардом Вагнером для своей одноименной оперы (1848). Лоэнгрин выступает в ней защитником униженной женщины.

213

…гениального пианиста… — имеется в виду Вальтер Руммель (1887-1953).

214

Айседора Дункан попробовала безуспешно «соблазнить» Станиславского, когда почувствовала потребность влюбиться в «крепкого» мужчину. «Сколько я его (Станиславского. — Сост.) ни атаковала, я добилась лишь несколько нежных поцелуев, а в остальном встретила твердое и упорное сопротивление, которое нельзя было преодолеть» (Там же. С. 108).

215

Дети А. Дункан, Дердри (дочь от Гордона Крэга) и Патрик (сын от Париса Зингера), погибли в автомобильной катастрофе в Париже в 1913 г.

216

С.А. Есенин и А. Дункан оформили свой брак 2 мая 1922 г., после чего сразу уехали за границу. Вернувшись в Россию, в 1923 г. разошлись.

217

Раймонд Дункан (1874–1966) — брат Айседоры Дункан, художник, танцор, ездил вместе с сестрой строить в Греции «древний храм, где жила бы вся их семья, предаваясь искусству». Из этой затеи ничего не получилось.

218

Речь идет о Натали Клиффорд Барни (Natalie Clifford Barney; 1876–1972). Цветаеву с писательницей и издательницей Барни познакомила Е.A. Извольская, устроившая в 1930 г. их встречу и чтение Цветаевой ее французского перевода «Мо́лодца» в одну из знаменитых «пятниц» Натали Барни в ее доме (20, rue Jacob, Paris, 6-е). Натали Барни посвящено (обращено) эссе «Письмо к Амазонке» (СС-5), в котором Цветаева отвечает на ее книгу «Pensées d’une Amazone» («Мысли одной Амазонки»; Paris, 1921).

219

Раймонд и Айседора одно время были поглощены проектом построить в Афинах храм, «который подходил бы их характеру» (Дункан А. С. 79). Свой будущий дворец они назвали именем Агамемнона, предводителя греческого войска в Троянской войне (греч. миф.).

220

Неточная цитата из стихотворения М.Ю. Лермонтова «Парус» (у автора — «просит бури»).

221

Цитата из стихотворения Ф.И. Тютчева «Цицерон» (1830).

222

После смерти матери в 1906 г. Марина Цветаева поступила пансионеркой в гимназию В.П. фон Дервиз, в 1907 г. она училась также пансионеркой в гимназии А.С. Алферовой. См. воспоминания ее одноклассниц В.К. Генерозовой (Перегудовой) и С.И. Юркевич (Липеровской) в кн.: Рождение поэта. С. 19–39.

223

А. Берг переводила книгу графа Святослава Святославовича Малевского-Малевича (1905–1973), мужа З.А. Шаховской, художника, химика, дипломата, участника Евразийского движения. О какой книге идет речь, установить не удалось.

224

О.Н. Вольтерс.

225

Дети. — См. коммент 4. к письму к А. Берг от 12 апреля 1937 г.

226

Автоцитата из стихотворения Цветаевой «Пол — издалека заводит речь…» из цикла «Поэты» (1923) (СС-2).

227

Саади (между 1203 и 1210–1292) — персидский писатель и мыслитель. Цитата «что мне до них!» в его стихах нами не обнаружена. Она есть в стихотворении Блока «В глубоких сумерках собора…» («Твоя тоска — что́ мне до них? / Ты — только смутное виденье…» и т. д.).

228

По-видимому, имеется в виду С.Н. Андроникова-Гальперн. К Саломее обращены стихотворения О. Мандельштама «Соломинка» (1916) и А. Ахматовой «Тень» (1940).

229

Дочь — Ольга. См. коммент. 5 к письму В.Л. Андрееву от 4 декабря 1937 г. Племянник — сын Д.Г. Резникова и Н.В. Черновой, Андрей (р. 1930 г.), впоследствии — врач.

230

Одно время Вадим Андреев работал наборщиком на линотипе в типографии (см. в связи с этим письмо к нему от 17 мая 1938 г.). В 1939 г. нашел постоянную работу на каучуковом заводе.

231

Вадим Андреев вспоминал годы спустя: «…я пришел к Марине Ивановне (она жила за городом, на границе Кламара и Малахова (имеется в виду Ванв. — Сост.) в большом доме, с полуобветшалыми лестницами, выбитыми окнами, таинственными закоулками, в доме, который мог бы символизировать нищету рабочего пригорода…» (Годы эмиграции. С. 176).

232

…трудный больной… — См. коммент. 1 к письму к А.К., В.А. и О.Н. Богенгардт от 25 марта 1938 г.

233

Сен-Мишель — одна из главных улиц Латинского квартала в Париже.

234

Об этом таинственном молодом приятеле Цветаевой почти ничего не известно. Скорее всего это Тосики Инукай. Дед его Инукай Цуёси (1855–1932) был видным японским политическим деятелем, в 1931–1932 гг. — премьер-министром (убит во время военного путча 15 мая 1932 г.) (ВРХД. 1992. № 165. С. 179). Мальчик Тосики был героем анимационного фильма, снятого в Японии. Внука министра, который занимался всеми делами по строительству дамбы близ города Хинамидзава, похищают противники этой плотины. Мальчик удерживался в плену в качестве гарантии того, что строительство дамбы будет приостановлено его дедом. Полицейские вызволяют мальчика, и далее он попадает в госпиталь. См. также письмо к В.А. Богенгардту от 10 марта.

235

Датируется по штемпелю. Письмо, посланное пневматической почтой, на адрес родителей Ариадны Берг и ими пересланное в Брюссель, так как Ариадне, узнавшей, что ее младшая дочь Вера заболела свинкой, «в субботу пришлось срочно ехать домой». Предполагаемое свидание в понедельник не состоялось.

236

8 апреля от родителей, у которых она гостила в Париже, Ариадна Берг написала Цветаевой письмо:

91, rue Erlanger Paris XVI é

8.4.38.

Марина дорогая,

Продала брату Вашего Thiers за 150 фр<анков>! Когда хотите, он за ними приедет, страшно доволен. Прошу его любить и жаловать. Он мой друг, многим похож на меня.

Когда вышла от Вас, захотелось сразу вернуться, еще Вас слушать, еще Вам говорить, так много, сплошным потоком. С Вами, только с Вами в жизни, думаю вслух, чувствую, живу перед Вами все равно какими словами, потому что ничего не надо объяснять.

Хочется сказать Вам спасибо за то, что Вы — Вы, и что в моей жизни было это чудо — встреча с Вами. Мы увидимся еще, Марина, в это я твердо верю. В понедельник — может быть, напишу тогда pneu. Но это, может быть, только в то же утро. И все сделаю, чтобы для Вас (для всех других меня здесь не будет) приехать еще раз, так, чтобы два дня не расставаться. Но не будем загадывать вперед.

Что бы ни было, где бы Вы ни находились, что бы со мной ни случилось — счастье-ли, горе-ли, Вы во всем участвуете активно. И если будет у меня сын, конечно, он будет расти с мечтой о своей «marraine de rêve»{286}.

Я Вас помнить буду всегда, как лучший Божий дар мне. Ваше ожерелье спало вокруг моей шеи. Ваши слова, Ваш мир, Ваш серебряный взгляд окружают меня высокой оградой от повседневности и обывательства.

Я Вас люблю, Марина, так, что, если Вам, когда бы ни было, стало жить тяжело, — вспомните это, и теплее, легче станет. Рассчитывайте на всю меня — всегда.

Ваша

Ариадна.

(Письма к Ариадне Берг. С. 167–168.)

237

Цветаева пророчила Ариадне Берг сына и считала его как бы уже сбывшимся. Берг во второй раз замуж не вышла, и детей у нее больше не было.

238

Брат Ариадны Берг — Лев (Леша) Эмильевич Вольтерс (1903–1988) — согласился купить у Цветаевой трехтомную историю французской революции Луи Тьера.

239

Парижский адрес родителей А.Э. Берг.

240

В длинном письме от 11 апреля 1938 г. Ариадна Берг писала Цветаевой, что ее близкий друг фламандец Люсьен де Нек (см. письмо к нему в кн.: Письма 1933–1936) после болезни «еще так слаб, что не может ни читать ни писать, ни принимать гостей», и жаловалась на редкость с ним встреч и на сложность их отношений. В конце письма есть упоминание, вероятно, о подарках, полученных от Цветаевой при последней встрече в Париже: «Слоновая кость на мне всё время. Книги — уже часть моей атмосферы, Pieta ждет тисненного Евангелия» (Письма к Ариадне Берг. С. 168–169).

241

Из стихотворения Анны Ахматовой 1912 г. «Помолись о нищей, о потерянной»:

В этой жизни я немного видела,

Только пела и ждала,

Знаю, брата я не ненавидела

И сестры не предала.

242

Екатерина I Алексеевна (Марта Скавронская; 1684–1727) — российская императрица (с 1725 г.), вторая жена Петра I.

243

Анна Иоанновна (1693–1740) — российская императрица (с 1730 г.), племянница Петра I.

244

Извольский Александр Петрович (1856–1919) — дипломат, министр иностранных дел России (1906–1910), посол России во Франции (1910–1919).

245

Вера. — См. коммент. 1 к письму к А.Э. Берг от 9 апреля 1938 г.

246

Речь идет об оттисках «Повести о Сонечке» (Русские записки. Париж; Шанхай. 1938. № 3). Оригинал одного такого оттиска с надписью Цветаевой на обложке красным карандашом «Сонечка, исправленный» хранится в архиве библиотеки Базельского университета (копия в архиве составителя).

247

Готовясь к отъезду в СССР, Цветаева приводила в порядок свой архив.

248

Речь идет о двух больших купюрах, сделанных редакцией «Современных записок» при публикации «Черта». Подробнее об этом см. послесловие Р. Кембалла к его публикации указанных купюр в сб.: Русский Альманах. Париж. 1981. С. 34–38.

249

М.Н. Лебедева.

250

В.Л. Андреев просьбу Цветаевой выполнил. См. письмо к В.В. Морковину от 15 июня 1938 г.

251

Отчего молчите? — на этот вопрос Ариадна Берг отвечала 27 мая:

Марина дорогая,

Я не писала Вам не потому, что неловко было из-за Тьера, когда приеду я его у Вас возьму, а из-за тысячи маленьких дел, которые разбивали мои дни на клочочки, не позволяя спокойно присесть к письменному столу, «вызвать» Вас на разговор. А вечерами усталость, пустота. И страшная тоска, неопределенность <…>

…Собираюсь быть 1-го июня в Париже, вряд ли будет у нас 2 дня, но один целый день — непременно, думайте куда пойдем на волю. Вот наговоримся. Радуюсь и жду (Письма к Ариадне Берг. С. 169).

252

В связи с надвигающейся угрозой вторжения со стороны фашистской Германии в Чехословакии была объявлена частичная мобилизация. Получив обеспокоенное письмо Цветаевой, А.А. Тескова поделилась его содержанием с А.Л. Бемом: «Очень меня обрадовала Цветаева письмом, родным словом, выражающим участие, понимание, и сочувствие с преданностью Чехословакии, которую считает „второй своей родиной“. Давно не читала и не слыхала так теплых слов» (письмо от 1 июня 1938 г. Архив А.Л. Бема).

253

В Шартре Цветаева побывала позже, летом 1938 г., 5 августа она из Шартра послала А.А. Тесковой открытку.

254

Незадолго до этого Цветаева писала на адрес родителей Берг: 91, rue Erlanger, но почему-то запомнила соседний с этой улицей бульвар. Встреча на этот раз не состоялась. А. Берг была в Париже с больными детьми по дороге в русский пансион-санаторий на юго-западе Франции (Salis-de-Béam).

255

«Крысолов» начал печатался в апреле 1925 г.

256

Под таким заглавием «Поэма лестницы» была напечатана в № 11 «Воли России» в 1926 г.

257

Оценка Цветаевой поэзии Дон-Аминадо была позднее горячо поддержана Г.В. Адамовичем. В статье, посвященной его творчеству, Адамович, процитировав данное письмо Цветаевой, далее писал: «Далеко не все суждения Марины Цветаевой значительны или хотя бы только интересны… Но чутье у нее было острое и в стихах она, во всяком случае, толк знает. С ее оценками в этой области не считаться нельзя… Браво! хочется сказать Марине Цветаевой, рукоплеща ей, как она сама рукоплещет Аминадо. Умный она была человек, когда хотела, когда благоволила умной быть» (Новое русское слово. Нью-Йорк. 1951. 13 мая).

258

Цветаева ошибается. Это «знаменитое место» у Тургенева в его романе «Рудин»: речь идет о Наталье Ласунской, прочитавшей прощальное письмо Рудина. «Она сидела не шевелясь; ей казалось, что какие-то темные волны без плеска сомкнулись над ее головой — и она шла ко дну, застывая и немея» («Рудин», гл. XI).

259

Заключительная строфа второй части стихотворения Цветаевой «Андрей Шенье», написанного 4 апреля 1918 г.

260

От «не скрою…» до «…сто франков» подчеркнуто красным карандашом на левом поле.

261

Цитата из второй части «Повести о Сонечке». После отъезда одного из героев повести, Володи Алексеева, на фронт Цветаева пишет: «Потом было письмо, одно Единственное, в несколько строк. Письмо кончалось: Твердо надеюсь, что мы с вами еще встретимся. Этой верой буду жить. Потом началось — молчание» (СС-4. С. 399).

262

15 мая — описка Цветаевой. Правильно — июня. Это следует из сопоставления содержания обоих писем и письма к В.Л. Андрееву от 17 мая 1938 г. В первом письме Цветаева просит Морковина найти в Праге и прислать ей «Поэму Лестницы» и «Крысолова» и обещает в благодарность за это старинную книгу. Судя по второму письму, Морковин частично (за исключением «Крысолова» — см.: Československa rusistika. С. 169) просьбу выполнил. Кроме того, в 1938 г. 15 мая приходилось на воскресенье, а не на среду, как указывает Цветаева (зато на среду пришлось 15 июня), и т. п.

263

М.Н. Лебедева.

264

Помимо поручений, связанных с поиском своих публикаций, Цветаева просила Морковина передать в Русский культурно-исторический музей, которым заведовал В.Ф. Булгаков (см. письма к нему в кн.: Письма 1924–1927), несколько клеенчатых тетрадей, серебряный перстень и свою пишущую ручку. Морковин эти поручения исполнил (Там же. С. 168).

265

Ни обещанная старинная книга, ни чернильница до Морковина не дошли.

266

См. коммент. 3.

267

Постников Сергей Порфирьевич (1883–1965) — общественно-политический деятель, бывший член Учредительного собрания. Литературный критик, библиограф. Заведовал в Праге библиотекой Русского заграничного исторического архива.

268

На Монпарнасском кладбище были похоронены: отец С.Я. Эфрона — Яков Константинович Эфрон (1854–1909); мать — Елизавета Петровна Эфрон (урожд. Дурново; 1855–1910) и младший брат — Константин Яковлевич Эфрон (Котик; 1895–1910). В связи с окончанием срока кладбищенской концессии могила была уничтожена в начале 80-х гг. См. также письмо к Е.Я. Эфрон от 7 февраля 1939 г. и коммент. 1 к нему. В РГАЛИ в фонде Е.Я. Эфрон хранятся фотографии могилы родителей мужа Цветаевой, Я.К. Эфрона, Е.П. Эфрон-Дурново и брата мужа, Котика, снятые Цветаевой на Монпарнасском кладбище 2 ноябре 1938 г. (о чем свидетельствует ее надписи на обороте фотографии). (Сообщено Е.И. Лубянниковой). (Письма к Ариадне Берг. С. 177). Фотографию могилы и надпись Цветаевой см. в кн.: Фотолетопись. 2000. С. 282.

269

Цветаева вскоре должна была выехать из квартиры в Ванве. См. письмо к А.Э. Берг от 3 сентября 1938 г., а также коммент. 3 к письму к А.А. Тесковой от 24 сентября.

270

Е.И. Замятин умер 10 марта 1937 г. и похоронен под Парижем. Должно быть, его жена Л.Н. Замятина хлопотала в это время об установке надгробия и была знакома с соответствующей процедурой. После смерти мужа занималась его наследием, готовила к изданию его произведения. См. также письмо к В.Ф. и О.Б. Ходасевич от 13 марта 1937 г.

271

Квартира «кончалась» 15 июля, но Цветаева не сразу переехала в «отельчик», а уехала на два месяца на северное море.

272

Среди возвращенных писем сохранилось одно стихотворение Ариадны Берг, но не то, что разбирает здесь Цветаева.

273

См. коммент. 2 к письму к А.Э. Берг от 23 декабря 1937 г.

274

Мур оказался не слишком расторопным, решив, что улица Erlanger (где жило много русских) кончается при ее пересечении с бульваром Exelmans.

275

Цветаева получит разрешение на выезд только год спустя, 12 июня 1939 г., но отъезда она ожидала со дня на день. По какой-то причине дата отъезда бесконечно затягивалась.

276

…парк Эрлангера… — Эрлангер Антон Максимович (1839–1910) — промышленник, основатель мукомольного дела в России, изобретатель паровой мельницы, почетный гражданин Москвы, в конце XIX в. приобрел большой участок земли в Ялте, на холме Дарсан, который засадил виноградником и вечнозелеными растениями.

277

Речь идет о схожести форм первого лица Единственного числа настоящего времени двух французских глаголов: suivre (следовать за…) и être (быть). (НСТ. С. 618).

278

На rue Denfert-Rochereau (18-bis) жили М.Н. Лебедева с дочерью Ириной. По воспоминаниям А.С. Эфрон, у Цветаевой был ключ от квартиры Лебедевых, и она могла приходить туда в любое время (Швейцер В. «Пераст» Лебедева — Цветаевой. — Пераст. М.: Дом-Музей Марины Цветаевой, 1997. С. 59). Речь в письме идет об оставленном Лебедевым архиве, который, после отъезда их в США, погиб во время наводнения.

279

См. коммент. 1 к письму А.Э. Берг от 20 июня 1938 г.

280

Цветаева всех торопила, так как предполагала, что она уедет в СССР осенью 1938 г. См. коммент. 1 к письму В.А. Богенгардту от 20 июня. В эти дни она получила прощальное письмо от своего друга М.Л. Слонима, который, видимо, был в курсе событий (НСТ. С. 553–554).

Париж, 12-го / VII (т. е. июля) 1938 г. (по ошибке — 1932 г.)

Дорогая М<арина>,

Я завтра уезжаю, и нам не удастся встретиться. Я не прощусь с Вами, не обниму, не поцелую — м<ожет> б<ыть> в последний раз. Увидимся ли мы и когда? И даже те скупые часы, какие были нам даны в эти последние годы — кажутся такой близостью по сравнению с провалом отъезда.

Хочется мне сказать Вам очень многое — о том, что Вы сами знаете и о чем мы не говорили. Я знаю всё дурное, что я причинил Вам. Знаю всё неправильное, что делал.

Но я хочу, чтобы одному Вы верили: в чем-то основном я не изменил Вам, и — несмотря на все мои поступки, или моё отсутствие — я был Вашим верным другом — и буду им всегда, до конца Вашей и моей жизни. Где бы Вы ни были, что бы Вы ни делали, знайте всегда, что можете на эту дружбу и эту верность рассчитывать — хотя это слово для Вас неподходящее.

Привет Муру — будет он расти молодцом.

До свидания.

Обнимаю и целую Вас от всей души.

281

Письмо написано на открытке: Chartres — Pont des Minimes — LL{287}. Ha верхнем поле открытки рукой А.А. Тесковой приписка: 5.VIII.<19>38.

282

19 августа 1938 г. Тескова, посылая привет Цветаевой из Силезии, писала:

«Дорогая Марина, проживаем третью неделю в этом красивом месте в Силезии в Ч<ехо>-Сл<овацкой> республики (скорым поездом пять часов с лишним, и еще час автомобилем). Климат суровый 800 метров над морем. Природа очаровательная, курортная жизнь уже не так. Вообще на этот раз какой-то отдых — не отдых, а напряжение. Последние дни такие холода ударили и дожди — собираемся или на Мораву или домой в Прагу. Может оттуда больше напишу. А от Вас всё ни словечка. Впрочем, может в пражском ящике найду! Целую Вас. Серд<ечный> привет от сестры» (Где мой дом? С. 39-40).

283

После выезда из квартиры в Ванве Цветаева приблизительно месяц в июле-августе жила в гостиничном номере в Исси-де-Мулино (предместье Парижа).

284

10 августа А.Э. Берг написала Цветаевой из Salis-de-Béam, где жила с больными детьми:

Марина дорогая,

Не писалось до сих пор: новые места и люди, и, странным образом, я долго приспособлялась. Дети всё время меня беспокоили: Вера худела, Люля кашляет и теперь. Я из парка не вылезала, из-за зеленых, покрытых лесом и виноградником холмов, видела суровые снежные вершины Пиреней… (Письма к Ариадне Берг. С. 172).

285

Речь идет о герое «Поэмы Горы» К.Б. Родзевиче. См. письма к нему в кн.: Письма Константину Родзевичу, Письма 1905–1923. Поэма была написана в январе 1924 г. и напечатана в журнале «Версты».

В ответном письме вскоре, 13 августа, Берг писала:

«Я не прочла, — я выпила Вашу поэму. Я ничего не нахожу сказать Вам про нее, как нельзя ничего сказать про то, что глубже всего врастает в душу — не „видишь отдельно“. Но Вы поймете, почему она так близка мне — уже давно, еще до того, что я сегодня читала ее впервые, почему она так — моя, когда прочтете мои короткие, неумелые стихи — может быть, вещие. И то, что на вашей горе было, на моей, может быть, если будет, умрет…» (Письма к Ариадне Берг. С. 173).

286

…а та гора была…: почти цитата из «Поэмы Горы», где пять четверостиший начинаются со слов «Та гора была». Петршин холм в Праге (Цветаева называла его Смиховским, от района Смихов).

287

К.Б. Родзевич, обосновавшись во Франции, вступил в Коммунистическую партию, а с 1936 по 1938 г. сражался в рядах Интернациональных бригад в Испании. В конце жизни заявлял себя уже не коммунистом, а социалистом, но, тем не менее, не решался отказаться от многих прежних иллюзий.

Совершенно случайно Цветаева встретилась с Родзевичем на улице в Париже за несколько дней до ее отъезда в СССР, см. письмо к А. А. Тесковой от 12 июня 1939 г.

288

Леша. — Л.Э. Вольтерс.

289

Цветаева откликается на то место из письма, в котором Ариадна Берг рассказывает о своей младшей шестилетней дочери Елене (Люля), плохо переносившей жизнь в пансионе:

«…Но думаю о Вас постоянно. Главное — в связи с Люлей. Часто думала, видя ее реакцию здесь, Вы бы полюбили ее. Ей всё не нравилось. В особенности — стадная жизнь по звонку и однообразие розовых передников» (Там же. С. 173).

290

Речь идет о чете Сцепуржинских, живших в том же пансионе в Salis-de-Béam. Владимир Александрович Сцепуржинский (1895–1977) — парижский шофер. Мария Сергеевна (урожд. Булгакова; 1898–1979) была первым браком замужем за героем «Поэмы Горы» К.Б. Родзевичем. См. о ней в письме к А.А. Тесковой от 3 января 1928 г. (Письма 1928–1932).

А. Берг писала Цветаевой: «Здесь находятся сейчас Ваши знакомые Сцепуржинские. Говорили о Вас. Она любит стихи а он любит ее. Но, по-моему (пока) это Единственные симпатичные их черты. С ними как-то странно: „что они из-под себя думают?“» (Письма к Ариадне Берг. С. 174).

291

Родзевич Наталия Константиновна (р. 1932) — дочь М.С. Булгаковой и К.Б. Родзевича, художница, искусствовед.

292

Отец — Сергей Николаевич Булгаков (протоиерей Сергий; 1871–1944) — ученый и богослов. См. о нем подробнее коммент. 10 к письму О.Е. Колбасиной-Черновой от 25 ноября 1924 г. (Письма 1924-1927).

293

Мать — Булгакова Елена Ивановна (урожд. Токмакова; 1873–1945), автор исторического романа «Царевна София». Париж, 1930.

294

А. Берг жаловалась в том же письме от 10 августа: «Lucien молчит, и никто о нем не пишет. В начале было всё равно. Теперь наступила тоска. Я ему пишу — не могу не писать <…> Тяжелые лета, и вспоминаю все этапы прошлого — Бутиного крестного пути. Только это одно и просто, и велико, Марина — смерть. И только это одно — желанно.

Не узнаете меня?

Узнаёте — зна́ете».

В этой концовке характерно стилистическое подражание Марине Цветаевой (Там же. С. 174).

295

От места, где Цветаева отдыхала с Муром, до Лизьё, где жила и умерла св. Тереза (маленькая), было не более 30 километров.

296

Приписка показывает, как Цветаева ожидала отъезда со дня на день. А ждать ей пришлось еще целых девять месяцев.

297

15 августа Цветаева с Муром на три недели уехала в городок Dives-sur-Mer (Див-сюр-Мер; департамент Кальвадос), расположенный в километре от берега Ла-Манша, в устье реки Див. См. также письмо к А.Э. Берг от 18 августа 1938 г.

298

См. коммент. 6 к письму к Б.Г. Унбегауну от 28 июля 1937 г.

299

Цветаева разбирает свой архив, готовясь к возвращению на родину. См. также письма к В.В. Морковину (27 мая), А.Э. Берг (15 июня), В.Б. Сосинскому (15 июля) за 1938 год.

300

Марк Львович Слоним (1894-1976) — общественно-политический деятель, журналист, литературный критик. В эмиграции с 1919 г. В 1922–1925 гг. возглавлял литературный отдел журнала «Воля России» (Прага), был одним из его редакторов. Руководитель литературного объединения «Кочевье» в Париже. С Цветаевой познакомился в Берлине, встречался с ней в Праге и Париже. Многие годы их связывали дружеские отношения. Автор воспоминаний «О Марине Цветаевой» (Годы эмиграции. С. 90–145). См. также его прощальное письмо к Цветаевой в коммент. к письму В.А. Богенгардту от 28 июня 1938 г.

301

К письму приложен листок с рисунком Ариадны Эфрон «Таня» (три карандашных рисунка девочки на одном листке), внизу справа надпись: «М.Л. — для Бориса Генриховича Унбегауна».

302

К письму приложены три рисунка Мура (карикатуры на мужчин из «общества»).

303

…с нашей руиной. — «Руиной» Цветаева называла последнее место проживания в Ванве. В архиве Б.Г. и Е.И. Унбегаун сохранились фотографии «руины», подаренные Унбегауну Цветаевой этим же летом с надписями: «Мур у входа в нашу руину. // Vanves, июль 1938 г. // Дорогому Борису Генриховичу — МЦ.» (см. буклет «Марина Цветаева и Франция». Выставка в Мемориальном доме-музее Марины Цветаевой в Болшеве. 2014. С. 3) и «Наша руина — в которой я та́к была счастлива. // Дорогому Борису Генриховичу Унбегауну. // Vanves, лето 1938 г. МЦ» (см. Марина Цветаева и Франция. 2014. С. 90).

304

Ближайшее предместье Парижа.

305

Tour de France — Международная ежегодная велогонка во Франции (проводится с 1903 г.) Один из этапов (17-й) гонки в 1938 г. финишировал в Страсбурге. Французская пресса обычно широко освещает эти соревнования, и Цветаева могла видеть снимки города на страницах газет или журналов.

306

Dives-sur-Mer. — См. коммент. 1 к предыдущему письму.

307

…курорты Cabourg и Houlgate… — Первый из них под именем Бальбека обессмертил Пруст в романе «В поисках утраченного времени» (Там же. С. 196).

308

Hörelleries — вероятно, Цветаева имеет в виду одну из исторических достопримечательностей Dives-sur-Mer — средневековые павильоны крытого рынка с трактирами и торговыми рядами.

309

Написано на двух карточках с видами Dives-sur-Mer: первая изображает придел Христа Спасителя в церкви Див, вторая — купанье в волнах.

310

Заключительные строки стихотворения Цветаевой: «На заре — наимедленнейшая кровь…» (1922, а не 1918, как указала Цветаева. СС-2. С. 98). Тема князя Игоря возникает в творчестве поэта с 1920 г. и так или иначе связана с поражением Белого движения.

311

Вильгельм I Завоеватель (ок. 1027–1087) — первый нормандский король Англии, один из крупнейших политических деятелей Европы XI в. В 1066 г. он начал свой поход на Англию из города Див (Dives-sur-Mer).

312

На ужасные мысли Цветаевой об отъезде в СССР Ариадна Берг откликнулась в письме от 22 августа: «Марина, а что, если бы Вы не уехали? Я так глубоко чувствую ненужность Вашей жертвы. Но, конечно, Вы ее чувствуете еще глубже, а также, что она — роковая и, может быть, то, что не принести ее, будет еще большей жертвой. Христос с Вами, родная, Ваш путь — русский путь, слепо-созидательный, по которому пойдут, не зная, многие, из которых вырастет Россия, и по которому, — если бы могла только! — с Вами вместе и я бы пошла…» (Письма к Ариадне Берг. С. 175).

313

…началось молчание. — См. коммент к письму к А.Ж (так в бумажной книге, на самом деле — 22-38 А.Э. Берг). Берг от 15 июня 1938 г.

314

См. письмо к А.Э. Берг от 11 августа 1938 г. и коммент. 6 к нему.

315

См. коммент.1 к письму к А.Э. Берг от 11 августа 1938 г.

316

В частности, Цветаева переписала и снабдила примечаниями книгу стихов о белом походе «Лебединый Стан». Рукопись, оставленная на хранение Е. Малер, подписана: «МЦ Dives-sur-Mer, 30 авг. 1938 г.». Архив Цветаевой, оставленный у Е. Малер, сохранился и находится в Базельской университетской библиотеке.

317

Речь идет здесь о «Перекопе».

318

Цветаева не раз жаловалась, что Мур «глотатель газетных тонн». Причем досуг он проводит между детским журнальчиком и коммунистической газетой, что явно Цветаева не одобряет.

319

Неточная цитата из стихотворения Б. Пастернака (а не Ахматовой!) «Памяти Рейснер» (1926). У Пастернака: «Им хорошо в твоей большой тени».

320

Мур действительно ошибся. Эта старинная церковь расположена в центре Парижа, вблизи Лувра. Из окна гостиницы была видна церковь St. Jean Baptiste de la Salle (Иоанна Крестителя Сальского) (Письма к Ариадне Берг. С. 176–177).

321

Это могли быть: поэма «Перекоп», сборник «Лебединый Стан», «Поэма о Царской Семье».

322

Лев — домашнее имя Сергея Эфрона. Вторая буква обращения точной расшифровке не поддается.

323

Цветаева имеет в виду комнату в гостинице «Иннова» на бульваре Пастер, где она с сыном прожила последние месяцы в Париже. См. также письмо к А.Э. Берг от 17 сентября 1938 г.

324

Цветаева с сыном проживет в этой гостинице не месяц, как думала, а почти год. См. коммент. 1 к письму к В.А. Богенгардту от 11 июня 1938 г.

325

29 сентября 1938 г. на конференции глав европейских государств в Мюнхене от Чехословакии была отторгнута часть территории и фактически была ликвидирована государственная самостоятельность страны.

326

Письмо Цветаевой написано в дни, когда в Чехословакии развернулись трагические события. В результате Мюнхенского сговора (соглашения, заключенного между Германией, Италией, Англией и Францией) от Чехословакии была отторгнута Судетская область и поделена между гитлеровской Германией, буржуазной Венгрией и панской Польшей. Отсюда последующие слова Цветаевой: «глубочайшее чувство опозоренности за Францию».

327

24 сентября 1938 г. лондонская газета «Дейли Телеграф» сообщила: «Чрезвычайную радость в Праге вызвало то обстоятельство, что начальник французской военной миссии в Чехословакии, генерал Фошэ (Faucher) послал в Париж отставку и записался на время войны волонтером в чехословацкую армию». Под заголовком «Жест генерала Фошэ» «Последние новости» перепечатали эту информацию 25 сентября 1938 г.

328

Р.М. Рильке родился в Праге (1895), там прошли его детство и юность. Цветаева перефразировала строку из его стихотворения «Im Dome» («В соборе»). У Рильке «Mit leisem „Prosim!“» («С тихим: „Пожалуйста!“») («Небесная арка». С. 43, 340).

329

Fortuny… — Фортуни Паскаль (1872–1962), журналист. Попробовал свои силы в ясновидении, после чего оставил журналистику. Стал экстрасенсом.

330

Письмо написано на почтовой открытке со штемпелем на чешском языке: CENZUROVÁNO (Проверено цензурой). В Чехословакии после ввода немецких частей была введена цензура.

331

В ответном письме от 11 октября 1938 г. А.А. Тескова писала: «Дорогая Марина, что могу написать? Связали народ по рукам и ногам, плевали на него, били, — тысячелетнюю границу его земли отрезали, искалечили то, что было родиной чешского народа за тысячу лет… Трудно понять… А привыкнуть? — едва ли. — Народ силен, с ним правда, и чести своей не потерял. Будет жить и бороться. Но никогда уже „дружеское“ „не стреляй!“ не будет слышано чехами. Умеете представить себе чувства солдат, стоявших на границах родины (с единым девизом в душе: „защитить родину или отдать жизнь!“) когда собственное начальство должно было у них отнять оружье (иначе не оставили бы своего места), и только тогда могло сказать: „даем, что готовы были защищать, — ибо взяли нам возможность защиты…“

Ваше сочувствие, и сочувствие всех, кто не утратил чувство правды и справедливости, — дает возможность дышать, не задохнуться в атмосфере подлости и лжи. Спасибо!

Последнее, что от Вас получила, до письма par avion, была открытка из Chartres от 5 августа. Я Вам последнюю повестку с несколькими словами посылала в половине сентября. — Спасибо за память Али — как всё ото было хорошо… Вшеноры…

Целую Вас. Спасибо, спасибо! А то трудно без веры в человека! — Пойте! И пишите.

Ваша А. Tesková» (Где мой дом? С. 40–42).

332

François Joliot — прав.: Фредерик Жолио (с 1934 г. Жолио-Кюри; 1900 1958) — ученый-физик и общественный деятель. Лауреат Нобелевской премии. Irène Curie. — Ирен Кюри (с 1934 г. Жолио-Кюри; 1897–1956) — ученый-радиолог, дочь Марии Склодовской-Кюри, жена Фредерика Жолио.

333

Madame Curie. — Склодовская-Кюри Мария (1867–1934) — ученый-физик и химик. Совместно с мужем П. Кюри открыла радий. Лауреат Нобелевской премии.

334

Eva Curie — Ева Кюри (в замужестве Ева Дениза Кюри-Лабуисс; 1904-2007) — писатель, журналист, пианистка, общественный деятель, младшая дочь Пьера Кюри и Марии Склодовской-Кюри. Военный корреспондент во время Второй мировой войны. Автор книги «Madame Curie», вышедшей в 1938 г. в Париже в издательстве «Gallimard» и выдержавшей во Франции более 100 изданий. Переведена более чем на двадцать пять языков, в том числе и на русский. После смерти М.И. Цветаевой ее сын Георгий, отвечая на письма сестры Ариадны, писал: «Насчет книги о маме я уже думал давно, и мы напишем ее вдвоем — написала же Эва Кюри про свою знаменитую мать» (Встречи с прошлым. Вып. 4. М.: Сов. Россия, 1982. С. 420).

335

Подразумевается отторжение пограничных областей Чехословакии. Цветаева называет это семейным горем из цензурных соображений. См. также коммент. 2 к письму к Анне Тесковой от 3 октября 1938 г.

336

Речь идет о книге М.Л. Слонима «По золотой тропе. Чехословацкие впечатления» (Париж, 1928 г. См. также письмо к А.А. Тесковой от 1 января 1929 г. (Письма к Анне Тесковой, 2008. С. 99–100; Письма 1928–1932).

337

4 ноября А.А. Тескова отвечает на просьбу М.И. Цветаевой о книге по истории Чехии: «Дорогая Марина, вчера послала Вам издание (на французском языке) о Чехо<Словацкой> Республике, хотя, по-моему, в отношении истории и культуры, совершенно недостаточное. Но боюсь, что Вы не поймете на чешском, именно более обширного; а на немецком нет объективного, у них своя правда и своя история. Если Вы напишете о чем именно Вам нужно сведенья, сейчас Вам его напишу. Рыцаря под мостом пока не достала. Тот, которого Вам послала, был последним экземпляром в заводе, где его нашла. Но похожу еще, и как найду, сейчас Вам пошлю, а также хороший вид Праги, который Вам посылаю с книжкой, довольно неясен. — Ваше большое письмо — еще полное надежд и одобрений — получила на днях. Спасибо! — После огромного напряжения последних месяцев впала в усталость: всё ушло в туман… Хочется поспать и проснуться после длительного времени… там все-таки сверкает огонек. Напишу большое письмо, только немного времени позже. Пришлось прочесть воспоминания (непечатанные) лица, у которого общие друзья с Вами: Макс Волошин и Андрей Белый. Очень интересно, но т<ак> к<ак> писано анонимно, не могу назвать{288}. Еще напишу. Из Русских были у нас одни Лосские{289}. А я было думала, что за 20 лет своей дружбы приобрела между ними много друзей!{290} Много читаем, слушаем много докладов (а самое мучительное: читаем все газеты, и не можем не читать!) И очень болит душа и сердце за бедных выселенных из своих родных углов, нахлынувших в Прагу с детьми и животными, лишенных хлеба и почвы…

Целую Вас. Муру привет. Привет от сестры.

Ваша A. Tesková» (Где мой дам? С. 42–43)

338

Памятник легендарному герою чешского народа рыцарю Брунсвику, установленный в Праге, под Карловым мостом, над Влтавой. Н.А. Еленев, искусствовед и историк, в своих воспоминаниях рассказывает: «Однажды я показал Марине пражский Карлов мост с его статуями, рассказал ей его историю и легенды, связанные с этим замечательным архитектурным созданием средневековья. На одном из мостовых устоев высится изваяние так называемого пражского Роланда, иначе — Брунцвика… Пражский рыцарь, сооруженный в конце XV столетия, уничтоженный шведским обстрелом города в 1648 году и возобновленный… в 1884 году Людвигом Шимеком, понравился Марине больше всего. Стройная фигура юноши в доспехах, с поднятым мечом и щитом у ног отвечала ее вкусу… Сказочный образ юного витязя, как всякая сказка, говорил Марине больше, чем история…» (Годы эмиграции. С. 38, 39). Цветаева считала, что «пражский рыцарь» похож на нее лицом, вспоминала о нем долгие годы. Еще в 1925 г. она просит А.А. Тескову прислать ей его изображение (см. письмо от 1 октября 1925 г.; Письма к Анне Тесковой, 2008. С. 25–26; Письма 1924–1927). Статуе пражского рыцаря на Карловом мосту посвящено стихотворение Цветаевой «Пражский рыцарь» (СС-2. С. 228). См. также коммент. 4 к письму к А.А. Тесковой от 26 декабря 1938 г.

339

Часть Праги, расположенная на возвышенном месте, откуда открывается прекрасный вид на пражскую котловину.

340

Гравюру с изображением Пражского рыцаря Цветаева подарила Николаю Павловичу Гронскому с надписью: «Пражский рыцарь. Н. Г. — М.Ц. Понтайяк, 1-го сентября 1928 г.» (В настоящее время хранится в архиве Дома-музея Марины Цветаевой в Москве).

341

Гронские: мать, отец, сестра. — См. письма к Н.П. Гронскому (Письма 1928–1932).

342

См. коммент. 3 к письму к А. А. Тескова от 24 октября 1938 г. Книга в архиве Цветаевой не сохранилась.

343

Чапек Карел (1890–1938) — чешский писатель. 8 ноября 1938 г. в парижском театре des Arts (а не Rideau de Paris) состоялась генеральная репетиция пьесы Чапека «L’Epoque ou nous vivons» («Время, в котором мы живем»). С 11 ноября по 20 декабря спектакль шел ежедневно. Цветаева с ним встретилась на заседании Пен-клуба в Праге в 1924 г. и, возможно, видела его на парижском Конгрессе писателей в 1935 г. По поводу кампании за присуждение ему Нобелевской премии А.А. Тескова обмолвилась в письме к Цветаевой своим негативным отношением к происходящему: «…насчет цены Nobela Карлу Чапку — несогласна, мелка рыбка!» (Где мой дом? С. 45). См. коммент. 1 к письму к А.А. Тесковой от 26 декабря 1938 г.

344

Мистраль Фредерик (1830–1914) — французский поэт.

345

Речь идет о Е.И. Замятине и его жене (см. коммент. 3 к письму к В.Б. Сосинскому от 15 июня 1938 г.). 1 ноября, в день всех святых, французы, по традиции, посещают кладбища. «Мы с ним редко встречались, но всегда хорошо, он тоже, как и я, был: ни нашим, ни вашим», — писала Цветаева на следующий день после кончины Е.И. Замятина, 11 февраля 1937 г. В.Н. Буниной.

346

Шенье Андре (1762–1794) — французский революционный поэт. Был казнен якобинцами накануне падения диктатуры. Цветаева посвятила А. Шенье цикл из двух стихотворений (1918) (СС-1. С. 393–394). Слова А. Шенье, которые приводит Цветаева, были произнесены им перед гильотиной 25 июля 1794 г. Эту фразу Шенье Цветаева с горечью приведет позже, на родине, в письме к В.А. Меркурьевой от 31 августа 1940 г. (см.).

347

«Хижина дяди Тома» — роман американской писательницы Гарриет Бичер-Стоу (1811–1896).

348

Фейхтвангер Лион (1884–1958) — немецкий писатель. С 30-х годов жил во Франции «Еврей Зюсс» — один из его ранних романов (написан в 1922 г., опубликован в 1925 г.). В 1937 г., посетив СССР, Фейхтвангер написал просоветскую книгу «Москва 1937».

349

См. коммент. 4 к письму к А.А. Тесковой от 3 октября 1938 г.

350

Прав.: Фейхтвангер.

351

…много думала о Вашей Буте. — Бутя — старшая дочь А. Берг, умерла от заражения крови. См. коммент. 1 к письму к А. Берг от 26 октября 1937 г.

352

К письму приложены три первых стихотворения из цикла «Стихи к Чехии». См. отклик А.А. Тесковой на стихи (коммент. к письму к А. А. Тесковой от 12 декабря).

353

То есть газету «Возрождение». Прекратила свое существование летом 1940 г.

354

Иохимов. — Прав.: Яхимов — центр добычи руд серебра и урана в северо-западной Чехии. См. письмо к А.А. Тесковой от 26 декабря 1938 г.

355

В течение всей своей жизни И.В. Гете интересовался геологией и минералогией, собрал коллекцию камней и минералов. По его собственным словам, «не было такой высокой горы, на которую он не взобрался бы, ни столь глубокой шахты, в которую он не спустился бы» (Эккерман И.П. Разговоры с Гёте в последние годы его жизни. М.; Л.: Academia, 1934. С. 56). Эккерман Иоганн Петер (1792–1854) — личный секретарь Гёте.

356

Гаррах Иоганн Францевич (1828–1902) — граф, меценат, австрийский политический деятель (XIX в.). Занимался благотворительной деятельностью в пользу чехов. Здесь речь идет о производстве стекольных заводов Гарраха, расположенных в городке Гаррахове в северо-восточной Чехии.

357

Чемберлэн (Чемберлен) Невилл (1869–1940) — премьер-министр Великобритании (1937–1940), сторонник политики умиротворения фашистских держав. В 1938 г. подписал Мюнхенское соглашение.

358

Венский конгресс (1814–1815) европейских государств, которым завершились войны коалиций европейских держав с Наполеоном. На конгрессе были удовлетворены территориальные притязания держав-победительниц. Александр I (1777–1825) — российский император. В 1814–1815 гг. участвовал в работе Венского конгресса, был одним из создателей Священного союза (Россия, Пруссия и Австрия), играл главную роль на всех его конгрессах.

359

Галифакс Эдуард Фредерих Вуд (1881–1959) — министр иностранных дел Великобритании (1938–1940), проводил политику Чемберлена в отношении фашистских государств.

360

Prévost de Launey (полное и правильное имя: Gaston Henry Adolf le Provost de Launey) Гастон Анри Адольф ле Провос де Лоней (1874–1957) — французский политический деятель, публицист. До Второй мировой войны был в националистических и антимасонских движениях и партиях. Во время войны прятал у себя в провинции Де Голля перед отъездом того в Англию.

361

d’Israeli. — Дизраэли Бенджамин (прав.: Disraeli; 1804–1881) — премьер-министр Великобритании (1868, 1874–1880), проводил политику колониальной экспансии.

362

Gladstone. — Гладстон Уильям Юарт (1809–1898) — премьер-министр Великобритании (1868–1874, 1880–1885 и др.). Правительство Гладстона подавляло национально-освободительное движение в Ирландии, осуществило захват Египта.

363

Duguesclin. — Дюгесклен Бертран (прав.: du Guesclin; 1314–1380) — французский генерал, успешно воевал с англичанами во время войн с французским королем Иоанном II.

364

Черчилль Уинстон Леонард Спенсер (1874–1965) — премьер-министр Великобритании (1940–1945, 1951–1955), в 1939–1940 — военно-морской министр. Выступал против политики соглашательства с Германией.

365

Иден Антони, лорд Эйвон (1897–1977) — министр иностранных дел Великобритании (1935–1938, 1940–1945 и др.), единомышленник Черчилля.

366

Карлов Тын, чаще называемый Карлштейном — средневековый замок, основанный в 1348 г. императором Карлом IV для хранения королевский регалий. Расположен неподалеку от Вшенор, где жила Цветаева.

367

…мой юный спутник. — Речь идет о князе Андрее Владимировиче Оболенском (1900–1975). В 1922–1924 гг. жил и учился в Праге. Был частым спутником в прогулках по горам и лесам Чехии. См. письма к нему в кн. Письма 1924–1927.

368

«Где мой дом?» — начальные слова чешского национального гимна. Перевод чешского гимна А.А. Тескова выслала Цветаевой в письме от 15 декабря 1938 г. См. письмо к А.А. Тесковой от 12 декабря 1938 г.

369

Так — не надо: в письме от 25 ноября Ариадна Берг горько жаловалась на свое тяжелое моральное состояние: «…Не дай Вам Бог, Марина, узнать эту тяжелую болезнь всей воли, всех двигателей. Я влачусь, окутанная беспросветной печалью. Изверилась в себе. Нет ниоткуда опоры. И, хуже всего, уже на меня опереться нельзя. Реагирую по привычке, по старой дисциплине, внешне — чтобы не видели, не узнали. Но как от этого устаю… Если бы Вы были здесь, я, может быть, и ожила бы» (Письма к Ариадне Берг. С. 178).

370

Осенью 1904 г. сестры Цветаевы поселились в «мрачном» пансионе сестер Бринк во Фрейбурге, где жила поблизости и их мать, лечившаяся от туберкулеза. О пребывании во Фрайбурге см.: Цветаева А. С. 160–178.

371

Попеско Эльвира (1894–1993) — французская актриса театра и кино, румынского происхождения. В Париже с 1923 г. Пользовалась огромной популярностью.

372

…гора с первым в мире радием. — См. письма к А.А. Тесковой от 24 ноября и 26 декабря 1938 г.

373

…пражские апостолы… проплывающие вокруг башни… — На стене башни Староместской ратуши на Староместской площади в Праге установлены средневековые башенные часы. Наверху по сторонам от центральной каменной скульптуры ангела имеются два окошка, в которых каждый час, когда бьют часы, показываются фигуры 12 апостолов, сменяя друг друга.

374

См. коммент. 4 к письму к А.А. Тесковой от 24 ноября 1938 г.

375

Голем — мифологический персонаж возникшей в Праге весьма распространенной еврейской народной легенды об искусственном человеке («големе»), созданном из глины для исполнения разных «черных» работ и для защиты евреев от насилия. Исполнив свое задание, голем превращается в прах, но возрождается к новой жизни каждые 33 года. Легенда эта относится к началу XVII в. Останки голема, по преданию, хранятся в пражской синагоге. Голему посвящен одноименный роман австрийского писателя Густава Мейринка (наст. фам. Майер; 1868–1932). Место действия романа — Прага. См. также письмо к А.А. Тесковой от 23 января 1939 г.

376

…двадцать лет свободы… слова из стихотворения Цветаевой «Полон и просторен…» (1938) цикла «Стихи к Чехии» (Письмо к А.А. Тесковой от 24 ноября 1938 г. и СС-7.).

377

Заключительная строфа стихотворения В. Гюго «Ultima verba», написанного в ссылке на острове Jersey 2 декабря 1852 г.

378

См. письмо к А.А. Тесковой от 24 сентября 1938 г. и коммент. 2 к нему.

379

Двустишье немецкого поэта А. Шамиссо. Те же строки Цветаева цитирует в письме к А.А. Тесковой от 21 ноября 1934 г. в тяжелые для себя дни, когда она уже писала: «мне вообще хотелось бы не-быть» (Письма 1933–1936. С. 325).

380

Это свое четверостишье из поэмы «Высокая болезнь» (1923) Б. Пастернак процитировал в письме к М. Цветаевой от 25 марта 1926 г. в иной редакции:

Всю жизнь я быть хотел, как все

Но век в своей красе

Сильнее моего нытья

И хочет быть как я.

В ответном письме Пастернаку от 22 мая 1926 г. Цветаева приводит это же четверостишье, но в своей редакции: «…этот стих я так запомнила со слов Л.М. Эренбург еще в 1925 г. весной. И так он мне ближе. Век ведь — поправка на мир» (Письма 1924–1927. С. 376).

381

Приписка Цветаевой красным карандашом. Сохранился конверт с надписью «мое — Ариадне Берг (неотосланное)». Однако позже, видимо при встрече, Цветаева передала письмо адресату. 20 января 1939 г. А. Берг писала: «Ваше большое письмо, писанное мне — „как себе“ всё время было со мной, как Вы сами. Я так хотела, так надеялась смочь приехать к Вам — только к Вам, никому другому не дав даже знать о том, что я в Париже. Вы знаете, Марина, что наши встречи, такие полные, значительные, нужные, принадлежат к тем редким событиям, для чего мне нужно было жить. Без них в моей жизни было бы что-то неисполненное, недоконченное, хромое. Помните, ведь у нас не было „préliminaires“{291}. Когда мы встретились в первый раз — мы были уже близки…» (Письма к Ариадне Берг. С. 180).

382

На это письма А.А. Тескова отозвалась 15 декабря 1938 г. (сохранена авторская транcкрипция).

Дорогая Марина,

Все получила: и письмо, и — стихи — не стихи, а голос сердца, горячего и благородного, и еще — родного. И не произношу благодарений, ибо всякое слово прозвучит банально перед лицом того, что есть. Особенно 2 и 3 удачны — на диво!

И не писала. А может и еще бы не писала если б не Ваш последний листок. Знаете, — здесь живется какой-то странной жизнью: заколдованы! Живем… и — не живем. Молчание. В ресторанах. В садах. По улицам. И не смотрим при встрече друг другу в глаза… А смеху не слыхала, и улыбки не видала с тех пор, как нагрянул этот ужасный сон, в котором свободный народ стал маленькой мышкой, благодарящей за свою жизнь-нежизнь — сытости кота, неспускающего ее, однако, из виду… пока… — В это атмосфере чувствую себя больной, все стало безразлично, ничего не нужно, и всё — трудно… и руку протянуть и слово сказать… Вы поймете, не взыщите.

Стихи сейчас же стала переводить (только словно, по содержанию) и как только (и если!) позволит цензура, они будут напечатаны в переводе одного из лучших современных молодых чешских поэтов. Их целая группа, и заставили себя сейчас за черную работу: издают газету «Обнова», политическую, за которой собирают народ к новой жизни, очищенной от того, что оскверняло последних 20 лет. Газета остроумная и благородная высокими итогами и смелостью. И это авторы не со вчерашнего дня — хоть и молодые, за ними не одна книга стихов — имена Reně, Zagradniček, Čер, Durich и др<угие>{292} звучат весома. Кстати: насчет цены Nobela Карлу Чапеку — несогласна, мелка рыбка!

Вот Вам перевод чешского гимна:

Кде дома я? Кде дома я?

Вода гудит по лугам,

Леса шумят по скалам,

В саду блестит весенний цвет —

Земной рай это на взгляд.

И это та прекрасная земля (страна)

Земля чешская, кде дома я.

Кде дома я? Кде дома я?

В краю ли знаешь, Богу милом,

Душой гонких в теле бодром,

Мысль ясную, начало и успех,

Да ту силу, что упорству гибель?

Это чехов славное племя

Между чехов дома я.

(K.de domov můj? — это не «дом» в смысле «здание» = dům — это, что германцы называют — «Hrim»),

(Очень любопытно, какой она выйдет у Вас, если возьметесь перевести на стихотворный язык!)

Дальше: Radium добывалось у нас только в Яхимове, кде построили и прекрасный курорт, с роскошью мировых размеров — это сейчас — у соседа. — Но у нас, в юго-восточной Чехии уже объявили места, кде есть Radium — только придется исследовать в каком количестве и наладить добывание. — И эта сказочка: «было — нету» — надо «искать и устраивать новое» — повторяется на каждом шагу. И Ваше хрустальное, дымчатое ожерелье ждет нового постройства чешского стеклоделания — и Harracrov и Lenora — у соседа. Но уже налаживают в Sázavê и в Turnoê. Буду следить и постараюсь возможно скоро для Вас узнать, или лучше прислать. Учебники и «рыцаря» вышлю на этой неделе. А Вы знаете повесть про нашего рыцаря Bruncvika или Rolanda (тот же под мостом?) Напишу, если не знаете, это odissta!

Сейчас читаю книгу, которая могла бы Вам дать картину культурной истории нашей страны, но — к сожалению — картина была бы неверная, ибо автор пишет не объективно, и Вы, не зная истины, могли бы принять ее за правду. (Это «Tausend Jahre Geisteskampf im Sudetenraum» писал профессор немецкого университета в Прагу — Eduard Winter{293}.) У меня осталось после книги чувство жгучей жалости и упрека легендарному нашему пращуру — Чеху — «зачем ты не увел свой „люд“ далеко на север, или на юг, или куда либо — но туда, кде его мягкая душа и бесхитростное сердце могли найти покой и свободу и правду — ненарушаемые!»… и кде наша культура была бы действительно и неоспориваемо — наша…

Поэты — пророки… дорогой мой пророк — Марина, да сбудется Ваше пророчество! Целую Вас за понимание, за горячее чувство, за благородство, за силу и красоту горного ручья — Ваших стихов к Чехии.

Как много хотела бы Вам рассказать! Такая картинка: чешское село — ни одного немца, — сейчас — у них. Велели старосте вывесить знамя. Побежал и несет знамя: чешское. «Нет», говорят, «надо mit Hackenkreuz{294}, а это на огонь». Полились слезы: «ради Бога, оставьте мне в могилу!» — а «то» знамя должен был вывесить — городовой! — Детям дают конфетки. Малыш: «не хочу, мы не голодны, мама лепешек напекла, попробуйте…» — тащат из карманов. — «Что ж вы не надеваете народных костюмов, вам это позволяется?» Женщина: «Нет, свои костюмы тогда только надели бы, если б пришел тот, кто скажет нам: „возвращаем вас“»…

Кончаю сегодня. Скорее бы письмо к Вам дошло. Буду еще писать. И Вы опять обрадуете меня

Ваша A. Teskova

От сестры привет. И Муру приветы.

<На полях>: (Какой очаровательный львенок!{295} А ведь кокетник!) (Где мой дом? С. 44–49).

383

Карел Чапек умер 25 декабря 1938 г. от воспаления легких. Сообщение о его смерти было напечатано в «Последних новостях» 26 декабря 1938 г. См. также коммент. 2 к письму к А.А. Тесковой от 10 ноября 1938 г.

384

Симеону, праведному старцу, жившему в Иерусалиме, было предсказано Духом Святым, что он не умрет, пока не увидит Христа. Симеон увидел Иисуса на сороковой день рождения в храме, куда Младенца принесли, чтобы представить Господу (библ.).

385

См. письмо к А.А. Тесковой от 24 ноября 1938 г.

386

В средневековых преданиях Брунсвик отождествлен с королем Пршемыслом II, много сделавшим для укрепления Чешского государства. По легенде, на третий год своего правления Брунсвик отправился странствовать по свету. Рискуя жизнью, он спас льва, который стал его другом и помогал ему в его подвигах. После смерти рыцаря лев умер на его могиле. С именем Брунсвика связывают возникновение чешского герба, на котором до сих пор сохранилось изображение льва. См. коммент. 4 к письму к А.А. Тесковой от 24 октября 1938 г.

387

См. коммент. 1 к письму от 24 ноября 1938 г.

388

К письму была приложена вырезка из французской газеты со статьей о К. Чапеке. Название газеты и дату ее выпуска по вырезке установить не удалось (Письма к Тесковой, 1969. С. 209.) См. письмо к А.А. Тесковой от 3 января 1939 г.

389

Сборник рассказов французского писателя Альфонса Доде (1840–1897). Цветаева просит вспомнить его рассказ «Последний класс» из сб. «Письма с моей мельницы» (1869).

390

Речь идет о Чрезвычайном социалистическом конгрессе, где в заключительный день работы большинством голосов (4322 против 2837) была принята резолюция лидера социалистической партии Леона Блюма (1872–1950), направленная против Мюнхенского соглашения 29 сентября 1938 г. См. также письмо к А.А. Тесковой от 24 сентября 1938 г. и коммент. 1 к нему.

391

В письме от 29 декабря Тескова сообщает Цветаевой о смерти Карела Чапека. Их письма встретились в пути (Где мой дом? С. 49):

29 декабря 1938

Дорогая Марина, пожалуйста только в двух словах напишите получили ль Вы мое последнее письмо. — две недели назад… Очень важно для меня. — Скоро напишу о делах — книги и т. д.

Поздравляю Вас и Мура с Новым годом; принес бы Вам много хорошего! —

Помер Карел Чапек; воспаление легких. Его все (и я) жалеют как доброго человека, и многие (и я) как талантливого литератора, и еще многие (и я) огорчены, что его талант не мог развиться в направлении ему более близком. Целую Вас. Привет от сестры. И Муру приветь. Ваша

A. Teskovà

392

Луи Арагон (1897–1982) — французский писатель.

393

Модный магазин в Париже.

394

T.S.F. (Transmission sans fil — передача без проводов — фр.) — радиоприемник.

395

Город в Эфиопии, резиденция колониальной администрации.

396

Лицо неустановленное.

397

Большой универмаг в Париже.

398

Домашнее имя Цветаевой.

399

В оригинале письмо ошибочно датировано 1938 г. Дата исправлена по почтовому штемпелю на конверте (Письма к Анне Тесковой, 1969. С. 209).

400

См. коммент. 1 в письме А.А. Тесковой от 26 декабря 1938 г.

401

Шоу Джордж Бернард (1856–1950) — английский писатель.

402

A to je malo — маловато (чешск.); zelenina — овощи (чешск.).

403

Nic — ничего (чешск.).

404

Одна из формулировок основного закона этики немецкого философа Иммануила Канта (1724–1804) гласит: «…поступай так, чтобы ты всегда относился к человечеству и в своем лице, и в лице всякого другого так же как к цели и никогда не относился бы к нему только как к средству» (Кант И. Сочинения: В 4 т. Т. 4. Ч. 1. М., 1965. С. 260). Иными словами, поступок будет моральным лишь в том случае, если он совершается единственно из уважения к нравственному закону. Цветаева имеет в виду знаменитые слова И. Канта: «Две вещи наполняют душу всё более сильным удивлением и благоговением, чем чаще и продолжительнее мы размышляем о них, — звездное небо надо мной и моральный закон во мне» (Там же. С. 499).

405

Святой Вацлав — чешский князь X в., на открытке — рисунок чешского художника Микулаша Алеша с надписью: «Святой Вацлав, молись за нас! Не дай погибнуть ни нам, ни будущим!»

406

На это письмо (на открытке) А. А. Тескова ответила в конце января 1939 г.

Дорогая Марина,

Сколько раз взяла перо в руки чтобы Вам писать!.. Помните Лермонтовское: «вечно любить — невозможно, а на время — не стоит труда»? и вот подражаю: «всего — не выскажешь, а немножко — все равно не передаст»! Да, так всегда перо поставила, бумагу оставила белой, и дальше — днем, и, даже разбуждаясь ночью (что со мной бывает ежечасно), — искала слово, которое бы Вам могло сказать — всё. Но, Ваша последняя открытка меня убедила, что надо с компромисом. И пишу. Мой день? Рано утром в церковь: людей не много, полутемно, тишина. На алтаре святая жертва. И здесь только раскрывается в душе огромная, бесконечная свобода, ничем несокрушаемая, прозаренная светом любви, жертвующей собою за всё и за вся. Теряешь себя, маленькую единичку, да скорее — нуль, убогий микрокосм, и становишься смирением, благодарением (не словами) мольбою… Потом домой. Убирается, топятся печки (углей недоставало, мерзли; теперь уголь есть, но очень дорогой), корреспонденция. Бывает ее много. Перевод (теперь всё Лосского). Идем обедать в ресторан. Больше чем в еду углубляемся в газеты. Уже не хочешь читать, откладываешь газету — но в следующую минуту опять влезаешь по горло… А ведь портит желудок; нервы, переваривая (выражение неспециальное) события, не могут участвовать на переваривании пищи… Ну и болит желудок, и вдобавок голова. Затем домой; читаю, очень много: главное философические работы, историю, меньше всего беллетристики. А стихи (хорошие) люблю. Кто придет, или сама куда идем. В гости мало. Еженедельно два, три, и четыре доклада. Раз в две недели ходим слушать камерную музыку. Ну, и всё. Забот и разной суеты не описываю. Русские к нам почти совсем перестали ходить. Не понимаю. — Очень нуждаюсь на этот раз в свежем воздухе. Но придется ли ехать куда — вообще неясно. Всё неясно.

За Вашим рыцарем (его снимком) чуть не всю Прагу исходила, но достану, и пошлю с описанием всей одиссеи, и скоро (объективно скоро, не по «индивидуальному»). Книг, каких Вам нужно, ни на русском, ни на французском не могу достать, но помню, и может удастся что-нибудь найти — хоть бы и не точно то, чего Вы спрашивали. И ожерелье Ваше не теряю из памяти. Даже ради его читаю с интересом о воскресающем стеклянном промысле Чехо-Словакии.

Странно: Вы живете далеко, годы прошли как виделась с Вами, если встретиться, придется справлять образ сохраненный о наружности одной и другой (хотя Вам придется справлять куда больше), и все-таки с Вами остаюсь — родной, чувствую. Вы поймете, почувствуете — мое. А ведь с иными встречаешься и встречалась часто, видишь вырастают у них дети. Видишь как белеют волосы (на сколько их не красят!) с ними перечувствовала ихние беды… и… бесконечно далекими остались, и ввиду совершенной невозможности понять то. что мне свято, всё удаляются…

Rosamond Lehman{296} не знаю, даже ни по имени. При случае спрошу в библиотеке.

Но как давно не знаю ничего о Вашем житии-бытии! Напишите.

Надеюсь, письмо получите. Прилагаю вырезки из последнего № Центральной Эвропы — прекращается{297}.

Вот, видите, как ужасно мало написала, не выскажешь, не передашь…

Целую Вас. Пишите.

От сестры привет. И Муру привет.

Ваша A. Tesková.

Как узнаю определенное о Ваших стихах (когда и кде буду переведены и напечатаны) сейчас извещу.

Жаль Шестова{298}. Вы с ним кажется были хорошо знакомы? (Где мои дом? С. 51–53).

407

…почему молчите?.. — В ответ на этот вопрос А.Э. Берг в письма от 20 января писала: «И хотела бы, — не могу объяснить свое молчание, хотя физических объяснений много: бешеная работа — 8 часов за машинкой, допереписывать оконченный перевод книги Малевского…» (Письма к Ариадне Берг. С. 180). См. коммент. 14 к письму к А.Э. Берг от 15 февраля 1938 г.

408

Вы приедете в Париж и мы снова окажемся с вами… — В ответ на это А.Э. Берг писала: «…Мне радостно, тепло слышать от Вас, про себя, про Вас и себя: „мы“. И я чувствую, что это так — во всем важном, внутреннем». В том же письме А. Берг приглашала Цветаеву в Брюссель: «Если бы Вам устроить здесь чтение, приехали бы Вы или нет? Ответьте — постараюсь. Надо было бы прочесть „Мо́лодца“ по-французски» (Там же. С. 181).

409

Mantes-la-Jolie — городок в 50 км от Парижа с собором, построенным в то же время, что и Собор Парижской Богоматери.

410

…просто в Версаль… — К Версалю, больше к его паркам, чем к самому замку, у Цветаевой была особая любовь. Весной 1928 г. она из Медона пошла вместе с Н. Гронским «пешком в Версаль, 15 километров, блаженство». Если судить по сохранившейся фотографии, Цветаева все же съездила в Версаль перед отъездом вместе с Муром и X. Балтер (Там же. С. 181). Фотографию см.: Фотолетопись. 2000. С. 286). Сведениями о знакомой Цветаевой X. Балтер мы не располагаем. Возможно, это родственница Павла Абрамовича Балтера (1908–1941). Одно время жил во Франции. Был связан с Эфронами, входил в Союз возвращения на родину, сотрудничал в журнале «Наш Союз». Вернулся в СССР, работал во Всесоюзном обществе культурных связей (ВОКС). По обвинению в шпионаже был репрессирован, расстрелян (Эфрон А. Письма. С. 354).

411

«Жена булочника» — один из самых знаменитых фильмов Марселя Паньоля (1895–1974) по эпизоду из романа Жана Жионо (1895–1970). В главной роли снялся Жюль Мюрер Ремю (Raimu) (1883–1946), создавший сначала в театре, а затем и в кино образ французского провинциала. Картина вышла на экраны в 1938 г.

412

Розамон Леман (Rosamond Lehmann) — английская писательница (1903–1990). Первый ее роман «Dusty Answer» («Ответ из пыли») вышел в 1927 г., но переведен был на французский только в 1938 г. (издательство Feux Croisés, серия иностранной литературы при издательстве Plon). (Письма к Ариадне Берг. С. 181). См. также письмо к А.А. Тесковой от 23 января 1939 г.

413

Голем — см. коммент. 7 к письму к А.Э. Берг от 26 ноября 1938 г. Роман Густава Мейринка «Голем» Цветаева прочла, скорее всего, по-немецки, хотя он почти одновременно появился в двух русских переводах — Д. Выгодского. (Пг.; М., 1922) и М. Кадиша (Берлин. 1921).

414

15 февраля 1939 г. А. А. Тескова послала Цветаевой рассказ о Пражском рыцаре и его изображение. Она обошла всю Прагу, чтобы достать это изображение, поэтому предупреждала, что, если Марина Ивановна снова его кому-нибудь подарит, то может его больше и не получить В том же письме Тескова ответила на некоторые вопросы Цветаевой, касающиеся географии страны (Где мой дом? С. 54–59). См. также письмо к А.А. Тесковой от 24 октября 1938 г. и коммент. к нему.

415

«Жена булочника» — см. коммент. 5 к письму к А.Э. Берг от 16 января 1939 г.

416

…мальчишеский интернат… — Речь идет о фильме «Les disparus de Saint-Agil» «Беглецы из Сент-Ажиля» (1938) французского режиссера Кристиана Жака (1904–1994), снятого по мотивам одноименного романа Пьера Вери (1900–1960), об учащихся интерната, собирающихся бежать в Америку, и группе фальшивомонетчиков, возглавляемую директором интерната (Башкирова И.Г. Марина Цветаева и кинематограф. М.: Дом-музей Марины Цветаевой, 2016. С. 60). Эрих фон Штрохейм (полное имя Эрих Освальд Хане Карл Мария Штрогейм фон Норденвальд; 1885–1957) — американский актер и режиссер, снимался во Франции и США.

417

«Великая иллюзия» (1937), режиссер Жан Ренуар (1894–1979). Лучший фильм французской школы 1930-х гг. о лагере военнопленных, где разоблачаются «великие иллюзии» целесообразности войны, национальной непримиримости, обусловленности патриотизма и т. п.

418

Луи Жуве (1887–1951) — французский актер театра и кино, режиссер, педагог.

419

Blanchard (прав.: Blanchar), Пьер Бланшар (1892–1963) — французский киноактер и режиссер; снимался в фильме французского кинорежиссера Пьера Шеналя (наст, имя Филипп Пьер Коэн; 1904–1990) «Преступление и наказание» (1935). Сыграл также роль Алексея Никитина в фильме «Joueur» («Игрок») по Ф.М. Достоевскому режиссеров Германа Лампрехта (1897–1974) и Луи Дакена (1908–1980) (Там же. С. 61).

420

Beloff — возможно, Пьер Бланшар заказывал себе визитные карточки у Ангелины Михайловны Беловой (1879–1969), художницы, известного иллюстратора и графика. Жила в Париже, затем в Мексике.

421

Жан-Луи Барро (1910 1994) — французский актер и режиссер. Цветаева могла его запомнить по фильму «Les perles de la couronne» («Жемчужины короны») режиссера Саши Гитри (1885–1957), где Барро сыграл небольшую роль молодого Наполеона Бонапарта (1937).

422

Вероятно, Владимир Ипполитович Покровский (кличка Дик; 1903–1986), бывший евразиец, товарищ С.Я. Эфрона, родственник Н.А. Клепинина (Покровский был женат на его сестре), работавший под прикрытием советского посольства во Франции.

423

«Семья Оппенгейм» (1939) — советская экранизация одноименного романа немецкого писателя Лиона Фейхтвангера, режиссеры Григорий Львович Рошаль (1899–1983) и Вера Павловна Строева (урожд. Рихтер; 1903–1991).

424

«Еврей Зюсс» — См. коммент. 7 к письму к А.А. Тесковой от 10 января 1938 г.

425

Речь идет о надгробной плите на могиле родителей и брата Е.Я. Эфрон, которую поставила Цветаева. Этим она была занята почти весь предотъездный год. См. письмо к В.Б. Сосинскому от 15 июня 1938 г. и коммент. I к нему.

В августе 1982 г. Монпарнасское кладбище посетила журналистка и переводчица Мария-Луиза Ботт. По-видимому, она была последней, кому довелось навестить эту могилу. В конторе кладбища ей сказали, что на днях могила будет ликвидирована в связи с истечением срока оплаты. Согласно справке, выданной М.-Л. Ботт в конторе, могила Е.П., Я.К. и К.Я. Эфронов находилась на Cimetière Parisien du Sud-Montparnasse, à 27 division, 7 ligne Est, № 12 Nord. Захоронение производил в 1910 г. Pierre Efront (НИСП. С. 535).

426

М. Julia. — М. Жулиа, французский негоциант (прозвище «мсье Карадак»), влюбившийся в Е.Я. Эфрон. В 1911 г. он гостил в коктебельском доме М.А. Волошина, который посвятил ему шуточный сонет «Француз» (Волошин М. Собр. соч. / Под общей ред. В.П. Купченко и А.В. Лаврова. Т. 2. Стихотворения и поэмы. 1891–1931. С. 458).

427

Болгарская община, наряду с крымскими татарами и русскими, составляла основное население Коктебеля до 1944 г. (года их депортации из Крыма).

428

Бальмонт Мирра Константиновна (в первом браке Бойченко, во втором — Аутин; 1907–1970) — поэтесса, дочь К.Д. Бальмонта и Е.К. Цветковской. Печаталась в журнале «Зеленая палочка» (Париж), газете «Сегодня» (Рига). В 1936 г. выступала с чтением своих стихов на вечере Объединения писателей и поэтов. Цветаева дружила с семьей Бальмонт.

429

Ю.П. Иваск об этом сделал запись: «27 декабря <1938>. В 4 часа опять у Цветаевой. Пошли с ней к Гронской, матери погибшего Николая. Дома не застали» (Годы эмиграции. С. 298).

430

О драматических событиях в семье Гронских см. письма Цветаевой к П.П. Гронскому 1928 г., в частности письма от 20 июля и 7 сентября и коммент. к ним (Письма 1928–1932).

431

Измененная цитата из стихотворения А. Ахматовой «Судьба ли так моя переменилась…» (1916). У Ахматовой: «Где зимы те…» и т. д.

432

В Москве часто случались наводнения. Самое крупное было в 1908 г.

433

Сергей Михайлович Волконский, князь (1869–1937) — внук декабриста С.Г. Волконского, театральный деятель, беллетрист. Цветаева дружила с ним со времени знакомства в Москве в 1919 г. См. письма к нему в кн.: Письма 1905–1923.

434

Речь идет об А. А. Чаброве-Подгаецком. См. письмо к нему от июня 1921 г. в кн.: Письма 1905–1923. С. 408 и коммент. к поэме «Переулочки» (СС-3).

435

Имеется в виду русская народная сказка «Горе» (см. в кн.: Народные русские сказки А.Н. Афанасьева: В 3 т. Т. 2. М.: Наука, 1985. С. 341–344).

436

Иваск обещал послать Цветаевой расшитое полотенце из Печор.

437

Комментируя эту фразу, Иваск пишет, что Цветаева благодарит его за роман Сигрид Унсет, однако он не указывает названия книги (ВРХД. 1979. № 128. С. 175). Вероятнее всего, в этом как бы прощальном письме Цветаевой речь идет о третьей книге трилогии С. Унсет «Кристин, дочь Лавранса», полученной ею еще в мае 1934 г. (см. письма к Ю.П. Иваску от 12 и 25 мая 1934 г. в кн.: Письма 1933–1936). Точно так же Цветаева говорит «спасибо» А.А. Тесковой за другую часть (вторую) трилогии С. Унсет, полученную в подарок также несколько лет назад: «Пишу Вам наспех, по горячему следу радости и благодарности: только что получила книгу…» (Письма 1928-1932. С. 539). Об этом же и в 1939 г., в одном из последних писем к ней (от 7 июня 1939 г.).

438

См. жизнеописание Пражского рыцаря в письме А.А. Тесковой к Цветаевой от 15 февраля 1939 г. (Где мой дом? С. 54–59).

439

Речь идет о годовщине Февральской революции в России (23–27 февраля 1917 г.). 27 февраля произошел массовый переход войск на сторону революции, захват важнейших пунктов Петрограда, образование Временного правительства и т. д.

440

В этом же письме Тескова отвечает на вопрос о горе в Яхимове и сетует на потерю стихов о Чехии:

<…> Но есть беда. Иду к Вам с повинною: переводила Ваши стихи, чтоб их с переводом передать поэту, и вдруг — их нету. Никде. Всё перебросала: книги, бумаги, шкафы — не знаю уж кде искать. Придумали с сестрой, не положила ли их в книгу, взятую из библиотеки, и уже возвращенную. Сестра ходила, спрашивала, нет, говорят, ничего не было… Что Вы со мной зделаете? — Пожалуйста, спишите стихи еще раз и пошлите дабы утешить меня грешную! (хотя — без греха — и совсем не могу дела понять.)

Еще к Вашим вопросам: никакой определенно именем обозначенной горы в Яхимове, где добивают уран для радия — не было, горы называются (вся бывшая западная (северо-западная) граница) Крушные горы или Рудогоржи, и самое высокое место в них Кайлберг. — Жду весточки от Вас. Хоть басенку расскажите. Очень стала любить сказочки и такого рода чтение и писание. Целую Вас.

Ваша A. Teskova.

Надеюсь мое письмо (заказное) получили?

Сердечный привет от сестры. Муру привет!

— Не взыщите за ужасный язык! Очень мало приходится говорить по-русски.

<На полях:>

В Праге сейчас грипп развелся, смертельный; на одном кладбище в день по 30 похорон (возле того еще крематории и кладбищ несколько).

Вы читали Klaes’a или Timermans’a?{299} Сейчас прочла «Delfini» последнего и «Сын как отец» первого — замечательно.

441

Трианоны — Большой и Малый — королевские дворцы в Версальском парке. В саду Малого Трианона была построена деревня, предназначенная для идиллических забав королевского двора.

442

…где еще живы — дети… — имеется в виду Мария-Тереза-Шарлотта (1778–1851), дочь Людовика XVI, после казни родителей в 1793 г. «большая девочка» (с 1799 г. — герцогиня Ангулемская) была заключена в крепость, «маленький мальчик» — Людовик XVII (1785–1795), ее младший брат, был забит до смерти сапожником Симоном, в чей дом он попал на воспитание.

443

15 марта 1939 г. немецкие войска вошли в Прагу. См. также «Стихи к Чехии» (СС-2).

444

Измененная цитата из стихотворения Цветаевой «В смертных изверясь…» (1922; цикл «Деревья»). В стихотворении: «Ввысь, где рябина…» (СС-2).

445

О пражском рыцаре и получении его изображения см. письма к А.А. Тесковой от 24 октября, 10 и 24 ноября, 26 декабря 1938 г.

446

А.А. Тескова перенесла длительное осложнение после гриппа (на среднее ухо).

447

См. письмо к А.А. Тесковой от 7 апреля 1929 г. (Письма к Анне Тесковой, 2008. С. 108–109. Письма 1928–1932. С. 242–246.)

448

Получив эту открытку, А.А. Тескова радовалась прекратившемуся молчанию: «Ваш почерк солнечный луч! Последняя открытка от Вас — 28 февраля. Моя к Вам в марте. Спасибо, что не забываете и любите. Никак не могу стать на ноги: после гриппа воспаление среднего уха. Ужасная болезнь, и без конца длящаяся. Сейчас не слышу и невыносимые головные боли. И мыслить, и говорить, и писать — все стало трудно. Как только будет возможность, собираюсь в деревню. На этот раз к знакомым. Старый сад с домом и две дамы. Только тишину — больше не ищу. Стихи все люблю. Рада Вашему „потоку“ стихов. В посл<еднее> время читала ветхозаветные псалмы. Сколько поэзии, силы, жизнестойкости! В печати появились три переводы Rilke (разных переводчиков). Всегда при нем вспоминаю Вас. Радуюсь Муру. Приветствую в нем хорошего человека. Это достоинство. Помните, как Вас искала спрашивая людей по дороге: „Кде живет дама, у которой на днях сын родился?“ — и нашла{300}. Погода у нас холодная, всё дожди. В комнате топим. Хотели переехать, болезнь помешала. Из деревни пришлю адрес. Когда поправлюсь напишу письмо; а пока только на открытке, и Вы так же — не могу ни писать ни читать много. Обнимаю. Муру привет от „почти крестной“. Привет от сестры.

А.Т.».

(Где мой дом? С. 61–62).

449

Эта открытка, по-видимому, пропала.

450

Иносказательное извещение о скором отъезде в СССР. См. также письмо к А.А. Тесковой от 31 мая 1939 г.

451

Французские стихи Ариадны Берг, написанные ею летом 1938 г. после посещения Лурда. О них А. Берг писала Цветаевой «что они последние, что больше писать не буду».

452

В письме от 26 мая А.А. Тескова написала Цветаевой, что после выздоровления собирается уехать в деревню к знакомым (см. коммент. 3 к письму к А.А. Тесковой от 22 мая 1939 г.). Цветаева же, как и в предыдущих письмах, в иносказательной форме сообщает о своем предстоящем отъезде в СССР. В своем прощальном письме Анна Антоновна писала:

2 июня 1939 г.

Дорогая Марина,

Сейчас Ваша открытка. Дай Бог, чтобы жизнь в деревне была для вас благополучна и счастлива! Там тропинки Ваших детских и юных лет… дорогие, свои. Не забудьте, ходя по ним, той скромной тропы, на которой встретились мы с Вами! Спасибо Вам за всё! Ваше кольцо ношу непрерывно. — Хотела бы Вам помочь в работах и заботах! Не могу. Ожерелье дымчатых, хрустальных бус для Вас за мною. Надеюсь доживу радостной минуты, когда смогу Вам их подарить. Не могу много писать, всё еще глаза не выносят. И у Ивана Ивановича (почти ослеп) летом делает доктор Kurz операцию. Когда-нибудь напишу как это было ужасно и опасно. Обнимаю, люблю, благословляю — помню на всегда!

Сестра Вас целует и разделяет мою потерю…

Сердечные приветы Вашей семье

Всегда Ваша

АТ

(Где мой дом? С. 62–63).

453

Эдди. — Бенеш Эдуард (1884–1948) — политический и государственный деятель, в 1935–1938 гг. президент Чехословакии. В архиве Бенеша стихи Цветаевой не обнаружены (Письма к Анне Тесковой, 1969. С. 183).

454

То есть муж и дочь, которые в это время уже жили в России, в поселке Болшево под Москвой.

455

Речь идет о дочери Цветаевой, Ариадне, которая на работу ездила в Москву. См. коммент. 10 к письму к А.Э. Берг от 21 января 1938 г.

456

Цветаева ошибается. Der Holluder — бузина, дерево или куст (нем.). Можжевельник — der Wachholder.

457

Цветаева перефразировала строку из стихотворения Р.М. Рильке «Im Dome» («В соборе»). У Рильке: «Mit leisem: „Prosim!“» («С тихим „Пожалуйста!“») (Небесная арка. С. 43, 240).

458

У Цветаевой были следующие книги Рильке: «Das Buch der Bilder» («Книга образов», 1921, с владельческой надписью Цветаевой), «Die Sonette an Orpheus» («Сонеты Орфея», 1923, с дарственной надписью Рильке), «Duineser Elegien» («Дуинезские элегии», 1923, с дарственной надписью Рильке), «Vergers» («Сады», 1926, с дарственной надписью Рильке), «Auguste Rodin» («Огюст Роден», 1928, с надписью Н.П. Гронского Цветаевой) (Книги, принадлежавшие М. Цветаевой. См. в кн.: Поэт и время. С. 128–129).

459

По-видимому, речь идет о дореволюционных (царских) монетах, вывезенных Цветаевой на память заграницу. См., например, стихотворение «Страна» (1931): «Той, где на монетах — / Молодость моя, / Той России — нету. // — Как и той меня» (СС-2. С. 290–291).

460

…музейный знак моего отца… — Имеется в виду нагрудный памятный знак, учрежденный для членов Комитета по созданию Музея изящных искусств, основателем и первым директором которого был И.В. Цветаев. Существовало два типа этого нагрудного знака. Описание одного из них: «Нагрудный памятный знак. Бронза, эмаль. 1898 года И<мператорский> М<осковский> У<ниверситет>. Музей Изящных Искусств. Российский герб. Монограмма А III <Александрa III>. Учрежден ко дню закладки будущего музея (17 августа 1898)» (Марина Цветаева. Каталог юбилейной выставки: 1892–1992. М.: Дом Марины Цветаевой, 1992. С. 155).

461

Между воскресеньем и субботой… — Цветаева приводит начальные строки своего стихотворения без названия (1919) (СС-1. С. 504).

462

Из стихотворения Цветаевой «Народ» (20 мая 1939 г.), цикл «Стихи к Чехии» (СС-2. С. 361).

463

А. А. Тескова прислала Цветаевой по ее просьбе книгу «Die Frau» (Франк-фурт-на-Майне, 1930) с дарственной надписью «Дорогой Марине Ивановне Цветаевой на радость… с любовью. А.А. Teskova 24.III.32. Прага» (книга находится в собрании Л.А. Мнухина). См. также письмо к А.А. Тесковой от 1-27 января 1932 г. (Письма 1928–1932).

464

Датируется по содержанию. Все письма к Н.Н. Тукалевской написаны перед отъездом из Франции.

465

Цветаева и Тукалевская жили в одном отеле («Innova»).

466

Написано красными чернилами на четвертой странице отосланного обратно письма А. Берг от 5 июня. Приписки расположены между последними строками и подписью. Последняя приписка на первой странице письма.

В своем письме А. Берг писала:

Марина дорогая,

Еще раз — до свиданья.

Напишите, если успеете, еще перед отъездом, — хочется от Вас еще услышать.

Лёша книги купил, в восторге.

Еду сегодня в два часа. Только успею приехать — в ванну и одеваться: «как Чацкий с корабля — на бал!» И уже теперь, par anticipation, по шестнадцатилетнему сердце бьется. Не смейтесь. Но во всем этом я чувствую себя молодой и — странно — будто жизнь не прожита, а впереди… Суеверно боюсь чего-то, верю приметам, и притаенно жду, судьбу не насилуя, предоставляя все инициативы ему, позволяя себе лишь незаметными движениями заставить его о себе думать: оброненное слово, особо мой уют в кабинете, когда он приходит ко мне (оставленный большой платок, с бахромой на спине его кресла, — пахнет моими духами). Может быть это смешно, но Марина, за всю мою жизнь, это самая большая моя «хитрость». И знаю, что подобно Вашей сестре Асе, я не выдержу и тени какого-нибудь недоразумения, могущего вдруг встать в минуту молчания, и могу мигом всё сокрушить нерасчитанным, но внутренне неудержимым словом.

Пишу Вам нарочно так, Марина, как будто бы мы встретимся опять на будущей неделе. Я игнорирую нашу разлуку. Ее нет. Нас и разлучить-то невозможно. Т<ак> к<ак> Вы не можете брать ничего с собой, то пришлите мне это письмо обратно. Когда Вы сами скажете, я напишу Вам, по новой орфографии, открытку о самом главном в фактах нашей жизни.

И, если будет одиноко, вспомните меня, — моя мысль вокруг Вас, как была с тех пор, как я Вас знаю, и расстояния тут не причем.

Поцелуйте Мура, дай Бог ему счастья и удачи.

Мамин адрес: 91 rue Erlanger, 16è. М<ожет> б<ыть> дочь Лебедевых занесет икону, которой я придаю особое значение: она Ваша, и она — деревенская. А, как Вы знаете, я Россию люблю не городскую, не по воспоминаниям «хорошей жизни», а землю и народ, — неизменные.

Целую Вас, Марина, и прошу Вас еще раз — напишите до отъезда.

Ваша

Ариадна

(Письма к Ариадне Берг. С. 183–184).

467

Судьба упоминаемой в письме иконы и сопровождающего ее текста неизвестна.

468

Чешская деревня Вшеноры в 1924–1925 гг. была постоянным местом жительства семей Цветаевой и Андреевой.

469

Семья Андреевой в 1930-е гг. жила в парижском предместье Исси-Ле-Мулино, недалеко от цветаевского дома в Ванве (Звезда. С. 43).

470

Из стихотворения Г.В. Адамовича «Был дом, как пещера. О, дай же мне вспомнить…» из его сборника «На Западе» (Париж, 1939. С. 36–37). Это стихотворение Цветаева переписала к себе в тетрадь: «— Себе на память — (2 июня 1939 г., пятница)», приписав под ним: «Чужие стихи, но к<отор>ые местами могли быть моими — МЦ)» (Звезда. С. 44).

471

По-видимому, Цветаева пишет о встречах весной 1933 г., когда она готовила к печати очерк «Живое о живом».

472

То есть семилетние циклы по аналогии с обновлением шкуры у сказочного змея шесть старых шкур сбрасываются, остается только седьмая, новая. Ср. стихотворение Цветаевой 1921 г. «Семеро, семеро…» (СС-2).

473

О том, что Цветаева послала чехословацкому президенту Эдуарду Бенешу свои «Стихи к Чехии», она писала и А.А. Тесковой 31 мая 1939 г.

474

…твержеская — от чешского tvrz (крепость), tvrdý (твердый).

475

Андреев Савва Леонидович (1909–1970) — старший сын А.И. Андреевой, танцовщик, был занят в балетных труппах И. Рубинштейн и «Казино де Пари».

476

Написано в один день с письмом к А.И. Андреевой (Там же). Записка это или фрагмент письма, установить не удалось.

477

Датируется по содержанию (на «воскресенье» в 1939 г. пришлось 11 июня; это было последнее воскресенье Цветаевой за границей).

478

Тукалевская Тамара Владимировна (в первом замужестве Голуб, во втором — Маринова; 1905–1965) — дочь Н.Н. Тукалевской, поэтесса. Жила в Праге, в 1930-е гг. входила в поэтическое объединение «Скит». В 1939 г. приехала в Париж, жила у матери (в отеле). В одну из поездок во Францию к матери познакомилась с Цветаевой. Знакомство состоялось в Фавьере, где Цветаева проводила лето. Н.Н. Тукалевская писала А.Л. Бему в письме от 24 сентября 1935 г.: «…самое для меня ценное — это моя поездка к Цветаевой. Она жила в 1½ ч. езды от нас, летом на море… Я прожила там лунатиком 2 дня… и вообще, все там было как в волшебном царстве» («Скит». Прага 1922–1940: Антология. Биографии. Документы / Сост. Л.Н. Белошевской, В.П. Нечаева. М.: Русский путь, 2006. С. 582). Вместе с матерью хранила оставленный Цветаевой пакет с рукописями для передачи М.Л. Слониму. Шила для Цветаевой. 10 фр<анков> для Тамары — сохранилась записка Цветаевой, в которой она просит Т.В. Тукалевскую поскорей закончить пижаму для Мура, чтобы она успела с ней расплатиться — «иначе деньги уйдут» (Нива Ж. Миф об Орленке (по материалам женевских архивов, связанных с Мариной Цветаевой). — Звезда. 1992. № 10. С. 140).

479

Присказка из русской народной сказки «Медведь — липовая нога».

480

Dives (Dives-sur-Mer) — городок, где Цветаева в 1938 г. провела свой последний летний отдых. Как следует из текста письма, Н.Н. Тукалевская тоже была там вместе с Цветаевой. См. также письма к А.Э. Берг от 18 августа и 3 сентября 1938 г.

481

Чуть измененная первая строка из стихотворения без названия А. Ахматовой «Столько просьб у любимой всегда!..» (1913).

482

Просьба, по-видимому, связана с тем обстоятельством, что Цветаева так и не смогла получить для своего архива оттиски «Воли России» с главами «Крысолова» (см. письмо к В.В. Морковину от 27 мая 1938 г.). Только неясно тогда, должна ли была Н.Н. Тукалевская в случае, если бы она нашла оттиски, передать их в ту часть архива Цветаевой, которая оставалась у Лебедевых, или каким-то образом переправить Цветаевой в Советскую Россию.

483

Гавр — морской порт Франции. Цветаева с сыном возвращалась в Россию морем.

484

Письмо начато на вокзале Сен-Лазар в Париже, отправлено с вокзала в Гавре в 16.30 12 июня 1939 г.

485

Речь идет о К.Б. Родзевиче. См. письма к нему в кн.: Письма к Константину Родзевичу; Письма 1924–1927.

486

…безумный поэт с женою. — К.Д. Бальмонт и его жена (третья) К.К. Цветковская, переводчица. Последние десять лет жизни поэт страдал душевной болезнью, лечился в клиниках для нервных больных. См. также письмо к В.Н. Буниной от 2 июня 1935 г. (Письма 1933–1936).

487

Жанна д’Арк (1412–1431) была сожжена англичанами в Руане на площади Старого рынка. Ср. у Цветаевой в стихотворении «Руан» (1917):

И был Руан, в Руане — Старый рынок…

— Всё будет вновь: последний взор коня,

И первый треск невинных хворостинок,

И первый всплеск соснового огня… (СС-1. С. 379).

488

С.Е. Голлидэй. См. коммент. 4 к письму к А.А. Тесковой от 16 июля 1937 г.

489

Во всех предыдущих публикациях в имени адресата была допущена ошибка: Иван; прав.: Дмитрий (Магидова М. Под знаком каталогов и материалов К…В.Н. Тукалевский и русская книга за рубежом: 1918–1936 гг. СПб.: Изд-во «Симпозиум», Прага: Национальная библиотека Чешской Республики, 2016. С. 690).

490

Открытка с изображением отплывающего корабля «Нормандия» («Départ de Normandie»), написана в Гаврском порту. «Самый волнующий из всех документов — почтовая открытка, отправленная из Гавра 12 июня 1939 года… адресованная господину Маринову», — читаем у Жоржа Нива в сообщении по материалам женевских архивов, связанных с Мариной Цветаевой (Звезда. С. 140).

491

Строки из заключительной части «Выход» поэмы «Перекоп» (а не из главки «Канун») (СС-3. С. 172).

492

Двустишие о Жанне д'Арк из «Большого завещания» Франсуа Вийона (Письма к Ариадне Берг. С. 185).

493

Ни цветов, ни венков — принятая в траурных объявлениях формула, означающая просьбу не приносить цветов на похороны (Там же. С. 186).

494

Цветаева 12 июня 1939 г. пароходом из Гавра отплыла в Ленинград, куда прибыла 18 июня. Оттуда поездом — в Москву.

495

Цветаева с сыном прибыла в Советский Союз 18 июня 1939 г. А.С. Эфрон — 18 марта 1937 г. Подробно о последних двух годах жизни Цветаевой в СССР и судьбе ее близких см. в книгах: Белкина М.И., Кудрова И. Гибель Марины Цветаевой.

496

Разрешение на получение багажа Цветаева получила лишь 25 июля 1940 г., а последний чемодан (в нем находились рукописи) таможня выдала 3 августа. См. также письмо к А.А. Фадееву от декабря 1939 г. и коммент. к нему.

497

Голицыно — железнодорожная станция и дачный поселок (с 2004 г. — город) в 40 км от Москвы по Белорусскому направлению. В 1930-е гг. — место отдыха и творчества советских писателей. Литфонд — Литературный фонд СССР, общественная организация писателей, образованная в 1934 г. при Союзе советских писателей СССР с целью оказания материальной и бытовой помощи ее членам. Цветаева обратилась за помощью в Литфонд в ноябре 1939 г. после вынужденного переезда (фактического бегства) из Болшева в Москву вследствие арестов на болшевской даче ее дочери, А.С. Эфрон, и мужа, С.Я. Эфрона. Литфонд выделил Цветаевой с сыном две бесплатные курсовки на два месяца в голицынский Дом творчества, подыскав и сняв для них в Голицыне жилье неподалеку от писательского дома. Они провели в Голицыне полгода, с 10-х чисел декабря 1939 г. по 11 июня 1940 г. Сроки путевки зависели от решения Литфонда. О пребывании Цветаевой см. коммент. 2 к письму И.А. Новикову от 26 января 1940 г., также письма того же года к Л.В. Веприцкой (февраль), к О.А. Мочаловой (29 мая), к П.А. Павленко, а также записи Мура (Эфрон Г. Дневники, I. С. 52, 59).

498

…мой… архив… — Цветаева привезла с собой большую часть своего литературного архива (хранится в РГАЛИ в личном фонде поэта (№ 1190). Другую его часть она оставила у Е.Э. Малер в Базеле (см. коммент. 2 к письму к А.Э. Берг от 3 сентября 1938 г.) и у М.Н. и В.И. Лебедевых в Париже (см. коммент. 1 к письму Л.Э. Берг от 20 июня 1938 г.). См. также письмо в Следственную часть НКВД от 31 октября 1939 г.

499

А.С. Эфрон была осуждена 2 июля 1940 г. ОСО НКВД на 8 лет лагерей без конфискации имущества (см.: Фейнберг М., Клюкин Ю. «Да, в вечности — жена, не на бумаге»: Неизвестные письма из архивов НКВД // Литературная газета. 1992. № 36. 2 сент. С. 6), после чего Цветаевой по разрешению НКВД, в два этапа — 25 июля и 3 августа 1940 г., был возвращен ее багаж. См. письмо Цветаевой к П.A. Павленко от 27 августа 1940 г.

500

…сидящей в Ц<ентральной> Т<юрьме>. — Имеется в виду Лубянская внутренняя тюрьма, где А.С. Эфрон содержалась в течение всего срока следствия (см. письмо Цветаевой к Л.П. Берии от 14 июня 1940 г.).

501

В феврале 1937 г. исполнилось сто лет со дня смерти великого поэта. В преддверии юбилейной даты Цветаева начала работу над переводами на французский стихотворений Пушкина (см. письмо к В.В. Рудневу от июня 1936 г. и коммент. 2 к нему. — Письма 1933–1936. С. 598–599). Всего было переведено около двадцати стихотворений. Лишь три из них были опубликованы при жизни поэта: перевод («Бесы») был напечатан в однодневной газете «Пушкин. 1837–1937», изданной ко «Дню русской культуры», и еще два (Песня Председателя из «Пира во время чумы» и «Няне») — в доминиканском журнале «La Vie Intellectuelle» (Paris, 1937. Vol. XLVIII. № 2. C. 316–318). Подробнее см.: Клюкин Ю. Пушкин по-французски в переводе Марины Цветаевой. (К истории создания). — В сб.: Цветаева М. Статьи и тексты. Wien. Wiener slawistischer Almanach. Sonderband 32. 1992. С. 63–84; Цветаева М. Свободная стихия. М., 2013 (сост. В. Босенко).

502

…переводы…русских и немецких… песен… — См. письмо к Л.П. Берии от 23 декабря 1939 г. К перечисленному Цветаевой можно добавить переводы революционных песен «Смело, товарищи, в ногу…» и «Замучен тяжелой неволей…», которые делались по заказу рабочих самодеятельных коллективов и ячеек коммунистической молодежи Франции. Все переводы были выполнены для общества «France — URSS», с которым Цветаева в то время сотрудничала (см.: письмо к А.Э. Берг от 15 февраля 1936 г. и коммент. 1 к нему — Письма 1933–1936. С. 598-599).

503

…письма ко мне поэта Райнера Мариа Рильке… — Переписку Цветаевой и Рильке см. в кн.: Небесная арка; Письма 1924–1927. …нигде не напечатанное стихотворение… — Речь идет об элегии Рильке с посвящением Цветаевой (Elegie fur Marina), которая была написана и отправлена ей 8 июня 1926 г. См. ответное послание Цветаевой 14 июня 1926 г. (Письма 1924–1927. С. 415). Текст элегии Цветаева позднее послала А.А. Тесковой в письме от 14 ноября 1936 г. (Письма 1933-1936. С. 747–749).

504

…письма ко мне Бориса Пастернака… — Возможно, описка Цветаевой. В наиболее полном издании переписки поэтов (см.: Души начинают видеть) последнее письмо Пастернака к Цветаевой датируется октябрем 1935 г., последние письма Цветаевой к нему (сохранившиеся в черновиках) — мартом 1936 г.

505

По прибытии из Франции в Москву 18 марта 1937 г. А.С. Эфрон поселилась (и, следовательно, затем прописалась) по адресу своей тетки, Е.Я. Эфрон.

506

Состоя в браке, Цветаева в разные периоды официально носила фамилии Эфрон, Эфрон-Цветаева и Цветаева-Эфрон. Ее эмигрантский паспорт был оформлен на последнюю из указанных фамилий, о чем она писала М.С. Цетлиной в письме от 11 августа 1923 г. (Письма 1905–1923. С. 617). Перед своим возвращением на родину она жила в отеле «Innova» под фамилией Эфрон (см. письмо к А.Э. Берг от 17 сентября 1938 г.). По возвращении в Москву она получила 21 августа 1939 г. паспорт с фамилией Цветаева. С.Я. Эфрон после тайного переезда в СССР имел документы на фамилию Андреев. Об этом Цветаева, вероятно, была уведомлена еще в Париже.

507

О работе А.С. Эфрон см. коммент. 10 к письму к А.Э. Берг от 21 января 1938 г.

508

Цветаева с сыном прибыла в СССР специальным рейсом на пароходе «Мария Ульянова», везшем испанцев из страны, где шла Гражданская война. См. коммент. 4 к письму к А.Э. Берг от 12 июня 1939 г.

509

…близкое лицо… — Речь идет, по-видимому, о С.Я. Эфроне (Лубянникова Е.И., Ахмадеева С.А. С. 406).

510

Речь идет о первом письме Цветаевой в Следственную часть НКВД, которое, по-видимому, не сохранилось.

511

Имеется в виду Николай Андреевич Клепинин (1899–1941) — историк, журналист. Соратник С.Я. Эфрона по секретной работе во Франции, прибыл одновременно с ним в СССР, где жил под конспиративной фамилией Львов. Во время Гражданской войны воевал на стороне Добровольческой армии. С 1920 г. — в эмиграции. Участник евразийского движения. В 1933 г. вместе с женой Антониной (Ниной) Николаевной Клепининой (урожд. Насоновой, в первом браке Сеземан; 1894–1941) был завербован С.Я. Эфроном в советскую разведку. По возвращении на родину поселился на казенной даче НКВД на станции Болшево (в одном доме с семьей С.Я. Эфрона). Арестован в Болшеве в ночь на 7 ноября 1939 г.; в ту же ночь в Москве были арестованы А.Н. Клепинина и ее старший сын от первого брака Алексей Васильевич Сеземан (1916–1989). 6 июля 1941 г. супруги Львовы-Клепинины были осуждены и 28 июля расстреляны по обвинению в шпионаже и участии в контрреволюционной организации. Посмертно реабилитированы в 1956 г. (Там же. С. 406).

512

…начальника моего мужа. — Возможно, речь идет о начальнике внешней разведки (5-го Иностранного отдела) НКВД Павле Михайловиче Фитине (1907–1971).

513

…передала письмо… — Речь идет о втором письме Цветаевой в Следственную часть НКВД, от 31 октября 1939 г. (см.).

514

Вадим Филиппович Кондратьев (1903 1941?) — эмигрант, участник евразийского движения, член Союза возвращения на Родину. Работал в Париже разносчиком хлеба, водителем такси и помощником печатника. В середине 1930-х гг. был завербован в советскую разведку Н.А. Клепининым, с которым состоял в родстве. После событий, связанных с убийством И. Рейсса (см. письмо к А.Э. Берг от 26 октября 1937 г. и коммент. к нему), участником которых он был, ранее других выехал в СССР. Заведовал одним из южных санаториев. Умер от туберкулеза в Москве, избежав ареста. Цветаева познакомилась с Кондратьевым у супругов Клепининых в Исси-ле-Мулино; через два года в октябре 1937 г. она опознала его по фотографии на допросе в Парижской префектуре. Подробнее см.: Письма к Анне Тесковой, 2008. С. 342–351.

515

Как следует из ответного письма Фадеева от 17 января 1940 г., у Союза писателей не нашлось для Цветаевой ни одного метра московской жилплощади.

Тов<арищ> Цветаева!

В отношении Ваших архивов я постараюсь что-нибудь узнать, хотя это не так легко, принимая во внимание все обстоятельства дела. Во всяком случае, постараюсь что-нибудь сделать.

Но достать Вам в Москве комнату абсолютно невозможно. У нас большая группа очень хороших писателей и поэтов, нуждающихся в жилплощади. И мы годами не можем им достать ни одного метра{301}. Единственный выход для Вас: с помощью Директора Дома Отдыха в Голицыно (она член Местного Поселкового Совета){302} снять комнату или две в Голицыно. Это будет стоить Вам 200–300 рублей ежемесячно. Дорого, конечно, но при Вашей квалификации Вы сможете много зарабатывать одними переводами — по линии издательств и журналов. В отношении работы Союз Писателей Вам поможет. В подыскании комнаты в Голицыно Вам поможет и Литфонд. Я уже говорил с тов<арищем> Оськиным (Директор Литфонда){303}, к которому советую Вам обратиться.

Ал<ександр> Фадеев

(А. ФАДЕЕВ)

(Лубянникова ЕМ., Ахмадеева С.А. С. 413).

516

О невозможности больше жить на даче и за городом Цветаева писала к Л.В. Веприцкой (5 февраля 1940 г.), П.А. Павленко (27 августа 1940 г.). А.С. Эфрон (29 мая 1941 г.).

517

Болшевский дом, построенный в начале 1930-х гг., служил дачей для сотрудников «Экспортлеса» Наркомвнешторга. Позднее дача перешла в распоряжение НКВД, куда и были поселены в 1938 г. семьи Н.А. Клепинина и С.Я. Эфрона. Согласно дневникам сына, Цветаева приезжала в Болшево 28 апреля и 3 мая 1940 г. После второй поездки Цветаевой Мур записал в дневнике: «Мать с Митькой (Д.В. Сеземан, сын А.Н. Клепининой. — Сост.) и представителем НКВД 3-го <мая> была в Болшеве, забрала оттуда много книг. В общем, нас ограбили. Ничего, кроме книг, нет: ни кастрюль, ни посуды, ничего. Есть только лампа и электрическая печь. <…> дача теперь принадлежит не НКВД, а Экспортлесу, который выиграл суд насчет нее» (Эфрон Г. Дневники, I. С. 48). См. также письмо Цветаевой к Павленко от 27 августа 1940 г.

518

…учился в Болшеве… — Г. Эфрон был учеником семилетней школы, размещавшейся в здании Учебного комбината Болшевской коммуны.

519

То есть у Е.Я. Эфрон, в Мерзляковском переулке. См. также письма к А.С. Эфрон от 18 и 22 марта 1941 г.

520

Голицынская средняя школа (№ 7) западной железной дороги находилась недалеко от Дома отдыха писателей. Г. Эфрон начал посещать школу с 24 января 1940 г., а перед тем, как следует из его дневника, индивидуально занимался с преподавателем математики (см.: письмо М. Цветаевой к Л.В. Веприцкой от 29 января 1940 г.; Эфрон Г. Дневники, I. С. 13). Из-за болезни и карантина был переведен в 8-й класс без экзаменов с получением справки об окончании неполной средней школы и предписанием сдачи экзамена по французскому языку в одной из московских школ (в Голицынской школе были занятия только по немецкому языку) для получения свидетельства о 7-летнем образовании (см.: Лубянникова Е.И., Ахмадеева С.А. С. 410; Эфрон Г. Дневники, I. С. 56, 58, 71 и др.).

521

Прав.: Кукрыниксы — псевдоним творческой группы графиков и живописцев: Михаила Васильевича Куприянова (1903–1991), Порфирия Никитича Крылова (1902-1990) и Николая Александровича Соколова (1903–2000), художников-карикатуристов, мастеров книжной иллюстрации. В дневниковой записи от 30 июня 1940 г., размышляя о своем дальнейшем «артистическом образовании», Г. Эфрон писал: «Вообще я очень люблю графику (перо, карандаш, тушь, гравюру и т<ому> п<одобное>) и не переношу живопись (масло, акварель), но если я буду учиться, то мне придется через это пройти. Мне главное, чтобы из меня вышел бы хороший график (иллюстратор, карикатурист). Я знаю, что я имею большие графические способности: так говорили Кравченко, Фальк, Кукрыниксы, Радлов» (Эфрон Г. Дневники, I. С. 102–103). Алексей Ильич Кравченко (1889–1940) — мастер гравюры, живописи, плаката, теоретик графики; Роберт Рафаилович Фальк (1886–1958) — живописец, график, театральный художник; Николай Эрнестович Радлов (1889–1942) — карикатурист, иллюстратор, художник детской книги, художественный критик.

522

Имеется в виду Московская средняя художественная школа (МСХШ), которая размещалась на улице Каляевской, 34. Ныне — Московский государственный академический художественный лицей им. Н.В. Томского при МГАХИ им. В.И. Сурикова, ул. Крымский вал, 8/2.

523

«Интернациональная литература» — литературно-художественный и общественно-политический ежемесячный (с 1935 г.) журнал; выходил в Москве в 1933–1943 гг. Цветаева сотрудничала в журнале в 1939–1941 гг., где опубликовала ряд переводов (с болгарского, ляшского, английского; см.: Цветаева. Библиография. С. 491–493, 495; СС-2. Переводы).

524

По возвращении на родину у Цветаевой было опубликовано лишь одно стихотворение 1920 г. «Вчера еще в глаза глядел…» в журнале «Тридцать дней» (1941. № 3. С. 32) под редакторским названием «Старинная песня» и с пропуском строфы. Подготавливаемый к печати в 1940 г. в Гослитиздате сборник стихотворений Цветаевой был отклонен в связи с рецензией К.Л. Зелинского (см. коммент. 2 к письму Н.Я. Москвину от 9/22 марта 1940 г.).

525

Черновик этого письма без обращения находится в черновой тетради Цветаевой (РГАЛИ, ф. 1190, ед. хр. 34, л. 1 об. — 5 об.). А.С. Эфрон, работая с архивом матери, создала беловой вариант этого письма и определила его как письмо к И.В. Сталину. Тот же адресат обозначен в архиве и применительно к черновику. На основе этого черновика Цветаева, переписав письмо печатными буквами, убрав некоторые абзацы и прибавив новые, переадресовала его Л.П. Берии с соответствующим обращением (см. ниже). Составитель не исключает также варианта, при котором Цветаева могла отправить не одно, а два почти идентичных письма, двум адресатам. См. также: Кудрова И.В. Гибель Марины Цветаевой. С. 263.

Поскольку оба публикуемых письма во многом схожи, комментариями снабжено достоверно отправленное письмо (к Л.П. Берии).

526

Датируется условно (см. выше).

527

С.Я. Эфрон-Андреев. — См. коммент. 10 к письму к А.Л. Фадееву.

528

См. письмо к В.В. Маяковскому от 3 декабря 1928 г. и коммент. 1 и 2 к нему (Письма 1928–1932. С. 207–208).

529

Похоронный марш. — Имеется в виду популярная революционная песня неизвестного автора «Вы жертвою пали в борьбе роковой…». По воспоминаниям сестры поэта, «Похоронный марш» был неизменным спутником их ялтинской жизни 1905–1906 гг. (Цветаева А. С. 205) …песня из «Веселых ребят». — Марш из кинофильма «Веселые ребята» («Легко на сердце от песни веселой…», 1934). Слова Василия Ивановича Лебедева-Кумача (1898–1949), музыка Исаака Осиповича Дунаевского (1900–1955). «Полюшко — широко поле». — Песня «Полюшко-поле» («Степная кавалерийская», 1934), на слова советского поэта Виктора Михайловича Гусева (1909–1944), музыка Льва Константиновича Книппера (1898–1974). См. также письмо к А.А. Фадееву и коммент. 6 к нему.

530

Цветаев И.В. «Сборник осских надписей с очерком фонетики, морфологии и глоссарием». Киев, 1877. Труд, посвященный одному из «мертвых» италийских языков.

531

Подробнее о жизни и музейной деятельности Ивана Владимировича Цветаева (1847–1913) см, И.В. Цветаев создает музей Сост. и коммент. А.А. Демской и Л.М. Смирновой. М.: Галарт. 1995.

532

Николай Семенович Мосолов (1846–1914) — русский гравер-офортист и коллекционер. Унаследовал коллекцию картин отца и продолжил ее пополнение, ориентируясь в первую очередь на работы голландских мастеров. Именно эту коллекцию передал музею Н.С. Мосолов, а не собрание египетской живописи, как ошибочно написала Цветаева. Богатейшую коллекцию подлинников восточных древностей И.В. Цветаев получил в 1909 г. от знаменитого русского египтолога Голенищева Владимира Семеновича (1856–1947), подарил свою коллекцию слепков с древнеримских скульптурных портретов и Александр Данилович Мейн, член-учредитель Комитета по устройству Музея и тесть Цветаева.

533

См. очерк Цветаевой «Музей Александра III» (СС-5).

534

М.А. Цветаева (урожд. Мейн; 1868–1906). Ей посвящен автобиографический очерк Цветаевой «Мать и музыка» (СС-5).

535

Дурново Е.П. (1855–1910), Эфрон Я.К. (1854–1909). См. письмо к П.А. Сувчинскому и Л.П. Карсавину от 9 марта 1927 г. и коммент. к нему (СС-7. С. 184–186); Письма 1924–1927. С. 553–557). См. также: Эфрон А. 43–44, 46–47;. Жупикова Е.Ф. Е.П. Дурново (Эфрон). История и мифы. М.: Прометей, 2012.

536

Кропоткин Петр Алексеевич, князь (1842–1921) — революционер, географ и геолог. Теоретик анархизма. Морозов Николай Александрович (1854–1946) — революционер-народник, ученый.

537

Степняк. — Степняк-Кравчинский Сергей Михайлович (наст. фам. Кравчинский; 1851–1895) — революционер, писатель. Его историко-публицистическая книга «Подпольная Россия», написанная по-итальянски, в русском переводе вышла в Лондоне в 1893 г.

538

Речь идет о Кропоткинском музее, который был в Москве в доме, где родился Петр Алексеевич (Кропоткинский переулок, дом 26). Там и хранилась фотография Е.П. Дурново. Музей завершил свою работу в 1937-1938 гг. Сейчас фотография Е.П. Дурново представлена в Доме-музее П.А. Кропоткина в г. Дмитрове Московской обл., открыт в 2014 г. Помимо фотопортрета Е.П. Дурново, в музее хранится копия ее письма к П.А. Кропоткину (сообщено Н.Ю. Портновой).

539

Эфроны: Петр Яковлевич (1883–1914), член партии эсеров, актер; Анна Яковлевна (в замужестве Трупчинская; 1883–1971), учительница. Вера Яковлевна и Елизавета Яковлевна — см. письма к ним.

540

Котик (Константин) Эфрон погиб в 1910 г. «Константин, который уйдет из жизни подростком и уведет за собой мать» (Эфрон А. С. 47).

541

С.Я. Эфрон приехал в Прагу в ноябре 1921 г.

542

«Своими путями». Литературно-художественный и общественно-политический иллюстрированный журнал. Издание Русского демократического студенческого союза во Франции. Под ред. А.К. Рудина, А.И. Федорова, С.Я. Эфрона. Прага (1924–1926). С.Я. Эфрон опубликовал в журнале свой рассказ «Видовая» (1926, № 12/13) и статьи «Церковные люди и современность» (1925, 3/4), «О путях к России» (1925, 6/7), «Эмиграция» (1925, 8/9). Цветаева также печаталась в журнале (Цветаева. Библиография. С. 509).

543

Имеется в виду проза Б.Л. Пастернака «Воздушные пути», опубликованная в журнале «Своими путями» (1925, № 6/7).

544

«Версты» — журнал под редакцией Д.П. Святополк-Мирского, П.П. Сувчинского и С.Я. Эфрона при ближайшем участии А. Ремизова, М. Цветаевой и Л. Шестова (Париж. 1926–1928. № 1–3). Об истории создания и существования «Верст» см.: Саакянц А. Журнал «Версты» // Новый журнал. 1991. № 183. С. 211–217; Струве Г. Русская литература в изгнании. Париж: YMCA-Press, 1984. С. 73–77 …вся эмиграция отшатывается. — См. резкие критические статьи И.А. Бунина «Версты, № 1» (Возрождение. 1926. 5 авг.); Антона Крайнего (З.Н. Гиппиус) «О Верстах и о прочем» (Последние новости. 1926. 14 авг.); В.Ф. Ходасевича «О Верстах» (Современные записки. 1926, XXIX. С. 435–438) и др.

545

См. коммент. к письму к В.В. Маяковскому от 3 декабря 1928 г. (СС-7. С. 350–351 \ Письма 1928–1932. С. 207).

546

Подробно о деятельности С.Я. Эфрона, в том числе и его участии в убийстве И. Рейсса и в связи с этим допросах Цветаевой см.: анонимные статьи «Где С.Я. Эфрон» в газете «Последние новости» (1937, 24 окт.) и «Похищение ген. Е.К. Миллера» в газете «Возрождение» (1937, 24 окт.), а также: Хубер П. (совместно с Д. Кунци). Смерть в Лозанне. Новое время. М., 1991. № 21. С. 36–39; Бросса А. Групповой портрет с дамой. Иностранная литература. 1989. № 12. С. 235–242; Фейнберг М., Клюкин Ю. Я возвращаю себе свободу. Горизонт. М., 1991. № 7. С. 38-46; Шенталинский В. Донос на Сократа: Марина, Ариадна, Сергей. С. 437–517; Протоколы допросов М. Цветаевой в префектуре Парижа в 1937 г. см. в кн.: Письма к Анне Тесковой, 2008. С. 342–351; Кудрова И.В. Гибель Марины Цветаевой. С. 275–289.

547

О работе А.С. Эфрон см. коммент. 5 к письму к А.А. Тесковой от 2 мая 1937 г.

548

О материалах дела А.С. Эфрон и С.Я. Эфрона см. также: Фейнберг М., Клюкин Ю. По вновь открывшимся обстоятельствам… Горизонт. 1992. № 1. С. 49–64; те же авторы: Дело Сергея Эфрона. Столица. 1992. № 38. С. 56–62, № 39. С. 56–62; Кудрова И. Сергей Эфрон в застенках Лубянки. Русская мысль. 1992. 9, 16, 23, 30 окт., № 39. С. 56–62; Она же. Гибель Марины Цветаевой.

549

О Клепининых см., коммент. 15 к письму А.А. Фадееву от 20 декабря 1939 г.

550

В июле-августе 1939 г. в Болшеве Цветаева перевела на французский двенадцать стихотворений М.Ю. Лермонтова: Сон («В полдневный жар…»), Казачья колыбельная песня, «Выхожу один я на дорогу…», «И скучно и грустно…», Любовь мертвеца, «Прощай, немытая Россия…», Эпиграмма («Под фирмой иностранной иностранец…»), Родина, Предсказание, Смерть поэта, «Опять, народные витии…», «Нет, я не Байрон…». Три из них («И скучно и грустно…», Смерть поэта, «Нет, я не Байрон…») были опубликованы в журнале «Revue de Moscou» (1939, № 10). См. также книги: «И звезда с звездою говорит». Стихотворения Михаила Лермонтова во французских переводах Марины Цветаевой. М.: Дом-музей Марины Цветаевой. 2014; Цветаева М. Свободная стихия. М., 2013 (сост. В. Босенко).

551

С.Я. Эфрон был расстрелян 16 октября 1941 г. Реабилитирован посмертно 22 сентября 1956 г.

552

Чумаки — население, проживавшее на территории нынешней Украины и Юга России в XVI-XIX вв., занимавшееся торгово-перевозным промыслом. Сказка про чумаков. — Речь идет о сказке «Светлый праздник у бедняка» (из сборников «Православный мир»). Перед Святым Праздником на Украине был старинный обычай держать дома огонь, чтобы было чем засветить свечу по возвращении от заутрени. У одного бедняка не оказалось дома огня, и он в поисках его встретил на улице чумаков. Те насыпали ему в свитку горячих углей, приговаривая: «Ступай с Богом, не бойся, донесешь». Принес бедняк горячие угли («черепки» раскаленные) домой, зажег свечу, а вместо углей увидел золотые червонцы. Эта сказка в переложении П.Н. Полевого (1839–1902) упоминается в прозе Цветаевой «Пушкин и Пугачев»: «Вожатый во мне рифмовал с жар. Пугачев — с черт и еще с чумаками, про которых я одновременно читала в сказках Полевого. Чумаки оказались бесами, их червонцы горящими угольями, прожегшими свитку и, кажется, сжегшими и хату. Но зато у другого мужика, хорошего, в чугуне вместо кострового жару оказались червонцы. Все это — костровый жар, червонцы, кумач, чумак — сливалось в одно грозное слово: Пугач, в одно томное видение: Вожатый» (СС-5. С. 501).

553

См. письмо к А.И. Андреевой от 8 июня 1939 г.

554

Кашкин Иван Александрович (1899–1963) — критик, переводчик с английского.

555

Имеется в виду Е.Б. Тагер. См. письма к нему от 11 и 22 января 1940 г.

556

Несколько измененная цитата из пятой картины драмы Цветаевой «Фортуна» (СС-3). В пьесе: «Что, взвешен быв…». Герцог Лозэн, Мария-Антуанэтта и Гр<афиня> Чарторийская… — действующие лица пьесы.

557

Цитата из 4-го действия комедии А.С. Грибоедова «Горе от ума».

558

Лурье Ной Григорьевич (наст. имя Ноях Гершелевич; 1886–1960) — еврейский писатель, драматург. См. его воспоминания «Зимой в Голицыне» (Возвращение на родину. С. 68–69).

559

Живов Марк Семенович (1893–1962) — литературовед, переводчик.

560

Жариков Леонид (наст. имя Илья Малахиевич; 1911–1985) — детский писатель, очеркист.

561

Жига Иван Федорович (наст. фам. Смирнов; 1895–1949) — писатель-очеркист.

562

Санников Григорий Александрович (1899–1969) — поэт, автор поэмы «Сказание о каучуке» (1934).

563

Имеется в виду щенок Л.В. Веприцкой.

564

Перефразированные Цветаевой рекламные стихи В.В. Маяковского: «Лучше сосок не было и нет — / Готов сосать до старости лет» (1923).

565

…той, Страшного Суда… — «И я видел семь Ангелов, которые стояли перед Богом. И дано им семь труб» (Откр. 8–2, 6-13; 9–1).

566

Цитируемое с разночтениями в третьей строфе стихотворение датируется 14 сентября 1917 г. (СС-1).

567

А.С. Эфрон говорила Веприцкой, что в период 1939–1941 гг. ее мать никому не писала подобных писем, что это лучшее письмо тех дней (Русская мысль. 1992. 16 окт. Спец. прилож.).

568

В письме приводятся разные реальные слова К.В. Тагера, взятые Цветаевой из разговоров с адресатом.

569

Имеются в виду беседы и споры, происходившие в столовой голицынского дома, за общим столом.

570

Т. е. хозяйка дачи, где Цветаева снимала комнату.

571

Е.И. Лубянникова делает предположение, что эти слова принадлежат Л.В. Веприцкой.

572

Люся. — Тагер Елена Ефимовна (урожд. Хургес; 1909–1981) — жена Е.Б. Тагера, искусствовед.

573

В первую же встречу в Голицыне Е.Е. Тагер призналась Цветаевой в своем «недозволенном прочтении» и «недозволенном присвоении» ее произведений: оно выражалось в отсутствии дистанции между поэтом и читателем, в ощущении своего соавторства по отношению к прочитанному (коммент. Е.И. Лубянниковой).

574

Из стихотворения Цветаевой «Двух — жарче меха! рук — жарче пуха…» (7 января 1940 г.; СС-2). Обращено к Е.Б. Тагеру.

575

Из стихотворения Б. Пастернака «Кремль в буран конца 1918 года» (1918–1919).

576

Ср. стихотворение «Двух — жарче меха! рук — жарче пуха…».

577

Т.е. отъезда Е.Б. Тагера из Голицына.

578

Имеется в виду сборник «После России», который Цветаева направила с Тагером а Москву Веприцкой для перепечатывания (см. письмо к Л.В. Веприцкой от 29 января 1940 г.). Цветаева надеялась, что Тагер приедет с книгой в Голицыно и они вместе будут отбирать стихи.

579

Спасибо… за первую радость… — Тагер писал в своих воспоминаниях: «В первый же день я встретил ее в проходной комнате, идущей от столовой. „Как я рад приветствовать вас, Марина Ивановна“, — сказал я. „А как я рада слышать, когда меня называют Марина Ивановна“, — отвечала она» (Возвращение на родину. С. 62).

580

Антей — сын богини земли Геи, был непобедим, пока прикасался к земле — своей матери (греч. миф.).

581

Согласно рассказу легендарного героя Одиссея, проделавшего путь к царству мертвых Аиду, тени умерших слетались к вырытой им яме и, напившись из нее жертвенной крови, заговаривали с ним (Гомер. «Одиссея».)

582

Ахилл — герой Троянской войны. Выражение восходит к «Одиссее» Гомера (Песнь II).

583

Имеется в виду эскалатор.

584

Калязин — город в Тверской области в верховьях Волги. Ср. автобиографию Н.И. Замошкина [1930-е]: «Родился я в Москве <…>. Отец же (Иван Николаевич Замошкин. — Е.Л.) по рождению был не москвич, а происходил из волжских мещан гор<ода> Калязина, б<ывшей> Тверской губ<ернии>. По окончании училища по положению 1872 г. и военной службы в б<ывшем> Царском селе (гвардеец! старший унтер-офицер!), отец с дарственными серебряными именными часами за отличную службу приехал в Москву и поступил в изд<ательство>во И.Д. Сытина» (РГАЛИ, ф. 2569, оп. 1, ед. хр. 4, л. 2).

585

В «Калязинском некрополе» А.Г. Кубарева (СПб.: ВИРД, 1997) ни дедушка, ни бабушка Н.И. Замошкина не значатся, но имеются другие представители этой фамилии.

586

В 1939–1940 гг. при создании Угличского водохранилища старая часть Калязина, включая все основные памятники истории и архитектуры, оказалась в зоне затопления. Речь идет о колокольне Никольского собора (1800), которую сохранили на искусственном острове и использовали в качестве маяка.

587

Т.е. «Повесть о Сонечке» (1937).

588

См. коммент. 7 к письму Л.В. Веприцкой от 29 января 1940 г.

589

…мальчишеское — ср. в письме к Л.В. Веприцкой от 29 января 1940 г.: «Есть один, которого я сердечно люблю — Замошкин…» и т. д.

590

См. коммент. 1 к письму к А.А. Фадееву от 20 декабря 1939 г.

591

После окончания сроков бесплатных путевок Литфонд, согласно заявлению Цветаевой, продлил пребывание ее с сыном в Голицыне еще на два месяца, выделив две льготные путевки общей стоимостью 800 рублей на первый месяц, с 12 февраля по 12 марта, и две путевки за полную цену общей стоимостью 1660 рублей на второй месяц, с 12 марта по 12 апреля. Цветаева оплатила льготные путевки полностью, а за следующий месяц смогла внести за обоих только 830 рублей, и то лишь к концу марта, поэтому одного из них сняли с питания и ей пришлось делить с сыном одну путевку на двоих. Однако благодаря содействию знакомых писателей и, в первую очередь И.А. Новикова, председателя правления Литфонда, Цветаевой уже в начале апреля была предоставлена одна бесплатная путевка для сына на два с половиной месяца (до середины июня 1940 г.), чтобы он мог завершить учебный год в Голицыне (Наше наследие. С. 87).

592

Цветаева в это время работала над переводом поэмы Важи Пшавелы (наст. имя и фам. Лука Павлович Разикашвили; 1861–1915) — классика грузинской литературы, писателя и поэта, «Гоготур и Апшина», и на очереди был второй перевод — его же поэмы «Раненый барс». См. письма к Л.В. Веприцкой от 29 января, к В.В. Гольцеву от 2 февраля и Н.Я. Москвину от 9/22 марта 1940 г. Всего Цветаева перевела три поэмы Пшавелы, последнюю начала в марте — «Этери» (почти полторы тысячи строк). Перевод «Раненого барса» был опубликован в журнале «Дружба народов» (1941. Кн. 6. С. 296–301), Цветаева успела увидеть этот номер в феврале 1941 г. См. письмо к А.С. Эфрон от 10 марта 1941 г. Гослитиздатовский сборник Важи Пшавелы, куда включены все три перевода Цветаевой, вышел только после войны (см.: Пшавела В. Поэмы. М.: Гослитиздат, 1947). См. СС-2.

593

Ср. с письмом к В.А. Меркурьевой от 31 августа 1940 г., когда Цветаева лишилась очередного пристанища в Москве: «Моя жизнь очень плохая. Моя нежизнь».

594

См. письмо Цветаевой к А.А. Фадееву и его ответ от 17 января 1940 г. (коммент. 19).

595

…я не была на Вашем чествовании… — В 1939 г. отмечалось 40-летие литературной деятельности И.Л. Новикова. В письме речь идет о юбилейном вечере, который состоялся 16 января 1940 г. в Доме писателей на улице Воровского, 50 (ныне Центральный дом литераторов на Поварской) (Наше наследие. С. 83, 85).

596

См. коммент. 3 к письму к Н.Н. Тукалевской от 11/12-го июня 1939 г.

597

Подробно историю невышедшего сборника стихов Цветаевой 1940 г. см. в кн.: Цветаева М. Где отступается любовь… Сборник 40-го года. Последние стихи и письма. Воспоминания современников / Сост. Н.В. Ларцева. Петрозаводск: Карелия, 1991.

598

Текст надписи Цветаевой на подаренном Пастернаку сборнике «После России»: «Одним словом Борису — Марина. Мёдон, 1928 г.»

599

Как вспоминает Л.В. Веприцкая, со слов Цветаевой, Ходасевич советовал ей сделать на двери (дома в Ванве. — Сост.) табличку: «Живет в пещере, по старой вере» (Возвращение на родину. С. 97). См. также письмо к А.И. Андреевой от 8 июня 1939 г. и коммент. 3 к нему.

600

Цветаева переписала всю «Поэму Горы» и подарила автограф жене Е.Б. Тагера, Елене Ефимовне (Возвращение на родину. С. 62).

601

Люся. — Е.Е. Тагер. См. коммент. 5 к письму Е.Б. Тагеру от 11 января 1940 г.

602

В 1939–1940 гг. Б. Л. Пастернак работал над переводом «Гамлета» У. Шекспира по договору с МХАТом, 11 мая 1940 г. он читал свой перевод в клубе писателей. Цветаева присутствовала на этом чтении. «Там была вся интеллигенция Москвы, те, кто не могли прийти на первое чтение Пастернака (состоялось во МХАТе для дирекции и артистов. — Сост.). Перевод замечателен — и Пастернак читает его с большим жаром и, конечно, по-пастернаковски» (Эфрон Г. Дневники, I. С. 51). «Марина Ивановна пришла, когда чтение уже началось. Пастернак, увидев ее в дверях, остановился, пошел к ней навстречу, поцеловал руку и провел на приготовленное место в первом ряду» (Пастернак Е.Б. Борис Пастернак: Материалы для биографии. М.: Сов. писатель, 1989. С. 544).

603

Н.И. Замошкин. См. письмо к нему.

604

Стихотворение Цветаевой (24 января 1940 г.). См. также стихотворение «Пора! Для этого огня…», написанное днем ранее и обращенное к Е.Б. Тагеру (СС-2. С. 366).

605

Поэма Важи Пшавелы «Гоготур и Апшина», над переводом которой работала Цветаева. См. также письма к В.В. Гольцеву.

606

…человек с весом. — По предположению М.И. Белкиной, этим влиятельным человеком мог быть П.И. Чагин. Именно по его распоряжению заключили с Цветаевой договор на сборник стихов (Белкина М.И. С. 212). См. коммент. 2 к письму к Т. Имамутдинову от 16 августа 1941 г.

607

В.Я. Эфрон в это время работала в Государственной библиотеке имени В.И. Ленина (Российская государственная библиотека).

608

Домашнее прозвище Константина Михайловича Эфрона (1921–2008). сына В.Я. Эфрон и М.С. Фельдштейна.

609

Все письма Цветаевой к Гольцову посвящены ее работе над переводом поэм В. Пшавелы. Гольцев был составителем и редактором антологии грузинской поэзии, а также одним из редакторов будущей книги В. Пшавелы «Поэмы». См. письмо к И.А. Новикову и коммент. 3 к нему.

610

Эту цифру подтверждает и Пастернак: «Она (Цветаева — Сост.) не понимала, как можно переводить с языков, которых не знаешь. Жаловалась мне, что делает только 20 строк в день. Я в то время мог делать по 150» (цит. по кн.: Масленникова З.А. Портрет Бориса Пастернака. М.: Сов. Россия, 1990. С. 39–40).

611

Цветаева пишет о своем сборнике «Ремесло» (1923). См. письмо к В.Я. Эфрон от 1 февраля 1940 г.

612

И.А. Новиков. См. письмо к нему от 26 января 1940 г. и статью «Потому что прочесть скорее, чем выслушать…» в журнале «Наше наследие» (2013. № 195. Публ. Е.И. Лубянниковой).

613

Оськин Михаил Денисович (1890–1946) — в то время директор Литфонда.

614

Речь идет о решении вопроса с продлением срока пребывания Цветаевой с сыном в Голицыне.

615

В воспоминаниях Л.В. Веприцкой описан такой эпизод: «Под Новый год Марина Ивановна поднялась ко мне на второй этаж. Постучала. Я читала в это время томик Тютчева. „Войдите“, — сказала я и заложила пальцем книгу на читаемом стихотворении. Палец лег на строфу: „Дни сочтены, утрат не перечесть, / Живая жизнь давно уж позади, / Передового нет, и я как есть / На роковой стою очереди“. (Заключительная строфа из стихотворения „Брат, сколько лет сопутствующий мне…“, написанного в 1870 г. по дороге из Москвы в Петербург, куда Ф.И. Тютчев возвращался после похорон брата. — Сост.). Марина Ивановна попросила показать ей заложенное место, прочла строфу и сказала: „Это про меня, ведь я постучала к Вам, и Вы сказали, чтобы я вошла. Поэтому эта строфа непременно относится ко мне“» (Возвращение на родину. С. 95).

616

К.Б. Тагером.

617

Заключительные строки письма Татьяны из романа А.С. Пушкина «Евгений Онегин».

618

Ср. строки Цветаевой, посвященные Татьяне, в «Моем Пушкине»: «Урок смелости. Урок гордости. Урок верности…» и далее (СС-5. С. 71).

619

«Юра» из Повести. — Юрий Александрович Завадский (1994–1977), актер и впоследствии режиссер, один из героев «Повести о Сонечке» (СС-4).

620

«Барс» — поэма В. Пшавелы. О переводе ее Цветаевой см. также письмо к В.В. Гольцову от 2 февраля 1940 г.

621

С.И. Фонская. См. коммент. 2 к письму к М.С. Шагинян от февраля-марта 1940 г.

622

Имеется в виду дача в Болшеве. См. письма к А. А. Фадееву от 20 декабря 1939 г. и к П.А. Павленко от 27 августа 1940 г.

623

См. предыдущее письмо к В.В. Гольцеву.

624

Датируется условно по расположению документов в архиве Е.Б. Тагера.

625

Из повести «Майская ночь, или Утопленница» (сон Левко) (Гоголь Н.В. «Вечера на хуторе близ Диканьки». Ч. 1. // Собр. соч.: В 7 т. T. 1. М.: Современник, 1983. С. 112).

626

То есть девушку, принесшую записку. О ком идет речь, установить не удалось. См. в воспоминаниях Е.Б. Тагера: «„Душенька“ слово житейское, повседневного обихода. Но Цветаевой этого мало: она раздвигает его смысл — встает „Душенька“ с большой буквы (поэма Богдановича) — душа — Психея. Слово вырастает, воздвигается, громоздится, или, может быть, наоборот, разверзается глубь, открывается скрытое дно» (Возвращение на родину. С. 60). Богданович Ипполит Фёдорович (1743–1803), русский поэт. Автор стихотворной повести (поэмы) «Душенька» — вольного переложения романа Лафонтена «Любовь Психеи и Купидона».

627

Ср. в письме И.Г. Эренбурга к М.А. Волошину от 30 октября 1918 г.: «Я перевидел за год немало людей, но близко ни с кем не сошелся кроме двух поэтесс — Кузьм<иной>-Караваевой и Меркурьевой» (цит. по: Эренбург И. Люди, годы, жизнь. Воспоминания: В 3 т. T. 1. М.: Сов. писатель, 1990. С. 582).

628

Датируется, как и две последующие записки к М.С. Шагинян, условно, исходя из содержания письма и факта, что кроме первых двух месяцев, оплаченных Литфондом, дальше Цветаева должна была самостоятельно платить по 250 рублей в месяц за комнату. Срок бесплатных путевок заканчивался 12 февраля. Все записки не имеют даты и подписи. Цветаева подсовывала такие записки под дверь комнаты Шагинян, когда той не было в Доме.

629

Хозяйка. — Лидия Осиповна Петрова (Наше наследие. 2013. № 190. С. 87).

630

Серафима Ивановна. — С.И. Фонская. См. о ней коммент. II к приложению к письму к А.А. Фадееву от 20 декабря 1939 г.

631

«Кубометр я ей тогда выхлопотала…» — писала М.С. Шагинян (Новый мир. С. 87).

632

По поводу этой записки М.С. Шагинян писала: «Ах, как мне жалко было мои субстанции и акциденции — ведь это были чуть ли не единственные западные островки в восточном океане мусульманства! Но совет Цветаевой был безукоризнен — и по прямоте и по верности» (Новый мир. 1977. С. 88). Субстанция и акциденция сущность и неосуществленные свойства предмета. Речь идет о переводе поэмы «Сокровищница тайн» Низами Гянджеви (наст. имя Абу Мухаммед Ильяс ибн Юсуф; ок. 1141–1209) — классика персидской литературы. Г. Эфрон записал в своем дневнике 23 марта 1940 г.: «Из Дома отдыха сегодня уезжает Мариэтта Шагинян — она читала свои переводы Низами — все говорят, что замечательно, а по-моему — скучно — слишком много глубокомысленных изречений и рассуждений» (Эфрон Г. Дневники, 1. С. 27).

633

Перевод «Раненого барса» был опубликован. См. коммент. 3 к письму к И.А. Новикову от 26 января 1940 г.

634

С.И. Фонская.

635

Н.Я. Москвин. См. письма к нему.

636

Струков Евгений Владимирович — врач из поликлиники Литфонда.

637

Отдельные слова из-за расплывчатых букв читаются с трудом.

638

Поэма В. Пшавелы «Раненый барс». См. коммент. 3 к письму И.А. Новикову от 26 января 1940 г.

639

Английская баллада о Робин Гуде. См. коммент. 4 к письму к М.С. Шагинян от 28 марта 1940 г.

640

Спасибо за оттиски, но дело с книгой, пока, заглохло. — Возможно, речь идет о перепечатанных Тагером стихах для будущей книги Цветаевой (Сборник 1940 года). (Возвращение на родину. С. 66). О судьбе книги см. коммент. к письму к Н.Н. Вильям-Вильмонту от 7 октября 1940 г.

641

Поэма В. Пшавелы «Гоготур и Апшина». См. коммент. 3 к письму И. А. Новикову от 26 января 1940 г.

642

Речь идет о гонораре за автобиографию, которую Цветаева написала, по просьбе Е.Б. Тагера, для готовящейся литературной энциклопедии. Издание осуществлено не было. Черновик автобиографии сохранился в рабочей тетради Цветаевой.

643

22 марта — по григорианскому календарю день весеннего равноденствия. В этот день на Руси праздновался приход весны.

644

Зелинский Корнелий Люцианович (1896–1970) — советский литературовед, критик. В Голицыне с Зелинским сдружился Мур, сын Цветаевой. Он выделял Зелинского из всех обитателей Дома творчества как интересного собеседника и умного человека. В ноябре 1940 г. внутренняя рецензия Зелинского решила участь сданного Цветаевой в Гослитиздат сборника стихотворений. Сын Цветаевой и тогда сохранил «нейтралитет». Подробнее обо всем этом см. коммент. 3 к письму к Н.Н. Вильям-Вильмонту от 7 октября 1940 г.

645

См. коммент. 4 к письму к М.С. Шагинян от 28 марта 1940 г.

646

См. коммент. 2 к письму к М.С. Шагинян от 28 марта 1940 г.

647

Пяст Владимир Алексеевич (наст. фам. Пестовский; 1886–1940) — поэт, переводчик.

648

Е.В. Струков. — См. коммент. 3 к письму Е.Б. Тагеру от 1 марта 1940 г.

649

…на статью Асеева — два Ш… — Имеется в виду статья Н.Н. Асеева «Довольно ли Маяковского?» (Правда. 1940. 20 марта), где автор рассказывает о встрече «писательницы Ш<агинян>» с «писателем Ш<кловским>». Узнав, что писатель только что закончил книгу о Маяковском, писательница «поморщилась»: «Опять о Маяковском? Не довольно ли Вашего Маяковского? Надоело! Одна строчка Шевченко лучше всего Маяковского!..». Шкловский Виктор Борисович (1893–1984) — писатель, литературовед. В 1949 г. вышла его книга «О Маяковском» (М.: Сов. писатель).

650

Из стихотворения Цветаевой «Здравствуй! Не стрела, не камень…» (1922). См. СС-2.

651

Таня. — Т.Н. Кванина. См. письма к ней.

652

Т. е. после денежной передачи С.Я. Эфрону и А.С. Эфрон, которые находились после ареста в заключении.

653

2 апреля 1940 г. М.С. Шагинян уезжала в Армению.

654

Очередная поэма В. Пшавелы, которую Цветаева взялась переводить.

655

Получила ли Цветаева французский перевод Низами, неизвестно, скорее всего — нет.

656

Перевод английской баллады «Робин Гуд и маленький Джон» (СС-2). Был опубликован в журнале «Интернациональная литература» (1941. № 6). Перевод Цветаевой другой баллады «Робин Гуд спасает трех стрелков» напечатан в 1942 г. (Баллады и песни английского народа. М.: Государственное издательство детской литературы).

657

Речь идет о редактировании французского перевода одного эпизода калмыцкого эпоса «Джангар». (В 1940 г. отмечалось 500-летие эпоса.) Французский перевод был сделан с выполненного С.И. Липкиным с русского перевода, который вышел в 1940 г. отдельным изданием. См. также диалог Цветаевой с Липкиным по поводу его перевода «Джангара» в кн.: Воспоминания о Цветаевой. С. 499–500.

658

Вероятнее всего, речь идет о романе М.С. Шагинян «Месс-Менд». В письме от того же 28 марта 1940 г. Мур благодарит ее за книги и называет «самым удачным» произведение «Дорога в Багдад» (третья часть романа) (Октябрь. 1986. № 3. С. 199).

659

Хачатрянц Яков Самсонович (1884–1960) — муж М.С. Шагинян, переводчик, литературовед.

660

Мирэль. — Шагинян Мирэль Яковлевна (1918 2012) — дочь М.С. Шагинян, художник.

661

С.И. Фонcкая. Финк Виктор Григорьевич (1888–1973) — советский писатель, прозаик.

662

Ермилов Владимир Владимирович (1904–1965) — советский критик, литературовед.

663

Любимова Валентина Александровна (1895–1968) — детская писательница, драматург.

664

Поговорка восходит к Евангелию (Мф. XIII, 12): «Кто имеет, тому дано будет и приумножится».

665

Житие протопопа Аввакума — памятник древнерусской литературы (1672–1675). автобиография главы и идеолога старообрядчества Аввакума Петровича (1620 или 1621–1682). Сожжен по царскому указу. «Житие» было впервые опубликовано в 1861 г., с тех пор неоднократно переиздавалось.

666

Датируется по расположению в черновой тетради.

667

«Этери» — поэма грузинского поэта Важи Пшавелы, которую в те дни переводила Цветаева. В январе-феврале 1940 г. ею были переведены также его поэмы «Гоготур и Апшина» и «Раненый барс». Подробнее см. ее письма к В.В. Гольцеву и комментарии к ним.

668

Известны два прозаических перевода Цветаевой на русский язык: с французского — роман А. де Ноайль «Новое упование» (Северные записки. 1916. № 9-12) и с немецкого — «Из писем Райнер-Мария Рильке» (Воля России. 1929. № 2. С. 33-45). Цветаева также перевела с русского на французский свою переписку с А.Г. Вишняком для эпистолярной новеллы «Neuf lettres avec une dixième retenue et une onzième reçue [Nuits Florentines]» («Девять писем с десятым невозвращенным и одиннадцатым полученным» [«Флорентийские ночи»]) (Paris: Clémence hiver, 1985), эссе В.И. Лебедева «Пераст» (Лебедев В. Пераст. Цветаева М. Perast. М.: Дом-музей Марины Цветаевой, 1997) и статью И.А. Бердяева «Человек и машина: Проблема социологии и метафизики техники». Последний из упомянутых переводов был признан неудовлетворительным самим автором статьи, заказавшим этот перевод (подробнее см. коммент. 3 к письму Е.А. Извольской от середины января 1933 г.: Письма 1933–1936. С. 15). Кроме того, берлинское издательство «Геликон» предполагало выпустить в переводе Цветаевой книги Г. Гейне «Флорентийские ночи» и «Рабби из Бахараха» (см. объявление: Метеор [Киселев Н.Н.]. Книжное дело: За рубежом. Новости литературы. Берлин. 1922. № 1. С. 29), но эти издания не осуществились.

669

…каждый день подымать теленка — подымать быка… — аллюзия на античный сюжет о древнегреческом атлете Милоне Кротонском (VI до н. э.), известном своей огромной силой. В качестве упражнений для развития силы он ежедневно обносил вокруг городской стены подрастающего теленка, пока тот не превратился в крупного быка. Однажды на Олимпийских играх он четыре раза пронес по стадиону на своих плечах четырехлетнего быка. О Милоне Кротонском повествуется в стихотворении А.К. Толстого «Про подвиг слышал я Кротонского бойца…» (1871), безусловно знакомом Цветаевой:

Про подвиг слышал я Кротонского бойца,

Как, юного взвалив на плечи он тельца.

Чтоб силу крепких мышц умножить постепенно,

Вкруг городской стены ходил, под ним согбенный.

И ежедневно труд свой повторял, пока

Телец тот не дорос до тучного быка.

670

Имеется в виду лирический роман в письмах немецкого поэта Иоганна Христиана Фридриха Гёльдерлина (1770–1843) «Hyperion oder Der Eremit in Griechenland» («Гиперион, или Отшельник в Греции», 1797–1799). Цветаева могла не знать, что в 1939 г. этот роман был переведен на русский язык Е.И. Садовским (1911–1987); перевод увидел свет спустя много лет в кн.: Гельдерлин Ф. Сочинения. М.: Худож. литература, 1969; Он же. Гиперион. Стихи. Письма. М.: Наука, 1988 (Литературные памятники).

671

Подробнее об отношениях Цветаевой и И.А. Новикова см.: Лубянникова Е. «Потому что прочесть скорее, чем выслушать…»: Неизвестное письмо Марины Цветаевой 1940 года // Наше наследие. 2013. № 105. С. 80–89.

672

Речь идет о статье: Вильям-Вильмонт Н.Н. Еще раз к вопросу теории перевода// Интернациональная литература. 1939. № 9/10. С. 215–230. Приведенный Цветаевой пример относится к критическому разбору автором статьи перевода Е. Садовского романа Г. Манна «Юность короля Генриха Четвертого» (Интернациональная литература. 1937. № 9-10). Вслед за Цветаевой «любопытные и тонкие примеры» в публикации Вильмонта были отмечены также С. Бобровым в статье «О стихотворных переводах» (Интернациональная литература. 1940. № 7/8. С. 265).

673

А.С. Кочетков (см. письмо к нему от 10 июня 1941 г.). Возможно, Меркурьева хотела познакомить с ним Цветаеву и пригласить на лето в местечко Старки под Москвой (подробнее см.: Петросов К.Г. Литературные Старки. М.: Знание, 1991. С. 37–39).

674

Во второй половине учебного года Георгий Эфрон почти не посещал школу из-за болезни, завуч хлопотал о переводе его в следующий класс без экзаменов.

675

Приходящая домработница Е.Я. Эфрон.

676

Вероятно, Василисе (Асе) Александровне Жуковской (1891–1959), знакомой Цветаевой и Эфронов.

677

Встреча с сестрами Верой и Лилей Эфрон произошла в Коктебеле, куда в мае 1911 г. Марина Цветаева приехала по приглашению М.А. Волошина.

678

Поэма В. Пшавелы «Этери».

679

О стихах О.А. Мочаловой см. также предисловие Вяч. Иванова к невышедшему сборнику ее стихов (1924) (Новый журнал. 1978. № 30. С. 156–158).

680

После отъезда из Голицына, с июня по конец августа, Цветаева с сыном жила в университетском доме по улице Герцена, дом 6, в квартире академика А.Н. Северцева (подробнее см.: Белкина М.И. С. 132–135).

681

Датируется условно, по содержанию. Как следует из письма к Н.Я. Москвину от 28 марта 1940 г., перевод «Этери» Цветаева предполагала закончить в июне. См. также следующий комментарий.

682

В письме от 1 июня 1940 г. в адрес Гослитиздата, где должна была выйти книга поэм В. Пшавелы, Гольцев дал свою характеристику цветаевскому переводу «Этери»: «М. Цветаева, будучи настоящим мастером поэтического слова, к сожалению, многого не уловила в поэме Важа Пшавела „Этери“. Вещь не пришлась ей по душе, и это сказалось на работе. Как человек очень добросовестный, она постаралась „исправить“ авторский текст и потратила на это много лишнего времени. Но многое она сделала напрасно… Есть в переводе много очень хороших мест. Считаю, что его можно принять и даже оплатить, но предупредить М.И. Цветаеву о необходимости внести целый ряд исправлений» (выделено Гольцевым) (ВРХД. 1979. № 128. С. 190–191).

683

16 мая 1940 г. было вынесено обвинительное заключение А.С. Эфрон. Особое Совещание на основании этого обвинения 2 июля 1940 г. приговорила ее «за шпионскую деятельность к заключению в исправительно-трудовой лагерь сроком на 8 лет…». Но Ариадну продержат во внутренней тюрьме до начала 1941 г. Сохранилась опись вещей, изъятых из «дорожного сундука и чемодана», принадлежащих А.С. Эфрон и «переданных по спец<иальному> указанию», датированная 28 ноября 1940 г. (Белкина М.И. С. 195). Приговор С.Я. Эфрону будет вынесен 6 июля 1941 г. — высшая мера наказания — расстрел. Но он будет находиться в Бутырской тюрьме до 16 октября 1941 г., в этот день приговор приведут в исполнение.

684

Свидания М.И. Цветаевой не разрешат.

685

Цветаева переводила стихи болгарских поэтов Елисаветы Багряны (наст. фам. Белчева; 1893–1991), Николы Ланкова (1902–1965) и Людмила Стоянова (наст. имя Георги Златаров; 1888–1973) по заказу редакции журнала «Интернациональная литература»; ее переводы увидели свет в ближайшем номере журнала (1940. № 7/8. С. 113–114).

686

Подразумевается Б.Л. Пастернак.

687

См. письмо Р.М. Рильке к Цветаевой от 19 августа 1926 г., второй абзац (Письма 1926 года. С. 195–196).

688

Вероятно, речь идет о переводчике и литературном критике Борисе Ароновиче Песисе (1901–1974).

689

Во время Второй мировой войны Париж был сдан немцам без боя 14 июня 1940 г.

690

Шехерезада (Шахрезада) — персонаж сборника «Тысяча и одна ночь», памятника средневековой арабской и персидской литературы.

691

Колодезный переулок — улица в районе Сокольники (до 1922 г. — Старый Переведеновский переулок). Договор на наем комнаты в Сокольниках не был подписан. Сын Цветаевой отмечал в своем дневнике 5 июля 1940 г.: «Вильмонты всячески советуют не брать этой комнатушки. Но теперь они уехали на дачу и ничего не могут нам искать» (Эфрон Г. Дневники, I. С. 114). Затянувшаяся история с этой комнатой подробно изложена в дневниках Г. Эфрона.

692

Вильмонт в то время находился на даче (см. предыдущий коммент.).

693

Иоганнес Бехер (1891–1958) — немецкий поэт, романист, драматург. В 1935–1945 гг. жил в СССР. Цветаева переводила стихи Бехера на французский язык. См. коммент. 5 к письму к А.С. Эфрон от 22 марта 1941 г. и дневниковую запись Г. Эфрона от 21 июня 1940 г. (Эфрон Г. Дневники, I. С. 87).

694

Имеется в виду Анатолий Кузьмич Тарасенков (1909–1956) — литературный критик, библиофил. Работал в то время заместителем главного редактора журнала «Знамя».

695

…на одного приятеля… — Речь об историке-антиковеде Льве Андреевиче Ельницком (1907–1979). «Тарасенков устраивает корзину с книгами к своим друзьям Ельницким, которые не знакомы с Мариной Цветаевой, но рады ей помочь, и на Малом Николо-Песковском в тесной передней Ельницких устанавливается эта корзина…» (Белкина М.И. С. 141). Л.А. Ельницкий во время войны попал в плен, после войны за пребывание в плену и измену родине был арестован. Отбывал срок в лагере, в 1955 г. был освобожден. …согласятся ли родные??? — Возможно, Цветаева имеет в виду жену Ельницкого, Татьяну («Таня Ельницкая вспоминала, как пришла Марина Цветаева осенью разбирать корзину с книгами…» — Там же. С. 157).

696

Родственники профессора А.Н. Северцева. См. коммент. 5 к письму П.А. Павленко от 27 августа 1940 г.

697

Муля. — Самуил Давыдович Гуревич (1904–1951) — журналист, переводчик, близкий друг А.С. Эфрон. Помогал Цветаевой снять комнату, но неудачно.

698

Ср.: «Марина Ивановна с Муром носят связки книг в букинистические магазины, но книги на иностранных языках плохо идут. Марина Ивановна раздаривает вещи, книги, но уверяет, что количество их от этого не убывает» (Белкина М.И. С. 141).

699

Цветаева перечисляет многотомные издания писателей: Жоржа Луи Леклерка де Бюффона (1707–1788) — французского естествоиспытателя, автора 36-томной «Естественной истории»; Виктора Гюго — автора романа «Отверженные» (1862); Чарльза Диккенса (1812–1870), Александра Дюма, Х.К. Андерсена, а также жизнеописания Наполеона Бонапарта и Христофора Колумба (НИСП. С. 539; см. список книг, привезенных Цветаевой из Франции и предназначенных для продажи в кн.: Марина Цветаева и Франция. 2014. С. 117).

700

Мур записал в дневнике 22 августа: «Мать попробовала обратиться к А. Толстому, но его „вообще нет“» (Эфрон Г. Дневники, I. С. 174).

701

См. письмо к А. А. Фадееву от 20 декабря 1939 г. и коммент. к нему.

702

…две английские баллады о Робин Гуде. — См. коммент. 4 к письму к М.С. Шагинян от 28 марта 1940 г. …три поэмы Важа Пшавела. — См. коммент. 3 к письму И.А. Новикову от 26 января 1940 г. …с русского на французский ряд стихотворений Лермонтова. — См. коммент. 24 к письму к Л.П. Берии от 23 декабря 1939 г.

703

Перевод поэмы немецкого писателя И. Бехера не обнаружен.

704

Переводы Цветаевой с болгарского из Е. Багряны, Н. Ланкова. Л. Стоянова были опубликованы в журнале «Интернациональная литература» (1940, № 7–8). Впервые многие переводы Цветаевой были опубликованы в кн. «Просто сердце» М.: Прогресс, 1967. См. также СС-2.

705

…профессора Северцова (прав.: Северцева)… — В квартире (ул. Герцена, 6) жили: сын академика Алексея Николаевича Северцева (1866-1936) Сергей Алексеевич Северцев (1891–1947), зоолог, дочь Наталья Алексеевна, по мужу Габричевская (1901–1970), художница, и ее муж Александр Георгиевич Габричевский (1891–1961), искусствовед, литературовед, переводчик. С.А. Северцев уезжал в экспедицию, а Габричевские-Северцевы собирались летние месяцы провести в Крыму.

706

Цветаева передаст это письмо Б.Л. Пастернаку либо в тот же день, 27-го, либо 28 августа, так как уже 28 августа Пастернак напишет Павленко (цит. по: Белкина М.И. С. 183).

28. VIII. <19>40.

Дорогой Петя!

Я знаю, о чем тебе написала Цветаева. Я просил ее этого не делать, ввиду бесцельности. Я знаю, что Союз в этом отношении ничего не добивается, а как частное лицо ты в этом смысле можешь не более моего. Но именно потому, что она тебя знает как имя, и, значит, с твоей лучшей стороны, она заупрямилась, чтобы я тебе передал письмо. Что бы она там тебе ни писала — это только часть истины, и на самом деле ее положение хуже любого изображенного. Мне не нравится цель, с какою она так добивалась передачи письма. — «чтобы потом не говорили, зачем не обратилась в Союз». Она мне ее не открывает… Я ее знаю как очень умного и выносливого человека и не допускаю мысли, чтобы она готовила что-нибудь крайнее и непоправимое. Но во всяком случае эта разгоряченная таинственность мне не по душе и очевидно не к добру.

Вместо этого всего вот что.

В ближайший свой день в Союзе прими ее и познакомься с ней. Она случайно узнала об одном молодом человеке, некоем Бендицком, призывающемся в сентябре в Кр<асную> Армию. Его комната освобождается. Это ей подыскали знакомые. Адрес такой: Остоженка (Метростроевская), д<ом> 18, кв<артира> 1, комн<ата> Бендицкого. Он был согласен на такое косвенное закрепление комнаты за собой (через временное ее занятие Цветаевой). Нельзя ли выяснить через нашего юриста, какой юридич<еский> соус можно приготовить к этой физической возможности. Цветаевой она кажется беззаконной, и она этой мысли боится даже в случае осуществимости.

Как бы то ни было, согласись принять ее, и, когда сможешь, скажи, пожалуйста, Кашинцевой, чтобы она ее вызвала по тел<ефону> КО-40-13, и сообщи о дне и часе, когда ты ее примешь. Это единственный способ известить ее, т<ак> к<ак> отсюда я не успею, а ей кажется, что до 30-го тебя не будет.

Прости, наконец, и меня, что надоедаю тебе.

Твой Б<орис> П<астернак>

Павленко принимает Цветаеву 29 августа. «Он сказал, что говорил о ней в Литфонде, был очень мил и направил ее туда. Она пошла, и в Литфонде обещали сделать все, что могут, чтобы найти комнату в наикратчайший срок» (Эфрон Г. Дневники, I. С. 181–182).

707

Телеграмма. Мур в дневнике записывает 27 августа: «Мать плачет и говорит о самоубийстве. Факт, что положение ужасное. Плевать, плевать и плевать. 12.30. - в ½ 10-го был Муля. Мы написали телеграмму в Кремль, Сталину <текст телеграммы>. Я отправил тотчас по почте. <…> Я уверен, что дело с телеграммой удастся. Говорят, что Сталин уже предоставлял комнаты и помогал много раз людям, которые к нему обращались. Увидим. Я на него очень надеюсь» (Эфрон Г. Дневники, I. С. 180).

708

Ваша приятельница. — Збруева Нина Павловна. Направляя Н.П. Збруеву к Цветаевой, Меркурьева писала ей 24 августа 1940 г.: «…мож<ет> быть, она (т. е. Збруева) Вам сможет в чем-нибудь помочь. В ее добром желании можно не сомневаться» (Белкина М.И. С. 146).

709

Здесь Цветаева с сыном жила с июня по конец августа. См. коммент. 5 к письму к П.А. Павленко. (Подробнее см.: Белкина М.И. С. 132–135.)

710

Комнатка Е.Я. Эфрон и З.М. Ширкевич. Ее обитатели в это время жили на даче. См. письмо к Е.Я. Эфрон от 3 октября 1940 г.

711

Речь идет об объявлениях о снятии квартиры. Вот одно из них: «Писательница с сыном снимет <на> длит<ельный> срок комн<ату> 20 м<етров> (без мебели). И 1-22-15, с 6–9 ч<асов>» (Вечерняя Москва. 1940. 20 авг.). О попытках снять комнату см. в кн.: Эфрон Г. Дневники, I.

712

Эту фразу А. Шенье Цветаева приводила и в письме к А.А. Тесковой от 10 ноября 1938 г.

713

Заключительная строфа стихотворения Цветаевой «Уж если кораллы на шее…» (1935), см. СС-2. С. 328. Цветаева называет в этом стихотворении своего десятилетнего сына «волчонком». Ср. стихотворение пятилетнего Мура, записанное Цветаевой в Медоне 27 декабря 1929 г:

Бой-скауты! Волчаты!

Ори-перепеляты!

И — разом разобрать!

И — разом разобрать!

Массажу не хватает

Ори-перепеляют

(НСТ. С. 413–414).

«Волчатами» в скаутских отрядах звали детей в возрасте 8-10 лет. Подробнее на тему «волк — сын» у Цветаевой см.: Горькова Т.А. «Ненасытностью своею перекармливаю всех!..». Волк в поэзии и прозе М. Цветаевой. (Некоторые наблюдения). В сб.: Марина Цветаева в XXI веке: XIII и XIV Цветаевские чтения в Болшеве (2001, 2002). М.: Возвращение, Музей М.И. Цветаевой в Болшеве. 2003. С. 199–202.

714

Ср. с формулой, выведенной юной Цветаевой в одном из своих писем в 1910 г.; «Ни один человек, встретившийся со мною, не должен уйти от меня с пустыми руками» (Письма 1905-1923. С. 71).

715

Сергей Эфрон в это время находился в Бутырской тюрьме.

716

Инна Григорьевна Прозрителева — жена поэта А.С. Кочеткова.

717

«Письмо Меркурьевой, на которое дает ответ Марина Ивановна, я никогда не держала в руках, но все же как-то не верится, чтобы старая интеллигентная женщина, доброжелательно относящаяся к Марине Ивановне, разыскавшая ее, окликнувшая по возвращении из эмиграции (на что отнюдь не у многих из прежних друзей и знакомых хватило храбрости), вдруг столь бестактно могла бы написать — мол, предки-предками, а вы-то сами что дали Москве, какое у вас на нее право?!.

Может, этот черновой набросок ответа и есть тот внутренний монолог, тот спор внутри себя, который нам так часто приходится вести, уподобляясь Дон-Кихоту, сражающемуся с ветряными мельницами, — изматываясь, изнашиваясь от этой бесплодной и безнадежной борьбы, но не имея сил и возможности, по тем или иным причинам, высказать все напрямик там, где надо бы, где следовало бы и кому следовало бы! И потом вдруг, уже вконец измучившись от бессмысленного повторения, от безнадежного спора внутри себя, — срываемся на чем-то, на ком-то, не имеющем отношения к тому, что нас мучало.

Может, Марина Ивановна дает эту гневную отповедь, зацепившись за какую-то случайную и не очень точно сформулированную фразу в письме Меркурьевой?!» (Белкина М.И. С. 154).

718

Иоганн Каспар Гете — отец И.В. Гёте, юрист (доктор наук), императорский советник. Отец Гёте был человек с сильным характером, весьма умный и начитанный, но с односторонним образованием и с несколько ограниченным кругозором. После поездки в Италию он стал ярым приверженцем классического искусства: его комнаты были увешаны видами Рима. Отец Гёте был тверд в убеждениях, постоянен в достижении поставленных целей.

719

Начальная строфа стихотворения И.В. Гёте из цикла «Zahm Xenien», VI («Кроткие Ксении»).

720

Цветаева цитирует начало биографии Б.Л. Пастернака, написанной в 1924 г. для издания: Писатели. Автобиографии и портреты современных русских прозаиков. Под ред. Вл. Лидина (М.: Современные проблемы, 1926). Заметка начиналась словами: «Я родился в Москве, 29 января ст<арого> стиля 1890 г. Многим, если не всем, обязан отцу, академику Леониду Осиповичу Пастернаку, и матери, превосходной пианистке…».

Марк Аврелий (121-180) — римский император; свой прославленный философский труд «Наедине с собой» начинает размышлениями о том, кому с ранних лет был обязан чертами своей личности и судьбы (родным, близким, учителям, друзьям, богам).

721

«четвертый Рим». — Выражение восходит к теории о Москве как третьем Риме, хранителе православия, притом что «четвертому не бывать». Автор этой теории — игумен одного из псковских монастырей, старец Филофей (XVI в.) В письме Цветаевой «четвертый Рим» означает самую «последнюю настоящую», «подлинную» Москву (дореволюционную) в отличие от «нынешней, зазнавшейся». Ср. также стихотворение О.Э. Мандельштама «На розвальнях, уложенных соломой…» (1916).

722

Цитата из стихотворения П.А. Вяземского «Твердят: ты с Азией Европа…» (1858) из цикла «Очерки Москвы».

723

Цветаева пересказывает слова Рильке из его письма 1904 г. к Лу Андреас-Саломе, где Рильке пишет о своем впечатлении от пасхальной ночи, проведенной им в московском Кремле. См.: Небесная арка. С. 115, 240.

724

Перефразированные строки из стихотворения К. Павловой «Поэт»: «Он вселенной гость, ему всюду пир, / Всюду край чудес; / Ему дан в удел весь подлунный мир, / Весь объем небес…» В своей интерпретации Цветаева часто цитирует эти строки. См., например, «Герой труда» (СС-4. С. 56), «Поэт-альпинист» (СС-5. С. 459).

725

С.Д. Гуревич.

726

На Покровском бульваре Цветаева сняла 14-метровую комнату в трехкомнатной квартире ученого Бронислава Ивановича Шукста, который уехал работать в Заполярье. Дочь Шукста Ида рассказывала И.В. Кудровой: «Мы жили на Покровском бульваре дом 14/5, угол Малого Вузовского (ныне Трехсвятительского) переулка, квартира 62. Это был так называемый „второй дом Совнаркома“, в нем жили люди, занимавшие видные посты в государстве, — и такие ученые, как мой отец» (Кудрова И. Гибель Марины Цветаевой. С. 291). Одну из комнат Шуксты сдавали супружеской паре (он — инженер), примерно одних с Цветаевой лет. Они были чистоплотны до педантичности, очень молчаливы и по образу жизни и отношению к жизненным ценностям мало совместимы с Мариной Ивановной. См. воспоминания Иды Шукст-Игнатовой (Возвращение на родину. С. 156–162). См. также: Эфрон Г. Дневники, I. С. 193, 195, 216, 217.

727

Генрих Густавович Нейгауз. — См. коммент. 5 к письму к А.С. Эфрон от 16 мая 1941 г.

728

Б.Л. Пастернак.

729

Зинаида Николаевна Пастернак (урожд. Еремеева; 1897–1968) — первая жена Г.Г. Нейгауза, вторая — Б.Л. Пастернака.

730

П.А. Павленко. См. письмо к нему от 27 августа 1940 г.

731

Самуил Яковлевич Маршак (1887–1964) — поэт, переводчик.

732

В 1890-х гг. семья Эфрон жила в Мыльниковом переулке, где был большой двор со службами, там даже держали корову для детей.

733

Е.Е. Тагер. См. письма к Е.Б. Тагеру от января 1940 г.

734

Дмитрий Васильевич Сеземан (1922–2010) — сын соседей семьи Цветаевой по болшевской даче. Мур дружил с Дмитрием (Митькой) еще в Париже.

735

Т. е. по паспорту. См. коммент. 10 к письму А.А. Фадееву от 20 декабря 1939 г.

736

Соседка Е.Я. Эфрон по московской коммуналке.

737

Т. е. денежную передачу С.Я. Эфрону и А.С. Эфрон.

738

Из стихотворения А. Блока «На железной дороге» (1910).

739

Т. е. в тюрьме.

740

Годовщина ареста, трехлетие отъезда С.Я. Эфрона из Франции

741

Годовщина ареста А.С. Эфрон.

742

Правильно: Виноградской.

743

Из басни И.А. Крылова «Демьянова уха».

744

При жизни Цветаевой эти переводы опубликованы не были.

745

Датировано по почтовому штемпелю (Поэт и время. С. 150).

746

Сборник Цветаевой 1923 г. Цветаева продолжала работу над «Сборником 1940».

747

Хотелось бы сдать книгу… — т. е. сдать машинистке перепечатать. В черновой тетради М. Цветаева записала: «Нынче, 3-го, наконец, принимаюсь за составление книги, подсчет строк, ибо 1-го ноября все-таки нужно что-то отдать писателям, хотя бы каждому — половину» (СС-4. С. 611). Писателям, т. е. двум рецензентам (см. ниже). Следующая запись, 24 октября 1940 г.: «Вот составляю книгу, вставляю, проверяю, плачу деньги за перепечатку, опять правлю, и — почти уверена, что не возьмут, диву далась бы — если бы взяли. Ну — я свое сделала, проявила полную добрую волю (послушалась) — я знаю, что стихи хорошие и кому-то нужные (может быть, даже — как хлеб).

Ну — не выйдет, буду переводить, зажму рот тем, которые говорят: — Почему не пишете? — Потому что время — одно, и его мало, и писать себе в тетрадку — luxe (фр. — роскошь. — Ред.). Потому что за переводы платят, а за свое — нет. По крайней мере — постаралась» (СС-4. С. 612).

1 ноября 1940 г. книга была отнесена в Гослитиздат. Ее включили в план выпуска 1941 г. А 19 ноября К. Зелинским была подписана шестистраничная отрицательная рецензия. Он обвинил Цветаеву в формализме и «политической нейтральности», а по сути, в политической неблагонадежности. Зелинский подчеркнул, что Цветаева «…почти два десятилетия (и каких десятилетия!)» была «вне своей родины, вне СССР… в окружении врагов народа». (См. его рецензию в кн.: Родство и чуждость. С. 499–509.)

Рецензия Зелинского не оставила надежды на издание сборника: «…ясно, что в данном своем виде книга М. Цветаевой не может быть издана Гослитиздатом. Все в ней (тон, словарь, круг интересов) чуждо нам и идет вразрез направлению советской поэзии как поэзии социалистического реализма… И если издавать Цветаеву, то отбор стихов из всего написанного ею, вероятно, не должен быть поручаем автору. Худшей услугой Цветаевой было бы издание именно этой книги…» (Там же. С. 509).

Сохранился машинописный экземпляр книги с правкой Цветаевой, где она написала: «PS. Человек, смогший аттестовать такие стихи, как формализм — просто бессовестный. Я это говорю — из будущего. МЦ.» (Швейцер В. С. 520). В черновой тетради, в записи от 6 января 1941 г., Цветаева еще более резко отреагировала на определение ее как «формалиста»: «О, сволочь — З<елин>ский!» (РГАЛИ. Ф. 1190, оп. 3, ед. хр. 33, л. 32). Ср. с дневниковой записью Мура: «Отрицательную рецензию, по словам Тагера, на стихи матери дал мой голицынский друг критик Зелинский. Сказал что-то о формализме. Между нами говоря, он совершенно прав, и, конечно я себе не представляю, как Гослит мог напечатать стихи матери — совершенно и тотально оторванные от жизни и ничего общего не имеющие с действительностью» (Эфрон Г. Дневники, I. С. 252–253).

Второй рецензент, стиховед, историк литературы, позднее профессор Леонид Иванович Тимофеев (1904–1984). вспоминал: «Сколько я помню, я написал о нем (сборнике Цветаевой 40 г. — Ред.) весьма положительную рецензию, но написал, что, с моей точки зрения, там есть ряд стихов очень субъективных, которые никак не могут быть поняты рядовым читателем, и, с моей точки зрения, чтобы книга лучше… дошла, желательно было бы, либо их как-то… Одним словом, что эти стихи не ложатся в такой основной тип сборника. Это единственное критическое замечание, которое мной было сделано. В целом я написал положительную рецензию <…> Я обычно всегда был осторожен в своих советах, никогда не лез сапогами в книжку. Но что там был ряд вещей просто непонятных. Это для меня было бесспорно…» (Тимофеев Л.И., Поспелов Г.Н. Устные мемуары. М.: Изд-во Московского университета, 2003. С. 61).

Так как судьба книги все же оставалась не ясна, Цветаева обращается к Асееву с просьбой узнать о ее судьбе. Он предлагает ей, так как «стихов не берут», составить книгу переводов. Марина Ивановна по своим переводческим делам часто бывает в издательстве, тем не менее рукопись ей не возвращают, и это она расценивает как хороший знак — видимо, книга еще окончательно не зарезана. Папку со стихами Цветаевой много лет спустя найдет среди сваленных в кучу рукописей в Красноуфимске, куда будет эвакуировано издательство, детская писательница Елена Благинина (Цветаева М. Книги стихов. М.: Эллис Лак 2000, 2004 / Сост., коммент. и статья Т.А. Горьковой. С. 843–844). Впервые в России он вышел отдельным изданием в 1991 г. под названием «Где отступается любовь… Сборник 40-го года. Последние стихи и письма. Воспоминания современников» (Сост., вступ. статья и коммент. Н.В. Ларцевой. Петрозаводск. Карелия).

748

«Я всего боюсь»… — В письме к В.П. Кавериной от 22 февраля 1857 г. Достоевский писал: «…я не боюсь долга и обязанностей в одном отношении. Иногда долг и обязанность полезны в иной жизни, и полезно даже связать себя ими. Если человек честен, то явится и энергия к исполнению долга. А не терять энергию, не упасть духом — это главная потребность моя…» (Достоевский Ф.М. Письма: В 4 т. T. 1. 1832–1867. М.; Л.: ГИЗ, 1928. С. 214).

749

Датировано условно, по датам предыдущей и последующей за письмом записи в Черновой тетради.

750

Речь идет о книге: Кеминэ. «Собрание песен и стихов» в переводе Арсения Тарковского с добавлением избранных народных рассказов о жизни прославленного поэта. М.: ГИХЛ, 1940. Кемине (наст. фам. Мамедвели; ок. 1770–1840) — туркменский поэт-сатирик и лирик.

751

Неточная цитата из стихотворения Кемине «Кажется» в переводе А.А. Тарковского.

752

Датируется условно.

753

Имеется в виду О.А. Мочалова. См. письмо к ней от 20 мая 1940 г.

754

Н.А. Северцева (Габричевская). См. коммент. 5 к письму к П.А. Павленко от 27 августа 1940 г.

755

Известны переводы Цветаевой пяти стихотворений И. Франко. При жизни поэта опубликованы не были.

756

Ср. стихотворение «Наконец-то встретила…» («Наконец-то встретила / Надобного — мне: / У кого-то смертная / Надоба во мне…» (из цикла «Стихи сироте», обращенного к А.С. Штейгеру, 1936). См. СС-2. С. 340–341.

757

См. коммент. 2 к письму к Е.Я. Эфрон от 24 сентября 1940 г.

758

Сонечкина — т. е. времени дружбы с С.Е. Голлидэй (1919). См. «Повесть о Сонечке» (СС-4), а также письма к А. А. Тесковой от 16 июля и 27 сентября 1937 г.

759

Цитата из первой главы поэмы Цветаевой «Мо́лодец» (1922).

760

Первая строка стихотворения И.В. Гёте «Heidenröslein» («Розочка пустоши», 1771), положенного на музыку Р. Шуманом, Ф. Шубертом и другими композиторами; см. русский перевод Д. Усова «Дикая роза»: Гете И.В. Собр. соч.: В 10 т. T. 1. М.: Худож. литература, 1975. С. 119.

761

Эти слова стали лейтмотивом письма к тому же адресату от 17 ноября 1940 г.

762

Ср. дневниковую запись Г. Эфрона от 10 декабря 1940 г.: «В последнее время мать сблизилась с женой Москвина, и Таня Москвина сегодня придет. Нужно сказать, что ничего особенного она из себя не представляет, но мать ее любит за молодость и симпатичность» (Эфрон Г. Дневник, I. С. 248–249).

763

Обмен совершился в очередной приход Цветаевой к Мочаловой (Возвращение на родину. С. 121).

764

Мочалова писала о первом посещении Цветаевой ее дома 7 декабря 1940 г.: «Как только Марина Ивановна вошла в мою комнату, она бросилась обнимать и ласкать кота Василия и кошку Зосю. Зося имела особенный успех» (Там же. С. 49).

765

Датируется по расположению в черновой тетради.

766

Цветаева отмечала, «что Вильмонт похож на Рильке, он напоминает ей Рильке, которого, кстати, она никогда и не видела. Вильмонт сердился: при чем тут Рильке? Но она ведь увлекалась Вильям-Вильмонтом, каким он представлялся ее воображению, — каким она его творила!» (Белкина М.И. С. 174).

767

Имеются в виду стихотворение Р.М. Рильке «Elegie für Marina» («Элегия Марине», 1926) и, по-видимому, его поздние стихотворные сборники «Duineser Elegien» («Дуинезские элегии», 1923) и «Sonetten an Orpheus» («Сонеты к Орфею», 1923), которые Цветаева получила от него в подарок. Ее намерение перевести их на русский язык не осуществилось. О самых последних стихах Рильке см. коммент. к письму А.А. Тесковой от 14 ноября 1936 г. (Письма 1933-1936. С. 749).

768

Из письма Татьяны к Онегину («Евгений Онегин» А.С. Пушкина).

769

Слегка измененная заключительная строка стихотворения Г. Гейне «Ich wollte bei dir weilen…» («Я хотел побыть с тобой…», 1824) — «Ist mir schon einmal geschehn», из «Книги песен» (1827). Цветаева иначе цитирует эту строку, также без искажения смысла, в письме к С.Н. Андрониковой-Гальперн от 15 июля 1926 г. (см.: Письма 1924–1927. С. 442). Стихотворение известно в переводах А. А. Фета «Хотел я с тобою остаться…» и А.Н. Плещеева «С тобою мне побыть хотелось…»

770

Ср. запись Цветаевой о Вильмонте от 26 декабря 1940 г. в той же черновой тетради: последний обещал взять в журнал «Интернациональная литература» перевод Цветаевой стихотворения Ш. Бодлера «Le Voyage» («Плаванье»), но своего обещания не выполнил. Цветаева пишет в черновой тетради: «Оказалось, что это была его фантазия <…> На мою записку: — Милый Н<иколай> Н<иколаевич>. Зачем Вы меня ободряли — и даже торопили — с Бодлэром — когда знали, что мне за него ничего не дадут…» «он (был в редакции в понедельник) не отозвался — ни звуком» (РГАЛИ, ф. 1190, оп. 3, ед. хр. 33, л. 29; цит. по тексту: Лубянникова Е. Об одной черновой тетради Цветаевой // Марина Цветаева в XXI веке. 2011. С. 177).

771

По приговору Особого Совещания при НКВД СССР А.С. Эфрон была этапирована в Коми АССР.

772

Имеется в виду подмосковное Голицыно.

773

В квартире профессора С.А. Северцева. См. коммент. 5 к письму П.А. Павленко от 27 августа 1940 г.

774

В комнату на Покровском бульваре Цветаева въехала 25 сентября 1940 г.

775

Я непрерывно переводила и перевожу… — В 1939–1941 гг. Цветаева переводила на русский язык из западно- и восточноевропейской, грузинской, еврейской поэзии, с русского на французский стихи М.Ю. Лермонтова. Подробнее см.: Просто сердце. Стихи зарубежных поэтов в переводе Марины Цветаевой / Сост. А. Эфрон и А. Саакянц. М.: Прогресс, 1987 (Мастера поэтического перевода); Эфрон А., Саакянц А. Марина Цветаева — переводчик. — Дон, Ростов-на-Дону. 1966. № 2. С. 177–178; Левик В. Переводы Марины Цветаевой. Иностранная литература. 1968. № 5. С. 263–265; Эткинд Е. Русские поэты-переводчики от Тредиаковского до Пушкина. Л.: Наука, 1973. С. 105–107, 109; Цыбулевский А. Русские переводы поэм Важа Пшавела: Проблемы, практика, перспектива. Тбилиси: Мецниереба, 1974. 95 с.; Донская Е.Л. Марина Цветаева — переводчик с английского / Кишинев, гос. у-т. — Кишинев, 1985. 26 с.; Кузнецова А.М. Бодлер в переводе М. Цветаевой. В сб.: Марина Цветаева в XXI веке. 2011. С. 185–191; Лубянникова Е.И. Об одной черновой тетради Цветаевой. Там же. С. 175–177 (о переводе «Плаванья» Бодлера); Казанский Б. О цветаевских переводах из Лермонтова. В кн.: Цветаева М. Свободная стихия / Сост. В. Босеко. М.: 2013. С. 81–84 и кн.: «И звезда с звездою говорит». Стихотворения Михаила Лермонтова во французских переводах Марины Цветаевой / Сост., подгот. текста и примеч. Е.Б. Коркиной. М.: Дом-музей Марины Цветаевой, 2014; Коркина Е.Б. «Белорусские евреи» Марины Цветаевой. Иерусалимский журнал. 2013. № 46 и др.н

776

Сборник избранных стихов, составленный Цветаевой в 1940 г., не увидел света при ее жизни. См. коммент. 3 к письму Н.Н. Вильям-Вильмонту от 7 октября 1940 г.

777

Сын Цветаевой учился тогда в школе № 8, бывшей женской гимназии Виноградской (см. письмо к Е.Я. Эфрон от 3 октября 1940 г. За неполных два года ему пришлось поменять несколько школ: сначала в Болшеве, потом — в Москве, затем в Голицыне (см. коммент. 24 к письму А.А. Фадееву от декабря 1939 г.) и снова в Москве — две школы.

778

Цветаева имеет в виду получение летом 1940 г. багажа. Зимние вещи, библиотека, рукописи были отправлены в Москву малой скоростью на имя дочери. См. письмо в Следственную часть НКВД от 31 октября 1939 г. и коммент. 1 к нему и письмо к А.А. Фадееву от декабря 1939 г. и коммент. 2 и 10 к нему.

779

Все упомянутые вещи из этого багажа были переданы в Бутырскую тюрьму сразу после того, как Цветаева узнала о приговоре и об отправке дочери в Севжелдорлаг.

780

Муля. — С.Д. Гуревич, — в момент знакомства с А.С. Эфрон он работал секретарем правления Жургазобъединения, а затем заведовал редакцией журнала «За рубежом».

781

Цитата из стихотворения А.С. Пушкина «К морю».

782

Река Океан — у греков «величайшая мировая река» (Hom. II. XIV 245), окружающая землю и море, дающая начало рекам, источникам, морским течениям (XXI 196), приют солнца, луны и звезд, которые из О. восходят и в него же заходят (VII 422; VIII 485). Река О. соприкасается с морем, но не смешивается с ним (Топоров В.Н. Океан Мировой // Мифы народов мира: Энциклопедия: В 2 т. Т. 2. М., 1980. С. 581–582). Выражение «Кругоземельный Океан» встречается у Цветаевой в плане «Записи на полях Тезея» (НСТ. С. 254), однако в окончательном тексте трагедии «Тезей» («Ариадна», 1924) оно не используется.

783

Ср. аналогичное высказывание в письме к Т.П. Кваниной от 17 ноября 1940 г.

784

У Тарковского от первого брака с Марией Ивановной Вишняковой (1907–1879) были сын Андрей (1932–1986) и дочь Марина (род. 1934); брак распался в 1936 г., официальный развод был оформлен в 1940 г.

785

После объявления приговора и перед отправкой в лагерь разрешалось написать домой открытки с перечнем необходимых вещей; администрация тюрьмы отправляла только открытки осужденных по уголовным статьям, политическая 58-я, которая инкриминировалась А.С. Эфрон, такой возможности не предусматривала.

786

На улице Кузнецкий Мост в Москве находилась справочная НКВД. На протоколе, составленном при аресте, указывалось: «За всеми справками обращаться в комендатуру НКВД (Кузнецкий мост, 24), указывая № ордера, день его выдачи, когда был произведен обыск» (Фейнберг М., Клюкин Ю. Дело Сергея Эфрона // Столица. 1992. № 38. С. 58).

787

Из Болшева мы ушли. — См. коммент. 21 к письму к А. А. Фадееву от декабря 1939 г.

788

Цветаева имеет в виду каморку, отгороженную шкафами от комнаты Е Я. Эфрон в Мерзляковском переулке, д. 16. кв. 27, где А.С. Эфрон жила с 18 марта 1937 г. (дня своего приезда в Москву).

789

См. коммент. 3 к письму И. А. Новикову от 26 января 1940 г.

790

Сборник еврейских поэтов — жителей еврейских районов Западной Украины и Западной Белоруссии — был подготовлен к изданию, но не вышел из-за начавшейся войны; местонахождения издательской рукописи установить не удалось. Переводы сохранились в тетрадях Цветаевой.

791

Речь идет о переводе стихотворения болгарской поэтессы Елисаветы Багряны «Правнучка». Сведений о чтении этого произведения по радио найти не удалось. Опубликовано в журнале «Интернациональная литература» (1940. № 7–8. С. 113).

792

Журавлев Дмитрий Николаевич (1900–1991) — артист, выдающийся мастер художественного слова, ученик Е.Я. Эфрон.

793

Поэма «Раненый барс» В. Пшавелы. См. коммент. 3 к письму И.А. Новикову от 26 января 1940 г.

794

В тот же день Георгий Эфрон отправил сестре в Севжелдорлаг письмо (НИСП. С. 406–407):

10 марта 1941. <Москва>

Милая Аля!

Муля получил твое письмо и недавно читал его нам. Мне очень понравился бодрый тон твоего письма и то, что ты даже ходишь в кино. Теперь спешу писать о себе — потому что знаю, как тебе всё интересно. В прошлом году — весной — я болел воспалением легкого, краснухой, гриппом, свинкой и простудой. В 8-й кл<асс> перешел без испытаний — по болезни. В этом учебном году учился уже в 2-х школах — всё переезжали с места на место. Теперь живем на Покровском бульваре, в 15 минутах ходьбы до метро «Кировская». Учусь поблизости — в переулке. В школе ко мне относятся очень хорошо — я играю видную роль в классе. Имею успех у местных кокеток и с успехом острю. Состою членом МОПР’а{304}. Уж добрый год, как бросил рисовать (со средней художеств<енной> школой ничего не вышло, да и тяги к живописи нет). Я окончательно охладел к призванию художника, и никогда не вернусь назад. Составляю себе библиотеку. Теперь стал знатоком Маяковского и Багрицкого. Усиленно занимаюсь изучением истории литературы и критики. Жадно читаю исследования о поэтике Маяковского. Вообще предполагаю быть критиком — думаю после школы и армии пойти в ИФЛИ{305}. Все знакомые, как и мои, так и мамины, говорят, что я буду критиком. В театры не хожу, а зато сделался специалистом по симфонической и фортепианной музыке. Не пропускаю ни одного концерта. Очень люблю симфонии Чайковского. Отлично имею по: литературе, русскому, черчению, истории и французскому яз<ыку>. Читаю историю дипломатии, Щедрина, последние стихи Кирсанова, изучаю Маяковского. Целую крепко.

Мур

795

Встречающиеся в каждом письме упоминания о передачах С.Я. Эфрону были еще и формой, которой можно было дать знать дочери, что он, во-первых, жив и, во-вторых, пока его никуда не отправили.

796

Упоминаемая в каждом письме поездка С.Д. Гуревича к А.С. Эфрон не состоялась.

797

Е.Я. Эфрон, театральный педагог и режиссер, страдала сердечным заболеванием и часто проводила уроки у себя на дому.

798

Открытка разорвана пополам цензурой из-за ложного сигнала о том, что переписка аннулирована. На сгибе — клей, текст испорчен.

799

После ареста А.С. Эфрон в комнате, где она жила у Е.Я. Эфрон, был обыск, и сундук с ее вещами опечатали до вынесения приговора.

800

День ареста С.Я. Эфрона.

801

Кошки А.С. Эфрон, жившие в болшевском доме.

802

Зина. — З.М. Ширкевич.

803

Нина. — Гордон Нина Павловна (урожд. Прокофьева; 1908–1996) — жена друга А.С. Эфрон но Парижу Юза (Иосифа) Гордона, арестованного в 1937 г. и сосланного на Колыму. Н.П. Гордон была секретарем М.Е. Кольцова (впоследствии К.М. Симонова), который руководил Жургазобъединением, где до ареста работала и А.С. Эфрон. Дружеские отношения Н.П. Гордон и А.С. Эфрон сохранялись до конца жизни последней. См. также воспоминания Н.П. Гордон (Возвращение на родину. С. 5—16).

804

В устном семейном предании сохранилась благодарная память о работнике тогдашнего Литфонда Арии Давидовиче Ротницком (1885–1982), деятельно помогавшем Цветаевой в бытовом устройстве (см.: Эфрон Г. Дневники, I. С. 185, 185–189, 192, 193).

805

По условиям договора Цветаева должна была внести арендную плату в 4000 рублей за год вперед; Литфонд выделил ей ссуду, которая, однако, не могла быть получена к сроку платежа, поэтому пришлось прибегнуть к частным займам, в организации которых Цветаевой помогла З.Н. Пастернак. См. также письмо к Е.Я. Эфрон от 24 сентября 1940 г.

806

Кирпотин Валерий Яковлевич (1898–1990) — критик.

807

Мур в эти же дни пишет сестре (НИСП. С. 412-413):

24 марта 1941 г.

Милая Аля!

Надеюсь, что ты получила мои первые две открытки. У меня начались весенние семидневные каникулы. Я в них много читаю, хожу по городу. Всё стараюсь достать побольше критической литературы. В этой четверти, как и в двух предыдущих у меня две посредств<енных> отметки — на этот раз по физике и географии. Что буду делать летом — не знаю. Вряд ли куда-нибудь уедем. Возможно, буду ездить к Лиле на дачу, или что-нибудь в этом роде. Теперь осталась одна четверть — самая трудная и ответственная. Не переношу физики — и она меня тоже недолюбливает. Верно, скучное письмо? Но ничего интересного со мной не происходит, так что почти не о чем писать. Но хорошо, что приближается лето — как-то радостнее будет, да и погода приятнее. Живу жизнью довольно бесцветной, но всё хорошее еще впереди. И все-таки приятно, что приближается лето всё же может будет веселее, чем зимой. Всем сердцем с тобой и целую крепко.

Твой брат Мур

808

И. Бехер. См. коммент. 9 к письму к Н.Н. Вильям-Вильмонту от 1 июля 1940 г. Перевод Цветаевой стихотворения И. Бехера с немецкого («Die Grosse Rechnung») на французский («La Ballade du grand comte») был опубликован в журнале «La littérature internationale» (1940. № 8; журнал «Интернациональная литература» на французском языке). (Коркина Е.Б. Летопись. С. 45).

809

Обе упомянутые вещи сейчас хранятся в Государственном литературном музее.

810

Обе упомянутые вещи сейчас хранятся в Государственном литературном музее.

811

Имеется в виду трамвай с номером «А».

812

Остатки детского вязаного одеяльца, под которым Мур привык спать с младенчества.

813

См. также письмо А.С. Эфрон к Муле (С.Д. Гуревичу) от 31 марта 1941 г. (Эфрон А. История жизни, история души. T. 1. Письма 1937–1955. М.: Возвращение, 2008. С. 34–37).

814

К.М. Эфрон.

815

Датировано Е.И. Лубянниковой.

816

Открытка не сохранилась.

817

Нома́ (Noma) — парижские магазины стандартных цен, существовавшие до войны; там продавались дешевые товары.

818

М.Н. Лебедева. См. коммент. 8 к письму к А.С. Головиной от 5 января 1937 г.

819

…львиный плэд… — Лев — домашнее имя С.Я. Эфрона. Этот клетчатый плед был у А.С. Эфрон до конца ее жизни, сейчас находится в Государственном литературном музее.

820

Имеется в виду лагерный срок А.С. Эфрон, исчислявшийся со дня ареста 27 августа 1939 г.

821

«Верхушек» легких, «палочек» туберкулезных. Всю зиму 1941 г. Цветаева болела затяжной простудой. Туберкулез был наследственной болезнью в семьях Цветаевых и Эфрон.

822

На конверте надпись красным карандашом рукой Цветаевой: «Кыня! Получила письмо в 9 ч<асов> утра — и не прочла!» (НИСП. С. 542).

823

А.С. Эфрон 4 апреля 1941 г. в ответ на открытку (текст не сохранился) отвечала матери из Княжпогоста (НИСП. С. 415–417):

Дорогая мама, получила от Вас вчера открытку, сегодня открытку и открытку от Мура. Очень рада, что, тьфу тьфу не сглазить, наладилась наша переписка. Только из Ваших открыток я узнала что и где папа, а то за всё это время не имела о нем и от него никаких известий, и не подозревала о его болезни. Ужасно это меня огорчило. Как жаль, что не дошли до Вас мои московские открытки! Знаете ли Вы, что в Бутырках принимаются, 1 раз в месяц, продуктовые и вещевые передачи? Продуктовые — масло и сахар, каждый до 3-х кило. Для подследственных — с разрешения начальника тюрьмы, после решения — просто так. Открытки Ваши читала и перечитывала, и всё так ясно представляла себе. Больше, чем когда-либо жалела, что не была с Вами. В смысле условий в Москве мне было неплохо — идеальная чистота, белье, хорошие постели, довольно приличное питание, врачебная помощь, и главное — чудесные книги. Читала и перечитывала, не переводя дыхание, как никогда в жизни. Были и книги в старых изданиях — Брокгауза и Тезки{306}, — в частности перечла всего Лескова, и новые издания. Как я вспоминала Вас, читая какую-н<и>б<удь> чудесную книгу, вроде «Волшебной горы» Манна, или «Жизнь Бенвенуто Челлини, написанную им самим»{307}. Когда получила однотомник Пушкина, чуть не расплакалась от радости. Знаю наизусть всего Евгения Онегина, Декабристок, много стихов с английского в отвратительных переводах. Ехать мне было грустно. Надежда сильнее фактов — я всё ждала что, как было обещано, пойду домой. Живу неплохо, только неизвестно, надолго ли на одном месте. Если будет перерыв с письмами — не волнуйтесь, значит поехала дальше. Мама, Вы пишете о вещах — мне жаль, если пришлете хорошее, свое. Всегда есть шансы, вернее мальшансы{308}, что они пропадут.

Денег, о которых пишете, еще не получила. Работаю в швейной мастерской, стараюсь. До сих пор не осознала того, что со мной произошло, всё надеюсь на чудо. В нашем общежитии люди относятся ко мне изумительно, и в первый раз в жизни мне нечем поделиться с теми, кто делится со мною. Огромное спасибо за вещи, переданные мне в Москве. Они очень тронули меня, и очень помогли, а то совсем замерзла бы. Единственное, чего не доставило — простыни, до сих пор сплю на пальто, но от этого отнюдь не страдаю. Очень рада, что Мулька помогает Вам, я так и думала. Получила от него вчера длинную и нежную телеграмму. Не отозвалась ли на нем моя история? Эго было бы слишком обидно. Мама, пришлите мне пожалуйста Вашу карточку, Мура теперешнего и маленького, и папу. Как мне жаль, что пропали все фотографии и письма, взятые у меня. Особенно жаль карточек. Неужели вещи Вы получили только летом? Я сделала всё зависевшее от меня, чтобы получили Вы их к холодам. В выходные напишу Вам и Мульке большее письмо, сейчас совсем засыпаю. Крепко крепко обнимаю, целую, люблю.

Аля.

В это же письмо к матери А.С. Эфрон вложила и письмо к брату (НИСП. С. 416–417).

Дорогой мой Мур! Получила твою открытку от 10.3.41{309}, первый привет после такого перерыва. Пишу тебе вечером после работы, радио чуть попискивает, и глаза слипаются. Устала. Мулька писал мне о тебе много хорошего. Как жаль мне, братик, что мы так далеко друг от друга! И как много думаю о тебе, и другим рассказываю, какой у меня брат. Меня тронула твоя фраза о том, что ты «охладел к призванию художника, и никогда не вернусь назад». Спроси у Мульки — он объяснит тебе, что понятия «всегда» и «никогда» не существуют и почему. Рада, что изучаешь Маяковского и Багрицкого. Нашел ли среди моих книг сборник о Маяковском под редакцией Лили Брик? Нашла ли мама французские старинные альманахи, к<отор>ые я ей предназначала? Почему не ходишь в театры? С такой теткой, как Лиля, «все пути и все дороги (в театр) для тебя открыты». Я бы с удовольствием сходила сейчас в театр им. Вахтангова, на что-угодно, кроме, само собой разумеется, «Аристократов» Погодина{310}.

Ты будешь смеяться, но за последние полтора года я сама сделалась знатоком Чайковского, не слыша при этом ни единой его ноты. Прочла о нем очень много, и очень он меня заинтересовал — неврастеник, или, как говорит Мулька, «шизофреник», не гений (даже в детстве не вундеркинд, а просто впечатлительный ребенок), мягкий, неуверенный в себе, начавший композиторскую деятельность поздно и случайно, обожавший семейную жизнь и через год совместной жизни разведшийся с женой, одним словом «ам слав»{311} во всем своем величии, во всей своей слабости. Советую тебе, если тебя заинтересует, раздобыть книгу брата Чайковского, Модеста{312}, о П. Чайковском, а также «Переписку Чайковского с Н.Ф. фон-Мекк»{313} у (последнее существует в двух томах, изданных «Академия».) Так ты собираешься быть критиком? По-моему, ты им всегда был. В общем семья наша из литературы не выходит. Со временем — или когда оно будет, буду писать и я. «Записки из Живого Дома»{314}.

Север красив, величественен и холоден. Не верится тому, что существуют теплые моря, и что где-то цветут мимозы. Собаки и кошки ходят в замечательных природных шубах. У меня на работе есть старый рыжий кот с объеденными ушами, я зову его — Старик. Рыжий, и он бежит, говорит дрожащий протяжный «мяу», и устраивается на моих коленях, что неудобно ни ему, ни мне. Очень хочется, чтобы Мулька приехал. Если да, то пусть привезет альманах «Дружбу народов», я боюсь что по почте вдруг не дойдет. В выходной напишу подробнее. Крепко целую. Пиши.

Аля.

<На полях:>

Передай от меня привет Лиле, Зине, Вере, Коту, Дм<итрию> Ник<олаевичу> и Нинке{315} моей, с которой было «так мало прожито, так много пережито». Сейчас по радио передают «Письмо Татьяны». Артистку учила определенно не Лиля.

824

Пропали почти все письма родителей, вся переписка А.С. Эфрон и все ее бумаги, изъятые во время обыска.

825

В то время А.С. Эфрон носила на руке костяной браслет.

826

Цветаева приводит первые строки своего стихотворения 1918 г. «С вербочкою светлошёрстой…»

827

Радиоприемник T.S.F., привезенный из Франции.

828

Ева Кюри. — См. коммент. 4 к письму А.А. Тесковой от 3 октября 1938 г. Е. Кюри работала на американском и английском радио.

829

Николка. — Сеземан Николай Алексеевич (1939–2007), внук А.Н. Клепининой, сын ее старшего сына Алексея Васильевича Сеземана и Ирины Павловны Горошевской. На рождение Николки Цветаева прислала из Парижа поздравительную открытку, которая сейчас хранится в Мемориальном Доме-музее Цветаевой в Болшеве.

830

Цветаева вспоминает книгу мемуаров Б. Челлини. См. коммент. ранее.

831

Н.И. Гордон.

832

Групком литераторов — полуобщественная организация, объединявшая авторов Гослитиздата, давала рекомендации для вступления в профсоюз. Цветаеву приняли в групком писателей Гослитиздата 8 апреля. На ее членском билете Профессионального союза работников печати дата выдачи 24 апреля (Коркина Е.Б. Летопись. С. 94).

833

Мур пишет сам. — 13 апреля 1941 г. Георгий в ответ на письмо сестры рассказывает о себе (см. НИСП. С. 419-421).

834

Из всего упоминаемого в этих письмах и всего не упоминаемого вещественного ко времени возвращения А.С. Эфрон из ссылки дожили только это темно-сизое платье, клетчатый плед и синяя испанская шаль. По просьбе А.И. Цветаевой, хотевшей иметь что-то из одежды, принадлежавшей сестре, А.С. Эфрон отправила ей это платье. 11 февраля 1977 г. А.И. Цветаева писала: «Платье Маринино сизого цвета (лиф в талию и широкая юбка, как в старину) мне передала моя племянница Аля (Ариадна Сергеевна Эфрон) и я долго хранила его, с лет моей ссылки (1949—<19>56) в Сибири и затем с 1962 г. в Москве (в промежутке оно жило со мной в Казахстане у моего сына Андрея). В 1977 г. я передала его Льву Абрамовичу Мнухину в его Маринин, Цветаевский, музей. В нем Марина снята в давние годы с Алей лет 11-ти в Чехословакии. А. Цветаева. Москва, 11 февраля 1977» (Книга записей посетителей домашнего музея. Частное собрание). В 1992 г. Л.А. Мнухин передал платье в Дом-музей Марины Цветаевой в Москве (Борисоглебье: Дом-музей Марины Цветаевой. М.: Троица, 2007. С. 137, 138).

835

Известное выражение из разговора «просто приятной дамы» и «дамы, приятной во всех отношениях» (Гоголь Н.В. Мертвые души).

836

В письме к С.Д. Гуревичу от 6 апреля 1941 г. А.С. Эфрон писала (История жизни, история души. М.: Возвращение. 2008. С. 43):

«Мулька, перехожу теперь к столу заказов: если ты приедешь, то привези пожалуйста для моих девушек: ленточек разноцветных, ниток, шёлку и узоров для вышивания, иголок, два белых берета, 2–3 шёлковые косыночки, губной помады, пудры, духов — последних три только в случае если приедешь и привезёшь, а то в посылке пожалуй не передадут. А для меня лично из мелочей: кнопок, крючков, пуговиц, резинку, сетку для волос (они были у меня дома), штопку для чулок, два частых гребня, и два таких круглых в волосы, (тоже гребни, конечно!) волосы я подстригла и они не держатся никак. А из более крупного — что-нибудь на себя надевать летнее, и тапочки летние. Ты не поверишь, но на этом фоне я так соскучилась по пёстрому, по цветному, что постепенно превращаюсь в цыганку. Пока что в душе, т<ак> к<ак> осуществить это без твоей помощи не могу. Денег и пьес, о к<отор>ых ты пишешь, не получила. Мулька, если приедешь, то привези, пожалуйста, конфеток (дешёвых), сахару, такого киселя, который „одна минута — кисель готов“, противоцинготных витаминов и сыру в серебряных бумажках, который не портится. Ты приезжай поскорей, а то я в каждом письме надумываю чего-нибудь нового. Пора кончать, письмо это писала, вероятно, часа четыре, всё думала, всё мечтала между строчками».

837

Державин Владимир Васильевич (1908–1975) — поэт, переводчик. …еще один. — Длигач Лев Михайлович (1904–1949), поэт, переводчик, редактор.

838

О кропотливой работе Цветаевой над переводом «Плаванья» Ш. Бодлера см.: Лубянникова Е.И. Об одной черновой тетради Цветаевой. В сб.: Марина Цветаева в XXI веке. 2011. С. 175–177.

839

См. коммент. 10 к письму к А.С. Эфрон от 12 апреля 1941 г.

840

Ариадна Викторовна Сосинская (урожд. Чернова; 1908-1974). См. письма к ней (Письма 1924–1927).

841

…сюэдинковую… кэпку. — От фр. suédine — имитация замши.

842

Судя по записи в рабочей тетради Цветаевой, таковым она считала Юлиана Пшибося. См. СС-4. С. 614.

843

Сборник песен Франца Шуберта (1797-1828) в новых русских переводах задумала и готовила пианистка Мария Вениаминовна Юдина (1899–1970), профессор Московской и Ленинградской консерваторий. Некоторые из них были написаны на стихи Иоганна Вольфганга Гёте (1749-1832). В рабочей тетради Цветаевой сохранилась запись адреса М.В. Юдиной. См. также воспоминания М.В. Юдиной (Возвращение на родину. С. 265–268).

844

Нейгауз Генрих Густавович (1888–1964) — пианист, профессор консерватории. Он рекомендовал Цветаеву М.В. Юдиной: «Знаете ли вы, что приехала Цветаева и без работы? Дайте, дайте ей работу дайте эти ваши переводы!» (Там же. С. 265).

845

Цветаева имеет в виду Жургазобъединение, размещавшееся в особнячке на Страстном бульваре, дом 11 (сейчас на доме — мемориальная доска М.Е. Кольцова). Радиокомитет тогда находился недалеко от Жургаза, в доме, где в 1905–1917 гг. жил С.В. Рахманинов (сейчас в перестроенном доме находится Федеральное агентство по печати и массовым коммуникациям. Страстной бульвар, 5).

846

Речь идет о возвратной ссуде, полученной осенью 1940 г. для оплаты аренды комнаты.

847

Цветаева имеет в виду свой перевод из О. Лысогорского «Баллада о кривой хате», опубликованный в журнале «Интернациональная литература» (1940, № 11–12).

848

Б.Л. Пастернак.

849

Пастернак Леонид Борисович (1937–1976) — младший сын поэта.

850

Неточно цитируемая строка из стихотворения Б.Л. Пастернака «Летний день» (1940, 1942). У Пастернака: «А ночь войдет в мой мезонин / И, высунувшись в сени, / Меня наполнит, как кувшин, / Водою и сиренью».

851

Георгиев день приходится на 6 мая.

852

См. предыдущее письмо.

853

Посылки эти так до А.С. Эфрон и не дошли. К концу июня они попали, видимо, только на распределительный пункт управления Севжелдорлага Коми АССР, а с начала войны посылки заключенным были запрещены. По словам Е.Я. Эфрон, посылки были возвращены отправителю.

854

То, что была затребована вещевая, т. е. предэтапная, передача для С.Я. Эфрона, давало основания А.С. Эфрон считать, что первоначальный приговор оставлял С.Я. Эфрону жизнь.

855

От этого кожаного пальто А.С. Эфрон отказалась, считая его неуместным в лагерных условиях. Цветаева подарила его Н.П. Гордон, которая его носила, потом перекрасила в черный цвет и в 1970-х гг. возвратила А.С. Эфрон.

856

Цветаева говорит о своем переводе стихотворения Ицхока Лейбуша Переца (1851–1915) «Библейский мотив» (Знамя. 1941. № 5. С. 245).

857

Публикация не осуществилась.

858

В № 5 журнала «Новый мир» (С. 147–148) за 1941 г. опубликованы три стихотворения И.Г. Оренбурга: «Не здесь на обломках, в походе, в окопе…» (1939), «Упали окон вековые веки…» (1940) и «О чем молчат арденские леса…» (1941); в № 5 журнала «Октябрь» за тот же год напечатаны: Перец И. Во время эпидемии. Рассказ. С. 73–85; Голубкова М. Два века в полвека (окончание, начало — в № 3 и 4). С. 7–61; Евдокимов И. Крамской. Повесть. С. 76–176.

859

Л.М. Длигач. — См. коммент. 4 к письму к А.С. Эфрон от 16 апреля 1940 г.

860

Книга не успела выйти из-за начавшейся войны.

861

См. письмо к А.С. Эфрон от 16 мая 1941 г. (1) и коммент. 4 к нему. М.В. Юдина пишет в своих воспоминаниях: «С русскими текстами „Песен Шуберта“, однако, ничего, ровным счетом ничего, не вышло. Придя в назначенное Мариной Ивановной Цветаевой время, я нашла ее еще более погруженной в себя, свою грозную судьбу, как бы на границе выносимого и невыносимого страдания.

Я робко попросила показать мне тексты, имея с собой, разумеется, сборники песен. Увы… все самое замечательное, „Песня Арфиста“, несколько „Песен Миньоны“ — все не заключало в себе никакой эквиритмичности и ни в какой степени не могло быть спето в музыке Шуберта. Я тихо, едва осмелившись, сказала поэту, что вот это, мол, так, а это — эдак, что, мол, <…> Но она меня уже не слушала. Сознание своей мощи, своей правоты (возможно, не в данном конкретном случае, а вообще перед оскорблявшим ее в целом — миром, людьми, историей, злыми силами) заслонило перед ее пламенеющим взором, перед ее страдальческой сутью всю какую-то „мелочь“ — меня, издательства, работу поперек вдохновения и… даже Шуберта, который тоже не шибко сладко прошел свой жизненный путь. Она наотрез отказалась от всей работы в целом» (Возвращение на родину. С. 267–268). Одну песню из книги Гёте «Годы учения Вильгельма Майстера» («Кто с плачем хлеба не вкушал…», песня Старика) Цветаева перевела (СС-2. С. 387).

862

«Revue de Moscou» — журнал, выходивший в Москве на французском языке до самой войны. А.С. Эфрон работала в редакции журнала с осени 1937 г., — это была ее первая работа после возвращения в СССР, вплоть до ареста. Цветаевские переводы стихотворений Лермонтова были переданы А.С. Эфрон заведующей редакцией С.Ф. Дюсиметьер для возможной публикации. Приводимый Цветаевой разговор, по мнению А.С. Эфрон, мог происходить с главным редактором журнала, бывшим сотрудником Коминтерна, в 1937 г. заведующим иностранным отделом газеты «Известия» Борисом Дмитриевичем Михайловым (арестован в 1947/48 г., расстрелян) (Эфрон А. История жизни, история души. М.: Возвращение, 2008. T. 1. С. 78–79).

863

Брейгель (Старший) Питер (между 1525 и 1530–1569) — нидерландский живописец. Репродукцию с картины Брейгеля «Рождество» Цветаева подарила Д.Н. Журавлеву с надписью «Дорогому Дмитрию Николаевичу. — Моё место и век. МЦ» (Журавлёв Д.Н. Жизнь, искусство, встречи. М.: ВТО, 1985. С. 128).

864

24 мая 1941 г. Мур пишет сестре о своей жизни (НИСП. С. 430–432):

Милая Аля!

Пишу после завтрака — 1 час 30 минут дня. Сейчас у меня пора испытаний. Успешно сдал алгебру (хорошо) и физику (посредственно). Сегодня написал сочинение (отметки еще не знаю). Тема: Защита родины в «Слове о полку Игореве». Осталось еще сдать: литературу, геометрию, французский, анатомию (всё это устно). Всё это будет длиться до 5-го включительно. Получил паспорт и прописался. Удалось достать однотомник произведений Маяковского (40-й г. издания) — самый шикарный. У нас лето неуверенное — то дожди, то солнце всходит. Собираюсь идти продавать ненужные учебники. К испытаниям готовлюсь не интенсивно — всё равно я практически в 9-й кл<асс> уже перешел. <…>

Вчера был в саду «Эрмитаж» на открытии — было пустынно и холодно и где-то наверху хрипел духовой оркестр. На Кузнецком открылась выставка карикатуры — нужно будет пойти. Вчера видел картину «Фронтовые подруги»{316} — хороша документальная часть фильма. Скоро на экранах столицы появится новая американская картина: «Песнь любви», где играет Ян Кипура{317}. Когда показывали «Большой Вальс» с Фернаном Гравэ и Луизой Рейнер{318}, все наши девицы смотрели по 8—10 раз. Первый раз в жизни забыл об именинах — и проворонил их{319}. Если бы ты меня видела, то узнала бы с трудом — я не похож на мешковатого субъекта 39-го года. Я очень сильно похудел, что мне очень идет. Стал хорошо одеваться. Если сравнить с «субъектом», то раньше был крайне болтлив, а теперь обладаю сельф-контролем{320}. Сегодня решил написать тебе письмо большое, а то обычно письма мои какие-то плюгавые выходят, и скучно читать. Продал отдельные произведения — раз есть однотомник. Бережно храню Гофмана{321} — очень занимательно читать его. У нас в Москве на эстрадном горизонте поднялась новая звезда: Ираклий Андроников{322} (устные рассказы), который имеет огромный успех. Я уже был четыре раза на его вечерах в клубе МГУ.

<…> Недавно прочел «1919-й г.» Дос-Пассоса{323}. Очень понравилось. Маме удалось достать 10 томов Лескова (полное собрание сочинений){324}. Действительно, что я буду делать летом? Вряд ли мы куда-нибудь уедем. Возможно, будем навещать знакомых на дачах. В следующем году собираюсь заняться лыжами. Список моих любимых книг: Чехов, повести и рассказы; Сартр, «Тошнота»; Кафка, «Замок»; Э. По, повести и рассказы; А. Дёблин, «Берлин Александерплац»; Марк Твэн, повести и рассказы; Гофман, новеллы и повести; Дабит, рассказы. Любимые поэты: Пушкин, Лермонтов, Валери, Готье, Расин, Маяковский. Маллармэ{325}. Сейчас — 3 часа 30 минут. Пора кончать. Мама сейчас пойдет и опустит оба письма: мое и ее. Пиши мне почаще. До свидания. Жму крепко руку, целую крепко.

Твой брат Мур

Шлю тебе свою паспортную фотографию.

865

Речь идет о рукописи «Повесть о Сонечке», которую Цветаева дала прочесть Т.Н. Кваниной.

866

Н.Я. Москвин.

867

См. письмо А.С. Эфрон от 23 мая 1941 г.

868

«Дружба народов» (1941, № 8). В журнале были напечатаны переводы Цветаевой с польского Ю. Пшибося, Л. Шенвальда, А. Важика. См. СС-2.

869

Речь идет о жене и дочери Б.И. Шукста. См. коммент. 2 к письму к Е.Я. Эфрон от 24 сентября 1940 г.

870

В запертый болшевский дом самовольно вселился начальник местного отделения милиции Кулагин с семьей, им же были присвоены оставшиеся там вещи. Когда ему пригрозили судом, он покончил с собой — на этой же даче. «Экспортлес» — организация, построившая болшевский дом в 1933 г. и владевшая им первоначально.

871

Ни при болшевском доме, ни поблизости от него не было ни огородов, ни лошадей. А.С. Эфрон считала этот фрагмент письма намеком на известное гадание цыганки Пушкину и порожденный им ужас Цветаевой перед белыми лошадьми.

872

Роман американского писателя Ричарда Райта (1908–1960) «Сын Америки» (1940), посвященный жизни негритянского гетто в Чикаго, печатался в № 1–2 журнала «Интернациональная литература» за 1941 г.

873

Лескова, к<оторо>го не читала с 1913 г. — Ср. в письме к А.С. Эфрон от 12 апреля 1941 г.: «…перечитывала Лескова — прошлой зимой, в Голицыне…». В 1926 г., отвечая на вопрос анкеты о любимых книгах, Цветаева назвала Лескова в числе самых любимых русских прозаиков (СС-4. С. 622).

874

По-видимому, речь идет о поэтессе В.А. Меркурьевой, с которой Цветаева возобновила знакомство. 7 июня Мур записал в дневнике: «Сейчас мать пошла к „старушке“ (Меркурьевой) вместе с Кочетковым» (Эфрон Г. Дневники, I. С. 361). Летом 1941 г. В.А. Меркурьева вместе с поэтом А.С. Кочетковым и его женой жила на даче в Песках Коломенских. В июне 1941 г. Цветаева с сыном приезжала туда на несколько дней. См. также письма Цветаевой к В.А. Меркурьевой.

875

Письмо Цветаевой к Кочеткову связано с ее решением поехать в Старки (станция Пески Рязанской железной дороги, село Черкизово, погост Старки), где обычно проводили лето Меркурьева. Кочетков и другие знакомые переводчики. См.: Белкина М.И С. 241–245.

876

Письмо Цветаевой (оригинал) сохранилось в архиве Ф.В. Кельина (РГАЛИ, ф. 2555, оп. 1, ед. хр. 269). Сохранилась и копия, сделанная Кельиным. В верхней части листа записано: «Письмо написано мне, Ф.В. Кельину, по поводу переводов для издания Лорки в Госиздате отдельной книгой, которая сейчас печатается» (см. примеч. К.М. Азадовского. Звезда. С. 156). Издание осуществлено не было (см. ниже).

877

В мае-июне 1941 г. Гослитиздат заказал Цветаевой для перевода: семь стихотворений (все — из книги «Канте хондо», 1921). Из них Цветаева успела перевести пять. Три стихотворения — «Гитара», «Селенье» и «Пейзаж» — были впервые опубликованы в 1944 г., по-видимому, в том же сборнике, который готовил Ф.В. Кельин в 1941 г. (Федерико Гарсиа Лорка. Избранное Вступ. статья Ф.В. Кельина. М.: ГИЗ, 1944. С. 33–35). Два других стихотворения («Пустыня» («А потом…») и «Пещера»), оставшихся в бумагах Цветаевой, напечатаны впервые лишь в 1960-е годы (Цветаева. Библиография. С. 493). В одной из черновых тетрадей Цветаевой сохранилась запись, датированная 27 июня 1941 г.: «Попробуем последнего Гарсиа Лорку», дальше шли чистые страницы. «Ноктюрн» и «De Profundis» она уже не перевела. «Последняя в жизни ее работа», — напишет впоследствии Ариадна Эфрон.

878

…задели события… — 22 июня 1941 г. нацистская Германия напала на СССР.

879

Андалузия (по-испански Андалусия) упоминается в стихотворении «Селенье». У Цветаевой: «О, где-то затерянное селенье / В моей Андалусии / Слезной…» (СС-2. С. 385).

880

По-испански: Córdoba (Кордова). Ср. перевод этого места (в стихотворении «De Profundis»), выполненный И. Тыняновой: «Красным песком покрыты / дороги Андалусии. / Ветви олив зеленых / Ко́рдову заслонили» (Гарсиа Лорка Ф. Избранная лирика. Пер. с исп. Сост. Ф. Кельин. М., 1960. С. 152).

881

Цветаева с сыном поехала на дачу в Пески Коломенские, где жили их знакомые — А.С. Кочетков и В. А. Меркурьева.

882

Возможно, в этих строках содержится завуалированная просьба к В.Я. Эфрон съездить в Бутырскую тюрьму с передачей С.Я. Эфрону (Коркина Е.Б. Летопись. С. 115).

883

Письмо отправлено с речного вокзала в Казани, во время стоянки парохода «Советская Чувашия», на котором М.И. Цветаева с сыном плыла в Елабугу.

884

Чагин Петр Иванович (наст. фам. Болдовкин; 1898–1967) — литературный деятель, издательский работник. В 1939–1946 гг, исполнял обязанности директора Гослитиздата. Помогал Цветаевой, по его распоряжению ей выплачивали в издательстве деньги за не напечатанные переводы стихов, заключили с ней договор на книгу и включили ее в план. См. письма к В.Я. Эфрон от 1 февраля 1940 г., к Н.Н. Вильям-Вильмонту от 7 октября 1940 г. и коммент. к нему и др.

885

Это письмо не сохранилось.

886

Поездка Цветаевой в Казань не состоялась.

887

Заявление о приеме на работу написано в Чистополе, куда Цветаева ездила из Елабуги в надежде устроиться с жильем и работой. Подробнее об этой поездке см. воспоминания Л. Чуковской «Предсмертье» (Возвращение на родину. С. 178–205).

888

Столовая Литфонда открылась в ноябре 1941 г.

889

Эта и две последующие записки написаны Цветаевой перед смертью. 31 августа 1941 г. она покончила с собой.

890

Из Чистополя Георгий Эфрон пишет Е.Я. Эфрон:

11.IХ.<19>41

Дорогая Лиля!

Я думаю, что до Вас уже дошла весть о самоубийстве М.И., последовавшем 31-го числа в Елабуге. Причина самоубийства — очень тяжелое нервное состояние, безвыходность положения — невозможность работать по специальности, кроме того, М.И. очень тяжело переносила условия жизни в Елабуге — грязь, уродство, глупость. 31-го числа она повесилась. Она многократно мне говорила о своем намерении покончить с собой, как о лучшем решении, которое она смогла бы принять. Я ее вполне понимаю и оправдываю. Действительно, как она пишет мне в посмертном письме; «дальше было бы хуже». Дальше для нее был бы суррогат жизни, «влачение своего существования». Она похоронена на Елабужском кладбище. После похорон я забрал все вещи и переехал в г. Чистополь, где находится Асеев, детдом Литфонда и множество семей писателей Москвы. Ввиду безвыходности моего положения — в Чистополе мне нечего было делать, — я решил уехать в Москву, на страх и риск. Но накануне дня отъезда пришла телеграмма, от Литфонда, зачисляющая меня в Детдом литфонда. Кроме того, мне выдадут единовременное пособие. В Чистополе я распродал 90 % вещей М.И. — чтобы обеспечить себя какой-то суммой денег (М.И. так и писала в письме — чтобы я распродал все ее вещи). Итак, мне обеспечено жилье, питание, стирка, глажка и, главное, — учеба. Буду учиться в Чистопольской школе. Вещей на зиму у меня вовсе достаточно — в этом отношении я богач. Кроме того, у меня будет пособие и есть деньги от продажи вещей. Итак — обо мне не беспокойтесь: я полностью устроен и обеспечен. <…>.

Желаю всех благ, всего доброго.

Целую крепко Вас и Зину.

Ваш Мур.

Уже призванный на военную службу, хлебнувший лиха, Мур напишет: «Я вспоминаю Марину Ивановну в дни эвакуации из Москвы, ее предсмертные дни в Татарии. Она совсем потеряла голову, совсем потеряла волю; она была одно страдание. Я тогда совсем не понимал ее и злился на нее за такое внезапное превращение… Но как я ее понимаю теперь!» (Письмо Г. Эфрона к С.Д. Гуревичу от 8 января 1943 г. — Эфрон Г. Письма. С. 108)

О последних днях М.И. Цветаевой в Елабуге см.: Кудрова И. Гибель Марины Цветаевой. С. 157–240.

891

Сестры Синяковы — Ксения, Мария, Надежда и Вера Синяковы.

892

Приехав в Чистополь из Елабуги, Мур прожил у Асеевых с 4 по 10 сентября, после чего переехал в чистопольский интернат для детей писателей. В интернате он пробыл до конца сентября 1941 г. 28 сентября Мур уехал в Москву. Подробнее см. главу «Мур» в кн.: Белкина М.И., а также: Эфрон Г. Дневники, 2.

893

Асеев отказался взять у Мура на сохранение что-либо из рукописей Цветаевой: «Это мне потом всю жизнь с архивом Цветаевой не разделаться! Сдавай всё в Литературный музей, да и дело с концом». На это Мур ответил: «Нет, ни за что не отдам в музей, я им не доверяю» (Белкина М.И. С. 295–296).

894

Спустя две-три недели после трагедии одна из сестер, Надежда Михайловна, писала знакомому в Москву: «Живем мы хорошо. Мне здесь нравится, люди симпатичные, половина татар. Скучать некогда. Нас постигло несчастье, Цветаева лишила себя жизни, она повесилась. Печально, очень ее жаль. По вечерам Коля читает ее великолепные стихи. Ее сын живет здесь в общежитии пионеров» (Чистопольские страницы / Сост. Г.С. Муханов. Казань, 1987. С. 94).

Последнюю просьбу Цветаевой Асеев и сестры Синяковы не выполнили.

895

Приписка к письму С.Я. Эфрона, адресованному своим сестрам, В.Я. и Е.Я. Эфрон. Письмо написано в Коктебеле, куда Цветаева и С.Я. Эфрон приехали 10 ноября.

896

Точнее, письма Вере Эфрон Цветаева отправила 16 ноября, затем 17 ноября («вчера я отправила Вам письмо с отходящим поездом». НИСП. С. 264).

897

Цветаева ждала приезда В.Я. Эфрон и няни Цветаевой с ее детьми (Аля и Ирина). Однако планы Цветаевой изменились, и она сама уехала за детьми в эти же дни в Москву.

898

После участия в октябрьских событиях в составе пехотного полка С.Я. Эфрон не мог сразу возвратиться в Москву. Он оставался в Коктебеле. «Я думаю, Вам уже скоро можно будет возвращаться в Москву, переждите еще немного времени, это вернее», — писала ему Цветаева в декабре 1917 г. (НИСП. С. 267).

899

Плуцер-Сарна Никодим Акимович (1881–1945) — близкий друг Цветаевой, поддерживал ее в трудных житейских обстоятельствах. По просьбе Цветаевой помогал сдавать ее квартиру в Борисоглебском переулке.

900

Письмо о Ю.А. Завадском адресовано, по представлению публикаторов, женщине из близкого окружения Цветаевой. Имя ее установить не удалось. Текст письма Цветаевой отчасти известен читателю. В заметно измененном и сокращенном виде он вошел в дневниковую прозу «О любви» (опубликована в 1925 г. в газете «Дни», 25 декабря) как «Письмо о Лозэне» (СС-5. С. 486–487). Интересное сравнение текста письма с авторской редакцией 1925 г., проведенное публикаторами, см.: Вестник РГНФ. С. 118–122. Завадский Юрий Александрович (1894–1977), артист, режиссер. Ему посвящен цикл стихотворений «Комедьянт» (СС-1). В «Повести о Сонечке» выведен под именем Юра 3. (СС-5) и др.

901

Так Луна, оживив Эндимиона… — Эндимион (греч. миф.) — юноша, знаменитый своей красотой. Взятый Зевсом на небо, Эндимион пытался овладеть Герой, за что Зевс обрек его на вечный сон в Латмийской пещере. По другой версии, влюбленная в Эндимиона Селена, богиня луны, уговорила Зевса усыпить юношу, сохранив ему вечную молодость. Она, прогуливаясь по ночному небу, нередко заглядывала в пещеру и будила своего возлюбленного поцелуями. Впоследствии она родила ему пятьдесят дочерей.

902

Сестра. — Завадская Вера Александровна (в первом браке Аренская, во втором Смышляева; 1895–1930) — соученица Цветаевой по одной из московских гимназий; в эмиграции нашла Цветаеву и возобновила знакомство; ей посвящено стихотворение Цветаевой «Хвала времени» (1923).

903

…и что-то из мифов Овидия (Аполлон ли? Любимец ли Аполлона), и что-то от Возрождения <сверху: — мог бы быть люб<имым> учен<иком> Леонардо —>, и что-то от Дориана, и что-то от Лорда Генри (и соблазнитель и соблазненный!). — В этом высказывании Цветаевой подчеркнуты разные стороны дарования Ю.А. Завадского и его человеческой натуры.

Аполлон (греч. миф.) — бог, обладал совершенными формами человеческой красоты. Овидий Публий Назон (43 до н. э. — 17 или 18 н. э.) — древнеримский поэт, известный как автор «Метаморфоз» (где совершаются чудесные превращения), «Науки любви», любовных элегий. Ю.А. Завадский был очень красив и избалован вниманием женщин.

Леонардо да Винчи (1452–1519) — итальянский художник, ученый, писатель музыкант эпохи Возрождения. Ю.А. Завадский прекрасно рисовал и первоначально был принят в Вахтанговскую студию как оформитель (художник) спектаклей.

Дориан Грей — герой романа Оскара Уайльда (1854–1900) «Портрет Дориана Грея» (1891) — прекрасный юноша. Под влиянием своего «учителя» Лорда Генри Уинстона, скучающего скептика, воспитывающего своего подопечного в духе свободы от всяких моральных обязательств, он совершает ряд преступлений, в том числе убийство художника, создавшего его мистический портрет, на котором отображались все неблаговидные дела Дориана, между тем как сам он оставался молодым. Удар ножа, с помощью которого он пытается прервать свою придуманную жизнь на портрете, обрывает и его собственную жизнь. Цветаева здесь даст отсылку к герою Уайльда, тоже красавцу, но эгоистичному, занятому лишь собственной персоной: «Весь он был — эманация собственной красоты, — писала она о Завадском. — Но так как очаг (красота) естественно — сильнее, то все в нем казалось и оказывалось недостаточным, а иногда и весь он — ее недостойным. Все-таки трагедия, когда лицо — лучшее в тебе и красота — главное в тебе…» («Повесть о Сонечке». СС-5. С. 336). И далее: «…Никого-то он не любит, отродясь не любил, кроме сестры Верочки да меня (няньки). (Я, мысленно: „И себя в зеркале“») (Там же. С. 339).

904

Речь идет о семье Гольдов, живших с середины 1900-х гг. в Большом Афанасьевском пер., д. 41 (в советские годы — кв. 11). Глава семейства Василий Яковлевич Гольд (1866–1931) — врач-педиатр (окончил медицинский курс в 1891 г. со званием лекаря); начинал как фабричный врач, затем работал в бесплатной лечебнице при комитете «Христианская помощь» Общества Красного Креста на Собачьей площадке (Борисоглебский пер., д. 1), после революции — в детской Кремлевской амбулатории.

В.Я. Гольд в течение многих лет был лечащим врачом семьи М.О. Гершензона; дочь последнего писала в своих воспоминаниях: «Лечил нас всегда доктор Василий Яковлевич Гольд. Я помню каждую морщинку на его веселом, розовом лице, запах его духов, смешанный с запахом, который он приносил с собой с улицы. Это был тогда уже пожилой человек с бобриком седых волос и веселыми черными глазами. Он был подтянутый, элегантный и добрый, весь упругий, как на пружинках. Своим приходом он вносил веселье <…>. Я помню Гольда в течение всех лет своего детства: в благополучные годы и в Гражданскую войну похудевшим и утратившим элегантность. Он был очень живым и общительным человеком и после осмотра своих маленьких пациентов неизменно затевал с папой разговоры на какие-нибудь умные темы, иногда подолгу оставаясь в столовой» (Гершензон-Чегодаева Н.М. Первые шаги жизненного пути: (воспоминания дочери Михаила Гершензона). М.: Захаров, 2000. С. 59). Сохранились две дружеские дарственные надписи Гершензона на его книгах, подаренных Гольду.

Близкие отношения связывали В.Я. Гольда с В.И. Ивановым, семья которого в 1918–1920 гг. жила в том же Б. Афанасьевском пер. (д. 3, кв. 4). См. подробный комментарий о Гольдах в публикации: Корецкая И.В. Из дарственных надписей В.И. Иванова // Вячеслав Иванов. Материалы и исследования. М.: Наследие, 1996. С. 148–150 (однако автор ошибается, утверждая, что Ивановы и Гольды были в то время соседями по квартире); приведем небольшой фрагмент: «У Гольдов нередко собирались люди литературно-артистической Москвы. Душой этих встреч была хозяйка дома, жена Василия Яковлевича, Людмила Васильевна Гольд (1877–1926); с юности поклоняясь искусству, она стремилась жить в его мире. Училась скульптуре в 1909–1914 гг. в Париже, в мастерских академии Гранд Шомьер у Бурделя, в Москве дружески общалась с С. Коненковым (сохранившим ее облик в мраморе), занималась у Н. Андреева (написавшего ее портрет). В дневнике Л.В. Гольд отразились впечатления от поездок во Францию и Италию, многие факты московской общественной и литературно-художественной жизни. <…> Во многих записях речь идет о Вяч. Иванове; горячая поклонница творчества Вячеслава Иванова, Людмила Васильевна посещала его лекции, была среди устроителей вечера в его честь 31 мая 1920 г. и в числе тех, кто обратился тогда к Вячеславу Ивановичу со своими стихами. <…> Свои книги Иванов дарил не только чете Гольд, но и их сыну-старшекласснику, отличавшемуся серьезными духовными запросами. Глава семьи старался поддержать поэта и его семью» (С. 148–149). В.Я. Гольд, в частности, способствовал помещению Иванова и Гершензона в «Здравницу работников науки и литературы» в 3-м Неопалимовском переулке, где и возникла знаменитая переписка: Гершензон М.О., Иванов В.И. Переписка из двух углов. Пб.: Алконост, 1922: М.; Берлин: Огоньки, 1922. Сын Гольдов Борис Васильевич (1904–1974) впоследствии стал доктором технических наук.

905

Месяцем ранее, в письме от 7/20 ноября 1921 г., Цветаева сообщала Волошину: «У меня выходят две книжки: „Версты“ (стихи) и „Феникс“ (конец Казановы. Драматическая сцена)» (Письма 1905–1923. С. 428).

Последняя из упомянутых книг вышла в середине февраля 1922 г. под заголовком «Конец Казановы: Драматический этюд» в издательстве «Созвездие». В ГАРФ, в фонде Госиздата, сохранилось ходатайство трудового кооперативного издательства «Созвездие» в Госиздат от 8 ноября 1921 г.: «…Издательство просит выдать разрешение на печатание в 3000 экземпляров прилагаемой при сем рукописи Марины Цветаевой — одноактного драматического этюда „Феникс“ в 52 страницы» (ГАРФ. Ф. 395, оп. 1, ед. хр. 172, л. 137; цит. по: Кресина М.Л., Динерштейн Е.А. Издание художественной литературы в РСФСР в 1919–1924 гг.: (Путеводитель по фонду Госиздата). М.: РОССПЭН, 2009. С. 220–221). Разрешение Политотдела Госиздата на выпуск пьесы «Феникс» было дано 24 ноября 1921 г. (ГАРФ. Ф. 395, оп. 1, ед. хр. 936).

Книга «Версты. Вып. I» (со стихами 1916 г.) вышла в Госиздате уже после отъезда Цветаевой за рубеж, в конце 1922 г. До Госиздата, куда книга была устроена П.С. Коганом, Цветаева отдавала рукопись «Верст» на просмотр в кооперативное издательство «Никитинские субботники».

906

Об этой встрече Цветаева оставила запись в тетради (см.: НСТ. С. 67–68; Письма 1905–1923. С. 431-432).

907

Обе эти фразы дочери о Нолле-Коган Цветаева также записала в тетради (см.: НСТ. С. 66).

908

М.Л. Заблоцкий занимался в Комитете вопросами материальной помощи русским писателям. Доверенность и расписка Цветаевой написаны на одном листе (РГАЛИ, ф. 1568, оп. 1, ед. хр. 265, л. 2):

Доверенность

Доверяю своему мужу Сергею Яковлевичу Эфрону получить причитающуюся мне ссуду.

Марина Ивановна Цветаева

Причитающуюся мне ссуду в размере девятисот (900) ч<ешских> крон получила.

М. Цветаева-Эфрон

Прага, 16-го февраля 1924 г.

<Приписка рукой С.Я. Эфрона>: По сему от М<ихаила> Л<азаревича> Заблоцкого для передачи М<арине> И<вановне> Цветаевой девятисот ч<ешских> к<рон> получил.

16 февраля <19>24 г.

СЭфрон

909

Колбасина-Чернова О.Е. (1880 (1885, 1886)-1964), литератор, мемуарист. В 1923–1924 гг. в Чехии была соседкой Цветаевой по дому. В письме речь идет о причитающейся ей ссуде, выделением которой занимался Комитет. (См. письма к ней в кн.: Письма 1924–1927.) Ляцкий Е.А. (1868–1942), литературовед, профессор. Был одним из основателей Комитета в 1922 г. Ходатайствовал о помощи для О.Е. Колбасиной-Черновой перед М.Л. Заблоцким. 18 декабря Цветаева писала ему: «Огромное спасибо за Ольгу Елисеевну. Сегодня Ваше письмо Заблоцкому будет доставлено, посмотрим, заартачится или нет. Если деньги все-таки удастся получить, непременно сообщу Черновой, чьему участию она обязана этой удаче» (Письма 1924–1927. С. 101).

910

Комитет по улучшению быта русских писателей и журналистов субсидировался Министерством иностранных дел Чехословакии. Ссуды и пособия, за некоторыми исключениями, выдавались только писателям, которые жили в Чехословакии или имели серьезные заслуги перед страной. О.Е. Колбасина-Чернова, недавно переехавшая в Париж, какое-то время оставалась в списке Министерства.

911

В итоге ссуда была получена. Цветаева 26 декабря оповестила О.Е. Колбасину-Чернову об этом: «Завтра С<ережа> высылает Вам иждивение — 900 кр<он> — наконец полученные у Заблоцкого.

Тотчас же напишите благодарственное письмо Ляцкому…» (Письма 1924–1927. С. 101).

912

Видимо, это о нем, своем новом знакомом, писала в марте 1927 г. Цветаева Борису Пастернаку: «…Я сейчас в огромной волне Германии и Смерти, вся на Тем Свету́ — от Гёте до Рильке. И еще Бог послал мне живот ангела, 20-летнего немца с того света (на здешнем — с Рейна), с которым — мысленно и письменно, когда и устно — беседую неустанно. Учти далекость от меня <19>05 г. — всякого года — кроме 1875 г. и 1926 г. …» (Письма 1924–1927. С. 549). Цветаева в эти дни заканчивала очерк «Твоя смерть» («о двух смертях, пред- и по-шествующей смерти Рильке». Там же. С. 549). 1905 г. — возможно, речь идет о возрасте молодого немца. 1875 и 1926 — даты жизни Рильке.

913

Датируется по содержанию и с учетом письма к Б.Л. Пастернаку (см. выше). Кроме того, 19 февраля на субботу приходится в 1927 г.

914

Новое знакомство, по всей видимости, было недолгим. «Мой немец, кажется, меня не вынесет. После 1-ой встречи он два дня болел. Ты понимаешь ЧТО́ на него рухнуло?!» писала Цветаева Пастернаку (Там же. С. 551).

915

Бетц Морис (1898–1946) — французский писатель, переводчик Рильке.

916

В черновой тетради с новой страницы письмо тому же адресату написано вслед за предыдущим. Цветаева, вероятно, решила ограничиться в письме лишь просьбой познакомить ее с М. Бетцем.

917

Кто именно имеется в виду, достоверно не установлено. Возможно, Е.А. Извольская (1896–1975).

918

Речь идет о фотографии между с. 64 и 65.

919

Цветаева писала об этом Рильке 14 июня 1926 г.: «У тебя прозрачные глаза, лазурно-прозрачные, как у Ариадны…» (Небесная арка. С. 92).

920

Летом 1897 г. Рильке сменил — под влиянием Лу Андреас-Саломе — имя Рене на более «звучное» Райнер.

921

Этой фразой открывается книга К. Зибера.

922

Стихи Э. Ростана, чья драма «Орленок» (1900) завершается двумя сонетами, обращенными к тени герцога Рейхштадтского, сына Наполеона Бонапарта, и месту его первого захоронения (крипта капуцинов в Вене — фамильная усыпальница Габсбургов). Увлеченная в юности Наполеоном, Цветаева перевела «Орленка» на русский язык (перевод считается утраченным) и, возможно, оба сонета, отсутствующие в русском переводе Т.Л. Щепкиной-Куперник.

См.: Нива Ж. Миф об Орленке (По материалам женевских архивов, связанных с Мариной Цветаевой) // Звезда. 1992. № 10. С. 139–143; Стрельникова Н.Д. Марина Цветаева и Эдмон Ростан // Вестник Санкт-Петербургского университета. Серия 9. Филология. Востоковедение. Журналистика. 2009. № 3. С. 109–115.

923

Что именно думала Н. Вундерли-Фолькарт о книге К. Зибера и ответила ли она на этот вопрос Цветаевой, — неизвестно. Однако еще до появления книги в письме к Гуди Нёльке (1874–1947), приятельнице Рильке в 1920-е гг., от 13 октября 1932 г. Нанни Вундерли высказывала определенные сомнения:

«…Выходит книга о его <Рильке> детстве, написанная д-ром Зибером, мужем Рут. Я настроена скептически, сама не знаю почему. Это в высшей степени ответственная книга, ведь каждый поверит тому, что он прочитает. Но все ли, что он прочитает, заслуживает доверия? В его детстве было так много тяжелого, ужасного, так много уродливого и лживого, как говорил сам Рильке <…> …Детство — это его самая глубокая и — сколь часто! — открытая рана. Сможет ли эта книга о его детстве передать все то, что было им пережито? Он ведь сам хотел ее написать, так он говорил мне, — но, конечно, он не мог этого сделать там, все это еще оставалось для него слишком болезненным, и ему каждый раз приходилось отказываться от этого замысла. Как часто я жалела о том, что не знала его, когда он был маленьким! Как бы я могла его защитить! А там, мы ни о чем не должны сожалеть, ведь именно эта невыразимая тяжесть сделала из него того, кем он стал. И мне хотелось бы сколь можно доходчиво объяснить каждому, какой он обладал невероятной силой и что он был мужественнее, когда это требовалось, решительнее и бесстрашнее — словно тот, кто для этого создан! Это я видела, и как часто! Самое нежное в нем проистекало из самого сильного, и Бог был его союзником» (Письмо от 13 октября 1932 г. // Отдел рукописей Немецкого литературного архива. Марбах, Германия).

924

Неточно приведенные Цветаевой две заключительные строки, стихотворения Рильке «Menschen bei Nacht» («Люди ночью», 1899), вошедшее в первое издание «Книги образов» (1902). В русском переводе И. Клеймана: «И они говорят: Я и Я, / Полагая: Кого-нибудь» (http:/www.stihi. ru/avtor, joklmn&book=5).

925

В первом разделе книги К. Зибер приводит убедительные свидетельства в пользу происхождения Р.М. Рильке (по отцовской линии) от «старинного, чисто немецкого крестьянского рода» (Sieber. S. 11). Сложность проблемы заключается в том, что члены семьи Рильке (как и сам поэт, проявлявший особый интерес к своей родословной) предпочитали видеть себя потомками древнего дворянского рода, происходящего либо из Каринтии, либо из Саксонии, где как раз находились поместья Линда, Грёнитц и Лангенау, упомянутые в «Песне о любви и смерти корнета Кристофа Рильке» (1899). «В духу семейной традиции, — подытоживает Зибер, — Рильке всегда считал себя потомком корнета Кристофа Рильке, и для нас не имеет значения, признает ли ученый-генеалог эту преемственность или нет; потому что для самого Рильке важнее всех доказательств было внутреннее родство его крови (innere Zustimmung seines Blutes), тяготевшей к саксонским и каринтийским предкам…» (Там же. S. 19).

926

«История со шляпой», которую К. Зибер считает «чрезвычайно показательной» для отношений между отцом и сыном (Sieber. S. 42), восходит к автобиографическому фрагменту «Эвальд Траги», опубликованному после смерти поэта: отец с сыном отправляются на прогулку, но, поскольку шляпа у сына оказалась запыленной, отец переходит на другую сторону улицы и делает вид, что они не знакомы; лишь вернувшись обратно, оба встречаются у входной двери и вместе поднимаются по лестнице.

927

Это суждение Цветаевой несправедливо. Описывая мать Рильке, Зибер нигде не употребляет слова «фальшивая» (falsch), но характеризует ее как «нереальную» (unwirklich). София (Фия) Рильке была, по его мнению, волевой женщиной, желавшей казаться иной, чем она была на самом деле. «Она вела свою странную внешнюю жизнь, по жила, усилием воли, своей внутренней жизнью» (Sieber. S. 46). Рильке, как полагает Зибер, унаследовал от матери именно «волю»: то, что было у его матери «волей к видимости», обернулась у него «волей к действительности», волей к творчеству (Там же. S. 53).

Сам Рильке относился к своей матери, скорее, критически, о чем свидетельствуют его письма к Л. Андреас-Саломе от 15 апреля 1904 г. и жене Кларе Рильке от 2 ноября 1907 г. (оба фрагмента приводятся в книге К. Зибера).

928

Sieber. S. 90–91. Рассказывая о пребывании Рильке в военном училище, Зибер говорит о Рильке как о «маленьком, озабоченном своим здоровьем и своей жизнью, нежном мальчике, который с такой невероятной охотой хотел бы быть заодно со всеми, радоваться, заниматься гимнастикой, уметь плавать и ездить верхом, как другие». О том, что Рильке-ребенок был «таким же, как другие», в книге Зибера не говорится, скорее напротив: подчеркивается, что Рильке и в детстве отличался от других детей.

929

Св. Кунигунда (ок. 980-1033?) — германская королева, дочь графа Зигфрида Люксембургского, жена императора Генриха II (их брак, по легенде, отличался непорочностью). Выделялась умом, склонностью к наукам и искусству, умением вести государственные дела; творила добро, помогала бедным. После смерти супруга (1024) занималась государственными делами. Позднее стала монахиней и провела остаток жизни в основанном ею монастыре Кауфунген. Канонизирована в 1200 г.

Цитируемые Цветаевой слова встречаются в одной из ее черновых тетрадей 1923–1924 гг. (см.: НИСП. С. 285). Те же слова (с незначительными изменениями) Цветаева приводит в письме к Рильке от 14 июня 1926 г. (см.: Небесная арка. С. 93).

В действительности эти слова принадлежат не самой Кунигунде. Согласно одной из легенд, связанных с ее именем, она услышала их однажды «свыше» незадолго до смерти в ответ на свое восклицание «Больно, о как мне больно!» (см.: Deutsches Nonnenleben. Das Leben der Schwestern zu Töss <…> und der Nonnen von Engelthal Büchlein <…> Eingeleitet und übertragen von Margarete Weinhandl. München, 1921. S. 281–282).

930

С сентября 1886 г. Рильке обучался в военном училище в австрийском городе Санкт-Пёльтен (с осени 1890 г. — в Вайскирхене); в 1891 г. Рильке оставил училище и продолжил образование в Торговой академии в г. Линце.

931

У Зибера сказано не столь прямо: «Если бы его <Рильке> больше укрепляли в годы отрочества, он не только бы выдержал военное училище, но оно было бы для него целительно (heilsam) благодаря неизбежному огрублению души (Abhärtung der Seele), которое ему пришлось обрести позднее, чтобы достичь строгости и жесткости „Дуинезских элегий“. Он все равно стал бы тем Рильке, каким он был, потому что по своим задаткам он обладал силой и был способен к сопротивлению» (Sieber. S. 87–88).

932

«Урок гимнастики» («Урок физкультуры») — рассказ Рильке, написанный в ноябре 1899 г. и впервые опубликованный в 1902 г. К. Зибер поместил в своей книге раннюю редакцию этого рассказа, сохранившуюся в дневнике Рильке (Sieber. S. 150–158).

933

Имеется в виду письмо Рильке к генерал-майору Ц. фон Зедлаковицу от 9 декабря 1920 г., помещенное К. Зибером в качестве, приложения в конце книги (Sieber. S. 161–168).

934

Ошибка Цветаевой. Следует: Санкт-Пёльтен.

935

Слово «ад» («Hölle») в тексте письма отсутствует, однако, вспоминая о своем пребывании в военном училище, Рильке говорит о «злом и тревожном пятилетии своего детства», о «необозримом страдании тех лет», о «чувстве единственного ужасного проклятия», об «ежедневном отчаянии десяти-, двенадцати и четырнадцатилетнего мальчика», о «тюремных стенах» Санкт-Пёльтена и т. д. В том же письме содержится упоминание о пребывании в России и «Записках из мертвого дома» Достоевского: это произведение, с которым Рильке, по его словам, познакомился «в более зрелом возрасте», пробудило в нем чувство, как будто уже с десяти лет он «был погружен во все ужасы и всю безысходность каторги» (цит. по: Sieber. S. 163–165).

Впрочем, сам Зибер, описывая пребывание Рильке в Санкт-Пёльтене, употребляет именно это слово. Товарищи Рильке, сказано в книге Зибера, чувствовали в нем «чужого»; те чувства, которые они проявляли по отношению к нему подчас «безобразнейшим образом», были «отстранение, возможно даже ненависть и презрение»; и это становилось для Рене «сущим адом» (Sieber. S. 92).

936

В оригинале «Umdichtung» (букв. переработка, поэтическое истолкование). Возможно, Цветаева отталкивается от глагола «andichten» (присочинять, приписывать), который использован в предисловии: «Ему <Рильке> приписывают, что все его детство было мученичеством…» (Sieber. S. 7).

937

Речь идет о Валери (Валли) фон Давид-Ронфельд (1874–1947), юношеском увлечении Рильке. Ей посвящен первый стихотворный сборник Рильке «Leben und Lieder» («Жизнь и песни», 1894).

938

Sieber. S. 122.

939

Там же. S. 123.

940

Предисловие К. Зибера заканчивается фразой: «Конечно, у меня всего один голос, но я надеюсь, что воспользовался им со всей справедливостью, которая есть „любовь со зрячими очами“» (Sieber. S. 8). Обыгрываются слова Ницше о «справедливости» из книги «Так говорил Зарастустра» (глава «Об укусе змеи»).

941

Sieber. S. 137. Здесь и далее Цветаева цитирует «Заключение» (Schlusswort) Зибера.

942

Там же.

943

Там же.

944

Там же.

945

Там же (подчеркивание и вопросительный знак в оригинале отсутствуют). Речь идет о брошюрах под названием «Подорожник. Песни в дар народу от Рене Рильке», изданных в Праге в 1895–1896 гг. Рильке выпускал их за собственный счет и дарил больницам, ремесленным артелям и разного рода «народным» объединениям. Всего вышло 3 сборника. Наряду с «Подорожником» («Wegwarten») встречаются и другие переводы названия («Придорожные стражи» и др.).

946

Рут Рильке (первый и единственный ребенок Рильке) родилась незадолго до Рождества (12 декабря 1901 г.).

947

Иоганн Петер Эккерман (1792–1854), секретарь Гёте, автор известной книги «Разговоры с Гёте в последние годы его жизни». Ср. в письме Цветаевой к Б.Л. Пастернаку от 22 мая 1926 г.: «Рильке — отшельник. Гёте в старости понадобился только Эккерман (воля последнего к второму Фаусту и записывающие уши). Р<ильке> перерос Э<ккермана>, ему — между богом и „вторым Фаустом“ не нужно посредника. Он старше Гёте и ближе к делу» (Души начинают видеть. С. 207) .

948

Известное французское изречение.

949

См. подробнее в сопроводительном тексте.

950

Рут и Карл Зибер называли Рильке — еще при его жизни и в своих письмах к нему — «папочка» («Väterchen»). См., например, их совместное письмо к Рильке от 27 ноября 1921 г. (Rillke R.M. Briefe an die Mutter 1896 bis 1926. Hrsg, von Hella Sieber-Rilke. Bd. 2. Frankfurt am Main und Leipzig, 2009. S. 499–500).

951

Cp. начало «Письма к Амазонке»: «Я прочла Вашу книгу. Вы близки мне как все пишущие женщины. Не смущайтесь эти „все“: пишут не все — пишут лишь немногие женщины» (Цветаева М. Письмо к Амазонке (третья попытка чистовика) / Публ. и пер. К. Азадовского // Звезда. 1990. № 2. С. 183).

952

На самом деле в январе 1932 г. Цветаева согласилась предоставить веймарскому Архиву письма Рильке («в достовернейших копиях»), но возражала против их преждевременной, с ее точки зрения, публикации. «В своей внутренней жизни, — мотивировала Цветаева свой отказ (письмо к Рут Зибер-Рильке от 24 января 1932 г.), — я не желаю связывать или стеснять себя такой случайностью (напастью), как смерть. Печатать? Зачем? Чтобы доставить радость другим? Тогда почему я не порадовала их (тех же самых!) вчера? Чтобы сохранить письма? По для этого их не нужно печатать, достаточно их не трогать (пусть себе спят и творят во сне).

Я не хочу, чтобы его смерть свершилась.

Так писала я четыре года назад, так чувствую и поныне, с тем, видно, останусь до конца моих дней. Пока вещь во мне, она — я, стоит только ее назвать — она принадлежит всем. <…>

Таковы, дорогая госпожа Рут, причины моего „нет“» (Небесная арка. С. 218–219; «Четыре года назад», то есть в очерке «Несколько писем Райнер-Мария Рильке»; однако слова, выделенные курсивом, в очерке отсутствуют).

953

Медон-валь-Флёри — пригород Парижа (департамент «Сена и Уаза»), Цветаева вместе с семьей переехала в Медон из соседнего Бельвю в марте 1927 г. и провела в этом городе пять лет, перебравшись затем в Кламар.

954

Начиная с 1902 г. Рильке неоднократно бывал в Медоне, где жил Роден, а осенью 1905 г., согласившись на предложение скульптора взять на себя секретарские обязанности, поселился у него на участке (в отдельном доме). В начале мая 1906 г. Рильке расстался с Роденом (и Медоном), хотя впоследствии не раз навещал своего кумира; последний раз — в 1913 г.

955

Музей в доме Родена («вилла Брийан») был официально открыт в 1930 г.; реконструирован в 1997 г.

956

Н. Вундерли-Фолькарт прислала Цветаевой несколько фотографий, сделанных в Рароне (Швейцария), где похоронен Рильке. Известны три из них — с изображением могилы Рильке, кладбищенской церкви, у которой он похоронен, и долины Роны. Возвращаясь в Россию, Цветаева взяла эти три фотографии с собой и хранила их вместе с теми, которые в свое время получила от Рильке.

Сохранился также конверт, в которой Н. Вундерли-Фолькарт отправила Цветаевой фотографии из Майлена (Швейцария) в Медон и который затем был перенаправлен в Кламар по адресу: ул. Кондорсе, 101. На конверте рукой Цветаевой написано и подчеркнуто: «Могила Рильке» (см.: Марина Цветаева. Поэт и время: Выставка к 100-100-летиюсо дня рождения. 1892–1992. М., 1992. С. 143 144).

957

Ответ Н. Вундерли-Фолькарт на это письмо Цветаевой не известен.

958

Это предположение Цветаевой не соответствует действительности. Рильке приветствовал брак своей дочери с «референдарием», относился к зятю скорее дружелюбно и обменивался с ним письмами (лично они никогда не виделись). Однако Рильке явно коробила фамильярность Зибера и его «стилистика» (обращение на «ты», слово «папочка» и т. п.). В письме к Н. Вундерли-Фолькарт от 7 декабря 1921 г. Рильке пытается — весьма осторожно — передать свое впечатление от полученного им письма Зибера (см. выше коммент. 34), который, по словам поэта, выражается каким-то особым языком («на диалекте чувства») и слишком откровенно («без выжидательности и постепенности») навязывает ему свое «сыновство». «В этом чего-то недостает — чего именно? Может быть, всего лишь оттенка (а оттенок для нас — это всё!)» (Rillke R.M. Briefe an Nanny Wunderly-Volkart. Bd. 1. Im Auftrag der Schweizerischen Landesbibliothek und unter Mitarbeit von Niklaus Bigler besorgt durch Rätus Luck. Frankfurt am Main, 1977. S. 596).

959

«Сегодня» — ежедневная рижская газета.

960

Письмо адресовано многолетнему редактору газеты Михаилу Семеновичу Мильруду (1889–1942). Писал передовицы, проводил главную линию газеты. Вел всю переписку редакции с авторами, отличался тактичным обращением с журналистами.

961

В тот же день Цветаева сообщала В.Н. Буниной, что рукопись «Дедушка Иловайский» ушла в 11 ч<асов> утра в далекие страны (Письма 1933–1936. С. 106). Вскоре из Риги последовал его ответ:

Многоуважаемая госпожа Цветаева,

У нас сейчас такое огромное накопление злободневного материала, что мы лишены возможности воспользоваться любезно присланным Вами очерком, который при сем возвращаю.

С глубоким уважением <М.С. Мильруд>

(Там же. С. 218)

962

Цветаева здесь неточна. Она публиковала в газете стихи (цикл «Иоанн». 1922, 24 декабря), дневниковую прозу (из очерка «Мои службы». 1925, 31 декабря) и «Из московских записей» (1927, 31 июля).

963

Цветаева повторяет свой адрес.

Комментарии

1

«Сказки моей бабушки» (фр.).

2

«Необыкновенная история Петера Шлемиля» (фр.).

3

«Поэтесса» (нем.).

4

Пробел в письме.

5

«Маленького зверя» (фр.).

6

Большие звери (фр).

7

Никакого понятия (нем.).

8

Для берегов отчизны дальной

Ты покидала край чужой;

В час незабвенный, в час печальный

Я долго плакал пред тобой. (А.С. Пушкин).

(Обратный перевод с французского здесь и далее В. Лосской):

Ради отчизны с прекрасными сказками,

Ради своей родины,

Ты покидала край роковой.

Оставив меня безжизненным.

9

Ты говорила: «В день свиданья

Под небом вечно голубым,

В тени олив, любви лобзанья

Мы вновь, мой друг, соединим». (А.С. Пушкин)

10

Ты мне говорила: в час нашей встречи — Под небом вечно голубым — В тени олив — лобзанья любви — Нас вновь объединят.

11

В тени олив мы соединим, друг мой, наши лобзанья вновь.

12

Ты мне говорила: на лазурном берегу,

На краю горизонта,

Под деревом, отягченным оливками,

Наши сердца и уста соединятся.

13

Ты говорила мне: завтра, ангел мой родной,

Там на краю небосвода,

Под деревом, отягченным апельсинами.

Наши сердца и уста соединятся.

14

«К морю», строфа 6:

Не удалось навек оставить

Мне скучный, неподвижный брег,

Тебя восторгами поздравить

И по хребтам твоим направить

Мой поэтический побег! (А.С. Пушкин)

(Обратный перевод:)

Почему не удалось мне, ради твоих бурь,

Прокинуть берег этот, который мне — тюрьма,

От всего сердца праздновать тебя,

Воспевая от хребта к хребту

Мой поэтический побег.

15

Мне не удалось покинуть навсегда — Этот скучный неподвижный берег — Чествовать тебя своими восторгами — И направить поверх твоих хребтов — Мой поэтический побег.

16

Что же не смог я прыжком атлета

Покинуть этот берег-тюрьму…

17

Что же не смог я ради твоих бурь

Покинуть этот для меня берег-тюрьму!

18

Прав.: hasard — случай, случайность.

19

Паломничество (нем.).

20

Страннический посох (нем.).

21

Но у нас уже есть очень хорошие переводы стихов Пушкина, один мой друг их перевел вместе со своей женой… (фр.).

22

Малый Трианон (фр.).

23

в Фонтенбло… Двор Прощаний (фр.).

24

Более роялистом, чем король! (фр.)

25

Поместье без названия (фр.).

26

Прекрасным сон (фр.).

27

Блошиный рынок, толкучка (фр.).

28

Сказки каноника Шмидта (фр.).

29

Пером (фр.).

30

Лен (фр.).

31

Заказным направлением (фр.).

32

Дирекция (фр.).

33

Иль мир погас? Иль гордые утесы

В лучах зари не золотятся боле?

Не зреют нивы, не сверкают росы,

Не вьется речка через лес и поле.

Не блещет — то бесформенным эфиром,

То в сотнях форм — лазурный свод над миром? (Пер. с нем. В. Левика).

34

В сердце вернись? Там ты все лучшее найдешь! (нем.)

35

Огромный универсальный магазин в Берлине (примеч. В. Франка).

36

Учитель плаванья (фр.).

37

«Ида-Элизабет» — роман С. Унсет (1932).

38

Средний человек (нем.).

39

Она была бледна — и все же розова.

Маленькая — с длинными волосами… (фр.)

40

Воспитатель в начальной школе (фр.).

41

Задание на каникулы (фр.).

42

О, как жжёт… Жжёт, жжёт, жжёт… (фр.)

43

40 километров в час… бригада не справляется… призыв добровольцев (фр.).

44

Розовое вино (фр.).

45

«Огонь» (фр.).

46

Вид на жительство для эмигрантов (фр.).

47

Огонь… призыв добровольцев… наши доблестные отряды… (фр.)

48

Видите эти леса? Там… там… Это просто джунгли с непроходимыми лианами И там полно змей…. Поэтому туда никто не мог войти — это невозможно — ну и оставили гореть… (фр.)

49

Змеи (от фр. serpent).

50

Такой, какая есть (фр.).

51

Немецкая точность, точность в малом (нем.).

52

Город на юго-западе Германии.

53

Сорокачасовая неделя (фр.).

54

Пер. см. на с. 61.

55

И ни гроша меньше! (фр.)

56

«Китайская земля», «Сыновья Ван-Лунга», «Семья в рассеянии» (фр.).

57

«Мать» (фр.).

58

Он самый честный, самый благородный, самый человечный человек. Его доверие могло быть обмануто. Мое к нему — никогда (фр.).

59

Житие св. Терезы от младенца Иисуса, написанное ей самой (фр.).

60

Я хочу быть Его игрушкой: Его маленьким мячиком… Хочу, чтобы на мне прошли все Его капризы… Иисус откинул свой маленький мячик (фр.).

61

Я все свое небо употреблю на то, чтобы помогать земле (фр.).

62

Всё мое небо: как: все мое время (фр.).

63

Великой любовницей (фр.).

64

Того времени (фр.).

65

Что я впадаю в благочестие (фр.).

66

В распоряжении (подразумевается, полиции) (фр.).

67

Честное слово! (фр.)

68

«Занимались скверными делами» (фр.).

69

Служба безопасности (фр.).

70

Это самый благородный, самый честный и самый гуманный человек на свете (фр.).

71

«Жизнь Святой Терезы Младенца Иисуса Христа» (девочки Св. Терезы) житие написанное ею самой (фр.).

72

Тоска: страсть после увиденного (нем.).

73

Это тут? — Да. — Посылка для Вас. — Вы, наверно, ошибаетесь, я ничего не жду. — Как же, это именно для Вас (фр.).

74

— И если останешься лишь один — им буду я (фр.).

75

Находящийся напротив (фр.).

76

Чем больше всё меняется, тем больше всё остается по-прежнему (фр.).

77

Шерстяной бархат (фр.).

78

Три четверти (фр.).

79

У Хорошего Вкуса (фабрика одежды из кожи) (фр.).

80

Куртка (фр.).

81

С запа́хом (фр.).

82

На солидную даму (фр.).

83

Но 46 номер подойдет (фр.).

84

См. пер. на с. 61.

85

Пышные, а не длинные.

86

Великая иллюзия (фр.).

87

Всё проходит, проходит; дословно: Мимо — мимо — (нем.).

88

Может заменить и заменяет (фр.).

89

Никакой школы! Никаких докладов! Танцуй нам красивый голубой Дунай! Танцуй, Айседора, танцуй! (нем.)

90

Если вы не можете стоять, вот вам мой стул, но я вам не опора (фр.).

91

Церковные учреждения: дамы, девицы, заведующие Церковными учреждениями (нем.).

92

К чему? (фр.)

93

Моя жизнь (фр.).

94

Добропорядочность (фр.).

95

Переходящий в красное (фр.).

96

Расширяющееся книзу, с полным запахом, длиной в 120 (фр.).

97

Проймы (фр ).

98

Крестная в мечте (фр.).

99

На счастье (нем.).

100

С запа́хом (фр.).

101

Полностью с подкладкой (фр.).

102

С подкладкой или без (фр.).

103

Отвороты (фр.).

104

Подержанных вещах (фр.).

105

Так в рукописи.

106

Это мечта (фр.).

107

Зачеркнуто карандашом.

108

К чему? (фр.)

109

Величия (ит.).

110

Блаженно и глупо (фр.).

111

Здесь: причудливые (фр.).

112

Подчеркнуто дважды.

113

Ты больше не актуален (фр.).

114

Ты больше не нынешний — ты стал воспоминанием (фр.).

115

Апатичный (фр.).

116

Вне моего влияния (фр.).

117

Интимный (фр.).

118

Письма суженого Князя

В форме хаки, там, где война…

119

Я жила в (красивом) замке —

А умираю в крепости (фр.).

120

Гордый… крепость гордая… веселый… большой… светлый… крепость (фр.).

121

Ежедневная проза… ежедневная проза, ежедневная борьба… <собачья> смерть… (это их взрывает)… сон… смерть… борьба — война… смерть (фр.).

122

30 лет как уже брошенный дом (фр.).

123

Стучать не надо, никто не придет, никого уже нет 30 лет (фр.).

124

Ворчащим и рычащим (фр.).

125

Я видела и других… я других не видела (фр.).

126

Я ничего не решаю. Решает мой муж. Я — как он <букв.: следую за ним> (фр.).

127

«Маленькие и грязные…» (фр.).

128

Значительность (ит.).

129

Перманент (завивка).

130

Жакет.

131

И его оберегает (фр.).

132

Туда и обратно (фр.).

133

Постоялые дворы (фр.).

134

Вильгельм Завоеватель (фр.).

135

Меня убило равнодушие (фр.).

136

Меблированные комнаты (фр.).

137

За неимением своей (фр.).

138

Я дарю его им (нем).

139

Зоопарк в Винсенне (фр.).

140

Старцу (фр.).

141

Юноше (фр.).

142

С отечественным «пожалуйста» (нем. — чешск.).

143

— Я вас вижу в старинном городе… Много воды… много воды… Вы на мосту — со статуями… так сказать… плавающими…. И я вижу распятие, очень большое распятие…

Я была в Праге, месье, но много воды утекло под Карловым мостом с тех пор, как я в последний раз облокотилась на его парапет… (фр).

144

Больше верить в победу! (фр.)

145

«Сделано в Чехословакии» (англ. — фр.).

146

«А все-таки там кое-что было!» (фр.).

147

Еврей Зюсс (фр.).

148

С душевной болью (нем.).

149

Подлость (фр.).

150

Заказной почтой (фр.).

151

Здание городской ратуши (фр.).

152

«Город Париж» (фр.).

153

«Я с трудом могу представить себе, что этот великий старец, занятый раздачей полных добродушия улыбок, мог держать в своих хрупких руках участь миллионов и миллионов существ…» (фр.).

154

«Верхи французской аристократии, пришедшей почтить наших гостей… под ярким светом люстр» (фр.).

155

«Чашка чаю — выпитая в интимной обстановке» <…> цейлонского чаю (фр.).

156

«Мадам, я хотел бы. чтобы весь Париж…» (фр.).

157

«Растроган до слез» (фр.).

158

За «улыбку» (фр.).

159

…Прево де Лоней. «Государственный деятель и человек большого сердца, который в сотрудничестве с главой нашего государства и его премьер-министром сумел предотвратить ужасы войны… Вы заняли в истории незабываемое место… Чтобы совершить подобное блестяще продуманное и имевшее успех предприятие, нужно быть продолжателем дела Дизраэли <…> и Гладстона… Господин премьер-министр происходит из той же страны, что и наш Дюгеклен… Я убежден, господин министр, что выражаю чувства всех парижан, всех наших провинций и всей Франции…» (фр.).

160

Президент муниципального совета (фр.).

161

Без «нравственного достоинства нельзя прожить жизнь» (фр.).

162

«Да будет мне позволено выразить мою глубокую благодарность за прием, который мне оказала ваша прекрасная столица… я уверен, что это убеждение разделяют все народы мира… Моя задача благородна и заслуживает всех наших усилий…» (Убеждение…) (фр.).

163

«Я полагаю — как наши друзья из Фигаро…» (фр.).

164

Престарелые рантье (фр.).

165

Третья няня (фр.)

166

Обездоленные, покорные (фр.).

167

При этом щекотливый случай произошел в присутствии полицейских. Перед посольством находилась группа англичан, которые встречали министров не сиреневыми цикламенами, как это сделало несколько французских дам за десять минут перед тем, на перроне вокзала. А криками «Да здравствует Иден! Да здравствует Черчилль!» (фр.).

168

Пусть тебя внутри терзает слово — трудное слово — ты должен — но сделает тебя спокойным лишь гордое слово: я хочу (нем.).

169

Фрейбург в Брейсгау (нем.).

170

Пословица (нем.).

171

Девушкам… молодым женщинам (фр.).

172

Даже если я забывала, кем (чем) я была, другой этого не забывал никогда (фр.).

173

И если останется только один — им буду я (фр.).

174

И спать я хотела бы, спать —

До того, как придет мой час! (нем.)

175

«После непродолжительной болезни» (фр.).

176

Аминь! (лат.)

177

Приморские Альпы (фр.).

178

Справедливость порядка вещей (фр.).

179

«Последний класс» Доде («Письма с моей мельницы») (фр.).

180

Прудах (фр.).

181

Истории-небылицы (фр.).

182

Жена булочника (фр.).

183

С той же отчужденностью (фр.).

184

Пыль (Ответ из пыли) (фр., англ.).

185

Перемены погоды — и Пыль (фр.).

186

«Жена булочника» (фр.).

187

Г-на Маркиза (фр.).

188

Г-на Кюре (фр.).

189

«Великая иллюзия» (фр.).

190

«Семья Оппенгейм» (нем.).

191

Еврей Зюсс (нем.).

192

Набережных (фр.).

193

Несколько слов стерлось.

194

«Чемберлен» (фр.).

195

С просьбой переслать (фр.).

196

Написано на обороте открытки.

197

Моравская (фр.).

198

С отечественным «пожалуйста» (нем. — чешск.)

199

Перманент (фр.).

200

Экспресс из Вены (фр.).

201

В вагон, мадам! (фр.)

202

Проходите, пожалуйста (чешск.).

203

Лотарингских крестика (Добрая дева Лотарингии англичанами сожженная в Руане…) (фр.).

204

Ни цветов, ни венков (фр.).

205

Среднее слово зачеркнуто, окончания остальных слов исправлены.

206

Здесь, вероятно, предполагалась вставка в беловой текст письма полного подлинного или конспиративного имени мужа.

207

Первоначальное значение «5» исправлено на «4».

208

Имя не вписано, оставлена лакуна.

209

Не дописано.

210

Кстати, сличите с первой строкой первого листа: тот упрек с этим. (Примеч. М. Цветаевой.)

211

Предметы страсти (фр.).

212

Но это все равно (фр.).

213

Там у (самого) Алтая, где встает солнце,

Есть, говорят, Бумба, древняя страна грез.

Вершина вечная вздымается в ее средине

И царственно объединяется с просторами небес.

(Пер. В.Д. Васильева.)

214

Вперед! (нем.).

215

Никчемностью и ничтожеством (фр.).

216

Большую лирическую прозу! (фр.)

217

Сонное гнездо. (И мечта — как хищная птица. Да, но нельзя же — всегда хищная птица, сразу — хищная, только хищная (нем.).

218

Рука (вся) (нем.).

219

Выведенный наружу (фр.).

220

Документ японского искусства — Хира Тсе — Книга 10000 рисунков (фр.).

221

А все же кое-что здесь было… (фр.)

222

Подчеркнуто три раза.

223

Отцу я обязан ростом,

Серьезной в жизни целью,

<От матушки — любовь моя

К рассказам и веселью.>

(Пер. с нем. Н.А. Холодковского.)

224

Когда Иван Великий ударил меня по сердцу… (нем.).

225

Декорация, скрывающая нищету (фр.).

226

Слово стерто, Возможно: «могла бы».

227

В рукописи неразборчиво. Слова вписаны по тексту А. Тарковского.

228

То за мой счет (фр.).

229

Дорогу назад (нем.).

230

Мальчик увидел стоящую розочку… (нем.).

231

Я никогда не умела выступать защитницей собственных интересов (фр.).

232

Свободно перевести (нем.).

233

Общее дело (фр.).

234

«Это со мной уже однажды случалось». Тысяча и один раз (нем.).

235

Подчеркнуто красным карандашом.

236

Слово «пастель» во французском языке имеет мужской род.

237

Отчет (фр.).

238

Здесь: Вы понимаете, о чем я? (фр.)

239

Предмет роскоши и искусства (фр.).

240

Спи! Легенда не лжет, и мечта подчас не столь обманчива, как документ. — Спи! Ты был, что бы ни говорили, юношей и сыном… (фр.)

241

Пусть бесплодный бумагомаратель изыскивает, правит и уясняет! Поэт, даже если и ошибается, всегда прав… (фр.)

242

Игра слов: Wunderkind — Wunder (нем.).

243

Гений в руках зятя (фр.).

244

По-немецки: das jung-erst-letzt rilkische Weihnachtskind.

245

Предают только свои (фр.).

246

По-немецки: hoch und glühend-glücklich.

247

По-немецки: über Russland… hoch über — im Himmelsrussland!

248

По-немецки: jaja-jajachen.

249

По-немецки: sо allgemein, fast-gemein.

250

По-немецки: Nur-Wunder-Vertrauen! Nicht-Wunder-Verzichten… Созданная Цветаевой конструкция труднопереводима и основана на игре вокруг имени и фамилии ее корреспондентки; подчеркнутые первые буквы соответствуют инициалам Н. Вундерли-Фолькарт (N. Wunderly-Volkart). Переведено дословно.

251

По-немецки: Kleinkindcrbewahranstalt’Brief!

252

По-немецки: übertragen-vertragen.

253

По-немецки:…durchs Sieb getrieben und gerieben… Обыгрывается фамилия К. Зибера («Sieb» по-немецки — «сито»).

254

См.: Rainer Maria Rilke und Marina Zwetajewa. Ein Gespräch in Briefen. Hrsg, von Konstantin M. Asadowski. Frankfurt am Main und Leipzig, 1992.

255

Небесная арка. Марина Цветаева и Райнер Мария Рильке. Изд. подготовил К. Азадовский. СПб., 1992; 2-е изд. СПб., 1999 (далее — Небесная арка, ссылки приводятся по второму изданию).

256

Рене — имя, полученное Рильке при рождении (см. также коммент. 4 к публикуемому письму).

257

Sieber С. René Rilke. Die Jugend Rainer Maria Rilkes. Leipzig, 1932 (при дальнейшем цитировании — Sieber).

258

Личный архив K.M. Азадовского.

259

Там же (машинописная копия).

260

Там же.

261

Sieber-Rilke R., Sieber C. Das Rilke-Archiv zu Weimar // Das Inselschiff: eine Zeitschrift für Freunde der Literatur und des schönen Buches. 1942. Jg. 23. H. 2. S. 141–142.

262

В семейном архиве Рильке (Гернебах, Германия) сохранилась рукопись составленной К. Зибером биографии Рильке.

263

Письмо Цветаевой к Н. Вундерли-Фолькарт от 2 апреля 1930 г. // Небесная арка. С. 186.

264

Там же. С. 194.

265

Дом Рильке (нем.).

266

Святилище Рильке (нем.).

267

СС-6. С. 300.

268

Rilke R.M. Briefe aus den Jahren 1902–1906. Hrsg, von Ruth Sieber-Rilke und Carl Sieber. Leipzig, 1929.

269

Небесная арка. С. 194.

270

Rilke R.M. Briefe aus den Jahren 1906 bis 1907. Hrsg, von Ruth Sieber-Rilke und Carl Sieber. Leipzig, 1930.

271

Цветаева M. Спасибо за долгую память любви… Письма к Анне Тесковой 1922–1939. М., 2009. С. 171.

272

Небесная арка. С. 207.

273

Rilke R.M. Briefe und Tagebücher aus der Frühzeit 1899 bis 1902. Hrsg, von Ruth Sieber-Rilke und Carl Sieber. Leipzig, 1931.

274

Небесная арка. С. 213.

275

«Россия Р.-M. Рильке» (фр.).

276

Имеется в виду Клара Рильке (урожд. Вестхоф; 1878–1954), вдова Рильке.

277

Небесная арка. С. 216.

278

Там же. С. 220–221.

279

«С Мариной Цветаевой я переписывалась, — сообщала Рут в письме к Н. Вундерли-Фолькарт от 31 марта 1932 г., — но, к сожалению, профессор Киппенберг повел себя сдержанно. Я сразу же переслала его письмо госпоже Цветаевой и посоветовала ей то, что могла и знала, увы, — немногое. — В последнее время я вообще о ней ничего не слышала; не знаю, какое она приняла решение. Она так мило сказала, что пришлет нам в копиях папочкины письма, и я очень радуюсь этому и очень тронута» (Рукописный отдел Швейцарской национальной библиотеки, Берн).

280

Sieber. S. 88, 92.

281

«…Поэт-прежде всего — СТРОЙ ДУШИ!» (СС-4. С. 593; запись 1921 г.).

282

Из цикла «Поэты» (1923). См.: СС-2. С. 184.

283

По поводу писем Цветаевой (оригиналов и копий) к Н. Вундерли-Фолькарт, которые, по моему предположению, могли оказаться в архиве Эрнста Цинна, я запрашивал в 1991 г. — уже после смерти ученого — господина Вальтера Зимона, его тюбингенского коллегу и помощника. В ответ на мой запрос В. Зимон любезно сообщил: «…B отношении писем Марины к госпоже Вундерли могу в настоящее время сказать следующее: у профессора Цинна этих писем никогда не было! В его архиве сохранилась лишь копия того письма, которое я Вам послал! Это письмо было для него важно, поскольку в нем содержалось еще не опубликованное стихотворение Рильке. Полагаю, что оригиналы находятся в Берне. <…> Можно предположить, что профессор Цинн имел некогда копии этих писем, но затем отдал их (за исключением одного) в чьи-то руки. <…> В 1950 году госпожа Вундерли передала все, что у нее было, в Берн» (Личный архив К.М. Азадовского; дата письма- «Пасхальное воскресенье 1991». Упоминается письмо Цветаевой к Н. Вундерли-Фолькарт от 11 августа 1931 г., в котором приводится дарственная надпись Рильке на сборнике его французских стихов «Vergers» (1926), впервые опубликованная Э. Цинном в 1957 г.; см. подробнее: Небесная арка. С. 206–207, 370).

284

Для писем, включенных в раздел «Дополнения», указана страница.

285

В настоящий Указатель включены косвенные упоминания имен (отец, мать, сестра и т. д.).

286

«Крестная мать мечты» (фр.).

287

Шартр — Мост Монахов (фр.).

288

О ком идет речь, установить не удалось.

289

Семья философа Н.О. Лосского (1870–1965).

290

А.А. Тесковой была многолетней председательницей Чешско-Русской Едноты — культурно-благотворительного общества, помогавшего эмигрантам из России (Где мой дом? С. 42-43; 112).

291

Здесь: ничего предварительного (фр.).

292

Чешские поэты Ян Заградничек (1905–1960), Ярослав Дурих (1886–1962), Ян Чеп (1902–1974) и др. — представители так называемого «литературного католицизма», популярного в чешской поэзии с конца 1920-х гг.

293

Эдуард Винтер «Тысячелетие духовной борьбы в Судетах» (нем.).

294

Со свастикой (нем.).

295

Речь идет об изображении на открытке, присланной Цветаевой.

296

См. письмо к А.Э. Берг от 16 января 1939 г. и коммент. 6 к нему и письмо к А.А. Тесковой от 23 января 1939 г.

297

«Центральная Европа». Еженедельник (с 1933 г. двухмесячный журнал). 1927–1938. Прага. Речь идет о № 5 за 1938 г. На присланных страницах 257-260 журнала помещены стихотворения Яна Шнобра «Путь в будущность» и Витезвала Незвала «Карлу Чапеку» в переводах Вячеслава Лебедева. На страницах 266–274 напечатано «Обозрение чехословацкой политики» В. Калоуса. Автор описывает моральный подъем народа, поднявшегося на защиту своей территориальной целостности, и его трагедию.

298

Речь идет о смерти философа Льва Исааковича Шестова (наст. фам. Шварцман; 1866–1938), с которым Цветаева была в дружеских отношениях.

299

Феликс Тиммерманс (1886–1947) — бельгийский писатель и художник, автор романа «Арфа Святого Франциска». О романе Klaes’a «Сын как отец» сведений не обнаружено (Где мой дом? С. 60–61).

300

В сводной тетради, в записи, озаглавленной «Февраль (1925 г.)» Цветаева сохранила подробности этого приезда Тесковой:

«Не забыть — нет, не няню, доброго гения, фею здешних мест — Анну Александровну Тескову. Приехавшую — с огромной довоенной, когда-то традиционной коробкой шоколадных конфет — В ДВА РЯДА, без картона, без обмана. Седая, величественная, Екатерина без вожделения, нет, лучше Екатерины! изнутри-царственная. Орлиный нос как горный хребет между голубыми озерами по-настоящему спокойных глаз, седой венец волос (ледники, вечность), высокая шея, высокая грудь, всё — высоко. Серое шелковое платье — конечно, Единственное, и не пожаленное для Вшенорских грязей, ибо — первый сын! —

— Я могу без конца смотреть на таких маленьких. На их лицах еще всё ТО написано. Что они видят? Что они помнят?» (НСТ. С. 335).

__________

*Прав.: Антоновну.

301

Эти слова Цветаева повторит почти дословно 31 августа 1940 г. (ровно за год до своей гибели!) в письме к В.А. Меркурьевой (см.)

302

Серафима Ивановна Фонская (урожд. Журавлева; 1897–1967) — директор голицынского Дома отдыха писателей со дня его основания, находилась в этой должности свыше 30 лет. Небольшие, но малодостоверные воспоминания С.И. Фонской о Цветаевой вошли в ее книгу «Дом в Голицыне» (М.: Сов. Россия, 1967. С. 98–101). О негативном отношении Фонской к Цветаевой пишет в своих воспоминаниях Л.В. Веприцкая и приводит ее фразу, относящуюся к Цветаевой: «Когда мы строили революцию, они там в Париже пряниками объедались» (Возвращение на родину. С. 94).

303

Михаил Денисович Оськин (1890–1954) — директор Литфонда; член РСДРП с 1909 г. В письмах к Н.Я. Москвину от 3 и 5 февраля 1940 г. Цветаева упоминает о своей поездке к Оськину в Москву и разговоре с ним о ее «дальнейших планах» (см.).

304

МОПР — Международная организация помощи борцам революции; созданная в 1922 г. секция МОПР СССР существовала до 1947 г.

305

ИФЛИ — Институт философии, литературы, истории — гуманитарный вуз университетского типа; московский ИФЛИ существовал с 1931 г. по 1941 г., затем слился с МГУ.

306

Т.е. дореволюционные издания акционерного издательского общества Ф.А. Брокгауза — И.А. Ефрона.

307

«Волшебная гора» (1924) — философский роман немецкого писателя Томаса Манна (1975–1955), «Жизнь Бенвенуто, сына маэстро Джованни Челлини флорентийца, написанная им самим во Флоренции» — книга художника и скульптора Бенвенуто Челлини (1500–1571).

308

От фр. Malchance — неудача.

309

См. коммент. 10 к письму А.С. Эфрон от 10 марта 1941 г.

310

Пьеса «Аристократы» (1934) драматурга Николая Федоровича Погодина (наст. фам. Стукалов; 1900–1962) о стройках первых пятилеток, где проходят «перековку» представители уголовного мира.

311

От французского âme slave — славянская душа.

312

Модест Ильич Чайковский (1850–1916) — драматург, либреттист, критик, младший брат композитора; автор трехтомной биографии «Жизнь П.И. Чайковского» (1900–1902).

313

Надежда Филаретовна фон Мекк (урожд. Фроловская; 1831–1894) — жена российского капиталиста Карла Федоровича фон Мекка (1819–1876), меценатка, покровительствовала П.И. Чайковскому. Их переписка была опубликована: «П.И. Чайковский. Переписка с Н.Ф. фон Мекк». В 3 т. М.: Academia, 1934–1936).

314

Парафраз заглавия романа Ф.М. Достоевского о каторге «Записки из Мертвого дома» (1860–1861).

315

Упоминаются К.М. Эфрон (Кот), Д.Н. Журавлев, Н.П. Гордон.

316

«Фронтовые подруги» (1941) — кинофильм режиссера Виктора Владимировича Эйсымонта (1904–1964) о юных медсестрах, работавших в госпитале в Советско-финскую войну (1939–1940).

317

Кинофильм «Песнь любви». — Возможно, речь идет о фильме «Для тебя пою» (1934), где в главной роли снимался Ян Кипура (1902–1966) — польский певец (тенор) и актер. Режиссер — Анатоль Литвак (наст. имя Анатолий Михайлович Литвак: 1902–1974), украинский и немецкий режиссер и продюсер.

318

«Большой вальс» (1938) — кинофильм французского режиссера Жюльена Дювилье (1896–1967) о композиторе Иоганне Штраусе, до настоящего времени имеющий большой зрительский успех. В роли И. Штрауса снялся бельгийско-французский актер Фернан Граве (1904/1905-1970), в роли его жены немецкая и американская актриса Луиза Райнер (1910-2014).

319

См. коммент. 12 к письму к А.С. Эфрон от 16 мая 1941 г.

320

Self-control (англ.) — владение собой.

321

Гофман Эрнст Теодор Амадей (1776–1822) — немецкий писатель-романтик, композитор, художник.

322

Андроников Ираклий Луарсабович (наст. фам. Андроникашвили; 1908–1990) — писатель, литературовед, мастер устного рассказа.

323

«1919» — вторая часть трилогии «США» (1932) американского писателя Джона Дос-Пассоса (1896–1980). Первая часть — «42-я параллель» (1930), третья — «Большие деньги» (1936).

324

См. об этом в письме М.И. Цветаевой.

325

«Тошнота» — роман французского писателя Жана-Поля Сартра (1905–1980); «Замок» — роман австрийского писателя Франца Кафки (1883–1924); Эдгар Алан По (1809–1849) — американский писатель, поэт, эссеист; «Берлин, Алексапдрплац» — роман немецкого писателя Альфреда Дёблина (1887–1957); Марк Твен (наст. имя Сэмюэл Клеменс; 1835–1910) — американский писатель; Эжен Даби (1898–1936) — французский писатель; Поль Валери (1871–1945) — французский поэт; Теофиль Готье (1811–1872) — французский поэт и критик; Жан Расин (1639–1699) — французский поэт и драматург; Стефан Малларме (1842–1898) — французский поэт-символист.

Content

Марина Цветаева. Письма 1937-1941

1937

1-37. В Союз русских писателей и журналистов в Париже

2-37. В.Н. Буниной

3-37. А.А. Тесковой

4-37. А.С. Штейгеру

5-37. А.С. Головиной

6-37. В.В. Рудневу

7-37. А.С. Штейгеру

8-37. Ю.П. Иваску

9-37. Андре Жиду

10-37. А.А. Тесковой

11-37. В.В. Рудневу

12-37. В.Н. Буниной

13-37. В.Н. Буниной

14-37. В.Н. Буниной

15-37. В.Н. Буниной

16-37. В.Н. Буниной

17-37. Ф.А. Гартману

18-37. В.Н. Буниной

19-37. В.Ф. и О.Б. Ходасевич

20-37. А.С. Головиной

21-37. A.Э. Берг

22-37. С.М. Лифарю

23-37. А.А. Тесковой

24-37. Богенгардтам

25-37. Богенгардтам

26-37. В.В. Вейдле

27-37. А.К. и О.Н. Богенгардт

28-37. А.А. Тесковой

29-37. В.И. Лебедеву

30-37. А.А. Тесковой

31-37. Б.Г. Унбегауну

32-37. А.С. Эфрон

33-37. Б.Г. Унбегауну

34-37. А.А. Тесковой

35-37. И.А. Бунину

36-37. И.А. Бунину

37-37. А.Э. Берг

38-37. А.Э. Берг

С. Э.

39-37. A.Э. Берг

40-37. А.А. Тесковой

41-37. В.Л. Андрееву

42-37. А.Э. Берг

43-37. Детям

1938

1-38. А.А. Тесковой

2-38. А.Э. Берг

3-38. А.Э. Берг

4-38. А.А. Тесковой

5-38. A.Э. Берг

6-38. А.Э. Берг

7-38. А.Э. Берг

8-38. В.Л. Андрееву

9-38. В.А. Богенгардту

10-38. А.Э. Берг

11-38. А.К., В.А. и О.Н. Богенгардт

12-38. В.А. Богенгардту

13-38. А.Э. Берг

14-38. А.Э. Берг

15-38. А.Э. Берг

16-38. В.Л. Андрееву

17-38. А.Э. Берг

18-38. А.А. Тесковой

19-38. А.Э. Берг

20-38. В.В. Морковину

21-38. Дон-Аминадо

22-38. А.Э. Берг

23-38. В.В. Морковину

24-38. В.Б. Сосинскому

25-38. А.Э. Берг

26-38. В.А. Богенгардту

27-38. А.Э. Берг

28-38. Неизвестному

29-38. В.А. Богенгардту

30-38. А.А. Тесковой

31-38. А.Э. Берг

32-38. Б.Г. Унбегауну

33-38. К.Б. Родзевичу

34-38. А.Э. Берг

35-38. А.Э. Берг

36-38. А.Э. Берг

37-38. С.Я. Эфрону

38-38. А.А. Тесковой

39-38. А.А. Тесковой

40-38. А.А. Тесковой

41-38. А.А. Тесковой

42-38. А.Э. Берг

43-38. А.А. Тесковой

СТИХИ К ЧЕХИИ

44-38. А.Э. Берг

45-38. А.А. Тесковой

46-38. А.А. Тесковой

47-38. С.Я. Эфрону

1939

1-39. А.А. Тесковой

2-39. А.Э. Берг

3-39. А.А. Тесковой

4-39. С.Я. Эфрону

5-39. Е.Я. Эфрон

6-39. Ю.П. Иваску

7-39. А.А. Тесковой

8-39. А.Э. Берг

9-39. А.А.Тесковой

10-39. А.Э. Берг

11-39. А.А. Тесковой

12-39. А.К., В.А. и О.Н. Богенгардт

13-39. А.А. Тесковой

14-39. Н.Н. Тукалевской

15-39. А.Э. Берг

16-39. А.И. Андреевой

17-39. А.С. Гингеру

18-39. Н.Н. Тукалевской

19-39. Н.Н. Тукалевской

20-39. А.А. Тесковой

21-39. М.С. Сцепуржинской

22-39. Д. Маринову

23-39. А.Э. Берг

24-39. В следственную часть НКВД

25-39. А.А. Фадееву

26-39. <И.В. Сталину>

27-39. Л.П. Берии

1940

1-40. Е.Б. Тагеру

2-40. Л.В. Веприцкой

3-40. Е.Б. Тагеру

4-40. Е.Б. Тагеру

5-40. Е.Б. Тагеру

6-40. Н.И. Замошкину

7-40. И.А. Новикову

8-40. Л.В. Веприцкой

9-40. В.Я. Эфрон

10-40. В.В. Гольцеву

11-40. Л.В. Веприцкой

12-40. Л.В. Веприцкой

13-40. В.В. Гольцеву

14-40. Е.Б. Тагеру

15-40. В.А. Меркурьевой

16-40. М.С. Шагинян

17-40. M.C. Шагинян

18-40. М.С. Шагинян

19-40. В.В. Гольцеву

20-40. Е.Б. Тагеру

21-40. Н.Я. Москвину

22-40. Е.Я. Эфрон

23-40. М.С. Шагинян

24-40. Н.Я. Москвину

25-40. Н.Н. Вильям-Вильмонту

26-40. В.А. Меркурьевой

27-40. Е.Я. Эфрон

28-40. О.Л. Мочаловой

29-40. О.А. Мочаловой

30-40. В.В. Гольцеву

31-40. Л.П. Берии

32-40. Н.Н. Вильям-Вильмонту

33-40. Е.Я. Эфрон

34-40. П.А. Павленко

35-40. И.В. Сталину

36-40. В.А. Меркурьевой

37-40. В.А. Меркурьевой

38-40. Е.Я. Эфрон

39-40. Е.Я. Эфрон и З.М. Ширкевич

40-40. Е.Я. Эфрон

41-40. Н.Н. Вильям-Вильмонту

42-40. А.А. Тарковскому

43-40. В.Я. Эфрон

44-40. Т.Н. Кваниной

45-40. Т.Н. Кваниной

46-40. Т.Н. Кваниной

47-40. О.А. Мочаловой

48-40. Н.Н. Вильям-Вильмонту

1941

1-41. А.С. Эфрон

2-41. А.А. Тарковскому

3-41. А.С. Эфрон

4-41. А.С. Эфрон

5-41. А.С. Эфрон

6-41. А.С. Эфрон

7-41. А.С. Эфрон

8-41. Е.Н. Сомову

9-41. А.С. Эфрон

10-41. А.С. Эфрон

11-41. А.С. Эфрон

12-41. А.С. Эфрон

13-41. А.С. Эфрон

14-41. А.С. Эфрон

15-41. А.С. Эфрон

16-41. Т.Н. Кваниной

17-41. А.С. Эфрон

18-41. А.С. Кочеткову

19-41. Ф.В. Кельину

20-41. Е.Я. Эфрон

21-41. Т. Имамутдинову

22-41. Совету Литфонда

23-41. Г.С. Эфрону

24-41. <ПИСАТЕЛЯМ>

25-41. Н.Н. Асееву и сестрам Синяковым

Дополнение

1910

А.С. Калин

1917

В.Я. Эфрон

1919

Неизвестной

1920

Е.Л. Ланну

1921

Н.А. Нолле-Коган

1924

1-24. М.Л. Заблоцкому

2-24. М.Л. Заблоцкому

1927

Неизвестному (1)

Неизвестному (2)

1932

Н. Вундерли-Фолькарт

1933

В редакцию газеты «Сегодня»

Приложение

От составителя

УСЛОВНЫЕ СОКРАЩЕНИЯ, принятые в комментариях

Адресаты писем М.И. Цветаевой

Указатель писем по адресатам

Указатель имен

Примечания

Комментарии