Владимир Дегтярёв

Охотники за курганами

Посвящается внуку Тёме

Книга первая

Благословение императрицы

Глава 1

Артем Владимирыч Гарусов, ссыльный майор от артиллерии, с приглядкой топтал мартовский снег. Снег хрустел зимним хрустом, но со вчерашнего дня, кажись, еще больше пропотел под солнцем.

Скверно.

В Тобольске от малого до старого — все ждали последнего санного обоза по московскому тракту. Надеялись, что весна не поспешит с теплом и обоз пройдет сибирские реки да низины по твердому насту. Не успеет обоз — поднимется вода, обоз встанет за рекой Тоболом, у Тавды. Тогда товаров, посылок и писем придется ждать до лета. Лодками перевалить триста санных поклаж можно. Так, бывало, пробовали. Да только трети груза недосчитывались. Мало ли куда девался груз!

Скверно-то как!

Вода сойдет только к началу июня. Два месяца жданки. Еще два месяца!

Ссыльный майор, окромя вестей от матушки да батюшки, мечтал получить письмецо от нареченной своей — княжны Лизы Трубецкой. От той мечты ломило не только душу. Мускулы гнули кости от той мечты!

— Егер! — крикнул в сени Артем Владимирыч. — Помяну твою мать!

— А хоть и помяни, барин, — отозвался рык из сеней, — всё равно я безматерный! Несу!

Разбосикованный, как и барин, шагнул на снег Егер, майорский слуга, адъютант, нянька и телохранитель. На вытянутых руках детина нес широкую льняную простыню, только что усердно откатанную на вальке.

— Поперед меня отломай, потом ототрешь!

Егер согласно перекинул простыню на тын, подсек барина под ногу и принялся мять его в снегу. Артем Владимирыч кряхтел, пока Егер тер ему грудь и спину. А потом скинул исподники и, совершенно голый, вскричал:

— Ломай, кому сказано! Крепче!

Егер воровски глянул на улицу. На восходе солнца улицы Нижнего города лежали впусте. Но каково барину станет, ежели такой его вид бабы отметят? Хоть и ссыльный, но не мертвый. А как прозвище срамное прилепят? Однако команда поступила. И Егер пустил руки в работу.

Человека ломать по суставам и рвать мясо на костях Егера научил Васька-кат, коему Егер полгода был в помощниках, подработки для. На водку и тулуп с валенками той подработки вполне хватило. А барин и рад был, что Егер познал науку разминки человеческого тела. Хоть бы и у палача.

Всё же кратко нынче хрустел майорскими суставами Егер. По-над рекой Тоболом угадал он неровный конский топот. Усталый конь торопился в кремль, на губернаторов двор. Путь туда от реки шёл по Казачьму взвозу, аккурат по их Мыльной улице.

Пока барин коня не слышал, Егер кинул ему на спину простыню и укутанного, лежачего крестом стал растирать суровым льном. Кряхтеть майор перестал, но подвывать начал. Хорошо.

— Хорошо, брат, очень хорошо! — подтвердил Артем Владимирыч.

Не понимая упрямого жима егеровских рук, барин силком поднялся в рост. Тут из-за соседского пятистенника вывернул и всадник.

— Ты! Холоп голозадый! — хрипанул всадник. — А ну, укажи — к володетелю правильно еду?

«Завалит. Гонца государева с конем завалит!» — подумал Егер, утолокивая барина в сени. Но тот шибанул слугу пяткой в промежность, выскочил наружу, снес плечом тын, повернулся и замком рук врезал гонцу в грудь.

Конь под тем, точно, сложил ноги враскорячку и завалился набок. Всадник, придавленный конем, сопя, рвал поясной пистоль, когда Артем Владимирыч хукнул ему по хребту.

Тут Егер подоспел с тулупом и, накрывши барина с головой вязкой овчиной, толкнул его обратно в тынный пролом.

Убедительно гукнул пистольный удар, сполошив половину сонного еще посада. Пуля тюкнулась в бревна старой избушки ссыльного майора Гарусова. Бревна загудели. Гонец ругнулся на промах, зашарил тяжелый седельный пистоль.

По ругани государева человека Егер с облегчением понял, что тот не московит, а сибирский. Почтовая гоньба, скорости для, шла по ямским подставам. Видать, снова в государстве Императора Петра Федоровича, прозвищем — Третьего, случилась смута.

— Ехай ты, Господа ради! — сказал гонцу Егер. — За стрельбу барин тебя обдерет, не милует.

Гонец с сомнением покачал головой и подобрал шапку. Особый знак государева курьера — соколиное перо, шитое к правому боку шапки, сломалось пополам. Монгольская лошадь, хромая, притулилась к тыну и лизала снег, позвякивая удилами. Из соседнего пятистенника, хлопнув сенным дрыном, вышел посмотреть на замятию старовер Калистрат Хлынов. Зевнул, перекрестя рот двоеперстно.

— Слышь, гонец, задерет тебя Гарусов, это точно, — подтвердил старовер. — Имай тую мысль, что ссыльному князю государева любовь невместна.

Гонец затараторил в голос татарскую матерщину, налобил шапку и сунул ногу в стремя. Кожа сапога заскользила в стремени.

Совершенно одетый, широким шагом Артем Владимирыч подходил к государеву вестнику. Тот успел сесть в седло и дал шпоры. Кулак майора только задел по хвосту лошади.

— Княже! — раскланялся кержак Хлынов. — Брось! Сами приедут по твой кулак. Айда на мой двор! Настасья Старая заварила золотого корня пополам с китайской листью. Хороший увар. Пользительный! Кружку свою бери! Пойдем гостевать!

Артем Владимирыч кивнул Егеру, сжал кулаки и направился завтракать в кержачий дом. Егер бегом снес туда его фарфоровую чашку китайской работы.

— А ты молодец, — говорил барину Хлынов. — Как володетель Сибири бани по весне топить запретил, весь наш кержацкий проезд ждал, чем ты ответишь. Тут главное, чтобы вожак объявился. А ты себе удумал снежную баню. Народ от того на карачки присел, ибо без черной бани он снежную купель не приемлет. В печках стали мыльни устраивать. Как в старые годы. За тобой в сугробы не последовали. Но уважение свое ты укрепил, Владимирыч.

Егер, по обычаю приткнувшийся у порога избы от боязни оскверниться в старокрещеной вере, тоже про себя ругнул сибирского губернатора Мятлева. Мятлев под старость совсем разошелся в темном умствовании. Из своей резиденции в Иркутске губернатор Сибири перебрался в Тобольск, к середине московского тракта, поближе к столице. Под страхом читинской каторги он запретил сибирякам топить домовые печи к вечеру, а бани — совершенно.

Пожаров убоялся губернатор. Сиречь — суеты себе и больших хлопот. А русским что сгореть, что построиться — велика ли разница? Без бани жить — страшнее пожара.

***

От китайского чая с пользительной травкой Артем Владимирыч обильно потел и жмурился. Пот, чистый, беззапашистый, попадал в глаза. Стесняясь отказа, рушник у старовера не спросил. Рукой утирался.

От широченной, в полугодья избы, русской печи шло домашнее, сытое тепло. В углу, на домовом киоте, гляделись в неугасимую лампаду темные лики древлянских святых. Настасья Старая принесла еще утомительного до блажи взвару. Майор протянул свою пустую чашку за третьей порцией.

— Того только не пойму, Владимирыч, — строго гудел Хлынов, — отчего тебе к делу не прилепиться? Ведь ссылка твоя бессрочная? А дело душу покоит. Я тебе от общества предлагаю поможение. Купишь как бы от себя лошадей кыргызских, заиртышских, крепких, косяка четыре. Сбрую, розвальни, телеги мы здесь спроворим. Людей дадим. И гоняй обозы на тюменскую сторону. Или даже до Тагила-реки. А хочешь — так гоняй в восточную сторону — до китайских пределов! Оборот поимашь крупнай!

Егер встрепенулся. На Фролов день в царевом кружале иудей Гуря, целовальников холуй, неведомо откуда по осени прибившийся в Тобольск, тоже льстил про баринов ум и силушку и просил Егера намекнуть барину про обозный заработок. Намекал, что поучаствует деньгами, если его возьмут в дело.

Егер тогда послал иудея… ловить свиней. А сам про себя подумал, что лепо было бы и впрямь к делу пристать, раз Сибирь по жизни пролегла навечно. Там, глянется, и на женитьбу разрешения у барина спросил бы. Надоело по щелям щукой кидаться на кукиши блудоделок.

Артем Владимирыч, чтобы хозяина не забидеть, лениво ответствовал:

— Деньги большие стоят четыре косяка кыргызских лошадей. Да телеги, да сани, да упряжь. Да ружей надо, да пистолей с огненным припасом. Их надо брать опричь казны, тайно, значит — дорого. Опять же, кожа на сбрую, тулупы, валенки… Огромные деньги. По нашему Сибирскому краю тех денег даже сообща не сыскать.

— Ты, князюшка, только головой кивни, — понежнел голосом хитрый кержак, — а деньги те враз будут. Общество обязуется их выделить.

Егер от двери утвердительно кашлянул. Его кашли Артем Владимирыч с ночной детской мисы понимать научился.

— Выходит, агатай, — обратился он к соседу, — советуешь мне наобум кинуться из князи да в грязи?

Тюркское обращение к староверу с одной стороны несло уважение, або староверы кумекали тюркскую речь. Но тон, которым обварил вопрос князь Гарусов, ронял тое уважение.

Тут за печью кашлянула строго и Настасья Старая. Ей шел девяностый год, в роду кержаков Хлыновых она почиталась Матерью, и ее кашли для старика Хлынова, младшего ее сына, были значимы похлеще розог.

Старик отозвался на тот кашель упрямой речью:

— Ибо князь ты, потому общество может доверить тебе серебро-золото да пушную рухлядь. Честь твоя — в душе. Ее с лишением прав состояния не отберешь. Верно?

— То верно, сосед, — легко согласился ссыльный князь, — однако отчего ваше общество само не собьется в артель да тот караван не устроит?

— От дальней царской обиды, — с досадой сказал Хлынов. — Тебе про то знать в мирской жизни возможности не имелось, полагаю. Есть, князь, тайный рескрипт еще от времен Ивана, Третьего царя. Против старомольцев, послушников истинной, древлянской православной веры. Рескриптом тем запрещено нам богатеть. Пять коней я кормить и отработать еще могу. А поболее — уже крах. Поборы втрое с меня возьмут, против обыденной подати. На поборы те отдам я и коней, и дом, и угодья. И в долге еще остаток станется. Неужли того не ведаешь, князь?

— Третий Иван! — крякнул Артем Владимирыч. — Как же! О его крови мне да не знать! Он — из Рюриковичей. А мы — Гедиминовичи. Он мой род впусте и положил. Хотя по прадеду своему мы же и родня Ивану — по жене его, Софье византийской.

— Прав был голован наш, Егорий, что твоя фамилия есть в старом нашем летописье, — с честным уважением сказал старый кержак. —

Тебе, князь, поклоны передаю от наших байкальских блюстителей веры.

Изумленный доверчивостью своего барина, Егер желал строго кашлянуть. Но с улицы донеслась наметная конская дробь. В сенную дверь яростно ломились.

— Открывай, бодлива мать! — кричали повелительно с улицы. — Каторжанина Гарусова сибирский губернатор на правеж требует!

Глава 2

Гонец, что проскочил по московскому тракту поперед стоверстного санного обоза, передал большой засургученный пакет, шитый из овечьей кожи, лично в трясущиеся руки сибирского губернатора Мятлева. И тут же помянул обиду, учиненную неприкасаемости Государева гонца при въезде в город.

Мятлев лишь досадно махнул рукой, однако же полковник Фогтов, губернаторов военный адъютант, строго сказал ему:

— Гонцу обида — это есть личная обида нашей власти и Государю Петру Федоровичу! Обидчик должен ответить, Ваше превосходительство!

Зубами ломая каменной прочности сургуч, Мятлев выхаркнул:

— С зимней скуки в тебе, адъютант, гуляет желание русской крови! Ну, иди — попей!

Адъютант повернул ослабшего в ногах курьера и повел его в приемную залу. Оттуда донеслись его команды конной страже, сдобренные голландской бранью.

Губернатор порвал кожу на царском пакете, когда тащил наружу его содержимое. На особо сложенных и засургученных письмах стояли нумера личной Императорской канцелярии.

Мятлев сразу обратил внимание, что подчерк писца не прежний. Шелестя огербованной бумагой датской выработки, губернатор вскрыл первое письмо и тут же, позвоночником, начал искать скамью. Сел.

«Сенатор и кавалер Никита Иванович Панин от имени и по поручению Правительствующего Сената имеет известить Губернатора Сибири о безвременной кончине Императора Петра Федоровича и восшествии на российский престол августейшей его супруги…»

Губернатор перекрестился и вспомнил, что допреж Петра III — тетка его, ныне покойная Императрица Елизавета Петровна, посылая Мятлева на сибирское холодное правление, ласково обещала через оговоренный срок дать за службу землю и тысячу душ крепостных на теплом малороссийском Юге.

Он немедля глянул в конец правительственной депеши:

«… найдете в личном послании к Вам августейшей нашей Императрицы Екатерины Алексеевны. Сенатор и кавалер граф Панин».

Подпись — знакомая. Верно — он, Панин. Вознесся все же, сволочь!

Мятлев глубоко вздохнул и сквозь маленькое окно глянул на улицу. Перекрестился. О смене власти ему тайно докладывали доверенные люди еще в канун нового, 1763 года. Оттого он и съехал со двора в Иркутске, дабы ждать официальных известий поближе к столице, в Тобольске. Ждать пришлось долго. Почти три месяца. Значит, точно, был дворцовый сполох, и теперь отставка ему, как есть, неминуча. Хорошо.

Следующее письмо он принялся читать, оглядев сначала пристально канцелярские пометы. Только подпись была проставлена густо и размашисто:

«Подлинно верно. Екатерина II».

А само письмо писал канцелярист. В письме извещалось, что он, Мятлев, должен сдать дела новоназначенному губернатором Сибири тайному советнику Федору Ивановичу Соймонову. А за службу имеет он, Мятлев, получить тысячу душ крепостных, что населяют село Переяславка Киевской губернии, с деревнями и хуторами.

— Возблагодарю Господа нашего! — сообщил в пустоту комнаты Мятлев.

И совершенно уверенно вскрыл следующую депешу. В ней, опять же канцелярским почерком, ему, Мятлеву, предписывалось Императрицей Екатериной

«немешкотно явить перед свои очи сосланного два года назад майора от артиллерии князя Гарусова и передать ему в руки, без постороннего глаза, личное послание Императрицы. А затем, именем Императрицы…»

Губернатор отложил предписание и стал разглядывать четвертую засургученную депешу. На ней твердой рукой императорским почерком было написано имя получателя:

«Князю Тарусову, в собственные руки. По отсутствию получателя возвернуть в собственные Мои руки. Екатерина».

В нутре депеши туго перекатывалось.

Мятлев вдруг почувствовал, как кровь наполняется обидным бешенством. Ему, губернатору огромного края, Императрица, то есть немецкая принцесса, вынутая из безвестия тридесяти немецких княжеств, пишет через канцеляриста. А каторжанину майору — самолично!

Стукнув дверью, в притолоке появился адъютант Фогтов:

— Ваше сиятельство! Государственный преступник доставлен! Прикажете в подволоку повалить и следствие начать дыбой?

Губернатор сощурился и стал смотреть на блесткий эполет Фогтова. Помял в руке личное послание новоявленной российской Императрицы к безвестному майору. Что там каталось, то было круглым. Как рубль серебряный. Сие есть али, может статься, великий политик, ежли майора пытать железом до смерти. А в Петербург отписать, что каторжанин помре от дурного климата. С письмом же, тайным, от Императрицы к майору, быть в столице к князю Долгорукому. Тот, может, уже составил партию против немецкой выскочки. Долгорукие на то воровство были горазды. Очень рад будет тайной депеше князюшка Иван Васильевич Долгорукий, бывший любимец упокоенного противною партиею Голицыных молодого царя Петра Второго, коего Иван Васильевич Долгорукий мечтал обженить на собственной дочери. Да вот только супротивцы Долгоруких, говорят, опоили по смерть Петра Второго, дав бездельно поцарствовать полтора года. Хотя… правильно, может, и опоили… Не супротивцы, так сами Долгорукие отправили бы ливонского выскочку смотреть снизу, как растет картошка. Неисповедимы дела твои, Господи!

Мятлев перекрестил пупок. И все же — ежели доспеть письмо Императрицы к ссыльному майору лично в руки старого князя Долгорукого, станет ли тем действом Мятлеву прибыток? Может, он еще одну тысячу душ с землицей оторвет?

Мятлев почмокал губой и задел языком пустые десны. Старость, беззубость! Этот бы плант да в молодые годы! А так — опаска есть.

— Так что прикажете, Ваше превосходительство? — напомнил о себе Фогтов. — А то ссыльный буен. В цепи потребен…

Взрыв матерных словес из приемной залы покрыл речь адъютанта. Дверь в кабинет от распаха резнулась о стену, и перед губернатором предстал молодой человек в майорском мундире, порванном от карманов до полы. Человек косо махнул казацкой шашкой и вбил сталь в пол. Десятский охраны за его спиной рвал курок фузеи, не видя, что храповик ружья выломан и валяется на ковре.

— Я — Гарусов! — известил хозяина кабинета майор. — Почто звал, боярин?

Фогтов, даром что полковник, равнодушным вывертом подставил к голове ссыльного пистоль карманной носки.

— Ай-ай-яй! — погрозил Мятлев молодому парню немой от страха рукой. — Воровать против меня удумал? Ведь сей же час пулю проглотишь!

Артем Владимирыч только переступил ногами и махнул рукой влево. Пистоль, даже не фыркнув порохом, оказался в его руке. Полковник Фогтов кинулся к окну и сунул локоть в слюду.

— Караул! — завопил он в дыру. — Грабят!

Десятский, бросив бесполезную фузею, кинулся в кабинет, но мигом остыл, увидев вооруженного противника. А более — остыл от синего лица губернатора. Тот безнадежно махал ладонью: изыди! Караульщик затворил дверь в губернаторов покой и за дверью поднял ор на топочущих в залу караульных:

— Назад пошли! Назад, души помётные!

— Так и помру! — пожалился Гарусову губернатор Мятлев, — не доживу до пансиона. То разве охранные служивые? Поди, в штаны наклали с твоего разбоя, майор. Ну, сообщи сибирскому губернатору, за что к нам сослан?

Артем Владимирыч повел глаза на стол. Добротные листы бумаги, ломанные в трети, поведали, что петербургский гонец привез в Сибирь немалые столичные вести.

— А за то сослан, Ваше превосходительство, что на учениях июня, года шестидесятого, голынтинский баталион Государя Императора Петра Третьего контровой атакой опрокинул и в полон взял. Мои артиллеристы их регулярное пехотное войско пять верст гнали банниками и штыками. До Охты-реки.

От слов майора неприлично хрюкнул адъютант Фогтов.

— Дурен ты нравом, братец, — сообщил Гарусову губернатор. — Впрочем, Императора ныне нет. Почил от трудов. Ныне в России Императрица.

Мятлев поискал глазами на лице ссыльного майора знаки нутряной заботы от злого сообщения. Но лицом майор был красен и только.

— А не имел ли ты, майор, о том ранних известий? А не имел ли ты ранешных знакомств с ныне здравствующей Императрицей? А с графом Паниным?

— Зачинать протокол вести? — Отделился от окна полковник Фогтов, — я к тому изготовлен, Ваше превосходительство.

— Саблю забери, — отозвался ему губернатор, не спуская взора с Гарусова, — да и пистоль свой тоже. Мы душевно побеседуем с майором. Одни.

Только Фогтов покинул кабинет, Мятлев хватанул опального майора за обшлага мундира:

— Совсем дурной, сукин сын! Да что же, нет у тебя понятия, что могу я тебя на цепи в подклеть сунуть и сгнобить, как варнака? Ты кто таков, чтобы свои происки наводить на высшее в крае лицо? Как стоишь?

— Господин губернатор, прошу руки убрать с государева мундира. Не вами он дан, не вам его и терзать. А кто я таков, так о том бумаги ведают, по коим я ныне здесь снег топочу. И прозвание мое есть — князь Гарусов, майор от артиллерии Нижегородского артиллерийского полка, укомплектованного лично старанием самодержца российского Петра Алексеевича Первого. Царство ему небесное!

— Поди же ты! А чьих ты кровей будешь, князь? Небось тех, что и гнилой князь Меншиков?

— Прошу простить, господин губернатор, я от родового корня князей Трубецких, а по прямой родовой ветви — из рода князей Голицыных. Тот факт обозначен в Степенной Книге. Чти, когда станешь в Москве постоем, али еще как… Мой дядя по материнской линии — Михаил Михайлович Голицын, генерал-аншеф, персидский посланник!

— Того, что от московской ветви князя Голицына? Брат Дмитрия Михайловича?

— От московской ветви. От Дмитрия Михайловича.

Мятлев прошелся по кабинету. В ларце, на приступке огромного буфета из кедровой лесины, стояли наливки и водки. Губернатор налил в резную чару крепкой водки и выпил без заедка. Черт бы унес этого княжича! Голицыны стояли противу князей Долгоруких лет, почитай, двести. Надо, надо было старому дураку этого молодца спровадить в подклеть и рвануть на дыбе. А письмо ему от императрицы схоронить до Петербурга. Князь Долгорукий потщеславился бы такой оказии. Повернувшись к столу, Мятлев онемел: майор рассматривал письмо Государыни с его именем.

— Отдай назад, варнак! — только и крикнул Мятлев.

И хмарь пала на его голову, когда он услышал в ответ:

— То ты воруешь, губернатор! Личное ко мне императрицыно послание как ты мог задержать со вручением адресату? Мне?

— Обожди, князь, обожди ты кричать. Я же не с умыслом, а от страха перед новым правлением поостерегся тебе про письмо сказать. Желал выведать про тебя!

Не слушая тех покаянных слов губернатора, Артем Владимирыч сорвал печати и припал глазами к плотным строчкам черных восточных чернил. Об пол глухо стукнулся свежечеканный золотой кружок. Откатился к ногам Мятлева. Губернатор поднял золото.

— Сия медалия отбита в честь восхождения на престол Императрицы всероссийской Екатерины Алексеевны, — сообщил между прочим Гарусов, — а презентуется медалия вам, Ваше превосходительство.

Мятлев схватил со стола письмо с предписанием о ссыльном майоре и нашел строки:

«… в поименном списке, составленном по личному Моему разумению, Ваша, Губернатор, фамилия. За твердое поведение и неустанную заботу о землях Наших, Сибирских, присуждена сия памятная медаль о восшествии Моем на престол Российской империи. Почетный знак Вам передаст, с особым на то уведомлением, князь Артем Владимирыч Гарусов…»

У Мятлева протекло под мышками. Занемел левый висок. Ох и страшна в хитрости своей новая Императрица. Поистине древней, варварской хитростью страшна. Ибо, забив в подвале ссыльного майора, не удержался бы Мятлев в столице и, от тщетности своей попасть в ближний круг при дворе, медальку сию точно бы на мундир нацепил.

И пропал бы в подвалах шустрого сыскателя воровства Степки Шишковского. Ведь послана медаль в майоровом письме, а ежели майор втуне погиб, то как же медалька у губернатора оказалась? Только путем воровским. В кандалы вора-губернатора! На плаху!

— Ваше сиятельство! — влажным голосом пропел Мятлев, — укажите старому служаке, что матушка Императрица писать к вам изволила?

Артем Владимирыч согласно кивнул и загнул верхний угол бумаги. В углу стояло лишь латиницей написанное слово: «Konfidenz!»

— А что мне потребно от вас, губернатор, то Императрица изволила вам о том писать. Сами и чтите!

Мятлев, спотыкаясь, зачитал вслух сухие, канцелярского строя строки официального себе наставления:

«… что князь Гарусов укажет, то ему, Мятлеву, делать без промедления и прения. С тем и ожидать, непременно, явления нового губернатора Сибири Соймонова, и дело то, государственной силы и ответственности, Соймонову передать, как наипервейшее. А без передачи дела с губернии не отъезжать, и по прибытии его, Мятлева, в Санкт-Петербург, донести обо всем потребном Императрице лично».

— О чем донести надо, князюшка? — тоскливо спросил губернатор. — Ничего не пойму я. Новые, видать, времена пришли в Россию. Совершенно того дела не смекну.

— А ничего смекать и не надо, Ваше превосходительство! — хохотнул вполне счастливо ссыльный майор. — Я сам вам укажу, что делать. По прибытии обоза. А вам лишь надо меня, и опосля сего дня, считать ссыльным лицом и сей факт убедительно доказывать сторонним людям.

— Как же так? Ведь опала с Вашего сиятельства снята?

Андрей Владимирыч ласково заправил листы императрицына письма за подклад мундира:

— Про то только Государыня ведает! Дурень стоеросовый! — грубо крикнул в лицо Мятлеву Артем Владимирыч. — Сказано — ссыльным считать, значит — так и считай! И караул зови! Ссыльный майор Гарусов домой отбыть желает!

***

Егер, помятый утром солдатами при попытке отбить барина, счастливо гукнул татарским кличем при виде Артема Владимирыча, появившегося в дверях избы.

— Отпустил губернатор? — бестолково спросил Егер барина, потирая разбитое плечо.

— Это я его отпустил, — ответствовал князь.

— Но! Разве так деется? — удивился Егер.

— С нонешнего дня только так! — туманно ответил Артем Владимирыч. — Вот что, Егер. За момент, для меня счастливый, можешь пробежать до почтовой конторы и взять мою почту. Доверяю, стало быть.

— От Лизоньки письмо тебе, барин, может быть, толстое… вдруг. Не донесу ведь его — без поддержки своих внутренностей!

Князь стал оглядываться — искать в избе что потяжелее. Не нашел.

— Ладно, — согласился князь, — из почтовой конторы можешь пробежать мимо царева кабака и отметиться чарой водки.

— Двумя, — быстро сказал Егер.

— От, лешак окаянный! Ну, двумя! Только, слышь, ушкуйник! Если опять за тобой судейские придут по следу увечья пяти человек, я сам тебя отдубасю. И не шутя!

— За пятью увечными ноне судейские не придут, — заверил барина Егер. — Но за тремя — могут.

Он ловко отбил плечом пущенный барином полупудовый валек и рванул по улице в сторону городского детинца.

Заперев за Егером дверь, Артем Владимирыч затеплил ковчежец с земляным маслом и принялся подробно изучать письмо новой российской Императрицы.

Два листа половинного формата он перечитывал, часто отрываясь для думки, до глубоких сумерек. То, что просила совершить Царица Екатерина «во имя спокойствия государства Российского и спасения народа русского от ига иноземной религии», Артема Владимирыча воспалило. Последние строки письма о будущей награде и потрафлении его фамилии князь Тару сов определил для себя как неважные и стал перечитывать суть послания снова.

Егер все не приходил. Не с чем, видать, было ему идти ко князю. Не с чем…

Когда Артем Владимирыч услышал в соседском дворе Хлынова понукание и скрип саней, решился. Прямо на рубашку накинул тулуп, сунул ноги в валяные обрезки и выскочил на улицу.

Хлынов неспешно обтирал выстаивающего битюга. Конь требовал воды. Кержак мягко ему протестовал.

Увидев совершенно здравого соседа, Хлынов обрадовался:

— А на переезде ноне баяли, что ты, княже, в яму спущен, на цепь заперт. Али врали люди?

— А когда они правду знали? — хитро спросил Артем Владимирыч. — Ладно, Хлынов. Моя посуда у тебя, позволь у тебя и отужинать?

— Спаси, Боже, тебя, Владимирыч! Когда же я тебе отказать мог! — радостно шепнул старовер. А в голос сурово крикнул подворного мальчонку и приказал тому дообиходить коня.

На стол в горнице Настасья Старая выставила запасы соленых грибов, вяленой рыбы и особой, в русской печи томленной, оленины. Артем Владимирыч глотнул слюну и, близко подсунувшись к уху Хлынова, шепнул про томную боль в пояснице. Старик, понимающе моргнув, пошел в кухонный закут избы. Вернулся он со склянкой темного стекла и чайной чашкой Гарусова. Отвернулся, молясь на иконы.

Артем Владимирыч несуетно махнул в чашку желтоватой жидкости. С чувством выпил. Потом снова налил и выпил. Огненный взвар самогонной, тайной работы ударил в голову, помедлил и утек в ноги. Склянку, стукнув, князь поставил на пол, у своих ног. Кержак на стук повернулся от икон лицом к нему, и тогда только Артем Владимирыч выдохнул:

— Та, зимняя, весть от твоих единоверцев оказалась правильной. Новая царица на Руси. Екатерина. Жена почившего в скорой бозе Петра Третьего. Вот так!

Хлынов крякнул и застыл, шевеля бровями. Долго молчал. Затем встал из-за стола и пошел с большой вестью к Настасье Старой.

Женский голос за печкой затянул молитву. Артем Владимирыч перекрестился своим, троеперстным уставом, нашарил у ноги склянку и выпил еще крепкой самогонной водки, настоянной на травах и меде. Молодой аппетит стребовал своего, и князь живо принялся ножом резать куски оленины.

Когда Хлынов вернулся от матери с осветленным лицом, Артем Владимирыч, жуя, сказал ему:

— Дело у меня вроде обозначилось. Какое дело может статься, поведать тебе не смогу, Калистрат. Но поможение от меня в виде заказов на обозные прилады и на кайсацких лошадок получишь ты и твои страстотерпцы. Иных, честных и обязательных людей здесь — не вижу! Тысяч пять рублев на мне заработаешь, да людям своим дашь погреться.

Старый кержак не выдержал. Сполз со скамьи на колени и стал отбивать князю полновесные земные поклоны.

Глава 3

ПИСЬМО ГОСУДАРЫНИ ИМПЕРАТРИЦЫ И САМОДЕРЖИЦЫ РОССИЙСКОЙ ЕКАТЕРИНЫ ВТОРОЙ КО КНЯЗЮ АРТЕМУ ГАРУСОВУ

«Дражайший Князь Артем Владимирович! Все случившееся с Вами до сего дня отношу Я к проискам приспешников покойного супруга моего, почившего июля шестого дня, 1762 года от застарелой болезни — геморроидальной колики. Мною тотчас заготовлен Именной Указ о возвращении Вам всех прав состояния, о повышении в чине, возврате Вам наследственных угодий с личным Моим приращением за пустую опалу, восстановление денежного довольствия с начислением дохода на имеющие место быть убытки. Однако, любезный Князь, на Ваше усмотрение оставляю Я личную просьбу. Просьба сия выражается в том, чтобы Вы, Князь, выполнили Мое тайное поручение, касательно одного иностранного ученого, именующего себя Джузеппе Полоччио. Сей доктор философии Падуанского университета вознамерился проехать Сибирь от Тобола до Китая с целью исследования сибирских древностей, животных, и древ, и трав. А по состоянию времени исследовать и народности, Сибирь населяющие. Сие могло бы послужить ко славе Отечества Нашего в среде государств просвещенных, понеже не получи Я рапорт посланника Моего, Графа Салтыкова из Рима. Он доподлинно доносит, что сей доктор Джузеппе Полоччио в ученом мире италийском, немецком и французском добрыми делами не отмечен. Имеет граф Салтыков великое подозрение, что ученый Полоччио на самом деле великий авантюрист прозванием Колонелло. Тот Колонелло имел аудиенцию у Папы, святого главы католической церкви, а более того, вельми почитаем среди иезуитов, как превеликий искусник при ловле душ. При сем полагаю Я, что есть тот Колонелло шпион недружественной нам коалиции, коя имает желание оторвать от нас Польшу и не дает дороги к морям, потребным нашей державе. На то особо указывал Мне Первый министр граф Панин.

Доносят Мне, что указанный Колонелло имеет поручение, собрав драгоценности в земле Сибирской, выручить за них деньги и с теми деньгами начать проповедовать среди сибирских народов, також и русских, католическую веру.

Посему, перед ликом Вседержителя нашего, прошу Вас, Князь, во имя спокойствия государства Российского и спасения народа нашего от ига иноземной религии, еще побыть в глуши сибирской год, много — два. С тем чтобы проследить за ученым Джузеппе Полоччио и его деяниями. Понеже кажется, что он есть честный человек, отстать от него и в любой миг возвернуться в Петербург. А ежели подозрения Мои будут верны, дезавуировать иезуита и шпиона со всей Вам присущей храбростию и энергией ума. В том тайном деле Я дарую Вам право нанимать и покупать людей, потребное количество ездовых лошадей, продуктов и снарядов. Будет вполне резонным, если Вы станете продолжать сказываться ссыльным, от властей пострадавшим. Тогда вернее можете войти в доверие к ученому путешественнику. Паче — к авантюристу. Рекомендации относительно Вас Я получила от Графа Панина, от Вашего дядюшки Князя Голицына и от хорошего воинского знакомца Вашего, а ныне Графа — Григория Орлова. Сии граждане строгих правил и патриоты Отечества Российского представили Вас как умного, многознающего человека, не лишенного правил чести. Ваша матушка и Ваш батюшка, и сестры Ваши, любезный Князь, Мною вытребованы из деревеньки их, куда были сосланы после Вашего направления в Сибирь и поселены в Санкт-Петербурге, на Фонтанной перспективе, во втором доме от угла. Званы еженедельно к Моему столу, на дворцовые ужины.

С последним санным обозом прибудет для консультаций к Вам, с деньгами для реализации вышеупомянутого дела, с нужными рекомендациями, знаток древностей и обычаев Гербергов, Александр Александрович. Императором Петром Великим его фамилия была рекрутирована на службу нашему Отечеству. Его слушайте, но решать, Князь, истинно Вам.

Поручаемое Мною дело, Князь, может статься для Вас зело хлопотным. Но поелику в стране Сиберии покуда нет человека, могущего то дело свершить, его Я доверяю Вам полностию. С особой моей пометой — идти за ученым посланником до последнего его пристанища, буде то даже и в государстве Син, не жалея живота своего и наймовых Вами челядинцев и свободных мужей. И токмо распознав все конфиденции ученого посланника, либо Колонелло, прошу считать Ваше дело поконченным и жду от Вас по нему дотошного рапорта. Токмо что Ваша негаданная болесть али смерть могут и должны остановить Ваш ход. С чем и желаю благополучия.

В сие письмо Мною вложена медаль о восшествии Моем на престол Российский. Медаль, любезный Князь, с восторгом вручите губернатору Нашему Мятлеву, сославшись, что Императрица получила первый чекан сей медали в тот час, когда почта ему уже была опечатана и только Ваше письмо дописывалось.

Сей же час Мною подписан Рескрипт о возведении Вас в звание генерала от артиллерии, а по благому исполнению Моих пожеланий, дражайший Князь, вы получите чин Генерал-аншефа и материальное вознаграждение, соответствующее по делам. Люди, Вам помогавшие, могут требовать своих удовлетворений, сообразно чину, званию и положению.

Письмо сие подлежит уничтожить огнем, кроме последних строф. Они будут Вам, Князь, царским паролем. Помоги Вам Господь!

Невзирая на чины и ранги, выполнить всё, что потребно по указанию Его Сиятельства, Князя Гарусова! Князь Гарусов Артем Владимирыч в пределах Сибирских повелевает Моим именем!

ЕКАТЕРИНА II

Дано в Летнем дворце, Санкт-Петербург, сентября, тридцатого дня, 1762 года».

***

Вернувшись от Хлынова сытым и веселым, и к делу, потребному Императрице, готовым, Артем Владимирыч перечел письмо российской Вседержительницы, овечьими ножницами отхватил лоскут бумаги после слов «Помоги Вам Господь!». Лоскут завернул в льняной платок и сунул в щель притолочной матицы. Раздул на загнетке печи угли и сунул в них верхний обрез письма Императрицы. Добротная бумага долго схватывалась огнем. А схватившись, пыхнула и запеплилась. Князь сдул с углей бумажный пепел, растер его в руках, бросил в ковш с водой. А воду выпил.

В избу как мог — тихо — ввалился Егер, встал перед светом из плошки, обернул лицо ко князю, помотал головой и повалился на лавку.

Сия горькая горесть верного человека означала, что писем на имя князя в почтовой конторе не имелось.

***

Санный обоз трое суток втягивался в Тобольск. Было в те дни до муторности шумно и тесно на городских улицах. Купеческое добро утолокивалось в амбары, государевы припасы шли на воеводин двор, в огромные купецкие лабазы, рубленные из вековой лиственницы. Много крутилось под ногами пьяных тоболян. Часто попадались целые семьи инородцев. Они осаждали фактора Брагу, косоглазого, но меткого. Особливо когда он лупил дубиной настырных узкоглазых людей тайги.

— Изыди, лешак! — орал он на мрачного енисейского киргиза. — Зашибу!

Но прежде слов уже вовсю молотил киргиза по спине. От палочного боя таежный житель лишь жмурился и снова хватал Брагу за полу армяка. Под батогом фактора мотался по спине инородца тяжелый волчий хвост, украшение шапки. В стороне дымили трубками жена киргиза и трое его детей.

Егер шел по площади за три шага от князя и обозревал стороны. Два раза он удачно сбил с ног местного варнака Хняву, желавшего, по пьяной воровской масти, рвануть с пояса барина кису с деньгой. На третий раз Хнява подсунулся прямо под ноги барина и ровно вздел наверх засапожный нож. Князь, увидел Егер, плотно пал на варнака. В людском гомоне отчетливо хрустнуло.

Князь, отряхнув с мундира навоз со снегом, мерно пошагал дальше. А Хнява, подвывая, на левом боку пополз к каменной стене кабака. Правая его рука была сломана до белой кости. Нога, как решил Егер, только вывернута. Лето варнак еще проживет. Но зиму ему не отзимовать.

— Брага! — весело крикнул князь Артем фактору. — Палку сломаешь! Дерево об дерево всегда ломается!

Фактор оглянулся на голос и палку опустил до земли. Подумал и снял шапку.

— Голытьбы развелось немерено! — пожалился Брага князю. — И все прут ко мне! А все, как сатана, на одно лицо! Вот, записано у меня, что рухлядь, на ясак и чистую продажу, за зиму снесли в факторию пять на десять киргизов. А как расчет просить, две сотни самоедов ко мне привалило! Ни писать, ни считать не маракуют. Как я определю, кто и правда ясак носил, а кто желает Государя нашего обвести?

— Да ведь нет у нас уже Государя, — удивил Брагу князь Артем. — Ныне у нас — Государыня!

Брага бросил свой батог наземь и косые глаза свел к носу:

— А я, грешник, ту весть за байку принял! Стражников своих винной порции за блудный язык лишил! Тебе все вестимо, князь. Неужто снова баба на престоле?

Князь дернул правым локтем, и Егер вмиг подлетел сзади, ухватил за воротник воровастого Брагу. Тот и не рыпнулся. Нашарив у обмокшего от страха Браги ключи от фактории, князь процедил:

— Сейчас ты, вор, за «бабу» ответишь!

Промеж русских разгоряченных лиц Артем Владимирыч шикнул тюркское слово:

— Кель!

Инородцы, числом сотни в две, образовались в кучу и просочились в огромные ворота фактории вослед Артему Владимирычу. Возглавлял шествие ясачников битый Брагой енисейский киргиз с волчьим хвостом на шапке.

То был на тысячу верст уважаемый потомственный вождь племени с родовым именем Испака. Тяжелый серый хвост волка на его шапке о том доносил явственно.

***

На второй день, как тобольцы встречали обоз, Брага плакался в приемной зале воеводиных хором. Губернатор Мятлев сказался больным. За него прием вел адъютант Фогтов.

— Разорил, ведь разорил он меня, господин полковник! Помимо меня, Государем поставленного на факторию, раздавал инородцам расчеты за рухлядь! И в записи не смотрел! Кто что говорил, то и отдавал! Ей-богу!

— А донос на то своеуправство князя ты принес?

— Донос пишет дьяк Фомин. По неграмотности моей. Да пьян он, дьяк, долго пишет. Но донос представлю к руке вашей, не сумлевайтесь!

Брага отвернул полу армяка и достал кожаный мешок, мерой в два кулака. Протянул адъютанту:

— Две черных лисицы здесь! Для вас приберег. На предмет полного заступничества и спасения живота моего перед губернатором.

Фогтов взвесил рукой стянутый ременным шнуром мешочек. Две шкуры черно-бурой лисицы в Сибири будут ценой поболее, чем его годовой оклад жалования. А в Европе-то Фогтов знал верно: две чернобурки тянут на пять тысяч ефимков. А сия сумма есть оклад жалования европейского генерала за пять лет!

— Я же у тебя, рожа косая, песцов просил! А ты лисицу мне суешь! Как это понимать?

Но тут дверь из сеней в залу разошлась надвое. В нее шагнул маленький, по-дорожному одетый человек столичного вида и прогундел:

— Wo ist da Gubernator Siberia?{1}

— Болен губернатор! — рявкнул Фогтов, выталкивая в дверь, мимо пришельца, совершенно очумевшего фактора Брагу. — Ichbinseinearbeiter!{2}

— Ну, Господи, сподобился! — сплюнул маленький человек. — Сподобился с рабом говорить!

— Я есть не раб, — отрапортовал по-русски Фогтов, — я буду адъютант губернатора! Кто есть вы?

— Да брось ты язык коверкать, мил человек. Говори нормально, раз нашу речь разумеешь. Я буду личный представитель Императрицы нашей Екатерины при иноземном путешественнике и ученом Джузеппе Полоччио. А фамилия моя — Александр Александрович Гербертов.

Адъютант Фогтов сомлел:

— Не ваша ли семья, Александр Александрович, владеет стекольной фабрикой в Москве и лавкой древностей в Петербурге?

— Да, владею! Что с того?

— Да что с того? А то, что дедушка ваш, смею доложить, женат был на кузине моей бабушки. Еще в царствование, упокой, господи, его душу, Императора Петра, прозванием Великого!

— Так ты, парень, из голландских Фогтов?

— Точно так!

— Тогда молись! В Петербурге ныне другое полоумие. Иностранную заразу, как вас зовут, велено понижать. А русских людей возвеличивать. Так что в столицу тебе въезд заказан. Куда-нибудь в Воронеж ежели… Впрочем…

Фогтов спроворил действо молниеносно. Вынул из-под полы мундира кожаный кошель со шкурками черно-бурых лисиц и протянул дальнему, но грозному родственнику:

— Уведомленный о прибытии вашем, Александр Александрович, соизволил приготовить вам памятный приз. Исконно сибирский дар.

Гербертов расшил петлю на кошле. На пол струей хлынул драгоценный лисий мех.

— Спасибо! — простецки бросил благодарность Гербертов и снова насупился. — Ученый посланник Джузеппе Полоччио требует себе отдельный дом с амбаром, конюшней и полной охраной! Повара он с собой привез, а обслугу требует местную! Выполняй, голубчик!

— Дом с амбарами? — удивился Фогтов. — Да в это время и бани пустой в Тобольске-городе не сыскать! Может, ученый посланник соизволит остановиться на воеводином дворе?

— Милый мой родственник! Через неделю, мало — две Мятлев со двора съедет. Новый хозяин придет на тот двор. Новая метла. Может статься, что я ему с ученым иноземцем стану не по нраву. Ну а ты — ты ему точно не сгодишься. У него своих псов хватит. Хочешь для меня поработать — пиши к бывшему губернатору отказную от службы. А я поспособствую тому, чтобы тебя ученый посланник в услужение взял.

— Дом с амбаром и службами! — снова удивился Фогтов. Махнул рукой:

— Все равно князь Гарусов факторию разграбил! Впусте стоит. Пойдемте к ученому посланнику! Я вас провожу в нужное помещение!

— Князь Гарусов? — остановил Фогтова Гербертов. — Тот самый ссыльный майор?

— Вечно ссыльный майор! — подтвердил адъютант губернатора. — Хам и драчун несусветный. От обиды на власть готов государству несметные пакости творить. Нынче вот весь товар из фактории инородцам отдал. Просто так. Но губернатор переждет эту маету с обозом и, даст Бог, укоротит наглеца. Впрочем, благодаря буйству ссыльного князя, я могу теперь для вас хорошее помещение предложить.

— Много чего еще можно сделать благодаря буйству этого ссыльного князя, — ответил Гербертов, выходя из залы.

***

Ладом выстроенный двор фактории походил на крепостицу недавних пращуров, заселявших Сибирь. Сам жилой и торговый дом стоял в глуби двора, огороженного крепкой оградой из заостренных бревен. Лабаз, конюший двор, погреба, баня и казармы сторожей полным острогом окружали факторию. Поверху строений шли крытые тонкожердой лиственницей сеновалы.

Фактор Брага, мигом выметенный из жилого теплого места, перетек со своей рухлядью в казарму стражи. Теперь он вместе со служивыми расшпиливал повозки иностранного ученого. За делом имел пригляд самой Императрицей приставленный к иноземцу Александр Гербертов.

Сам же ученый Джузеппе Полоччио приказал поставить к окну обеденный стол. Ел курицу, пил горячее вино из серебряного кубка и наблюдал за работой вокруг своих саней. Изредка кричал по-немецки, грозил, если работали невпопад умыслу.

Служивые носили в амбары тяжелые тюки. Когда разобрали трое саней и собрались резать ременные полосы на двух остатных возах, крытых железом, Полоччоио заорал в голос. Люди отскочили.

Александр Александрович Гербергов поднял голову к окну, прислушался к ору ученого итальянца. Потом полез за полу шубы. Достал кошель с серебром.

— Надобно, солдатики, оглобли от саней отнять. А сани, не разбирая груза, закатить в лабаз. Закатите сани и шабаш. Расчет и кабак.

Особняком стоящие сани были в сборке поболее обычных, тягловых. Полозья их подбиты железом. Железные же скобы держали не ладьевое, а коробчатое дно. Железный же короб саженной высоты прочно укрывал поклажу от погодного ненастья. И от топорной, разгромной покражи.

— Немецкой работы вагенбурги на санях, — вполдыха сказал Брага мужику с рваными ноздрями, с натугой рвущему ременные петли оглобель. — Вот бы их пошарпать!

— Мигни, сделаем, — равнодушно предложил варнак.

— Ночи дождись, мигну! — обрадовался Брага. — А то днесь потерял я богатый куш. Моим добром отдарился ссыльный майор Гарусов. И кому, сволочь, отдарился — инородцам! Я сотню рублей на том потерял!

— Уворованную?

— Оно так, — смешался Брага, но окреп голосом, — хоть и уворованную, но теперича — мою!

— Мигни, и ссыльного уханькаем, — хмыкнул меченый каторжанин, — мы за нонешнюю весну вконец проелись. У меня воры есть. Близ кабака, у постоялой избы, нас два десятка топоров. Да по кураям посадов четыре раза постольку моих людишек устроили схрон. От самого Яркова за обозом крались, да не пришлось поживиться. Если здесь нам спроворишь поживу, отпотчуем важно.

— Эй, работнички! — крикнул Александр Гербергов. — Подходи за монетой, а то уроню!

Каждому подходящему он совал в руку по две серебряные копейки. Служилые молчком кланялись и текли со двора фактории. Фактора Брагу Гербергов удержал за рукав шубы.

— Погодь за питьем гнаться! Здесь нужен! Бронное дело у тебя запущено, что кукушье гнездо! Бегом приведи солдат из охранной команды, что при обозе шла. Они в кабаке. Да пусть с воеводина двора пушки волокут. И сами без ружей пусть не прутся! Обскажешь им, где бойницы прорублены. Где у тебя вода, огневое зелье и прочий припас затулен. А на расходы про всё возьми вот.

Фактор уперся глазом в два золотых кружочка на ладони столичного распорядителя. Золото в монете отродясь в Сибири не ходило. Серебро малость гуляло по рукам, а всё больше расчет шел на мягкую рухлядь да на медные деньги. А тут — золото!

— Несвычен я к золоту, — обмокрил языком сухие губы фактор, — не знаю, право, какую обиду вам причиню, но прошу оплатить расходы серебром. Али медью.

— А ты перечти, раззява, что это будет два на десять рублей. В серебре. Аль в меди.

Брага осторожно смел себе в ладонь новочеканные монеты. Осмотрел кружочки.

— Императрица наша на монете выбита? — поинтересовался.

— Она, матушка, — отозвался Гербергов, присматриваясь, как Брага ненькает золото.

Но Брага только вздохнул и протянул назад золотые кружочки. Чуя заинтересованность высокородного господина, повторил с наглинкой в голосе:

— Серебром али медью извольте…

— Вотбред, Himmel und Holle!{3} — сорвался на брань Гербергов. Сунул золото в карман, достал кошель с монетами. Брезгливо порылся и отсчитал фактору Браге пятнадцать рублей серебряными монетами да на пять рублей набрал меди — алтынами да пятикопеечными, московского еще чекана.

Брага бережно принял серебро, как точно — очень дорогой металл, и низко поклонился, намеряясь быстрее отойти: мало ли что? Вдруг кто сказал этому закаменскому господину, что золото в Сибири идет по полтиннику медью за золотник? В двух монетах, коими насылался ему высокородный господин, стало быть, имелся вес золотника четыре. То есть, стоили в Сибири те золотые кружочки с профилем новой Императрицы не двадцать рублей, а — два рубля. Зачем себя на смех отдавать?

— Ты, фактор, вот что еще! — остановил его Гербергов. — Укажи человека, чтобы свел меня со ссыльным майором Гарусовым.

Брага косо повел глаза мимо Царицына посланца. Уставился на шпили дальнего каменного Троицкого храма. Чего-то разному народу сейчастно требуется ссыльный майор. Ну, Браге с варнаками, положим, княжескую жизнь надо прибрать. А этому, горластому, почто он нужен?

— Ссыльный больно буен, наше высокородие, — гостей не жалует. Сам выбирает, кого принять, а кого из дверей выбить. Может, мне скажете, зачем майор потребен? А я уж далее тишком спрознаю, выйдет у вас беседа, аль нет.

— Мудрено ты баешь, фактор! Но тайны про ссыльного я не держу. Задолжал он мне да со товарищи немалые деньги, прежде чем в Сибирь попасть. Вот, по оказии, хочу тот долг с князя стребовать.

Выговоря лукавую ложь, Гербергов впился с прищуром в лицо фактора Браги. Тотчас заметил, как радостно дрогнул лицом фактор и собрал лоб в морщины. Другим, отчаянным, голосом Брага сказал:

— Да и мне задолжал майор, Ваше высокородие. И мы со товарищи решили сегодня его навестить. Бают, пришел к нему с обозом поклон с немалой кисой денег да одежи пудов пять. Есть, есть у майора, чем долг отдать. Может, вместе и нагрянем к нему?

— Я дела свои привык сам улаживать, купец! — повысил голос Гербертов. — Зови человека, пусть проводит меня! Да пусть мне лошадь подаст!

Глава 4

Пока Брага распоряжался по поводу визита к ссыльному майору, Александр Гербертов поднялся в горницу.

Ученый посланник Джузеппе Полоччио сидел на широкой лавке, оббитой волчьими шкурами. Сбоку гудела голландская круглая печь, до отдушины обернутая в медный лист. На столе перед ученым лежали бумаги желтого цвета. Стоял дорожный писчий набор. Ученый вертел перед собой карту. Карта была древней работы, расписана яркими красками по светлой коже.

— Отобедали уже, Александр Александрович? — на русский лад весело спросил Полоччио. — Если нет, то крикните немедля повара. Я с вами еще раз закушу. Холод способствует аппетиту!

Гербергову повар — франк подал жареную телятину свежего убоя. К телятине добавил вина, согретого тут же, в печи, сдобренного перцем и сушеной цедрой лимона.

— Никак я к сей карте не приложусь, — пожаловался Полоччио. — Без второй половины она мне без пользы.

Он подвинул пергамент жующему Гербергову. Тот обвел цветные линии карты быстрым глазом, отрезал еще кусок телятины. Прожевал мясо, запил горячим вином. Потом перевернул пергамент так, что верх стал низом.

— Арабское изделие, — сообщил он Полоччио. — Арабы юг располагают на верху образа.

Об этом казусе арабских картографов — перемене направления Север — Юг — Полоччио знал еще будучи под именем Колонелло. Ему любопытен был сам сопроводитель от Императрицы — соврет или выкажет правду?

— Мы сейчас здесь, — нож Гербергова коснулся точки на карте, где сливались две синие извилистые линии.

— А где тогда государство Син?

— Вот Китая и нет на карте. А главное — нет на ней Алтая. Карта обрезана по границе тайги. А вам, сударь, как я полагаю, надобно как раз иметь знание не ландшафта тайги, а южных гор и равнин. Или я ошибаюсь?

— Вы отличный специалист, Александр Александрович, — уклончиво ответил ученый. — В свое время я буду иметь возможность рассказать вам о моих нуждах. И об их утолении вами за соответствующую мзду.

Гербертов приподнялся со своей скамьи и поклонился ученому. И вновь принялся за мясо.

— Разрешите понять вас так, — сладко повел далее беседу Полоччио, — что вы, Александр Александрович, продолжите со мною путешествие, как далеко бы оно ни завело?

— Продолжу, — ответствовал без удивления и промедления специальный посланник Екатерины.

— Тогда вторая половина сей карты пусть вас не беспокоит временным отсутствием. Мне необходимо узнать у вас, какими силами и припасами должна располагать наша экспедиция, чтобы неспешно, с длительными остановками, пройти от этого города Тоболеска до страны Син. До города Кяхта.

Гербертов излишне спешно хватанул ножом мясо. Кусок отвалился до неприличия толстый. Проклятый ученый! Ни в Петербурге Императрице, ни по длинному пути к Тобольску он не говорил Александру Александровичу, какова будет цель путешествия. Говорил, конечно, околичностями, что попробует искать древние города и неизвестные народы. Но чтобы два года, да в положении путешествующих, об этом и разговора не заходило. На то, невиданное доселе предложение Гербертов мог немедля отозваться тем, что необходимо-де сыскать на то согласие Императрицы Екатерины. Гонец в Петербург, гонец обратно, да ожидание решения — вот и год уйдет. Тогда есть надежа, что проестся ученый италиец в сибирских весях и не солоно хлебавши повернет назад.

Только вот усмешка ученого больно понятлива. Точно просчитал он, о чем хочет говорить Гербертов. Точно! Ведь просчитал! И если он есть тот авантюрист Колонелло, о коем докладывал граф Салтыков, то в его карточной колоде тузов восемь. Если не все шестнадцать!

— Немедля, сударь, — виновато заговорил Гербертов, — на сей вопрос я дать ответ не могу. Понеже узнал я о целях ваших не за месяц и не за два назад, а за сей миг. Потому, с позволения вашего, должен я всё прикинуть и организовать не менее чем через неделю. Да и то, расчет станется весьма спорным. Тут нужно привлечь сугубо местного знатока.

— Господин Гербергов! — поощрительно улыбнулся Полоччио. — Ответствуй вы мне иначе, враз поимел бы я подозрение, что Императрица Екатерина послала в вашем лице соглядатая, а не ревностного помощника к исполнению моих замыслов! Впрочем, вы ведь из семьи европейской, просвещенной. Не русский дикарь. А потому сомнения нет, что вам требуется время на подготовку расчетов движения и всей хозяйственной части экспедиции. Ежели вы изъявляете согласие взять на себя сии хлопоты, то прошу к завтрему утру отписать в Петербург, Императрице и семье вашей, что мы начнем поход через неделю, и продлится он два года. За благое служение мне и европейской науке по окончании нашего путешествия вам будет оплачено пять тысяч дукатов и передана десятая часть сокровищ, от земли отринутых. То есть, прошу прощения, десятая часть древностей, буде таковые обнаружены будут! Древности те в вашей античной лавке фурор сделают. А вам — прибыток!

***

Егер после обеда возился в сенях, устраивая в них полки под посылки, полученные князем с обозом. Сам барин спал в теплом закутке у русской печи.

В проулок, услышал Егер, вошла лошадь. По ровному топоту копыт определил, что лошадь строевая. Вот беда! Снова барина сволокут на правеж! Ведь просил же его постепениться с баловством, пока обоз не угомонится.

Нет, надо было ему раздербанить факторию и порадовать инородцев товаром!

Хотя, как судачили Егеру местные купцы, таежные жители лишнего не берут. Народцы — люди праведные. И, ежели, при том расчете, что вел бездокументно, на словах, его барин, цифирь не сошлась и встал долг инородцев, то вина тому — алчная и сучья порода фактора Браги. Бают, он держал в должниках половину иноверческих охотников и всегда знал, кто из них и куда кочует. Тое знание требует не только ума и цифирных расчетов, но и доглядчиков. Коим тоже надо платить. С чего платить? А из той же, инородческой, шерсти!

А все же — доказывать воровство Браги али, положим, адъютанта губернатора Фогтова — себе дороже встанет.

И на чей сильный заступ надеется князь, Егеру не понятно. На себя, на силушку свою здесь надеяться точно нельзя.

За ровным копытным стуком недалече послышалось Егеру, будто топочут за первой лошадью вразлад еще лошадей с десяток.

Егер выглянул из сеней в огород. Через пролом в тыне легко скакнула крупная российская лошадь коричневой масти. Всадник, путаясь в стремени, подогнанном под высокого человека, сполз из седла наземь.

— Князь отдыхает, — поспешно сказал прямо в лицо низенькому приезжему Егер, — будить не велено!

— Да я бы и не стал будить князя, — признался незнакомец, — но его, вишь ли, парень, Императрица побудить повелела!

Незнакомец скинул на рыхлый снег подбитую лисой епанчу и предстал перед Егером в малиновом мундире гражданского служивого больших чинов.

А в проулок начали втягиваться уморенные обозным длинным ходом киргизские лошади, запряженные в сани. «Шесть возов, — определил для себя Егер, — шесть возов с крепко умотанной поклажей».

Нарядный незнакомец оглянулся на обозников.

— Ну, что стоишь балабаном? — низким шепотом прямо в ухо Егеру молвил приезжий чин. — Барина будить, поклажу, Императрицей ему даренную, снесть в амбар! Делай!

Егер от важного шепота смешался. Амбаров на осырке{4} барина, величиной с бабий платок, отродясь не было!

Тут в хлыновском, соседском заборе отошли наскось две широкие горбыльные плахи. В отверстие легко прошла Настасья Старая, в накинутом на махонькие плечи огромном меховом зипуне сына.

Настасья Старая, пряча сухие, угольком мерцнувшие глаза, поклонилась опоясно вельможе и ласково сказала Егеру:

— Ай, молодай! Совсем весна тебе голову обнесла! Вон амбары, вчерась подметенные стоят! Забыл, за сладкой ноченькой, что князь Артем еще с вечера велел складование туда вести? Абы через хлева поклажу не таскать, ломай, пожалуй, забор!

Настасья старая так же легко, как вошла, вернулась за отбитые горбыли высоченного забора.

Незнакомый вельможа кашлянул.

Егер махом подскочил к нему, поддержал за левый локоть, провел в сени и распахнул двери ихней малой горенки.

Князь Артем Владимирыч спал на широкой лавке, укрытый медвежьей полстью. Сладко храпел.

Егер, поймав сморщенное от мужского духа в избе лицо незнакомца, выскочил на улицу.

Возчики стояли возле притомленных лошадей. Егер хозяйским шагом прошел вдоль возов, хлопнул ближайшего кучера по плечу. Кучер от удара присел на коленки.

— Должно быть, в поклаже вино, — сообщил возчикам Егер. — А ежели в поклаже нет — веду всех в кружало! Как будем? Сейчас согреемся али работой согреемся, а винцом ромейским, ледяным, жар потушим? Опосля работы?

Передний повозочный невнятно гукнул и повел лошадь за узду к забору старовера Хлынова. Тогда Егер, подскочив к забору, отодрал две доски. Да повозочный — две.

— Будя, будя! — крикнул, поспешно спускаясь со своего крыльца, Хлынов. — Егер! Подмогни!

Вдвоем со стариком они оторвали перекладины и отвели в сторону, будто ворота, саженный кусок забора. Повозки тронулись к длинному, в угол рубленному амбару.

Теперь сзади стал командовать голос князя:

— Егер! Последние трои саней сюда, к дому подворачивай!

Егер послушно сам подвернул последних лошаденок к своему крыльцу, ножом подрезал веревки на клади. Кладь была ровной — на обеих санях лежало всего по пять одинаковых, крупной ткацкой работы мешков. Мешки были смазаны варом. Для корабельных, морских припасов тканы такие мешки. Трафаретной работой на черных мешках красным суриком было помечено их содержимое. Рисована или подкова, или гвоздь, удила, канатные зацепы, молотки.

Князь поднял на плечо первый мешок и зашагал в сени. Егер поднял второй и тут же уронил на снег.

— Они что — чугуна туда навалили? — с досадой на себя рыкнул Егер в лицо возчику.

— Не грузил, не ведаю, — скучно сообщил возчик и пошел к товарищам, таскающим поклажу с других возов в огромный амбар Хлынова.

— Молчи, дурак, — сказал Егеру появившийся рядом князь. — Раз ты, как мартовский кот, нынче и мыша не словишь, берем сей мешок обои. Взяли!

Когда за углы донесли мешок до сеней, князь тихим голосом сообщил:

— Заместо меченой поклажи, монеты там. Серебряные рубли. Императрица мне на Государево дело послала. Кому гукнешь — зарублю.

Егер на это подтянул живот, рывком выдернул углы мешка из рук князя, присел, крутанулся юлой, будто в резне подсекал коня, и мешок очутился на его плечах.

— Раз дело Государево, о том сразу уведомлять надобно, — хмыкнул Егер, — я один такой важный припас стаскаю, иди в избу, князь.

— Редко кому удается перетаскать тридцать тысяч рублей на плечах, — поддел Егера князь. — Повезло, теперь богатый будешь!

— Эх! — крякнул Егер, — богатство что борода: растет — колется, а дорастет — солится! Лучше век молодиться, чем под серебром горбиться.

Князь не отозвался на злую пословицу. Он утолокивал мешки с серебром в потайную ямину под русской печью. Ту ямину они еще загодя соорудили с Егером, сразу, как было получено Послание Императрицы.

Когда все шесть возов опростались и пустые санные повозки выкатили на дорогу, первый возчик подошел к Егеру.

Задрав голову с редкой бороденкой и глядя в лицо двухаршинного молодца, возчик попросил:

— Слышь, богатур! Нам твово заморского вина не надо. Дай, Христа ради, денежно! С Москвы идем, совсем проелись.

Егер кивнул и ушел в избу.

Возчики сгрудились у сеней и для чего-то сняли шапки.

Егер вышел и без обычной усмешки стал отсчитывать из кошля по восемнадцать новочеканных серебряных рублей. Отсчитал первый пай, протянул старшему возчику.

— Не возьму, — отпрянул тот. — Дай меди!

— Нету! — удивился Егер. — Деньгами по шесть дойных коров князь велел вам заплатить. Я и плачу! По шесть коров на рыло, а ты — рыло воротишь! Почто?

Возчики загудели. Первый возчик тогда помялся и доверчиво сообщил Егеру:

— А начну я за Урал-Камнем расчет вести сим серебром, скажут: ты, мол, — тать! И сгноят в колодниках!

— Отчего у вас за Уралом такая напасть, а?

Пятеро возчиков, заскрипев по талому снегу криво подшитыми валенками, отошли от говорящих.

Первый возчик помялся, помялся, потом извинительно сообщил Егеру:

— Да будто у вас в Сибири, на демидовских заводах, фальшивую серебряную деньгу в чекан взяли. И кто из Сибири такую деньгу везет — тотчас берут в кандалы!

Егер открыл было рот — выхаркнуть матерность, да опомнился. Эк Сибирь куролесит!

Он сбегал в избу, оттуда выскочил с кистенем, подвешенным под левую полу нагольного полушубка, прыгнул в сани и крикнул:

— Погнали в кружало!

***

В кабаке целовальник долго кусал серебряную монету, лил на нее царскую водку, потом начал счет.

Два часа Егер с матерным лаем менял сто двадцать новых императорских серебряных монет на медные алтыны да пятаки.

Рассчитался с возчиками, отпустил их на постоялый двор. Потом выпил две чарки горькой и, не предупреждая, дал целовальнику в рожу.

— За что? — претерпев боль, удивился целовальник.

— А не обманывай! — отозвался довольный Егер. — Ведь все равно обманул! Хоть на рубль, но — обманул! Ну! Бей меня, чего рожу корчишь?

Через полчаса, оторвав в веселой замятие шишку кистеня и отбившись от кабацких ярыжек вывернутой из саней оглоблей, Егер прыгнул на чью-то бесседельную лошадь и, хохоча разбитым ртом, поскакал домой.

В избушке важного вельможи уже не было, зато там на голой лавке сидел Хлынов. Старик говорил медленно, видимо, к разговору не готовился.

— А людей я тебе, князь, на это дело не дам. Сам пойми, не надо нам, по вере нашей, такой славы.

— Ну вот! Сначала поманил меня, а теперь — в кусты! Теперь ты меня пойми, сосед, нынче повернулось, что прорвы денег с тебя мне уже не потребно! Сам готов платить! И тебе за повозочные и упряжные изделия заплачу втуне, без свидетелей, под единую роспись. Одначе — кто же станет те повозки гнать? Кто станет курганы шевелить да вести поиск по урочищам и степным просторам? Тут без прорвы людей не обойтись! А у тебя в тайге внеерестровых людей — больше, чем у китайского богдыхана! Дай двести молодцов — каждому уплачу по двадцать рублей и отпилую часть добычи!

— Это я понимаю, — наклонил голову старовер, — это ты сделаешь. Но, однако, — кто же из наших польстится на могильное золото? Грех несусветный! Тут я в старые деревни приказ отдать — идти с тобой — бессилен. Прости, княже, что подвел тебя. Дак кто ж знал, что ты не извозом станешь дело налаживать, а попрешься в земли неведомые, да с риском? Я не оттого, что риск тот — голову положить, а тот риск, что лик нашей веры придется открыть. А оттого вред будет. Нам — разор и угон, а тебе — недоверие Императрицы. С обеих сторон — полный грех!

Егер не стал далее слушать спор, вынес на улицу ушат теплой воды, скинул рубаху и стал умывать кровоподтеки после веселой драки. Старовер верно сказывал. Князь же, по молодости лет, горячился. Однако князя понять можно. Ежели в приказано ему идти походом, незнамо пока — каким, но, видимо, с тем итальянским ученым человеком, то один в такой поход никак не пойдешь. Али с ним, вдвоем, с Егером. Пусть десяток походчиков наберется, через полтысячи верст войдут они в зём-ли неведомые, но не безлюдные. А в Сибири, как уже понял Егер, народы не считаны. И где они и сколько их — нет известий. Что им десяток незнаемых людей зарезать? Ничто. Эх, планты громадные, исполнение — мизгирьное!

Егер крепко утерся полотенцем, присыпал порошком из травы кровоточную рану на ребрах — кто-то успел чиркнуть ножом — и стал ту рану обматывать грубой, редкотканой китайской тканью — дабой.

«Двести молодцов набрать — это годится, — думал Егер. — Да где их, эти две сотни, возьмешь? Все мужики при деле. А стоит кому от дела отойти, податься с нами — всё! Им сразу — и розыск, и дыба, и каторга!»

За тыном шевельнулось что-то в сумерках. Егер вгляделся. Там, согнувшись, искал дыру для прохода староста конца городских древоделов{5} — Никодим.

— Эгей! — громко сказал Егер. — Шевели, чурбан, вичи крепче, разойдутся для прохода!

Никодим, видимо в спешке, послал Егера по матушке.

Глава 5

ИНСТРУКЦИЯ КОММОДОРА ОРДЕНА СВЯТОЙ ЦЕРКВИ РЫЦАРЮ ОРДЕНА ДЖУЗЕППЕ ПОЛОЧЧИО (КОЛОНЕЛЛО), ПИСАННАЯ РОМАНСКОЙ ЦИФРОВОЙ КРИПТОЙ «ЯВНОЕ — ТРИ»

«Надлежит тебе, брат и соратник, исполнить в поте и крови, а паче и до смерти следующее:

I. Войти в сношение дельного толка с людьми нашего посвящения, имеющими прочное и длительное местопребывание в государстве Московия, с целью получения от них finansundvekselsна исполнение Твоей миссии. Имена и местопребывание указанных Добродеев Ты должен держать только в собственной памяти.

II. По прибытии в главный город Siberia — Tobolesk — изволь составить к себе idealprofit отношение перед местоблюстителями и ближними к ним людьми. Притча о Твоих ученых способностях будет поведана местоблюстителям давно ранее. Дары в адрес лиц, нужных тебе, не должны содержать драгоценных металлов и денежных подношений, а быть, по притче, подарками ученого, безденежного человека.

III. На прохождение маршрута Твоей миссии следует набрать людей, тягловых животных, повозки и запас пропитания за счет денег, выделенных на то Святым престолом. Однако это будет плохим фактом для Его Ссвятейшества, ежели ты составишь превышение денег святого престолоблюстителя на двадцать пять prozentsот потребления. А посему Тебе следует пользоваться расположением Императрицы Московии и ее повелениями для ее же подданных о беспошлинном и безденежном сотворении явных дел по ученым Твоим занятиям в Siberia. Людей же для тайного деяния набирать Тебе по степени жадности их, с обещаниями дележа добытых сокровищ. Без garantusподенной или помесячной оплаты за труды. А только требовать труда за корм и напитки. Первая половина карты маршрута будет отдана тебе в Санкт-Петербурге братом и соратником под именем ТРИДВАОДИН. Вторую половину карты Тебе определено получить в главном городе Siberia — stadt, Tobolesk по истечении месяца марта. Ее передаст человек, каковой отзовется на parole, Тебе данный in Novopolis Latines.

IV. На Твой поход определен год времени. Золото и другие драгоценности земляных пирамид учитывать строго, с записью, под особый акт. Собирать и транспортировать драгоценности следует в Истинном виде, без поломок и проб. Через год, в окончании месяца март, наши братья и соратники будут ожидать Тебя в городе KJACHTA, на территории государства SIN. Они поклонятся за труды твои и отдадут десять prozentsот добытого Тобою в земле имущества в каких потребно Тебе деньгах. Но Мы уповаем на то, что Ты сам вернешь сии деньги в лоно Праведной Церкви и станешь сообразно уму и усердию своему исполнять долг истого миссионерского служения в той дикой стране. Для личной и поднадзорной траты своих денег во служение истинной вере нашей и согласно плану, благословенному Его Святейшеством по missions katolikos arbaits nach Siberia.{6}

V. Главное предприятие — установление веры истинной для вероотступников и заблуждающихся inSiberia— будет осмыслено нашими братьями и всей Церковью под сенью Богоматери нашей. Порядок того дела поступит к Тебе в письменном наличии с нашими братьями, готовыми отдать себя миссионерскому служению. Братья поступят в распоряжение твое в KJACHTA.

VI. Тебе, брат наш, предстоят труды, доселе малознаемые и в стране неизвестной. Но опыт нашего служения во славу честной и истинной веры показывает, чтобы Ты был сердцем тверд. Пусть не остановит Тебя во исполнении предприятия Твоего ни падеж людей, ни холод, ни жара, ни богопротивные местные обычаи. Уверен, что благословение Святого Отца, Его Святейшества Папы придаст Тебе силы многократные. Орден наш будет исполнять молитвенное служение во имя Твоего подвига во Славу католической Церкви.

Коммодор Ордена иезуитов, рыцарь Христовой Церкви, брат Лоренцо Риччи.

Подписано в год от Р.Х. 1762, в День Святого Августина, в присутствии всего собрания рыцарей Ордена».

***

Джузеппе Полоччио, в среде мало достопочтенных джентльменов Европы известный по кличке Колонелло — Полковник, отпустив за делом сопроводителя своего Гербергова, назначенного ему Императрицей русской, Екатериной Второй, перечел тайную инструкцию генерала ордена иезуитов, допил последний глоток теплого вина и улегся на широкой лавке. Ему было о чем размышлять. То, что обрусевшего в четырех поколениях Гербергова русская Царица приставила к нему соглядатаем, он не сомневался. Но, судя по его, Александра Александровича Гербергова, порывам характера, сим качеством он тяготился. Европа в нем не выветрилась, и соплеменников он инстинктивно уважал. Это видно. И к ним стремился. Это понятно.

А то, что, судя по фамилии, Александр Александрович был из евреев, не из жидов, а именно — из евреев, даже вызывало уважение. Он, значит, мог явственно доказать свое происхождение на пять тысяч лет назад. «Hebrev» — было коренное определение смысла его фамилии. Силен, Александр Александрович, ох силен. Ведь в евреях — Hebrev, как знал Джузеппе Полоччио, а уж тем паче — знал авантажный Колонелло из тайных и древних манускриптов, то есть в племенах «перемежающихся, перемещающихся», еще тысячу лет назад считались почти все народы Европы. Поляки, чехи, галлы, германцы, венгры, норманны и кельты, русы и прочие, и прочие… Ох, и воистину Великим было тогда, в седую старину, переселение народов!

Непонятно лишь одно, точнее, неявно в Гербергове выявлена пока страсть к богатству. Большому, нечаянному и легкому. Если таковая страсть выявится, он пойдет с Джузеппе Полоччио до конца. То есть, пойдет до обретения земных, могильных богатств, потом пойдет до страны Син и далее, через океан, кружным путем — в Европу. А это значит, что в России он оставит свою семью и вполне доходное дело. Но, как Джузеппе Полоччио слышал, семью Гербергова в этой темной державе обязательно казнят, за предательство хозяином интересов Государыни.

Казнь семьи он вынесет ли? Как сие достойно образованного европейца? Пожалуй, что да, вынесет, ибо в России и не таких низостей пришлось ему пережить. А вот вынесет ли Гербергов потерю своего имущества? Ибо в затеянной иезуитами экспедиции «ученый посланник» Джузеппе Полоччио должен был надеяться на удачу, а вот сидящий внутри его Колонелло привык всегда ждать подвоха. И оттого — надеялся только на себя. Ибо вертлявая жизнь авантюриста приучила его обязательно надеяться на плохое, ибо хорошее и так придет в хорошем обличье.

«Ученый посланник» поворочался на лавке, ложе было жестковатым. Приподнялся на локте, умело налил из неудобной позы половину бокала холодного вина из серебряного кувшина. Снова лег.

Впрочем, зачем ему отмерять судьбу почти русского человека? Свою бы не потерять в неуютной стране и в незнаемом деле.

Как сие имело место быть два года назад в Венеции.

В «доме любви» герцога Джиоли, сына одного из членов Совета Двенадцати Венецианской республики, еженощно шла крупная игра. Дамы и кавалеры общества играли в кости, в карты и в моментальную генуэзскую лотерею.

Колонелло же играл только в кости и осторожно выигрывал. Но то был опасный выигрыш. Под конец второй половины ночи, когда играющие достигали высоты возбуждения, телесного и умственного, Колонелло незаметно менял кости. Чудные игральные кости достались ему от спившегося и болезного московского купца, навсегда застрявшего в Венеции волею кредиторов. Как объяснил ему купец, давая бесплатный совет после бутылки дешевой французской граппы, сии кости резал житель Сиберии, далекой страны, что лежит на Восток от Московии.

Резаны игральные кубики были умело, так, что их грани, как притертые, ложились одна к одной. Тайна же каждой кости была простой и остроумной. Здесь, в Европе, фальшивые кубики утяжеляли свинцом в нужном месте. Русские же кости, наоборот, имели внутри полость. А внутри полости — густой тюлений жир. И если требовалось выкинуть победную «собаку», двенадцать очков, то следовало подольше кости погреть в руках. В тайных полостях костяных кубиков, резанных из бивней чудесных сибирских зверей «мамонт», как пояснил Колонелло русский купец, мерз или плавился тюлений жир. Физику этого таинства Колонелло не постиг, но «собака» в нужный момент выпадала, и в карманы авантюриста падал золотой звон.

Да, видимо, частые и явные выигрыши Колонелло не понравились хозяину дома. Герцог Джиоли лично держал банк игрового заведения и до бешенства не терпел убытков. А Колонелло часто лишал его сотни-другой дукатов. Причем за один вечер!

Игральные кости Колонелло тайком осматривали тертые проходимцы со всего света, но тайного шулерства обнаружить не смогли. Тогда дело утвердили на волшбу и ворожбу. Что означало тихую смерть в Свинцовой тюрьме — Пьёмболи.

В один проклятый вечер герцог Джиоли поставил вокруг Колонелло шестерых своих молодцов. И поставил в тот момент, когда Колонелло поднял шум по поводу насвинцованных костей заведения и бросил на стол свои.

После короткой и злобной свары молодцы Джиоли достали шпаги. На сей раз вальяжно удалиться Колонелло не удалось. Ранив двоих людей герцога еще в помещении, Колонелло шпагой пробился на улицу. Но тут в дело вступил сам Джиоли, известный дуэлянт. На его стороне оказалось четверо бывалых убийц, на стороне Колонелло только шпага на двенадцать дюймов длиннее разрешенного размера. Да пять лет работы учителем фехтования в Польше. Ни о том, ни о другом факте нападавшие не имели понятия. А для них опаснее был не размер шпаги шулера, а его опыт учителя шпажного боя. По неписаным правилам, учитель фехтования никогда не дерется на дуэли. А если ему предлагают тайную работу, то это всегда заказ на быстрое убийство.

Тяжело ранив еще двоих головорезов герцога Джиоли, Колонелло оглянулся на громкие крики. Со стороны Моста Вздохов к месту резни бежало человек десять. Столько друзей Крлонелло никогда не имел — значит, люди бежали на помощь герцогу.

Посему и получилось так, что герцогу места в жизни не осталось. Как он ни хотел оставить место для жизни Джузеппе Полоччио, по прозвищу Колонелло.

Герцог держался позади своих защитников, но тренированным глазом учителя стальной смерти Колонелло заметил, что при боевом крике у герцога на дюйм раскрывается изящный и смертно бесполезный кокетливый воротничок кольчуги. А под ним билась впадина яремной вены!

Вот тут-то Колонелло и воспользовался запрещенной длиной своей шпаги. Он отбил удар левого телохранителя, ложным выпадом испугал правого оболтуса и сделал «прямой, длинный, до конца».

Шпага Колонелло вошла точно между раскрытых сборок кольчуги в надреберную ямку Джиоли и натолкнулась на позвоночник герцога. Колонелло еще провернул клинок, услышал звук лопнувшего воздушного пузыря с кровью. Только потом вынул шпагу и побежал.

По бегущему застучали пистолетные выстрелы, но пули били вбок и царапали камни домов.

Ученый посланник Джузеппе Полоччио недовольно приподнялся на лавке. Сел. Заново пережил укор за тогдашний страх. Ему стоило сразу добежать до своей квартиры, снимаемой у вдовы капитана галеры. Он мог бы забрать документы и деньги, сообщить вдове для передачи друзьям — ловчилам, что с ним стряслось. А вместо этого он искал, словно заяц, место поукромнее и потише. И тем страхом запер себя в пределах границ Венецианской республики.

Границы республики Святого Марка после убийства герцога Джиоли закрыли быстро, за два часа. Хотя до французской границы, не мешкая, Колонелло бы мог еще добраться.

Страх загнал Колонелло в порт, в подземный кабачок «На галере». Здесь собирались самые ловкие и отчаянные люди со всего Средиземноморья. Из подземного помещения кабачка были ходы, мокрые и склизкие, в такие же неприглядные комнаты. Но в тех каморках, да за большие деньги, можно было пересидеть турецкое нашествие, не то что облаву венецианских сбиров.

Кликнув своему повару-франку, что вино мало греет тело и пусть тот приготовит горячего грогу еще, Джузеппе Полоччио стал невнимательно прибирать бумаги на столе. И возбуждать кусающие душу воспоминания.

Через три дня, выскользнув из потайной норы в залу кабачка, Колонелло обнаружил своего знакомого купца из Московии. Имя его звучало странно, не по-русски, а по-латински — Онисим, но купец божился, что он природный «сурожанин — русак». И что сие имя позаимствовали у русских «клятые ромеи», а не наоборот.

Купец здорово оплыл телом с тех пор, как Колонелло его видел последний раз. Лицо купца то наливалось кровью, то моментально серело. Дышал он с натугой. Часто клал руку на левую сторону груди.

Колонелло взял у буфетчика жареную рыбу себе и вареную птицу купцу. Вино выбрал красное: оно восполняет кровь. Когда быстро поели, купец, оглянувшись, приподнял грязную нательную рубаху. Повдоль левых ребер его груди шел широкий гниющий шрам.

— Один кредитор опознал меня и молча саданул кинжалом, — просипел купец Онисим. — Думаю, еще сутки, и меня хозяин сей харчевни «привяжет к якорю».

Хозяин харчевни давно уже наказал своим подручным трупы убитых или умерших в кабачке «На галере» смеха ради привязывать к якорным канатам стоящих в гавани кораблей. Поднять труп на готовый к выходу корабль считалось проклятием, а потому капитаны парусников загодя отправляли матросов в воду — проверить якоря. Если якорь был с «грузом», труп отвязывали и судно, перейдя на другую якорную стоянку, на сутки отсрочивало отправление.

Колонелло крикнул слуге принести еще вина и сказал твердо:

— Я позабочусь, Онисим, чтобы над твоим телом не пошутили портовой шуткой.

Московит отвернулся, якобы на шум, но Колонелло зорко заметил, что тот рукавом смахнул слезу. Ему отчего-то нравился этот неунывающий даже в смертной беде человек. И человек сильный физически, размашистый, всегда готовый пить и драться. Даже англы, на что уж нахрапистая нация, раньше, до раззорного несчастия купца, перед этим русским человеком уступали раза в три. В нахрапистости и скорости драки.

— Колонелло, — благостным шепотом сказал московский купец, — дай Бог тебе прожить до старости. Ведь тебе только тридцать?

— Догадлив ты, купец.

— А чтобы мои слова сбылись, поведаю я тебе бывальщину, как богатства добыть. И где. Я сам в тех краях побывал и золота имел поболее чем все ваши купцы. А уж богатств видел столько, сколько нет в твоей проклятой Венеции. Во всех ее подвалах.

Повар-франк поставил на стол перед ученым Джузеппе Полоччио горячее вино. Из горлышка кувшина приятно потянуло запахом трав и лимонной цедры. Ученый знаком руки отпустил слугу и подсунул под себя для мягкости побольше волчьего меха.

Услышав про несметные клады, Колонелло чуть было не выругал московского купца.

Подобную бредятину он слышал через день. И она была тем, чем была — бредятиной. Но купец, отхлебнув вина, взял со стола нож Колонелло и махом рассек полу своего старого азяма{7}. Засунул руку в образовавшийся карман, покопался в ветошной глубине и достал наконец сокрытое.

Это было золото. Очень старое золото. Но это был не кусок старого золота. Это была фигурка оленя. Ее отливал очень талантливый мастер. Олень изображен был в последнем, ликующем прыжке, каким он уходил от смерти. Мало того, что олень был мастерски отлит, он еще был разрисован мастерским резцом линиями мышц и затейливой упряжи.

Золотая фигурка имела размер в половину мизинца Колонелло, но отчаянно хороша.

Колонелло выпил свой бокал вина и облизал губы. Но жажда во рту снова проявилась.

— Это оттуда? — тихо спросил он купца, накрывая ладонью от чужих глаз удивительное изделие. — Из Сиберии?

— Оттуда. Из Сибири, — твердо произнес купец.

Колонелло незаметно взвесил в руке золотое изображение. Два венецианских фунта золота! Но не в золоте суть. Суть в чуде предмета. Колонелло знал в Венеции лично пятерых богачей, пожелавших бы немедленно купить сей предмет. Но дороги к ним, к покупателям, увы, перерезаны. Как глотка герцога Джиоли. Впрочем, здесь, в тайной харчевне, издавна обитает личный представитель известного в Венеции да и во всей Европе антиквара Ушера Купермана. Жид Мойша. Дошлый Мойша живет в каменном доме на Виа де Венедори, но собирает древние вещи для самых влиятельных владык Европы в самых темных и грязных притонах венецианской гавани.

Колонелло тронул рукой плечо купца, чтобы ждал, а сам прошел в чистую залу кабачка. У единственного окна и точно сидел доверенный человек Купермана — жид Мойша. За его стол никто никогда не садился без спроса, ибо коробчатый стол был не стол, а лавка ростовщика, менялы и скупщика краденого.

Колонелло уверенно сел напротив Мойши.

— Ой-ой-ой! — замахал тот руками. — Колонелло! Тебя ищут с ночи до утра и с утра до ночи! И сбиры со шпионами Совета Двенадцати два раза уже были здесь! Отойди от моего стола, хапес, а то меня заберут вместе с тобой!

Колонелло с удовольствием кольнул острием шпаги икру правой ноги притворщика. И без слов выложил перед евреем золотого оленя.

— Пять цехинов дам, — глянув на золото, прогундел ростовщик и потянул фигурку к себе.

— Пятьсот цехинов. И то мало! — Грозно шепнул Колонелло и пошарил концом шпаги ногу еврея. Но тот уже успел поджать ее. — Фигурка пришла из страны, что лежит далеко на Восток от Московии. В землях неведомых. Клянусь честью, твой ушлый и подлый хозяин — Ушер Куперман — даже не видел таких изделий!

— Видел, — совершенно спокойно ответил еврей, — это золото скифов. Да, оно редкое. Но я не держу здесь набора алхимика и колб, чтобы проверить, не свинец ли ты позолотил, Колонелло, чтобы обмануть бедного иудея. Десять цехинов, моя последняя цена!

Колонелло опешил. Что, купец-московит солгал ему? Про золото скифов, точно, слышали многие. Но кто его видел и взвешивал? И откуда в земле скифов золото? Когда, говорят, там только трава и кости павших животных! Может, и правда, в земле скифских курганов на северном берегу Русского моря лежит позолоченный свинец? Ведь половина золотых монет в Венецианской республике, что имеют оборот среди темных людей, есть свинцовые оттиски чекана, покрытые золотом!

Рука русского купца вырвала у ростовщика золотого оленя.

— Скифы жили от пределов государства Хина до пределов земель хунгарских и регинских! — тяжело, с передыхом заговорил московский купец. — И ваш город, Венедия, стоит на стволах дерева лиственница, что доставлены сюда из пределов Сиберии! Пойдем, Колонелло! Продавать эту вещь я не хочу. Я дарю ее тебе. Возьми.

— Но на золото этого пейсатого жида мы могли бы найти тебе врача!

— Лекарь мне не поможет. Особливо иноземный, — сказал купец. И непонятно добавил: — Эх, в баньку бы сейчас! Да квасу последний ковш внутрь! И уходить бы не страшно. Пойдем, я расскажу, где водятся эти золотые звери.

И купец рассказал. Как сбиваются по весне в далекой стране Сиберии приоружные шайки бугровщиков и едут на много миль от родных мест, ищут курганы древних народов. Как их, эти курганы, копают. И собирают золото, серебро, драгоценные камни прямо с костей покойников. Спокойным ужасом несло от купца, когда он растолковывал Колонелло, как надо разбирать кости людей в глубокой и темной яме, чтобы отыскать в рассыпчатой земле драгоценности.

Краем глаза Колонелло заметил, что сучий сын Мойша шепчется с хозяином подземного кабачка «На галере». Явно, велит позвать сбиров, гадский гад!

— Спрячь эту фигуру и никогда не меняй ее на деньги, — закончил свой рассказ купец-московит. — У тех народов, что уже давно засыпаны и забыты, этот олень приносил удачу. Я скажу тебе — какую удачу. Сердце мое колотит не в такт. И замирает в горле. Отходить начинаю… Скажу последнее… Фигура оленя — это придаток карты. Найди карту

Сиберии, хорошую, арабскую карту, и приложи на нее оленя. Где сойдутся рисованные на карте реки и горы, говорят знающие люди, будет нарисовано озеро названием… забыл озеро. Найди то место… у озера, которое обозначено копытом вытянутой ноги золотой фигуры. Там — клад… Огромный клад… золото, серебро… камни… и еще…

— Чей клад? — потряс купца Колонелло. — Кому его собирали? Кто собирал?

Купец вдруг замолчал. Его лицо стало синеть. Колонелло вспомнил, что в запашном, потайном кармане всегда носит спирт на опиуме, изготовленный для него Парацельсом. Этот настой вырывал из лап смерти любого человека. Только на пять минут, но — вырывал.

Колонелло выхватил из потайного кармана серебряный пузырек, сорвал пробку и влил всю жидкость в горло купца. Тот хрипанул, и глаза его изумленно открылись.

— Ты еще здесь, на земле, — сообщил умирающему Колонелло, — говори про клад! Чей клад? Кто охранитель?

— Клад? — напряг глаза купец — А!.. Это ты, Колонелло! Клад… этот собирали богам… Лет, почитай, тысячу назад. А то и две тысячи… Да боги, видимо, про него забыли… Или он им пока не надобен. Да, вот что крепко помни… тамошние люди… язычники, станут тебе говорить — взял, мол, клад в охрану дракон с огненным языком в пасти… Этому не верь… Но, ежели укажут, где в горе прячется дракон, — лучше туда не ходи… все!

Купец неплотно прикрыл веки. Потом открыл их снова.

— Колонелло… раз ты, чужак, меня хоронишь по совести и чести людской, а мои товарищи пожалели для меня две тысячи цехинов… чтобы вернуть долг… отомщу им. Укажу тебе путь спасения. Следуй ему… Видишь человека в одежде каменщика?

Колонелло чуть скосил глаза, ибо и здесь, в кабачке, даже днем могли обретаться шпионы Совета Двенадцати. Худой человек, видом простолюдин, медленно поглощал жидкое варево из рыбных остатков.

— Это католик… Иезуит, — из последних сил шептал московит. — Он мне предлагал помочь и даже вернуть меня на Родину. Только я отказался. Я — человек православной веры. Да и плата больно высока. Предательство веры и народа. Попробуй с ним столковаться. Ты парень еще здоровый. И ловкий. Эти азуиты, конечно, помогут тебе попасть в Сибирь. А уж там, если захочешь, всегда от них затулишься. Скроешься.

Тут купец забормотал непонятно, но ритмично, и Колонелло понял, что тот молится. Когда молитва кончилась, кончился и купец.

Не мешкая временем, Колонелло уплатил хозяину кабака серебряную франкскую монету за кусок железа. Привязал железо к теплому еще телу и проводил тело купца до потайного бездонного колодца, где ему придется упокоиться навсегда. С миром, без якорного посмешища.

А вернувшись в зал, Колонелло обнаружил за своим столом иезуита в одежде каменщика.

— Помолимся, брат, — обратился к нему худой и глазастый человек с резным лицом и тонкими губами. — Помолимся за грехи наши тяжкие. Расскажи мне о грехах своих, Джузеппе Полоччио, прозванием — Колонелло, и Господь, возможно, отпустит твои прегрешения.

— Помолимся, — вдруг согласился Колонелло, — помолимся за избавление души моей от тесных границ этой республики порока и зла. А мое избавление принесет твоей Церкви неисчислимые радости и богатства.

У иезуита открылся рот и расширились до пределов глаза. Он, видимо, хотел уличить Колонелло в непотребном погребении купца. Застращать и поживиться.

Но худой и тощий брат Витолино не ждал услышать от ужасного грешника о великой поживе для всей Церкви!

Глава 6

Когда специальный посланник Императрицы покидал избенку ссыльного майора, то после прощальных слов коротко сообщил о воровском намерении пошарпать у ссыльного майора. Сообщил, будто о чем обыденном, как нечто обыденное, передал в руки Артема Владимирыча два письма, сел на коня и ускакал в сопровождении казачьей свиты.

Артем Владимирыч разобрал в тусклом свете коптилки, что первое письмо было от отца — мать грамоте не умела, только цифирью знатно ворочала. А вот второе, долгожданное письмо — было от Лизы Трубецкой, нареченной и любимой.

Разворачивая письмо от Лизоньки, князь забыл про все, что его окружало. Сие письмо было первым от нареченной, пока он, князь, находился в ссылке. Оттого дрожали руки, и некогда было снять нагар с дымящего фитиля.

Конверт был плотно упакован. Артем Владимирыч, шипя бешеные словеса про малохозного Егера, искал по избе ножницы.

При тех поисках — малость остыл и начал думать. Например, о том, что намерился держать совет с Егером. Ежели б неделю назад ему передали навет о разбойниках, ни на миг не супротивился бы князь желанию размять кости в жуткой ночной резне. Но ныне, когда самой Императрицей доверено ему важное дело, бесчестно было бы отдать живот за десяток грязных шишиг.

Да, надобно собрать шаболье и уходить. Может, сегодня воры начнут потеху. Первый петух вот-вот прохрипит за полночь. Вдруг ноне ждать топоров и ножей?

Ножницы сыскались подсунутыми под матицу. Артем Владимирыч только надрезал жесткий конверт письма, как сенная дверь скрипнула. Шарясь без света, в избу мягко ступил огромный Егер.

— Что во дворах? — ровно спросил Егера князь Артем, убирая оба письма во внутренний карман мундира. — Гербертов сейчас намекнул мне о воровской шатии, намеренной нас пошарпать.

— Тихо во дворах, барин, — ответствовал Егер. — Я тоже сегодня о том воровском расчете оповещен. Но, вижу по лицу, ты, барин, ретираду готовишь?

— Ну ты, бесовран! А хоть бы ретираду! Риску раньше желал, теперь не желаю. Большое дело под ножи варнаков класть не намерен! И тебе потехи не дозволяю! Бери короб, укладывай!

Князь говорил зло и повысил голос от прилива крови. Оттого не услышал, кто вошел следом за слугой.

— Поспешать бы не надобно, княже, — раздался из-за спины Егера старческий говорок. — Нам тебе подсобить велено. Так мы подсобим. У люда нашего есть свой спрос к тем ворам, коих ты в гости ждешь.

Артем Владимирыч вытянул выше фитиль коптилки на земляном масле. Желтый свет осветил углы, дверь и говорящего возле двери. То был староста «деревянного конца».

— Здравствуй, Никодим, — в голос сказал князь. Таиться голосом застыдился, хотя воры могли подсунуть слухача прямо к позадкам избы.

Староста древоделов достойно поклонился старинным поясным манером.

— Никодим, — сказал ему князь Артем, — дело зреет убойное. Отсель резону не вижу мастеровым в крови руки мочить. Пока еще воло- детелем здесь Мятлев, Губернаторовы послухи ему о том донесут и вас как бунтовщиков возьмут в железо. За нарушение указа о безоружии простолюдинов. Не голой же рукой ты собрался воров гонять?

Егер прокашлялся:

— Стало быть, батюшка барин, Никодим не от себя пришел. Выборный он к твоей милости от ковалей, древоделов и торгашей. Им всем спокой надобен, а не топорники в ограде.

— Так, — подтвердил староста Никодим, — выбран я послом к твоей милости от городового общества. Видишь ли, княже, еще до тебя, пять годков назад, так же с обозом, прошли в город воры Митьки Приобского. Нас Губернаторова стража насчет топоров стреножила, а сама по кураям разбежалась. Воры взяли посады на поток, пожгли их и рвались в кремлину. Насилу толстобрюхие тогда пушками отбились. Мы же горя поймали до хлебала. Теперь общество решило того не допустить. На сходе народ наш выбрал тебя воеводой. Верховникам же того не доложили. Им недосуг до народной крови, они в Россию отбывать наладились.

Артем Владимирыч с тех слов опустился на табурет. Как же так? Кто мог язык распустить о его, князевом, возвышении из ссыльных до Императрицей поименованного генерала? Губернатор Мятлев о том один догадывался, но не знал! Ежели он сболтнул, ох и боек губернатор! Скотина! Народ против воров подзужил. И князя к народу хитро пристроил. Мало того, сквозь пальцы посмотрел на давно запретное русское вечевое право народа избирать непременно князя воеводой над ополчением.

Ловок Мятлев! Ибо, порезав и поковав воров, князь Гарусов тут же попадает в разряд людей вне закона. Что с того, что от воров отбивался! Сам на сам с ними хоть годами воюй! Но народ в то дело не влеки! Это же бунт!

— Бунт, значит, спроворили? — горько брякнул князь Артем. — И меня, значит, в заводчики записали? На виселицу меня, значит, готовите? Это кто же такой мудрый так порешил?

— Не кипи душой, княже! — спокойно молвил Никодим. — Тебя никто и не просит на белом коне вострой сабелькой махать. Всего-то от тебя требуется милость. Головой кивни, что согласен. А мы далее сами пойдем с Божьей помощью.

Егер зло хохотнул в кулак. Князь Артем встал с табурета.

— Это ты к чему гнешь, староста? К тому, что я согласие дам на резню, а сам, как наш губернатор, в кусты залягу?

— Заляжешь, княже, — елейно молвил Никодим. — Тебя ныне беречь требуется почище того губернатора. Нам то ведомо. Да ты за совесть свою не майся. Отмолена твоя совесть. И началие твое над нами отмолено.

Князь Артем ругнулся татарским черным словом.

— И я тоже так говорю, — быстро ответил староста. Но немедля притом перекрестился. Больно уёмист был матерный заряд. Противобожен. — Ты ведь, княже, в заблуду введен незнаемым лицом. Тебе, поди, сказано, что воров всего два десятка с обозом просочилось?

— Оно так! — встрял Егер. — Так было сказано. Я свидетельствую! А что, воров поболее?

— Две сотни нами насчитано к нонешней вечерне. Сотня в городе по затынкам набата ждет, да еще сотня стоит за посадами, на берегу Тобола. Вот те уже не воры. Конная джунгарская сотня. Они грабежам от Чингисхана научены. Проворят набеги от Зайсана до Оби. Тем и кормятся. Так что, княже, есть тебе самый резон знамя поднять, но самому от него в сторонку отойти. И по причине важности твоей жизни, и по причине заступничества за наши души. Когда мы тех варнаков порежем да повяжем, ты один сможешь нас от гнева Императрицы заслонить. В том тебе вера.

В сем месте резкой беседы Артем Владимирыч, горя гневом, все же отметил слова Никодима о джунгарской сотне.

— Повтори, старче, о джунгарах.

— Повторю. Тому лет двадцать назад джунгарские татары к нам последний раз добралась. В тот раз мы молодого их вождя — Акмурзу — сильно обидели. Долго они на Тобольск не ходили. Забылись и нами их обиды. А ныне, видать, их кто-то осознанно направил в наши края. Ищут они нашего добра или важного для непонятного торга человека. Всегда так подлые кощии проворят свои делишки. Опять пора им кровя пустить. Для уроку.

— Так. Понял. А что, бояре в крепости не ведают о сей сотне барымтачей?

— Знают. Ведают. Вот и загородились в кремлине к ночи. Наши купчишки к сумеркам стаскали туда свои прибытки. Жен да стариков с детьми за кремлевскую стену спровадили. А сами возвернулись. При пищалях. Твоего слова ждут. Так есть твое слово, княже?

Смутная догадка о вооруженных кочевниках, запросто ходящих от Китая до обских пределов, не давала князю Артему направить мысли на предстоящую резню. Да еще полезли совершенно черные думки.

— Егер! — резко спросил князь. — А как же нас о том черном деле не предупредил сосед наш, кержак? Калистрат Хлынов? Поди, тайно съехал двоеперстец?

Егер замялся. Переступил ножищами в старых ботфортах князя. Оглянулся на старосту Никодима. Потом прогундел вымученно:

— Так точно, барин! Съехал!

Никодим выпучил глаза, поняв, что есть тайное намерение у князя в делах с кержаками. Попятился в сени.

— Никодим! — крикнул вслед Артем Владимирыч, — передай людям мое слово! Но заместо меня в ряды встанет Егер. С моей саблей да в моей же шапке! Знаком встанет! А я же порублюсь простым воином!

Благостно крякнув, Никодим убежал во тьму, хрустя ломаным тыном.

Князь Артем потер загривок. Походил, не глядя на Егера. Тот поджал подбородок, но глаза долу не правил. Смотрел как бы усмешливо.

— Чего пялишься? — не сдержал гнева князь Артем. — Смеешься, что князь поверил раскольнику, честь ему преподнес на ладонях? Так за то, знаешь?..

Егер несуетно нашарил на спице богатую волчью шапку князя, надел. Из припечной щели достал княжескую саблю. Провел рукавом по лезвию, тусклому от крепости стали. Только потом буркнул:

— Не изрос ты еще, барин. Больно горячишься по своим годам. Калистрат Хлынов со товарищи уже отжимают тех джунгар от речной поймы. В городе сполох загудит, тогда и они начнут нехристей меж дерев распинать.

Услышав сей выговор себе от слуги, князь Артем опять ругнулся. Но на свой счет. Достал из щели под матицей полосу бумаги с тайным паролем к нему Императрицы Екатерины. Махнул Егеру рукой, сунул в проемы душегрейки два пистоля.

Егер матерился нешуточным лаем в дверях, подгоняя князя. Артем Владимирыч даже не огрызался. Быстро перекинулся в чистую рубаху, старую бросил на пол. Сдернул с пальца обручальное кольцо древнего, зеленого золота, бросил его в кованый из оружейной стали древний же ларец. Туда же бросил письма от отца и от Лизы — все свое богатство. Захлопнул ларец на потайную защелку и понесся за Егером из избы в огород.

Далеко, верстах в пяти от окраины города, порывами шумел людской гомон. Иногда ржали кони. В ограде Хлынова мелькнуло бесстрастное лицо бабки Старой. Она отвязала коня и толкнула его в открытые ворота.

Раскланиваться времени не имелось. Князь Артем на бегу сунул Настасье Старой драгоценную шкатулку, закинул ногу в стремя и татарским ходом, на одном стремени, вылетел на приречный тракт.

Воровская сотня брала город старым приемом — «опенками». Три, пять, много — десять варнаков — вдруг, по свисту, явились из тени в разных частях города. Немедля вознесся к безлунному небу матерный вой. Затрещало.

Тупые удары злых топоров в приворотные заплоты подняли заждавшихся резни жителей. В трех местах нижних кварталов заплясали языки пламени. Томно, без охоты, наливался звуком набатный колокол нового, каменного Вознесенского храма. С колоколен Троицкого и Николаевского храмов стекал в низ города неуверенный отголосок малых колоколов.

Егер, проводив князя, понесся по улицам на своем русском коне в сторону огня. Огромную волчью шапку князя Артема, что сидела на голове Егера, люди узнали. Из темных оград резво посыпались тонкие бревна. Старики тащили вязаные лыком сучковатые козлы. Бревна падали на погорбки козел, и квартал вмиг оказывался загороженным рогатками. Воровской наряд «опенками» оказался неудачным. Поняв, что попались, «опенки» стали пробиваться кровью в большую стаю.

Егер посверкал княжеской сабелькой лишь для знака. Потом приладил ее к седлу в походные петли и выдернул кистень. На него бежали трое темных мужиков. Один, передний, копьем держал дрын. На конце дрына точеным краем сверкнул кованый топор. Отбив кистенем саморобный бердыш, Егер махом опустил шипастое ядро кистеня на шапку вора. Голова татя звучно треснула.

Второй топорник повернул и побежал вдоль забора, а третий, пьяный, сопя матерности, колол лошадь Егера перекованной в пику косой. Егер дал петле кистеня скользнуть с руки. Полупудовый снаряд, отпущенный лететь, ударил варнака в грудь. Тот грохнулся в снег, подняв валенки. Егер, нагнувшись с седла, вернул кистень в руку. Огляделся.

— Князь Артем! — пронесся по-над улицей условный крик бьющихся с ворами горожан.

— Князь! Князь! — донеслось из других концов.

В огороженные рогатками кварталы из домов летели факелы. Стало светло. Воры свирепо визжали. Горожане зычно перекликались уличными прозвищами, ведая новости о живых и убитых соседях.

На легких санках, с тремя молодцами, подкатил к Егеру староста Никодим.

— Половину варнаков уже положили! — крикнул он. — Другие успели пробиться во двор купчины Бредова! Залом из бревен валят! До утра их не возьмем — станем повытчиками!

Егер завернул коня вслед саням. Если воры раскатают в залом огромный купеческий дом, их оттуда придется доставать только пушечным боем! А откель у народа пушки? Придется людишкам самим притворяться ядрами и гибнуть скопом. Худо!

***

Купеческое подворье стояло «покоем» на целый городской квартал. Три стороны занимали кирпичные постройки. Дом купца, до первого этажа, тоже был сложен из кирпича. Бревенчатый верх дома воры уже раскатали в залом. Образовалась нешуточная крепость.

— Купец где? — крикнул Егер.

— Здеся, — ответил тонкий голос возле стремени.

— Купец, — отбросив чины, сказал Егер, — ведь придется хоромы твои палить!

— Ты, молодец, только воров не погуби сверх штата, — отозвался низенький купец Бредов, известный всей Сибири своей тороватостью, — режь по душе, но двадцать человек мне отдай. Они мне и дом вернут, и поживу!

Егер сообразил, о чем просит купчина. О нереестровых рабах. Гоже!

Он соскочил с коня, схватил двух суетливых горожан и приказал сносить к самоделковой крепости жир, масло и паклю.

Воры из-за бревен видели огненное уготовление. Оттуда было донесся крик: «Помилования!», но кричавший тут же всхлипнул и засипел.

Егер напряг горло. Орать сквозь людской лай и грохот бревен пришлось с надсадой.

— Браты разбойники! — проорал Егер. — Купец Бредов, от милостей своих и с согласия городского общества, просит пощадить первых два десятка воров! Мы согласные на то, как защитники живота и подворий горожан! Кто из вас вперед к нам прорвется, тот живой! Остатные могут молиться! Погибель остатным огненная!

И махнул рукой. В загородку к ворам со всех сторон полетели факелы, оставляя жирные следы копоти. Среди воровского люда завертелась поножовная свара. Со вскриками рвались через бревенчатый накат перебежчики. Их били вдогон свои, топорами и дубинами.

Егер пробежал по дуге возле купеческой хоромины, подталкивая в спины мужиков. Человек сорок горожан, заревев от калечной истомы, кинулись на залом. На встречный бой. Егер бежал на бревна впереди городского люда. Кистень бешено крутился в руке.

Князь Артем скакал наметом по снежной целине, держась ходом на приречные заросли. Конь резал ноги о протаянный наст и бесился под седлом. Справа на косогоре, увидел князь, прорвали тьму три узких огненных языка. Погодя донесся слитный удар вьючных пушек. Ухо сразу уловило гортанные, нездешние вопли. Князь Артем повернул коня прямо на лед речки. Скотина стала чиркать лед подковами и перешла на шаг.

Пушки саданули вновь. «Ай, как неугодно, — ругнулся про себя князь, — ведь хлынут как раз на меня ордынщики!»

Только подумал, над близким берегом размахались две белые тряпки и прогундели русские голоса:

— Княже! Сюда, княже!

У края льда князь Артем спешился, отбросил повод. Его подхватили ловкие руки из темноты. Другие руки помогли князю подняться на снежный увал. От города донесся рев сотен людей. Князь оглянулся.

Над купеческими подворьями полыхнуло и опало пламя. Снова донесся разноголосый вой. В городских посадах воры богоматерно молили о пощаде.

По протоптанной в снегу траншее к Артему Владимирычу придвинулся кержачий вожак Калистрат Хлынов. В руке у него теплилась свеча в слюдяном стакане.

— Во здравие, княже! — положил старовер два пальца на отворот тулупа. — Заждались тебя, батюшка. Порешаешь всех магометан положить али как?

— Будь и ты здрав, соседушка, — строго ответил князь. — Есть во мне сомнение, что джунгар резать надо. Будут еще гожи для наших дел. А потому, скажи мне, Хлынов, можем мы их в полон обрести? Сил хватит?

Старик замялся. Огляделся. Трое здоровенных молодых кержаков в овечьих, старой дубки тулупах отошли от них прочь.

— Возьмем, князь Артем, полон, как не взять?! Да только не весь ертаул. Малость кощиев мы уже покалечили, тебя дожидаясь. А начнем с бережением бой вести, своих людей много положим. Одначе, как прикажешь, князь. Скажешь лечь в резне — ляжем.

— Прикажу так. Пушки пусть пальнут еще раз. Потом застыньте. К отряду джунгар вышлите перемирщика. Толмача. Пусть орет, что князь Гарусов с ихним мурзой сам говорить станет!

Старик посветлел ликом и зычно крикнул своих ближних. Парни прослушали приказ и побежали в разные стороны, челюпкаясь в снегу.

Пушки пальнули снова. Потом стихло. Среди черных конников, увязших на поляне, появился длинный человек в русской шапке. Он орал им на киргизском наречии енисейских людей, но его, видимо, поняли. От конных людей отделились три верховых, пустили лошадей в сторону князя.

Подъехали. Князь Артем локтями проверил, на месте ли пистоли. Хотел тоже прыгнуть в седло, но передумал. Пошел пешим к трем всадникам, высоко поднимая в снегу ноги. Передний из джунгар, в черной лисьей шапке, неспешно покинул седло и утоп до колен. Потоптал ногами снег, потом двинулся встречь князю.

Сошлись. Лицо джунгарина было изрезано морщинами, но явственно выделялся тонкий сабельный шрам от подбородка до левого уха. Как знак власти, на левой руке предводителя узкоглазых воров тускло отсвечивал круглый золоченый щит, вроде немецкой супной тарелки.

В висках князя Артема застучало — на древнем золотом щите был выбит знак суров-надсмотрщиков — крылатый Шем с изготовленным к убийству божьим оружием. Князь Артем был из суров, сию аллегорию знал, вожак кощиев — нет.

Посему, решил князь, переговоры надо стремительно двинуть до злого кровопуска джунгарских всадников. Иметь вожаку показно, при себе, без понятия сущности сей жуткий и древний знак — каралось смертью. А ежели этот кощий имел знак надсмотрщиков с понятием да взял его силой — тоже смерть. Только длинная, с помощью рукастого Егера.

Князь Артем сощурил глаза, удерживая бешенство, спросил у вожака супротивцев его имя и чьего он рода. Говорил князь по-татарски, ловко и с вывертами. Как вальяжный татарин больших чинов.

Джунгарии удивления говору князя не показал, однако совершил малый поклон:

— Акмурза — Белый Вождь меня зовут. Из рода Найман. Наша тамга — пиринши. Палка по-вашему. Древний род. Какой ты князь и какого рода?

— Князь Гарусов. Из рода Гедеминовичей. От Ордынских великих ханов.

— Чем докажешь? — подозрительно сощурил глаза Акмурза, оглаживая саблю.

От своры его людей тотчас донеслось складное и тонкое визжание стали, выскребаемой из ножен.

Князь Артем вынул двухвершковый кинжал древней, дамасской еще работы. Обжал рукоять кинжала всей пятерней и вытянул руку. Лезвие смотрело вниз.

— Долгорукий! — сказал князь и убрал с рукояти большой палец. — Кончак, — и убрал с рукояти палец указательный. Три его пальца теперь держали рукоять оружия.

Акмурза расшеперил глаза. В глуши сибирских окоемов, по его сознанию, русский человек не мог знать древнего и смертельного правила поминания родословной.

Князь малость помедлил. Он сомневался, что степные люди восточной окраины знали великие рода Месопотамии.

— Сур Ак Кан, — сказал князь Артем и выпрямил средний палец, — Шурукан — по вашему говору. Ас-Сур-Банипал, — медленно выпрямил князь безымянный палец.

Теперь кинжал висел в его руке на одном мизинце.

Смысл такого испытания по именам родоначальников был в том, что человек с обнаженным оружием не мог ошибиться. Ежели он врал, но палец убирал, то его убивали за ложь. Ежели не мог назвать родоначальника третьего или четвертого колена, кинжал не падал из его рук. Тогда убивали за обнаженное оружие.

— Сар Гон Великий! — выкрикнул Артем Владимирыч и отвел мизинец.

Тяжелый кинжал по рукоять вонзился в снег.

И в снег прямо с коней попадали воины Акмурзы, Белого Мурзы, вождя древнего, русским людям вполовину родственного племени.

— Ат-татати! — неожиданно вскрикнул матерность старый кержак Хлынов. И тоже пал на колени.

Акмурза трепетно взял кинжал князя Артема, перерезал им сыромятные ремни, что держали круглый золотой щит на левой его руке. Согнул колени и подполз к ногам князя Артема. Протянул ему знак власти:

— Возьми мою жизнь, великий воин, и жизнь моих людей! Или повелевай нами до скончания времен! Этот щит мой прадед, Суюккан, снял с мертвого сурожанина. Его крови на мне нет! Клянусь Нибиру!

Артем Владимирыч аж побледнел от древности клятвы. Сим словом Акмурза показал ему, что они — точно одной крови. Может, только чутка разбавленной!

— Пусть будет так! — провозгласил Артем Владимирыч и принял золотой щит. — Эй, люди! Юрты ставить, мясо варить! Пир во имя мира!

От леса донеслось русское «Ура!».

Джунгары ответили своим: «Хурра!» И две ватаги сошлись здороваться.

— Так бы и я каждый день воевал, — сказал голос сзади князя.

Князь обернулся. Специальный посланник Императрицы, Александр Александрович Гербертов, в воинском наряде, но без оружия, растягивал губы в поощрительной улыбке. За ним стоял Егер и студил снегом обваренную горячим маслом левую руку.

— А ты, князь, все же узнай у Акмурзы — кто его снарядил в поход на Тобольск, — велительно сказал Гербергов. — Поелику считаю, что попал он точно посеред нашего плана не случаем, а по навету.

Услышав в неправильной русской речи свое имя, а по тону поняв, что второй человек хочет командовать светлым и могучим воином, коему только что был передан знак великой власти, Акмурза отмахом правой руки вытянул из ножен клинок сабли. Сделал полушаг назад.

Князь Артем, уловив намерение джунгарина, поднял глаза на шапку посланника Гербергова. Сказал мутным голосом:

— Шапку сними.

Глаза князя наливались белесой бешеностью.

Гербергов, мигом глянув на отодвинувшегося Егера, подогнул колени и сел на снег:

— Ваше сиятельство! Извините, в горячке боя захмелел.

— Охолонись! — сухо посоветовал князь Артем и шагнул к лесу, положив руку на плечо Акмурзы.

— Да, — тихо сказал Егер, — вот так и меня пару раз чуть не зашиб. Древняя кровь!

Гербергов вразумленно промолчал.

В лесу стучали топоры, и на снегу вставала во весь яркий зеленый окрас огромная гостевая юрта Акмурзы.

Глава 7

Императрица Екатерина Алексеевна, выпив в спальной комнате крепкий кофе, переменила ночную рубашку, надела поверх свежей ночнушки белый гродетуровый капот, белый же чепчик и перешла в кабинет. Секретарь к тому времени подготовил надлежащие к подписанию бумаги и удалился за дверь.

Бумаг на столе лежало три. Екатерина Алексеевна было макнула перо в чернильницу, но руку придержала. Согласно протоколу, подпись должна теперь быть так: «Екатерина Вторая». Очень не нравилось Императрице, что она — вторая. Вчерась на куртаге, за картами, граф Панин, первый министр двора и личный воспитатель наследника престола и сына Императрицы — Павла, подробно и нарочито терпеливо, при высоких гостях, описал ей, зачем нужно приставлять к имени досадное прозвание. Екатерина прикрыла тогда лицо веером, дабы граф не заметил гневной бледности лица свой повелительницы.

— Вторая! — фыркнула Императрица и стала перекладывать бумаги, ждущие наложения руки. Думала.

Первая бумага направлялась в пределы Германии. Короля Фридриха Второго внезапно уведомляли, что герцогиня Ангальт-Цербстская, которая имеет счастье быть матерью нынешней Императрицы российской, теперь от даты письма и до скончания лет жизни будет получать, исключительно в пределах своего княжества, российский пансион, определенный в размере 15 000 ефимков в год. Или, по немецкому расчету, 30 000 риксталеров. Ежели герцогиня Ангальт-Цербстская, сиречь — мать Императрицы, пожелает жить за пределами своего княжества, то пансиона ей не платить, даже ее доверенному лицу, буде таковой найдется в пределах княжества.

Больно скора на жизненные утехи была матушка российской Императрицы. Не успела дочь согреть престол, как матушка стала приторговывать обещаниями дворцовых званий, царским бельем и слухами. Граф Панин, доложивший Императрице про сей конфуз, посмеялся. Но меж смешками сказал, что звания и белье — товар безвредный. А вот шпионство под видом слухов — товар вредный. Для России. Посоветовал тишком отослать мать в Париж. Глаза первого министра двора при том не смеялись. Были сухи и глядели волчьим взором. В Париже мать Императрицы, княгиня Иоганна-Елизавета Ангальт-Цербстская, благополучно скончалась.

Императрица передернула плечом:

— Wervolf! — фыркнула, но много тише.

Тут же вспомнила больные глаза покойного отца, князя Христиана Августа, военного коменданта города Штеттин, получавшего не в срок и не разом всего 3000 риксталеров в год. Ай-яй-яй! А ведь на те деньги они семьей как-то жили!

«Екатерина», — вывела Императрица черною чернилой на листе под письмом и, морщась, добавила после имени римскую цифирю «II». И только после подписания вдруг спохватилась. Как же так? Ведь сей бумагой полагалось от ее имени и поручительством платить деньги мертвой! Екатерина быстро оглядела пустую комнату и снова глянула в бумагу. Ей-ей, так и написано! Только вот дата стояла несуразная: второй день после ее восшествия на престол! Екатерина перевернула лист. На задней стороне стояла закорючка, коей они с первым министром уговорились помечать бумаги интимного и конфиденциального свойства. Понятно. Граф Панин нашел лазейку тайно уплатить своим агентам!

Фыркнуть на сей раз Екатерина не собралась — духу не хватило от прожженной наглости тайных дел.

Вторая бумага, в том же большом размере и штучной датской выделки, направлялась от имени Императрицы на Юг, в армию графа Румянцева. Для передачи турецким послам, коих Румянцев зло не пущал в пределы Российской империи. Сей политики молодая Императрица до конца не смыслила, но по женскому наитию чуяла, что с послами поступают мерзко. И нарочно не пущают под императорские очи.

Тот же Панин вчерась сказал на сию оказию, что раз в государстве армия есть, застаиваться без дела ей опасно. И стал держать паузу после сего поучения.

Императрица поняла, что Панин вредно и принародно намекает ей на гвардию, много способствующую перемене русских правителей. Намек тот был плотно прикрыт намеком на скорую войну с турками. И так его поняли сидевшие, кроме Панина, за зеленым столом с Императрицей, послы Франции и Англии. Послы и точно за картами не засиделись. Извинились многими трудами и ушли из внутренних покоев Екатерины. Ушли немедля извещать свои дворы о будущей баталии России над Турцией.

Будущую войну пришлось Императрице подписать. На сей раз письмо с римской добавкой к своему имени Императрица подписала, будто таракана со стола смахнула. И принялась медленно честь третье, особливо неприятное ей послание в Польшу. Погодок российской Императрицы, потомок древних разоренных смутами и войнами великих шляхетских родов, князь Станислав Понятовский, давно и до странности терпеливо льстился к Екатерине насчет брака. Династического и плотского одним махом.

Стало жарко под капотом. Екатерина ослабила пояс капота, пустив прохладу на живот. Вспомянула, как, еще не обретя престола, будучи лишь инструментом получения наследника для империи, то бишь только принцессою, Екатерина испытывала странное и до злого мужского бешенства настойчивое желание красавца Понятовского.

Иной раз, особливо в короткое ночное свидание, принцесса, опять же нутряною своей сутью, чуяла, что в утехе с нею у поляка нет правды и объятия его будто узит другой, сухой и жесткий человек.

Такое чувствование с нею уже бывало, когда по приказу гром-бабы, Императрицы Елизаветы Петровны, к Екатерине входил несколькими ночами бойкий на людях граф Салтыков. Входил мимо законного, но не амурного принца и мужа Петра Третьего. Теми ночами граф Салтыков только показывал бойкость, а сам же, то молодая принцесса кожей ощущала, дрожал не от заветной мужеской страсти. Трусил тогда граф, поспешно творя наследника Российского престола. Мимо законного, но слабого на низ супруга принцессы Екатерины.

Вот же, поспешно сотворил и поспешным оказался мальчонок Павел. Тьфу ты, черт тебя обнеси!

Екатерина хватанула серебряный колокольчик — вызвонить секретаря. Вызвонила. Молодой талант-секретарь из нового, Петром Первым узаконенного рода, не из старых дворян, а из купцов, тихо вошел в кабинет, вихляя бедрами.

— Известно ли нам, Теодор, где сии дни пребывает польский князь Понятовский?

Секретарь Федор до пола свесил кудри парика, бойко отряхнулся от поклона и потом торжественно объявил:

— Известно, Катерина Алексеевна. Сей поляк движется по градам польским, союзников ищет. У них там шляхеты сейм изволят собирать опосля весенней страды. Как докладывали его сиятельства графа Панина доносчики, к июня первого дня тот сейм должен быть собран.

— Стало быть, у нас еще есть время три недели, дабы с данным посланием не спешить?

Екатерина показала секретарю третью письменную бумагу, ею еще не утвержденную.

— Нет, Ваше Величество, — проговорил глухо секретарь, ибо снова кланялся и голос его шел из-под волосьев парика, — почту слать надобно немедля. Нынче. Курьер ждет!

Екатерина заметила, что секретарь Федька, плут, теперь ее величает, а не фамильярствует Катериной Алексеевной. Отвернувшись от доверенного шпиона графа Панина, Екатерина махнула кистью руки. От захлопнутой секретарем высоченной двери в кабинет Императрицу обдало коридорным воздухом с примесью воска и кухонного жира.

— Ком цум Тойфель!{7} — Вроде как бы вослед секретарю прикрикнула Екатерина и сморщила левый угол губ. Это, конечно, хорошо, что ее считают дурочкой. Но хорошо было первые полгода после восшествия ее на престол, когда требовалось высматривать, вызнавать истинные лики приверженцев ее утверждения на Российский престол. Лики те оказались и плутоваты, и грязноваты. Обратной, лаковой, значит, стороной были повернуты они к принцессе Катерине, когда она собирала партию для битвы за престол. Да, потом стали плутоваты и грязны! После обретения Екатериной великой власти! Вроде как у того же Понятовского. Полезла из Станислава грязь что в делах, что в письмовниках.

Станислав, бешеный поляк и тупой ночной куртизан! На что ее взять хотел, когда под ночной шум пьяных гвардейцев, еще празднующих занятие Екатериною престола Российского, требовал немедленного совместного похода под венец. Мол, ты, Катерина, получишь за мною Польшу, предмет семивековых притязаний России; мол, тем браком сразу будет вынута заноза, колющая Россию прямо в глаз от имени всей Европы! Мол, править станешь ты, а я стану только войну объявлять да бумаги подписывать. Мелочи мелкие, мол, творить. Тебе тихонько помогать.

Известно ныне Екатерине, известно доподлинно, откуда взялась такая искрометная прыть у Понятовского. И кто его подряжал искры выбивать из сердца молодой Императрицы, тоже известно.

То творила извечная католическая жадность папской Церкви. Жадность до людских душ, проживающих на огромных территориях, что, быть может, и угодно Богу. Но жадность до богатств земных Богу не угодна, а глядикось, и ее спешат утолить западники!

Екатерина перекрестилась поспешно и замерла с ужасом. Крест она положила на западный манер, слева направо! Императрица встала с кресла, обошла стол и направилась в угол кабинета, где через узкую щель в бархатной занавеси на нее смотрел лик Николая Угодника — русская икона.

Тут уж, перекрестившись вторично, несуетно и правильно, на восточный церковный манер, Екатерина прошептала: «Прости, FaterAve, суета заела». Потом тяжелую занавесь задернула, не оставив святому отцу даже щелки на подгляд той суеты.

Вздохнув свободно, Екатерина вернулась за рабочий стол.

Торопятся тогда, говорят немцы, когда вошей бьют. Иначе инфузии разбегутся. Значит, третье послание подписывать без совета никак нельзя. В том послании, составленном министром Паниным ко графу польскому — Радзивиллу, прямо говорилось, чтобы граф начинал, не мешкая, внутреннюю войну в Польше и брал престол. Благо, право на то имел от прадедов. А нужна ли сейчас Екатерине, полгода всего познавшей, что есть власть и поклонение, — нужна ли ей польская кутерьма? Императрица прямо сердечным спазмом чуяла, что — не нужна.

Посоветоваться бы с кем! Да вот — кругом лаковые лики, а не душевные советники! А доверенного советчика во дворец не вызовешь. Во дворце его возьмут под руки, рот ему раздерут и в яму опустят. Русские на правеж скоры. Надо самой к советнику быть.

Правда, задумать и быть — тут плотина ист зер гросс.

Молодая Екатерина, когда волновалась, думала на немецком языке. И так же, вслух крикнула:

— Марья Савишна! Ком цу мир!

Нет, чтобы крикнуть «ко мне!»

***

Через половину часа, как секретарь Федор представал перед Императрицей с докладом о Понятовском, в Летнем императорском дворце стало известно, что матушку Императрицу снова укатала головная боль и она отъехала со спальной девушкой Марьей Перекусихиной в простой карете, всего при трех лошадях, на Адмиралтейскую пристань и далее — к морю. Дышать йодом.

Узнав о том от самого секретаря Федора, граф Панин взбеленился:

— Неустанно находиться при Ее Величестве! Ты мне о том клятву давал!

И по мордасам Федьку, по мордасам. Тем паче — по мордасам ему лупил граф со всей силы и взаправду больно, что Императрица проглотила и безоглядно подписала обидные для нее, но пустые для дипломатии два письма. А стратегически важное для империи и лично для доходов графа Панина письмо в Польшу, ко князю Радзивиллу, не подписала!

Уронив секретаря Федьку на пол, граф Панин выбежал из покоев и заорал людей. Штатные доглядчики немедля довели до графа то, что он и сам предполагал. Императрица кучером приказала быть немому отцу комнатной девушки Марьи. Теперь узнать — куда да зачем отлучалась от двора Катька подлая, нет силы.

Передать же стервозину, Марью Перекусихину, живодеру Шишковскому мочи тоже нет. Тот скот и кат Шишковский ныне Перекусихину пальцем не тронет. Не то что плетью. И Катьке, царице о просьбе графа Панина — пытать комнатную, особо приближенную девку Марью — донесет быстрее, чем плеть гуляет по спине вора.

Опять графу пристало самому влиять на Императрицу российскую, самому выведывать ейные планы и чумовые прихоти. Гришку Орлова о том просить, чтобы он выведывал — дурь несусветная.

Тьфу! Вот еще один самозваный подымперец, Гришка, вылез, прости господи! Из грязи да в князи! Кой кут — в князи! В жадные и бездельные графья! И токмо за простое наложение рук на тонкую шею Императора Петра Третьего! Ему бы за то наложение рук плаху и топор, а он уже в графьях и первых полюбовниках Катьки!

Кругом вороги, и житья нет. Империю на распыл тягают взять!

***

Вернувшись в кабинетные покои, первый министр Российской империи даже не заметил отсутствия на полу секретаря Федьки, избитого графскою тростию в кровь.

Граф Панин, поминая Петра Алексеевича, единственно верного хозяина Руси Великой, дернул стакан водки на березовых почках. Поднес к носу сустав среднего пальца, занюхал водку и решил ждать в польском вопросе завтрашнего дня.

Он не знал, что Федька бежал из дворца в дачи под городом, во дворец Гриши Орлова. С обидою.

Карета, в коей Императрица Екатерина инкогнитою покинула Летний дворец, прошла заставу под караульную запись, что на Курляндскую дачу выехала жена кавалера и генерала фон Тирпова.

Такой генерал в списках караула значился и под ведомом домовладельцев Санкт-Петербурга — по спискам столичного губернатора — состоял. Об этом Екатерина позаботилась лично. Вроде как генерал Фон Тирпов был предсмертно болен и на свет не выходил. Предсмертно болен генерал был уже три года, что в реалии для живого человека не бывает. Генерал тот существовал в мире только от имени Екатерины для всех любопытных. Включая графа Панина.

Через пару верст от заставы Екатерина тронула шнурок звонка кучеру и сквозь стекло показала на крест часовни Святого Николая Чудотворца, что стояла в стороне от проезжего тракта. Рядом с часовнею, тоже из жженого кирпича да на ломаных валунах, была сложена холодная клеть под одной крышею с тесным жильем для воспринимающих монахов.

Петербуржцы, проезжающие по тракту, от той часовни, да особливо от холодной клети, отворачивались. И так, отвернувшись, крестились. Сей дом стараниями опять же неугомонного Петра Первого назначен был принимать безвестных покойников.

При Петре дом их и принимал. Потом гуманное дело само и заглохло, как пали в безвестие многие начинания Петра.

В часовне той жительствовал единолично и следил за мертвецким домом монах, оставшийся еще от времен Петра, ныне возрастом восемь на десять лет — отец Ассурий. К нему в жилище и пошла Екатерина, велев Марье загнать карету от грешного сглаза в лес за часовней. И ждать.

Подходя ко входу в мертвецкую, Екатерина перекрестилась, переложила из правой руки в левую кошель с подаянием для отца Ассурия. В кошле том была кринка сливок от коров из особого императорского хлева, коврига лучшего белого хлеба да мед в стекольной лагуне.

Сим малым, конечно, не могла особо возблагодарить Екатерина своего первого духовного наставника, коего приставили ей по предсвадебному хаосу и недосмотру тогдашней Императрицы Елизаветы. Месяц был при ней этот старец, но многомудрие свое успел вложить в голову разбосикастой девчонки. Императрица Елизавета, курвина дочь, поздно, но, одначе, сообразила, что слишком быстро вошла немецкая принцесса во вкусы двора и в правила русского обхождения, чем одномоментно вышла из-под ярма простой детородицы. И вышла — смышленым бойцом на арену самодержавных битв.

Отца Ассурия, потом краем слышала Екатерина, пытали да сослали в Пустозерск. Его же одним из первых, став русской Императрицей, она приказала вернуть из горькой ссылки особым указом. Как особым указом вернула из Сибири всех униженных, даже Бирона, Миниха и Остермана. Хотя противу их привольной жизни в столице зело возбужденно выступал сам граф Панин. Екатерина тогда, выпучив на графа глаза, перекрестилась на свою забывчивость.

Не всех она вернула, нихт аллее! Одного, майора, князя Гарусова, потомка великих родов, она оставила во снегах да во льдах. Как верного пса оставила, совершеннейшим образом поручив неведомому ей князю, но по подсказке отца Ассурия, блюсти покой на огромных и темных пространствах. Ничего! Князь Гарусов, доносят ей, здоров и бодр и престолу предан. Надо будет приказать тайному гонцу встретить сибирский обоз, каковой уже должен был перевалить Уральские горы. И единолично принять тайный отчет князя Гарусова о делах в восточном краю империи, теперь крепко связанных с делами западными, европейскими, тайными и жестокими.

По отбитию Сиберии от Российского государства. Надо сие прочно не забыть!

***

Императрица Екатерина еще не окончила крестное движение, как дверь сама собою отворилась внутрь, и сильный голос донесся из сумрака:

— Заходи, матушка! Двери без сумления притвори. И веди шаг на свет!

В глубине прохладного, но никак не противного заведения теплилась свеча. Екатерина прошла двенадцать шагов по пустому каменному полу и вошла во вторую, нутряную дверь, тако же раскрытую. Войдя с улицы и не видя еще монаха, императрица совершила крестодвижение и поклон на свечу.

— Ты на меня обиды не держишь, отец Ассурий? — Вопросила она темень.

В глубине появился второй свечной огонек, потом и третий. Стала видна сильная еще рука, зажигающая толстые желтые свечи из воска первого слива. Мрак в келье вдруг отступил в углы — то глаза императрицы приняли теплый свет.

В просторной комнате с закрытыми ставнями двух узких окон, пробитых под самой крышей, пахло спокойно и даже радостно. Пахло сбором сухих трав с горьким оттенком березовой золы. Тень высокого человека пала на большой дубовый стол, и Екатерина увидела два добрых глаза среди волнистой седой растительности, покрывающей лик старца Ассурия.

Старец поясно поклонился Императрице, взял из ее бесчувственной руки кошель и поставил его на полку из крепкого дерева. Потом придвинул к ногам Екатерины высокую резную скамеечку:

— Сядь, матушка. Король на короля, монарх на монарха может держать обиду. Боголепец же ни на кого и никогда обиды держать не станет. Ему сие невместно, он изначально выше земных судов и ответственен только пред Вышним. Ведь ты пришла тайно спросить меня. Так спроси. Вопрос всегда короток, ответ же долог. Особливо при спросе володелицы великодержавной. Садись, окажи милость.

Императрица села. Не могла она при сем старце выглядеть грозной и неприступной. Отчего? От того мученичества первого времени проживания в России? Когда со смешками и открыто давили немецкую принцессу и морально, и физически, да по темным углам сырых дворцов, а отец Ассурий просто и жестко, под обидные девичьи слезы, открывал ей, в его лишь устах понятные хитромудроты придворных сановников. И оказывались те мудроты простой пеною, каковую можно было сдуть одним разом.

Старец дал тогда Екатерине три правила, и сии правила подходили под все притязания придворников. «Не уверуй первому слову, не бойся никого, окромя Бога, не проси ни милости, ни смерти». И тремя словами легко те многословные притязания придворных интриганов сдувались напрочь.

Нынешний придворный духовник Императрицы, отец Даниил, был к ней приставлен еще Елизаветой. Он был одновременно и духовником покойной Императрицы Елизаветы, и, конечно, ее верным наперсником и наушником.

Но сколь ни упрашивали приближенные люди, Екатерина, придя к власти, сего духовника, отца Даниила, от себя не гнала. И тем сразу заимела положительный резон среди высшего духовенства государства Российского. Тот резон, грешила Екатерина, упал бы напрочь, узнай православные владыки, о чем она не спешила исповедоваться своему придворному духовнику Даниилу.

А перед старцем Ассурием ей таить нечего. Ибо ход битвы еще не закончен. А только начат. И без многомудрого советника, без самоличных, жестких и жестоких притязаний на золото, благоволением Церкви, на самодержную власть, наконец, ей никак не можно.

Екатерина набрала воздуха в грудь, собираясь разом выпалить все непонятки, подаваемые ей под видом государственных дел и подаваемые с тем расчетом, что Императрица российская, как обезьянка, не умом, а хвостом подпишет все бумаги. Обидный всхлип не нарочно выдавился из груди Императрицы.

— Обожди говорить, матушка, — спокойно и весело сказал старец Ассурий, — с дороги, бывает, устала. Давай пока чайку изопьем. Знаю, ты черные зерна африканского дерева кофия имаешь вволю испивать, да пора бы испробовать тебе новый напиток. Сей напиток везут из страны Сиберии, что держишь ты под своей державной дланью. Благой напиток своей неномерной вотчины пользительно знать, матушка, согласись!

Старец неспешно начал сыпать черный сбор мелкой сушеной травы в странный сосуд с носиком. Сосуд был тонкой иноземной фарфоровой работы, с рисованными на нем ликами узкоглазых людей.

Екатерина отдышалась. Глаза ее обрели полное видение, без пелены по краям. И оказалось, что в келье старца Ассурия светло, тайной, пугающей тьмы нет и в помине. А по правую руку старца стоит не пышущая сырым жаром банная топка, а исходит сытым теплом вполне голландская печь с плитою на две вьюшки. Отец Ассурий, не глядя, снял с плиты медный чайник, залил кипятком траву и укрыл фарфоровую безделицу льняным рукомойным полотенцем. Потом снял на стол узелок с подношением Императрицы, вынул оттель кринку молока и мед. В две чашки той же китайской работы он налил на дно сливок, залил сливки черной заварной жидкостью и, наконец, разбавил ту жидкость в чашках толикой кипятка.

— Испей, матушка, — предложил старец и сам, первый, отхлебнул из своей чашки.

У Екатерины снова тоненько царапнуло по сердцу.

Но, перемогая себя и поучения тонкого знатока ядов, личного доктора — немца Бременфейта, Екатерина неспешно, не поднимая глаз от чашки, отпила напиток. Рука старца подвинула ей блюдечко с медом и ложечку. Екатерина зачерпнула меду, запила его молоковой жидкостью.

По телу внезапно пролилась истома, как опосля русской банной мыльни. Екатерина одним глотком выпила жидкость, подняла глаза на старца и подвинула к тому пустую чашку. Отец Ассурий немедленно наполнил чашу.

— От твоего напитка, отче, — внезапно сказала Екатерина, — и голову яснит, и нет осадочной тяготы в желудке.

— Обоз из Сибири, матушка, — ответил на эту похвалу отец Ассурий, — уже перевалил Камень возле Челябы и движется на Санчурск. Идет южной дорогою, на Казань, Нижний Новгород и Коломну. Ибо на северном тракте обоз сей поджидают… — тут отец Ассурий усмехнулся в бороду, — поджидают вернейшие люди министра Панина. В том обозе, окромя бумаг старого и нового губернаторов Сиберии, есть от князя Гарусова долгожданная весть. И от него же тебе поклон — сто цибиков китайской травы русским прозванием «чай».

Екатерина задержала чашку с чаем возле губ. Однако! Старец никак не мог знать о тайной рескрипции на имя ссыльного князя Гарусова! И ясновидцем он не был, отец Ассурий! В ясновидцев, впрочем, Екатерина не веровала.

— Князя Мятлева, бывшего губернатора, доверенное лицо прибыло опричь сибирского обоза на две седмицы ранее. Готовить дом и дела к приезду Мятлева и его семьи, — неспешно пояснил Императрице свое знание дела старец. — Говорливый, стало быть, у Мятлева холоп, матушка. И зело суетливый. Уже торгует чаем, мягкой рухлядью да сибирскими слухами по окрестным прошпектам. А о том, что по глазам твоим, матушка вижу, как тревогу по князю Гарусову, не знает ничего мятлевский холоп. Только то талдычит, что князь Гарусов его, Мятлева, всячески поносил да вогнал в расстройство путем организации погибели сотни татей да воров в городе Тобольске. А иного чего — не болтал холоп!

Императрица поставила на стол легонькую пустую чашу и как бы сообщила уже обдуманное решение:

— Того губернатора, Мятлева, прикажу далее его отчин не пускать. Пусть потомится под Казанью, в старосибирских пределах.

Ассурий ровно кивнул, будто ему предстояло исполнить сие распоряжение. Потом старец положил руки на стол ладонями вверх. Глаза его полуприкрылись, и в висках Императрицы сильно застучала кровь.

Екатерина помолчала, собралась с духом. Глядя в глаза старца, она ровным голосом произнесла точный вопрос:

— Как мне прикажешь, отец Ассурий, держать длань Государеву над соседними с Россиею странами? Как просто и ясно понять мне ворох претензий со стороны внутренних притязателей на земли наши, так и со стороны притязателей внешних?

— Ты тем самым просишь, матушка, — медленно ответил старец, — рассказать тебе праведную историю государства. Коего ты нынче владычица. Поведать тебе тайную историю его силы, власти и религии. Так?

— Да, — просто ответила Екатерина.

Старец грустно усмехнулся одними глазами, потом заговорил.

***

Императрица Екатерина Алексеевна потом, много позднее, в трудные для нее дни иногда жалела, что мало встречалась со старцем. И многое из его рассказа переносила в письма. Особливо в те письма, что писала за границу — просветителю Вольтеру, философу Дидро. На удивление Екатерины Второй, сии известные в Европах люди пропускали написанное ею со слов отца Ассурия, будто она им тех фактов не сообщала. Сначала Императрица обижалась, пробовала в других цисьмах повторить сообщенное, снова требовала ответа. Но ответа не получала.

Тогда и поняла Императрица, что не потому ответа от просветителей нет, что они вопроса не знают, а потому — что они боятся. Боятся признать хоть одну буквицу из того, что поведал отец Ассурий Императрице. Ибо признать — было бы смертью для устоявшегося европейского порядка. Ибо снова встали бы над народами, что ныне жиреют в Европах, жестокие и грозные надсмотрщики и снова надо было бы собирать хлеб, плавить руду, набирать солдат только к выгоде одной касты — суров. А над ними она, Екатерина, нынче царица!

Глава 8

ПОВЕСТЬ СТАРЦА АССУРИЯ ОБ ИСТИННОЙ ИСТОРИИ ГОСУДАРСТВА РОССИЙСКОГО, ПОВЕДАННАЯ ИМ ПРИ ИСКЛЮЧИТЕЛЬНЫХ ОБСТОЯТЕЛЬСТВАХ БЛАГОВОЛИТЕЛЬНОЙ ИМПЕРАТРИЦЕ РОССИЙСКОЙ ЕКАТЕРИНЕ АЛЕКСЕЕВНЕ ВТОРОЙ

— Ты, матушка, чла Библию и могла иметь сомнение в некоторых ея главах, паче историях, ею поведанных. Сие також де и есть. Библия не едина в сем мире книга, святаго и поучительного свойства. Многие, древнего круга жизни, священные книги безнадежно упрятаны либо изничтожены. Мы же имели время проявить суть варавати и успели скрыть от лиха властителей тупых и отчаянных наши святые и ведовские книги. Придет к тебе, матушка, желание их честь, так то желание исполнимо.

Екатерина тут кашлянула. Старец Ассурий огладил бороду и терпеливо замолчал. Только блеск в зраках его стоял уже неугасимый.

— Я могу, отец Ассурий, тебе догадку высказать, что правитель Московии Иван Четвертый, прозванием Грозный имел целую библиотеку тех книг, о коих ты ведешь речь?

— Верно, матушка. Но и то верно будет, что ведаешь ты о суровом характере упомянутого царя Руси, о множестве людской крови, им пролитой для удержу власти, коей он, бесодержец, достоин не был. И взял ту власть опричь законных преемников. Також тую библиотеку он сначала зело укромно прятал, а потом и вовсе — предал огню. Среди тех его книг сгорели две книги, которых более нет в сем подлунном мире. Они подробно гласили как раз о Православии и Наказе — Законе, на чем и держалось древлянское единение народа Сур, и про историю народа Сур, кой ныне с подлого приговора католических церковников да биляди аль семитичи везде прозывается Рус.

Екатерина замотала головой.

Старец умолк. Зачерпнул глубокой деревянной ложкой меду и в два приема ее опростал.

Екатерина пала духом и потому молчала. В славном городе Дерпте, еще будучи двенадцати лет от роду, пришлось ей по воле покойной матушки полугодие жить в католическом монастыре. Наставником ей достался выкрест, иезуит, происхождением из иудеев. Старый, с искривленной столповой костью, одноглазый выкрест так глубоко сумел пролезть в душу девчонки, что Катерина с тех самых пор позже шести утра не встает ото сна. В сей час ее всегда будил тот иудей и, не давши добро умыть тело, начинал говорить.

Его визгливый голос по сию пору Катерина вспоминает, когда на улице начинает русским матерным огласом кричать дворцовая птичница. «Птичницу — в дальнюю деревню!» — с облегчением выдохнула про себя Екатерина. Но тот визгливый голос выкреста снова прорезался в висках: «Будут тебе, девка, болтать, что слово можно познавать как слева направо, так и наоборот, — не верь! Не верь и гони беса!»

Старец Ассурий угадал мысль володетельницы России.

— Тебя, матушка, учил кто — как честь древние словеса языка русского? Дабы проникать в их истинный, изначальный, сурский смысл?

Али кто запрещал делать переворот слова, избывая из тебя истинную грамоту угрозою бесовского наваждения?

— Было, отец, — кратко отозвалась Императрица.

Ассурий мгновение молчал, потом неожиданно тихо и доверчиво заговорил:

— За сим продолжим. Арабы, что вели свое письмо и свою историю от тех же допотопных лет, что и мы, они, матушка, до нонешних лет ведут письмо справа налево. Они одни знали истинную нашу суть и изначальное предназначение народа нашего. Про народ, про наш да про твой, я позже скажу, а пока вот чему доверься. Арабы повернули божественное название Сур на Рус не от ликемерия али злобы. Они нас так прозвали для сохранения единой с нами силы для долгой резни, что началась по всему свету шесть на тысячу лет назад. Ибо суры — была каста людей служивых, людей-надсмотрщиков. Их по смерть боялись остальные «Лу-дин» — рабы Божьи.

А на арабском языке слово Рус означает «леопард», и унижения в сем прозвании нам нет нужды искать. Наши сильные да служивые люди всегда носили шкуру леопарда как знак непомерной власти. Первая наша столица после Великого потопа была на реке Илин — Нил. Такая река в твоих володениях и до сих пор есть. Это Лена — река, что в (Либерии. Есть у тебя в Сиберии и река Тигир, это река Ас, ныне — Обь и река Евфрат — Бурунун, то бишь — Енисей. Найдется время среди хлопот, по государственному обустройству — ты о них вспомнишь. Не будет времени — оставь сие познание потомкам.

Но никогда и никому не дай себя сбить, что сие пространство — Сиберию — Россия завоевала. Нет, матушка, мы всего-навсего вернулись на прежние и древние, Великим потопом омытые наши земли. На том и стой!

Отец Ассурий предпочел остановиться во благом воспарении речи и снова неспешно разлил чай. Подвинул Императрице её чашку, отпил из своей и снова заговорил. Тоном спокойным, доверительным:

— Да, так вот, первая наша столица, главный город — Москва стоял на реке африканской — Нил, и сейчас там стоит и прозывается — Аксум. Чти слово сие с конца, и ты увидишь — Москва. Огромной силы и святости то место и все разумные человецы понимают сие название так: «Место, где падают ниц»! Дабы ты не сумлевалась, что сие все так, как я тебе ведаю, пошли человека знающего и верного в Аксум, я укажу ему, где искать то, что в книге Библия назвали «Ковчег Завета». Это не есть священный предмет, коим его прописали для ублажения и страха верующих в неискреннего бога — Хья. Он у иудеев — первый бог, а у мусулов — девяносто девятый. А ведь так не бывает, матушка Вседержительница. Царь есть — один и Бог есть — един. А то, что носят на шестах, будто ковчег, как пишет Книга книг, да с золотыми херувимами на крышке, то есть, матушка, по-новому говоря, — устройство. Таковое, как, например, у тебя на карете фонарь неугасимый, что изготовил, любя тебя, истый сур — Миша Ломоносов. Фонарь тот горит оттого, что к углю светодающему по двум металлам бегут невидимые глазу электры. И сшибаются. А любая сшибка дает огнь. Так?

Екатерине стало внезапно страшно. Она уже час сидит в темной келье и слушает выжившего из ума монаха. Иначе как воспринять его словеса про первую Москву? Про фонарь на выездной карете, который, и правда горит непонятно почему? Волшбой ее решил окутать сей старец? Она пришла узнать лишь, как по истории держать Россию между соседними государствами. А старый монах, да еще, как теперь оказалось, непонятного толка веры, пытается вбить в болящую голову Императрицы суетную астрологию, пополам с алхимией и древними сказками! Какие сказки, если ей завтра же, с утра, подписывать письмо. Каковое должно служить началом захвата Польши!

— Голова? Матушка, болит голова? Испей травки! — услышала Екатерина голос Ассурия.

Две большие старческие руки поднесли ей чашу с темной запашистой жидкостью.

— Всю жижу, до дна! — четко произнес Ассурий.

Екатерина, отчего-то повинуясь монаху, спешно выпила. Жидкость, на удивление, пахла мятой и чутка горчила. Потом в голову внезапно нахлынула горячая волна, голова закружилась, вспухло в почках, и Екатерина, оперевшись обеими руками о стол, хотела подняться и крикнуть. Но сил не хватило. С лица закапал обильный пот. Она тогда подняла голову и стала злобными глазами смотреть на Ассурия. Тот улыбался.

— Пройди, матушка, мимо печки, в нужной чулан. Так надо, — голосом, как показалось Екатерине, проговорил Ассурий.

Императрица встала, перебирая рукою вдоль стены кельи, прошла в сухой и теплый нужной чулан. В нем горько пахло травой и стояли бадьи с теплой водой.

«Вот так и умру, — внезапно подумала Екатерина, усаживаясь, задрав юбки, на струганые и отполированные доски, — и кто труп найдет?» У ней то волнами подкатывала тошнота под язык, то лилась вниз вонькая жидкость в необычных количествах. Снова ударило в почки. Так больно, что Екатерина пошатнулась. Но стерпела. «Сейчас же отъезжать. Ассурия — забить в колодки и лишить языка. Нет, сначала — лишить языка. Да, так будет вернее… Потом — на этапе в Свирскую пустошь: пусть солдаты помогут ему отойти к своим… сурам».

Внезапно сошло на Екатерину большое облегчение. Детской легкостью отозвался организм, когда Императрица встала с досок. Легко набрала воды в ковш, легко поливались крепкие ноги и все, что надо поливать в нужном чулане.

Екатерина вытерла руки льняным рушником, пахнувшим ромашкой, сполоснула лицо и вышла в келью. Хотела сразу направиться к выходной двери, но голос Ассурия сказал:

— Спасибо, матушка, что не побрезговала… Догадалась, что вышло из тебя все лишнее, что питалось твоим страхом, отчаянием и болью шесть лет?

— Нет еще, — сообщила старцу Екатерина и, поняв чутьем, что слушать далее надо, уселась на прежнее место. Удивительно, но теперь ничего не мешало ей жить. Свет в келье рассеян был ровно, толстые свечи горели только для удержания тепла возле стола.

Как бы ничего и не случилось, Ассурий продолжил свою повесть. Только в глазах его огоньков не блистало. Потемнели глаза.

— Теперь долго к тебе сия нервическая хворь приставать не будет. И сил жить прибавится вельми достаточно, — туго и ясно проговорил старец. Потом голос его помягчел: — А вторая Москва — это нынче город Дамаск. И земли опричь него — наши былые земли, когда правителем нашим был Царь от анунаков — Саргон Великий. Потом цареву династию основал Ас-Сур-Банипал. И столицей сделал город Баб Илион, где в плене и уничижении жили будущие составители книги Библия, обзывая первейший опосля потопа город — Вавилоном и Великой блудницей. Ограничение по уму и по мысли всегда имеют рабы, матушка. Им — не верь.

Потом началась вторая резня народов. И мы подобрали упавший город Багдад. Пока не устроили себе Ново Град, который позднее назвали Цареградом, а много после, подлые ромейские Папы — Константинополем. То, на время, был наш главный город. А третья столица — сама знаешь где. Ты венчалась на царство в Москве, в третьей нашей столице. Шесть на сто верст к югу от сих мест.

Когда грядет обычная для Земли, планеты нашей, ужасная погибель, навроде Великого потопа, и опять подвинутся страны и материки, четвертую Москву мы станем устраивать в Сиберии. Так сказано в древних книгах…

Екатерина слабо усмехнулась. Поняв, что времени мало, старец Ассурий окреп голосом:

— Польша тебя, матушка, беспокоит. Так пусть у тебя за нее голова не болит. Мы, суры, четырнадцать лет держали линию обороны против неисчислимых орд диких людей, что пошли на нас из страны Африка, с земли Сахара, с безоговорочной резней. Мы стояли, а поляки, хетты, греки и романцы и другие рода и племена — бежали. Бежали, чтобы успеть спасти свою кровь и занять лучшие земли.

Ты думаешь, зачем король шведский, Карл Двенадцатый, при Петре Великом шел воевать Россию? Две тысячи лет назад те земли, что между горами Аль Ур и рекой Данаван, были их, скандов, земли. Великая Русская равнина звалась тогда Свитьорд, «Светлая орда». Но земли эти им были дарованы до времени нами, сурами. Поляки без битвы ушли на Дунай с Иранского нагорья и унесли с собой название своей страны — Палестины. Их главный город — Варшава. Чти в Библии, он так и остался возле моря Срединного — Беер Шева. И город Бет Даваоф — дом Львицы, чти там же — это ныне град Львов, от коего у тебя и болит ныне голова под напряжением мысли о кознях иезуитов, да от пустого упрямства князя Радзивилла, Львовского володетеля…

Екатерина повела глазами, тряхнула головой — видимо, этот пример ей был важен. Отец Ассурий усмехнулся, глотнул теплого травного настоя китайской травы. Продолжил:

— Предок твой, матушка Императрица, Петр Великий, почему так бесшабашно велел строить новую столицу государства русского на самом западном окончании Русской земли? Знаешь ли ты — почему?

Императрица впилась светлым взглядом в бороду старца. Вот оно! Вот за тем она и пришла!

Екатерина помотала от незнания головой.

— Сего не токмо что ты, даже ближние Великого государя Петра не ведали. — Отец Ассурий снова мягко огладил бороду, — начну издаля… В русских летописных сводах, кои ты, знаю, чла, имала ты тот же вопрос: «Отчего Великий князь Святослав… это — по-русски, по-старому, по-прежнему станет — Свендевик…. почему он вдруг похотел столицу перенесть из стольного Киева в окраинный, только что им взятый на белую сдачу град Корсунь? Град Корсунь на Срединном море. Было такое, матушка Императрица? Сомнение у тебя — было?

— Да, — тихо, одним горлом ответствовала Екатерина, — было сомнение в том факте из летописи… у меня…

— Так верь мне — Свенде… Святослав, великий кнез Руси, похотел вернуть под свою длань утраченные его предками южные земли… те, что ныне под туретчиной… От того и возжелал свою столицу перенесть поближе ко граду Константина, то бишь — к русскому Цареграду… бывшему русскому… Так перенесть, чтобы тот град Корсунь оказался в центре его будущей Империи — Великой Руси…

Отец Ассурий примолк. Отвернулся. Екатерине показалось, что старец смахнул слезу. Но старец снова повел рассказ:

— Убили… за большие деньги убили кнеза Великого, радетеля за землю русскую… Печенегов купил базилевс Константинопольский, Киликий подлый… много им злата — серебра отдал… и даже головы кнеза не попросил… Из той главы Святослава печенеги сробили чашу и пили вино греческое из той главы защитника и собирателя земель русских…

— А что же Петр? — напомнила Императрица.

— А то же, матушка и Петр. — Улыбнулся отец Ассурий, — он видел, мудрый и нетерпеливый володетель земель русских, что европейские государи не спешат выполнить древний сурский договор по земле, что подписан был в городе Сур-к… под печать красного золота. Все европейские земли, вплоть до острова бриттов — суть есть наши исконные земли. Их — то Петр Великий и похотел вернуть под длань русского Царя. Потому загодя, под сей плант и выстроил град новый стольный — Петербург. Сей град должен был стать центром Великой Руси… На окраине володений, повторюсь, матушка, государи своих стольных градов не ставят… Да вот не судьба была Петру докончально провести свою праведную цель к истине. Умре наш царь Петр. И, чую, умре не от обыкновенной причины… Поначалу подставили ему за пределами земель отчич девку блудодейку, пораженную американской болестью — сифилис. А когда тоя болезнь поразила Императора Петра, он с ею справился… путем жестокого лечения… Да тем лечением силы свои подорвал… Такая есть плата… за иное лечение…

Екатерина злобно хмыкнула — отец Ассурий говорил то, чего знать не мог, — права на то знание не имал!

Старец переждал рык Императрицы, улыбнулся одними глазами и продолжил:

— Тогда ближние Императора Петра, торопясь властвовать и воровать, извели Великого Государя обычным делом — ядом… Замешана в том подлая блудоделка Екатерина свейская, да кнез из грязей орловских — Алексашка Меншиков… Разве ты того не мнила себе, матушка?

У Екатерины снова начали пухнуть почки — желчь полилась в протоки, вспухла печень. Срывая голос, она зашуршала языком:

— Смертию царя Петра отец Ассурий, не уводи вбок мои интересы! — Кашлянула и бешеным глазом глянула на безмятежного старца.

Отец Ассурий прокашлялся, голос его перестал звончать:

— Хорошо, матушка. Как изволишь… Тебе начертано ныне продолжать деяния предка твоего — Петра Великого… Вот и продолжи, обрети сначала европейскую Палестину — Польшу. А уж потом… Потом, наверное, будут хетты… Да… Хетты… хетты тоже перевернули свое название и стали техами — чехами. Их главный град — Прага, сие означает — порог. Порог же, матушка, сие есть тайное и жестокое понятие мысли и веры, оттого что под ним всегда — кровь… Греки было пытались упрятать свои глупые головы за щиты поляков, создали свой град на их землях — Краков, да были с позором изгнаны. После чего ушли за горные перевалы, в каменистые скалы Баал-кана. Одни хунгары остались нам верны…

Екатерина шевельнулась.

— Как же мы переняли от греков их веру? Почему? Нет ли в твоих словах, Ассурий, потайного искуса против веры Христовой?

Старец провел обеими руками по длинной своей бороде, — видимо, творил короткую молитву. Потом тихо ответил:

— Матушка Императрица! Да ведь в те времена на всей земле новой Европы не было клочка почвы впусте! Почвы без народа и без религии. В те времена, повторюсь… Те времена от нас отделяют сейчас тысяча лет! Тогда религию было поменять — смерти подобно. Греки нонешнюю религию получили от иудеев, причем по тайному сгвору и за великие деньги… Греки зря чинятся тем, что уже со своими богами пришли на Баал-кан, вырезали там народ прозванием пеласги и стали жить… Жить, матушка, они стали так, как жили до того злого времени — свинопасами. Не при религии, а под ее страхом. Так-то… Ибо жил там наш народ истинным именем Баал-Ас-Ки. Тое название и переводить не надо, чти: Небесного Владыки светозарных Асов земля». Это через долгое время, потом, по второй резне меж народами, грекам удалось завернуть истинное название Баал-Ас-Ки в поносное — «пеласги».

Греки, от коих ныне нам осталось одно поклонение уворованным без стыда да переименованным без чести богам, были, повторюсь, при сурах свинопасами. Им не дозволялось даже носить сапог. Ибо это обувь воинов!

Сапог не дозволяли мы носить и ромеям. Их первый Рим-град стоял всего в трех сотнях стадий от нашего Аксума — на пятом камне Святого Нила. Они тоже бежали во время Великой резни народов за кровь и землю обитания и со страху заперли себя на языке земли между водами с названием Италика, с которого земного языка им уже не убежать и где их долго еще будут резать… А религию нашу, Православную, мы имели и до греков. И сохранили ее в чистоте и святости. А то, что ее прозвали греческой, так то идет от католиков римских, кои мнят себя первоходцами среди всех верований народов Земли… Пусть мнят. Мнить — еще не верить… Тем паче — не наставничать среди народов…

Екатерина, которой преподавали историю известные ученые Европы, не знала, то ли давйться усмешкой при этих как бы писанных под былины фактах либо встать да уйти. Ей было куда идти. Только вот отец Ассурий ясно дал понять, что она, если окрепла телом, то теперь должна укрепиться некой жестокой мыслию. Дабы подписи ее на бумагах, в коих приказывалось о пролитии крови, кровью же и отливали. И принимались бы обычным делом.

— Я обещал тебе, матушка, сказать, к какой касте принадлежал ранее твой народ, — прорезался сквозь мысли Екатерины голос Ассурия. — Что же, гордиться тебе есть чем. «Баал Самен» — каста и статус твоего народа, чья кровь в тебе. «Сеятели на поле Великого Владыки». Жрецы! Это великая честь для твоего народа, матушка Императрица!

Екатерина тут вспомнила, как мать ее покойная выгребала из карманов отца-генерала деньги, до медного пфеннига, а отец-генерал только крякал да подкручивал усы. Ее отец — великий жрец? Анекдот, да и только!

Екатерина фыркнула.

Отец Ассурий легко вздохнул, взял кочергу и поворошил в печи. В трубе явственно и приятно загудело. Тепло от печи потекло по полу и коснулось ног Екатерины, затянутых в тонкие чулки.

— Матушка Императрица! Повели себе перевернуть в словесном виде великое понятие Самен, и ты поймешь, что я прав.

— Немас, — неуверенно сказала Екатерина.

— Так, верно, — подтвердил старец. — А при смене климата да при переходе через языки разных народов получилось — немец.

Екатерина уклончиво покачала головой.

Старец улыбнулся.

— Скажи мне тогда, матушка, что тебе говорили учителя о древнем названии твоего народа. Как же раньше вас знали? Под каким именем?

— Регинцы! — подняла голову Екатерина. — Сие означает — королевские люди.

— Регин — чти так, как я учил, — предложил старец Ассурий, — чти с конца слова.

Императрица шевельнула губами, потом медленно поднялась за столом. Губы ее сузились.

Старец Ассурий безмятежно смотрел на юную владычицу огромной, кровью миллионов и миллионов людей высокого клана воссозданной империи.

— Нигер! — прохрипела Екатерина. — Твой урок закончился, старец, оскорблением моего народа!

— Возвеличиванием, матушка, — отозвался старец, — возвеличиванием. До Великого потопа священным местом на Земле, после Эдема, была река Нигер. И тот народ, что крепился на его берегах, был главным народом! Мы же, суры, жили дальше, почти в середине Африки, вокруг горы Меру. Это — первая святыня на Земле, после того как род людской покинул Гон — место, где он жил под охраной богов. В Библии ты могла честь, что это боги изгнали людей из Рая. Люди, матушка, ушли сами… Зачем ушли, надо долго говорить. Но — ушли.

Наши люди поселились в округе горы Меру. Но если от сего дня считать, то три на десять тысяч лет назад гора Меру, сей самый высокий на Земле вулкан, разверзлась. Мы тогда сказали людям, что Баал, наш бог, рассердился и лишил нас Центра нашего мира и надо нам идти и искать новый центр.

И мы ушли на реку Илин — Нил, где приняли под себя старую, дряхлую империю коптов. Вы же, народ Регин, пошли за нами, ибо тогда велико было потрясение Земли и много племен и народов погорело в огне. И жить рядом было вместно и удобно для продолжения рода и прокормления и защиты его. Ваша каста встала на реке Нигер и возвеличила сию реку. Но Нигер-река сменила русло. А это — плохой знак для насельников ее.

Наши народы тогда воссоединились в той стране, что ныне зовется Египет, а Библия лукавит и зовет ее Мицраим. Нас же стали звать нетеру — надсмотрщиками. А твой народ снова одел жреческие пиплоны, что носил на реке Нигер, и стал помогать нам управляться с большой, но больной и наполненной подлыми остатками трусливых родов и племен великой ранее империи — Кем.

Екатерина сидела и, кажется, даже не дышала. Тогда старец поднялся со скамьи и подошел к низкому киоту, начинавшемуся в локте от пола. В центре киота стояла большая, аршин на аршин, икона древнего письма. Писана икона Николая Чудотворца была на толстой доске, в руку толщиной.

Старец натужно поднял икону и положил краем на стол. Потом стал двигать доску по столу, толкая чашки. Екатерина, очнувшись, принялась освобождать место на столе для огромной доски, догадываясь, что сейчас ей станет стыдно.

Когда огромная доска старого письма легла на стол, старец Ассурий взял широкий мясной нож и стал поддевать им обортовку лика Чудотворца. Обортовка была изготовлена из толстых плах, поддавалась туго. Не понимая себя, Екатерина взяла от плиты литой секач, коим старец колол лучины, и тем секачом поддела верхнюю обортовочную плаху. В четыре руки они убрали с лика четыре краевые плахи. Под плахами святого письма не имелось, зато в углублениях по углам чернели литые медные винты неведомой работы. Отец Ассурий те винты выкрутил, отчего-то сложил на груди руки, как умерший, потом сказал коротко и непонятно: «Ас Сур Шем» — и снял с иконы тонкую, в ладонь, большую доску с ликом Николая Чудотворца. Екатерина не удержалась и ахнула непритворным женским ахом.

Под доской с писаной иконой Императрица увидела чудесной и непонятной работы портулану, прорисованную как бы в толще стекла.

Все земли и материки уместились на сей портулане, причем не рисованные, а в уменьшенной яви, в объеме зрения. Голубые океаны, моря, озера и реки вроде даже волновались, зеленые леса шевелили неразличимой листвой, коричневые горы вздымались острыми пиками, грозя порезать палец. Старец Ассурий, поняв опасение Императрицы, провел сухой рукой по изображению.

— Древняя работа, — пояснил Ассурий, — на левой твоей руке, матушка, есть алмаз. Не побоись, проведи им по видению Земли.

Екатерина сначала осторожно, потом сильно нажав, провела бриллиантовой гранью по портулане. Не осталось и черточки.

— Дьяволово изделие! — не выдержала Императрица. — Не мог такого сотворить человек!

— Права ты, матушка. Не человек творил сие чудо, а боги его. От Богов и нам оно досталось, в числе чудес многих, о коих даже я не все знаю! — торжественно подтвердил слова Императрицы отец Ассурий. — Вот, возьми устройство да глянь сюда, где ленточка реки. Здесь жили твои предки.

Екатерина взяла протянутый старцем прибор, сразу поняв, что это особой выделки микроскоп. Направила зрительную трубу туда, куда указывал палец Ассурия. В глаза Императрицы сильный прибор сразу бросил видение большого города на берегу реки, вокруг него стояли маленькие деревеньки. Между городом и деревеньками, увидела Екатерина, была расположена большая ровная площадь, посередине которой стоял огромный бык.

— Тот бык и есть Баал, матушка, — без вопроса пояснил отец Ассурий. — А вот ныне того города уже нет. Там пустыня и черные люди.

— Старобожие ныне не в чести… в моей империи, отец, — сторого сообщила Императрица длиннобородому старцу, — так что и погляд на этого бога мне не важен…

А сама отчего-то глядела и глядела в стекло на жуткого быка.

Отец Ассурий огладил бороду:

— Сегодня, бывает, не нужен, — осторожно подобрал он словеса, — а вот завтре — оно как?

— А что будет завтре? — Подняла глаза от древней карты Императрица.

— А все может быть, матушка, — выдохнул отец Ассурий… Вот, погляди, за твоей родиной, Германией, расположилась вялая и Петром Великим уже битая страна Швеция… Она уже более в военной силе не поднимется. Значит, правый фланг в будущей битве безопасен… А за Швецией — возьми глаз влево — есть страна Франция. Что за страна, поймешь, ежели скажешь мне вслух древнее название главного города этой страны…

Екатерина выпрямилась от карты. Ей с детства не нравилось, когда ее спрашивали урок. Вот и сейчас старец беспардонно спрашивает урок, которого она не то что не учила — знать не знает! Что ответить возомнившему себя?

Старец, видать, понял колебания Императрицы.

— Лютеция! — Сказал отец Ассурий. — Лютеция, сирень «Рабов живых земля», есть главный город племени парисеев, что такожде на древнем нашем языке значит «Отцовское семя»… Семя у них — да, отцовское, матушка, да вот нонешние повадки — безбожныя. От того и за свой левый фланг в будущей битве тебе тоже бояться нечего, матушка Императрица… Резать их можно без опаски! А не взрежешь сей народ поперед, оне к нам обязательно сунутся, обязательно! При внуках твоих, но сунутся — искать нашей земли! Думай…

— Да это в какой такой будущей битве, святой отец? — Поразилась Императрица, — у меня таких далеких плантов — бить французов и не бывало в голове!

— Да их бить придется, матушка, не потому что оне подлые, а потому что прикрывают тебе путь на древние земли наши — Испагань и Портагон! Вспомни планты Ойропы да твоей нынешней вотчины — Сиберии! Взявши наши древние земли на Западе, поимеешь ты себе, матушка Императрица, империю от океана до океана! Сие володение нам древними богами отдано навечно!

Екатерина хмыкнула… Вспомнила разом, как унижался ее отец, будучи комендантом крепости Щетин, когда приехал с ревизией крепости испанский военачальник, статусом — гранд. Тонкий, молодой, бороденка хилая и все сморкается в кружева… А отец стоит «смирно» и только поддакивает тому гранду… Униженно поддакивает…

— Отец Ассурий, — внезапно воспоминание прорвало нерв Екатерины, — так ведь идти на те испаганские земли надобно хоть какой предлог, но иметь!

— Вот! — Удовлетворился отец Ассурий, — предлог — это правильно! И таковой предлог есть, матушка Императрица. Пойдешь войной и спросишь: «А по какому праву, вы, подлые горские пастухи, убиваете многажды и принародно древнего белого бога моего Баала… на позорном зрелище, именуемом «Коррида»?

— Даже так? — Поразилась простоте предлога для войны Екатерина.

— А весомее предлога и не сыскать. Сие есть самый тяжелый для тех народов предлог, ибо совесть их — не чиста… Ведь мы, матушка, правили сими народами пять сот лет, и прозывались мы на тех землях Испагани и Портагона под древним именем «Ма Ур». Что есть — «Рождающие крепости»… Это потом хитрое племя иудеев в своем письме переродило нас в мавров, то бишь в черных людей…

В тот момент стало слышно, что за стеной часовенки топочут кони и визгливо кричат военные.

Отец Ассурий без промедления накрыл чудную портулану ликом Николая Чудотворца и завинтил винты. Не наложив на икону отбортовок, он поставил ее на киот и встал возле него на колени. Екатерина поднялась со скамьи и повернулась к двери.

От удара дверь дрогнула, но не подалась. Матерно залязгал Гришка Орлов, крича кому-то из своих людей: «В топоры, суена мать, брать! В топоры!»

— Гриша, — ласково произнесла Императрица, не повышая голоса, — погоди, сама откачу.

Екатерина взялась за ручку двери и откатила ее в сторону. Дверь ходила в чугунном пазу на кованых шарах. За дверью стоял совершенно пьяный Орлов с десятком своих вооруженных людей.

— Добро есть, что приехал за мной, Гришенька, — снова не подняв голоса, сказала Императрица. — Сейчас я закончу молебен и поедем во дворец.

— Иди ты к ляду, Катька! — рявкнул на Императрицу Гришка Орлов, — тебя вся столица ищет! Посейчас едем!

Вооруженные и пьяные люди загремели железом оружия и заорали непотребство.

— Где вы удумали так орать? — возвысила голос Императрица. — Головы приложите к мозгам — где?

Люди Орлова сообразили. Дом призрения безвременно погибших считался могилой. Десяток пьяниц вылетел ли на улицу, сшибая друг друга.

Орлов остался. Он оглядывался, одним глазом шаря по келье.

— Без тебя, Катя, не уйду, — упрямо сказал он.

Тут отец Ассурий, невидимый в киотном, безлампадном углу, вдруг громко сказал: «Отец наш извечный, прости им, ибо не ведают, что творят! Аминь!» Поднялся с колен и повернулся к Императрице с Гришкой.

Взгляд его был властен, глаза горели бешенством.

— Этого, матушка, пусти-ка ты Грецию воевать. Попутно пусть Рим пужнет! Тот еще Варрава!

У Григория Орлова сама по себе опустилась вниз рука с заряженным пистолем.

— Может, исповедания пришел просить? — так же властно вопросил Гришку отец Ассурий. — Пришла пора? Нет? Тогда жди Императрицу где укажет! Ей не время еще покидать исповедника!

— Иди, иди, Гриша, — подтолкнула Императрица Орлова, — иди на улицу, к людям! Корабли тебе дам, войско дам! О войне тайно исповедаюсь, дурак! Иди!

Орлов широким шагом пошел из кельи, два раза споткнулся на ровном месте, вполголоса выматерил «Петра, балясину буеву» и вышел на свет.

— Опасаюсь я, матушка, что не сумел тебе главного сказать, — опечалился отец Ассурий, — вот, вдругорядь прибудешь ко мне…

— А во мне мысль, что не будет другого раза, — четко сказала Императрица. — Не дадут, отец Ассурий, свидания нам. Люди не дадут… события.

Екатерина сняла с пальца кольцо с большим бриллиантом, коим пыталась резать таинственное покрытие чудной портуланы, протянула монаху. Отец Ассурий покачал головой:

— Не надо нам золота и каменьев от царей земных, а от царей Божьих мы сами берем.

Екатерина все же положила перстень на стол. Потом, сумрачно глядя в глаза отцу Ассурию, ровно произнесла:

— Ты мне только краем успел сказать, что суры… твои… крови не боятся. Так я крови русской много пролью! Чтобы не бояться чужую пролить!

Про кровь отец Ассурий услышал. Ответил сухо:

— Суры своей крови не боятся, матушка. А чужой — тем паче. Палестину — Поляцкую землю рви на части. Оно будет выгодней. Турок — тоже держи на цепи. Кровью помазанной. Люди на то у тебя есть…

Императрица встала и пошла к двери. Услышала вдогон:

— А будет час и меня рядом не окажется, побывай, матушка, в Москве. Там, в приказе Тайных дел, есть потайный ход. Ведет он в келью, где я в молодости исполнял надзор за книгами и рукописями, до государства сурского, ныне именем русского — относящимися. Петр Первый один раз побывал там, при моем присутствии чел, где надо, как избывным стать от стрельцов и от шведов. Облегчил чтением душу и ведь избылся… Придешь к тому ходу, человеку там скажи слово: «Сурави». Он покажет — куда и как идти далее.

— Катька! — заорал на улице совсем окосевший граф Орлов. — Во дворец надо! Шилом!

Отец Ассурий подошел, протянул Екатерине правую руку. Ладонью вниз. Императрица помедлила самую малость времени, потом приложила к руке губы, повернулась и откатила дверь из кельи.

Дверь была сработана так, что сама шла назад и толкала запорную щеколду. Отец Ассурий поднял было руку, чтобы перекрестить растворенный в воздухе образ ушедшей, но передумал. Он знал теперь, из-за медлительности Императрицы перед благословением через поцелуй руки, что его ждет.

Отец Ассурий потянул неприметный шнур возле печи, на луковке часовни открылись узкие окна, и в келью ворвались голоса и звуки с улицы.

Старец вернул икону Николая Чудотворца на стол, выкрутил винты, прислушиваясь к людскому говору. Граф Орлов отрядил пятерых людей остаться возле кельи, сам же сел в карету Императрицы и с гиканьем отъехал. Оставшиеся люди говорили с горловым страхом.

Отец Ассурий легко поднял с плоскости иконы портулану. Изделие, как он знал, было допотопным, материала неизвестного, но податливого. Свернув портулану в рулон, отец Ассурий завернул ее в грубый холст, а сверток сунул в холщовую суму. Потом настежь открыл дверь печи.

— Эй, богомол, — грозно сказали за дверью, — отчиняй, аксакал ссыгиин, проклятую дверь!

— Я молюсь, — сообщил глухо отец Ассурий.

В дверь стали бить топорным железом, регулярно и точно. Дубовые лесины вершковой толщины трещали, но держали. Отец Ассурий оставил на столе съестное подношение Императрицы, однако взял полковриги хлеба, утолокал туда даренный Императрицей перстень и уложил хлеб в суму. Старец в иной раз прислушался.

В дверь теперь били четверо орловских лиходеев, а пятый карабкался на крышу кельи, крытую внахлест липовой дранкой.

Отец Ассурий натужно взялся за ближнюю к нему ножку стола. Толстые упоры столешницы, как полагалось, по низу были связаны перекладинами. Та перекладина, что была в ножке, которую тянул старец, вышла из паза. Отец Ассурий взял ее за концевину и повернул по оси упора.

Пол под столом провалился, открыв каменную лестницу и ход в глубину земли. Встав на лестницу, отец Ассурий наложил на себя малое заклятие Баала, что чтилось заклятием сурского бога Дагона, имевшего власть над водой, ибо идти отцу Ассурию предстояло по подземному ходу, проложенному древними скандами под рекою Нево.

Монах встал на лестницу. Там, на первой ступеньке, лежал в кожу завернутый черный порошок. Отец Ассурий поднял сверток и бросил его в зев печи. За особый рычаг поставил на место пол, притом нижняя перекладина стола вернулась на место. И начал спуск в полной темноте, пока не нащупал ногою каменный пол подземного хода, сработанного еще рабами сканда Одина.

***

Когда на версту отъехали от дома последнего призрения, Екатерина звонко наградила Гришку пощечиной. Тот только расхохотался. И начал лапать Императрицу, не опустив каретной шторины.

Екатерина сама дернула за снурок, шторина опустилась, орловский кучер привычно придержал бег шестерки лошадей. Кони пошли шагом.

— Ты, Гришенька, какой приказ отдал своим головорезам? — спросила Екатерина, снова легко ударив по щеке графа.

— Как ты мне сказала! — удивился Орлов. — Икону Чудотворца принесть до тебя, а чернеца от уготованной смерти не спасать.

— Я так сказала? — злобно выкрикнула Екатерина. — Когда это я так сказала?

— Да когда вот вышли и ты меня в сторону от людей потянула…

Увидев бешеный взгляд Императрицы, Гришка Орлов вздохнул:

— Ну не говорила ты! Не говорила! Я приказал! Я! Довольна? Дался тебе этот Харон!

Сзади, там, откуда они уехали, внезапно поднялся к небу огромный столб огня. Потом полетели вверх камни, поднялась несусветная пыль. Сильный грохот понесся промеж аллеи дерев к столице. Затеялся камнепад. Падая, камни убили трех лошадей в упряжке орловской кареты и покалечили остальных.

Кучер Орлова, бросив вожжи, пытался бежать под деревья. Его ударило в спину, и он испустил дух, выскребая из-под себя нательный крест. Не успел.

Один камень проломил крышу кареты и сломал графу Орлову ключицу. Императрица тянула тело графа на себя как одеяло и от страха творила католическую молитву. Страх сошел на Императрицу не от камнепада. А от того, что камень величиной с мужланский кулак, ввергший в боль и беспамятство Гришку Орлова, был явно оточен человеческой рукой и представлял голову быка с восьмиугольной звездой на лбу.

Такую же звезду Екатерина видела под микроскопией, у того быка на площади, на чудной карте отца Ассурия.

Глава 9

Утром, после воровского побоища, губернатор Мятлев вылез из подвала, молясь о снисхождении на него божьего вдохновения, которое велело ему на две седмицы ранее услать жену с чадами и холопами из Тобольска. Теперь, поди, они, а главное, обоз с нажитым добром, перевалили за Уральские горы и катят себе по московскому тракту.

— Теперь осталось свой живот вывезти из сего проклятого места! — вздохнул Мятлев, наливая себе полный стакан водочного зелья.

Во дворе взвизгнул сторож, послышались сонные окрики стражи. На воеводин двор медленно, без суеты стали втягиваться лошади, запряженные уже в телеги, хотя еще лежал на земле ноздрястый наст снега.

— А, пошло бы оно в гору, кур катать, — всхлипнул Мятлев и высосал стакан горького до дна.

Корочкой черного хлеба, натертой чесноком и тмином, зажевал выпитое и только после крикнул:

— Фогтов!

В сенях молчало.

Мятлев быстро полез за обшлаг выходного мундира, достал платок и вытер взмокшие виски. На дверь приемной залы был накинут широкий засов. Мятлев, покряхтев для порядка, снял засов и распахнул дверь. По сенной лестнице на него поднимался крупный старик, обросший бородой и в простом армяке. В правой руке старика болталась казачья плетка.

«Противень! — обварило голову Мятлева. — Все! Приплыли… утки за охотником! Сейчас поволокут на улицу… опорки стянут… *

— Позвольте представиться, — прямо со ступеней, глядя снизу вверх, сочным, молодым голосом сказал старик, — я есть тайный советник Федор Иванович Соймонов. Прислан вам на смену, почтеннейший господин Мятлев, особым указом светлейшей нашей Императрицы.

У Мятлева сам собой вздернулся подбородок. Не кланяясь, он повернулся и прошел в залу, сел в огромное губернаторово кресло за широкий стол. Соймонов остановился перед столом — стулья стояли только у стены залы — и тем же звучным голосом продолжил:

— К вам меня направили гонцы Государыни! Нашли аж на Яблонном хребте! Что за богатство имеем мы в Сибири! Не описать, ей-богу! Полагаю, что у вас все к отбытию готово, господин Мятлев? Будем считаться по бумагам или, как гентельманы аглицкие, разойдемся в делах губернии под честное слово?

— Фогтов! — снова крикнул Мятлев в глубину коридора.

Эхо досочного покрытия длинных переходов здания гулко и тоскливо отозвалось: «Готов!»

— Да нет уж никого из ваших людей, — все еще улыбаясь, сообщил отставленному володетелю Соймонов. — Только во двор желают пройти сотни две тобольских жильцов, так я их попридержал своим казацким отрядом.

— Ваша милость, — сердцем, не душой, не выдержал Мятлев, — не дайте свершиться низкому преступлению! Вывезите меня тайком отсель! А уж я — я отблагодарю вас непомерно!

Он слез с кресла и бухнулся перед Соймоновым на колени.

Соймонов обошел бывшего губернатора, занял положенное ему теперь место за столом и сам теперь крикнул в коридор:

— Сенька! Писарчука ко мне! Нет, двух! И пусть люди на улице готовят десять выборных. Оказалось, противень есть у тоболян на бывшего губернатора!

— Дело будет, господин Соймонов! — донесся грубый голос Сеньки. — Тут, Ваше высокопревосходительство, в подкаменке клети полета колодников. Их как?

— Расклепать, воды, водки, хлебова из губернской кухни. Но пока придержать!

Мятлев, почуяв горячее томление в голове, упал на брюхо и затих.

***

Князь Артем Владимирыч Гарусов, оставив при джунгарской сотне десяток своих конных людей, вернулся в город как раз к моменту появления в верхнем городе Соймоновского обоза. Рядом с князем скакали Егер и Акмурза. За ними на здоровенной кобыле тяжеловозной породы подскакивал седалищем старовер Хлынов. А замыкал гоньбу в легкой таратайке на колесном ходу бескучерно и неспешно Александр Александрович Гербертов. Сначала грозная, потом пьяная ночь притомили петербургского посланца, и он дремал, завалившись на бок.

С реки въехали за городское кладбище, к началу нижних улиц Тобольска. Пахло гарью, горелым зерном и лесом. По разным сторонам посада выли бабы. Хлынов на своем битюге обогнал княжеский поезд и свернул в свой проулок. Здоровенные парни, увидев хозяина, враз растащили козлы, делавшие перегород проулку.

Домик князя Гарусова стоял невредимый. Даже уроненный в спешке ночной резни тын кто-то прибрал и поставил на место. Хлыновские молодцы похватали за узды лошадей въехавшего люда. Хлынов еркнул по парням глазами, потом повернулся ко князю:

— Артем Владимирыч…

— Не насилуй свою веру, Хлынов, — прервал старика Артем Владимирыч, — мы все у меня примостимся. В тесноте, сам знаешь — без обиды… Ты давай озаботься скорым походом. Собирай телеги, зимние полозья к ним, упряжь… А уж у тебя — потом погостим, с победой.

Хлынов понятливо и весело гикнул древний походный клич, свернул битюга в свой двор и пропал среди грузных построек.

***

Александр Александрович Гербергов притормозил таратайку возле спешившегося князя. Но глядел на Акмурзу. Так, в сторону джунгарина, и сказал:

— Меня ищите, буде пригодится, на дворе итальянца.

Артем Владимирыч кивнул и отвернулся. Гербергов поспешно отъехал.

Вошли в избу. Изба князя оказалась заботливо натопленной. Сразу от джунгарина понесло конским потом и человеческой прелью.

— Спать пойду в кабак, — сразу сказал на этот запах Егер.

В дверь, не стукнув, провалился один из бугаев Хлынова:

— Разреши говорить, князь! Хозяином велено тебе передать назад твою шкатулку! А на словах передать велено, что в Тобольск прибыл сим часом новый губернатор — Соймонов! Мятлева народ требует на правеж по противню!

Артем Владимирыч взял у холопа свою шкатулку, поцеловал ее. Потом резво обернулся к Егеру:

— Что у тебя за каприз, едрена суена? — весело спросил князь у Егера, узнавши довольную новость про нового губернатора. — Как это — спать вне дома? Выпорю! Новый володетель в городе! Баню топи, образина буева! Теперь все печи топить можно!

Егер обрадовался матерности князя, как младенец сосцу, и вырвался во двор, к бане.

Акмурза все это время стоял у правой стены, держа правую руку на сабле. Князь взял его за правый локоть и подтолкнул к столу. Найманский князек дернулся — урус совершил вольность, тронув его по бойцовой руке.

— Садись, — велел князь.

— Мен-аманат гой? — Спросил Акмурза, сев за высокий русский стол боком, оставляя место для замаха сабли.

— Джок, — ответил князь Андрей, садясь за стол и доставая свой древний кинжал, — сен мен тамыр! Вот, возьми царское оружие! Это залог нашей кровной дружбы!

Спросив, не заложник ли он, Акмурза нарушил древний обет воина — не знать о своем будущем. Видимо, джунгарам жилось худо, если воины опускались до бабских вопросов. Князь Гарусов потому первым и назвался тамыром — кровным братом Акмурзы, чтобы не упустить в степь потребную в скором тяжелом походе крепкую сотню конных воинов. И потом, тамыр живет у своего названого брата по его правилам. И, значит, сходит в баню и выпьет водки. А опосля бани и водки всегда получается нужный, бестайный разговор.

А кинжал дамасской работы, подаренный князем Акмурзе, точно был царским. На конце его рукояти явственно читался, хоть и вышлифованный веками, профиль орла. Если долго рассматривать саму рукоять, можно было различить человекоподобную фигуру с крыльями за спиной и в накидке из леопардовой шкуры.

Эта фигура и заканчивалась головой орла. Сия фигура в седой древности означала надсмотрщика — нетеру. И даже погляд на нее был древним людишкам страшен, не то что живой сур, в яви и с оружием. Мигом сотни рабов летели в подземные тюрьмы и в шахты. Или во рвы Дагона, заживо заливаемые болотной жижей страны Месопотамии.

Акмурза низко наклонил голову над столом и замахал руками. Он, хоть и пренебрегал правилом воина — умирать без спроса, но чтил древние устои и понятия непомерной власти. Дареный кинжал со знаком сурской власти был для него дороже аула в сотню юрт и всего аульного скота и аульной бишары — простых скотоводов.

Князь Артем вынул кинжал из ножен таких же старых, как и клинок. И ножны, и кинжал он положил перед Акмурзой.

— Монету дай, — подсказал князь, — обычаем нашим оружие покупают.

Акмурза, не сводя глаз со священного клинка, отвязал от пояса кису и высыпал на стол горстку монет, золотых и серебряных. Артем Владимирыч выбрал малую серебряную монету и пальцем подгреб ее по столу к себе. Монета, он не ошибся, чекана была нового, и на ней четко выделялась тиара над сухим, мученическим профилем Папы католиков. Так, так… а ведь пошла государева работа! А ведь подозрения Государыни подтверждаются! И теперь князь Гарусов во всю силушку может разойтись! И разойдется!

В слюдяное окошко избы прилетел снежок. Голый Егер давал сигнал, что баня доспела.

— Оружие сымай, — велел Акмурзе князь. — В нашу баню с оружием никак нельзя.

***

Злого, полупьяного бывшего губернатора Мятлева за крепким караулом из забайкальских казаков Соймонова сопроводили в дальний покой володетельных хором.

По народному противню, наветному листу, со всей губернии собранному, выходило, что Мятлев получил около пяти тысяч рублей взятошными деньгами, да кроме денег — шкурами, золотом в песке и самородках, и бивневой костью мамонта — еще на десять тысяч рублей.

Соймонова вся Сибирь знала за своего человека, он тыщщами верст ездил и везде платил, и корысти для — дел не ворочал.

Мятлев же спьяну теперь орал, что пусть хоромы выжгут, но оговоренного добра не найдут.

Сенька Губан, Соймоновский ближник, прознал, что обоз Мятлева ушел почти как двадцать дней тому назад и добра, зажиленного бывшим губернатором, — не возвернуть.

По старым обычаям, Мятлева пришлось бы выдать обиженным людям. Такая выдача обычно кончалась панихидой по бывшему володетелю. Согласно старинному «Уложению о наказаниях» Царя Алексея Михайловича Тишайшего. До сих пор не отмененному, в устрашение боярам да хапалыцикам-дьякам.

— Да вот, может, нынче, при новой Императрице, в запрете стали те обычаи, — вздохнул Соймонов. — Сенька! Тебе поручаю — пусть Мятлев тайком уходит из города по вечеру сам, одноконь, без охраны. Уйдет — его счастье. А по делам его — пусть Императрица судит!

Решив так, Соймонов подписал указную грамоту о вступлении себя в Губернаторову должность, велел Сеньке всех колодников, опричь убийц, выпустить, а сам поехал искать ссыльного майора Гарусова, который, по письму Императрицы к новому губернатору, должен был ни много ни мало — защитить Сибирь от перемены веры. Этот рескрипт Соймонова рассмешил, но искать майора он поехал самолично.

Государевый был человек.

***

Когда Егер во второй раз выкинул Акмурзу в снеговой, нарочно нагребенный сугроб, а джунгарин всерьез принялся отбиваться кулаками от снежной купели, у тынных ворот избушки князя послышались гортанные крики. Егер сначала хватанул подвернувшееся под руку полено, потом оглянулся. Пять лохматых забайкальских казаков спешивались со своих низеньких лошаденок у тына, а в воротца входил старик в длинном армяке.

Увидев голого Акмурзу, старик захохотал:

— Брось полено, дурак! — сквозь смех приказал он Егеру. — Клич сюда майора! — а далее пошел сыпать монгольской говорнёй, смачно пристукивая языком на окончаниях слов.

Акмурза выпрямился, не скрывая наготы, и пошел встречь старику. Выскочивший из предбанника Артем Владимирыч увидел, как два старика обнимаются.

— Егер, — тихо, не оборачиваясь, зашептал князь, — одень Акмурзу в мои одежи. А его манатки замочи… ну, в щелоке, в бочке. Сам знаешь! Кажись, новый губернатор к нам пожаловал!

Егер схватил в охапку вонючие кожаные штаны Акмурзы и подбитый мехом зимний халат, свалил джунгарское убранство в кадку. В кадке отчетливо и деревянно стукнуло.

— Оп-па! — крякнул Егер и вытащил халат наружу. Ощупал подклад.

— Ей-ей, никак! — пригрозился было князь, но Егер уже вспорол мех подклада мозольным ножичком. Смоляной нитью внизу подклада была пришпилена тяжелая деревянная труба длиной в локоть и толщиной в запястье женской руки. С торцов труба была заткнута пробками и замазана крепким китайским лаком.

— Карта! — догадался Артем Владимирыч. — Смолчал джунгарин, когда я на мировальном пиру расспросы вел: не шел ли он с отрядом по заветному сговору! Вот кого ждет итальянец!

Егер смачно завел правую руку себе под горло и хакнул.

— Никак! — разозлился князь. — Еще никуда не пошли, а ты уже резать готов кого ни попадя! Дуй к Хлынову. Разбирайте сей тубус хитро. У старовера обязательно молодые бабы есть — вышивальщицы! Пусть копируют карту! А к ночи — обвари ее варом, навроде лака, и снова в халат мурзы сунь. Давай! А я пошел нового губернатора встречать!

Артем Владимирыч распорядился забайкальским казакам — охране Губернаторовой — варить во дворе кулеш, выставил им четверть водки.

Сами втроем сели выпивать в избе. Соймонов не начинал главного разговора при Акмурзе, а князь не выпущал из избы джунгарина, даже по нужде выходил за поскотину вместе с ним.

— Двадцать лет, поди, назад, мы с этим богатуром встретились, — щуря глаза на джунгарина, рассказывал Соймонов. — Встретились за Байкалом. Со мной десяток казаков, с ним — без малого сотня головорезов. Я ни по-тюркски, ни по-мунгальски ни бельмеса, он же по-русски два слова знает. Да и те — матерности. Но о нас, русских, слышал. Слышал, что с нами, русскими, сначала говорить надо, потом резаться. И он первый подъехал ко мне один — говорить. Вот за это я его с тех пор уважаю.

Акмурза сидел молча и не моргал. Выпитая им водка 'ходила по старому телу, как рыба сиг во время нереста.

Князь Артем подмигнул губернатору.

— Прошел я нынче, — стал рассказывать Соймонов, видя, что тут дело глухое и для него темное, а что-нибудь говорить надо, — по Енисею вниз, потом поднялся на Яблонный хребет. Минералы тамошние коллекционно собрал, с пометками — где взято — и встал юртом на водоразделе Оби и Енисея. Решил на Обь сим годом не идти, а повернуть на Мунгалию. К поздней весне нынче, стало быть, попал бы на становища бурятов.

— Там — война по весне затевается, — сонно прошелестел Акмурза, — нойоны порешили урус очаг — гасить.

Сообщив эту военную тайну, Акмурза завалился на лавку, оголив желтые старческие ноги, и захрапел.

— Вот как! — обрадовался Соймонов. — Значит, и тут я выжил благодаря Императрице! Вовремя Екатерина Алексеевна меня рекрутировала на губернию. Так я тебя завтра у себя жду, князь! Прямо с утра жду. Я по-стариковски рано встаю, изволь и ты прибыть ко мне по солнцу. А твоего итальянца я оставлю на вечернюю закуску. Подскажешь старику, как его разделать — под орех или под смоковницу.

Губернатор, не надевая в избе шапки, хохотнул и вышел на улицу. Казаки подвели ему монгольскую лошадку, он легко опрокинулся в седло и, не оглядываясь, поехал вверх по взъезду на кремль.

Вот теперь, когда в избе опустело, Артем Владимирыч взялся за письма из далекого Петербурга. Сначала чел письмо отцовское. Военный человек, отец описывал все ровно и точно, без ненадобных эмоций. Описал, сколько теперь у их фамилии земель, сколько работных рук да какой урожайности пашни. Напоследок сообщил, что, покончив дела в Петербурге, касательные возврата имущества, побывал в старом доме Трубецких, где живет Артемова невеста — Лизонька. Обождал, пока она составит для сына письмо в далекую Сибирь…

Артем Владимирыч отложил отцовское письмо. Вспомнил, что оба письма пришли не в обык — с почтой, а принес их Гербергов, представившийся князю особым посланником Императрицы Екатерины.

Письма, значит, прошли через особый кабинет, где чужим, но востроглазым людом были прочтены! Артем Владимирыч, не дочитав отцовского письма, немедля рванул невестин конверт. Так и есть.

Не письмо, а короткая записка: «Люблю, ненаглядный, жду!» В листке с тремя строчками букв лежал светлый локон Лизонькиных волос.

Артем Владимирыч распрямил локон, пододвинул к себе коптилку. Среди волос увидел он тонкую золотую нить и нить серебряную. Локон был к тому же посыпан бриллиантовой крошкой.

Сие означало в огромном, переплетенном корнями и ветвями роду Трубецких следующее: «Люблю тебя от юности до смерти». Золотая и серебряная нити означали: «Люблю всю жизнь». А вот толченый бриллиант как раз и был образом смерти.

Если кому из того древнего рода следовало не в срок уйти к большинству, тот толок бриллиант и выпивал его крошки с вином. Послать себе в лоб пулю или пить яд — сие считалось уделом несчастных, не понимающих жизни грешников.

Люди из рода Артема Владимирыча при случае безысходном или облыжно позорном всегда уходили чистыми — телесно и душевно — ударом древнего кинжала под пятое ребро слева.

Артем Владимирыч известным способом подвязал накрепко локоны невесты к своим длинным волосам, выпил вина, попробовал спеть песню про березоньку во поле, засмеялся счастливо и упал спать на тулуп у печи, заботливо приготовленный Егером.

Под утро, собираясь уже идти к Соймонову, князь Артем велел Егеру положить возле спящего у печи на кошме Акмурзы его халат, меховые штаны, кожаные, протертые донельзя ичиги.

Сам пробудил джунгарина. Тот ошалело сел, завертел башкой. Сабля и новодареный кинжал лежали у него под правой рукой. Акмурза поднял голову, что-то мыкнул.

— Али тебе на опохмел налить? — с грубым сочувствием спросил Егер.

Князь Артем толкнул Егера плечом, и они оба отвернулись от голого военного предводителя. Акмурза сзади кряхтел, обувая ичиги, натягивая штаны. Потом, когда накидывал халат, тяжелая пола с вшитым туда Егером деревянным торбасом тупо и громко ударила по печи.

Князь Артем повернулся. Акмурза шагнул мимо него к кадке с водой. Взял ковш, зачерпнул и весь ковш студеной воды разом выпил. Выдохнул угар воздуха и крепкого пития.

Все еще молча Акмурза прицепил к поясу саблю, тонкой ременной шлейкой прикрутил к левому рукаву дареный кинжал. Потом свистнул полевым переливом. Во дворе отозвался ржанием его конь.

Егер сумеречно оглядел Акмурзу и повернул лицо ко князю. Тот продолжал дружественно молчать.

Джунгарии понял, что, раз его одежу постирали, то тайно зашитый торбас заметили. Сказать о нем урускану нельзя: клятву луне давал на китайской стороне белокожим людям — служителям римской веры. Не сказать про торбас урускану, сказавшему мурзе: «Тамыр!» тоже никак нельзя. За это рубят голову.

Акмурза стоял посреди избы, держа соболью шапку с волчьим хвостом в левой руке. Егер стал обходить его слева. Тихо взвизгнула сталь сабли мурзы, покидающей ножны.

— Абыз! — рявкнул в лицо джунгарину разозленный князь Гарусов. — По русскому обычаю да по обряду тамыров, я тебя не могу отпустить без куска хлеба и чашки чая. За стол!

Егер хохотнул. Он уже тащил с загнетка печи парующий самовар. На столе, на чистом рядне, лежал каравай хлеба и блюдо вареного полбарана. Светлело под огнем трех плошек стекло бутыли с водкой.

Акмурза сморщил лицо, сунул саблю назад и сел за стол. Князь Гарусов сел с другой стороны, напротив джунгарина, и властно налил ему в пиалу водочного зелья. Налил потом себе, а Егеру кивнул на самовар. Егер чаем баловаться не стал, а впился зубами в баранье ребро.

— Тамыр? — вопросил Акмурза, не дотрагиваясь даже до стола.

— Тамыр! — подтвердил князь, понимая, что сейчас джунгарин или перережет себе глотку во исполнение некой данной клятвы, или перейдет под его полную власть.

Правда, в таких фланирующих отрядах, навроде того, что привел под Тобольск Акмурза, о торбасе с картой, о пароле и потребном для исполнении клятвы человеке, каковой ждет тайную посылку, обязательно знал еще один воин. Или даже три. А посему Акмурзу, если дойдет в стан кощей весть о предательстве предводителя, о порушении им святой клятвы, предводителя обязательно зарежут.

Вот этого как раз князь Гарусов хотел не допустить. Пока. А потом — потом суп с котом.

В лес, в ставку воинов Акмурзы, Артем Владимирыч распорядился каждый день гонять лошадь и три коровы на прокорм. Воины уросливо{8}[ просили баранов, да где их по весне возьмешь, жирных да лакомых? Одни ребра на тех баранах. Вон они, на столе. Весной по барану на человека надо, чтобы голод унять.

Артем Владимирыч, подавая пример, поднял пиалу с водкой, и залпом выпил. И застыл с открытым ртом. Вот же чертов. старовер! От водки крестится и бежит, а на самом деле водка его — царю такой не пивать!

Князь выдохнул и подсказал Акмурзе:

— Крепка! Залпом не пей!

Но тот и не послушал совета. Встал, поддернул толстый халат и тоже залпом выглотал пиалу водки. А там зелья было — солдатская полевая норма — две чарки!

Акмурза стукнул пиалой о стол так, что глиняная посуда разлетелась па черепки.

— Эх, дал! — завистливо вскрикнул Егер и толкнул под руку джунгарина блюдо с бараниной, томленной с чесноком. Акмурза ухватил три ребра и стал крепкими еще зубами рвать постное мясо.

— Ехал ты в Тобольск не шарпать, тамыр, — с расстановкой начал бросать слова в глаза джунгарина Артем Владимирыч. — Ехал ты под видом послеобозной ярмарки искать встречи с человеком, прибывшим сюда от захода солнца, с Запада, коего все в городе станут звать ученым италиком и найти его легко. И должен был ты тайно отдать ему торбас, зашитый в левой поле твоего халата. Торбас тот, что таить, мы вчерась вскрыли. Там карта древней работы. Карту сию наши умельцы… — тут князь запнулся.

— Породили вторую, как в зеркале, — помог ему Акмурза.

— Точно так, — согласился Артем Владимирыч. — Егер!

Егер поднялся из-за стола и вытащил из сундука копию карты, сотворенную девками — рукодельницами Хлынова — на тонком, очень прочном льне редкими, заморскими, стойкими красками. Расстелил разноцветное драгоценное изделие на столе.

— Вот тут, — показал пальцем на слияние двух рек Артем Владимирыч, — узнаешь это место?

Джунгарии совсем сузил и без того узкие глаза. Потом поднял голову:

— Керулен.

— Точно! — подтвердил Артем Владимирыч. — А вот здесь кочуют твои родичи, а вот граница с Китаем, а вот гора…

— Тен сунн гери! — выкрикнул проклятие джинам вспотевший разом джунгарин. — Это не человек составлял и отмеривал горы и реки!

— Верно, не человек, — ответил Артем Владимирыч, медленно скатывая копию карты на деревянный валик, — а вот ты, Акмурза, несешь сию карту человеку, который приехал, дабы копать могилы твоих предков, забрать из них золото и вещи, отправленные с ними на небо. Он будет считать длину пути, который потребуется большой армии, чтобы занять ваши земли и земли твоих детей, будет переписывать растения, годные для прокорма огромной армии боевых лошадей. Станет переписывать животных в горах и в степи, чтобы знать — сколько надо тех животных на прокорм войска. И посчитает твои стада и стада всего твоего рода и других родов. Тоже для их убоя и пропитания…

Акмурза под жестокие слова князя сам налил себе в новую кисешку водки, сам без слов выпил. Потом вытянул даренный князем кинжал, распорол им подклад своего халата и достал торбас.

— Я верю тебе, тамыр, и отрекаюсь от клятвы, что давал человеку в коричневой одежде перед резанной из камня матерью с младенцем!

К удивлению Егера, джунгарин правой рукой, ладонью, сотворил крест перед своим телом.

— Несторианин — наш гость, — спокойно пояснил Егеру Артем Владимирыч. — Как бы нашей, Христовой веры. Только старой, затулинной веры. — Помолчал, потом прочувственно молвил: — Акмурза! Отныне я твою клятву, данную тобой клятым латинам, под твой крест, беру на себя! И пусть меня за то покарают боги или люди!

Артем Владимирыч добродушно перекрестился новым, троеперстным обычаем. То же — поспешно — сотворил и Егер.

— Конины. Вяленой конины — нет? — спросил у Егера Акмурза.

— Конины — нет! — отрапортовал джунгарину Егер. — Но прошу откушать вяленой оленины! Отменная вещь! Оживляет даже смертельно раненных воинов!

Князь под столом состроил Егеру кулак. Но сказано — так сказано.

— Я и есть теперь тот раненый воин, — распахивая на груди халат в жарко натопленной комнате, признался Акмурза. — Давай оленину!

— Ну, дело у вас пойдет правильным путем! — весело, но отчего-то вымученно крикнул князь. — Вы гуляйте с миром, а я — в покои нового губернатора должен доспеть!

***

Новый губернатор, и правда, по раннему утру сидел уже за столом, когда во всю пасть зевающий Сенька Губан проводил Артема Владимирыча в приемную залу.

Соймонов прочитал, чуть отставив руку с половиною листа, где была написана Императрицей Екатериною полная воля в делах и поступках князя Артема. Потом поцеловал подпись Императрицы, вернул бумагу и сказал:

— Страшней тебя, князь, теперича в Сибири нет человека! Садись!

Андрей Владимирыч сел.

— Вчерась видел у тебя Акмурзу. Хоть и понял, что ты с ним в дружбах, спину ему, а паче ближним людям его не подставляй!

— Да, вроде…

— Сыну своему я бы так сказал и внуку! Не перечь старшему!

— Не буду! — зарделся от выговора князь.

— Пойдешь в поход, возьмешь с собой огненное зелье, ружья и пушки. Возьмешь тайно, догадываюсь.

— Никак нет! — проорал Андрей Владимирыч и тут же опустил голову.

— Вот так, князюшка! — проворчал Соймонов. — Не перечь старшему и многознающему… Все до фунта по зелью, а по ружьям и пушкам — по количеству, перепишешь на одном листе и мне отдашь. В городовом наряде числятся четыре пушки подошвенного боя. Пукалки, а не пушки. Двухфунтовки. Со времен основания тобольского острога остались те вольты. Их тебе отдам. Теперь… муки дам в треть потребного, толокна — в половину. Овса тоже в половину. Не бренчи серебром! Бренчать им станешь, как выйдешь к нашим казачьим острогам по Оби-реке. Казаки гребут с землицы той, тысячи лет непаханной, такие урожаи ржи, пашаницы и овса, что пуд возьмешь за алтын!

— Вот так удача! — обрадовался Артем Владимирыч.

— Обожди кукарекать. В степях, дело ясное, разживешься свежеубоиной: птица, косуля, птица разная там — сами на мушкет лезут. Но опасись стрелять без спросу. Увидь сначала местного человека, хоть в отрепьях и пешком. У него попроси разрешения, за мелкий подарок — стрелять дичину. Иначе напорешься на войско тысяч в пять. Хоть они будут и с луками, но пять тысяч — это не две сотни твоих лапотников с лопатами да мотыгами. Те воины будут в ичигах — в сапогах, князь!

— Оп-па! — воскликнул князь. — Откуда знаете, что со мною пойдут две сотни людей?

— Опять к старику неуважение? Я сорок лет в этих местах кочую! Но я-то кочую по делам своим, научным, для государства мелким. А ты пойдешь Государево дело справлять… да еще под началом клятого иноземца! Иноземцы подлые на даровое так падки, что им и тыщщи рабов бывает мало!

— Вот насчет людей у меня к вам, Ваше превосходительство, господин губернатор, самая великая просьба.

— Не надейся, — проворчал Соймонов. — Нет людей! Нету! И не вздумай денежным посулом кого манить. Императрица далеко. Ей чудится, что Невский прешпект, что Сибирь — все полно толпы бездельников…

— Так я — я куда без людей? Все дело бросить мне? — обиделся Артем Владимирыч.

— Да погоди! Что ты… как девица на выданье — все торопишься? Али уже плод нагулял?

— Нагулял! — издерзил губернатору князь. — Такой нагулял, что мало не покажется.

— Ладно. Не бухти на старика! С последним обозом сюда пригнали четыре сотни рекрутов. С Нижегородской и Воронежской губерний… Дурак Мятлев еще с год назад солдат запросил, а встретить нынче такую ораву не удосужился. У них шесть десятков по этапу легли в канавы и напрочь от жизни. Да еще столько же — больны. В землянках сейчас живут рекруты, христарадничают по улицам… Двести рекрутов я тебе дам, отписав на себя.

— Вот спасибо! Вот так подарок!

— Ради матушки Императрицы не то сделаю. Только вот беда. Мятлев, образина глупая, рекрутов запросил, а оружия им — нет. И пропитания в запрос не сообразил внесть. То есть — падет сие дело на тебя, князь. И пропитание, и оружие. Пять десятков стволов старой выделки на складе лежит, даже на грабли не годны!

— Эх, Мятлева за эту дурь точно надо было народу по противню отдать! Где он нынче?

— Что, сам решил со старика шкуру спустить? Так не успел! Я его одного отпустил, тайно, в ночь. Мой холоп Сенька проследил — доскакал Мятлев до большого тракта. А далее — к обозу примостился. Уцелеет. Ну, еще что — проси. А то дел у меня — как зарасть при лишаях. Одно дело отдеру, а под ним — три!

— Главное спрошу. Дело Государево, рекруты мне дадены, считай — уже солдаты, а без оружия. Не в Нижегородской губернии, чай, на прогулку идем! Подскажи, Ваше высокопревосходительство, где оружие добыть. Потом все равно — на меня сей умысел спишется. Под Императрицину подпись!

Соймонов заворочался в кресле. Дело имело оттенок с душком, но молодец прав. Отпускать его в неведомые края да на пару с иноземцем без оружия негоже.

Почуяв, что дело имеет правильный оборот, князь Артем Владимирыч самолично налил две полные чарки водки, отломил два куска ржаного хлеба и мозолистыми пальцами содрал с головки чеснока сухую чешую.

Соймонов с удовольствием выпил, начал жевать кусок хлеба с чесноком. Сквозь жевание проговорил:

— Здесь недалеко, в Сузуне, купчина Прокофий Акинфыч Демидов ставит медеплавильный завод. Да к нему — монетный двор. Смотри — не проговорись кому… Я зашлю к нему своего доверенного ямского. Но с твоею просьбой и ссылкой на повеление Императрицы. Пушек тебе он много не даст… так, десяток. Да ружей сто штук…

— Двести, — быстро сказал Артем Владимирыч.

Соймонов надолго закрыл глаза. Тогда пришлось налить в серебряные штофы по второй солдатской водочной дозе. Не открывая глаз, губернатор выпил. Выдохнул сивушный воздух.

— Ладно, двести. Да пороху, да ядер, да свинца, да пыжей… С таким, брат, огненным припасом можно Сибирь от России отбить и самому сесть в ханы сибирские… Шучу. Десять тысяч серебром давай. Из тех, что матушка Императрица послала…

Артем Владимирыч поперхнулся водкой, но в горло зелье пропихнул. Суена корова яловая! Так и толкает его приказ Императрицы безусловным Уставом обязательно искать в земле злато да серебро в краях неведомых. Дабы за купленное для нужд государства оружие произвести обратный расчет с казной. Двойной получается расчет. Эх, матушка Рассея!

Соймонов открыл глаза.

— Оружием тем, при возврате домой с похода, не вздумай бахвалиться. В потаенном месте, подалее от глаз, либо его зарой, либо утопи. И приходи обратно пустой… Нет, не то сказал. Еще выпьем? Нет? Это хорошо. Тогда приходи — полный!

— Приду, — ответил без особой стати Артем Владимирыч.

Соймонов снова закрыл глаза, почмокал губами. Так же ровно сказал:

— Ладно! Не уроси! Дам я тебе, так и быть, пяток белых листов… Ну, листовой чистой бумаги. Только с моею подписью и печатью внизу. А поверху будет все бело. Там сам напишешь, что станет потребно. Императрица меня за такой подвиг не осудит, ибо сама дала тебе не то чтобы белый лист, а вообще — карт-бланш. Хоть войну с Китаем зачинай!.. Впрочем… с Китаем… это потом. Обоз с демидовскими припасами жди через десять ден после ухода из Тобольска. На случай — пошли хороших рубак тот обоз встретить… Прощевай. Деньги, десять тысяч Рублев, пусть Егер отдаст моему нарочному. Тот через час будет готов ехать к Демидову. Десять тысяч, ни копейкой меньше…

Князь Гарусов маетно засуетился.

Губернатор Соймонов грубо повысил голос:

— Прокофий Акинфыч Демидов ноне на деньги зол. Больно круто его фамилию пощипали клятые англы… Поди о том конфузе слыхал?

Артем Владимирыч покачал головой, грызя ядреный чеснок. Что-то больно мудрит старик Соймонов… будто допрос сымает.

Соймонов внезапно захохотал. Сенька Губан тут же просунул голову в горницу. Соймонов отмахнулся рукой — «Изыди!» Сенька исчез.

***

СКАЗ СИБИРСКОГО ГУБЕРНАТОРА СОЙМОНОВА О КОЗНЯХ АГЛИЦКИХ КУПЦОВ, КАКОВЫЕ РУССКИЙ КУПЧИНА ДЕМИДОВ ОБРАТИЛ В СВОЮ ПОЛЬЗУ

— Рассказывают — двумя годами ранее поехал наш Акинфыч в Лондоний-град, — стал рассказывать князю, склонившись над столом, Соймонов, — ну, поехал не кордебалеты разглядывать, а инструменту прочного прикупить. И прикупить — много… Наковальни, рашпили, топоры, пилы… В общем, все, что надобно для становления добротного кузнечного хозяйства на Руси Великой…

— Сталь для кузнецкого мастерства требуется особой выделки, — подтвердил князь Гарусов.

— Ну, англы подлые полугода, нет, поболее, водили Демидова за нос, да за кошелек. Но вроде подобрал он наконец важнецкий товар. Велел тот товар паковать и на свои корабли нести… Запаковали, вознесли на корабли…

— А дома оказалось… — встрял тут князь Гарусов.

— Вот именно! — Расшалился губернатор Соймонов, — а дома оказалось, что англы подсунули самому таровитому русскому купцу не сталь, а…

— Шайсе, — подсказал по-немецки ядреное неприличие Артем Владимирыч.

— Точно — уж шайсе так шайсе! — Совсем разошелся Соймонов. — Молотки с одного удара разлетались на куски, а наковальни мялись даже от удара медным бруском!

— Я бы… — князь пожевал губами…

— Да вот ведь какая штука! За то… дерьмо, что получил от англов Прокофий Демидов, войну англам объявлять — невместно! Ну, он, Демидов, тогда и распустил свою русскую кровь… Деньги при нем были, и деньги немалые… Подкупил Прокофий аглицкую ночную стражу, что ихний парламент по ночам стережет, да на пять минут… всего-то на пять минут — пробрался в темноте ко креслу председателя ихнего парламента…

Князь Гарусов представил себе эту ночную сцену и захохотал в голос.

Сенька Губан снова показал голову из сеней, догадался, об чем разговор, и тоже заржал.

— Оставил Прокофий, — повысив голос, рокотал Соймонов, — на главном кресле аглицкой страны во-о-о-т такой… нижний привет от себя…

Соймонов захохотал и все не мог остановиться.

Князь Гарусов отхохотал первым:

— Привет — приветом, — смахнув слезу, осведомился Артем Владимирыч, — хоть и русским, пахучим приветом, а деньги-то как? На мне Демидов что ли похотел возвернуть свои потерянные в Англиях деньги?

— Да обожди ты! — Соймонов никак не мог угомониться… То дело, с помеченным креслом главы парламента, англы как-то сумели затереть — замолчать. А Демидову такого молчания не надобно. Вот купцы аглицкие на следующий год на пятидесяти судах приезжают в Архангельск — давайте нам, как обычно, лен да пеньку! Они у нас покупали исключительно лен да пеньку. Исходный товар. Готовым нашим товаром — канатами да льняной тканью — брезговали… в свою пользу. Да… А им наши купцы тут же и отвечают: «Всю пеньку и весь лен изволил закупить на свой кошт Прокофий Акинфыч!» Ну, аглицкие купцы — делать нечего — пошли к Демидову. Не поклонились, как перед нашими людьми положено, а просто шляпами своими помахали. «Давай, говорят, Прокошка, мы тебе на каждый пуд пеньки да льна накинем по алтыну да весь сказ!»

— Ну, не паразиты ли, а? — Вздернулся Артем Владимирыч, — по три копейки накинут! Ишь ты! А Прокофий — что?

— А Прокофий Акинфыч им ответствует: «Три цены платите за товар, тогда получите!»

— Ат молодца! — не удержался Артем Владимирыч.

— Погоди, княже! На том дело-то не кончилось! Уехали купцы к себе за море безо льна да без пеньки. А это значит, что пятьдесят аглицких кораблей в тот год в разбой не ушли, новых богатств не пошарпали у индийцев да алеутов…

От тех слов князь Гарусов призадумался…

Будто не видя задумчивости князя, Соймонов закончил свой рассказ о выходках русского купчины Прокофия Демидова:

— На второй год опять приплывают аглицкие купцы в Архангельск: «Подавай нам пеньку да лен!» А им в ответ опять несется: «Купчина Демидов опять все до нитки скупил в свои лабазы!» Англы сызнова пошли теребить Демидова: «Мол, по десять купеек накинем на пуд пеньки да на пуд льна, токмо что — продай!» А Прокофий Акинфыч тут им новую каверзу — пятикратную цену!

Князь Тару сов уже и смеяться устал.

— Чем дело-то кончилось?

— А чем кончилось? Уплыли с шишом в кармане аглицкие купцы, а потребное железо да годный инструмент Прокофию Акинфычу продали шведские купцы. Продали тайно, за две цены, но не в деньгах тут дело…

— Не в деньгах, — быстро согласился Артем Владимирыч, — теперя и я согласный… возместить Прокофию Демидову за тот анекдот… со льном и пенькою! Это — по-русски! Деньга у меня готова! Посылай ко мне в дом человека — пусть везет серебро Демидову!

У Соймонова как-то неясно затуманились глаза:

— Погоди… Я тебя выручил, и ты меня не оставь…

Артем Владимирыч было подумал с горькой слюной под языком, что новый губернатор потребует и себе мзду за тайно поставляемое оружие.

— Сюда я пришел с пятью забайкальскими казаками, — старчески покряхтев, сказал Соймонов. — Даю их тебе в личную охрану. Им домой охота. Вот пусть с тобой и вертаются. Мимо Байкала тебе все равно не пойти, так тебе они спасибо скажут и много помочи тебе свершат. Иди теперь с Богом.

Князь Артем поднялся со стула, в душе довольный. Дело двинулось!

— С Богом, — задумчиво повторил губернатор. — Постой, конь ретивый, постой! С Богом. Да… Стой пока!

Князь обернулся. Соймонов рыл кипу бумаг, завалившую половину большущего стола.

— Вот! — Соймонов показал Андрею Владимирычу пачку бумаг, отсвечивающих желтым восковым светом. — Семь бумаг здесь остались от Мятлева. И все на тебя поносные. От митрополита Сибирского Павла. Чту:«… К исповеди не бывает, на всенощных не бдит… Игумена строящегося монастыря лаял матерно, будто за неправильный ход строительства, на самом деле — за его пузо…» Вот кармантай! Так и написал — пузо!

— Ваше превосходительство! — возвысил голос князь Андрей. — Сие про исповедь митрополит пишет правильно. Каюсь. Но монастырь-то зачали фундаментом по мокрому месту. Ныне третий раз перестраивают! А стены все равно ползут! Это трата денег, и трата с воровским умыслом!

— Сам видел! — хитро прищурил глаза Соймонов. — Ползут стены. Так у меня и монаси скоро поползут. Стены подпирать… Но, имея драгоценное послание матушки Екатерины, мог бы сообразить, башка твоя садовая, что у митрополита бысть надобно. Он сегодня заутреню служит, сей час станет колоколами бренчать. Вот и дуй к нему, проси благословения! Понял, почто?

Андрей Владимирыч, хоть и был без шапки, козырнул губернатору полевым уставом и выбежал в сени.

Соймонов узрел в окно, как князь перехватил узду своего коня у его забайкальского казака, прыгнул на заседланную лошадку и погнал по камням брусчатки к собору. Новокованая лошадь из мостовой била искры.

— Скинуть бы мне годков тридцать… — пожаловался Соймонов своему отражению в слюде окошка. Потом рявкнул в раскрытые двери: — Сенька! Души томление!

Огромный Сенька живо принес, чем губернатору «душить томление» — настоянный на водке мясистый корень травы женьшень.

Над Тобольском, так совпало, когда губернатор выпил штоф лекарственного зелья, поплыл тугой в весеннем воздухе глас стопудового колокола. Ему, помедлив, начали подбренькивать малиновые колокола.

Проследив, чтобы две сотни рекрутов разместили по домам мещанским да купеческим, и, щедро выдав каждому молодцу, обносившемуся в дальней дороге, по три рубля серебром на прокорм и обзаведение носильной рухлядью, князь Гарусов отправился в Троицкий собор, при котором еще со времен царя Бориса имела место быть резиденция Сибирского митрополита.

Митрополит продержал князя в тесном притворе, около часа не пуская в палату.

Наконец когда серый лицом служка, путаясь в длинной, донельзя засаленной рясе, высунулся в коридор и бестелесым голосом рекомендовал Артему Владимирычу «сразу от двери пасть на колени и ползти до ног митрополита», князя разобрало совершенно. Схватив служку за ворот рясы, он уронил его на каменный пол и поволок как раз до ног Царственно стоящего митрополита.

— Ты кого наставлять вздумал? — хрипя от бешенства, заорал князь. — Тебе здесь что — яйца пасхальные катают? Как бы твои куда не закатились!

Митрополит поднял левой рукой посох, а правой начал класть кресты перед князем, бормоча нераздельно молитву.

— Кереметь твою прабабушку! — выругался на молитву, заговаривающую бесов, Артем Владимирыч. — Если ты меня не благословишь сей минут, через три года здесь станут подметать пол сутаною враги нашей Матери — православной Церкви! Католики! Тебе что — решкрипт матушки Екатерины в очи сунуть? Я суну!

Митрополит сразу умолк. Повернулся к князю спиною и глухо спросил:

— Грешен?

— Грешен, — ответил князь.

— Бог простит твои прегрешения, сын мой. Что ты там болтал про католиков подлых?

Артем Владимирыч сейчастно же вспомнил рассказы, что, будучи еще попом в казачьей церковенке, в Семипалатном остроге на реке Иртыш, нынешний митрополит неоднократно участвовал в сабельных рубках и самолично похотел крови пары десятков злых и узкоглазых иноверцев. Похотел — взял.

— Прости, отец, сорвалось от нервозности души, — немедля выговорил князь Андрей и опустился на колени.

Митрополит, пряча в седой бороде ухмылку, строго прогудел хриплой от холода и согревающего пития глоткой:

— Встань, княже… Заслуг у тебя более чем грехов. Знаю то от праведного лица. Понеже одного тебя, по молодости лет, в поход, о коем ничего и знать не хочу, пустить тебя не могу. Олексий!

Из-за темного придела к малому иконостасу вышел детина в рясе черного монаха, ростом и телом, почитай, поболее князя. Поклонился поясно.

— В краях неведомых, — продолжал гудеть митрополит Сибирский, — понадобится тебе, княже, отрок, что не токмо молельный устав ведает, но и пушку сможет утолокать зарядом. С тобой Олекса пойдет. Так я решил. А Церковь православная сие мое решение утвердила! Засим — отпускаю тебя с миром!

Митрополит вновь повернулся лицом к иконам. Олекса, подсмыкнув рукава рясы, пошел впереди Артема Владимирыча, как бы указывая ему путь.

Или охраняя грехоочищенного от дьявольского наскока.

Глава 10

В канун обеденного часа Джузеппе Полоччио, услышав, как во дворе фактории враздробь застучали по бревенчатому настилу конские копыта, вскочил с лежанки и подсунулся к мутной слюде окна. Точно — подъехали. Джузеппе глядел, как фактор Брага, вчера нанятый им в конюшие, отворачивая похмельную харю, берет поводья у Александра Гербергова. Второй всадник — высокий, здоровый детина в поношенном офицерском мундире — вымахнул из седла, не дожидаясь стремянной услуги. Он бросил поводья на снег и первым, вольно стукая каблуками по бревнам крыльца, зашел в сени. Александр Гербергов, сунув Браге денежку, поспешил за детиной.

— Головорез ведь, а? — спросил сам себя Полоччио по поводу детины и сам же ответил: — Как есть — головорез! Таких bandidosв экспедицию брать не стану! Одного меня хватит!

В сенях спешащие на разговор люди несколько задержались. Слышались приглушенные голоса. Потом в дверь покоя ученого посланника постучали уверенным кулаком.

Джузеппе Полоччио крутнул шеей и поморщился. Гербергов бы так хозяйственно не стучал.

— Войдите! — крикнул Полоччио и расставил ноги.

Первым вошел все же Гербергов. Он поклонился западным уставом, покачав перед собой теплую, с шерстяным подкладом шляпу. Выпрямившись, шагнул в сторону:

— Позвольте, Ваше степенство, представить вам майора Гарусова!

Представленный Полоччио детина, сильно нагнув голову в низком проеме двери, шагнул в комнату и выпрямился. Он, видимо, считал, что, наклонив голову перед дверным косяком, второй раз перед хозяином кланяться обязательства не имеет.

Ученый посланник сдвинулся так, чтобы свет из обоих окон падал на вошедшего.

Майор Гарусов одет был в грубо штопанный мундир русского артиллериста, но вместо форменной треуголки на голове имел волчий треух. Что же, ссыльному так можно. Полоччио знал, по тайному слову Гербергова, что майор был в статусе ссыльного и свого княжеского звания был лишен. Сие униженное состояние будущего проводника и командира над черным экспедиционным людом Полоччио устраивало. Но вот некая наглота в натуре майора обязывала к сторожению.

Вестимо было Джузеппе Полоччио, что русский ссыльный люд в Сибири, плюнув, бывало, на Государевы законы и на живот свой, поднимался на разбой и, поимев лихом добра и денег, бежал аж до Индии. В Индиях таковые, не скукожась, объявляли себя русскими купцами и жили вольготно.

Однажды на египетском побережье Полоччио, тогда еще прозванием Колонелло, встретил такого наглого негоцианта славянской наружности, но аж с фирманом индийского раджи! Тот владел двумя быстрыми корветами при двадцати пушках, много пил дрянного египетского вина, еще больше дрался и умудрился выиграть у Колонелло триста золотых дирхемов в шулерском карточном раскладе.

Ученый посланник противу желания допустил на лице улыбку в сторону майора, но быстро погасил ее.

Утвердится такой вот ссыльный майор на должность при научной экспедиции Джузеппе Полоччио, отведет возы с припасами на пять дней пути в степь, а там ватажно отрежет лишние ему головы и утечет в Индию.

Туда, в Индию, уже в Сиберии узнал Полоччио, всего-то три месяца ходу с обозом. А при беглости ситуации можно достичь гиндукушского прохода и за два месяца.

Пауза представительства затянулась.

Тут ссыльный русский майор, нежданно испустив вопль, пал на колени и принялся бить лбом об доски вершковой толщины под ногами Джузеппе Полоччио.

Немой повар франк с перекошенным лицом выскочил из кухни. В руке его был длинный нож.

— Ваше степенство, — высоким, кликушеским голосом причитал ссыльный майор, — не губите жизнь мою! Возьмите, заклинаю вас Марией Девой, возьмите меня в команду! Рабом вашим стану до скончания живота своего! Не губите! Возьмите!

Гербергов утопил подбородок в кружевах камзола. Вот же черт! Прямо лицедей князь Гарусов! Да что там лицедей! Скоморох, ей-ей! Но так падать перед Полоччио они с князем не договаривались. Видимо, князь Гарусов точно уловил к себе гадкую неприязнь на лице ученого посланника Джузеппе Полоччио. Теперь выпаривает у итальянца на грош — пятаков! Ох, князь!

Гербергов кашлянул вниз, в сторону стоящего ломаной скамейкой князя. Тот не услышал намекающего кашля — безутешно плакал. Тогда Гербергов снова поклонился Джузеппе Полоччио и с сострадательной торопливостью пояснил:

— У ссыльного майора в метрополии остались родители, семья. Ежели он вам сумеет польстить, Ваше степенство, в вашем многотрудном деле, то смеет надеяться на покровительство ваше перед нынешней Императрицей в просьбе о возвращении в лоно своей семьи.

Полоччио прямо глянул в синие глаза Гербергова. Тот не сморгнул, а подтвердил, выдавив на язык грубую латынь, узаконивая внезапную догадку немо вопрошающего Полоччио:

— Так точно, господин, это есть ваш раб будет. Это есть — страна Московия, Россия, что равно есть — Тартария!

Джузеппе махнул рукой повару — уйди, телохранитель! Потом наклонился над детиной в мундире майора и легко потрепал его по плечу:

— Вставай, майор! Будем говорить, будем кушать!

Гербергов заподозрил по тембру голоса Полоччио, что тот вроде как понял игру князя и осмелился смазать это подозрение:

— Подымайся, майор, — грубя русский говор, прикрикнул Гербергов. — Все плачи потом, сначала — дело!

Майор, прежде чем подняться, еще потискал колени благодетеля итальянской наружности и сильно, как бы знаком поощрения, ущипнул за голяшки Гербергова. Тот нелепо ойкнул.

За стол сели благообразно. Ученый Полоччио сел спиной к окнам и посадил рядом с собой Александра Гербергова. Супротив них, спиной к дверям, как бы под особый пригляд, сел ссыльный майор. Повар-франк быстро уставил стол холодными заедками из местной рыбы. На горячий стол у него в плите доспевали два глухаря, политые водкой для томления мясов.

Полоччио, изящно разбирая серебряным ножичком и вилкою вареную рыбину, старался не смотреть, как майор ломает толстые куски рыбы руками и сует их вместе с хлебом в рот. Да, Тартария!

Гербергов тонким пластом резал холодную оленину, свертывал ломтик мяса совочком, цеплял на тот совочек моченую морошку и с томным причмокиванием отправлял вкуснятину в рот.

В сторону князя он старался не смотреть. Боялся Гербергов, что князь Артем, совсем развольничает и смажет всю тонкую, Герберговым налаженную игру с подозреваемым в шпионстве и воровском, иезуитском действе ученым посланником.

Ну, вот так и деется! Фема его забери!

Так страшно ругнулся про себя Александр Александрович, когда на легкое замечание Полоччио об ожидании второй половины нужной для похода карты князь Артем, не утерев от жирной рыбы правой руки, просунул ее за подклад мундира и вытащил оттуда закатанный в грязный шелк длинный и круглый деревянный пенал.

— Сию безделицу ожидали видеть, Ваше степенство?

Полоччио помедлил, потом потянулся за пеналом. Взял, отбросил обрывок шелка на пол, осмотрел пенал со всех сторон.

— Вчерась, при битве с разбойными джунгарами, — жуя рыбу, невнятно проговорил майор Гарусов, — сие устройство взято мною на саблю у главаря джунгар. Главарь мною тоже взят и куплен в рабы. По обычаю, — тут глаза майора блеснули. — И всю сотню его я себе взял. Пригодятся наемники при походе. Есть живая сабля — всегда есть мертвый человек!

Полоччио, не обращая внимания на последние слова русского ссыльного, быстро встал и прошел в комнату, служившую ему кабинетом и спальней.

Что пенал был крепко душист, не благовонен и грязен, его не трогало. Полоччио внимательно осмотрел укупорку пенала. О системе укупорки тайной почты в государстве Син иезуитские учителя его предупреждали особо.

Пенал по торцам, как полагалось, был залит смолой. Лак или смола — ладно, это не главное. Главное — что внутри. А внутри пенала должен был плавать в бараньем или свином прокопченном жире второй пенал. Именно в нем и должна была поместиться долгожданная карта.

Полоччио взял острый нож, соскреб им лак у краев круглого тубуса, поддел край крышки ножом. Крышка не поддалась. Полоччио внезапно вспотел. Постукал пеналом об стол. Внутри не булькало, не постукивало. Что же? Либо его посадили на длинную ложь, послав с обманом в далекую страну для самостоятельной игры, из которой теперь с выигрышем уже не уйдешь. Либо пенал имел еще какой фокус? Или — был вскрыт подлым русским майором?

Полоччио открыл дверцу голландской печи, сунул руку над угольями. Ладонь бил жар. Тогда вместо руки Полоччио сунул на угли пенал. Недолго погодя, с края пенала закапало черное вонючее вещество. Полоччио быстро вынул начавший гореть деревянный тубус, снова подклинил острым лезвием ножа крышку. Крышка неожиданно выпала, и на бархатные штаны ученого посланника хлынуло густое, мерзкое вещество коричневого цвета. Вместе с веществом на колени скользнул и второй, нутряной пенал.

Полоччио перевел дух. Оглянулся на закрытую дверь. Потом осторожно, оставляя на скребеных ножами половицах жирные пятна, подошел к двери и прислушался.

— Я тебя, олух царя небесного, по дороге закопаю, — гудел голос Александра Гербергова.

Виноватый голос ссыльного майора в ответ бубнил:

— Ну, простите! Ну, простите, Ваше Превосходительство! Молодой я, паркетным казусам не обучен!

«В дороге точно надо этого русского закопать! — вдруг весело подумал Полоччио. — Карта есть! Особинное предписание мне содействовать, рукою российской Императрицы меченное, у меня есть! Как на зимовье встанем, когда я соотнесусь с проповедниками Святого учения Христовой католической веры, что взяли верх над другими конфессиями в государстве Син, Тогда и каюк ссыльному побродяжке».

Уже успокоившись, Полоччио подержал над огнем внутренний пенал. Так же закапала на уголья, возбуждая огонь, вонькая смола, так же немедленно, поддетая ножом, отлетела крышка пенала. И на стол выпала туго увязанная кожаной вервью, плетенной в косу, долгожданная карта.

Полоччио развязал вервь, развернул портулану и ошалел. Подобной точности карту в этом подлунном мире мало кто видал!

Довольный собою и открытием карты, Полоччио вышел в обеденную залу, неся в руках графин с водкой.

Сел за стол, себе налил вина, а гостям — водки. В махонькие рюмки — из-за огненности местного напитка. Не обращая внимания на унылого ссыльного майора, ученый посланник заговорил с Герберговым на латыни.

— Почему это ссыльный раб изображает из себя невинную девицу? — так прозвучал вопрос Полоччио.

Гербертов сурово глянул на опущенный лик майора и ответил на грубой латыни же:

— Боится вам не услужить, боится быть не понятым. Он разве знает просвещенные законы? Вот и переживает за азиятское свое незнание!

Майор внезапно ухватил графин и, минуя рюмку, налил водки в большой, в пинту, стакан. Сей стакан он жадно выпил, утерся рукавом и стал слезными глазами смотреть в упор на Гербергова.

Тот продолжил на латыни, слегка усмехнувшись:

— Просит сей раб, чтобы сегодня вечером, когда станете, господин Полоччио, держать аудиенцию у губернатора, замолвили за него слово. Дабы в регулярном отчете Императрице губернатор не забыл упомянуть, что он, ссыльный майор, добровольно и дельно выполняет все ваши приказы.

— Хомо-хомонис-ляпус эст, — пробурчал на эти слова Гербергова Полоччио.

— Согласен, — живо отреагировал Гербергов, — волк есть человек человеку. Только майор предложил весьма дельную мысль. И я ее всецело поддерживаю. Суть в том, что для экспедиции, при условии полного выполнения ваших планов, нам потребуется не менее двух сотен подручных людей. А такового числа живой свободной силы нам здесь не сыскать. Паче, аккурат в начале весны и сева плодов, да еще и на срок — два года.

— Что советует этот думкопф — губернатор Сиберии? — нетерпеливо спросил Полоччио, вплетая в грубую латынь еще более грубый язык дойч и отметая сразу соображения насчет сева зерна и нехватки людей. — Императрицей лично было мне гарантировано, что люди — будут. Любой ценой!

— Наша Императрица, уважаемый синьор Полоччио, — заговорил по-итальянски Гербергов, в отместку, видимо, за плохой немецкий язык ученого посланника, — не имеет никакого понятия, что есть Сиберия. Она знает только, что сия страна неведомая и далекая. Но раз это страна, думает Императрица, значит, люди там есть. Вот оттого и вам было дано такое поспешное обещание! А людей здесь — нет!

Ссыльный майор, до того слушавший спор больших вельмож, уронив голову на грудь, голову поднял. Налил водки из графина, минуя рюмочку, снова в стакан, выпил и сказал:

— Нет людей! Но — будут! Я вам их так отмуштрую, что только пыль станет заворачиваться по маршруту!

— Помолчи! — пристукнул Гербергов по столу.

Майор снова уронил голову на грудь.

— Дело в том, что сегодня в Тобольск пригнали партию рекрутов, — пояснил Гербергов, — будущих солдат. Майор и предлагает выпросить у губернатора половину партии — две сотни человек для удовлетворения ваших потребностей.

Этот поворот дела Полоччио следовало обдумать. Он встал и подошел к узкому окну. Во дворе трое кривоногих казаков, обросших волосьями от глаз до пояса, неспешно били нынешнее доверенное лицо Полоччио — бывшего факторщика Брагу. Тот мотал головой, но кричать не смел.

Полоччио постучал по слюде перстнем, казаки подняли головы. Увидев кулак Полоччио, казаки встали во фрунт, отдали смутной тени за окном честь, обнялись и пошли со двора.

***

Изучая в секретном центре иезуитов, в Падуе, организацию и структуру российской армии, Полоччио знал, что солдаты и казаки — войско разное и друг друга не любящее. Казаки кочуют на охране степных новоприобретенных пространств Империи. Куда Полоччио и направляется. Следовательно, по учению иезуитов, солдаты в степи станут стоять против казаков, за его ученую жизнь. Грамотно!

Ученый посланник вернулся к столу.

— Предложение о рекрутах считаю правильным. Императрица узнает о деяниях ссыльного майора. Обещаю. Теперь так. Выступление ученой экспедиции назначаю на послезавтра, на число апреля месяца пятнадцатое! Жду полной готовности.

— Это никак невозможно! — просипел ссыльный майор, уже возомнивший себя большим начальником. — День, стало быть, завтра — понедельнешный, а русские в понедельник больших дел не творят. А еще — Церковь наша не велит! — тут майор уставил свои голубые глаза прямо в черные зенки Джузеппе Полоччио. — Ноне поутре был я с покаянием, по обычаю предков, у сибирского митрополита. Церковь наша, не будь Императорского указа про ваш поход, прокляла бы всю вашу затею, и первый же встречный пробил бы топором твою ученую башку. Вот так, ваше степенное ученство! Я самолично взял пред митрополитом твой грех, ученое превосходительство, на свою душу. И меня будут вечно проклинать, ежели в стране нашей будет совершен какой ущерб! О, тогда уж держись!

Гербергов при злой речи майора замер, но успел подмигнуть Полоччио, что майор, хоть и пьян в кочергу, говорит праведно, без угрозы.

Тогда Полоччио встал и сказал торжественно:

— Никакой утраты государство Императрицы вашей Екатерины Алексеевны не понесет! Клянусь! И велю после похода отслужить всем миром молебен в ее честь! Клянусь!

Неожиданно до того смирно сидевший майор вскочил, туго обнял ученого посланника Полоччио и принялся слюняво лобзать его в обе щеки…

Полоччио еле вырвался из медвежьих объятий.

— Так не принято в просвещенных странах выказывать уважение и преданность, — сообщил он майору, утирая батистовым платком лицо.

Майор задумчиво и неожиданно осмысленно посмотрел в глаза Полоччио, потом на Гербергова. Тот увернулся от взгляда майора опустил голову и начал перебирать оглоданные кости. «Ох, сейчас и врежет! — подумал Гербертов. — Пронеси судьба меня-то хоть мимо!»

— А в просвещенных странах принято посылать людей как в нашей сказке? — осведомился пустым голосом майор Гарусов. — «Пойди туда — не знаю куда, принеси то — не знаю что».

Полоччио уловил за этим вопросом не простую злость, а злость человека, знающего свою власть. И, судя по мальчишескому надрыву голоса майора, власть огромную. Откуда у этого ссыльного такая гордыня и воспарение над людинами?

Ученый посланник почуял под взглядом майора тяжесть в животе, как перед дуэлью. Еще есть время отказаться от этого кондотьера… В конце концов, Гербертов, наверное, тоже научился в сей Тартарии людей гнобить словом и делом — командовать. Только бы отойти от городов и поселков русской Сиберии, а уж там и сам Колонелло, снеся штук пять голов беспричинно и наобум, сумеет добиться от толпы повиновения. Так есть всегда…

Домыслить о своей доле майор Гарусов ученому посланнику Джузеппе Полоччио не дал:

— Ваше ученое степенство! — заревел он быком. — Да поверьте навек только вам преданному человеку, человеку, у коего судьба в руце вашей!

— Во что поверить? — сильно искажая русские слова и чуя непроходящую тяжесть в животе, спросил Полоччио.

Майор, выпрямившись у стола, стал перечислять:

— Ну как же? Выход особинной партии в неведомые земли назначаете, будто из дому в костел едете! Маршрут мне не указан по стратегическим ориентирам, сроки их достижения не указаны тоже! Таким вашим умыслом затевая поход, мы, Ваше степенство, споткнемся уже через неделю! Богородица тебе в гопу! Пропитание одного надо сколько? Возов под пропитание надо — сколько? Лопаты, кирки, ломы, ножи — сколько? Возов под них — сколько? Не знаете? А лошадей под провиант, под шанцевый инструмент, под больных и увечных, под добычу — сколько? А придет случай реки переплывать — дощаники станут потребны? Их — сколько надо, в бодливу университетскую падуаницу мать ети? Или прикажете рубахи да порты надуть и на них плыть?

Полоччио задохнулся от изумления и гнева.

Как-то, записавшись на время офицером в армию принца Конти, он присутствовал на заседании штаба армии, где главный квартирмейстер точно такими же по смыслу и гневу словами измочалил принца до судорог. И вот сам Полоччио почуял то, что наверняка почуял тогда принц. Тогда принц тотчас выгнал всех из палатки и прямо под особым столом со штабными картами присел по великой нужде…

Полоччио шагнул вперед, приобнял майора за плечи:

— Маршрут Тоболеск — озеро Алтынколь — город Кяхта! — быстро объявил он. — Его рассчитать на год движения. Опосля возможно продление экспедиции еще на год… Людей и тягловую скотину в таком случае считайте сами… Я вас, господа, более не держу…

Но майор неуверенно и пьяно схватил Полоччио за рукав дорогого камзола:

— Хочешь живым пройти по Сибири — доверься мне! И никому более! А я — доведу! Только больше не командуй тут — когда выходить! А то выйдем… в куену маену етину мереметь!

Гербергов силой оторвал майора от Полоччио, строго кивнул тому и вытолкал майора в сени.

Не озаботившись накинуть за ушедшими заплот на двери, Полоччио мелкими шажками пробежал мимо кухни и, не ведая как, но очутился в нужном чулане.

Глава 11

Неспешно закончив манипуляции в клетушке, провонявшей мочой до бревен, Полоччио кликнул своего повара-франка и велел затворить все двери в фактории.

От огромного физического облегчения, насвистывая вольный мотив венецианского галантелло, Полоччио прошел в свой кабинет и теперь основательно принялся за карту.

Придавил ее углы тяжелыми предметами. У оббитой волчьими шкурами скамьи свисали до полу волчьи лапы. Полоччио нащупал у дальней лапы утолщение, взрезал его складной испанской навахой, всегда спрятанной при себе. Тяжелая золотая фигурка оленя, так счастливо выручившая и направившая его жизнь, стукнулась об пол. Полоччио поднял фигурку и поднес к столу. Прежде чем приступить к отысканию такого же оленьего профиля на карте, как тому учил покойный русский купец, Полоччио неожиданно встал на колени и забормотал чуть слышно: «Пресвятая Дева Мария! Укажи мне верный путь к процветанию и изобилию!»

Полоччио поднялся с колен и тут же бухнулся обратно:

— К процветанию и изобилию святой Церкви… вашей! Амен!

Теперь можно было свободно заняться картой и оленем.

Фигурка оленя, изумительно гладко и чисто вылитая в доброй ювелирной форме, напрягла в душе Полоччио некую благоговею. Задние ноги золотого оленя были откинуты назад, левая передняя подогнута, а правая передняя нога далеко и прямо выброшена вперед.

Полоччио взял со стола оправленное в бронзу увеличительное стекло. Осмотрел ту, правую ногу зверя и лишний раз убедился, что русак купчина не врал. Копытце животного оказалось прямо в литье изготовлено раздвоенным! Этакой меленькой буковкой V! Для людей понятливых ясно, что сия выемка, если ее правильно приложить к верному месту на карте, обязательно укажет, где именно следует искать клад, что в древности собирали сибирские народы, дабы потом передать его богам.

Каким богам, за что — богам, Полоччио не стал морочить голову. Он же тоже клятвенно обещался все найденное в Сиберии отдать Бог святой и правой католической Церкви! Тут разносмыслия нет!

На то, что миниатюрная нога золотой фигурки являлась маркером, указывало и то, разглядел под сильным увеличением ученый посланник, что в колене она ловко и неприметливо как бы выворачивалась. И, ежели положить золотую фигурку животного на правый бок, правая же нога вывертом своим, а главное — раздвоем копытца плотно ляжет на плоскость карты. А в раздвое копытца появится точка, куда и будет стремиться Джузеппе Полоччио со своим русским отрядом.

То, что могло совпасть на карте с фигурой золотого оленя, могло не совпасть в масштабе. Олень мог быть больше или меньше, чем рисованные на карте горы, реки, озера и леса. Ученый посланник вспотел и отчего-то закашлялся. Воздуху отчаянно не хватало.

Полоччио снял с себя плотный бархатный камзол, раздышался, быстро приседая. Потом накинул старый халат и стал толкать золотую фигурку по карте, вдоль Алтайских гор. Ибо здесь, как учили его в тайной школе иезуитов, проходила самая богатая жизнь древних.

Даже в государство Син Полоччио залазил мерять оленя с вычурностью картового рисунка, пока наконец не вернулся на алтайскую землю. А вернувшись, вдруг хлопнул себя по лбу, схватил бокал с вином и залпом его опустошил.

Близко к концу дуги Алтайских гор синело ломким изгибом озеро Алтынколь. Его очертания сразу бросились в глаза Полоччио, когда он добыл карту из тубуса и впервые развернул ее.

Вот почему тогда, желая быстро отвязаться от назойливого ссыльного майора, Полоччио пришлось частично раскрыть маршрут движения, назвать это озеро, Алтынколь, вместе с Байкалом! Назвал, чтобы отвязаться, а на деле — вот оно как вышло… Бог или дьявол так подсунулись под язык?

Ведь Полоччио как предвидением был обмахнут! На древней карте название озера, как и остальные названия, было подписано тюркским словом, а в скобках давалась латинская его транскрипция.

Алтынколь. (Aurum aqua — на латинице). Золотое озеро.

Полоччио дрожащей рукой положил фигурку оленя на правый бок. Получилось. Фигурка точно легла на синюю краску карты, обозначающую водоемы и реки. Золотой олень лег, накрыв собою все озеро. Две прямые задние ноги оленя были как бы реками, втекающими в озеро. Рога оленя — большим и узким озерным заливом. А передняя правая нога своим раздвоенным копытцем как раз ложилась на точку карты, которая показывала место, откуда из Алтынколя вытекала река, впадающая в очень большую реку с названием Ас (Ов — на латинице).

Там, по всем приметам, и должны быть спрятаны неисчислимые богатства этой огромной и фактически ничьей страны.

Полоччио, отчего-то с ревностью прожженного авантюриста, вдруг зло подумал о сильных, но подлых мозгах своих хозяев — иезуитов. Он резко пнул дверь, сорвав внутренний запор. Крикнул в узкий коридор:

— Вина!

Когда немой франк принес горячего вина, Полоччио стал огромными глотками пить приятную темную жидкость. А между глотками говорил немому слуге:

— А кто считал — сколько там золота? Сколько серебра? Сколько драгоценных камней? А кто все это богатство станет делить? Я! Я стану делить! Я стану решать — что отдать Церкви, что оставить себе, а что — отдать рабам, идущим со мной! Тебе, безъязыкая франкская скотина, я куплю кабак в центре Парижа! Живи тогда и радуйся звону монет! Говорить, конечно, хорошо, но раз ты можешь только слышать — и за это молись мне! А потом — своим богам! Иди и грей еще вина!

Когда Полоччио с недопитым бокалом вернулся в кабинет, плотно прикрыв дверь, немой франк, направляясь на кухню, быстро, но не совсем внятно, со злой гримасой на лице прошепелил: «Порка бамбиссимо!»

Ибо был он не франк, а сицилиец, и никто не догадался проверить наличие во рту его языка. Половина языка, даже чуть больше, явно болталась во рту сицилийца, коего орден Христовой Церкви покарал, было, вечным молчанием за доносительство властям, но в последний момент наказание уменьшил.

А телохранителем Полоччио рыцари Христовой Церкви назначили его не в том смысле, как понимал Полоччио, а в смысле обратном. В определенное время при оговоренных обстоятельствах повар-«франк», да, обязан был хранить тело авантюриста Колонелло. Но никак не душу. Ибо душу из тела Колонелло, при оговоренных случаях, немой должен был вынуть самолично. Хоть пальцем.

***

Губернатор Сибири, тайный советник Федор Иванович Соймонов, в парадном мундире, увешанный орденами и медалями, при красной ленте ордена Владимира первой степени через плечо, принимал перед ужином ученого посланника от Падуанского университета — Джузеппе Полоччио.

Посланник вполне коряво, но душевно мило вел разговор на русском языке и обольстительных каверз на Сибирь не наговаривал.

Высказал благодарность за две сотни рекрутов, отпущенных губернатором на ученое и пользительное для государства Россия дело. Тонко намекнул, что ссыльному майору от артиллерии Гарусову не верит, но вынужден.

— А тебе, батюшка, — добродушно молвил Соймонов, — верить ему не надо. Дело ты затеял более военное, чем мирское. А сей майор в ссылку был сослан, честно тебе сказать, за крепко и грамотно проведенный бой, чем учинил конфуз его Императорскому величеству Петру Третьему, да упокоит его Господь, грешного.

Тут губернатор подался в кресле чутка вперед, моментом коснулся одним коленом пола и снова занял удобную позу на мягком сиденье.

— Императрица же наша, матушка Екатерина, — тут Соймонов поднялся в полный рост и истово перекрестился на великую парсуну Императрицы, привезенную с зимним обозом, — Императрица наша велела оказать тебе содействие людьми грамотными во всех отношениях. Как и в ученых, так и в воинских. Засим я ее просьбу полностью выполнил и теперь прошу отужинать без чинов, согласно русскому обычаю.

Сенька Губан, обносивший ужинавших вином и едой, налил Соймонову водки. А иностранцу — вина.

Когда выпили перед первой переменой блюд, губернатор вдруг сказал:

— Императрица наша, выделяя тебе, ученый посланник, безденежно людей, скотину, повозки и провиант, велела токмо передать твоей милости ее малую просьбу…

Колонелло напрягся. Вилка с куском поросенка нечаянно звякнула о серебряное блюдо.

Губернатор как бы не заметил мешкотности иноземца и ласково закончил:

— Просьбу совершенно пустяшную — возвертаться тебе назад через пределы Сибири. То бишь, сначала ко мне, в Тобольск али в Иркутск — где я буду пока не вестимо. А там — сам знаешь, куда идти. Тем же путем, как сюда попал… И потом предстать пред очи нашей Государыни, сделавши полный отчет об экспедиции. Ну, сам посуди, милый человек, ведь тратит она за два года на тебя такую толику денег, что хватило бы армейский корпус содержать! Так что ты уж потрафь нашей Государыне! Возвернись, как она просит. А иначе…

Тут подсуетился Сенька Губан и снова налил губернатору до краев серебряную стопку водки. Тот крякнул, выпил и стал жевать на удивление крепкими для его семидесяти с лишком лет зубами ломоть малосоленого сига.

Полоччио от неожиданности заявления первого лица в этой стране оторопел и зажмурился. Какая иезуитская путана болтала ему о дуроковатости русских. Вот и наболтала!

Губернатор бодро жевал закуску и пустым, волчьим взором смотрел на Полоччио.

— Обратный путь, господин губернатор, — медленно стал говорить ученый посланник, — мне от долгой тяжести пути будет легче проделать морем, на корабле, выйдя из пределов Сиберии по реке Амур, вдоль берегов Индии, на Аравию, Синай и Грекию. Я в сем пути смогу изучить еще много разных достоинств и чудес мира…

— Приказать я тебе не могу, — отозвался немедля сибирский губернатор, — но приказ Императрицы должен исполнить. Возвернись ты, Христа ради, обратным путем! А иначе — что же? Прикажешь мне сейчас, за праздничным ужином, перечесть тебе, сколько иноземцев у нас село на кол или повисло в петле за менее малую оплошность в своих планах?

— А башки иноземные как летели — ужас! — встрял в беседу Сенька Губан. — Порубано их — страсть!

— Цыц! — прикрикнул на него губернатор. — Башки рубили военным иноземцам, а он — человек гражданский. Ему петля или колесо положено! Ты, мил человек, ученый ты посланник, слово дай. Нам более ничего и не надо. То слово я Императрице отпишу, и она, женщина славная и мудрая, тебе поверит. И наградит еще!

Полоччио выпил вино, остатки в бокале. Поднялся, раскланялся и сказал:

— Даю слово!

— Тогда прощевай! Может, свидимся еще!

Соймонов с кресла не встал, доверяя проводить иноземца Сеньке Губану. Сам налил водки в чарку, выпил под хлопот дверей, через которые выходил из володетельных хором ученый посланник Падуанского университета Джузеппе Полоччио прозванием — Колонелло.

«До чего подлый же народ — иноземцы, — не закусив, воспалился мыслью Соймонов. — Только бы украсть! А вот тут украсть — хрен тебе, Колонелло»!

— Сенька! — крикнул, развеселившись от мысли, что с иноземцем пойдет князь Гарусов, то бишь — иноземца поведет как дикую киргизскую лошадку — в узде. — Сенька, черт продувной! Пошли — выпить надо. Один же я не пью!

***

Вернувшись на свое подворье, Полоччио, не снимая парадного кафтана, достал тонкую тетрадь с анатолийской, особой криптой. Быстро набросал сначала на латинице сообщение, о чем грозно предупредил его губернатор, потом перевел слова в числовой секретный замес.

Этот сбор цифири он нанес яблочным уксусом с добавкой белого сока травы молоканки на клочок кожи, обернул им ремень, а ремнем велел перепоясаться бывшему факторщику Браге. Других зависимых людей у Полоччио под рукой в сей час не имелось.

— Поедешь в Петербург! — сказал он испуганному Браге. — Там найдешь торговца англа, именем Георг Честерский. Ремень отдашь ему! Вот тебе денег на труды — триста ефимков! Выполнишь поручение как надо — получишь еще тысячу ефимков!

— Где получу? — нахраписто просипел Брага.

— В аглицком городе Лондон есть порт… Лондон знаешь ли, купец?.. Там — гостиница «Якорь». Из Петербурга езжай туда и жди меня там.

— Нет дураков! — опять напористо сообщил Брага. — Лучше я возвернусь назад и мимо Тобольска уйду с караваном купцов на Кяхту. Там, у Кяхты, вас ждать буду!

Полоччио пропустил мимо ушей откуда-то прознанное Брагой название — Кяхта. Он вообще сейчас все пропускал мимо ушей. Он знал, что будет, если Брага найдет купца Георга и передаст ему крипту…

— О, Кяхта, Кяхта! Ладно! Да! Жди меня там. А теперь — гони что есть сил. Но, слышишь, раб, если похотишь возвернуться, тогда от Георга привези мне на Кяхту подтверждение, что мое донесение им получено.

«Воры петербургские смастерят тебе бумагу, что твой Георг даже поцеловал меня в зад, прощаясь», — смачно подумал Брага, получая от Полоччио три кошля с серебром…

Полоччио презрительно посмотрел ему вслед…

***

ВЫПИСКА ИЗ ТАЙНОГО ДОНЕСЕНИЯ ПРЕСТОЛОДЕРЖАТЕЛЮ АПОСТОЛЬСКОЙ ЦЕРКВИ НА ЗЕМЛЕ ПАПЕ РИМСКОМУ

«… Когда-то, по окончании Джузеппе Полоччио скорых двухгодичных курсов в тайной школе иезуитов, нунций Болоньетти, декан тайной школы, писал о нем: “Полоччио… платит клеветой за дружбу… проявляет сверхобычную жадность к деньгам и подаркам. Страшно любопытен и пронырлив, всюду старается пронюхать чужие дела, умело влезает в чужую душу… Истинный, этот Колонелло, о том клятву ложу перед Святым престолом, — «Пес Господен»!”

… Два года мастера иезуитского дела тренировали Джузеппе Полоччио днем и ночью. Тренировали на постоянную работу воображения, вбивали железную логику в мысли, травили за каждый нелогичный поступок. Полоччио махом запоминал имена и даты, события и цитаты из писем и книг, однажды увиденных… Он мог, трое суток не евши, бессмысленно перетаскивать камни с одного места на другое. Потом назад…

А за ним, согнувшимся от голода и тяжкой ноши, шел монах в драном капюшоне и шипел в ухо:

— Помни, Полоччио! Чем лучше — тем хуже!.. А чем хуже для всех — тем лучше для нас! Не бойся упасть под этим камнем и умереть, испустив дух, ибо смерти — нет. А если она — смерть — есть, то нет смысла считать, когда она придет — сегодня или через сто лет…

В канун нового, 1761 года Джузеппе Полоччио неожиданно забрали из каменоломни, провезли к собору в маленькой деревушке. И под сводами того собора Полоччио услышал из уст нунция Болоньетти тихое:

— Пес Господен? Сподобен ли ты покорить Сиберию?

Полоччио тогда промолчал, но раздвинул плечи, как его учили, а

ногами изобразил свободную стойку. Так расставляют ноги перед смертельным шпажным ударом…»

Егер сидел в царском кружале и, про себя матюгаясь, совсем уже было собрался сбежать из кабака в тайный шинок толоконника. Тобольский толоконник для виду держал малую овсяную обдирку и меленку для толокна. Но резво и тайно торговал исключительно — водкой. Больше на карман выходило.

Доносов на него и полицмейстеру, и губернатору поступало — возами. И как под лед уходили те доносы. А водка у иудейского шинкаря становилась только крепче.

Правда, среди тоболян ходить к иудею за водкой, а потом пить ее, родимую, в хлевном, навозном сарае — в избу толоконник никого не пускал — считалось делом зазорным.

К избе шинкаря люди обычно тянулись с утра, по первым дымам печей — выгнать похмельный угар из головы. Или — по поздней ночи, из кабака, когда кончались деньги, а целовальник в долг не давал.

Иудей же — одалживал водку в долг, и даже с приветствием. Только вот ходили слухи, что половина посадских держала во дворах скот уже не свой, а шинкарский. Слухи, слухи…

Удрать же за добавочной чаркой к иудею Егера вынуждало не отсутствие денег, а присутствие рядом местного кузнеца — Корнея Иваныча. Будь Корней пониже да пожиже, Егер пил бы сейчас в свое удовольствие. Но Корней головой упирался в потолок кабака и весил пудов десять.

— Ни хрена не понимает твой князь, — морщась, слушал Егер гундение над ухом Корнея Иваныча. — Такой поход затевать — и без кузни? Ошалел он, что ль? Али молод еще и в походной жизни не знает, с какого конца кусать калач?

Вот тоже — прицепился! И про поход уже знает! Егер повернул на кузнеца один глаз, строго сказал:

— Изыди! А то проору сейчас: «Государево дело и слово».

— И проори, — согласился Корней Иваныч, — так князь твой сразу узнает, что ему на походе обязательно кузня нужна! И уж точно — только моя кузня! Засиделся я здесь, — стал жалиться кузнец, предварительно махнув холую Гуре насчет нового штофа водки. — Интереса нет. Одни ободья клепаю да ножи бабам — хлеборезные. Это разве дело для меня? Я ить могу — все! Поговори с князем, Христом прошу, а? Поговори.

Егер было напрягся и пополз с лавки — сигануть в дверь. Корней, будто не замечая истового шевеления Егера, крепко обнял его за плечи, влил в глотку половину оловянного стакана водки, усадил на лавку и, почти плача, продолжал:

— Я ить не токмо что кузнец! Я и зубы драть, и худую кровь пущать, и вывих выправить… Ведь дохтура нет в вашем отряде?

— Нет, — поспешно согласился Егер. Ему надо было куском холодца утолокать водку, по неохотке влитую в рот прилипчивым кузнецом.

— То-то! — обрадовался Корней. — Так ты меня зачисляешь в обоз?

— Не могу, — напрягся Егер, — про людей токмо мой барин знает.

— Ладно. Барин так барин. Значит, еще по единой!

К полуночи ближе здоровенный мужик постучал в притолоку княжеского домишка. Артем Владимирыч сам открыл дверь. На плече местного кузнеца кулем висел бессловесный Егер.

Положив ношу на порог, кузнец встал перед князем на колени и совершенно трезвым голосом попросил:

— Возьми меня с собой, княже! Нет мне в городе житья с бабскими поделками! А тебе я сгожусь… Например, знаю, как одним ядром десять супостатов насмерть убить…

— Это и я умею, — задумчиво протянул князь. Про походную кузню он и не подумал, а ведь она — первейшее дело в хозяйстве, на тысячеверстном пути. — А зубы драть умеешь?

Кузнец одобрительно промычал и залязгал железом в огромных карманах овчинной сибирки. Достал оттуда блестящие при луне клещи:

— Открывай хайло… кажи, какой клык болит. Я — сейчас…

Кузнец потянулся к Артему Владимирычу со страшным инструментом, но промазал мимо лица и грохнулся на земляной пол сеней.

И захрапел.

Монах Олекса помог Артему Владимирычу затянуть два неподъемных и пьяных тела в тепло избы.

Потом пришлось с ними возиться, чтобы избавить от излишков одежи: ведь угорят в овчине.

Когда князь Гарусов вышел в полночь умыться во дворе, на небе сияла полная луна. С северов, от таежных урманов, от земли — тянуло холодом. А повернувшись лицом к югу, Артем Владимирыч почуял легкий теплый ветерок. Небо усыпали бесчисленные звезды. Во дворе старовера Хлынова коротким ржанием о чем-то договаривались кони.

В домике ссыльного князя что-то тупо, бревном, упало на пол.

Полотенце ему вынес — утереться — не Егер, как положено, а монах Олекса.

Не ожидая вопроса князя, Олекса сказал:

— Егер увидел рядом с собой кузнеца и стал было неверным словом Богородицу причащать… Вот я его и… того…

Князь захохотал. Было ему легко, задиристо и отчаянно весело.

Глава 12

Тогда, на следующее утро после весьма памятного свидания с отцом Ассурием, отринув питие кофия и поспешно войдя в свой кабинет, Императрица Екатерина выгнала секретаря Федьку, велев ему более во дворец не возвращаться.

Из приготовленной стопки чистой бумаги взяла широкий лист и первым делом самолично переписала письмо польскому князю Радзивиллу, каковое вчерась подсунул на скорую подпись граф Панин. В своем письме Императрица, не в пример Панину, прямо и жестко извещала володетеля половины Польши и двух третей шляхетского войска, что королем Польши она, Императрица российская, сделает по своему интересу Станислава Понятовского. А ему, Радзивиллу, следует крепко помнить, чем его предки клялись русским о поземельном разделе государств в древности, в городе Сур Ик, что сейчас нарекается, воровски путая буквы святого имени, — швейцарским Цюрихом.

Второе письмо, пометив его по углу — «конфиденс», Императрица Екатерина адресовала лично Станиславу Понятовскому. Велела ему смело, не по углам, притязать на Польшу, как на легитимное володение, ибо она, Императрица всероссийская, лично это владение передает ему, Понятовскому.

«А ежели тебе, брат Мой, — писала Императрица, — возжелается проявить храбрость и за спиною Моею войти в сношение с турками али с аустрийцами, во исполнение безизбывной мечты польской шляхты — получить Крым и южные наши моря али моря северные, так смотри — к границам твоей Палестины в маневровой готовности Я поставлю тридцать тысяч регулярного войска да десять тысяч казаков…»

Оба письма Императрица уверенно подписала: «Екатерина Вторая», лично кликнула курьера, велела гнать на Варшаву немешкотно и сунула ему, в дополнение к письмам, кошель с десятком золотых «катеринок».

Граф Панин, узнав о том, что курьер на Польшу ушел без его, графа, ведома, полчаса бесновался в личном доме, избив до повреждения кости первого камергера, сиречь — главного доносчика. Потом выпил водки, посидел, заперевшись в кабинете еще половину часа, и вышел оттуда улыбающийся. Он крикнул двух звероподобных гайдуков, купленных им из полона кавказского. Ехать в карете отказался, велев гайдукам седлать ему коня. Потом, севши по-татарски, боком, в набивное седло, кривыми зигзагами, поперек прямых улиц Петербурга граф поехал к дому известного английского торговца табачным зелием, ревенем, вином и тканями — Георгу Честерскому.

Тот удивился, увидев на дворе первого министра Империи. Министр никогда не заезжал к Георгу сам, посылал человека, а если иногда имел с англом нужную беседу, то — в людных местах.

Георг Честерский как раз сидел с монахом из ордена иезуитов, разбирал записки, полученные тем от своих агентов, когда в сенях крикнули: «Главный русский!»

Велев монаху спрятаться за широкую тяжелую шторину на окне, Георг поспешил на крыльцо.

Граф Панин, поддержанный гайдуками, опустился на землю, хлопнул торговца по плечу и сам первый прошел в покои.

Там, скатав плащ, бросил его на кресло и, не оборачиваясь к хозяину, сказал:

— Два аглицких фрегата. По сто пушек на борту. Через год. К устью реки Амур.

Торговец Георг засуетился. Тот, за шторой, работал с купцом на католиков. А вот с русским графом Георг Честерский работал на протестантов — англикан — и с таковой двойной оборотистости имел добрый куш. Как, впрочем, и Никита Иванович Панин, выбравший для приработка тайную службу Кингдому.

Сегодня как раз купец Честерский с доверенным агентом иезуитов имел обсуждение того положения, что активно действующему в Сиберии агенту Колонелло, вероятнее всего, потребуется через год, много — полтора года особая, военная поддержка на востоке России. Там, где войск у Екатерины хоть и мало, но устрашить кого — устрашат…

И тут — случай! Сам граф Панин — на крыльце! Да еще с таким дерзким пожеланием британских военных кораблей! То есть, первый русский министр, видимо, прознал про истинную суть поездки Колонелло в Сиберию. И хочет, не спросясь своей Императрицы, поучаствовать в дележе добычи.

Что ж. Дело не в алчности, суть — в самом деле. Каковое сантиментов, вроде любви к флагу и отчизне, — не признает. А кроме того, купец Георг под своим именем пополнял кладовые английского банка золотом Никиты Иваныча. Ведь под своим именем графу Панину делать запасы на теплую старость в чужой стране законом государства Российского — запрещалось!

Хочешь не хочешь, мило не мило, но идут они, купец да граф, в одной упряжи. И тянуть ту упряжь надо так, чтобы не хлыздить. Иначе… Впрочем, в этот момент вспоминать о панинских людях, скорых на топорную расправу, — не хотелось. Так изжогу можно заработать…

Георг Честерский обошел все еще неподвижно стоящего графа, осторожно заглянул ему в лицо, старательно подмигивая:

— Вуде, это требование морского присутствия двух королевских вымпелов надо считать как просьбу о поддержке ваших военных операций на крайнем Востоке? Супротив государства Син?

Граф Панин сообразил, что в кабинете купца есть лишний, но лишь презрительно оттолкнул от себя лицемерного, много знающего торговца, прошел к столу и, не садясь, налил себе из хрустального графина крепкой настойки — романеи. Выпил и только потом ответил:

— Не знаю — кто, не знаю — зачем, но знаю — когда. Именно там, у Амура, через год у вас, иноверцев западных, начнется злая замятия! Может с китайцами, может — с русскими… Ладно. Кликни пожрать да выпить. Поговорим… До вечера здесь побуду. Вечером поедем вместе на куртаг. Там тебе, Гришка английский, предстоит объявить нашей… матушке, что Англия собирается начать активные действия супротив прибрежных стран Тихого океана. Потому и побудут маленько возле наших земель ваши корабли. Вроде как для демонстрации совместной мощи и желания, буде чего — воевать! Понял?

За шториной сухо кашлянуло.

— Распорядитель! — пытаясь глушить нечаянный посторонний кашель, заорал по-английски Георг Честерский. — Всю кухню волоки сюда. Праздник!

Когда граф Панин с торговцем отбыли на Императорский куртаг, окостеневший от долгого стояния за шторой иезуит, церковной кличкой Сидоний, упал с подоконника на ковер и долго дрыгал в воздухе затекшими ногами.

Потом, прямо в ночь, заседлал коня и, подло минуя городские заставы, поскакал на Кенигсберг. Оттуда он повернул на Кельн и за двадцать дней добрался до Рима.

И в самую заполночь постучался в явно известный лишь немногим избранным большой дом. Принял его, и принял немедленно, сам коммодор ордена иезуитов, рыцарь Христовой Церкви, брат Лоренцо Риччи.

***

В пустой глухой комнате стоял стол и две скамьи. На стене, за коммодором, висел огромный, в две натуры, распятый Иисус, причем святой страдалец был исполнен из мрамора, а дерево креста — из лиственницы, взятой еще, по преданию, из сибирских дерев, на коих теперь покоится град Венедия.

Брат Сидоний, совершив целование руки коммодора, встал на колени перед распятием и долго молился. Лоренцо Риччи терпеливо исходил потом в своем наспех накинутом грубом шерстяном капюшоне. Его подняли, по прибытии важного гонца, от куртизанки Мартиллы, известной всему Риму бешенством страсти, и теперь коммодор под грубой шерстью исходил потом с мерзким запахом чужого тела, чужих косметических мазей. В чреслах нестерпимо ломило.

— Аминь! — не выдержал коммодор. — Говори, брат!

Сидоний медленно, с расстановкой поднялся с колен, устало сел напротив коммодора и только потом сказал:

— Отомщены! Граф Панин лично предупредил, что супротив миссии Колонелло затеяна в Сиберии борьба, и борьба кровью! А с той стороны встанет на защиту деяний Святого Ордена государство Син, и Россия претерпит поражение! Еуропе будет чем возгордиться, коммодор! Воевать в Сиберии противу регулярного войска синовии — некому!

Сидоний нарочно первым сказал слово об отмщении. Императрица Российская, Елизавета, под конец жизни сбрендившая от ночных видений доппельгангеров — своих двойников, — приказала избавить Империю от всего, что противело православию.

Приуготовляясь ко встрече с Сатаной, а никто другой ее бы и не приветил, сучья баба велела выбросить из государства всех иезуитов. Хотела и католическую общину выбросить, да умерла. Покойный Император Петр Третий, душою лютеранин, отменил, но меланхолично и устно, приказания своей покойной тетки.

А в России устно говорят лишь молитву. Слово там не указ. Понадеялись было братья Святой Церкви на принцессу Екатерину, полагая поддеть ее на крюк, мазанный кровью убиенного ею Петра Третьего, да не случилось вовремя к ней подступиться. Свирепым медвежьим кругом встали тогда вокруг за сутки сотворенной Императрицы те, кто ее и сотворил.

«Помимо Господа сотворили!», — сказал себе на этот мысленный резон коммодор, разведя в стороны обкусанные Мартиллой губы.

А внезапная Императрица Екатерина не разводила церемоний, принятых в просвещенных странах. А тайно, по восшествии на престол, подписала Указ о богопротивности дел иезуитов в своей Империи. И двое братьев, подвизавшихся было учительствовать малых сынов больших русских вельмож, сами оказались на говяжьих крюках в подземельях страшного и хитрого ката Шишковского. Там и сгинули.

— Отомщены, — сухо повторил коммодор, — но опять же — на словах. Когда первый университет нашего ордена встанет воочию в Сиберии и начнет готовить ко службе Вечному Престолу русских молодых людей, а над селами этой морозной и проклятой страны поднимутся кирхи с крестом о четырех концах, а не о восьми, тогда будем отомщены! Отомщены, да!

Сидоний наклонил над столом голову. По телу вдруг с дрожью прокатилась волна усталости, страха и безразличия. Куда он попал? Кому он служит? Божья Матерь, избави! Он, Сидоний, отслужил ордену в России уже без году пятнадцать лет и страну знал. И бывал битым от русских простолюдинов за одно только слово: «Амен». Ибо они говорили: «Аминь!»

Какие кресты о четырех концах могут быть в той стране? Да их и поднять не поспеют! На них подымальщиков и сожгут. Как жгли католических миссионеров, как подлых супротивцев истинного Православия, в смоляных срубах по похоти царя Грозного Ивана. И до него жгли, правда, выжигали огнем ересь жидовствующую, так все равно — бойцов против восточного христианства. А уж после него, Ивана, Грозного царя, вешали да лишали головы. Петр Первый дерева на карающий огонь жалел. Дерево ему на корабли требовалось…

***

В душной безоконной комнате от коммодора исходил острый запах мятых, склизких простыней и терпкого помадного жира. Сидоний не ел уже три дня, добираясь со всей поспешностью на свидание с коммодором. А свидеться пришлось позорно. Сидония тошнило. Слюна наполнила рот, сплюнуть слюну было грех, и Сидоний судорожно глотал, когда говорил.

— Впрочем, — как бы спеша по делам назад, в глубину дома, сказал коммодор, — любая информация ордену полезна, и полезна жизненно. Не устал ли ты, брат Сидоний, нести службу в той далекой и морозной стране? Есть место служителя нашего ордена на Сицилии. Я распоряжусь…

— Я возвращаюсь, коммодор, — подняв голову так, что сполз с головы на спину изношенный капюшон, — я возвращаюсь. В Россию.

Сидоний поцеловал руку коммодора и, устало ступая толстой подошвой сандалий по гранитному полу, вышел в коридор.

Сидоний не сказал коммодору о двух боевых английских кораблях, что через год войдут в реку Амур и блокируют любые русские воинские операции. Корабельная интервенция, по всему теперь понятно, спланирована орденом. А орден — это есть Лоренцо Ричи. Вот и весь сказ.

Он устал, был голоден и по годам уже стар, брат Сидоний. Ему вдруг захотелось лениво сидеть у горячей русской печки в маленьком трехоконном домике на окраине Петербурга и пить горячее английское пиво с русской вяленой над дымом рыбой.

Сидоний быстро свернул в ближайшую тратторию «Тиретта», открытую с раннего утра, подошел к стойке, положил на темные доски русское серебро в одной большой монете и хрипло сказал:

— Бутыль «Чинзано», жирный суп из лука, бараньи ребра!

Хозяин надкусил русский рубль, подивился весу серебра и указал

Сидонию на столик у камина.

Тратиться так жирно Сидоний решил только что, назначив сам себе сумму, какую будут стоить слова об английских кораблях в Императорском дворце Петербурга. В покоях Императрицы русской. При личном его, отца Сидония, свидании с Екатериной Второю.

По уходу брата Сидония коммодор ордена иезуитов, рыцарь Христовой Церкви Лоренцо Риччи, не поспешил обратно в спальню. Стуком канделябра о гранитные плиты пола он вызвал слугу, бывшего евнуха из султанского сераля в Триполи, велел ему прибраться в спальне. Слуга понял правильно.

Разбудив храпевшую донну Мартиллу, слуга помог ей одеться под весомые бранные словеса, проводил до потайного хода, который выходил в часовню Святой Елизаветы Сумской. Запер дверь за куртизанкой и вернулся в комнату, где так же неподвижно сидел коммодор.

— Кто есть из арабов в Вечном городе? — тихо спросил евнуха коммодор.

— Кто-то всегда есть, — прошелестел слуга.

— Нагрей ванну, дай мне суровое белье из русского льна, теплого рейнского вина и вареную курицу, — распорядился Лоренцо Риччи, с давним сицилийским прозвищем «Косарь».

Так его прозвали еще восемнадцать лет назад. Он тогда обломком косы зарезал в один день шесть солдат из корсиканского гарнизона и спрятался от армейской облавы в подполе тайной иезуитской школы. Потом там, в школе, и остался, среди никем не брезгующих братьев по вере.

— Потом выйди в город, — скупо бросал слова коммодор, — найди хорошего араба. Подведи его к тому человеку, которого ты видел здесь полчаса назад. Поищи его в ближних забегаловках. Он давно голоден и устал без меры. Потом оттуда быстро уходи.

Коммодор легко поднялся со скамьи, бросив на стол кошелек с сотней монет немецкого чекана. Было бы глупо вести расчет италийскими монетами в тайном деле. Серебро изначально предполагалось в награду брату Сидонию. А тот денег не спросил.

В ордене понимают, почему человек отказывается от денег в некий час и некую минуту. Теперь деньги возьмет араб. Но за дело, которое предначертано было Всевышним брату Сидонию, — действовать и хранить тайну.

Поток причин и следствий не нарушен.

***

Араб вошел в тратторию «Тиретта», на глазах хозяина ножом с широким лезвием отрезал спящему брату Сидонию голову. Голова скатилась в капюшон убогой рясы. Араб, глядя хозяину траттории прямо в глаза, вытер лезвие ножа о рукав сутаны убиенного и тремя шагами вышел за дверь.

***

Граф Мальборо, английский министр военного флота, полчаса бесился во дворе своего поместья под Йоркширом. Он только уселся позавтракать под большим зонтом на лужайке напротив конюшни, как дворецкий объявил о купце, требующем приема.

Швырнув в дворецкого бокалом с горячим вином, граф вывернул из крепкого дерна штангу, держащую зонт. Зонт повалился и накрыл любимую охотничью собаку министра, суку Эльму. У той оказалась сломана лапа. Особым свистом граф Мальборо вызвал к себе на помощь конюхов. Те принялись спешно убирать зонт. Один конюх порвал сапогом матерчатое полотно зонта из китайского шелка. Ярости министра теперь было уже не остановить.

— Где этот подлый купец? — орал на все имение граф. — Где эта скотина, мешающая спокойно пожрать? И которой скотине я сейчас велю порвать все одеяние от головы до пяток. Плетьми! Плетьми, плетьми!

Из-за барахтающихся конюхов вышел одетый в коричневый костюм из ирландской шерсти пожилой бочкообразный человек в высоком коричневом же цилиндре.

— Вы меня звали, граф? — сняв цилиндр и достойно поклонившись, спросил человек.

Граф моментально остановил свой гнев. Рыкнул на конюхов, приказав им убраться в конюшню, скулящую собаку велел дворецкому отнести к коновалу.

— Звал, — буркнул граф, — дождь идет. Прошу пройти в кабинет.

И пошел к черному входу в имение, не оборачиваясь.

Тот, кто ступал точно след в след графу по мокрой траве, был страшным человеком. Не только страшным по влиянию на судьбы людей

высокого общества, но и по имению своему. За деньги, коими мог распорядиться в одночасье этот коричневый купец, можно было купить на якорях весь английский торговый и военный флот. С половиной английских земель в придачу.

В своем огромном кабинете граф наконец выпил горячего грогу, откусил кусочек печенья. Он не смотрел на коричневого купца. Знал, что тот за его спиной устраивается в высоком, оббитом кожею кресле. Которое стоит за личным письменным столом военного флотоводца.

Наконец граф обернулся. И сразу заговорил:

— Не знаю, что творят наши политиканы в своем навозном парламенте! Мне приказано отозвать весь военный флот от берегов Америки! Снять с сей нашей колонии торговую блокаду! Я подчинюсь! Я сниму блокаду! Но куда теперь я размещу десять фрегатов и двадцать пять десятипушечных шхун? Когда такое тупое решение принимается политиками, надо же сразу принимать решение о новом театре войны! А с Испанией, видите ли, — мир! Турки притихли в своей средиземноморской луже и не хотят поднимать янычар супротив России!

Купец молчал. Он понимал, что своим ором граф Мальборо просто убивает в себе страх перед неизвестностью, которую он, купец Крайон, принес в это имение.

— Матросы бузят, — более тихим голосом сообщил купцу граф, — их же пришлось лишить боевой добавки к жалованию. И лишней стопки рома. Вернуться в порт Плимут или в Саутгемптон никак нельзя. Матросов и боевого десанта на моих кораблях — двадцать тысяч человек. Они загадят все побережье и на полгода ввергнут Англию в хаос пьянства и непотребства!

— А что говорит король? — тихо вопросил купец.

— Король? Король безмолвствует в своей летней резиденции. Он подписывает не глядя все бумаги, что ему суют с утра. Ибо после полного восхода солнца король Англии пьян, как боцман, который услал всех матросов на берег, а сам остался сторожить их сундуки!

Купец на это беспринципное заявление смолчал. Он неспешно раскуривал огромную сигару, свернутую на колониальном острове Куба, числящемся за португалами.

Сигара пыхнула. Купец выпустил струю терпкого и сладкого дыма, прищурил глаз.

Потом, выпустив на огромный кабинетный глобус графа вторую струю дыма, купец задумчиво сказал:

— Хотите, мы устроим вам, граф, дело в Нидерландах?

Граф удивленно поднял голову:

— В этом грязном мешке? И нищем, к тому же? Зачем?

— Но вы же ищете дела.

— Разметать Нидерланды — на это дело потребны всего три фрегата и десять боевых шхун. Остальных — куда?

— Не знаю, — лениво сказал купец, — ну, пустите на дно. Пора оживить вялое производство новых боевых кораблей империи.

Любому другому человеку, исключая короля, за такие слова граф мог бы прострелить поганый рот. Этому — не прострелишь. Ах, если бы коричневый купец имел дело только с деньгами!

Но ведь вот как бывает — он имеет дело больше с бумагами, а не с деньгами. И если сейчас начать молиться, он будет молиться отличительно от графа. Ибо граф истый англиканин по церкви, а тот, в коричневом, нагло занявший его кресло и стол, — католик! И мог бы быть вынесен избитым из имения графа, ежели бы не одна бумага. И та бумага, кою граф зрел самолично, а теперь имел даже в потайном бюро ее копию, гласила, что его предок стал графом при мятежнике Кромвеле, истово убивая католиков. Но когда на трон вернулся король, предок графа Мальборо сумел доказать его величеству, что он — в вере тверд и полностью верит тому богу, коему верен сам король. И начал резать протестантов.

Попади эта бумага в руки нынешних парламентариев, от графа и его родни останется в этом мире только последний стон в тюрьме Тауэра.

— У меня же к вам малое дело, граф, — скучно сообщил купец, туша сигару о край кадки из красного дерева, в которой росла удивительная маленькая пальма с Андорских островов. — Запишите где-нибудь, дабы не запамятовать. К середине 1764 года, точнее — к августу месяцу, через год, будьте любезны держать два фрегата и две пары шхун в устье русского Амура. Далее вам подскажут сведущие люди — что делать.

— А как?.. — начал было вопрос граф, но сам и замер с недоговоренным словом.

Ответ граф знал! А как хочешь. А как сумеешь. А сколько и кому заплатишь! А как быть, если русские попрут тебя из Амурского устья? На какую войну списывать потери? И, наконец, где взять карты восточной окраины Сиберии?

Боже! Покарай всю римскую церковь и адептов ее!

Купец медленно поднялся из-за стола, бесшумно топча восточный ковер на полу, прошел до двери. Граф остался стоять возле глобуса, кусая ногти. И признавая при том кусании, что демонстрирует еще один признак своего низкого происхождения — самозваных дворян Кромвеля!

— Ваш молниеносный рейд на Амур, граф, возбудит Россию на переброску войск из европейских своих пределов за Урал-горы. Что позволит нам немедля развязать руки и сплотить супротив Тартарии всех еуропейцев. Да и турки осмелеют… Что, никак страшно тебе, сын мой, лезть в большую политику? — не оборачиваясь, спросил купей. Но, не дождавшись ответа, толкнул дверь и вышел. Граф Мальборо в бешенстве швырнул об пол графин с вином. Ему было страшно.

После обеда лорд Манчестер, граф Саутгемптский, Суссекский и князь Ганноверский, имевший близкие родственные и дружественные связи с королем Англии, высыпал в сундук в подвале своего лондонского особняка десять фунтов золотой монетой, доставленной самолично графом Мальборо.

Просьба его, графа Мальборо, добиться у короля подписания распоряжения о разведывательных и при случае — военных действиях на самом востоке Сибири, у границ государства Син, лорда Манчестера не удивила. До него доходили слухи, что в Сиберии много золота и серебра. И если граф Мальборо хочет за государственный счет пограбить неизвестные миру кладовые, и пограбить с умом, это будет прибыльно всем. И королю, и лорду Манчестеру.

Король подписал бумаги военного флотоводческого министра, графа Мальборо, поданные родственником, поинтересовался, какая нынче в Лондоне погода, сел в коляску и поехал на звук охотничьего рога. По тугому звуку рога лорд Манчестер понял, что охотники подняли оленя.

***

Только через три месяца графу Панину, благодаря сребролюбию греческих и французских послов, не гнушавшихся шпионского ремесла, стало известно, что его просьба о двух английских кораблях в Амуре достигла цели.

Обедая с Императрицей и стараясь отвлечь ее от сладких дум про очередного юного полюбовника, первый министр Панин неожиданно сообщил:

— Англы-то, матушка, рашшеперились забрать у нас Дальний Восток!

— Зачем? — раздумчиво вопросила Екатерина.

Панин растерялся. Вместо чая, заведенного ритуалом к столу во время обеда, он плеснул в чашку водки и залпом выпил.

Екатерина крякнула на него за его оплошность. Она была в хорошем расположении души, что бросалось в глаза сразу, — у Императрицы были оголены руки.

— Ну, — ответил граф Панин, чувствуя мерзость в гортани из-за плохой водки, что держали на кухне Императрицы, — ну, наверное, англы хотят пошарпать как пираты нашей пушнины да испытать нашу силенку.

— Не фантазируй лишнего, граф, — хлопнула Императрица веером по пальцам графа, — а ежели твои сведения верны, так начни немедленно переговоры с Америкой. Пусть Аляску у нас купят! Вот будет славная потеха! Англы снова бросят весь свой флот супротив Америки, дабы она не разжилась лишними землями! Не до нашего востока тогда будет «Владычице морей!»

Панин, державший через подставное лицо большие, но темные средства в компании «Русская Америка», совсем потух. Для тех его денег, и денег больших, запахло дымом. «Русская Америка» фактически владела всей Аляской!

Чтобы вызвать у Императрицы отказ от всяких на себя подозрений, он повторил фокус с водкой в чайной чашке.

Екатерина, внимательно посмотрев на гримасы графа после выпитого, вдруг жестко и ясно сказала:

— Не остановим наше буйное заселение Аляски — туда вся Сибирь перетечет. Чем их удержишь? Войска пошлешь, и войска нам изменят. Там останутся. Ради этой… — тут она ругнулась грубо, по-немецки, на диалекте, коего граф Панин не понял. Но смысл был ясен и намекал на бабу-блудодейку. — Ради свободы — подыскала ровное слово Императрица, — породим на Аляске еще одну Америку — русскую. И что? Нам от того — какой профит? Начинайте переговоры о продаже, граф, — совершенно зло произнесла «выканье» Императрица. — А насчет англов на Дальнем Востоке, так это забота Сибирского приказа! Забудьте!

Императрица вышла из-за стола и удалилась во внутренние покои, зовя совершенно злым голосом свою девку Перекусихину.

Граф тоже зло отмахнулся от лакеев, спешащих убрать стол. Он велел принести ему склянку водки из своей кареты, нарочно налил хорошо очищенного зелья опять в чайную чашку и выпил. Закусил граф водку адовой смесью давленых помидор, черного перца, чеснока и тертого хрена. Из глаз сыпанули слезы.

Первой мыслью его было — кому продать, бесшумно и верно, векселя и процентные бумаги «Русской Америки» и куда спрятать вырученные от той продажи деньги. Голландские банкиры, как и негоцианты английские, специально были предупреждены Императрицей Екатериной, чтобы денег тайно у русских вельмож не брать и в свои банки не прятать. Понеже с ними станет, как с золотом опального князя Меншикова — пополнят российскую казну! Отнести вырученные деньги купчине Георгу Честерскому, дабы тот снова упрятал их под своим именем в аглицкий банк, — тревожно. Что-то неладное учуял граф Панин в непонятной для него интриге в Сибири. Непонятное и страшное. Кланять же просьбу перед купчиной Честерским — верни деньги! — означало бы признание, что граф более не поставщик сведений для королевского двора Кингдом!

Ну просто некуда, драть всех баб пахом, ну некуда деть деньги!

Может, и правда, сунуть староверам, которые, сказывают, обнаружили в Сибири огромные россыпи золота? А? Сунуть? Потом мысли от золота перескочили у графа Панина на истерическую докладную его агента при Соймонове о том, что двести человек рекрутов новый губернатор Сибири Соймонов использует в личных целях. Мысль после хорошей водки заострилась. О подлом губернаторовом поступке Панин тогда немедленно донес Императрице. На что услышал: «Пусть!» И быстро отступился от доноса.

Все было ясно. В Сибири шла личная Императрицына игра. И крупная.

Неужли ученый посланец Джузеппе Полоччио, сам того не понимая, тоже должен пополнить Государеву казну?

Так вот зачем Императрица не спешила вызволять из ссылки опального князя Гарусова, отец коего, с начала снятия опалы с его фамилии, было завалил Панина письмами с прошением сообщить о судьбе сына. Потом перестал писать, как обрезал! И вот почему Александр Гербертов, австрийский и прусский шпион, не возвернулся с весенним обозом из Тобольска! Вот это да! Вот это размах игры! Мало важно, что Императрица ведет ее лишь в половину возможного размаха. На руках у ей, видать, козырь. И крупный! А что за масть? А как прознать? И все бы — тайно!

В яви же дворцовой жизни все было весело и заливисто. Первый министр процветал и шил уже третий парадный мундир для полного размещения полученных орденов. А за пологом своей кровати императрица Екатерина все больше и больше прибирала к рукам империю, потихоньку утолакивая первого министра в простые исполнители. У нее уже завелись свои доносные соглядатаи, каковые, столкнувшись с говорунами и слухачами Панина, бились кулаками и подвернувшейся утварью.

Ладно. Сегодня — гуляем, мозги выветриваем. Завтра все решим… Завтра… А пока…

Граф Панин, помахал левой рукою, подзывая к себе томившихся у стены троих обормотов в холщовых рубахах.

— Пропадай, моя кручина… — завел Панин, — ну!

— Пропаду с тобой и я, — запели холопы.

Глава 13

Отца Ассурия Императрица последний раз вспомнила через пятнадцать лет после последнего свидания в доме призрения, за заставой.

Вспомнила, когда поляки, в очередной раз сами труся лезть на Русь, подговорили к этому кровавому делу Емелю Пугачева. Назвали промотавшегося казака, виновного в трех беспричинных убийствах под карточный долг, императором Петром Третьим, и с деньгами, выкачанными под кровь польских жидов, благословили Пугачева на очередную смуту в России. Очередную смуту, после Стеньки Разина, подкупленного на кровопускание Великой Руси турецким султаном. Тот даже не пожалел отдать в жены ушкуйнику Разину свою любимую дочь. Как бы заложницей будущего родственного объединения двух государств — христианского и магометанского. Чего и черти в аду не придумают! Утопил турецкую бабу Степка Разин, но воровать с войной противу Государя — пошел!

А косоглазого Гришку Отрепьева вспомнить! Коему тоже мозги закосили католические прожекты насчет должности коронованного кормчего всея Руси! Раскороновали Гришку быстро — через год, башкой об землю… Но неймется европейской Палестине… никак неймется!

***

Памятуя сии былины, боясь и произнести слово «Пугач», Императрица Екатерина Вторая тогда загнала пять шестовиков лошадей, но за трое суток прибыла из Петербурга в Москву.

Ночью, взяв в сопровождение лишь немецкого майора из охранной сотни Кремля, Екатерина пришла в приказ тайных дел. Сторож приказа, не слушая немецкого мычания майора, крикнул в темноту:

— Егорий!

Откуда-то из-под низу тонкий голос старого человека крикнул: «Слово!»

— Сурави! — крикнула в ответ Императрица.

Стол, стоящий перед Императрицей, опустился в камни пола. Догадливый немецкий майор, придерживая Екатерину за руку, помог ей шагнуть на стол, потом на каменную лестницу. Лестница шла полого вниз, но у Екатерины отчего-то закружилась голова. Внизу стоял опрятно одетый старик. От него пованивало луком.

Вдоль длинного каменного коридора, где очутилась Императрица, с обеих сторон были кованые железные двери.

— Про Пугача и поляков желаете знать, Ваше Величество? — неожиданно звучным и приятным голосом спросил хранитель подземелья. — Так это вот, третья дверь. Я уже открыл.

Екатерина кашлянула.

— Все двери открывай, — приказала она.

— Вот же я старый дурак! — хлопнул себя по лбу старик. — Вот тебе!

После встал перед матушкой Императрицей на колени и протянул

ей нечто, блеснувшее в руке. Это был перстень, пятнадцать лет назад отданный Екатериной отцу Ассурию.

— Все двери открыть не могу, — твердо произнес старик. — Нет государственной нужды.

— Кугель, — сухо сказала Екатерина майору.

Тот подсунул в ухо хранителя подземелья карманный пистоль и нажал курок. Хлопнуло, и старик упал на бок. Екатерина сама взяла из мертвой руки связку ключей, подняла и откатившийся перстень. Ключами неспешно, не тревожа опасений в майоре, стала отпирать двери хранилищ.

Бриллиантовый перстень попробовала навернуть на мизинец. Шло туго. «Года не те. Пальцы потолстели, — подумала Императрица, вспомнив, как пришлось расстаться с отцом Ассурием». Зажала перстень в руке.

Майор уже ждал с запаленным факелом. Открыв последнее хранилище, загороженное полками с книгами и свитками и бросив в него ключи, Екатерина пошла к лестнице.

— Фойер! — приказала Императрица, проходя мимо майора и сунув ему в свободную руку перстень с бриллиантом. Тот начал поджигать бумаги, методично проходя из одного огромного хранилища в другое.

Екатерина Великая сама вышла из подземелья обратно в помещение Тайного приказа.

Сторож приказа, детина сам себя шире, с покатым лбом, вытянул руки по швам.

Из дамской кошели, что была при ней, Екатерина вынула штоф франкской работы, наполненный вином.

— Закрывай, — приказала Императрица.

Детина глянул внутрь подвала, на потянувшийся оттель дым, на Императрицу, потом на штоф, дернул ломаной нижней челюстью и нажал рычаг. Часть каменного пола со столом поднялась на прежний уровень.

— Гы! — Хмыкнул сторож, отбил у штофа горлышко и наклонил над ртом. Густая жидкость струей падала ему в горло. Потом он сам упал. Замертво.

Екатерина перекрестилась, перекрестила упавшего и непонятно произнесла на низкое пламя свечи:

— А вдруг да сии непомерные тайны достанутся Пугачу али его быдлу? Да и потомству моему — только горечь от сих откровений, отец Ассурий… Прости…

Императрица аккуратно минула сапожками осколки штофа, вышла из приказа и канула в темени огромной крепости Кремль.

***

На следующее утро Императорским указом от командования войсками противу Пугачева был отстранен слишком праведный генерал Михельсон и назначен генерал-аншеф Суворов.

Тот с ходу повернул на Россию от турецкой границы, повесил две тысячи мужиков, что попали его особому корпусу не в нужном месте, и быстро пошел на Оренбург, кровью людей орошая широкую военную дорогу, пробитую воровским Третьим Петром. Суворову была ясна стратегическая диспозиция, выстроенная для вора Емельки на тайных польских советах полувояк, полупьяни.

Пугач, это быстро рассчитал генерал-аншеф Суворов, выходил со своим сбродным войском по косой дороге от Волги на водораздел Волга — Дон, на самые засельные крестьянами земли России. Заполонит Пугач огнем восстания сии земли, тогда с Запада по России ударят полукругом и турки, и поляки, и австрийцы. Запрут Россию в мешок! Спешить надобно. Спешить!

Слава Богу, в сем, боевом, случае — поспешность помогает. Опять помогла поспешность Суворову… Повязали Емельку…

Провезли Емельку, в презрении к полячишкам-жупанникам, в железной клетке по Москве да наглядно четвертовали. Утихла, стало быть, черная Россия…

***

А еще через три года Императрица снова вспомнила об отце Ассурии и мифических его сурах, бездонно льющих кровь по воле… Воле, теперь ее, Императрицы Екатерины Великой, как принято было повсеместно писать.

Тогда уже пополам поделенная Польша вновь затеяла смуту. Собралась вкупе с турками, все равно какой ценою, опять покуситься на земли Тавриды, орошенные русской кровью.

Снова Императрица кликнула графа Суворова, теперь — Суворова-Рымникского. Тот в три перехода прошел мимо Минска на Варшавские поля и пустил поперед войска казаков. Европа было взолновалась. Криками протеста.

Казаки, подкрепленные по личному приказу Суворова двумя калмыцкими ордами, пролили по трем дорогам на Варшаву половину шляхетской крови и заняли Прагу — предместье Варшавы. Там казаки стали потрошить, согласно обычаю, местных пейсатых жиденков. Калмыки же, распаленные дозволенной кровью, стали на пиках таскать наколотых младенцев, да бить стрелами любого, кто движется. Хорошо получилось, доказательно.

Регулярное русское войско в тот момент добротно и полукругом ставило на берегу Вислы, против столицы вертлявого й хитрого государства, двести ломовых пушек. Европа тогда замолчала и стала шить нарядные мундиры да выискивать для них старые русские награды.

Первыми побежали в германскую сторону жиды. За ними — поляки. Варшава за два дня облегчилась на половину народа.

***

А поутру третьего дня осады, когда Суворов выехал на центр позиций и ждал голоса первого варшавского петуха, дабы махнуть рукой ломовым пушкарям, над ратушей Варшавы взошло огромное белое полотнище.

Александр Васильевич матерно обругал себя за терпеливость к подлым трусам и поскакал в ставку.

Принимать город на белую сдачу Суворов самолично не стал. Пустил через мост к полякам немца — своего начальника штаба, а сам уехал на ближний хутор, к молодому потомку князя Радзивилла. Праздновать как бы нежданную встречу старых друзей.

Ибо побед, подобных бескровной победе варшавской, будущий русский Генералиссимус не терпел. Он был из ветви Гедиминовичей, прямым потомком князя Ульвара Рыжего, из касты суров.

Книга вторая

Бугрование

Глава 14

Князь Артем три дня не выходил из домишка, считал, по велению ученого посланника, отрезки пути меж стоянками, потребности прокорма людей и животного тягла, а главное — промеры скорости переходов, с учетом остановок и работных дней на местах стоянок. Все промеры он вел по копии Поллочиевой карты, кою в скорости — за ночь — перенесли на тонкую льняную ткань мастеровитые вышивальщицы старовера Хлынова.

Расчеты князь Артем установил на год, полагая, что после зимования на восточном краю Алтайских гор, у границ немирной Мунгалии, Джузеппе Полоччио если не повернет к Байкалу, как обсказывался, а потом на Иркутск и далее — на московский тракт, то далее путь считать без пользы. Далее — действовать придется. И действовать, видимо, силой. Кою надобно всяко сохранять втуне до конца первой половины похода. А там — как Бог даст! Или — война план покажет!

Ибо может выйти такая оказия, что русский отряд копателей приказом ученого авантюриста почнет вести продвижение мимо Байкала, в сторону океана, к устью Амура, али повернет на Китай. Что много вернее любых верительных грамот и льстивых словес Полоччио. Понеже, по-всякому выходило, что он и есть тот прохиндей Колонелло, о коем предупреждала Артема Владимирыча Императрица Российская.

А ежелив так, то Полоччио поставил себе в планы одно — подло и безотчетно перед Императрицей присвоить себе земляные богатства Сиберии. И без чести и совести удрать из России в восточную сторону.

Однако на этот счет — «присвоить себе» — Артем Владимирыч многажды и сильно сумлевался. Ни ученый посланник, ни тем паче, опытный вор авантюрного складу цельное государство в одиночку обмишулить не поднимется. Кровавую грыжу токось заработает на месте головы. А значит, идет по Сиберии Дзузеппе Полоччио не един, да идет не к единомышленникам, а к цельному государству. Коим считать надобно Китай. Другого сильного государства противу России на его пути нет. Что, во-первых, подтвердила неведомо чья карта, специальным образом доставленная Полоччио, а во-вторых, — чуял Артем Владимирыч во всех хитростях Полоччио особую нутряную уверенность. Такая уверенность бывает видна в больших генеральских чинах, когда они стотысячным войском противустоят одному вражескому баталиону. Сей факт, полагал Артем Владимирыч, значил одно: что где-то на пути следования русского каравана ученого посланника Джузеппе Полоччио обязательно ждут. И ждут силы большие, чуть ли не равные русским, государственным. Как ни барахтайся.

И вот как раз те неведомые силы надобно хитростью обвести ему, ссыльному майору Гарусову. Хоть пальцем обводи. Но — надо! Иначе генералом, хоть уже и рескриптом Императрицы помеченным, не бывать!

Потому, исключительно на сей случай, князь Артем отложил немалую сумму денег в серебре. На предмет — чего купить али от чего откупиться. Зарасть в том, что незнаемо — чего и от чего!

Ибо уже все срослось и по всему выходило, что ученый-то он ученый, да ядрен как перец толченый. И ежели обратный путь ученый посланник не велел майору Гарусову рассчитывать, то значит, подлым Колонеллой определено майору с его малой армией солдат-копальщиков идти в один конец. И все головы там, за уже обжитыми Русью сибирскими пределами, оставить. Собственную, значит, княжью голову и прочие.

А так — не бывает!

Егер, увидев, как князь двигает столбики серебряных монет, не выдержал и спросил:

— Куда это такую прорву?

Князь сказал.

Егер сел на пол и стал хохотать. До того парня распарило, что и лег на пол. Князь швырнул в него пустой кожаной кисой из-под денег.

Егер прокашлялся и, подымаясь с пола, заявил:

— Я тебе в тех краях и безденежно найду что поесть. И попить. И бойцов справных. Токо не мешайся.

— Интересно, как? На коленях станешь ползать да милостить?

— Угадал, Артем Владимирыч! На коленях. Пока пушку наведу…

— Брысь! — прикрикнул князь, ища на столе тяжесть.

Тяжести не оказалось под рукой, пришлось метнуть в Егера кожаным кошлем, полным серебра.

Тот ухватил кошель левой рукой, быстро расшевелил шнурок и вынул серебряный рубль. А вынув, кинул кошель на стол, и тот точно приземлился среди дюжины подобных.

— На стремянную рюмочку! — пояснил Егер займ рубля и шмыгнул в сени.

— На рубль тех стремянных придется пить до Нового году! — запоздало крикнул укор вослед Егеру Артем Владимирыч, да крикнул зря. Утек молодец.

Егер теперь состоял командиром при отряде рекрутов и до соплей и слез вгонял в парней солдатчину в самолично устроенном лагере на берегу Томи, в трех верстах от городских посадов.

***

Купец Бредов, взявши на время у князя Гарусова пять забайкальских казаков, под их приглядом гнобил работой двадцать воров, что сохранили себе жизнь сдачей в полон при ночном грабеже города. Воры пилили на доски круглый лес, а из тех досок колотили дощаники. Время торопило, потому Артем Владимирыч отсыпал Бредову за десять дощаных барж по три рубля за каждую, да на прокорм воров и забайкальцев положил серебра прилично.

Мало того, уступая напористому купцу, Артем Владимирыч именем Императрицы запросил у губернатора Соймонова право купцу Бредову на вырубку в тайге, на кабинетных землях Ее Императорского Величества, полутысячи десятин красного леса. Соймонов возопил благим, но жестоким якутским матом, подписывая бумагу при сияющем от прелести прибыли купчине. Тем лесом, с тех десятин, можно было выстроить еще один Тобольск!

Так купец Бредов, волею князя, окупил вдвое потери при грабеже своего дома и за три года мог еще раз удвоить доход.

Но и потрудиться за сию протекцию купчине пришлось с жаром. Соймонов, хитро прищуря муромские свои глаза, другой бумагой обязал купчину Бредова быть поставщиком отряда князя Гарусова. Вот тут взвыл уже купчина.

Это в России прибыльно быть государевым поставщиком. А в Сибири, пока пуд хлеба укупишь без разору личного кармана, семь потов спустишь.

Получили свое от денег Императрицы и жители Тобольска. Одни спехом шили для солдат зимние запашные азямы на три роста, другие тачали кожаные солдатские сапоги указанными размерами. Валяльщики шерсти тоже не сидели на печи. Они в печи добывали себе поживу — били валенки.

Мелочей не имелось в хозяйстве князя Артема. Беспокоило то, что пороху для пушечного боя имелось в треть от нужды, пушек да ружей — одно название — ворон пугать. Когда еще Соймоновский посланец стакнется с Демидовым на предмет оружия, и стакнется ли? Урвет, ухорез, в Китай — ищи его! С десятью тысячами рублев серебром можно и без пушек жить, хучь и в Китае.

Шагнув к кадушке с ледяной водой, князь Гарусов зачерпнул ковш воды и вылил студеную воду на голову. Встряхнулся. Мить твой Мить! И чего он закручинился, яко красна девица? Не будет демидовских пушек, найдутся вражьи орудия. Явно не найдутся — поищем! Вот так! На тот случай Императрица ему личный указ подписала!

Повеселел князь, да тут же снова осунулся. Острой занозой засели в голову джунгары.

Они, бесовские отродья, почуяв теплую весну на приречной пойме, стали беситься, яко волки в степи. Начали малыми отрядами растекаться в поисках дичи, верст, бывало, на пятьдесят от места оговоренной стоянки.

Десять молодцов Калистрата Хлынова на крепких русских жеребцах военного строя было гонялись за ними. Но на третий день отстали от непривычного дела и осели в ставке Белого Мурзы, иногда считая, не сбежал ли кто из кощиев.

Сии вольности джунгарским всадникам Артем Владимирыч, подумавши, простил и также исправно велел переправлять в лагерь раз в три дня одну лошадь и трех коров.

Однако делегация тобольчан числом до полусотни мужиков велела князю баловство сие прекратить. Скотина по весне стала жителям вельми дорогой. Пришлось из той полусотни горожан тянуть жребием десяток норовистых мужиков и засылать их в степь, за две сотни верст, в казачьи станицы — по скотину. И за то выборным давать денег на покупку скота и на путевые расходы. Опять траты безбумажные, бесподписные. Тобольцы подписи ставить отказывались наотрез, хоть их плахой стращай.

Князь пристукнул кулаком по столу и стал подводить баланс. Выходило по деньгам, что экспедиция на год обойдется казне в огромные деньжищи — под двадцать с половиною тысяч рублей серебром. Токмо в один конец! А ежели возвратный путь посчитать, то расход станет непомерным — сорок тысяч рублей! А Императрица почла, что все задуманное ею противустояние авантюристу Колонелло обойдется казне в тридцать тысяч рублей серебром! Не сходится счет… Как быть?

Ведь уже двенадцать тысяч рублей, да с парой сотен сверху, уже ушли, растеклись по кошлям да карманам поодиночке, аль ручейками да ручьями! Баба Демиду — так и вовсе река серебра утекла!

Князь встал и прошелся по избушке. Вспомнил свое письмо, мартом месяцем помеченное и немедля отправленное с обратным обозом на Москву. В том письме Императрице, положив на буквы секрет по воинскому штабному артиллерийскому артикулю, Артем Владимирыч благодарил Екатерину за доверие, взялся доверие оправдать и просил положиться на его честность в расходовании средств.

Князь же, в спешке обратного письма Императрице, дал обещание за каждый рубль письменно оправдаться и теперь мучился: а каковой бумаги и с чьей подписью он добьется в краях диких и неведомых?

Теперь, по чести, пришлось Артему Владимирычу вместе с отчетом нового губернатора Соймонова о положении дел в Сибири слать вдогон первому письму — письмо Императрице второе, покаянное.

Покаяние, впрочем, облегчалось тем, что князь докладывал о том, что проделано для изобличения ученого Полоччио-Колонелло, каковы его планы и как сим планам намерен противустоять князь. О своем маневре с тайною картою авантюриста князь доложил особо.

Все же грех князем чувствовался. Сей грех к митрополиту не потащишь, с Егером не замнешь под лавку или в подпол — навечно. О сем своем чувствовании князь никому не говорил, а выходило, что говорить придется.

Артем Владимирыч отставил бесполезный счет денег, заглядевшись, как послушник Олекса, отрок дуболомный, скребет ножом пол в избушке. Тут через три дня, ладно — через пять ден — выходить отсель напрочь, а он чистоту наводит! От мля!

Олекса почувствовал на себе внимательные голубые глаза князя и мягко вымолвил:

— Округ чисто — чтоб на душе не висло.

— Ой ли? — выдохнул усмешку Артем Владимирыч, и тут же просквозила душу застуда. Балда! Дурак!

Спросил Олексу осторожно:

— А что, Олекса, я в чинах Церкви плохо разбираюсь, имеешь ты право покаяние с меня взять али исповедь?

— А Митрополит меня затем и направил в вашу кумпанию, Ваше сиятельство!

Князь перекрестился, приуготовился дать исповедь, начал было: «Влюблен я был, отче, до ссылки в девицу Трубецкую — Лизавету Александровну…»

Далее продолжить душеспасение не доспелось.

Весь расхристанный, ворвался в избенку Егер:

— У джунгар — резня междусобойная! Акмурза, кажись, убит! Тридцать подлых узкоглазых, да при заводных конях, ушли вверх по Иртышу! Зачинщик крови — племянник белого Мурзы — Агалак. Буй сукин!

Артем Владимирыч немедля натянул кожаные сапоги, нахлобучил на голову ношеную треуголку, еще императора Петра Третьего форменную выдумку, схватил саблю и два пистоля и выскочил из домика. Уже со двора проорал Олексе:

— Крест кладу — исповедь продолжим!

Потом пробежал до жердяной загородки. Сосед, старовер Хлынов, подарил князю бойкую киргизскую лошадку. Та, если ее раззадорить, могла мчать, топча кур и поросят: И встречных людей смело била грудью.

Князь оседлал киргизца, перемахнул через низкий заплот и помчался к броду через Томь. На той стороне реки еще с марта стояли джунгары.

Егер же выгреб из-под лавки кистень, походя подопнул коленом Олексу, хохотнул и только тогда вылетел из избы. Мешком плюхнулся на своего арабца. Тот, фыркнув, переступил тонкими ногами и с места понес в уклон дороги за лошадью князя.

***

Джузеппе Полоччио вместо усланного им с обозом факторщика Браги взял себе в поверенные кабацкого подсуетчика — иудея Гурю — за понятие им европейских языков, умение вести умственный счет деньгам и вообще — цифири. Теперь Гуря ходил не в длинном черном халате, изрытом цветастыми заплатами, а в старом фрязевом камзоле Полоччио, начал отращивать из редких волосиков пейсы и без стеснения носил на голове кипу.

Велев Гуре кликнуть к себе Александра Александровича Гербергова, Полоччио разобрал деревянный футляр китайской работы и вынул вторую половину карты Сиберии. От футляра несло прогорклым бараньим жиром, карта салилась, но Полоччио уже не обращал внимания на этот казус. Обеденной салфеткой протер от жира материал, на коем рисована была карта, и засмотрелся на тонкие непонятные линии разных цветов, кривуляющие по рисунку.

Подумал, что надо бы снять с карты список, но некому было доверить сей тайный умысел. Где снимают один список, могут снять и второй, а карта сия русским была запретна. Слишком точная была карта, слишком выверенная по сторонам света.

Подобной точности и чистоты карту Полоччио нечаянно подсмотрел у берберов — пиратов арабской нации еще в Северной Африке, восемь лет назад, при утреннем выходе судна из порта Туниса. Там, в Тунисе, Колонелло искал себе нечаянных прибытков. И, бывало, находил.

Дурак, ведь вздумал он тогда спросить бородатого каркана — капитана по-европейски говоря — откуда у того невиданной точности сей портуланец? Каркан долгим взглядом прошил Полоччио и, сплюнув за борт корабля, прошипел: «Боги!»

Полоччио ответил неспешным поклоном и неторопливо ушел в трюм. В трюмном углу берберского фрегата он присел у трех своих тюков с тканевыми и бездельными манатками, что собрался променять в далеком порту Дакар на золото… Теперь, кажется, жизнь придется разменять. Джузеппе плюнул через правое плечо, взрезал один тюк. Достав оттуда сверток с деньгами и драгоценностями, кошлем привязал сверток к поясу и через носовой матросский лаз вылез к корабельному нужнику. От нужника, до самой воды, спускались толстенные якорные канаты. Полоччио, измазав в смоле и матросском дерьме руки и платье, без всплеска сполз по канатам в воду.

Ему повезло, что из порта Туниса они отошли на две мили и в ковше залива находилось много других кораблей.

Колонелло, тяжело плывущего, подобрала испанская галера, шедшая на Порт-Саид. Белый человек белого человека всегда уважит. Но за тайное спасение содрал с него испанский торговец черной костью сто дублонов.

Заметил ушлый испанец, что там, откуда плыл спасенный, закрутился на волнах пиратский рейдер, замаскированный под «купца». Глазастого не в меру пассажира итальянца берберы уже искали.

Да, жизнь тогда была веселая. Смертная была жизнь.

В покои Джузеппе Полоччио уверенно вошел Александр Гербергов. Был он строг лицом и резок движениями.

— Что случилось, мой дорогой соотечественник? — разыграл веселость и уверенность Полоччио. — Никак время выходить в дальний поход?

— Время — нет, время выходить рано, — ответил особый посланец Императрицы, морща лоб. — Однако прямо сейчас ссыльный майор Гарусов с десятком своих людей машет сабельками повдоль Иртыша. У джунгар — восстание. Племянник нойона Акмурзы, именем Агалак, попытался убить своего дядю, а не исполнив задуманного, с половиною кочевников ушел в направлении Туркестанского каганата. Его догоняет майор Гарусов.

— Догонит? — с явным беспокойством спросил Полоччио.

— Догонит, — бодро ответил Гербергов. — У русских по Иртышу почти до Китая давно стоят казацкие… как это будет… заставы. Крепости. Умучают Агалака.

Полоччио дернул себя за длинный нос, заходил по зале. Пнул подвернувшуюся черную кошку, ее выкармливал от безделья повар-франк.

Ученому посланнику было отчего пинать черных кошек. Тобольский скотский прасол, татарин родом, вчера вечером добился, чтобы Полоччио немешкотно его принял. Да не в доме, а в сенном сарае. Прасол тот гонял джунгарам от города Тобольска прокормный скот, а потому подолгу встречался с ними. И вчера сообщил, что от некоего джунгарина — Агалака — есть слово к ученому посланнику Полоччио.

Встреча с Агалаком была намечена на нынешнее раннее утро, да сойтись не пришлось. Вот почему не пришлось — помешала резня в стане джунгар. И резня та, понял Полоччио, связана с его затеей. Точнее — с затеей иезуитов.

Его крепко предупреждали рыцари Церкви Христовой, что гонец к нему придет из Кяхты не один. Акмурза как гонец — уже не гонец, а просто предатель и достоин смерти. Ибо не саморучно передал карту. Вот той смерти старик и дождался. Теперь надобно бы Агалака уберечь. Для последующего строгого допроса. А потом пущай хоть сам на саблю садится.

Так заведено, доподлинно знал Полоччио, что хоть намерения, хоть гонцы, хоть письма, орденом Святой Христовой Церкви дублировались.

Что-то неладное завертелось вокруг экспедиции. Об этом, видимо, и хотел сказать Агалак. Или о чем другом. О предателе, например, возле Полоччио.

— Бар карабар! — по-матросски выругался Полоччио. — Можем князя остановить?

— Не догнать. Они, наверное, тридцать верст уже отмахали! — удивленно сказал Гербергов. — И почто, собственно, останавливать? При нашем планте похода джунгары, если помните, вставали первой линией обороны при нападении местных племен, буде такое случится. Теперь вставать почти некому: менее полусотни кочевников осталось при нас. Да и те, полагаю, в степи пропадут. Убегут! Только зря прокорм на них тратим!

Полоччио загнул еще одно матросское ругательство и налил себе вина. При сибирском безделии, да при тепле и полной безопасности из ученого посланника Полоччио стал выветриваться жестокий и зубастый Колонелло. Вот сия нега и привела к недобру.

Полоччио налил себе вина и выпил залпом. Он не предложил вина Гербергову, просто забыл про него.

В создавшейся ситуации требовалось вспомнить наезженный жизненный принцип и по нему дальше жить.

Гербергов так и стоял возле стола, переминаясь, но сесть его ученый не пригласил.

«Даст Бог, приберет князь Гарусов Агалашку, пусть повоет этот… ученый беспутный вор! — неожиданно зло подумал про себя Гербергов. — Чудится, что Агалашка недаром рвался с тайным словом к Полоччио. Знал бы ты, шут итальянский, что сие только цветочки. Ягодки, красные от крови да пухлые от жестокости пути, они еще впереди!»

Полоччио снова встал, обошел, будто не видя, Гербергова и остановился у горячей печки. Носком домашней меховой туфли откинул заслонку печки. По ногам прокинулся жар.

Вот в такую же печку пришлось ему, тогда еще не Колонелло, а дезертиру венецианской армии, по молодости лет, во Франции, в замке де Гиза, кинуть в топку горсть бриллиантов. В дверь конуры под крышей замка, где он жил, уже ломились королевские гвардейцы. Покража драгоценных камней герцога явно пала на него.

Месяц высидел тогда Колонелло в сыром подвале герцогского замка. Первое время его обильно кормили — думали, что итальянец проглотил драгоценности и они после жирной пищи выйдут низом. Не вышли. Тогда кормить забыли. Клетушку на чердаке, где он тогда жил, как будто учитель латыни при малолетнем отпрыске герцога, разломали на щепки. Но и там бриллиантов не нашли.

Полоччио хмыкнул. Ударил носком туфли по заслонке, захлопнув дверцу топки.

Через месяц злобные служки герцога на пять минут запустили его в ту разоренную комнатку под крышей забрать вещи — плащ да стопку книг.

Тогда он и обрел прозвание Колонелло.

Ибо на пятый день после сидения в гизовском подвале он уже въезжал через Верденскую заставу в Париж не в застиранном сюртуке учителя латыни, а в мундире полковника Венецианской республики, при двух слугах, одетых сержантами.

Ведь тогда, в замке Гизов, увидев, что их поднадзорный упал на пол возле печки и плачет среди полного разора, слуги герцога, плюнув, спустились с чердака. Они, дуболомы, так и не придумали сложить два и два и пошарить в печке!

А он, двадцатилетний парень, тут же выгреб золу из-под колосников печки и в той золе нашел все двенадцать алмазов. Они были темны от жара, но та темень умалила их стоимость лишь на десять процентов.

Полоччио снова разлил вино. Теперь в два бокала. Кивнул Гербергову на скамью возле стола и сказал ему то, что сказал тогда, двадцать лет назад, старый иудей — король подпольных ювелиров города Парижа.

— Колонелло! — почтительно сказал тогда старый иудей, рассматривая под увеличительным стеклом большие, в лесной орех, бриллианты. — Скажу один раз, но скажу правильно! Ты хоть и молод, но живешь по закону. Так звучит тот закон: «Украл — молчи, нашел — молчи, потерял — молчи!» Я молчу — что это знаменитые бриллианты из майората герцогов Гизов, а ты молчишь — что сумел украсть их! И молчишь — кому их продал. Так?

Проклятый умствующий иудей дал пятую часть настоящей цены за потемневшие в огне алмазы, но и это составило тогда невиданную сумму — восемьдесят тысяч двойных луидоров золотом! Столько стоил боевой океанский корабль на шестьдесят пушек! С припасами и командой на год!

Давно раскиданы те золотые луидоры по кабакам да по игральным домам Европы. А вот ценное правило не раз выручало Колонелло из тупиков беды и бесчестия.

— Украл — молчи! Потерял — молчи! Нашел — молчи! — так и сказал Гербергову Полоччио, стукнув своим бокалом о его бокал, — г Что бы мы ни потеряли — будем молчать!

— Так! — согласился Александр Александрович Гербергов, садясь на скамью без приглашения и в недоумении об объявленной потере. — Но что будет, ежели нашу потерю найдет майор Гарусов?

***

Когда князь Гарусов влетел в лагерь джунгар, там, на удивление князя, печали не витало. Он соскочил с коня возле зеленого шатра Акмурзы, махнув рукой Егеру. Тот проскакал дальше, к кострам кощиев, занятых варкой мяса. За ним поспевали пятеро вооруженных забайкальцев.

Артем Владимирыч подсунулся в полутемь шатра. Акмурза, с обнаженной спиной, лежал на шкурах на животе. Казалось — спал. Возле него сидел старик, коричневый кожей, но — на удивление — с голубыми глазами и густой сивой бородой. Старик водил по оголенной спине вождя кочевников дымящимся травным веником.

Рядом с лежащим Акмурзой валялась окровавленная льняная рубаха и длинная кольчуга, клепанная по шесть колец, — подарок князя Гарусова. На спине Акмурзы, с левой, сердечной, стороны темнела кровью рана в палец длиной. Вокруг раны наливался огромный синяк.

Артем Владимирыч пал на колени, подсунулся к лицу Акмурзы. Тот дышал со всхлипами, неровно, но — дышал.

Князь поднялся и сел рядом с целителем. Тот сказал, мешая древние асийские слова с древними русскими:

— Ба тоги кеель обо сердие бас нойон. Темир коло мак бага прать ти.

Князь кивнул знахарю, что понял. Мол, острое копье, сказал знахарь, с силой целилось в сердце, да его остановила железная рубаха из колец. И спасла жизнь.

Спас, значит, подарок князя жизнь Акмурзы.

У князя откатило от сердца. Он вышел из шатра, свистнул коню. К нему подъехали Егер с забайкальцами и полсотни джунгар. Джунгар вел совсем молодой парень, в руке он держал саблю Акмурзы с позолоченной рукоятью.

— Дед передал, — кивнул на шатер парень, поясняя, почему он с саблей вождя. — Мен-Байгал-хой. Разреши, каган, я поведу отряд молодых?

Все было понятно. Ушли в убег старики. Молодежь осталась. Молодежи есть что искать в походах, старикам искать нечего, кроме покоя на родной, но далекой земле. А может, все не так? Догнать надобно, спросить. И ежели дело в нежелании потакать русским — беглецов отпустить.

Всех, кроме Агалака.

Ибо, если резня впереди будет, то теперь — насмерть. Свои на своих.

— Через два дня на третий — догоним? — спросил у казаков князь.

Есаул — забайкалец Олейников — помял седоватую бороду и хрипанул:

— Так.

Джунгары зашелестели на своем языке, мотая головами.

— А наши тамыры, — внятно, для русских, выговорил Артем Владимирыч, — думают — не догоним. Думают, что Агалак пойдет крюком от реки Иртыша на реку Обь. И выйдет на Оби у ставки бухарского толмача, что рядом с нашим острогом Колывань.

Забайкальский есаул Олейников, сухой, жилистый казак с примесью бурятской крови, присел на корточки, очистил на земле место и подвернувшейся палочкой нарисовал диспозицию погони. Две линии. Одна кривая линия означала реку Иртыш, вторая — древнюю понадречную поиртышскую сакму. Потом есаул начертал еще две извилистые линии. Как бы путь погони. Одна шла по пойме Иртыша, потом подворачивала к сакме и завершалась крюком в обрат, у места впадения реки Ишим в Иртыш. Вторая шла прямо, встречь первому крюку.

— Найманы, — показал на кривой крюк есаул, — едут так. Мы — по прямой. Капкан. Так?

Джунгары крикнули согласие и ждать не стали. Покидали на седла тороки, вскинулись сами и понеслись по пойме к Иртышу, держа в руках поводья заводных лошадей.

Есаул Олейников посмотрел вослед бывшим врагам:

— Нам тоже надо скакать, княже.

Егер первый вскочил на своего арабца и пошел иноходью на юг, на древнюю сакму, под острым углом к пути молодых джунгар, начавших смертную погоню.

***

К исходу вторых суток бешеной гоньбы, загнав двух лошадей, отряд князя Гарусова наткнулся на казачий хутор в три семьи.

Людей с хутора берендеи Агалака вырезали, коней угнали, скотину забили.

Это сообщила Артему Владимирычу старуха, пытавшаяся подоить хромую, недорубленную корову. Молоко требовалось годовалому пацаненку, молча сидевшему на сене в уцелевшей телеге. Артем Владимирыч высыпал, не считая, горсть монет в подол старухи, мотнул подбородком есаулу забайкальцев. Тот мигом отвязал от седла повод своей запасной лошади и подтолкнул лошадь в сторону телеги с мальчонкой.

— Или ехай к родне, мать, или — жди нас! — крикнул князь Гарусов. — Не говорили меж собой изверги, куда им дальше скакать?

Старуха протянула деньги назад, силком сунула монеты в ладонь разгоряченного гоньбой князя:

— Дай лучше, добрый барин, пороху и свинца Ружье я имаю свое.

Артем Владимирыч спешно отвязал шнурок порохового рожка и мешок с пистольными пулями. Старуха это взяла и принялась кланяться. Князь все же высыпал деньги на ножонки мальчонки и теперь спросил спокойно:

— Так куда двинулись злыдни?

Меж поклонами старуха ясно и точно ответила на угрорусском языке, сиречь — украинском, известном по этой казачьей линии. На ее ответ Егер аж остановил своего коня, крикнул князю:

— Говорит: пойдут повдоль самого берега Иртыша, на Зайсан. Лопнула наша планта — выгнать их из поймы на сакму, окружить и зарезать! Опоздали на сутки!

— Что — в портки наложил? — обозлился князь. — Догоним!

— «Догоним», — подгоняя лошадь, забуркотел Егер. — Вот радость! Нас семеро, их — три десятка. Гоньба же будет в чистой степи! И мы где догоним, там и останемся. Им терять нечего. Окружат и вырежут!

Есаул Олейников, слышавший разговор и виновативший себя за слишком сложный план, ставший ложным, свистнул молодого малобородого казака. Тот мигом пересел на свежую лошадь и помчался в сторону Иртыша.

— Послал его найти наших молодых найманов, — коротко сообщил есаул Олейников, — хай выходят на берег.

— Едрена суена! — не выдержал Егер. — Тут на тыщщу верст одна трава выше головы, бугры да рощи. И реки с речушками! Где твой молодец найдет отряд в сорок лошадей?

— Че ты хохоришься? Че обо меня тресся? — разозлился есаул Олейников. — Тот молодец один в Мунгалии свово брата искал. И нашел, будучи три месяца на подножном корму! Он следы чтет, как ты кутак ненькаешь! А нам следует все ж таки держать наезд по дороге!

Князь Гарусов, останавливая ссору между своими, выпалил в белый свет тюркскую противубожью брань. Народ затих и погнал лошадей повдоль старинной дороги. Через версту на ней стали видны свежие следы подков керуленской ковки.

Стало ясно, что шайка Агалака спускалась на пойму тырбанить слам{9}, заодно и запутать следы.

Да спутать не сумела. Беглецов Агалака настигли как раз к концу следующего дня. Они готовились к переправе через реку Ишим, впадавшую в Иртыш, когда увидели, что на них вышли шесть всадников.

На месте слияния рек тоже стоял казачий хутор. Он еще дымился оставшимися головешками.

— Ну, — спросил есаула Олейникова Егер, — и где твой молодец, что послан за подмогой? Учти, у меня один пистоль за пазухой. Да два пистоля у князя. А более у нас огненного боя нет!

Есаул на подначку ничего не ответил. Он, привстав в стременах, разглядывал стрелку двух рек. Потом шикнул на лошадь и встал ногами на седло. Лошадь покорно замерла. С такой высоты есаул Олейников сумел нечто доброе увидать.

— А ну, пошли назад, — расшеперив ноги и, упав обратно в седло, предложил есаул. — Молодые найманы в часе хода отсель. На стрелке Иртыша с Ишимом. Их сигнал дымом — мне был виден. Да и казаки с этих хуторов не убиты, а затаились в пойме. Тоже дымком сигналят. Человек, думаю, десять.

— Обозначить паническое отступление! — крикнул Гарусов и первый повернул лошадь в обратную сторону.

Агалак, увидев сигнальные дымы в двух местах приречья, сообразил, что надо поначалу вырезать малый отряд. Потом уходить вверх по Ишиму до первого брода, чтобы, сделав крюк, вернуться на прииртышскую пойму. В ней легко прокормиться и затеряться. Посему он отдал старым кощиям, ушедшим с ним, приказ — идти в обрат, за малым отрядом.

Через версту князь Андрей сделал знак — остановить отступление.

Тридцать джунгар, чующих себя уже в спасительном угоне, приближались, зверски воя.

Есаул забайкальцев Олейников, вынувши шашку, обыденно сказал князю:

— За сто шагов конского скока начнут бить нас стрелами. Каждый пустит по три стрелы. Опосля — воспробуют поднять нас на пики. Потом кто из нас жив останется — будет зарублен саблей. Старый прием боя.

— Не скрипи про смерть, — обозлился Егер, — пропой про жизнь.

— А что тут петь? — удивился бывалый налетчик. — Всё решит наш встречный наскок. Когда стрелы полетят — нам надоть лететь им навстречу А далее — как душа попросит.

Джунгарские стрелы полетели.

— Сабли — веером, косым ходом — марш! — скомандовал есаул, и четыре казака, ухватив сабли за темляки, почали бешено вертеть ими перед собой, будто щитами отбивая стрелы. А сами по косой линии, справа влево, почти боком, сходились с атакующим отрядом предателей.

Те покинули луки и выставили копья. Артем Владимирыч, забывшись, наблюдал за скоротечной сшибкой. Забайкальцы, упасенные хитрым приемом от стрел, по косой же линии скока стали рубить джунгарские пики напрочь. И, ворвавшись на бешеном ходу в строй кощиев, человек пять завалили махом.

— Барин! — строго сказал Егер. — Стой здесь! А я побегу Агалака выручать. Зарежут его — тебе будет убыток.

Егер, подскочив на своем высоком жеребце к кучной рубке, пальнул из пистоля в ближайшего кощия, пустой пистоль кинул в лицо другому и, отмахнув кистенем, начал крошить головы.

Агалаковские конники стали пятиться. Из приречной долины, снизу и очень близко, донесся дикий взвизг. Крича между взвизгами: «Дон, Дон», тем криком показывая, что прут свои, на приречную дорогу выскочили восемь пеших казаков сожженного стана. Они встряли в схватку зверски, без правил. Скользнув по траве коленками, потерпевшие казаки секли ноги и животы джунгарских коней. Теперь заверещали агалаковцы.

Справа от Ишима показался отряд преданных Акмурзе молодых найманов. Они лихо перекрыли предателям путь в степь.

Туда ринулись десяток агалаковцев и все полегли. Положив рядом с собой десяток своих же родичей.

Князь Артем, не укладывая сабли в ножны, подъехал к резне. Из тридцати бежавших с Агалаком предателей, кроме самого Агалака — его сторожил Егер, — в живых осталось четверо бегунов.

Забайкальцы отделались порезами и сидели на конях крепко. Двое казаков из погромленной станицы умирали. Остальные ловили чужих коней и собирали оружие.

Есаул Олейников, укутывая левую окровавленную руку, окликнул князя. Тот мотнул головой в сторону молодого внука Акмурзы — Байгала.

Байгал заорал гортанные монгольские слова. Четверых пленников поставили на колени перед его конем. Внук Акмурзы соскочил с лошади и за четыре шага снес дедовской саблей четыре повинные головы.

— Молодец! — похвалил его Егер и стал толкать ко князю Агалака.

Тот скалил окровавленные зубы и болтал правой, перерубленной рукой.

Артем Владимирыч наклонился с коня к плененному предателю, вчерашнему доброму дружиннику:

— О чем хотел говорить с иноземцем? — тягуче спросил он.

Агалак вместо ответа затянул молитву. Молитва, удивился Артем Владимирыч, была латинская.

— Ты его отдай мне, княже, — дернув плечом, попросил Егер, — а сам хавай отводи людей на ночлег. На казачьем хуторе угольев еще полно — надо бы костры запалить, мясо пожарить. Жрать охота — спасу нет!

Князь сунул саблю в ножны, махнул рукой уже спешившимся конникам, опростал седло сам и повел коня к бывшему казацкому хутору.

Сзади тонко, по-заячьи, в опытных руках Егера — смертно — заверещал Агалак.

Князь не стал оборачиваться.

Глава 15

Вышли, слава Богу, на долгий путь.

Выручили дощаники купца Бредова и его же баржа, на коей перевезли на ту сторону Оби, с места, что будет повыше Тобольска, тяжелые вагенбурги ученого посланника, четыре десятка лошадей да все походные припасы.

Переправа заняла пять ден, и на мая первого числа экспедиция тронулась по реке Оби вверх, как указал Джузеппе Полоччио.

Вышли бы на неделю раньше, да задержку дал каприз Полоччио. Ученого, находящегося под приглядом самой российской Императрицы, русские рекруты за длинный нос прозвали Вороном. Ворон и задержал троганье с места. Он непременно желал ехать в вагенбургах.

Ладно. Тяжелые, окованные железом повозки поставили на каретные колеса, приладив в запас на крышу зимние полозья. Однако киргизские лошади, привыкшие к самоходу, никак не желали идти шестерней. Грызлись и собачились в сложной упряжи.

Ученый посланник кривил губы, осматривая киргизских коней в беспутном деле, и шел к себе пить вино.

Это дело поправил старовер Калистрат Хлынов. Он услал своих парней в ближний кержацкий скит, и оттуда пригнали двадцать коней русской крови. Те послушно выстраивались и цугом, и гусем и шли ходко.

Ученый посланник хлопал в ладоши от удовольствия удобной езды, а Егер прилюдно матерился на иудея Гурю. На Полоччио ругаться было нельзя, железные же повозки злых словес не понимали, вот и доставалось Гуре:

— Русские кони, блудомор ты галилейский, тянут в три раза сильнее киргизских. Так ведь и жрать им подавай в три раза больше! Сосчитай сам, цифра ходячая. Разор нам будет от пропитания коней для этих «сундуков»! Давай, бросай «сундуки», ехай на повозках, яко все люди!

Гуря только улыбался и теребил пейсы. Он ехал во втором вагенбурге вместе с поверенным человеком Гербергова — полковником Фогтовым. В первом железном «сундуке» ехали Полоччио и Гербергов. Вагенбурги имели удобные приспособления — и стол, и сиденья. На ночь мягкие сиденья становились кроватями. Железные ставни скрывали остекленные окна, на крышах «сундуков» открывались люки для притока свежего воздуха. А внутри можно было затеплить печку. Удоба — ничего не скажешь. Были там еще и разные тайники, а тяжелая занавесь скрывала ночную посудину в углу огромной повозки. Посудина та, опять же, имела педальную хитрость — рычаг, коим все отринутое из организма выпадало на волю.

***

Благословясь, прошли пять верст от переправы, город был еще виден, и, согласно обычаю, князь Гарусов скомандовал привал.

Джузеппе Полоччио остановкой возмутился, выскочил из сундука на колесах и кинулся было ко князю, размахивая тростью.

И сам же остановился.

Русские строили привал без обычного смеха, матерности, толкотни и богохульства. Лица их светились и суровели одновременно.

Поспешивший за Полоччио Гербертов сказал на ухо ученому посланнику:

— Обычай. Древний.

— Как понимать?

— Последняя черта. Отсюда еще можно съездить в город, ежелив что забыл. Здесь можно начальнику сообщить про себя худое и вернуться в город совсем. Бывает, у кого вражда меж собой, здесь ее прекращают. Мирно или по смерть. Ну а дальше — увидите сами.

Гербергов поманил за собой Фогтова и пошел к переду колонны.

Артем Владимирыч неспешно ходил возле передовых повозок. Забот — полон рот. Он успел с утра послать гонца встречь киргизам, с велением поспешать с гоном заказанных князем коней.

Две сотни телег с припасом еще оставались у переправы под приглядом Калистрата Хлынова и его молодцов. Да губернатор дал для того караула двадцать казаков, сняв их с линии. Охранять императрицыно добро стоимостью во многие тысячи рублей до троганья от реки полагалось государеву наместнику.

Здоровенный Олекса подвернул две телеги так, что они сошлись задками, водрузил на походное место походный же иконостас. Служкой при нем крутился Егер, одномоментно зажигая угли в кадиле, наливая елея в чашу, нежно поправляя стихирь на плечах Олексы.

— Стройся! — неожиданно заорал в голос Егер своему рекрутскому воинству. — Роту давать!

Над временным табором стихло. Рекруты, уже ученые повиновению, встали в три ряда, аккурат перед иконостасом.

Князь Гарусов поспешно скинул ношеный и рваный мундир майора артиллерии, в коем избывал повседневность, и надел новенький генеральский мундир, в честь того чина, коим наградила его Императрица.

Полоччио прищурил глаза. Фогтов немедленно вытянулся во фрунт перед внезапным генералом и стал рукой держать честь. Гербергов, видя явное беспокойство ученого посланника, пояснил ему на латыни:

— То был мой совет майору — сменить мундир. Иначе дисциплину нам не удержать, — кашлянул и добавил толику лжи: — Гарусов сам генеральский мундир надел, сам и ответит за безрескриптное повышение в чине.

Полоччио понял. Русские люди, предупреждали его в тайной иезуитской школе, любят ставить себя выше, чем есть. И от того бывают больно наказаны русскими же. Холодок страха, что покатился от затылка на поясницу, у Полоччио угас. Он надменно закинул голову и стал смотреть.

Князь Гарусов медленно поднялся в стремя, медленно перекинулся в седло и тронулся на строй рекрутов.

Некоторые из молодых истово закрестились.

Пятеро забайкальцев, надевши свои праздничные одежи, взяли князя в полукруг, обнажив сабли. Акмурза, еще не наладивший жизненные силы, будучи в полуобморочном состоянии, все же сел в седло. Его поддерживал внук — Байгал. Остаток джунгарских боевых сил — сорок молодых конников — полукругом встали позади забайкальцев.

Акмурза поставил лошадь на шаг впереди своих людей и при первом слове князя снял шапку. Джунгары махом повторили жест своего военачальника.

— Именем Императрицы нашей, Екатерины Алексеевны, — проорал князь, глуша последние шепотки, — требую дать мне роту — древним русским обычаем! Та рота — есть клятва на посмертное служение Богу, Императрице и Отечеству нашему!

Немедленно монах Олекса затянул страшным басом молитву «Во защиту русского воинства, на походе и в битве».

Две сотни рекрутов повалились на колени. Князь шагом ехал по- вдоль коленопреклоненного строя.

Забайкальские казаки спешились, стали на одно колено и обнажили головы. Джунгары остались в седлах.

Князь ехал, жестко держа узду коня, начавшего подрагивать от множества резких людских движений.

Князь думал. Бумагу с воинской клятвой он получил еще у губернатора, и она лежала в кармане нового мундира. Но не на воинское дело, по уму подумать, шли эти люди. Может, и предстоит война, да только не явная. И грешно, наверное, вязать людей воинской клятвой, если им предстоит подчинение чужаку, заехавшему на эти земли совсем не с добром. Совсем, совсем не с добром. И не на добрые дела, может статься, придется выходить на бой по его указу.

Почти проехав строй, князь услышал, что Олекса закончил обережную молитву. Вздыбив коня, князь бешено заорал:

— Клянусь!

— Клянусь! — диким ором отозвались люди.

Орал Егер, орали джунгары на своем языке. Фогтов — по-голландски, со страху. Гербергов часто крестился.

Джузеппе Полоччио круто повернулся и закрылся в своем вагенбурге. Прямо из латунного кувшина сделал пять больших глотков вина. По телу прошла испарина.

Так худо игрок и авантюрист Колонелло себя никогда не чувствовал. Страшно и до обморока муторно. Ученому посланнику Полоччио, теперь сидевшему в нем, пришлось не лучше. «Дикий обычай, — шепотом успокаивал он себя, — дикий обычай, дикие люди. Окромсаю… Время придет…»

— Теперь всем — обедать, — услышал во внезапной тишине Джузеппе Полоччио голос ссыльного майора. — К обеду и ужину всем по штофу водки. Завтра же, кто будет застигнут пьяным, получит приказ на лишение живота. Смотреть на чины и ранги — не буду.

В дверь вагенбурга стукнуло.

— Да, я здесь, — отозвался, собрав силы, Полоччио.

— Завтра же, кто будет застигнут пьяным или выпившим, — глухо проговорил сквозь железо вагенбурга князь Гарусов, — будет лишен живота. По моему приказу и согласно древним обычаям моей страны.

По бешеному конскому топоту Полоччио понял, что объявитель чудной дури про вино отъехал.

Пол вагенбурга имел второе дно, набитое соломой для охранения тепла. А в соломе лежали, в мягкости и неге, дюжина бутылей густого венгерского вина на десять ведер в общем розливе.

Прислушиваясь к скоку майорского коня, Полоччио попытался растянуть губы в усмешке.

Не получилось.

***

Ранним утром в русский табор прискакал гонец, что ездил к киргизам. За ним неспешно трусили на тощих лошаденках три седобородых старца с узкими глазами.

Отбраковать для обоза коней из пригнанных стариками пяти косяков князь поручил забайкальцам и джунгарам. Те больше мерекали в местных конях.

Егер лежал под своей повозкой и головы не поднимал. Князь, снова надевший старый майорский мундир, намерился было потрепать за шкирку налакавшегося вчерась адъютанта, но его удержал Олекса.

— Я заместо него пробегусь, князь, — смиренно сообщил свое желание Олекса.

Артем Владимирыч пошевелил носком сапога Егера, услышал мычание и пошел по лагерю. Люди валялись кто где. Но головы рубить пока было рано. Сзади, услышал Артем Владимирыч, скрипнул ставень «сундука» ученого посланника. Тот тоже обозревал результат вчерашней гульбы. Хмыкал.

Олекса, заметил князь, подхватил два ведра воды и принялся причащать холодной водой рекрутов, клятвой поверстанных{10} вчера в полные солдаты.

Теперь Артему Владимирычу оставалось только нагайкой подгонять поверстанных солдат в сторону переправы. Там предстояло спешным порядком загрузить двести повозок разным грузом и оттуда гнать их, уже не останавливаясь на нынешнем таборе, до следующего привала.

— Там при телегах пройметесь! Бегом! — командовал князь солдатам.

К нему подъехали забайкальский есаул Олейников и трое старых киргизов, пригнавших лошадей.

— Так, — сообщил Олейников, — три сотни коней берем. До устья реки Бии, куда указано следовать, они протянут. Дальше будет видимо. Просят по три рубля за лошадь. Много, дорого. Это цена русских, закаменских лошадей.

Князь посмотрел на киргизов. Купить коней по ими же объявленной цене — себя уронить. Да и по линии движения пойдет дурная весть о дурных деньгах в экспедиции. Ночью потом не поспишь — пойдет сплошная барымта.

Заметил краем глаза, что Олекса сумел отлить Егера водой.

— Беги, суена мать, за своими солдатами! — крикнул Егеру князь. — Да смотри, собери там все до гвоздика!

Егер поискал глазами своего коня, не нашел, махнул рукой и побежал повдоль реки за пять верст к тобольской переправе.

С другой стороны, помышлял Артем Владимирыч, сходя с коня и направляясь к аксакалам, под угрозой силы негоже творить покупки. В следующий раз хоть тыщщу верст скачи по степи, ни лошади не найдешь, ни инородца, хоть малого, хоть старого.

Деньги на животное тягло — тысяча рублей серебром, специально отложенные, — лежали в пяти кожаных кисеях в «сундуке» ученого посланника, при Гербергове.

— Стучи в «сундук», — сказал есаулу Артем Владимирыч, — забери деньги.

Есаул понятливо кивнул, и лениво поехал к переднему вагенбургу.

Князь, подойдя пешим к сидевшим на лошадях аксакалам, оказал невиданное для них уважение. Путаясь в халатах, старики разом послезали с деревянных седел, корча поясницу и кривя ноги. Князь первым же и сел на молодую травку, подсупонив под себя ноги. Киргизы сели напротив.

Разговор пошел на тюркском языке и быстро закончился. Князь предложил за триста коней по два с полтиной рубля за голову. Но еще сто рублей давал вперед, «на слово» — за сто пудов ячменного зерна. Через два месяца то зерно киргизцы должны были доставить к месту, где Бия впадает в Обь.

Сии условия — стоимость коней и оплата зерна вперед для киргизцев, если вести торг меж собой, имели обыденную меру. Но за будущий ячмень русским баскармой давалась трехкратная цена! Что означало сытую весну всему роду, явную возможность купить у более ленивых юртовщиков триста баранов! А это — уже и сытое лето, и даже приработок в серебряной теньге!

Степняки понимали, конечно, что их так, оборотом, подкупают и на другие дела. Например — не грабить русского обоза. Однако прокопченные лица не выразили ни удивления, ни протеста. Надо было жить, а урусов нынче окрест стало много. Очень много. И часто — они при оружии.

Подъехал есаул Олейников, скинул меж сидящих пять кожаных мешочков, приятно звякнувших. В мешочках лежало по двести серебряных рублей.

— Считать? — спросил князь аксакала, сидевшего посередине своих.

Тот, не моргая, покачал головой:

— Джок.

Князь все же развязал суровый шнурок. Есаул подсуетился и немедля развернул перед сидящими свою дорожную кошму. Артем Владимирыч высыпал на кошму из кисы увесистые серебряные кружочки. Быстро отталкивая в сторону киргизцев из кучи серебра по десять монет, князь понял, что считать они не умеют. Вот же непотребность!

Пока левый юртовщик сгребал деньги и клал возле себя, князь пересчитал второй мешок, третий и почал считать четвертый.

— За коней, — пояснил он. — Здесь шестьсот рублей. Еще сто пятьдесят сейчас сочту.

Аксакалы согласно кивнули, снова отгребли серебро в свою сторону.

Князь встряхнул четвертый мешочек. Отсчитывая оттуда сто пятьдесят рублей, к уже высыпанным шести сотням, князь заметил, что в кисе нехватка. Рублей восьмидесяти. Пришлось развязать и пятый мешок, чтобы без промаха рассчитаться.

Рассчитался, в душе пугаясь пропаже денег.

Отсчитанную последнюю сотню рублей — за ячмень — старший из аксакалов завернул в свой пояс, но пояс не надевал.

Князь поднял глаза.

Есаул Олейников нарочно достал из-под епанчи свой нательный крест и постукивал по нему пальцем.

Понятно.

Князь снял свой нательный литого золота крест и положил крыж на кожаные мешочки с серебром и пояс старика.

Перекрестился:

— Богом своим клянусь, что счет деньгам — правильный.

Киргизы разом провели обеими ладонями по бородам, плюнули на три стороны, поднялись и стали готовить коней к отъезду. Старший обернулся, сказал как бы смехом:

— Однако, баскарма, ты не спросил — где искать наш род… Мало ли чего может произойти на земле до зимы! Как тогда свой ячмень найдешь? Говорю тебе сам — мы морьи из народа маньягир, зимовка наша в пределах Мунгалии, там, где место зовут — У к Ок. А летовка наша — к востоку от аулов Варна. Легко отыскать, однако.

Князь про себя ругнулся. Опять оплошал! Ему, русскому, так легко намекнули, что он — дурак! Но надо же и ответить аксакалу!

— Знаю, вижу, — с ленцой отозвался князь по-русски. — Ты халат запахиваешь встречь солнцу, а конь твой носит налобник из металла темиролва. Древней работы тот налобник, и это — голова асийского зверя именем Грифон. Его, точно ты сказал, — имеют право носить только племена земли У к Ок — Трех Стрел, что кочуют у границ Мунгалии. Ну а подковы на твоем коне — керуленской работы, но посажены на копыто русским гвоздем барнаульских коновалов. Найду вас быстро!

— Шайтан бекши! — взвизгнул один из стариков и, не сев на лошадь, побежал от чертовой проницательности русского человека. Оставшиеся киргизы тихо повели своих коней за убежавшим. В их тороках покойно позвякивало русское серебро.

Джунгары взяли купленный конский косяк в полукруг, гортанно взвизгивая, погнали животных к переправе у Тобольска.

Красиво шли кони, резво и размашисто.

Эх, жизнь! Сильна она, жизнь!

Князь дополна груди вздохнул пыльного воздуха, наполненного едкой конской выработкой, сладковатой горечью жестких трав, угаром угольев от вяло тлеющих кострищ. Сильна перед человеком жизнь, и жить — надо!

— Олейников, — не повышая голоса, сообщил князь, пересчитав остаток серебра в пятой кисе, — денег не хватает в четвертой кисе. У кого брал?

— Ворон… ученый немчин давал кисы… Александр Александрович Гербертов изволят спать.

— А часом, ты не унюхал…

— Есть, Ваше сиятельство, — переступив ногами, сообщил есаул Олейников, — разит из «сундука», как из кружальной бочки… Так ты тем охальникам башки разве снесешь?

— Это — будем посмотреть. Гербергова мне разбуди и пусть сюда идет.

***

Через малое время перед сидящим с поджатыми накосяк ногами князем стоял Гербертов. От него свеже несло вином. Князь, отвернувшись, матерно выругал особого посланника Императрицы.

Из путаных, пьяных, да в присутствии есаула объяснений Александра Александровича стало ясно, что Джузеппе Полоччио вчерась обыграл его в карты и пришлось особенному посланцу Императрицы, дабы не ронять чести, заимствовать толику серебра — 85 рублей из походной казны для расчета по чести. Что будет возмещено.

— При возврате экспедиции в Тобольск, — чутка помедлив, досказал Гербертов.

— А возвращать некому будет, — намеренно и весело подмигнув есаулу, рассмеялся князь. — По древнему обычаю воинского похода, сегодня перед походной колонной я тебе башку срублю… Я всех же принародно предупреждал, твое превосходительство, о запрете пьянства на походе! Иди, готовься.

— Шею умой, — грубо добавил есаул Олейников. — Мне тебя придется сполнять. Противно же… по грязной-то шее… окропленной в церкви саблей… Как по бабам шлындать, так, поди, все части тела себе обмываешь. А как с Богом встречаться — и так сойдет! Тьфу!

Гербергов, чуя звон в ушах, подседая в коленках, по кривой пошел к вагенбургу. Услышал вослед голос князя:

— Жаль, иноземец нагло пьет при нас. Жаль и того, что ему голову рубить никак невместно. Но опосля похода обязательно накажу его по древнему русскому наказу. И пусть он об этом знает!

Гербергов прислонился холодным лбом к металлической двери повозки. Открыть дверь силы не хватило. Он так и припал на колени.

К обеду в стане послышались дальние выкрики и понукания. Походный обоз, загруженный у переправы, потянулся мимо потухших костров стана.

Передней повозкой правил Егер. Он при виде князя, есаула с обнаженной саблей и стоящего на коленях Гербергова заорал было: «Тпру-у-у!»

Артем Владимирыч погрозил Егеру плеткой. Егер понятливо стеганул свою лошадь, поддал ходу, поднялся с передка и отдал князю честь.

Ехавшие за ним стали тоже подниматься с передков телеги и чествовать Артема Владимирыча.

Гербергов, стоя на коленях, одревенел телом. Всех чувствований в нем было — звон по телу да звон в ушах. Где-то в груди прижалась мысль, что Джузеппе Полоччио спасет его… отобьет у проклятого майора. Да счастливой мыслишкой скакал тот факт, что шею утром он все же помыл. Ошибся клятый казак!.. И все, покудова…

Обоз промчался. Князь Гарусов ждал, не командовал есаулу.

Но Полоччио не показывался из «сундука».

Он лежал там на походной кровати, ждал хрустящего удара сабли и звука лопнувшего пузыря. Когда голова отделяется от тела и наружу вылетает ком крови, так слышно — будто пузырь лопнул.

Если Полоччио пальцем не шевелит — значит, понял Артем Владимирыч, истинная цена Гербергову в этом походе окончательно установлена.

Как было перед тем уговорено, молодой урядник, из забайкальцев, подтянул к ногам есаула Олейникова старого барана белой шерсти.

— Купил за полтинник медью, — сообщил про барана молодой есаул.

Есаул коротко свистнул и ударил животное саблей. Безголовый баран крутанулся в руках урядника, обдав тёплой липкой кровью голову и обнаженную грудь Гербергова.

Есаул пошел с урядником прочь от крови, на ходу протирая клинок пучком травы.

Гербергов и князь остались вдвоем.

— Теперь понял, Ваше высокородие, цену свою? Понял, спрашиваю? Второй раз тебя от смерти спасаю, третьего — не будет. Берегись теперь Акмурзы и меня.

— Барана белого… зачем?.. Барана белого?.. — просипел обмякший Гербергов.

— Обычай али не кумекаешь? Оценен сей старый баран в полтину медью. Как будто жизнь твоя оценена. Али не знал сего обычая, Александр Александрович? Теперь… всегда носи с собой полтину, либо… кажинный день шею свою умывай…

Гербергов тяжко поднялся с колен. Платком пытался вытереть животную кровь с лица.

Сзади них в вагенбурге тонко скрипнуло окно.

— … Либо будешь мне докладывать каждый шаг этого иноземца. Каждый шаг, каждую бумажку! Как ты письма ко мне, от родителей да от невесты прочел и кому-то доложил… сволочь!

Жестко ударяя себя плеткой по сапогам, князь пошел прочь от остывающего тела старого белого барана.

Полоччио молчал там, за катаным железным листом вагенбурга. Отчего не взъярился на князя, не заступился за Гербергова — ученый посланник и сам не знал.

— Артем Владимирыч! — послышался знакомый, басовный голосище. — И я примчал проститься!

Догоняя обоз, по приречному склону принесся на легкой пролетке кержак Калистрат Хлынов. Он сутки томился на перевозе, ожидая, пока в таборе у последней черты покончат нововерные церковные обряды.

Калистрат сам правил, сидя кучером. На кожаном сиденье пролетки среди малых пожитков разместились два бородатых старца.

Князь обнял Хлынова.

— Уже пошли, — буднично сообщил староверу Артем Владимирыч. — Прощевай, Калистрат. Кланяйся от меня Настасье Старой.

— Уж это — обязательно! Откланяюсь, княже!

Тут же, оглянувшись, Хлынов потихоньку отодвинул князя от потока телег.

— Разреши мне дать тебе последний совет. Не столько совет, сколько — советчиков. Вон, в пролетке сидят. Возьми в строй стариков — не пожалеешь, князь!

Артем Владимирыч с ужасом глянул на старовера:

— Своих начетчиков мне суешь? Почто?

— Охолонись, князюшка! Не начетчики это, а люди, до твоей заботы наиважнейшие! Вон тот, что лицом полон, это — Баальник. Он не раз бывал в таковских набегах на инородческие земли. Дело сие знает практично и может от беды уберечь. А второй — ох, второй! Он — Вещун! Хоть он и худ, а жилист, что твой Егер. Сказки станет баять, притчи древние. Летние ночи, они тягучи, обязательно балакирь нужон!

— Так ведь стариков ты мне даешь! — возмутился князь. — Им же назад возвернуться милости Божьей может не достаться!

— Они в разуме, князь, — другим голосом сказал Хлынов. — Им по жизни терять нечего и некого. За тебя идут, за дело твое.

Князь переступил, чтобы из-за Хлынова глянуть на Вещуна и Баальника. Все сказано старовером правильно. Тут подлога нет. И Баальник его войску ныне нужен, и Вещун. Это — древнее правило похода, как же он сам, князь, о том не домыслил?

— А я им за свой кошт две повозки даю, провиант и одежу, — уже шепотом заговорил Хлынов. — Коней только дать не могу, да ты от двух коней не обеднеешь, чай…

— Добро, — согласился Артем Владимирыч, поражаясь пронзительности взгляда, каким глядел на него Вещун. — Спасибо и прощай! Свидимся — я тебя, Калистрат, от благодарности Императорской не отодвину!

Калистрат Хлынов открыто наложил на себя крест двумя перстами:

— Той благодарности мне и даром не надо. А от тебя, князь, что в левом сапоге дашь, то и приму. Хоть бы и медный алтын!

Умен, но и хитроват был старовер Хлынов! По древнему русскому обычаю — через левый сапог — можно было и деньги предать… и рабов че. шдинских, и даже — землю. В размере целой страны с народцем!

Князь хохотнул, притопнул своим левым сапогом и повернулся от старовера. Дела ждали.

Князь не видел, направляясь к своей лошади, как Вещун погрозил Хлынову сухим и длинным пальцем. Старовер крякнул, засуетился и стал за узду поворачивать пролетку к двум полным возам, пока стоящим без лошадей.

Баальником забайкальские кержацкие верховники велели Калистрату Хлынову поставить бывшего каторжанина, исходившего Сибирь с темными ватагами от Урала до Байкала и под конец жизни без сумления уверовавшего в Бога по обычаю старой веры.

Им, верховникам всей сибирской старой веры, было уже доподлинно известно, что небывалый доселе поход в Закаменную землю затеян иноземным человецем ради денег. Чтобы опосля на вырученные в земле Сибирской деньги внедрить в Сибири же подлую ромейскую веру! В кою намерился поверстать всех сибиряков Папа Римский, главноначальник над Вавилонской блудницей, как о том в пяти первых и самых правильных книгах Библии уже писано!

— Нашим же салом, да по нашим мусалам! — разошлись обычно тихие бородачи.

— Куй ему окоротим, этому казуиту подлому! — окончательно решил приговор всесибирского кержацкого собора. — Баальника сюда приглашаем! Он им покажет, как мертвяки оживают в древних могилах!

— Да понюхать даст — чем мертвое золото пахнет!

— Старики! Старики! — пытался утихомирить собор старый волхв, — старики! Не о том мерекаете!

Притихли. Волхв сейчас как правду скажет! Как истину сыпанет!

— По заимкам да по урманам надобно теперь же собирать молодых… кто звериной крови уже отведал! А значит, и человечьей не отпужнется! Сами укорот дадим охальному иноземцу! Князя в тое дело мешать негоже! Он нам еще важен по делам станет!

— Так не решаем! — строго и тихо молвил самый старый из заседальщиков — протопоп. — Крови нам не надо. Чем другим помочь князю Гарусову, истинному сурскому блюстителю обычаев и традиций, поможем. И верная ему помощь станет — Баальник!

— И Вещун. Его не забывай! — донеслось из темного угла скита, затерянного в буреломах.

Второе имя все решило. Споры мигом кончились. Старый предстоятель древлянской веры наложил на всех древний, еще во второй Москве — в Дамаске — кованый крыж.

И белобородые тихо растеклись среди вековых кедрачей.

***

Баальника быстренько нашли, в скорую дорогу перекрестили, намекнули — куда идти. И он пошел.

А Вещун появился в доме старовера Хлынова сам.

Три дня назад постучал поздней ночью по воротам, свирепые волкодавы разорвали ночную тишь лаем и тут же заскулили тонким подвзвизгом. Калистрат еще накидывал, шепча яробу, кожух на плечи, а стучавший уже вошел в избу, будто патриарх. Коротко поклонился Настасье Старой, повернул сухой, бородатый лик навстречь злому Хлынову и сказал тихим, но звучным голосом:

— Будь по здорову, хозяин! Кажи благому страннику лик Девы с младенцем, что сработан Дмитрием Серебряником во граде Дамаскин!

Хлынов мог — племянники его спали рядом, в клети — выкинуть на улицу наглеца, не положившего крест на иконы при входе. Но только засипел горлом и обмяк.

Он в Сибири был един, кто хранил покой свидетельства православной древлянской веры — икону серебряного литья, на коей щитоносная Матерь с грозным ликом воительницы держала в одной руке копье, а на другой — младенца — Владыку Мира — рогатенького Ваала.

— А ты, калика… — проговорил, сглотнув, Хлынов, — тоже… предъяви…

Но Настасья Старая уже пала на колени, чтобы целовать правую руку пришлеца. Она в свете лампады успела заметить на пальце перстень темного серебра с крылатым знаком Надсмотрщиков.

Хлынов подошел к целованию перстня, без преклонения колен. Это было показателем большой важности его древлянского служения.

После целования перстня, откинув крышку напольного сундука и подняв в нем вторую, ложную боковую стенку, Хлынов вынул на свет тяжелое квадратное литье видом парсуны и величиной с самоварный поднос. Тяжесть литейной работы была не в серебре. Икона содержала, кроме серебра, половинную примесь самых божественных металлов — золота и платины.

И лита была тем Дмитрием Серебряником, что служил своим мастерством древней вере четыре на тысячу лет назад во граде, кой ноне зовется Дамаск. А много ранее — именем был Москва.

***

Отец Ассурий пришел из Петербурга в Тобольск, дабы под именем Вещун пройти путь, начертанный князю Артему.

Пришел — так надо говорить. На самом деле его везли по «зеленой тропе» кержаков особым гоном, позволяющим по северному тайному проходу через горы Аль Ур попасть за тридцать ден от пристанища Ваала у моря Баалтик до последнего стана Владыки Неба — озера Баалкара.

Тупые люди зовут это священное озеро — Байкал, но Бог тупых прощает.

Глава 16

Когда бугровщики поднялись по Оби на двести верст и стало чувствительно, что ход незаметно глазу, но идет в гору, ученый посланник Полоччио учтиво попросил Гербергова пересесть на время во второй вагенбург, к Фогтову и Гуре.

— Надо кишечник почистить, — без смущения в голосе объяснил сию оказию Полоччио, — уже не можно привала дожидать.

Гербертов понял, что ему теперь, после демонстративной бараньей казни, прямо указывают — не совать нос в дела секретные. Откинул щеколду двери и на ходу выпрыгнул из «сундука».

— Гурю ко мне! — успел услышать вдогон Александр Александрович.

***

Александр Александрович, ожидая подхода второго «сундука», задумался. Как пошли походом, почуял он всей кожей, что ему не по пути шлындать между авантюристом и ярым русским служакой. Он сто раз ругал себя за согласие, данное Императрице Екатерине поспешествовать государственной над обе князя Тару сова.

А ведь он, Гербертов, еще двадцать ден назад мог бы и возвернуться с летним обозом в Петербург. Сидел бы через пару месяцев тряского пути в уютном голландском клубе на Васильевском острове, курил бы табак с английскими да датскими купцами да подталкивал их к покупке русских антиков из своего магазина.

В столице империи он, Гербертов, стоял во второй линии приближенных Двора, вечерами с удовольствием носил мундир тайного советника.

А сегодня он, Гербертов, кто? Слуга итальянца, вознамерившегося провести глубокую разведку неведомой страны? Али наперсник его по карточной игре, в коей уже проиграл от скуки пути более двух тысяч рублей?

Или теперь, после «белого барана», тайный наушник и шпион князя Гарусова? Впрочем, неведомо еще — князя ли в будущем, или все же — висельника? Может, все же постараться, чтобы — висельника?

Опасно. Ох и опасно. Да что делать — сам виноват!

В тот раз, вернувшись в вагенбург после позорной казни, от которой его, Гербергова, подло и трусливо не спас ученый посланник, Гербертов расплакался.

Полоччио тогда не удержался и надавал пощечин особенному человеку Императрицы. После пощечин заставил выпить русской водки и долго расспрашивал — чего от Гербергова добивался майор Гарусов.

Узнавши, что доносов на него, на Полоччио, много смеялся. Еще более смеялся, когда Гербертов передал ему угрозу князя расправиться с Джузеппе Полоччио согласно русскому древнему наказу.

— Рычащий лев — не нападает, — смеясь, отвел угрозу князя Полоччио.

Только вот показалось Александру Александровичу, что в смехе ученого посланника проскочила легкая трещинка страха.

Второй вагенбург приблизился. Возчик притормозил шестерку коней. Металлическая дверь со скрипом отворилась.

— Гуря, — ненавидя себя и свой неясный голос, сказал Гербертов^ — беги к ученому посланнику. Кличет.

Гуря выскочил, придерживая рукой черную, нелепую в этих местах шляпу. Так и побежал догонять первый вагенбург с рукой на макушке шляпы.

Гербертов сел в «сундук» напротив Фогтова. Тяжелая повозка заколыхалась, набирая ход.

Глаза у Фогтова, хоть и было позднее утро, заплыли. Внизу глаз обозначились темные мешочки. Постель с походной скамьи Фогтов не убрал, и от нее несло прелым телом.

— Налей мне, — без экивоков приказал Гербертов.

Фогтов несуетно, вяло сунул руку под скамью, достал бутыль в четверть ведра. На треть бутыль была уже порожней.

Гербертов выпил полную солдатскую кружку сладкого тягучего вина. Выпил и подставил кружку снова под горлышко бутыли. Фогтов еще раз налил темную жидкость. Не поднося кружки ко рту, Гербертов сказал:

— Скучаю я здесь. Да и голова стала болеть. Вода, что ли, другая в реке? Гуря вино пьет?

Фогтов зажал бутыль меж ног. Подумал.

— Да ты пей, пей, — неожиданно солгал единокровцу Гербертов, — иностранцев запрет на питие не касается.

— Не пьет иудей, — неожиданно признался Фогтов, — а меня совращает. И так ловко, подлец, совращает, будто фокусом берет. Пью — куда денешься? Тоже, видать, со скуки…

Когда Гербертов покинул вагенбург, Полоччио достал из тайника на подволоке крыши карту. На той карте имелась синяя линия реки, кою только что бродом миновал обоз. Полоччио на этом участке пути ориентировался по рекам, что стекали в Обь с Востока.

Ученый посланник достал лупу и пригляделся к тонким линиям на портулане. Выходило по ним, что отмеченная им река стекала с восточных возвышенностей, у подошвы коих во древние времена составления карты стояли города. Вот они, города, помечены то квадратом малым, а иной — кружочком. Кружочков имелось на карте мало, больше было квадратиков. Отчего, почему? Мудрили, видать, древние, рисовали города криптой.

С тем — ладно. Главное — где города, там люди. Где люди — там могилы.

Полоччио подсунул карту на место и дернул за шнурок. Колокольчик над ухом кучера, управлявшего цугом запряженных лошадей, резко звякнул. Кучер начал тянуть разом три пары вожжей, матерясь тонким голосом.

В остановившийся вагенбург молодцом вскочил Гуря.

Слышно было, как начали орать обозники, обходя внезапное препятствие на едином пути.

— Узнал про Егера? — сразу спросил Гурю Полоччио.

— Да как не узнать? Он много притворства в себе держит и людям его показывает. А внутри — страшный человек. Это он запытал Агалака. Вчерась солдаты проговорились…

— Агалак проговорил чего за свой побег? — вскинулся Полоччио.

— А как же! Мол, русским в подчинение идти не хотел, свободу любит… Вот и нашел свободу, калбит!

Полоччио удивился требованию свободы темными кочевниками. И, прямо глядя в черные глаза Гури, прочел на иврите слова Иисуса евангельского: «Нет ни иудея, ни эллина».

— Русские, знаемо мне, приняли это учение Помазанника? Зачем же было резать Агалака — могли бы и отпустить?

Гуря, не сморгнув, ответил:

— В Книге Царств Библии писано: «Давид сказал иудеям — режьте их всех, будь старик или младенец, мужчина или женщина. Земля хананейская — наша земля!» Русские все воруют. Даже Святое Писание.

— А эту вот землю, по коей едем, — хотел бы себе? — спросил заинтересованный Полоччио, увидев в своем новом слуге больше, чем ожидал.

— Бог завещал иудеям всю Землю, — тихо сообщил Гуря.

— Завещал — берите, — отозвался на то Полоччио, уже думая о своем, о том, что всем хочется Землю, да вот никто со времен потопа такой чести не удосужился. Кулак тонок, да и меч туповат.

— Что, Егер майору раб? — неожиданно спросил он Гурю.

Гуря сморщил лоб. Второй раз надобно иноземцу объяснять, что Егер — дворовый человек ссыльного князя: Был взят отцом князя в полон при Императрице Елизавете Петровне, в войне с немцами, а выкупа за него не последовало. Так и остался в княжеской семье «в людях». Как бы членом семьи. Как такое объяснить? Да и надобно ли? Все равно не поймет.

— Раб, — однотонно ответил Гуря.

— На винное прельщение, значит, не идет?

— Не идет, — вздохнул Гуря. — Но двух молодцов из солдат я пригрел вином. Ночью тайно приходят, пьют, денег я не выручаю…

— Солдаты мне — напрасная трата вина…

— Оно, конечно, — снова тихо сказал Гуря, блеснув черным глазом из-под шляпы, — да ведь солдаты те в подчинении Егера.

Полоччио не успел покровительственно хлопнуть Гурю по плечу в знак поощрения.

Стукнуло в дверь, и дверь вагенбурга распахнулась. За ней стоял Егер.

— Барин велел спросить — почто остановка?

— Пошел отсель, дурак! — крикнул на Егера Полоччио. — Обхождения не знаешь, раб? Пусть сам барин придет!

Егер перемотнулся, переставил ноги, но стерпел словами и пошел искать князя.

— Солдат тех как зовут? — спросил Полоччио, глядя через открытую дверь, как Егер говорит с каторжным майором. Оба, Егер и майор, долго смотрели на повозку Полоччио. Потом майор слез с коня и зашагал в их сторону.

— Солдаты — Веня Коновал да Сидор Бесштанный, — тихо проговорил Гуря и, нагнувшись, выскочил на траву и так же — нагнувшись — шмыгнул мимо князя.

Полоччио смотрел, как упруго и надежно ступает по земле этот униженный и почти уничтоженный государством русский офицер. Гуря, конечно, сообщил ученому посланнику, что майор Гарусов — князь по рождению. Да только вот родословная в пожизненной ссылке при лишении всех прав состояния хоть в России, хоть в Италии — везде смерть. Живешь, но уже мертвый. Так что жизнью этого бывшего князька Полоччио может распорядиться без условностей. Надо лишь достичь тайного места при озере Алтынколь, а там…

— Почто остановка? — спросил майор грубо. — До указанного привала еще половина пути.

— Путь здесь решаю я, — так же грубо ответил Полоччио. — Давай, организуй мне разведку на восток!

Князь оглянулся. Эта сволочь — все же ученая сволочь. Либо чует, либо — знает. Верно будет второе. Ведь тайную карту злыдень и авантюрист Колонелло чтет. И чтет, видать, грамотно.

Ибо в той стороне, куда Полоччио приказал послать немедля разведку, в древности, судя по карте, стояли города. Да где их теперь сыщешь? До потопа они там стояли, ученейший ты обалдуй!

Правда, старик Баальник, представленный в услужение князю старовером Хлыновым, два дня назад тайно сообщил Артему Владимирычу, что где-то в этих местах на восток начинается цепь малых курганов, а ведут они к кургану большому.

— Огромный холм, вестимо, что рукотворный, — сказал тогда Баальник, — два на десять лет назад мы с ватагой хотели его копнуть. Да нас погнало оттель неведомое племя. Вроде как верхние манси. Или ханты.

Уже третьи сутки, как по велению князя забайкальцы и джунгары, кроме пяти кощиев, приближенных к болезному Акмурзе, ушли на восток. В разведку по указанному Баальником направлению. Дано им было два дня на движение вперед и два — на возврат. Завтра должны подойти.

— Разведка должна вернуться завтра, — сообщил наконец ученому посланнику Артем Владимирыч. — Определено, что выйдут они к большому повороту реки. Это — двадцать верст далее. Нельзя здесь поворачивать. Нельзя планы нарушать.

Не сообщать же ученому посланнику, что продавцы коней за сделанное князем добро послали ему тайного гонца с известием, что к нему идет караван от Бай Тура Демид-Бабы! И через два дня особый караван будет у поворота Улуг-Кема, то бишь — реки Оби. Наперед всего стремиться надо туда! Караван, что идет встречь им, караван опасный и… весьма заманчивый для здешних иноверцев. А охрану каравану Баба Демид не выделил, это точно. Старик он хитрый — до своего порога сам добро свое стережет, а уж после порога — кто куда с добром! Лишь бы уплочено!

Нельзя сейчас на восток! Никак нельзя!

По карте, да, на востоке отмечены курганы. Но они стоят и ждут, а пушки и ружья могут и не дождаться оговоренной встречи!

Полоччио состроил задумчивость на лице.

Князь в упор смотрел на него. Тогда, после резни джунгарских бегунов, Егер пыткою вынул вместе с душой Агалака и то, что рвался он, подлый изменник, увидеть Полоччио. Дабы любой ценой сообщить тому, что, ежели карта попадет к Полоччио помимо рук Акмурзы, значит сие — предательство. И о карте знают ненужные люди. Людей тех следовало губить смертью, но от условий договора с иезуитами — не отступать. И курганы — резать.

Чей же то был приказ про курганы, Егер так и не добился, ковыряя окровавленного Агалака. Тот испустил дух, повторяя одни слова: «Человек из обоза повелел — курганы резать!»

— Агалак… при последней, кровавой присяге, предсмертно сообщил… — неожиданно произнес в лицо Полоччио Артем Владимирыч, — сообщил, что тайный человек из обоза повелел — курганы резать! Как понять — резать, когда курганы — копают? А?

Полоччио крутанул длинным носом в сторону, смахнул назойливую мошку с лица и опять тускло уставился на князя. Неподвижным взором. Молчал.

«Ладно. Пусть пока так, — подумал Артем Владимирыч. — Про “человека из обоза” — прояснится. Не завтра, так через месяц. Теперь, при движении, — время есть. Главное то, что Полоччио станет производить земляные работы. А копать землю — дело тяжкое. На два месяца, если не более. Хорошо. Славно! Время есть!

Время узнать, кто это в самой Сибири, да притом — в самом княжеском обозе, дает команду ученому посланнику — курганы резать! Увидеть бы лик человека, самолично решившего, что можно безбожно и бестрепетно забирать золото и прочее добро, живущим уже не принадлежащее.

Ладно. Увидим. И все же… Почему Агалак говорил: “Курганы резать”? Курганы же не режут — их роют, копают, раскапывают. Пробивают, наконец. “Резать” — мог сказать либо только человек, с русским языком, да с курганами — не знакомый. Нет, конечно — знакомый. Но — не до тонкости понятия — “резать”. Сие надобно крепко обдумать…»

Полоччио меж тем убрал высокомерие с лица, кивком отпустил от себя майора Гарусова и дернул за шнурок.

Вагенбург заколыхался, кучер заматерился, пустил кнут по лошадиным спинам, и лошади ответили кучеру злым ржанием.

Захлопнув железную дверцу, Полоччио перекрестил себя. Теперь он был явно уверен, что майор Гарусов про карту знает. А может, даже имеет с нее список. Раз опередил Полоччио с разведкой далеких предгорий.

Джузеппе Полоччио еще раз возблагодарил себя за то, что даже под опиумным настоем, в полубреду, не выболтал иезуитам два года назад главный секрет золотого оленя — секрет его вытянутой правой ноги.

Ибо, как нечаянно узнал Полоччио от самого майора Гарусова, и узнал прямо сейчас, — есть в караване еще один лазутчик ордена Христовой Церкви. Кроме умирающего предателя Акмурзы и забитого Егером Агалака. Агалак при угасающем разуме сказал очень точно: «Человек из обоза повелел — курганы резать!» И Полоччио изворотливым умом авантюриста понял, кто — всего единый человек в обозе — может так говорить — «резать». Он и с Богом договор — резал. Иудей чертов! Всех подставит под княжий топор!

Полоччио вызверился, покрыл ругательством всю иезуитскую затею и в два глотка ополовинил кувшин вина.

Порка мадонна миа! Придется и вправду резать курганы. Не спешить сломя голову к Золотому озеру. Иначе — некто темный ему, ученому посланнику самой русской Императрицы, голову отрежет. Возьмет — и отрежет. Это у тайных людей ордена — быстро.

Получить подтверждение, что именно тот человек из их каравана наделен правом оторвать голову ученому посланнику, — узнать будет очень интересно. Очень интересно Полоччио, а потом и Колонелло. А уж под конец знания — его шпаге. Или кинжалу. Или яду. Как придется, при каком случае.

Но зато теперь возникла надоба с русским майором жить пока в условной дружбе. Полоччио пока нужна крепкая защита.

Интригу, значит, для случайной гибели майора пока придется отставить.

Полоччио потер щеку. Оброс щетиной, как варвар. Все русские люди в обозе, от места последней черты, вдруг отпустили бороды, незнамо с чего. С лени? Но негоже ученому посланнику потакать обычаям варваров.

Полоччио два раза дернул за шнурок. Кучер его отстегнул с пояса турий рог, и над караваном пронесся густой унывный звук. Так вызывался личный слуга Полоччио — немой франк. Он не только умел ловко щипать перо с гусей, но мог и брить хозяина на ходу, чем Полоччио невнятно, но гордился.

***

Разведка пришла в срок. Уморенные конники вынырнули у вечерних костров каравана, разожженных напротив поворота огромной реки У луг Кем к востоку.

Князь Гарусов, не ужинавший, в томлении ожидания разведчиков, сразу поманил с собой есаула Олейникова и теперешнего молодого предводителя джунгар — Байгала. Они пошли к костру, что развел Фогтов для Полоччио.

Ученый посланник ужинал на пару с Герберговым, и более никого, окромя немого повара, к костру не пускал.

Артем Владимирыч, не спросясь, сел у костра Полоччио. Махнул рукой своим людям — садиться. Полоччио неспешно срезал с жареной бараньей лопатки мясо, долго жевал. Гербертов отринулся в темноту, чем-то хрустел в зубах.

— Говори, — махнул рукой князь есаулу Олейникову.

— Пять дней пути идти караваном до курганов. Сакмы туда нет, но колесный ход будет ровен. Степь на три дня ляжет под колесами, опосля — мелкий камень, — равнодушно сообщил есаул, глядя повыше языков пламени.

Джунгарии Байгал, с кровью впитавший обычай гостеприимства у костра, с ненавистью начал гортанный отчет. Говорил он, глядя прямо на Полоччио, ноговорил на мунгальском наречии. Специально — только для князя.

Отговорив, встал и пошел прочь от огня.

Полоччио оторвался от мяса, ровно, с показным бешенством промычал сквозь зубы:

— Куда он? Без позволения? Дисциплина плоха в моем отряде, майор! Не держишь ты дисциплину. Следующий раз накажу тебя! А пока сообщи, что сказал этот кочевник.

Князь, в огне костра видно — ликом побелел, оглянулся на Гербергова. Лицо того было совсем скрыто в тени.

Вместо князя ответил есаул Олейников:

— Нойон сказал…

В стороне Гербергова звякнуло — он уронил нож на камень.

— Нойон сказал, — повторил есаул, — следы вокруг курганов давние, даже не прошлого года. Им, тем следам, годов пять. Знаков пребывания военных отрядов нет. Пустая, стало быть, там страна. Опаски нам нет.

Сказал это и тоже отошел от костра.

Полоччио наконец бросил обглоданную кость в сторону:

— Ну, майор, теперь поворачивай мой отряд на курганы. С этой минуты ни одного действа без моего указу не производить! Головой перед своей Императрицей ответишь, ежели применишь самоуправство!

Князь через огонь посмотрел на ожившее от хороших известий лицо Полоччио, поднялся на ноги, не наклоняясь, снял треуголку, плюнул в огонь, надел треуголку и задвинулся в тень, из круга огня.

Полоччио, довольный происшествием с князем и отчетом разведчиков, потянулся к серебряной походной чаше, допил вино и только потом спросил Гербергова:

— Нож у тебя выпал. Какой испуг тебя захватил? Да что ты в темень залез? Сядь к огню! Докладывай!

Гербергов, ошарашенный плевком князя в огонь, что у русских явно выражало презрение к сидящим у костра и даже приглашение к драке, на коленях приблизился к костру. Но о значении плевка забыл и говорить. Лицо его, верно, выражало изумление. Он кашлянул, нашел глазами свою чашу с вином, залпом выпил. Руки его тряслись. А как прознает Полоччио — что значит плевок в костер? Неужто сей злой приметы не ведает человек, садившийся у костров многих народов? Как он сам о том подхвастывал? Или Полоччио не садился у костров… разных народов?

— Нойон! Внук Акмурзы — нойон! — сглотнув слюну, пояснил ученому посланнику Александр Александрович.

— Это как — нойон? Царь? Князь? Или как? Что тебе воспалило кровь?

Гербертов перевел дух. Его внезапно взбесила игривость Полоччио. Он вспомнил ночь битвы с разбойниками, джунгарина Акмурзу, обнажившего саблю за его, Гербергова, невинные слова ко князю Гарусову. И глаза князя вспомнил. Бешеные до крови. Видимо, нарушил тогда Гербертов некий жестокий устав. И ежели бы тогда, князь не отвел беду — Бас нойон Акмурза снес бы ему, Гербергову, голову. Мигом. Так, значит, вот про какой случай вспомнил князь во время шутейной казни белого барана! Князь Гарусов, и точно, спас тогда ему, Гербергову, жизнь!

— У здешних инородцев, Ваше степенство, — со всей учтивостью ответил Полоччио Гербергов, — больше, чем у русских, путаницы в названиях вождей. И в степени их подчинения друг другу. Но если этот ребенок, внук Акмурзы, нойон, то нас охраняет действительно царь, если следовать иерархии здешних мест. Сие нам огромная помога. Сиречь — в глазах инородцев мы выглядим еще выше, чем ихний володетель — всего лишь князь! Выше всех теперь окрест нас по званию — лишь китайский император!

Полоччио понял. Он нечаянно заставил ближайшего родственника Акмурзы стоять, не предложил ему мяса. Возможно, для тупых жителей этих просторов сие обидно. Но раз Полоччио свысока обошелся с большим чином, значит — продемонстрировал, что имеет много больший чин и власть, чем сам думал. Да и как не иметь? Русская Императрица ему спину прикрывает, а брюхо прикрывает вся римская Церковь, пределов влияния на земле не имеющая!

Полоччио налил вина из бутыли в две походные чаши — открыто, не вынося бутыль в темень, за пределы огня.

— Прозит, майне либер фройнд! — весело стукнул Полоччио своей чашей о край чаши Гербергова, приглашая того торжественно выпить.

Гербергову пришлось подчиниться. Но, прежде чем поднести чашу к губам, он суетливо оглянулся.

Князь Гарусов, только выхлебав горячую рыбную похлебку из деревянной мисы, заботливо поданной Егером, сумел подавить гнев на дурня-иностранца. Его, русского князя, околокостровые этикеты иностранца заботили мало, только тешили. А вот джунгарина — того ученому посланнику так оскорблять не следовало.

Князь, насытившись, огляделся. У их костра сидели ближние — Егер, Акмурза, Байгал, старый казак Левка Трифонов — знаток пушечной стрельбы, есаул забайкальцев Олейников, да монах Олекса.

Джунгары поставили три костра, с трех сторон окружив место княжеского ужина. С четвертой стороны сидели вокруг своего костра забайкальские казаки. От джунгарских котлов пованивало ослизлой кониной, но было весело. Там пели свои песни, под деревянные музыкальные балалаи о двух струнах.

За первым кругом горели костры солдат и возчиков.

Один костер был больше других, и там было необычно тихо.

Князь удивился. Встал, махнул Егеру не следовать за ним и пошел к большому костру.

Человек сорок жались не к огню костровища, а к человеку, неспешно ведущему рассказ. Когда глаза князя привыкли к огню, он узнал в рассказчике Баальника. Рядом с Баальником полулежал на кошме и второй старик — Вещун. Его лицо заслоняли молодые лица служивых.

Князь тихо пригнулся, приблизился на сторону рассказчика и сел наземь. Прислушался.

Глава 17

СКАЗ БААЛЬНИКА ПРО ТО, КАК СЛЕДУЕТ БУГРОВЩИКАМ ЛОМАТЬ КУРГАНЫ

— … Скифом прозываемый, был с нами человек. Он-то и баял нам, будто курганы те вроде дорогу обозначают. От пределов моря Чермного до пределов озера Баалкар, что зовется ныне Байкал, по тощему разуму инородцев. А оттель и далее идет та дорога курганов, идет к акиану-морю, но того я не знаю, о том слыхал, но сам не видел.

— Ведет, — раздался в тишине звучный голос Вещуна, — ведет дорога к пределам океана. — Дело рассказывай.

— Курган — слово ненашенское, — также медленно продолжил сказ Баальник, — его все народы говорят. Как бы общее слово. Его понять можно так: крепко огороженный рай. Или — по ту сторону жизни счастливая страна.

— Верно, — снова подал голос Вещун, — но ты дело говори.

— Вот тебе теперь и дело. В Таврии турецкой сначала было наше дело. Там старожильные народы, дабы совершить обряд похорон большого человека, вождя там или совершенного царя, копали глубокую яму, выстилали дно камнем, из камня же выкладывали стены могилы большим кирпичом, но без жидкой скрепы, клали туда покойника, клали его жену, рабов, лошадей…

— Что — все однодневно мерли? — не выдержал молодой парень из солдат.

— Ништо! Разве так бывает? Их травили отравой. А потом клали к умершему. И лошадей два десятка, или даже пять на десять голов, убивали, а уж потом клали в могилу. И повозки покойника, и утварь для дома — валили туда же. Ну и главный нам приман — злато-серебро. На могилу ту накатывали плиты каменные, из легкого, белого камня. Вроде — избу каменную ставили над умершим. Домовину. А потом — валили камень без разбору. Вот ты, пытливый отрок, встань.

Сконфуженный солдат встал, подстегиваемый товарищами.

— Его рост осознали? Десять таких человеческих ростов взять, да что десять? Как бы и не двадцать таких его ростов! Такой вышины сыпали каменный холм усопшему. Я мерял шагами один курган там, в Таврии. С одного бока стал восходить, а по другому боку спустился. И начел своих шагов сто на десять.

— Это же полверсты будет! — удивленно воскликнул стоящий до сих пор солдатик.

— Ты, ученый служивый, сядь. Будет и поболее версты. Но считай, что я вверх шел, а потом вниз. По ровной земле — менее версты, конечно, будет…

А теперича — главное. Когда камня накидают вдосталь, на камень еще сыплют землю. Сыплют земли много.

— Это ж сколько народу должно одного упокойника хоронить? — снова не сдержал удивления ученый в счете солдатик, — а потом им надо поминальный обед устраивать. Такой разор семье!

— Народу, ясно, много собиралось. Но не о народе говорю. Слушай молча. Где ныне тот народ — никто не ведает… Да, так вот. Стали мы, было, траншею бить сбоку того кургана. Ибо, влезши наверх его, увидели, что поверху уже давно до нас пытались люди тот курган вскрыть. Широкую да глубокую ямину вырыли, но та яма за долгие годы оплыла землей. А раз сверху уже воры лазили, так тот скиф сказал нам, он навроде меня у нас был — Ведуном, Баальником, скиф сказал нам, что надо заходить в могилу сбоку. По солнцу определил стороны света, еще побегал вокруг с китайской вертушкой…

Артем Владимирыч вдруг очнулся от интриги рассказа старого бугровщика. Компас! Китайская вертушка — компас! А у них в караване компаса нет! Артем Владимирыч от внезапной обиды сжал кулаки. Дурья башка! Компас в Тобольске был. Один, но был. Губернатор Соймонов без компаса — тяжелой металлической посудины со стрелкой, указующей на стороны света — и версты не ездил! Ту посудину губернатор поместил в деревянный сундук, окованный латунными полосами, а под ее транспорт выделял отдельного коня с мягкой повозкой.

Эх, ты, артиллерии генерал! Мог бы и спросить у Соймонова права попользоваться полезным инструментом в походе на неизвестные земли!

… То есть — расчел нам Скиф, — продолжал Баальник, — как в древнюю старину упокоенного клали. Удивление мы с товарищами имели, что того, неведомого царя клали на стороны света чисто русским обычаем! Ногами — на Запад, главой — на Восток! Говорит тот скиф: «Те, которые ранее нас здесь золото шарпали, к упокойнику сверху добрались, а вот к евонным женам да к коням — побрезговали. Али — поопаслись. Кони, знамо мне — Ложились с Севера. Через коней и станем входить в курган.

Баальник принял поданную ему костровым дежурным солдатом чашку теплого взвара из сухой малины, неспешно выпил. Потом продолжил:

— Земля за века слежалась на том кургане до каменной тверди. Лопатой не взять. Потому и радовался я днесь, что в наш обоз взято много железных лопат, кирок да ломов. Это — здраво. Князь, наш баскарма, свидетельствую, голова!.. Ну, вот, сказываю далее. Кое-как пробились мы деревянными лопатами, железом окованными по лезвию… такая Дрянь, а не лопаты! — до каменной насыпи. Там стало легче. Камни долго ли руками собирать да откидывать. Однако лишь первый день радовались. Оказалось, что камни руками кидать, что руки калечить. Нас подвела алчба. Скиф тогда бегал, кричал — руки берегите, волки! Да кто он? Наш вож — Степан Новоградовский, кличем Долото — послал его… мать доить, да и нас подопнул. Из воровского народа, а было нас на том кургане сотня с лишком человек ватажных, половина на другой день работать не могла — ладони сточили о камень до мяса. Так что, товарищи, надо падерки иметь, да не одни.

— Везут в обозе целый воз падерок, — густо сказал кто-то невидимый.

— Это здраво! Руки — руками, а ведь нас тогда поджимало! Не дай бог, увидят турки, что мы их землю ковыряем, порубают нас. Турки тогда разъездами накатывались в те скифские степи. Башибузуки, надо сказать. Рубили всех, без разбору… Да, далее так — нашили мы из обрывков одежи навроде варежек и снова пошли камни кидать. И вот, докидались. Встала перед нами стена из камня уже тесаного. Значит, мерекаем, до упокойного дома добрались. Весь интерес нам был в том, что камни те тесаные, вроде кирпича, длиной в аршин, а вширь, да ввысь — в половину аршина, меж собой крепились серебряными скобами. Серебряными, товарищи! В локоть длиной та скоба, да в толщину — в мой большой палец. А скоб тех мы наковыряли — полета штук. На скобах письмена гравированы, да тех письмен нам было не разобрать, потому и не убоялись мы предупреждений скифа, что надо работать теперь тонко, тихо. А мы — давай ковырять оглоблями тую кирпичную стену. Четверо топорами меж кирпичей бьют, дыру пробивают. Камень, из какового плитовая кладка строена, названием был — известняк. Мягок был камень, податлив. Опять тому радуемся. Пробили наши топорники отверстия, сунули мы в них оглобли да поднажали…

Баальник перекрестился двумя перстами. Снова приложился к чашке со взваром.

Вокруг костра сидящие люди даже шевеления прекратили. Кто-то прерывисто, как лошадь, вздохнул.

Князь тоже замер. Вот ведь: а не послушай он уговоров кержака Хлынова, кто народу науку незнаемую преподал бы?

— Ну, надавили мы на оглобли. По трое человек встало на каждую оглоблю. Чтобы выдавить кладку наружу. Шесть человек на оглоблях да рядом на подхват встали человек двадцать. Я, слава Богу, отошел, я топором камень рубил, мне в глаз отлетела крошка, больно стало. Так и остался жив. А тех, почитай, три на десять человек — враз задавило.

Кладочная стена поддалась жиму оглобель, пошла вперед. А потом как бы — хлынуло. Огромный такой вал камней, земли, плит каменных, гранитных, хлынул на людей.

Баальник помолчал. Рассказчик он оказался опытный, знал, как умолчанием на время заставить народ уши навострить.

— Курган — это с виду просто. А у него своя, и немалая, крепость имеется. Вот у русской срубной избы: выбей нижний венец — ничего не выйдет для разрухи. Как стояла, так и будет изба стоять. Токмо покосится. А курган, он тоже устроен просто, да хитро. В ем один камень стронь — весь курган за тем камнем поползет. В общем, пока мы товарищей пытались достать из-под завала, половина дня прошла. И достали своих товарищей мертвых. Вож наш — Долото — избесился весь, подавай ему раскоп, и все тут. Мы ведь не только своих подельников вынули, мы и кости старые, конские, повытаскивали из могильной земли. И в одном конском черепе валялась золотая фигура. Весом, помню, — фунта два. Лик леопарда был вылит так явно, что когда оттерли от земли, прямо все любовались.

Над костром повисли людские вздохи. И вздохи эти, понял князь, надо помнить, как надо помнить о компасе. Подлые то были вздохи, завистливые.

— Оставили мы пока курган, ночь подошла, — тем же урочным голосом продолжал рассказывать Баальник. — Но поспать нам не довелось. Всю ночь рыли канаву под могилу для наших товарищей, потом укладывали их да засыпали ровно. Так, дабы никто не догадался, что здесь могила свежих людей. А поутру снова накинулись на курган. Эва, парень! Ты каравай хлеба держишь! Подай сюда!

Солдат, что собрался отрезать ломоть хлеба от артельного каравая в четверть пуда, передал хлеб вместе с ножом Ведуну.

— Вот, — подняв каравай повыше, сказал Ведун, — это как бы есть курган, как нарочно в тесте сработанный. Вот отсюда мы пошли ломать и вот так сломали.

Ведун наглядно отрезал от каравая ломоть.

— Края обреза, вишь, ровные. Я вот нарочно подрезаю теперь криво — от верхушки книзу. Так надо подбираться к кургану сбоку. То бишь — от вершины на землю надо делать обязательно сколь возможный скос. Для удержу веса верхушки кургана. Иначе — каюк.

Ведун, опять же косо, срезал еще две части от каравая, как бы углубившись в него острым углом.

— А вот так, тихонько, можно грызть хоть каравай, хоть землю. Мы и стали тогда углом грызть. То, про что скиф нам приказ давал, теперь и выполняли. Наш вож — Долото — молчал. А куда денешься? Ему злато-серебро скоро надоть! Да без людских потерь надо. Самому ему, что ль, копаться в земле? Прочистили мы в угол край кургана, кости коней вынесли наружу, стену могильную из тесаного камня убрали и что же? Уперлись во вторую стену! Так же кладеную из тесаного камня, так же крепы тех плит были из серебряных скоб.

Баальник отчего-то снова перекрестился — двоеперстно. За ним, только троеперстно, осенились слушатели.

— Вож наш, Долото, рылся в конских костях, сымал с доверенными людями золотые бляшки да разные побрякушки со сгнившей упряжи да убранства коней. А мы репы чесали перед второй стеной. Скиф прямо нам сказал, что за второй стеной могла иметь место хитрая засадень для охочих людей, навроде нас. Ибо, ежелив смотреть бы сверху на курган, то мы копались с краю. Вот так, как я на каравае обозначил. А могила сама строена бывает всегда по центру. А то, что с краю, это в тех краях, тавридских, это под тризну строилось. Знание сие сейчас у меня есть, а тогда — какое знание я мог иметь, беглый раб с тульских заводов Афоньки Демидова?

— Никаких! — неожиданно, увлеченный рассказом, проворчал князь. — Тихо всем! Слушать в оба уха!

— Да, так вот, — ободренный князем, продолжил Баальник. — Скиф нам кричит — думать надо, обождать ломать. А вож наш, Долото, — он долотом узким, плотницким обычно людей бил насмерть, — тот орет — давай!

Ну, мы дали. Опять скрепы серебряные вытащили, топором дыры пробили и снова оглоблями ломанули кладочные камни. Вывернули их наружу, а сами — тикать. Но — ничего! Камни выпали, дыра на их месте появилась, а курган — хоть бы хучь. Камешек не двинулся. На прутиках отыграли мы жребий: кому короткий прутик — тому идти внутрь. И опять меня судьба упасла. Пятеро жеребьевщиков вошли в пролом, орут, что там пусто, а далее, по ходу к центру кургана, — новая стена. Вож наш, Долото, подвскинулся и сам — туда, в пролом. Говорят, видели, что он до той, новой, стены дотронулся. И все. Осел курган и похоронил и Долото, и тех пятерых товарищей. Доставать их тела мы уже не стали. Поделили промеж собой серебро да малую толику злата, передрались, как водится, да мелкими ватагами разошлись в разные стороны.

Меня угоном взяли казаки, когда я пробирался по Дону до Воронежа. Пять верст не дошел до реки Вороны — повязали, добычу отняли и «вороньим трактом» прогнали до Москвы. Оттуда и пошел я мерять ногами уже сибирский тракт…

***

Князя тронули за плечо. Он недовольно обернулся. Перед ним на корточках сидел Егер.

— Худо дело, князь, — подставив сбоку ладонь ко рту, сказал он.

Артем Владимирыч поднялся и пошел от костра. Егер шел сзади и тихо бубнил:

— Подобрался сим часом ко мне Гуря, холуй ученого посланника… Повел за телеги. А там двое наших солдат под телегами лежат, лыка не вяжут.

— Пьяные? — спросил князь, загораясь бешенством. — Бочки с водочным зельем проверил? Оттуда брали?

— Вот то-то и оно, — сказал в голос Егер, — бочки целы, водочный тайник не обозначился. А пито ими, судя по запаху, — вино.

— Ясно, — сказал князь. — Солдат тех пробудить, без пристрастия допросить, связать, поставить надежный караул. На утренней поверке им — отрубание голов.

— Уже пробудил и повязал, — ответил Егер.

— Гуря спаивал?

— Гадать нечего — он, — зло пробормотал Егер, — не в ем дело. Мне что — завтра две головы рубить? Так я несвычен. Мне бы кистенем… да по ворогам… А тут — наши! Ать жалко — парни молоды, податливы…

— Как зовут винотерпцев? — вдруг весело спросил князь. Ему пришла на ум занятная думка.

— Веня Коновал да Сидор Бесштанный, — назвал имена Егер.

Из кустов тальника, со стороны реки, на свет костров вдруг высунулась бородатая, но лысая голова.

— Князь Гарусов где будет? — строго вопросила борода.

— Я — есть таковой! — откликнулся князь.

— Привет тебе от Баба Демид, князь, — сообщил, совсем вылезши наверх, лысый мужик. — Возы с оговоренным припасом стоят отсюда в версте. И, едрена корень, угостите хоть водкой! И покурить!

За десять тысяч рублей серебром ушлый промышленник Баба Демид послал десять пятифунтовых пушек полевого боя, да к ним же тысячу картузов огненного зелья — по сто на пушку. Пороховой припас везли на отдельных телегах. Опять же отдельно везли ядра — пять тысяч каленых шаров по пяти фунтов весом. Немудрено, что возчики запросили водки, — такой припас каждый миг про смерть напоминает! И покурить возле него никак, да и где нечаянно стукнуть — беда! А с другой, особой стороны — до смерти каждому охота такой припас приберечь. В приречных долинах Оби! Для себя!

Две сотни ружей особой, демидовской работы, с треугольным штыком, таким, что не втыкался в дуло, как немецкий багинет, а входил в подствольный паз, тоже везли отдельным обозом. Для плотности поклажи патронные припасы к ружьям везли вместе.

Увидев это богатство, князь заломил треуголку и подсвистнул.

— Не свисти, барин: стрелить не будет, — важно проговорил мужик на передней подводе. — Кажи — куда везти?

Князь не ответил. Прошелся вдоль обоза, обсмотрел перевязь поклажи: накрепко было пришпилено. Заодно посчитал — сто телег, без двух — прислал Баба Демид. Спасибо ему теперь будет!

Артем Владимирыч вернулся назад, к голове обоза.

— Ты будешь старшой? — спросил он бородатого да лысого возчика, требовавшего водки и покурить.

— Я! — гордо отозвался старик. — Вот и гумага. Здесь все начертано — сколько пушек, сколько пороху, сколько убойного снаряда. И сам хозяин руку к тому приложил, — мужик показал реестровую перепись поклажи и смутную, невнятную закорючку.

— Сколько вас, возчиков? И чьи возы да скотина? — спросил князь.

Старший задумался, видать — не умел вести счета. Но про имение

сказал:

— Возы да скотина наши, с наших подворий взяты.

Князь по-немецки велел Егеру бежать в лагерь. Тот, просияв ликом, побежал на свет далеких костров.

Когда Егер вернулся, ведя с собой десять пустых повозок и пушечную команду Левки Трифонова, князем все уже было решено. За девяносто восемь коней и телег он выплачивал по три рубля с полтиной. Да в придачу давал возчикам десять своих пустых возов с конями, корову и три мешка пшена — на обратный путь…

Егер с Левкой Трифоновым, как бы от себя, поставили посланцам Демидова ведро водки в стекольных четвертях и пять кисетов по фунту аглицкого табаку в них.

Это был щедрый расчет. Мужики-обозники, человек тридцать, подходили каждый в свой черед — поясно поклониться князю. На такой приработок они и надеяться не смели. Под гужи тяжелого военного припаса мужики, конечно, поставили самую худую скотину со своих дворов. А им ее оплатили так, что каждый мог теперь укупить по два коня-однолетки. Куда с добром! Да и табак, в Сибири редкостный товар, тоже был немалой наградой.

— Только это, мужики, — сказал Егер, — отойдите, Христа ради, верст на десять отсель, там и начинайте пить во славу нашего князя.

— Отойдем, не боись! — зашумели мужики, — мы походное правило понимаем.

Они расселись по пустым телегам и тронулись было обратно в сторону Сузуна. Тут их старший внезапно остановил обоз, подбежал к Артему Владимирычу. Достал из-за пазухи тяжелый сверток, протянул князю.

— Чуть ведь не забыл, едрена вошь, — смущаясь, проговорил мужик. — Сим изделием тебе кланяется Баба Демид. И велел передать: «Помни, мол, парень, сибирский наказ!»

Князь принял сверток. Но прежде чем его развернуть, все же спросил:

— А что это за наказ, старинушка?

— Аль не местный? — удивился старик. — А коль не местный — шкурой поймешь, что такое есть — наказ сибирский. Поймешь, паря. Поймешь… не тряси головой.

Старик, по нему было видно, умудрился уже хлебнуть водки. Князь махнул рукой, и демидовские мужики покатили дальше, во тьму, под мигающие на небе звезды.

***

Князь развернул промасленный сверток. В нем лежали два коротких, специально для скрытия в потай двуствольных пистоля атакующего боя — дорогая и редкая вещь ручной выработки.

— Ко всем головным болям, — пожаловался Егеру князь, — надо еще прознать: что сие есть — сибирский наказ?

— Узнаешь, княже, — осклабился пушкарь Левка Трифонов, — завтра я тебе этот наказ такой пальбой обозначу, что все присядут… без естества нужду справлять!

Артем Владимирыч выслушал похвальбу Левки-пушкаря вполуха. Ему растравила душу реестровая запись купчины Демидова, куда тот внес и пушки, и ружья. И даже вписал «три котла банных, кованых, по пять на десять ведер каждый». Баня, оно, конечно, двум сотням человек нужна была особинно. Но вот писан был реестр казенным подчерком, а подпись — смухлевана. Баба Демид, конечно, в случае Государевых розысков от сей бумаги отопрется, да стоит ли его тягать? Дело сделано, и дело — большое. Токмо как снова траты Государевы оправдывать перед Императрицей? Она в своем особом рескрипте даже не помянула про оружие. А как без оного идти по стране упорных своей жестокостью иноверцев? Опять выходит, что равнять счета придется подземным золотом. А золото подземное подлый иноземец Полоччио не отдаст добром… Если то золото еще отдаст себя из земли наверх, на свет Божий… Про то пока на воде вилами писано… Значит — что?

Егер подтолкнул князя:

— Опосля, барин, станешь голову греть. Ныне держи-ка ее в холоде… И разреши холопу твоему верному и вечному из сих пистолей пристрел совершить. Руки так и чешутся!

Глава 18

Лагерный шум при подъеме обозников на заре обычно Полоччио не будил. А тут — случилось проснуться. Шум в лагере стоял несвычный, громкий и матерный.

Шум разбудил и Гербергова. Тот спал, как и ученый посланник, раздевшись до исподнего. В железной повозке стояла духота.

— Пойди посмотри, что за маета, отчего людям спать не дают? — сказал Полоччио Гербергову.

Тот отвернулся, скорчил рожу, но стал послушно одеваться.

***

Почти рассвело. Лошади уже запряжены, половина повозок круто развернута на восток. Люди — солдаты, повозочные — строились в общее каре.

Посреди людского квадрата стоял мрачный князь Гарусов в новом генеральском мундире. Стоял он возле толстого пенька. В пеньке, отсвечивая лезвием рассветное солнце, торчал топор.

Гербертов от ужаса взглотнул, поперхнулся, подался назад, в «сундук».

— Казнь намечается, — хрипло вымолвил он.

Полоччио с удивлением глянул на маленького толстого человека и продолжал одеваться. Натянул высокие башмаки, сказал:

— Вяжи!

Гербертов бездумно, по-лакейски, присел на коленки, принялся завязывать шнуровку аглицкого капитанского корабельного башмака.

На улице поднялся шум. Полоччио оттолкнул Гербергова, сам захватил узлом второй башмак, прицепил шпагу и шагнул из вагенбурга. Глядя ему в спину, Гербертов с припозданием понял прозвание ученого посланника — прохиндей Колонелло.

Ведь Полоччио вышагнул наружу в полном мундире полковника войск Венецианской республики.

Князь Тару сов краем глаза уловил выход обмундированного ученого посланника наружу, но продолжал говорить, раздельно и громко:

— Мною распоряжено, что на походе человецы животы свои блюдут по древлянскому обычаю, заведенному нашими предками искони и навечно. Сей закон в Сиберии имеет первейшее условие соблюдения, ибо идем мы в земли незнаемые, против народцев немирных. Идем ратью, а не татьской подлой ходьбой. Посему приказ мой о трезвенности на походе должен выполняться до отдачи головы. О чем я предупреждал на последней черте.

***

Полоччио, в голубом мундире, шитом золотом и при серебряных кантах, толкая солдат, вошел в каре и встал в пяти шагах напротив князя.

Глядя ему в глаза, князь окончил речь:

— Два солдата, Веня Коновал да Сидор Бесштанный, сей наказ предков и мой приказ выполнить не старались. Пили тайно вино и других к тому подстрекали…

Полоччио на время растерялся. От лошадей несло терпкой вонью мочи, утренняя роса выдавливала из степных растений одуряющие запахи.

Туда, на восход солнца, далеко — тянулась зеленая равнина, плоская и безмерная.

Огромного роста монах в черной рясе держал в одной руке раскрытую книгу в черном переплете, в другой — золоченый крест. Перед ним на коленях, босые, до пояса обнаженные, молились два солдата. Быстро крестились русским обычаем.

Полоччио оторвался от этого дикого зрелища и огляделся, ища Гурю.

Того не виделось.

— Егер! — зычно крикнул ссыльный майор в генеральском мундире. — Веди ко плахе первого!

Егер, в красной рубахе до колен, подпоясанной ремнем при серебряной пряжке, взялся за рукоять мясницкого топора, крикнул:

— Веня! Коновал! Подь сюды!

Веня Коновал, плотный угрюмый парень, поднялся с колен, отряхнул штаны и, набычив голову, подошел к пеньку.

— Вину свою признаешь? — спросил Артем Владимирыч.

— Да, — отозвался солдат, прищуренно глядя на топор.

— Клади башку! — распорядился Егер.

Веня Коновал опять опустился на колени, обхватил руками пенек, поворочал головой, поудобнее устраивая ее на шершавом спиле пня.

Егер расставил в полушаг ноги, поднял топор.

Люди в каре шумно выдохнули. Ближние лошади, почуяв нервность людей, забили копытами.

— Стой! — крикнул в лицо князю одаренный видением Полоччио. — Именем Императрицы — стой!

Егер так, с поднятым топором, оглянулся на князя. Тот держал лицо строго и беспечно.

Полоччио дошагал под взглядами людей вплоть до князя и зло зашипел, путая слова:

— Мой приказ! Мой приказ — вести на поход быдлос, абер нихт морт! Либерти — свободу — дай дизес зольдатен!

Князь Гарусов медленно снял перед ученым посланником шляпу:

— Это наша страна, герр ученый. Мы живем по нашим наказам… законам. Нам тут никто свой, иноземный, наказ дать не может. Куда идти — твой указ, как идти — наш наказ.

— Пошел вон! — проорал Полоччио и подсек язык.

Две сотни людей глядели на него с ненавистью!

Предводитель отряда Артем Владимирыч Гарусов одним толчком вернул шляпу на место.

***

А ведь не этого добивался Полоччио! Не огульной к себе ненависти! Полоччио желал на походе привести как можно более народа в свое полыцение, под свою руку! В далекой сейчас Европе быдло солдатское и повозочное уже валялось бы перед ним в ногах за выказанную милость — пощаду виновным. А эти русские? Они что — умом тронулись? Глядят так, будто сейчас его, Полоччио, сомнут и затопчут!

За рядом солдатского каре, напротив Полоччио, приподнялся на цыпочки Гербертов. Он поднял на миг руки и сделал ученому посланнику общий для всех торгашей знак: потер пальцы рук.

Венька Коновал поднял голову с пенька, сказал Полоччио грубо:

— Уйди, блядомор, дай спокойно сдохнуть! Егер, рубай, душа не терпит!

Егер снова примерился топором.

— Стой! — снова закричал ученый посланник. — Я русские законы понимать! Буду думать, как вы все! Но и мой закон прошу знать и выполнять — я буду купить этих людей!

Егер выматерился. Князь тихо сказал в его сторону:

— Покупает, значит, чего ты его матушку невзлюбил? — и громко крикнул: — Сие есть солдаты Государевы, Ваше ученое степенство! Продаже, по закону, они не подлежат!

Полоччио осекся. Тут дело правое. Солдат — раб государства. Мертвого солдата укупить можно, живого — никак.

Слева от Полоччио ряд каре раздвинулся. В разрыв солдатской линии вошел и мерно двинулся на середину людского квадрата старик Вещун. Он шел, придерживая левой рукой длинную бороду. В правой его руке была зажата толстая, в рыжей коже книга. Егер опустил топор. Венька Коновал снял с пенька голову, сел ровнее.

Вещун, подойдя к пеньку, поклонился князю так, что длинная его борода коснулась земли, произнес медленно:

— Малик джупандеж! Варавати древлянски… — тут он раскрыл книгу. — Чте, инже ер коло — тьма, наказ мены имаш ти.

Князь снова обнажил голову, поклонился старику долгим поясным поклоном. Стоя в поклоне, думал: откуда этот мудрец?

Дед князя Гарусова, русским именем Анастасий, варяжским же — Ульвар, бываючи на внука в гневе, тягуче и страшно говорил тем же языком, что и Вещун, но руку на отрока не поднимал. В конце ругани рек: «Наказ мены, джупандеж»! И малый князь тогда тащил деду из кухни на деревянном блюде половину курицы, что мать приготовила ребенку на обед. Дед смачно ел, а внук сидел день без еды.

Князь выпрямился, тряхнул головой. Тишина встала на приречном куте, тишина такая, что было слыхать жужур слепней, донимающих лошадей.

— Малик самен, — торжественно ответил Вещуну князь Гарусов, — пусть снизойдет на тебя благодать светлая белого бога твоего… — тут он запнулся: старик предупреждением сузил глаза… — нашего Бога, вечного, небесного.

К ним было гневливо двинулся монах Олекса, князь поднял ему встречь ладонь. Олекса вернулся ко второму виноватцу.

— Сей мудрый старец, — громко объявил людям князь Гарусов, — напомнил мне, что по наказу нашему, древнему, русскому, купить солдата — нельзя, но Бог разрешает произвести обычай мены, — повернулся к Полоччио: — Что есть у тебя, ученый посланник, тебе важного до смерти, дабы мог ты отдать обществу в обмен на жизни этих людей? Окромя денег. Обычай наш в сем случае деньги не чтет за важность.

Полоччио обидно и явно осознал, что проклятые иезуиты зря ведут похвальбу знанием обычаев всех подлунных народов. Что сейчас предложить этому подлому, но хитроумному ссыльному князю и сборищу его солдат? Ошибка будет стоить ему не жизни двух никчемных рабов, а его высокого положения. Упасть сейчас, при начале пути к золоту, — что может быть глупее? И ведь сейчас за то, чтоб удержать положение высокого многоученого посланника, все отдашь… Последнюю рубашку. И что за дурак Гербергов, который показывает ему русский жест — стучит пальцем по горлу?

Князь проследил, куда смотрит Полоччио. Увидел жест Гербергова, усмехнулся. Так он и полагал, что устройством казни может посадить подлого итальянца в лужу. И «убить двух зайцев». Махом. Первый заяц — добротный испуг подчиненных, на неверном и опасном пути к золоту-серебру, буде таковое не игра сказок и лжи. Крепкий испуг — до испарины и обморочения. А второй заяц — вот он, в фиглярском мундире петушиного войска. На него тоже испуг сподобить надо. И ведь сподобил, смотри ж ты!

Повысив голос, Полоччио прокричал:

— Пользы здоровья для, в стране вашей, в холоде и снеге пребывающей, выписал мне врач, лекарное светило европейских королей и царей, вино, с травами мешанное. Это — залог жизни моей. То вино отдаю вам, люди! Свое здоровье и жизнь свою даю на мену! Гербергов — распорядись!

Народ взревел от радости, каре заколыхалось.

Егер рявкнул: «Смирно!»

***

Двенадцать оплетенных соломой стеклярнных бутылей, изъятых из-под второго дна вагенбурга, но не ученого посланника, а того, где ехал и фогт, и Гуря, добровольные помощники из солдат притащили в центр каре. Составили рядком. В разных концах каре послышалось бряканье латунных солдатских кружек.

Артем Владимирыч поднял правую руку:

— Не имеющего знания обычаев нашего Отечества, по обстоятельствам прежней жизни, ученого посланника Джузеппе Полоччио должен я предупредить: солдаты Веня Коновал и Сидор Бесштанный поступают к нему в полное услужение до скончания либо живота своего… либо до скончания нашего дела. И за пределы России выбыть не могут…

— Эй, командир! — крикнул Полоччио. — Это обман! Пожалуюсь Императрице!

— … Выбыть не могут, — терпеливо досказал Артем Владимирыч, — без личного соизволения Императрицы нашей, Екатерины Алексеевны! Дай Боже ей здравия и долголетия. Олекса! Молитву за Императрицу нашу!

Бас Олексы «Во здравие» понесся с ветром повдоль широченной реки Оби. Каре урывками стало подхватывать слова мольбы.

— Егер, — тихо сказал князь Гарусов, — теперь доставай кистень. Голов ныне — двенадцать. Долби все!

Егер отбросил в сторону топор, снял с пояса кистень и грохнул по первой бутыли. Мучительный выдох пронесся над людским сборищем. Олекса еще гуще сделал басовую ноту в молении. Попадая молитве в такт, Егер стекольным звоном оповестил народ, что закон похода соблюден полностью.

Через час на месте стоянки под лучами дополуденного солнца блестели только стекольные осколки да приманивала зверьков приятная неведомая вонь.

***

Императрица Екатерина, получив второе, покаянное по смете расходов письмо князя Гарусова, перелистала численник. Выходило по календарю, что вдогон экспедиции Гарусова особого гонца посылать нихт фертиг. Неизвестно где, к началу августа месяца, окажется ученый посланник и его сторожкий опасатель Гарусов. А во тьму посылать гонца с особо секретными бумагами смысла не имелось.

Уже подучившая, благодаря министру Панину, фамилии всех значимых родов Российского государства, Екатерина никак не могла вставить в их строй фамилию былого опального князя. Сей же час, дожидаясь утрешнего доклада Панина о польских сварах, Екатерина подумала, что надобно быть проще. А посему, дабы любопытству своему дать надлежащее удовольствие, — пригласить старого князя Гарусова с супругою на обед.

В коридоре часовой брякнул прикладом о паркет пола. Граф Панин прибыл, но входить не спешил. Видимо, в приемной шептался с новым секретарем да приглаживался.

Вот же, Бог мой, усмехнулась Императрица, додумалась! Княжескую пару пригласить на интимный обед! Здесь нихт фатерлянд. Здесь — пригласить поесть частных людей Императрице нельзя. Венценосица великой державы пребывать одна может токмо в нужном чулане. Да и то — одна ли? Неведомо, неведомо…

***

Граф Панин вошел быстрым шагом, едва мотнув легким летним париком, как бы в поклоне, сел сразу за стол. Екатерина стала подстукивать по дубовому паркету пяткой меховой комнатной туфли — панинские известия обещали недоброе.

— Ваше Величество, — начал Панин, — ноне ночию прибыл ко мне курьер из Лифляндии…

Панин замолк, ожидаючи вопросов Катьки, быстрых и горячих по обыкновению.

— Лифляндия подождет, милый граф, — услышал он из уст Императрицы. — А скажите пока мне вот что, граф, каковую должность имел ранее, при армии, князь Владимир Гарусов, ныне отставной?

Панин зло кашлянул. Ну что за баба? Услала Гришку Орлова под Азов-город, поднимать гниющий флот, а сама уже безамурно забесилась. Ну не посылала бы этого прощелыгу от себя! Отвечай теперь на глупые бабские вопросы, навеянные не делом, а нижним, Ея Императорского Величества, передом!

— Надо в росписях смотреть, матушка Императрица, — поддел Екатерину Панин, — худого рода, вестимо, сей князь, поелику в моем сознании не закрепился подвигами.

— Не первый раз, граф, — встречно уела продувного министра Императрица, — приходится мне самой проявлять заботу о фамилиях, мне подчиненных. Прошу вас на сегодня же от моего имени пригласить князя Владимира Анастасиевича Гарусова с супругою ко мне на послеобеденный чай. Без росписи сего визита в дворцовом журнале. Чай накрыть в беседке.

Екатерина отчего-то, по прихоти, видимо, бабской, как здесь говорят, захотела немедля встречи со старшим князем Гарусовым. Французский вольнодумец Вольтер бы назвал это интуицией владыки, да Вольтер много чего в своих письмах русской Императрице пишет ханжески, притворно. Но про интуицию Императрицы Екатерины сей вольнодумец сообразил правильно.

Слишком прямым и честным было второе письмо от опального в прошлом молодого князя Артема Владимирыча, сполняющего ныне в Сиберии важнейшее для государства дело. Ну и для володетельницы Екатерины тоже — не менее важнейшее. Крепит он, молодой князь Гарусов, власть Императрицы. А это стоит малой ссоры с хитрованным первым министром. Хотя в письме молодого князя было прописано обычное для России положение — при денежных тратах следовало по закону брать отписку за деньги, а кругом неграмотность отчаянная! Как тут расписку брать? И, хотя новый губернатор Сибири Соймонов характеризовал князя лестно, была одна загадка для Екатерины в этой великой интриге, ею затеянной противу иезуитов.

Слишком честным казался князь. Или спешил себя таковым бессребреником показать? Вот это и беспокоило… Гришка Орлов, тварь пьяная, после каждой ночи просил себе то деревень, то перстень, то лошадей… Марья Полосухина, насколь уж близка к Императрице, ближе, по бабскому настрою, уже и не подойдешь, а все равно — ворует. Прямо — ворует. Посуду, тряпки, сельский продукт — возами. Бог с ней, не воровала бы власть. Но вот отчего молодой князь Гарусов не требует себе за опасное и многажды тайное дело и медной полушки? И клятву кладет — перерасход возместить от своих прибытков? Коих у него отродясь не бывало! Может, молодой князь после сибирских приключений надумал выгодно жениться? Узнаем, сегодня же узнаем…

— Хорошо, граф, поведайте мне: что там в Лифляндии?

Панин, до входа в кабинет трясший за глотку секретаря о настроении Императрицы, теперь не выдержал и врезал разом всю кутерьму, созревшую, как гнойный чиряк, на западе, на юге и на востоке империи:

— Престол Папы римлянского, Вы, Ваше Императорское Величество, пошатнули. И шатнули крепко, прилюдно желая отдать польскую корону своему… давнему знакомцу Станиславу Понятовскому. Так шатнули, что противу России, кличем Папы католиков, собирается коалиция государств. Почитай, вся католическая Европа противу нас готовится восстать войною. Смешно не сие согласие западных держав, Ваше Императорское Величество, — смешно, что турки на Юге, магометане хреновы, решили вкупе с католиками выступить в том союзе противу нас.

— Все, кроме Англии, конечно, — спокойно сказала Императрица.

— У Англии — свои виды… — буркнул Панин.

Чуть еще, и болтанул бы, осел, про корабли аглицкие, пребывание коих полугодом позже должно обозначиться в Срединном море, в союзе с турками, а еще через год, много полтора — корабли владычицы морей встанут в устье Амура… Крепко щипнут за задок русского медведя на российском восточном приграничье, в устье Амура, — в союзе с китайцами. Стараниями тамошних, пребывающих при Императоре китайском, иезуитов. Нет, торопиться с этим известием никак нельзя. Взбешенная отсутствием своего Гришеньки Орлова, эта баба может быстро поставить на прикол аглицкую эскадру. Возьмет, да сдуру бросит на Ганновер, он-то у России под боком, пару полных пехотных корпусов да пару корпусов пушечных. Тогда аглицкий круль Георг, герцог Ганноверский, сразу наложит… вето на любое движение лодок в гавани Лондона и Саутгемптона, не то что военных кораблей в океане — море! Пьян и трус тот король и герцог, прости Господи!

— А на Востоке?.. — напомнила Екатерина.

— На Востоке, — медленно начал говорить граф, глядя в стол, — на Востоке те же католические агенты — иезуиты — подкупили разом и китайского императора, и кошнойона мунгальских улусов — брать войной наши сибирские земли. До Алтая и реки Оби. Вплоть!

— Что же делать в сей некрозной политике? — спросила Императрица, с любопытством глядя на покрасневшее лицо Панина. — Войско наше все на Западе топчется. В восточных землях у нас и пяти полков ныне не будет.

— Полагаю, что западные страны хотят попользоваться тем, что России придется бросаться в две стороны — на Запад и на Восток. А сего, по стратегии войны, считают западные министры, — делать не положено! Коалиционная политика среди европейских государей идет тайно — боятся оне, чтобы Россия, под Вашим мудрым руководством, Ваше Величество, не вспомнила вдругорядь, что Запад нам ближе. И в сию, западную, сторону, вперед стороны восточной, не двинулась. Заглотив по пути Польшу, к чему все идет фактически… Известно им стало также, что из арсеналов, по многим нашим градам устроенным, приказано доставать пушки литья предка Вашего, Петра Великого. А ведь пушек тех, в наследство вам оставленных Петром Алексеевичем, тридцать тысяч стволов! И сия цифра в Европе вдруг стала известна! Известно Европе, что Григорий Орлов в Азове спешно оборудует наш флот для баталий на Срединном море. Тем демонстрируя, что мира с турками иметь мы не желаем. По донесениям моих агентов, европейские дворы уверены, что Станислав Понятовский сел на польский трон для близиру, что уже готов тот трон узурпировать некий Ваш ставленник, русской фамилии…

Екатерина рассмеялась. А сквозь смех почуяла под предсердием жим. Вся Европа озлилась! Да, Европа, эта девка продажная, и так уже готовилась озлиться, иначе не послали бы католики в Россию авантюриста Колонелло, как подтвердил молодой князь Гарусов. Не ученого посланника Падуанского университета Джузеппе Полоччио, а Колонелло! И послали бойкого авантюриста — разведчиком на восток, в Сибирь!

Дабы зайти в Россию с черного крыльца. Через душу народную. Умно придумано — сказать нечего! Мало им, европейцам драным, стало Симона Палласа, каковой свои труды по исследованию России пишет в трех экземплярах. Один — Императрице российской, один — на родину тайной почтой, а вот третий, третий уходит неизвестно пока — куда. Хоть и роют сей вопрос шпионы графа Панина, да нора больно глубокая у Симона, ученого шпиона.

Да, объемно и умно затеяна политика супротив ее, Императрицы и самодержицы российской! Умно! Войной Россию на два направления можно только пугать. А вот если души россиян приобресть в восточном краю, то и без пушек можно войти в страну. Если Сибирь сейчас оторвать да поделить между китайцами, мунгальцами да и… кто там еще в очереди? Католики? Тогда Российской империи без богатств сибирских — железных, каменных, медных — уже не подняться! Сие надобно неспешно обдумать… Что-то простое и понятное говорил тогда, при последнем свидании, старец Ассурий. Мол, все страхи насчет земель — чепуха. Отдадут русским любые земли. Обязаны… Ладно, посмотрим про обязанности… А пока…

— А пока — дайте ответ, граф, — мягко молвила Императрица, отвернув лицо к окну, — кто же, по-вашему, может иметь среди наших знатных персон легитимные притязания на польский трон?

Граф Панин ответил, забыв задуматься:

— Да хоть бы и князь Гарусов!

И тут же вздрогнул всесильный и всезнающий министр. Вот ведь что сообразил… задней репой, дурак!

А с другой стороны — вот где вылез императрицын интимный чай в беседке. Сегодня. С князем Гарусовым. Императрица либо поимела свою разведку, либо сам черт ей нашептал. Первый министр и малородный пока еще по фамилии граф Панин про старого князя Гарусова с завистью и доподлинно знал, что тот и поляка Радзивилла выше происхождением и кровью предков…

А оттого велено было еще первым отпрыском фамилии Романовых — царьком Михаилом — в гладе и забвении держать сию фамилию — Гарусов. Как, впрочем, и фамилии — Трубецких, Голицыных, Долгоруких, Старицких… То еще писано в секретных бумагах Москвы, первопрестольной столицы. И надежно сокрыто в тайном приказе первого царя из Романовых…

Одна это линия, одна кровь — Гарусовы, Трубецкие, Голицыны и иже с ними… И кровь древняя, сильная. Много сильнее Романовых… А все же получился у Романовых династийный, мать в их предков, расчет. Дикий, скорый и кровавый!.. Одного Петра Алексеевича как вспомнишь… в штанах муравьи бегают!

— Хорошо, — сказала, поднимаясь, Императрица. — Извольте, граф, для успокоения наших европейских соседей сегодня же заготовить мой именной рескрипт о движении наших войск от границ польских в уральские пределы. Сообразите, какое количество пушек якобы пойдет с ними. Содержание того рескрипта распространите послухом через доверенных лиц среди дипломатических посланников Европы и среди купчин, торгующих в Европах и в Константинополе.

— А как же… — начал изумленный граф.

— А так же! — рассмеялась Екатерина. — Войска отводить медленно. Устроить свару между командующими, обычный русский бардак. Хорошего, доброго перебежчика гоните в Польшу. Мол, России некогда с вами, палестинцами, цацкаться! Сам китайский царь нам грозит! Его надобно укротить сперва! Что мне, учить вас, граф?

Граф Панин молча поклонился.

И в поклоне услышал то, отчего со стриженой его головы свалило парик:

— Ежели случаем, Никита Иванович, встретите на бельведере генерала Зубатова, изъявите любезность приказать ему никуда из полка не удалять ротмистра Потемкина, дабы тот постоянно и непременно находился в расположении своего полка.

Никита Иванович, пряча лицо, подобрал парик и быстро вывалился из Царицына кабинета.

Вот оно что! Так вот оно — как! Гришке Орлову он, дурак, даром что первый министр, только неделю назад нарочно проиграл в карты три бриллианта на сорок тысяч рублев, и тот, веселый, укатил в Азов.

А проигрывать бриллианты следовало, оказывается, какому-то ротмистру Потемкину! Иди, таперича, Никита Иванович, первый министр, гоняй по полкам своих доглядчиков, ищи того ротмистра!

Теперь, будучи в обиде, граф наверняка знал — куда пойти сразу.

Пансион аглицкий, тайный, в три тысячи фунтов стерлингов, сиречь — семьдесят два пуда серебра в год — граф получал от истых володетелей великой Британии через купчину Георга Честерского как раз за быстроту своих ног.

***

Бывший сибирский факторщик Брага, посланный Джузеппе Полоччио в Петербург с криптой для коммодора рыцарей Святого Ордена Христовой Церкви, брата Лоренцо Риччи, прибыл в столицу Российской империи в начале месяца июля.

Остановился он на краю города, на подворье Финна. Мелкие воры то подворье обходили за версту. Там хозяевами считались «иваны», воры и грабежники, товаров и денег меньше чем на тысячу рублей за ночную кровавую резню не имавшие.

Пустой кожаный лоскут с криптой, обернутый ученым посланником Полоччио на ремень Браги, подручный Финна, германский жид Гохер, быстро превратил над парным кипятком в буквы и цифирь, писанные в крипте сплошными строками. Гохер переписал эти строки на лист амбарной книги, буркнул: «Шлемазл!» — и укрылся для разбору тайнописи в свою камору.

— Дерьмо! — перевел ругань иудея Финн. — Дня три потребно этому пейсатому на перевод латинской бредятины в русскую речь.

Брага высыпал на стол перед Финном десять десятков заранее вынутых из потая ефимков, данных ему Полоччио.

— Да еще столько будет от меня, ежели твой ученый жид напишет в той же тайной манере якобы ответ аглицкого купчины моему добродетелю. Чтоб ему башку медведь сибирский проломил!

В огромном бревенчатом, в два этажа, доме с множеством каморок и сетью потаенных ходов под землей что-то грохнуло. Сквозняк протащил меж беседующих горький запах дрянного пороха.

— Федун Гробовоз ухлопал-таки свою полюбовницу, — медленно сказал Финн, — точно ухлопал. Надо его отсель избыть… паразита. Да больно упрям, тварь, и крови не боится.

Брага подумал. Пока Финн прятал ефимки в стальной сундук, Брага решился.

— Я его избуду, — сказал он, — только не спроси — как.

— Не спрошу, — ответствовал Финн. — Ступай теперь, хошь в кружальную избу, хошь к Матрене — пусть тебе светлую комнату даст. Аль тебе, Брага, темная комната потребна?

Брага сразу показал паспорт, выписанный еще адъютантом бывшего губернатора Мятлева — Фогтовым — за две песцовые шкурки. По тому паспорту Брага числился петербургским мещанином Григорием Сизых и проживание имел на подворье Финна.

Финн проглядел бумагу, тряхнул головой и сказал:

— Светлую пусть даст комнату.

***

Через три дня, как было обещано, иудей Гохер получил от Финна пять ефимков и протянул ему раскриптованное письмо на имя аглицкого купца Георга Честерского.

В письме Джузеппе Полоччио просил какого-то коммодора приглядеть в будущем за его небогатым имуществом, доставшимся ему в Сибири. А если сия просьба докуки не доставит, то просил встретить его при амурской оконечности Сибири на добрых парусниках, способных не токмо к езде по водам, но и к бою. Дабы на тех парусниках возможно быстро достигнуть Индии, а потом — и Англии. Остатную же часть имущества он, Полоччио, передаст по договору кому следует.

Брага, прочитав цидулю, чуть не разбил венецианское зеркало — так бешено метался по комнате. Он же знал, за каким «небольшим имуществом» отправился в поездку по Сибири Полоччио. И, раз просит добрых кораблей в устье Амура, значит — уверен в огромном профиците своей экспедиции.

Финн сидел молча, видя, как бесится сибирский валенок, пока кем. то подогретый серебряными деньгами. Добесится, куда торопиться? Все равно — остынет…

Внезапно Брага остановился. Выхлебнул неторопливо налитой Финном водки. Вот же дурак! Ведь именно в Англии назначал ему встречу Полоччио, когда он побывает в Петербурге! А он, Брага, балбес, запросился назад — в Кяхту! На хрена бы в Кяхту? В самую, видать, куролесь для ученого посланника. Решено: теперь точно в Англию надо ехать! Об Англии и в тайном письме написано! Финна подговорить, чтобы в Англию дал своих рукастых «Иванов». Вот будет потеха, когда иноземца клятого оставят в одних подштанниках!

Брага еще раз перечел короткое письмо. Да, про Англию писано. Но в конце письма значилась приписка: «Подателю холодно».

Брага, уже десяток лет крутившийся среди тобольских варнаков, насчет «холодно» сообразил мигом.

Сообразил, что Колонелло клятый рекомендацию дал своему адресату: письмоносца — убрать! Ловок, гад! Но мы — ловчее…

Брага, подумавши так, медленно кивнул Финну:

— Федуна Гробовоза могу сейчас же списать на вынужденный забой.

— Хорошо, — медленно согласился Финн.

***

Федун третий день маялся по своей полюбовнице: пил и никого к мертвому девичьему телу не подпускал.

Финн все же уговорил злыдня, привел Федуна наверх, в свою кабинетную комнату, дал ему три серебряных рубля петровского еще чекана, дал стакан водки, настоянной на зелье — опии, дал письмо Полоччио и отправил душегуба на пролетке с верным человеком на Васильевский остров, к дому аглицкого купца Георга Честерского.

За той пролеткой на ухваченном на улице извозчике тайно следовал и Брага. Как раз пополудни, злой и от водки рассеянный, Федун был швейцаром удивительно быстро допущен в аглицкие купеческие хоромы.

Брага отдал извозчику алтын и пересел в пролетку, в коей досель ехал Федун. Брагу потряхивало изнутри, и возница на пролетке, крутомордый племянник Финна, сунул ему четушку. Околачивая об высокое колесо пролетки сургуч с горлышка водочной бутылки, Брага спросил:

— А может, у сего купчины есть второй выход, по задкам?

— Обыденно, есть, — ответил племяш Финна, здоровенный парень с мутными глазами душегуба. — Да там три наших мальца пристроились к забору — в бабки играть. Федуна знают. Выйдет — нам донесут.

Прождавши бесполезно час, Брага тронул возницу за плечо. Тот дернул вожжами и тихо поехал на Васильевский спуск к Неве-реке. Брага, пока ехали к набережной, крестился.

Федуна, как он и обещал Финну, удалось избыть. Да еще чужими руками. Ладно!

Тем же вечером Брага бил жида Гохера. Паразит плешивый был готов написать криптой ненужное ныне письмо в Сибирь, но никак не соглашался написать нужным почерком паспортную бумагу, разрешающую купцу и мещанину Григорию Сизых, сиречь Браге, — выехать в Англию с товаром. Брага, то есть уже купец Сизых, давал иудею за поддельный лист три рубля. А тот, жид пархатый, просил пятьдесят рублей!

Осатанелого от битья Брагу остановил Финн:

— Дурак! А ежели мой иудей припишет в конце бумаги знак, понятный только аглицкой полиции? Как тогда будешь жить? Бродяжить станешь, а не торговать! Так? Или в тюрьме лондонской вошей кормить наладишься?

Брага плюнул, ушел в свою комнату и вернулся с пятьюдесятьюрублевыми монетами.

В его комнате, в стене, имелось глазное отверстие. Сожительница Финна подсмотрела, где Брага прячет деньги.

***

А еще через неделю чистильщики Васильевского канала выловили мешок с телом мертвого человека. В подкладе пиджака неизвестного мужеска пола полицмейстером Васильевской части был найден пятак сибирского чекана, не дозволенный Императрицей к хождению в российских губерниях, да совершенно испорченный морского водою паспорт. Имя несчастного, впрочем, читалось. Тело мещанина Григория Сизых на месяц выставили в Васильевской богадельне, но на тело никто спроса не предъявил и труп утолокали в общую могилу для безвестных.

Глава 19

В чайную беседку, что меж густых аллей от Летнего дворца видать не было, ливрейный молодец проводил одного князя Владимира Анастасиевича Гарусова, без супруги.

Супруга его пребывать изволила на хозяйстве — в родовом поместье Трубежани. Трубежань была негаданно возвращена Императрицей фамилии Гарусовых с большим походцем — с пятью селами, на восемь сот крепостных, тремя тысячами десятин земли пахотной и тремя тысячами десятин земли выгульной. Да своих сел было семь, да двадцать деревень, да пять тысяч десятин земель пахотных… Богатство полное. Супруга князя возвеселилась, хозяйствуя на тех землях норманнским уставом.

Князя же более заботил сын, Артем, оставшийся в Сибири, чем землица с рабичами. За известиями о сыне он и томился летом в столице.

Правда, в начале лета один раз показался князь с супругою на ужине у Императрицы, по именному приглашению, да более там и не бывали. «Незачем». Так сказала Владимиру Анастасиевичу его супруга, происхождением от норманнских конунгов, фамилией Свенвальд. А по-русски это будет — Святополкова. Много древней была ейная кровь, чем кровь безвестной немки, взлезшей нынче на русский трон… Тьфу! Супруги своей князь Гарусов слушался бестрепетно, но верно.

И что это за интерес появился теперь у российской самодержицы к фамилии князя? Помимо воинского, другого интереса князь не мыслил иметь на частной беседе, паче приглашение от Екатерины последовало разом, без обычной подготовки визита. Посему князь на визит надел мундир генерала артиллерии, мундир парадный, давно ненадеванный, с орденами и медальным звоном.

При нем, пока одном в беседке, два ливрейных, убористых молодца с подведенными свеклою румянами на щеках накрывали чайный стол. Князь закурил трубку. Один из ливрейных на едкий дым фыркнул.

Князь поднялся с мраморной скамьи, покрытой периной, и ударил молодца локтем и кулаком однораз. Как его в детстве учил отец Ульвар — Анастасий. По жизни сие помогало многажды. Варягова драка.

Молодец издал громкий звук низом и горлом и пал навзничь.

Через него и переступила Императрица, нежданно входя в беседку.

— Убери эту падаль, — зло приказала Екатерина второму слуге.

Тот потащил падальца волоком, чумно оглядываясь.

Князь Владимир Анастасиевич Гарусов встал во фрунт, уперев челюсть в грудь.

— Без чинов, Ваше сиятельство, прошу без чинов, — колокольчиками смеха подправила свой голос Императрица. — Садитесь, князь, изопьем травный привет от сына вашего, кой ныне трудится в Сибири на благо Отечества, не щадя молодых сил и жизни. Молодой князь изволил испослать мне при весеннем обозе сто цибиков великолепного чая. А семью не забыл сим чудным напитком удовольствовать? Вижу — забыл… Я распоряжусь — поделюсь сыновьим подарком.

Князь Гарусов Владимир Анастасиевич, потушивши большим пальцем табак в вересковой работы чубуке, сел за чайный мраморный стол супротив Императрицы. Изготовился к особинному разговору.

Екатерина разлила саморучно чай в саксонского фарфора чашки, пододвинула чашку ко князю. Мягко спросила:

— Отчего это, Владимир Анастасиевич, в обществе нашем идут разговоры, будто вы имеете потомственное право на владение страной Польшей?

Князь с совершенно твердым лицом отпил из чашки глоток горячего чая. Поставил чашку на стол. И молча смотрел, подбирая слова, на совершенно безвестную, неродовитую, без крепких сарских кровей женщину, что сидела напротив. На Софью-Августу-Фредерику Ангальт- Цербстскую, то отношение имеющую к русским, что далекие предки ее заправляли при сурах — русах как жрецы на тризнах погибших воинов. Или ловили черноголовую нелюдь, убегавшую с сарских работ, тяжелых и смертных.

Так было давно — на горных равнинах страны Йер Ану, каковую проклятые турки, банда кровосмесителей и пройдох, имевшие наглость назвать святую и божественную асийскую страну по-свойски — Иран.

Пауза затянулась настолько, что скорописец-грек, посаженный графом Паниным безвестно от Императрицы в потайное отделение буфета при чайной беседке, нечаянно тронул рукою бумажный лист. Грохот бумаги — так послышалось — оглушил писца. Голова его изнутри сразу заболела.

— Мыши, князь, — отозвалась на шорох в буфете Императрица, — так я с великим нетерпением жду ответа.

Князь Владимир Анастасиевич Гарусов снова достал из кармана трубку, вопросительно посмотрел на Императрицу. Та кивнула. Добавив в чубук крупного табака финикийского способа терки, зажегши его через кресало, князь Гарусов Владимир Анастасиевич начал говорить.

***

ОТВЕТ ОТСТАВНОГО ГЕНЕРАЛ-ПОРУЧИКА ВЛАДИМИРА АНАСТАСИЕВИЧА ГАРУСОВА НА ВОПРОС ИМПЕРАТРИЦЫ ЕКАТЕРИНЫ ВТОРОЙ, РОССИЙСКОЙ САМОДЕРЖИЦЫ

— Поелику, Ваше Величество, в Разрядной книге русских полков есть моя фамилия, но имеет быть отсутствие упоминания о моем роде, то я сию лакуну восстановить не вправе. Государев документ из частных бумаг не кроится.

А посему считать изволю нашу беседу частной и ни к чему ни Вас, Ваше Величество, ни себя — не обязывающей. Токмо для общего понятия вами, Екатерина Алексеевна, ведем мы сию беседу, а с моей стороны — еще и для будущего покоя моего единственного сына — Артема Владимирыча. Поелику он ныне исполняет для Вас и государства Росийского важную военную работу. Мы, Гарусовы, имеем происхождением нашей фамилии древнее асийское понятие — Харус. Слово сие означает — тончайшую льняную нить, что ценилась много ранее как золото. Едва ли не дороже… Да — золото. Так говорили финикийцы, так и поныне говорят индейцы в Новых испанских колониях, именуемых — Америка. Было — баяли також и твердо — гарус — и латиняне, на старой своей родине, на Ниле-реке. От сего слова, да от нашей русской нации передали мы им наших потомственных жрецов — гаруспиков. Гадателей на птичьих внутренностях.

А потом, за трусость в битвах и за бегство с родных полей — мы латинян золота лишили и лишили звания касты наших птицегадателей. Им осталось только, как бритым актерам, подражать нашим жрецам, а не соображать… мыслью о бренности земной и о вечности Боговой…

Князь глубоко затянулся, трубка его бурно засипела.

— Кровь же моих предков — есть кровь от крови князей Трубецких. В смутные годы междоусобной резни на Русской равнине, что ныне облыжно называют татаро-монгольским игом, пало много наших знатных людей. А посему потребовалось от мощного древа сделать больше отростков.

Тогда наш предок, именем Грамант, а по-русски — Ондрий, отъехал в улус Джучи и взял золотой ярлык на княжение новорожденного князя Гарусова, славянским именем — Переслав, определив порубежье его земель и градов между реками Буг и Висла. То бишь — в пределах нынешней Палестины, диречь — Польши, о чем ты спросить меня пожаловала…

Екатерина приторно улыбнулась гостю и, выплеснув спитой чай из чашек, налила туда свежего взвару. Она ничего не поняла. Имена и события далекой старины мало ее занимали, раз не касались властительницы лично.

— Однако, князь, на вопрос о Польше ясного для меня ответа вы не дали…

— Извините старика, заговорился… Старое время, Ваше Величество, для старых людей, как зов трубача «В атаку!» Воспоминания будируют кровь…

А про Польшу — просто. Князь Трубецкой, могутный корень рода нашего, имел право по крови и по династийному списку, что ведется от наших великих первых царей Саргона Великого и Ас-Сур-Банипала, владеть Полоньей, Ольвией, Хунгарьей, Романьей, Скандьей, Русьей… и прочими землями, большими и малыми…

— И володеть Русьей, говорите вы, это что — владеть Россией?

— Так, Ваше Императорское Величество! — подтвердил старый воин.

— То бишь, сказки, что по углам разносят при моем Дворе про вашу фамилию — не сказки вовсе?

— А у Вас, Ваше Величество, старым воям не подают ли перед чаем солдатскую надобу? Согласно воинскому Уставу?

Екатерина вопрос пропустила мимо. Думала. Вспомнив как бы сказки отца Ассурия, Императрица начала понимать историю, токмо что сказанную старым князем. И сие — в сей час — не показалось Екатерине Алексеевне сказкой… Ибо такой русский — генерал и отец пока еще сосланного в Сибирь военного молодца — врать не станет. Ему — незачем. Интереса нет. Проверить, впрочем, сие просто…

— Ваше сиятельство, а ведь слово к делу ниткой не прихватишь… — осторожно, со смешком сказала Императрица.

Старик будто не слышал Императорской сентенции. У него, знамо дело, одно на уме — сын…

— Водки бы мне, Ваше Величество… А то сия чайная вода желудок не крепит.

Екатерина расхохоталась, поднялась к буфету и откинула на петлях посудную пристройку к буфету. А откинув, явно почуяла теплый нагар восковой свечи, каким несло из буфета. Взяв водочный лафитник, Екатерина, будто ничего не заметив, захлопнула пристройку, повернулась к князю.

— Наливай уж сам себе, Ваше сиятельство, а то ведь я солдатских порций не разумею!

Владимир Анастасиевич лихо плеснул в чайную чашку чуть не половину лафитничка, ясно сказал: «За Бога, Царицу и Отечество!» — и выпил. Закусил редким и едким от кислости фруктом — цитрусом и без разгона продолжил:

— Мы, русские, Ваше Величество, на эти земли шли тремя путями. Кто — через Сибирь, кто — через нынешний Кавказ, а кто и через испанские земли. Ныне — испанские… И везде подолгу останавливались, ибо не воевать шли — жить. Семьи наши с нами шли, да шабры, да друга. Они тоже шли с войском и семьями. А семейное дело — медленное. Останавливались на долгое время. Грады ставили, пашню пахали, скот разводили… Возьми на досуге карту да посмотри прозвания городов. Хоть и спортились те названия от местных языков, да все равно узнаешь русское слово. Возьми хоть нонешний швейцарский Цурих. Его правильно надо честь — Сур Ик. То бишь — место, где русские давали иным племенам право на земли, помечая ландкарты и дареные земельные марки печатью красного золота. Называлось то раньше — бить печать. От того и Сур Ик — сурская печать. Или возьми италийскую ныне Геную. По-нашему же — Новоград… Того же названия город есть и в Швейцарии — Генуя, то есть — Генева… Опять же возьми город Сарагоса, что в Испагани. Это — наш древний Кар Ак Ас… что есть — «Корабль белый, божественный»… И таких одинаковых градов и весей не счесть по Европе! Одних Киевов, почитай, пятьдесят городов и городков! А ведь КиЙа — всего лишь наше слово — город! Никак не название! И посему им там, в Европах, не надо больно-то хвост расшеперивать! Враз придем и заберем назад! Имеем право и волю!

Екатерина забеспокоилась. Старик, видимо, хлебнул лишку, а потому молол нечто невообразимое! Пора его было выпроваживать!

Владимир Анастасиевич снова затянулся трубкой. Ветер понес клубок дыма прямо на лик Императрицы. Екатерина подняла руку, чтобы отогнать гадость, да так, с поднятой рукой и застыла — дым трубки так был приятен и так пах неземным запахом, что Императрица вдруг вспомнила себя в детстве — как она опосля дождя бежит по широкому лугу, спотыкается и падает в цветущее разнотравье… и голова ребенка пошла кругом, так расчудесно пахнуло в ноздри…

Князь Гарусов затянулся еще раз, выдохнул дым под ветерок, потом сказал добродушно:

— Ваше Величество! Не токмо что имена городов могут поведать о том, где стояли боевые отряды сурской… русской касты, но имена наши… русские. Вот меня, скажем, звать — Володимир… Как сие прозвание ты понимаешь?

— Владеющий миром, — отозвалась Императрица и пристально глянула на лицо князя. Лицо князя Гарусова, хоть и помягчело от водки, но оставалось жестким, сухим. Точно — боевым. На такое лицо глянешь — без порток побежишь в смертную атаку. Или туда — куда прикажут…

Князь перевел чубук трубки в левый угол рта, потом трубку совсем вынул…

— Правильно, так и глаголют — Владеющий миром, Ваше Величество. Но это верхнее, так сказать, значение имени. Глубже копнуть — так это будет даже не одно, а два имени… Волот — Имир. На разных языках, на русском да на норманнском, так обозначен Великий Бог, сотворивший жизнь на Земле и давший населенцам Земли законы…

Опять сказки! Екатерина смолоду сказок не любила — сильно приторны были сказки, коими ее потчевали. Противными — как патока… Но все же разговора не перевела. Поинтересовалась:

— А в моем имени, князь, нет ли, случаем, чего божественного?

— Твое имя, Ваше Величество, имеет, как и мое имя, наидревнейшие и священные корни. Екатерина — то надобно честь на языке древнем как «Эль Ка — Та — Ри — На»…

Князь, явно увидела Императрица, в уме вдруг споткнулся. Вот так! Чуяла она некий подвох, когда ее, еще принцессой, обозвали русским именем. Обозвали, да еще то имя ей крепко нахваливали. Мол это имя христианской святой, в древнее время умершей лютою смертию за веру христианскую… Видать по князю, что не христианское это имя. Вроде арабским языком несет от имени, как его располосовал на слоги старый князь… Соврет или правду скажет об имени?

Владимир Анастасиевич между тем молчал и ругался про себя нешутейно — влип он с толкованием имени Императрицы! Влип! Не его это епархия, чтобы вот сейчас выложить длинное Божье толкование имени сидящей супротив него русской Императрицы… Екера мара! А ведь — не соврешь!

Князь Гарусов выдохнул:

— Чти, Ваше Величество, свое имя так: «Святая жрица, которая нянчит святое семя»…

Екатерина в изумлении подняла ко лбу насурмленные брови, задышала… Так и есть! Ведь так и выходит! На что ее привезли в эту страну — на действо по получению наследника — так и обозвали… Сволочи! «Нянчит святое семя»! Ох, кому-то нынче придется пострадать!

Старый князь меж тем наклонил лицо — спрятал — и начал рыться в глубоком нутряном кармане мундира. Пронеси его Боже! Как еще не сорвалось — где нянчит святое семя носительница этого имени. В шахте она его нянчит, рабыня она! Старый стал, Вар Йинг, старый… Молчи уж далее!

Владимир Анастасиевич достал круглый свиток из тонких кож. Свиток по верхнему углу был сшит суровой, просмоленной нитью, конец коей был мертво приварен к коже большой, в половину ладони, печатью из литого и действительно — красного золота!

— Вот, Ваше Величество, дарую. На досуге станете честь, помяните старика!

Екатерина развернула свиток. Кожа заскрипела. Свиток был писан черной чернилой непонятной блестящей выработки. А к тому же — странной азбукою. Впрочем, Императрица буквицы узнала. Медленно просмотрела первые, ровные строки, с чертою по верху буковиц. Первые же фамилии в начале списка, да к ним и перечень государств — испугали ее!

Екатерина осторожно завернула свиток и отложила на край стола. Ай, как хорош подарок! Свиток сей, переведенный на расхожий ноне русский язык да пущенный в списке среди иноземных послов, собьет с них спесь почище сотни пушечных батарей! От проектируемой супротив ее, Екатерины европейской коалиции не останется и упоминания! Каждый государь поскорее захочет забраться в свою норушку! И будет отчего! Сей документ наглядно демонстрировал легитимность притязаний России и Императрицы российской, скажем прямо — на Польшу! И не токмо что на Польшу! На земли от Волги до Скандии бита печать суров! Токмо вот что. Надо с учеными людьми, аккуратно подобранными, сей свиток кожи под золотой печатью — изучить. Почему это так просто подал его старый князь подарком? Для чего? Может, подталкивает ее, Императрицу, к чему-то больно аховому?

Владимир Анастасиевич меж тем наполнил вторую чайную чашку водкой, встал и трезво, как будто и не пил до сих пор, сказал:

— Дай Бог, Екатерина Алексеевна, долгого тебе правления, Родине нашей — процветания. А сыну моему — наследника! За сие готов кровь пролить!

Вот этого Екатерина не ожидала! Разом вернулось к ней быстрое чутье интриги и борьбы.

— А что, генерал Владимир Анастасиевич, есть у вашего сына зазноба?

— А как ей не быть? Соседа моего по имению, что ты благословенно нашей фамилии возвернула, младшая дочь — Лиза. Извелась девица бедная, вестей от моего сына дожидаючись. Я как могу — утешаю. Мол, правит твой суженый дело Государево! Какое там! Нонешних девиц, ведь это не древняя старина, разве в тереме удержишь? Собралась вот на зиму приехать в Петербург. Имеет желание припасть к Вашим ногам, на предмет совместной ее судьбы с моим Артемушкой!

Князь отвернулся и стал вытирать глаза цветастым, московской обрубки платком.

— Слухи о вашем притязании на польский престол я пресеку! — внезапно, думая более о своих каверзах, произнесла Екатерина. Произнесла громко, четко, по-русски жестко. Потом много мягче — добавила:

— А за переданный мне документ огромной важности исполню любое твое пожелание, Владимир Анастасиевич! Чего хочешь — проси!

— Лизу, нареченную моего сына, прошу Вас, матушка Императрица, взять во дворец! Я уже стар, а округ нея карусель женихов вертится. Мне их силой уже не одолеть… Да мочно ли? А вот под нашим строгим приглядом Лизе все покойнее будет. Да и для важного этикету девица нужную науку переймет. Все не зря!

Екатерина вперилась в князя. Вот же старик! Мало того — отдал ей документ невероятной важности, можно сказать — променял на лафитник водки, так теперь еще и нареченную невесту молодого князя, что управляется сейчас в Сибири без понимания жестокой угрозы смерти, отдал ей, Императрице, в прямые заложницы. Припомня, что молодой князь Гарусов писал ей откровенные письма, без затемнения финансовых дел, да сравнив сие с прямым поступком его отца, Императрица поняла, что души русской ей до дна не исчерпать. И не выглядеть, что там, на дне, сколь ни высматривай!

Екатерина поднялась, позвонила в латунный колоколец.

— Договор меж нами случился, князь! Ваша Лиза пока побудет при мне, во фрейлинах. Через год, благословясь, молодой князь возвернется, тогда и свадьбу сыграем. Буду сама на той свадьбе — посаженой матерью. Чьих она будет? Лиза — чьих родов будет?

Князь быстро повернулся к Императрице:

— Трубецких, матушка Императрица, — ответил князь и встал во фрунт. — Разрешите отбыть в расположение личной усадьбы с благой вестию?

— Разрешаю! — важно протянула руку для поцелуя Императрица, дрожа под корсетом от услышанной невестиной фамилии…

Она осталась в беседке одна, дожидаясь спешащих на колокольчик лакейских. И, конечно, не слышала, как князь, мерным шагом ступая к южным воротам императорского сада, бурчал: «Договор — не случается, матушка Императрица! Договор — пилится! Эбле ер мар ссыик гин!»

Случись тогда рядом понимающий русские древности, от тех слов князя Гарусова упал бы, обмороченный. Царская то была матерщина. Больно ядреная.

Правда, князь Владимир Анастасиевич материл пока не Императрицу. А ситуацию, при которой для ради безопасности древнего рода пришлось отдать немке малый свиток древних порубежных и володетельных записей… Большой, величиной с дорожный сундук свиток тех записей, подробный и подписанный всеми европейскими династиями, лежал в запретном, хорошо охраняемом месте…

Позади лакейских, с удовольствием увидела Екатерина, медленно шел детина с низким лбом, числился у Ее Императорского Величества в гайдамаках.

***

За греческим скорописцем долго не приходили.

Ожидаючи в тесной каморе, наспех сотворенной людьми графа Панина в буфете чайной беседки, грек попивал из прихваченной четушки русское белое вино горячей иудейской возгонки. И считал, что меньше чем на десять рублей за сведения занесенной на бумагу скорописью беседы Императрицы и князя Гарусова граф Панин не поскупится.

Внезапно рванулась задняя, тонкой доски, стена буфета. Неведомый громила вытащил грека наружу, зажал ему рот огромной пятернею и вырвал из руки исписанные скорописью листы. Листы те сунул в карман, а грека, ровно куклу, протащил под правой рукой двадцать шагов вниз, к обводному каналу. Стоя в мокрой глине, левой рукой потный детина, видимо — левша, сунул нож в левую подмышку тайного панинского человека, подержал чутка. А потом отпустил.

Обводной канал в том месте имел бурное течение, ради поворота. Тело скорописца утянуло за тот поворот и вынесло в Неву.

Ищи его теперича…

Гайдамак же перекрестился и поспешил с листами к Володычице.

Глава 20

В две сотни верст был измерен путь, который прошел отряд под водительством ученого посланника Джузеппе Полоччио на восток от реки Оби до первых рукодельных холмов.

Баальник сначала ехал на передней телеге, потом попросил коня. Ему подвели смирную русскую лошадь-десятилетку. Ведун потрусил вперед. Князь мотнул головой есаулу Олейникову. Тот прихватил с собой младшего урядника, и они поскакали за Баальником, не опережая искальца.

Обозники увидели, как люди, скачущие в двух верстах впереди них, вдруг очутились выше ровного поля безмерной степи.

Князь Артем пришпорил своего киргизца. Тот наметом вынес его ко всадникам, на неприметную высотку. Под копытами коня подзвякнул камень. Высотка та возвышалась над степью сажени на две, но была столь пологой, что издаля ее не отличить и не отметить глазом от бескрайней зеленой равнины.

— Вот, — сказал Баальник, покидая седло, — это и будет курган. Только копать его для ради богатства — ненадобно.

Баальник пошел по траве, покрывавшей мелкие дробленые камни на кургане, и вдруг очутился в той траве по пояс.

— Бугровщики здесь уже шарпались, — сказал из неожиданной ямы Баальник, — давно, правда, но шарпались.

Ученый посланник Полоччио бежал к кургану, выпрыгнув на ходу из вагенбурга. За ним едва поспевали Гуря и Гербергов.

С невеликого вроде кургана видимость на местность весьма увеличивалась. Очень далеко в сизой дымке проглядывались кряжи невысоких гор. И редким, но ровным порядком к тем горам шли курганы. В седле сидючи, Артем Владимирыч углядел в них будто огромные тусклые тарелки бронзового, уже озеленелого литья, уложенные вверх дном. На верхушках некоторых низких, растекшихся по земле бугров стояли вертикальные камни.

— Камни там — ручной работы? — спросил Полоччио Баальника, указывая вдаль.

— Бабай-камень. Руками стесанный. Мужик там изображен в голом виде и с чашей в руках. Да вот такой же в траве валяется, — Баальник подопнул сапогом в траву.

Князь подошел. В траве, наполовину засыпанной каменной крошкой, лежал тесаный в брус камень, высотой в человечий рост. Сзади князя появился Егер, подсунул руки под камень, хукнул и рванул его вверх. Треснули корни травы, посыпалась земля со скальным крошевом.

Точно сказал Баальник. Темный от сырой земли песчаник явно показал старика с узкими глазами, держащего полукруглую чашу донцем вверх. Из чаши вниз древний каменщик высек насечки. Получалось — старик сыпет вроде зерна на могилу.

Все было понятно.

— Копать! Немедленно копать! — заорал Полоччио.

— Кости одни здесь достанем, Ваше благородие, — спокойно ответил Баальник. — До нас уже покопались. А ежели имеете интерес, то пора нам ехать вон к тому большому бугру.

Князь крикнул обозникам, махнул рукой вперед. Две сотни повозок пошли четырьмя рядами к большому и явно руками деланному холму. Егер побежал догонять своих солдат.

— На тридцать верст окрест вам скакать, — тихо сказал есаулу Олейникову князь, — бери всех джунгар, промчитесь скрозь окрестности, будто гребнем. Чего нам опасаться надо али нет — реши сам.

Есаул повернулся и пошел к своим лошадям. Меж них стояла и повозка, на которой лежал изнемогший Акмурза.

Скоро возле низкого кургана не осталось людей и повозок, кроме повозки с больным джунгарином.

Князь Гарусов подошел к джунгарскому предводителю:

— Акмурза, айналайн{11}! А где твой лекарь?

Бравый воин превратился в худого, лицом сморщенного старика.

— Не принимай моих болезней, великий Сур кан, — просипел старик, — не надо. А лекарь… пропал лекарь. Совсем дурак оказался.

Старый воин русское слово — дурак — произнес с прищуром. Князь оглянулся. Внук Акмурзы, Байгал, сидевший на коне в сторонке, но разговор слышавший, вынул из подседельной тороки лекарский кошель, потряс им.

— Лекарь был из рода киданей, — торопливо сообщил Байгал. — Потому все лекарства пробовать должен был сам. Одно попробовал, прежде деда, и упал. Быстро умер.

Конь, коего князь держал за узду, стоял сзади и вдруг брыкнулся. Князь оглянулся. Старик Вещун, неведомо откуда взявшийся, подошел совсем близко к повозке Акмурзы и жестким, немигающим взором смотрел на джунгарина. Джунгарии завозился на сенной подстилке.

— Прикажи, Сур кан, — просипел, изнемогая Акмурза, — чтобы шайтан отошел. Мне худо с ним рядом.

Князь опустил повод коня, шагнул к Вещуну.

Вещун перевел взгляд на Артема Владимирыча и легко, так что шевельнулась только борода, качнул головой. Князь остановился.

— Байгал, — попросил Артем Владимирыч, — останься. Твои нукеры без тебя обойдутся. Здесь нужен.

— Прикажи нойону, пусть перевернет деда на правый бок, обнажит ему спину, — велел князю Вещун. — А ты, Артем Владимирыч, добудь мне пороху и водки. Немедля добудь. Шер шень{12}!

Князь, будто его ударило, оглянулся. Никого из своих доверенных людей он не увидел. Так дед его, Анастасий-Ульвар, командовал, когда требовал от внука сделать дело быстро, даже по цене расцарапанной рожи или рук. Артем Владимирыч кинулся на коня и погнал за обозом. Огибая курган, он увидел стоящую повозку монаха Олексы.

Спрашивать, чего монах не едет за обозом — следит за князем, что ли? — было некогда.

— Олекса! — заорал князь. — Догони обоз, добудь моим именем у Егера водки и пороху. Шер шень!

Когда Олекса и растревоженный Егер примчались назад, к кургану, внук Акмурзы выпрягал лошадь из повозки деда. Прятал лицо. Вестимо — плакал.

Егер на ходу нагнулся, поставил у ног князя кошель, развернулся и, увидев отмашку княжеской руки, пошел наметом догонять обоз. Олекса остался возле повозки. Стал перекидывать ногу из стремени, чтобы встать на землю.

— Йок ер Маар!{13} — цыкнул князю Вещун.

— Олекса, — смиренно сказал Князь, — ты, пожалуй, поезжай, догони обоз. Да пусть там мигом, на ходу, варят густую сурпу из молодого бара1нка.

Олекса закинул ногу снова в стремя, поднял правую руку — перекрестить остающихся.

— Кереметь шактана!{14} — рявкнул в голос князь на Олексу и стукнул кулаком по морде его лошади. Та, скользнув передними ногами, понеслась прямо на курган и скрылась за могильником.

Вещун нетерпеливо показал на привезенный кошель. Князь кинжалом обрезал узел и достал из кожаного нутра склянку водки и тугие промасленные бумажные скрутки с ружейным порохом — патроны. Положил на повозку, рядом с дрожащим телом Акмурзы. Вид его левого бока со спины был ужасен. Огромный пузырь плоти вздулся на лопатке, оттуда сочилась вонькая зеленая жидкость. Предводитель джунгар вдруг застонал тихим, отходящим голосом. Вещун сунул руку в поясную кису, вынул оттуда узкий, странно и тускло блеснувший нож. Резко махнул им и срезал кусок дряхлой полы халата джунгарина. Намотал материю на подвернувшуюся палку, полил водкой, чиркнул кресалом. С третьего раза материя занялась голубым пламенем.

— Сен! Кель мен!{15} — крикнул Вещун Байгалу. И добавил по-русски: — Держи ноги деда. Крепко. А то — зарежу, куттак ем!{16}

Артем Вдадимирыч поразился, что Вещун нервничает и лается матерно на трех языках. Видно было: сам не уверен, что ладно выйдет с лечеванием в степи.

Байгал, все еще пряча мокрое лицо, навалился на ноги деда.

— А ты, княже, держи нойону голову. За плечи берись, голову локтями зажимай, во всю силу, едрит твой корень!

Вещун хищно примерился и резко полоснул ножом черно-синий пузырь на спине Акмурзы. Фонтан вонючей жижи залил руки князя, облил длинную бороду Вещуна. Тот отбросил нож в сторону, даванул на плоть руками. Акмурза забился телом, мотая Байгала, еле удерживающего ноги деда. Князь так сжал голову нойона, что боялся — лопнет.

Вещун прямо в рану, длиной в перст, плеснул водку. Снова сжал кожу руками. И так проделал три раза. Последний раз водка вытекла только чутка с гнильем. Тогда Вещун пальцами правой руки развел рану, а левой стал сыпать в нее порох из надкушенного им патрона. Высыпал порох так, что он густо облепил разрез, и поднес к ране огонь от факелка.

Порох пыхнул. Опалил Акмурзе длинные волосы на затылке. Джунгарский нойон последний раз дернулся телом и затих.

Увидев, как Вещун, достав из своей кисы длинную иглу с черной шерстяной нитью, стал в три стежка шить рану деда, Байгал этого не вынес. Отскочив, он выдернул саблю.

Сабельное лезвие, так уловил Артем Владимирыч, пошло косой молнией к шее белобородого старца. Язык князя замерз. И его руки слишком медленно разжались, чтобы оттолкнуть Вещуна с линии удара сабли.

А Вещун лишь поднял свой узкий тусклый нож, сабельная сталь ударилась по нему и скользнула вниз с заметной щербиной на лезвии! Будто старец саблю старой, дивной работы зубилом рубанул!

Байгал застыл от ужаса. Саблю деда ковал забытый нонче народ, еще при Чингизе хане. Белый народ с рыжими волосами, из суров. Сабля сменила уже двадцать поколений воинов и в роду считалась вечной и священной.

Вещун повернулся к Артему Владимирычу.

— Великий князь! Вели сему злому юнецу рану деда по пять раз, от солнца до солнца, поливать холодной водой. Ведро зараз. Да пусть свою надкусанную мною саблю несет колывану Кузьме. Мы с ним поколдуем над ней — как новая предстанет. Только пусть деду не говорит, как я саблю пересек. От того известия Акмурза долго болеть начнет. А так ничего, через восемь ден нойон встанет.

Вещун собрал в кису свои лекарные пожитки, выплеснул на траву остаток водки и неспешно побрел по травному следу, оставленному обозом.

Байгал кинулся к деду. Услышал, как тот стонет, будто младенец со сна. Не подымая на князя глаз, Байгал завернул саблю в кусок кошмы. В ножны покореженный клинок не лез.

Полоччио был радостен. Большущий, будто гора, курган возвышался над ним, будто холм Венедада под городом Венедией, что в Италии.

Тот холм тоже считался огромной могилой, но там, в землях просвещенных, — кто бы разрешил рушить могилу? Да еще на земле герцога Миланского?

Ученый посланник крикнул Гурю и обоих рабов — Веню Коновала да Сидора Бесштанного. Им было велено обмерить и зарисовать холм. Сам Полоччио, поманив Гербергова, стал подниматься наверх, скользя подошвой башмаков по траве.

Наверху кургана Баальник искал бабай-камень. Испуганным голосом бормотал слова заклинания.

Бабай-камня не было, и явно зримо — там он никогда не стоял.

***

Артем Владимирыч подниматься на великую могилу пока не стал. Внизу дел хватало. Обозных лошадей по его приказу распрягли и отогнали пастись к мелкой речке, что текла в пяти верстах от кургана. Телеги сразу выставили вокруг холма казацким куренем. Внутрь оборонного кура поставили оба вагенбурга Полоччио, повозки стариков — Баальника да Вещуна — да повозку Олексы с принадлежностями походного алтаря.

Пятьдесят солдат Артем Владимирыч определил для первой очереди бранного учения. Они не таскались взад-вперед на курган с ломами да кирками, а ворочали демидовские пушки и мазали земляным маслом ружья. Егер отвел им место для учений в версте от кургана, в восточной стороне.

По указке князя Гарусова, для полевых пушек еще в Тобольске плотники сколотили из тяжелой лиственницы подобие лафетов на сплошных толстых колесах. Теперь на лафеты пристраивали стволы новых орудий. Надо было рубить еще лафеты — про запас — и тесать к ним колеса. Не спросив разрешения князя, Егер пустил на лафеты те бревна, что готовились на ломку курганов. Левка Трифонов, артиллерист, бегал среди солдат и бил их по спинам саженным банником.

***

К ужину вроде утряслось. Левка Трифонов, отогнав всех от крайней в ряду демидовской пушки, поднес огонь к запальному отверстию. Пущенная сразу из литьевого гнезда в дело пушка радостно подпрыгнула, рявкнула неожиданно толстым голосом и послала ядро на версту.

Довольный собой, разогнув спину, Левка подошел ко второй пушке. Князь махом руки остановил его.

— Мастер, — приказал он, — попроси солдат перед огненным боем рот открывать. А то ухи вытекут!

— А? Чевось? — попытался услышать Левка.

Князь нагнулся из седла, обеими ладонями, но не больно, стукнул артиллерийского начальника по обоим его ушам.

— Понял! — крикнул в голос Трифонов и, обернувшись к солдатам, заорал: — Рты рассупонивай, бодлива мать! Разберись по пять рыл к орудию! Выполнять!

Подъехал хмурый Егер.

— Ружья, барин, дюже хороши, а вот нашими солдатами — только ворон пугать!

Артем Владимирыч, нюхавший горячий пороховой дым, на два года было забытый, радостно ответил:

— Егер, молись, кабы только ворон.

Зорким глазом он уже успел заметить, что далеко, со стороны гор, косым татарским строем к лагерю неслась разведка джунгар и забайкальцев.

***

Полоччио бегал по верхушке кургана, кричал на Баальника. Тот молча мерил шагами ему лишь известные расстояния. Потом поднял лицо на ученого посланника, сказал: «Копать нельзя», — и стал спускаться с холма к Вещуну. Тот сторожко, оглядываясь, ходил кругами возле точенной из крепкого камня гранита пирамиды в рост человека. Пирамида, так явно виднелось по сточенным ветром граням ее, ставлена была очень давно.

На внешней грани пирамиды, внешней от кургана, было вытесано вроде арочного окна. А в том окне — вытесан человек не человек, но существо человеческого обличил. Токмо глаза существа оказались спрятанными за округлыми… заслонками как бы. А еще тот, вытесанный, имел на груди пластину непонятного значения. Что высекли неизвестные каменщики на той пластине — ветер, вода и время уже стерли.

— Еще три таких там, — махнул рукой за курган Баальник. — По сторонам света, видать, ставили древние свои меты каменные, грозные.

К ним подскакал веселый князь Гарусов, расседлал лошадь, толкнул ее в сторону табуна, пасшегося у реки. Киргизец пошел шагом, перехватывая на ходу клочки густой травы.

— О чем спор, ученая шатия? — спросил князь.

Ему ответил Баальник. Что, мол, копать холм нельзя. Что-то не так уложено в могильном холме. Что — непонятно. Нельзя, в общем, копать.

Вещун отмолчался.

Артем Владимирыч постеснялся ругаться по-русски, отвел душу смачным тюркским словцом.

Вещун погрозил ему длинным пальцем:

— Чьи тут боги, пока нам неведомо, князь, но боги же!

— Извини, старче, душа просит. Ведь мне придется грех на нее складывать.

— Не вздумай принародно сие творить, отойди в сторонку… — гневливо, как показалось князю, ответил Вещун и, подтолкнув Баальника, пошел от каменной пирамидки прочь. По дороге Вещун завидел Олексу, коротко сказал ему про сумления князя. Олекса, приподняв край рясы, побежал.

— Вот, надо бы принять от меня покаяние, — не дав Олексе отдышаться, пояснил князь.

Олекса оглянулся. По краю кургана восходили солдаты. Каждый нес на плече саженное бревно. Полоччио, стоявший наверху, орал, чтобы шевелились быстрее.

— Оно так вышло, — заторопился Артем Владимирыч, — что либо раскопаем бранную могилу неизвестных воев незнаемого племени, либо — земляную усыпальницу неведомого царя неведомого нам народа. Вроде — грех?

— Стой, княже, здесь, — уверенно ответил Олекса. — Я — мигом.

Монах живо зашагал за курган. Артем Владимирыч сел прямо на землю, возле каменной кучи, оперевшись спиной на древние камни.

Плоские камни были поточены водой, жарой и ветром. На древний сторожевой знак оперся спиной князь. И если Баальник прав — беды не миновать.

Олекса, впрягшись в свою повозку, легко доволок телегу до князя. Накинул на плечи стихирь, приготовил святую воду.

— Повторяй, сыне, за мной, — чужим голосом начал Олекса. — Я, раб Божий Артем, при запинании работ, по повелению Императрицы нашей Екатерины Алексеевны, беру грех рабов твоих, Боже, на себя…

Князь повторял, одномоментно лихорадочно думал. Олекса, думал князь, парень свой… Ишь как ловко прикрутил к вине князя саму Императрицу!

— Ибо по винам своим, — тянул Олекса, — дадено мне было стать в военное подчинение неведомому иноземцу, каковой, Боже, не ведая законов религии нашей, истинно христианской, толкает меня на дела неверные и злые… но данной мною ротой я туи приказы не исполнить не могу, не лишившись живота своего…

Накрытый стихарем, Артем Владимирыч перекрестился сам, без веления отпускающего грех. Оно и правда, выходило так, как отмаливал монах.

— Истинно ли ты каешься, раб Божий Артем? — вопросил Олекса.

— Истинно каюсь и во имя замоления моих прегрешений, искупления грехов моих обязуюсь пред ликом Господа нашего, что в окончании пути нашего, в тех пределах, коих мы достигнем, водрузить крест памятный, каменный.

— Православный, деревянный, — поправил и подсказал Олекса. — На каменный трудов надо много…

— Потрудимся, — грубо ответил из-под стихиря князь, — но поставим каменный крест…

***

Копать курган начали сверху. Сверху многие люди видели, что князь, их истинный предводитель, на коленях, под стихирем, молился за отпущение грехов. Сие знамение быстро разнеслось по лагерю, направило руки работящих. Бояться теперь было нечего.

***

Байгал, коего Вещун привел к повозкам походной кузни, старался на огонь в малом горне не смотреть. Огонь — имеет дух злой и людям идет на подмогу, только если еду варить. А так его трогать, по вере Байгала, нельзя. А тут огромный человек огонь ворошит железной палкой, исходит при том русской бранью… Плохо… В таких руках да в таком огне дедовской сабле не надо бы вертеться… Да что сделаешь? Сам виноват — погорячился тогда с ударом.

— Зуб драть али кровя пустить? — вопросил колыван Корней, увидевши из-за дыма пришедших.

— Дамасскую сталь надобно выправить, — пояснил Вещун, отбирая из рук Байгала завернутую в кошму саблю.

Корней принял от Вещуна саблю, поднес близко к глазам клинок, что был на изгибе как бы укушен клыком неизвестного зверя.

— Зубило что ли пробовал по сабле? — немирно спросил кузнец у Байгала.

Парень пыхнул и задергался.

— Зубилом, — мрачно ответил Вещун, — мерекай, как заварить.

— Мерекать неча, старик, — пробурчал колыван. — Поди ведаешь, что здесь для плавки температура нужна, яко в горновой печи? Где я тебе такую возьму?

— Мерекай, говорю, — насупился длиннобородый старик, — а температуру я тебе насыплю.

Кузнец выпрямился, открыл рот, потом рот заузил и положил саблю на ковальню. Взял малый молоток, легко постукал по заусеницам, кои достигали чуть ли не средины лезвия. Заусеницы не сходились, пружинили.

— Точно — дамасская работа, — сплюнув опричь ковальни, сообщил кузнец. — За нее не возьмусь.

У Байгала глаза посветлели — вот-вот расплачется.

— Ты грей железо, колыван, — не вытерпел старик. — Я увижу — когда нагнать нужного каления. Грей!

Корней пожал плечами, сунул клинок на угли в клепаной железной жаровне. Махнул Байгалу рукой. Тот не понял. Старик сам шагнул к меховой гармони поддувала, два раза нажал на деревянные ручки. Пламя в толстом железном корыте поднялось, загудело. Байгал теперь подскочил, переял ручки мехов у Вещуна и стал быстро качать воздух в угли.

— Понимает, вошь узкоглазая, — съязвил Корней, — откуда огонь взялся. Теперя что, старик?

Вещун молча достал из своего кошля кожаный мешочек, развязал его. Прищурился, нашарил в мешке нечто и вдруг сыпнул на лезвие сабли. Цвет дровяных углей в горне мигом из красного стал ослепительно белым.

Корней крякнул, схватил средний молот.

— Тащи! Бей! — густо крикнул старик.

Корней ловко поддел саблю за рукоять, бросил клинок серединой на ковальню и начал уверенно — по цвету огня понял: каление бешеное — бить молотом по лезвию. Пять ударов пришлось на клинок. Он потемнел — сварился.

Кузнец, сопя, поднял лезвие к глазам — проверить варку. На том месте, где был раздрай, раздрая не виднелось, но шли радугой фиолетового тона линии. Сии линии означали, что металл опущен — стал мягок.

— Сварилось железо, а толку нет, — с неким облегчением сказал Корней. — Не отработала твоя волшба, Вещун.

Вещун сам взял саблю, осмотрел лезвие, увидел сизые линии на лезвии, ухмыльнулся.

У Байгала дергалась левая щека вместе с глазом — так он переживал.

— Раньше, много время назад, сталь сей сабли мастер калил через семь рабов, — мягким голосом сказал Байгалу Вещун. — Ныне рабов здесь нет, но вот, на деньги, купи трех телят, гони сюда.

Он протянул Байгалу три серебряных кружка, весом отменных, с клеймами древнего чекана.

Внук нойона Акмурзы, видно, понял. Он зло крикнул на родном наречии, и тотчас позади них затопали джунгары, издали следившие за молодым предводителем.

— Не колдуй, старик, — ухмыльнулся Корней, прищурив веки, — не проймешь телями старую работу. То тайна великая есть — как калить древнюю дамасскую сталь. Утеряно то мастерство… Давно утеряно…

— Вот сейчас возьму и об тебя проверю закал, — спокойно отозвался старик, — готовь огонь, работай поддувалом, Саг-Гиг!

Кузнец ругани или что ему сказано было — не понял. Или вид сделал, что не понял… Стал лениво подкачивать воздух под угли.

Джунгары подогнали трех годовалых бычков. Старик сам поставил упрямых животных в ряд. Наставил кощиев:

— Крикну — бей! — Тотчас рубите башки телям! И чтобы с одного удара! Потом — безголовое теля держать мне стоймя! Разберитесь живо — кто сие может устроить!

Джунгары поорали и разобрались. Приготовились.

Вещун снова положил саблю на огонь, чутка нагрел, потом бросил на лезвие щепоть порошка. Клинок в месте сварки побелел.

— Руби! — рявкнул старец кощиям.

Трое кощиев разом снесли бычкам головы. Из тонких шей струями брызнула кровь.

Кузнец в горло выматерился. Старец немедля схватил саблю с огня и за три мига сунул ее в три кровавые бычьи шеи — по рукоять. Потом поднял клинок вверх. С него дымком поднялась в воздух опарина. Сталь блеснула в солнечных лучах.

Старец внезапно повернулся и сделал замах вбок. Кузнец еле увернулся. Лезвие прошло в трех пальцах от его шеи.

Шесть джунгарских нукеров, раскрыв рты, еще держали безголовых телят. Вещун, крутанув клинок кистевым махом, перерубил всех телят надвое, скрозь позвоночники. Потом протянул саблю Байгалу:

— Доволен, нойон?

Не выслушав ответа, пошел легкой походкой за курган.

Сзади помертвевших от силы и колдовства старца джунгар раздался густой басок колывана:

— Телятину я себе приберу, богатуры, — сказал Корней, — будет мне плата… за работу.

Байгал, не оборачиваясь на голос колывана, небрежно и гордо махнул рукой.

***

Баальник на вершине кургана командовал работным людом. Впрочем, из копалей мало кто не ведал, как рыть колодцы с опорным срубом — в солдатчину брали деревенских, к срубам привычных. На земле разложили меченые заранее бревна, рубленные в паз. Из них сложили сруб высотой до пояса. В сруб залезли сразу два копаля и пошли звенеть железными лопатами.

Сруб на глазах стал утопать в земле. Когда копали углубились в курган на аршин, верхние венцы сруба сравнялись с уровнем земли.

Копальщики сменились. Сруб быстро нарастили.

***

Джузеппе Полоччио поразился простоте русской смекалки. Он уже заранее посчитал, что при сотне землекопов, да при соблюдении охоронения их от завала, копать внутрь придется неделю!

А тут управились махом! К обеду в ход пошли бадьи для выемки земли из глубины колодца. Внутри теперь копал один человек и копал быстро. И быстро заменялся другим рабочим.

Отобедав пшенной кашей со свиным бочковым салом, солдаты час спали под телегами. Пока спали, Баальник распорядился поставить над колодезным срубом ворот. Теперь много легче стало вынимать из сруба землю и усталых копателей.

К закату солнца сруб ушел в глубь кургана на двадцать венцов, на четыре сажени.

Артем Владимирович, переглянувшись с Баальником, было хотел дать команду «Отбой», как снизу из колодца донеслось:

— Уперся в камень!

Ворот закрутился, наружу в бадье вытащили воронежского парня, с визгливым от страха голосом.

— Лопатой беру землю, а под лопатой чую — камень. Подчистил — везде камень!.. — размахивая руками, кричал воронежец.

Полоччио скинул тужурку на атласном подкладе, в одной рубахе сел в бадью. Его опустили в колодезь.

Копальщик забыл внизу лопату, но факел загасил. В колодце света не хватало.

— Майор! — крикнул Полоччио. — Возьми огня и спеши ко мне!

Князь Гарусов протянул руку. В руку подали горящий смоляной

факел.

Спустившись вниз, Артем Владимирыч прежде перекрестился, потом поднес факел к очищенной от земли каменной плите. Она имела красноватый оттенок, руками с инструментом не тронута.

— Веник мне! — крикнул вверх Артем Владимирыч.

Ударившись о сруб, на голову Полоччио свалился полынный веник.

Князь замел землю от бревен сруба на середку колодца. Плита везде уходила под сруб и, судя по природной мощи да по тому, что принимала удар лопатой без пустотного гула, имела огромные размеры.

Артем Владимирыч взмок. Полоччио молчал.

— Пошли наверх, Ваше ученое степенство, — сказал князь и подтянул бадью под ноги Полоччио.

Когда наверх подняли и князя, месяц на небе сиял вовсю. Внутри тележного куреня округ кургана пускали искры костры. Народ ужинал. На верхушке кургана остались Артем Владимирыч, Егер, Полоччио и Гербергов. В стороне от сруба возились с костром оба русских раба Полоччио, Гуря и повар-франк.

— Может, Баальника позвать? — спросил Гербергов. Спросил, чтобы обозначить свое присутствие.

— Незачем, — хмуро отозвался князь. — Он сейчас одно посоветует: бросить сей холм и бежать.

— А ты что ты посоветуешь? — спросил до сей поры молчавший Полоччио.

— Голоден я, — признался князь, — угости. За ужином скажу.

Ужин у Полоччио, расставленный на кошму у костра, состоял из

соленой обжаренной свинины, пресного хлеба да вина. Вино, впрочем, пил один ученый посланник.

Егер, не довольный малой порцией — двух ребер поросенка, спустился с холма к своему костру. Полоччио немедля забрал у Гури плантовый рисунок кургана — видом как бы сбоку и сверху, с обозначенными по саженям размерами. Гуря, недовольный, отошел к маленькому огню, разложенному поваром Полоччио.

Полоччио достал из кармана грифель, кокетливо обернутый серебряной фольгой, и подал его князю. Князь примерился по размерам, потом уверенно врисовал в плант обнаруженную копалями плиту — в боковом разрезе и в рисунке верхнего планта. Выходило, что плита из гранита покрывала нечто внутри кургана, будучи размером шесть на шесть саженей и толщиной в аршин.

Полоччио взял рисунок князя, повернул к огню.

— Откуда взяты тобой сии невиданные размеры каменной плиты? — спросил ученый посланник.

Князь аккуратно положил обглоданную кость в общую кучку, помедлил, потом сухо ответил:

— Сказки древние вспомнил, что мне кормилица баяла. Выходит, то не сказки она баяла, а былины.

Полоччио поморщился.

— Завтра с утра заложим новый колодец, как бы по краю плиты, — добавил князь, показывая на планте, где думает рыть второй колодец. — Ежели я прав, то этот курган есть место упокоения великого и неведомого древнего царя.

Князь поднялся от костра и пошел с вершины вниз.

Полоччио больно толкнул Гербергова.

— Артем Владимирыч! — сипя от унижения, крикнул вослед Гербертов. — А в сей могиле золото будет?

Из-за кромки кургана донеслось:

— Много!

У костра ученого посланника грубо и громко захохотали, стеклянно зазвякали.

Артем Владимирыч плюнул себе под сапоги, себя же обложил злой матерностью, но вполголоса. Из темноты вдруг на него надвинулся высокий человек. Князь зашарил рукой у пояса. Хватанулся за саблю.

— Негоже, кнез, оружие выставлять на верного тебе людина, — тихо молвил человек.

Артем Владимирыч узнал голос Вещуна, по злобе на себя так утолокал саблю в ножны, что клинок взвизгнул.

— Говори — что недо бе? — подвскинул подбородок князь.

— То тебе надо, княже, — с миролюбием отозвался Вещун, — скажу один раз, но сказ мой душу твою примирит с подлой обязанностью… кою ты так браво открещивал ныне под стихирем Олексы.

— Ну! — только и выдавил Артем Владимирыч. — Говори свой сказ!

— Не сказ будет, а наказ. От древних перешел он к нам. Вот он: «Егда провожают усопшего Владыку, то в мир иной он берет и злато, и серебро, и каменья дорогие, и оружие, и съедобу, и питие. Берет он, Владыка, сии богатства в момент ухода — на восхищение богам, а… внимай чутко, княже… опосля времен — на радость своего последнего рода».

Князь отчего-то глянул на небо. В безлунье звезды сияли так могутно, что за плечами, под рубахой, зашевелилась кожа. Стало в подреберье такое чувство, что он, князь, охватил разом мир горний и мир земной. В горле запершило.

— Повтори, Вещун, мне слова конечные, — хрипнул в горло Артем Владимирыч.

— «На радость своего последнего рода», — твердо сказал старец.

— А окажется так, что не моего рода лежит здесь царь? Тогда как? — возбранился князь. — Ведь на всю жизнь, до края могилы станет меня грызть кручина, как простого пограбежника. И крыжом, с казненным на древе, тую кручину не изведу!

— А того и не придется, — опять строго и назидательно сказал в голос Вещун. — Знамо мне, что Сар Ас-Сур-Банипал в лихую годину общей резни и разбегания народов, что было за две тысячи лет до появления распнутого на древе, послал своего младшего сына Борга — по нашему, теперяшнему языку, Переяслава — изведать путь народов на Русскую равнину через Сиверию…

Спине князя снова стало противно щекотно. Имя Борга дед его Ульвар поминал, помнится, часто. И с огромным почтением…

— Это курган… Борга? — тихо осведомился Артем Владимирыч.

Вещун потомил с ответом. Потом так же тихо сказал:

— Войдем в нору — дам полное утверждение…

— Что ты душу мне застишь? — вдруг взорвался князь.

— Дам полное утверждение… — продолжил так же тихо старец. — Одно точно скажу и скажу сейчас — во всей Сиберии от древних времен и посейчас нет столь могутного народа и воев, кои могли бы насыпать такой силы и величия курган. Таковые были токмо у Борга. Осознал мою мысль, княже?

Не дожидая ответа, старец сгинул в темноте.

Артем Владимирыч выдохнул распиравший его воздух. А с ним и страх. Тело медленно, под перемигивание звезд наливалось радостью и жаждой обхватить руками великое и темное пространство, что вдруг раздвинулось перед князем в полном необъятии…

«На радость последнего рода!» — Прошептал князь в необъемное небо. — Спасибо, Великий боже!

Глава 21

Завидев во тьме шагающего князя, к нему от костра поднялись есаул забайкальцев и два джунгарина, только что подъехавшие в лагерь.

Тихо, но внятно есаул сообщил, что в предгорьях они наткнулись на аул кочевников из дальних потомков племени Кыр Кыз, шертников китайского володетеля провинции Куинг-Дао — джуань-шигуаня{17} Дань-Тинь-Линя.

Аул поспешно свертывался, угонял скот — баранов, верблюдов и лошадей — в горы.

— Они узнали, кто пришел, — путая от поспешности китайские и монгольские слова, встрял молодой джунгарин. И добавил, что ножом пытанный им аульный аксакал своей кровью подтвердил, что большой курган охраняют злые духи, и никто к нему из местных скотоводов не подходит. Давно стоит курган, сколь давно — аксакал не упомнит.

— Как назвал аксакал большой курган? — спросил Артем Владимирыч, заранее, впрочем, зная ответ.

— Нигирек, — зло ответил второй молодой нукер.

— Нет у него названия по всей местности, — тоже хмуро, не глядя на князя, перевел есаул Олейников. — Нету!

— Попали крепко, — сказал разведчикам князь. Он понимал злость в говоре джунгарских воинов.

То, у чего названия нет, по наказу предков надо обходить стороной. Беда будет. Смерть.

***

Веня Коновал и Сидор Бесштанный, спасенные от потери голов немаканом, призретым самой русской Императрицей, теперь старались новому хозяину потакать. А вдруг, решили они, иноземец разласкается и проедут они мимо Императрицы прямо в Европу?

— Там, сказывают, кабаки прямо на улицах. Подходишь — пьешь. Нет денег — верят в долг… — мечтательно говорил Веня.

— Иди ты! — материл соучастника Сидор, а сам ему верил. Ведь охота к выпивке — не баловство, а зарасть. Ее лечить надо… опять же, выпивкой…

Еще днем, в суете устройства табора да при неожиданном молении князя, на что кинулись смотреть солдаты всем отрядом, Веня Коновал приметил, из какой повозки по приказу князя Егер торопливо вынул склянку водочного штофа. Потребного для лечения старого подлого кощия.

Теперя, когда умаявшиеся за день люди еще не выставили сторожей, а голодно жрали у костров кашу, Веня Коновал и Сидор Бесштанный со стороны темени подкрались к той, Князевой, повозке и, надрезав веревки, держащие крышку пятиведерной бочки, ту крышку скинули.

В бочке оказалось зерно.

Сидор разочарованно помянул княжью матерь.

Однако Веня Коновал такие схроны разумел. Пошарив рукой в зерне, он достал один за другим три скляных штофа, с притертыми пробками. В зерно их поклали сохранности для и, конечно, подальше от жаждущих глаз.

Пока Сидор увязывал вервие на бочке в обрат и должным образом, Веня скинул солдатскую рубаху и в нее уложил уворованное добро.

С тем уворованным добром он и натолкнулся на Полоччио, вышедшего по малой нужде из вагенбурга.

— Покажи мне, — приказал Полоччио, указывая на толсто брякнувший от испугу рубашный сверток в руках Вени Коновала.

Веня подчинился и, встав на колени, развернул рубаху на земле.

— Порко мадонна миа! — выругался Полоччио. — Два штофа давай мне, один — себе! Часто так не делай, раб! Иди теперь куда шел.

Сеня Бесштанный, видевший все из темноты, со зла решил при случае иноземца угробить. В кургане, например, нечаянно завалить. Али его воровские дела раззвонить по лагерю, чтоб до князя дошли.

Потом они с Веней обсудили этот приговор, выпили в достаток на сон, перекрестились и улеглись под вагенбургом хозяина, не забыв привязать штоф с остатком водки к рессорным креплениям огромного «сундука на колесах». Места там, под мощными рессорами, бывалым глазом ученика каретного мастера определил Сидор, хватило бы мешок укрыть, не токмо штоф.

И захрапел.

За внешней линией куреня перекликались часовые, ходившие парами, с ружьями. На стволах ружей посверкивали под луной острые длинные штыки.

***

Весть же о том, что отряд ак-урус при пушках и при солдатах пришел на юго-восточный край Барабы и встал военным лагерем, от шертников — Кыр Кызов — прокатилась на быстрых конях по левому берегу Бай Кема до самого города Кянь-Кянь-Чжоу, к великому Дому Сан Янь Нур. И немедля та весть попала к джуань-шигуаню провинции.

Всего пять дней катилась важная весть к городу Кянь-Кянь Чжоу.

На шестой день джуань-шигуань, великий и многомудрый Дань-Тинь-Линь, наместник Императора Поднебесной, важную весть о приходе ак урус оформил через писцов на бумагу, послал бумагу в Дайду, в запретный город Императора Поднебесной. И тут же велел послать гонцов к разбойным, немирным кочевникам.

Собирать же немедля, для быстрой и малой войны солдат регулярной армии Императора, отпущенных наместником на сельские работы — на своих полях, Дань-Тинь-Линь почел стыдом и трусостью.

Мыслил наместник в своих пределах верно. Немирные кочевники — это подлые остатки древних родов — динлин да джурджени. Тем — что надо? Тем бишарам надо пограбить. Вырежут суур-манге, а заодно отойдут подальше от границ империи!

Наместник Императора, выполнив такое важное дневное дело, потянулся и три раза хлопнул в ладоши. Управитель домом вошел в залу босиком и получил повеление, чтобы чай принесла самая молодая рабыня, та, что с берегов далекой реки Янцзы.

Джуань-шигуань угощался этим персиком редко.

Так рекомендовал ему лекарь из монастыря Мяо, что зашивал порывы плоти у девушки после каждого ночного баловства наместника Императора Поднебесной. Искусно превращая молодую женщину тонкой шелковой нитью снова в девственницу.

К вечеру люди в княжеском обозе поняли, что больно нечистое место ими занято. И князь ходит с натянутой на лицо улыбкой, хотя на виду у всех своих людей и отслужил покаянный молебен.

А тут еще Егер — совсем озверел на учениях. Придумал строить из солдат каре — «живые крепости». Бегай до одышки, строй ему, жеребцу стоялому, коробки из людей!

Немчин же — подлый Ворон — раньше вертелся все молчком да молчком, а сегодня орет, не переставая. Часто пускает в ход шпагу в ножнах — заместо батога.

Люди, дождавшись ужина, никак не могли угомониться. То здесь, то там из-под телег вылетали злые шепотки.

Баальник, чуя недовольствие в лагере, скинул с себя рядно, чем укрывался, и пошел вдоль телег — искать Вещуна. Видимо — его время пристало.

Вещун и не ложился. При свечном огарыше чел с неровного куска кожи непонятные знаки, писанные желтой краской. Или — золотом. В кожаном мешке мешал травы, сушеные плоды.

Баальник тут же увел глаза в сторону.

— Что, людины роиться начали? — встречь Баальнику спросил Вещун.

— Пожалуй, человече, настала твоя пора, — хмуро согласился старый варнак. — А то ведь могут и в уход сорваться. Оченно сильно шибает от сего холма неприязненной силой. Будто в адово чрево заглядываешь.

Вещун на эти слова передал Баальнику кожаный мешок, полный травного сбора.

— Пали костер, ставь два котла с водой, заваривай сей травный сбор. Ежели княже вопросит — зачем? — ответствуй, что для правильного настроения.

Солдаты и возчики, заметив, что Баальник оживляет угли в костре, примолкли. Потом стали подтягиваться ближе к огню, к артельным котлам с закипающей водой.

— Это почто? — настороженно спросил жилистый и резкий в движениях вятский Ванятка из Царевококшайска. — Это велено?

Егер два дня назад назначил вятского командовать полубатальоном — вторым пехотным каре — и парень еще не пришел в себя от верховенства, все покрикивал.

Баальник сдержался, утолокал внутрь горла ухоломную каторжную словопляску. Тихо ответил:

— Чаю надо отпить. Сна нет. Присоседивайся.

От котлов пошел приятный запах, солдаты полезли из-под телег на огонь.

— Я этого иноземного Ворона, ей-ей, в земле утоплю, — расхвастался вятский, выпив треть кружки взвара.

Баальник с опаской глянул на сидящего в тени Вещуна: не много ли тот намешал веселой травки? Старик Вещун огладил свою длинную седую бороду. Баальник успокоился и, дуя на кипяток, стал потихоньку отхлебывать горячий настой. Через три глотка в теле полегчало, тяжесть с души ушла — будто помолодел!

А у костра уже шумел вполне радостный разговор, собралось к огню человек семьдесят молодых парней, некоторые даже затеяли междусобойную борьбу.

Уловив, что вятский Ванятка уже подсмыкивает рукава солдатской рубахи — драться, Вещун поднялся во весь рост и шагнул к костру.

Шумливые разом угомонились.

— Сказку сейчас баять стану, — отчетливо, чтобы слышно всем, сообщил солдатам Вещун. — А то вы, ребятушки, вроде как маленько низом стали исходить у этого холма…

— Изойдешь тут, — прогундел невидимый в дальней темноте парень, — ведь даже мимо этой горушки проходишь — невмочь берет охота — поссать. И, братцы, сразу, сразу, вдруг — охота! Льешь прямо сквозь портки!

— Вот этого ссанья завтра ни у кого не будет, — строго ответил в темноту же Вещун. — Оно у вас в головах, не в брюхе. Выпьете моей травушки — больше не потянет на мочегоние. Ну, говорю я сказку?

— Говори, отец, слушаем! — крикнули повеселевшие голоса.

***

ПОУЧЕНИЕ ВЕЩУНА О ТОМ, КАК НАДО ПОНИМАТЬ РУССКИЕ И ПРОЧИЕ СКАЗКИ

— Бают так, — начал первую сказку Вещун, — что стылой осенью летел комар, искал — где бы ему погреться. И увидел в лесу теремок…

— Эту сказку ты соплястым бай, — встрял никак еще не упокоенный пользительным питьем вятский Ванятка, — а мы знаем: потом мышь прибежала, опосля заяц прискакал, потом петух, потом лиса, потом медведь. Нас, пацанов, бывало, на Пасху соберет поп и давай трындеть, какой, мол, медведь неуклюжий — развалил избу, зверям плохо сделал. Мол, так, робяты, нельзя!

— Ну а чем та сказка кончилась, что вам поп балакал? — вопросил Вещун.

— Ну, как чем? — ободрился вниманием вятский, — собрались те зверушки да вместе с медведем и выстроили новый теремок. Большой, значит, теремок, чтобы всем места хватило! Даже медведю!

— Одобряете сие сказание? — громко обратился к людям белобородый старик.

— Хрен тя! — отозвался из темноты глухой бас колывана Корней Иваныча. — Медведь, поди, деревья ворочал на той стройке — таскал, пилил, укладывал… А те, заморыши, комар да заяц, петух да лиса, они, поди, токмо и командовали…

— Так ведь сказка… она вроде нашими дедами да прадедами сочинена для поучения… — удивился молоденький солдатик из артиллеристов. — Они обидного для людей не скажут…

— Для поучения, говоришь… — задумчиво протянул Вещун. — А ведь то поучение — отвратно, люди! Русскому народу то поучение серпом не токмо что промежность сечет, но и голову. Вот вы ссать бегаете от сего древнего кургана, как бы с испугу, а почему? Да потому, что правды не знаете. Ту правду покрали у вас лживыми сказками да обструганными поговорками. Вас, людей ранее сильных да могутных, взяли да тихим словом и превратили в скотину… которой только бы мочиться на каждом углу!

— Ты, дед, не свирепей! — грозно поднялся в рост вятский. — Ты видал, чтобы я бегал с испугу? Ври да не завирайся!

Дед Баальник чутка отодвинулся от Вещуна. Вятский оказался нервически крепок, пока его травкой угомонишь — ведра настоя не хватит. Но и Вещун… тоже хорош старик. Зачем вызывать на себя грозу? Вятский Ванятка, конечно, старика не тронет, но унизит, это — запросто… Не надо бы…

— Ты, паренек, сядь, — ласково попросил вятского длиннобородый старец Вещун, — сядь — прошу! — и неожиданно дернул солдата за штанину возле лодыжки. У лодыжки явственно хрустнуло. Вятский взвыл.

Он, как стоял миг назад, так теперь — сидел. Еще бы чуть — и сидел бы… в костре!

— Во дает старикан! — заорали в голос солдаты, — как сумел?

— Поживи с мое — не тому научишься! — опять посуровел Вещун. — Слушайте от меня, людины, ту правильную сказку про теремок!

У костра сразу стало тихо.

Артем Владимирыч спал только вполуха. И сразу заслышал разноголосицу у дальнего, не караульного костра. Солдаты балуют, дело молодое. Однако в той тишине прослышал князь чистый голос Вещуна.

Сон мигом пропал. Старовер Калистрат Хлынов просто так, от чувств душевных, стариков бы не сопроводил с князем. Есть, видно, у матерого кержака свои виды на этот поход. Так что не вред — пойти к костру, послушать.

Князь накинул свою тужурку на Егера, беспробудно спавшего рядом, и двинулся на огонь костра. Тихо присел во тьме, прислушался…

— В любой сказке, люди, надо искать тот смысл, что прямым и верным намеком передали нам предки, — говорил, весь освещенный огнем большого костра Вещун.

— Да какой туточа, в теремке, намек? Что медведь — чижолый зверь? — опять захорохорился вятский. — Так то все знают! Ну, робя, кто на медведя ходил? Ведь тяжелый он зверь, а?

— В точку попал! Молодец! — выдал вятскому похвалу Вещун. — Медведь — зверь тяжелый и большой. А кто ему в древности поклонялся? Чей это был тотем?

— Наш, наш! Русский! — раздались голоса со всех сторон.

— Нет, — упорствовал вятский, — наш, вятский тотем — атакующий сокол! Хоть мы и русские! Выходи, кто не согласен!

— Все согласны! — громко, досадуя на говоруна, выкрикнул князь.

К нему обернулись, узнали и вятского крепко завалили в траву, чтобы молчал — от греха..

— Да, медведь — сие в глубокой древности был общий знак племенного, а теперь уж и народного объединения славян, — согласился Вещун. — И Ванятка прав. Каждое племя свой родовой знак имело. Вот мое племя — имело знак быка.

— Понял! — вдруг взвился от костра, чуть не опрокинув настой, молоденький солдатик из артиллеристов. — Лиса — это инородческий, этот, ну, как его?.. Ну, знак. Киргизов всяких да татаров… тотем!

— А Петух? — спросил из темноты князь, зная, впрочем, ответ, но желая раззадорить солдат.

Зря спросил.

Вещун, вот чертова голова! Встал, поясно поклонился в сторону князя, потом лишь ответил:

— Да, то — знак галлов, Ваше сиятельство! Сиречь, нонешной драчливой французской нации!

Солдаты весело загалдели, поминая петухов и французов в одном смысле.

Вещун дал людям угомониться и закончил объяснять правильное понимание древней сказки:

— А конец, радостный конец сей иносказательной повести, нам, русским да словенам, велели приделать греческие монахи, что пришли в наши домы и храмы опосля деления единой Православной Церкви надвое: нашу и католическую. Звали подлых папских монахов — Кирилл и Мефодий… Много зла исделали оне памяти русской — велели наши древние летописи на коже — по монастырям — жечь, книги, берестяные да деревянные — тоже жечь. Да к тому же велели наш древнейший на земле азбуковник — поправить… Так поправить, что теперь дети азбуку тую учат в год — не менее… А раньше учи за день, а на третий день уже и читать могли…

Все же высвободился от рукастых солдат неугомонный вятский Ванятка:

— А почто наши, русские, таковое злобство допустили?

— А оттого допустили, что началась между русскими замятия, волею князей, резня началась за земли, за людин — пахарей да скотоводов. В той замятие, парень, было, поверь, не до азбуки… И не до письмен. Крови пролилось — страх… Своей крови, не поляцкой…

— Эхма! — Вскрикнул вятский и, закрывшись руками, повалился в траву…

Тишина встала возле костра. Князь Артем Владимирыч поразился многомудрию старика. Здесь-то, в землях неведомых, то многомудрие было в пользу, а вот в Петербурге не сносить бы старцу головы. И дня — не сносить.

Вятский Ванятка вдруг резко сел:

— Слышь, старец Вещун, а все же получается, если без докончальной поповщины — хороша сказка про медведя, так?

— Хороша… — осторожно протянул Вещун.

— Нет, теперь и правда — хороша сказка! Пришли мы медведем и — плюх посреди мышиных да лисьих земель! Те зверята и разбежались! А земли стали — наши! Молодец, Вещун! Правдиво нас учишь!

Подал голос и молодой артиллерист:

— Тебе, Ванятка, этих малых зверей не жалко? Куда им, бедным, бежать?

— Земля большая! — нахраписто отозвался вятский. — И теремков на ей много. Пусть к ним бегут и на те теремки садятся!

— А ежели в тех теремках — тигры али рыси? — тоже завелся артиллерист.

Снова стала назревать небольшая кулачная расправа в кругу.

Князь Артем Владимирыч решил ее погасить, понимаючи, что Вещун людей собрал у костра не за дракой.

— Вещун! — громко позвал князь. — Ты же галльскую сказку о красной шапочке знать должон?

Вещун помолчал. В его светлых глазах сверкали огоньки костра. Подумал, потом сдержанно кивнул князю.

— Вот и объясни людям, жалко или не жалко тех зверей, на коих наш медведь свое гузно пристроил! — распорядительным тоном сказал Артем Владимирыч.

Взяв от кого-то, в темноте невидимого, теплую кружку взвара, Артем Владимирыч отправился к себе на лежак, приспособленный под телегой. Собрался выпить горьковатую, приятно пахнувшую настойку трав, да вдруг отчетливо вспомнил, кто ему передал кружку с напитком.

Гербертов передал!

Артем Вадимирыч махом опростал кружку на тележное колесо. Лег, повернулся на правый бок, толкнул Егера, чтобы не храпел, и быстро заснул.

— Давай сказывай про красную шапочку! — требовали солдаты у Вещуна.

— Не могу понять, как это княже мог вам позволить услышать про сие непотребное действо, — сокрушался старик.

— Давай рассказывай, — махнув остальным солдатам пудовым кулаком для тишины, потребовал вятский. — Мы такой сказки не слыхали ни от дедов, ни от прадедов!

— И не услышите! — проворчал Вещун, — ибо сказка сия не русская, а подло сочинена как раз в галльской, сиречь — в католической, не Православной земле!

— Тем паче — давай говори! — озлился Вятский. — Ворога надобно знать в лицо! Разве нет?

— Ладно… — как бы в неохотку согласился Вещун. — Вы здесь, в Сибири, малость уже пожили, много чего наслушались о нравах и обычаях здешних инородцев…

— Про галлов давай! — Подсунулся вятский к огню.

— Галлы, возможно, тоже до христианской поры имели странные обряды и обычаи, — продолжал старик, — а опосля решили их сокрыть, как подлые греки сокрыли от вас, люди, истинное сказание о медведе и теремке. Ладно… Им еще отмстится… Говорю о галлах. Вот у галлов, стало быть, жила девочка со своей матерью. В лесу. А на другом конце леса — жила бабушка девочки. Однажды мать напекла пирогов, надела на голову девочки красную шапочку и отправила ее с гостинцем — с пирогами — к бабушке. За девочкой в красной шапочке увязался волк, первым прибежал к избушке бабушки, съел бабушку, а потом съел и девочку в красной шапочке. Но тут случайно пришли охотники с ружьями, убили волка, распороли ему брюхо, и выскочили оттуда живые и невредимые и бабушка, и внучка.

— И — все? Вся сказка? — удивился вятский Ванятка.

— Вся, — подтвердил Вещун. — Так написано в ихних, французских книжках.

— Вот добросери — эти галлы! — покрутил головой вятский. — Ни интересу в сказке, ни страху. Так, смех сблажной. Давай, старик, расскажи-ка нам лучше русскую сказку. Да растолкуй ее нам, как положено! Как про медведя.

Народ у костра зашумел — мол, да, хорошо бы послушать русскую сказку.

— А почему тогда князь велел вам услышать про красную шапочку? — недобро колыхнул бородой Вещун. — Князя ослушаться мне невместно!

— А чего там еще слушать? — спросили из темноты. Спросили с тревогой. Вещун узнал по голосу личность Гербергова и с удовольствием ответил:

— А то слушать, что на самом деле это есть описание древнего обряда — убийства детьми своих престарелых родителей! — врезал в упавшую тишину рассказчик. — По этой, так красиво замазанной монахами Папы Римского сказке, на самом деле выходит вот какая правдивая история. Когда родители галлов или других подлых народов не могли больше добывать еду и кормиться сами, их дети готовили старикам — отцу с матерью — вкусную пищу и посылали самого младшего ребенка отнести эту пищу в дом родителей. Ребенку надевали на голову красную шапочку. И старики сразу понимали, что вечером придут к ним их дети и лишат стариков жизни…

— Как? — спросил сипло вятский, — как — лишат? Убьют — стариков?

Тут вмешался в разговор Баальник.

— Задушат, — обыденно сообщил он. — Поживете, ребятушки, в Сибири — все доподлинно проведаете… Здесь у местных народов до сих пор такой обычай… Убивают стариков-то… Но это не со зла. От скудости жизни и пропитания. От голода. Простить сии народы нам надобно. По душе их…

— Нет, — продолжал горячиться вятский, — теперь мне не надо молитвы читать, если я на эту землю пришел! Я сначала должен здесь свой закон установить, православный и праведный, а уж потом — здесь жить!

Сказал и рухнул в глубокий сон.

Вещун сделал тихий знак Баальнику. Половина солдат уже спала умягчающим травным сном. Вторая половина со сном боролась, слыша где-то человечьи голоса.

Оба старика тихо пошли от костра, в темень, поддерживая один другого на неровностях земли.

Глава 22

На следующий день вышло так, как и предсказывал князь Гарусов.

Второй колодец стали рыть на самом скате верхушки кургана. В землю ушло двенадцать венцов лиственного сруба, и сруб тот ближним своим краем лег на край гранитной плиты. Расчет по планту оказался верным — центр кургана перекрыт сплошной гранитной плитой. А то, на чем плита держалась, раскрылось быстро. Два копальщика, вынимая подсрубную землю, уже через четверть часа очистили три ряда стены из кладочного камня. Камни были навроде больших тесаных кирпичей.

Потом земля со стороны края кургана стала медленно и жутко наполнять покосившийся в нижних венцах сруб, из которого с силой вылетели из пазов бревна и разверзлись широкие щели.

Копальщики заорали.

Не медля, князь приказал опустить в колодезь еще двоих солдат, самых крепких. За ними опустили толстые ломы. Мерно подвывая, солдаты вчетвером сдвинули венцы сруба, легшие на край гранитной плиты. Теперь колодец покосился и встал мимо гранита. Опасно потрескивало дерево. Но при копке вглубь, хоть и косо, сруб пошел вниз.

Копать внизу теперь велено было по одному человеку. Кроме бадьи, в колодезь опустили веревку с узлами и петлей на конце. Копальщика за ту петлю вязали под мышками. На всякий случай. По узлам легче было выбираться в случае завала. Али вытянуть труп для христианского погребения. Сего порядка добился монах Олекса.

Баальник, стоя внизу, у своей повозки, тревожно покликал князя. Артем Владимирыч поискал Егера. Но тот вдали гонял солдат, приучая атаке в каре и перестройке каре в линию. Пришлось спуститься с кургана.

Баальник, оказывается, за неимением бумаги, распорол лыковый мешок со своей пажитью и на том сером полотнище нарисовал круг — вид кургана как бы сверху. Князь вспомнил было про чертежи Полоччио, что исполнял Гуря, но призывать того не стал.

Неслышно у повозки Баальника появился Вещун.

— Акмурза уже сам садится и сам ест. Много ест, — сообщил довольным голосом Вещун. — А вам, мерекаю, потребен компас, бугровщики?

Артем Владимирыч хотел обидеться на прозвище, но осекся. Ведь в точку угадал старик! Компас здесь нужен был, яко воздух!

Ученый посланник Джузеппе Полоччио, что вез с собой китайское изделие, на первом же промере направления со своим компасом принародно обмишурился. Стрелка его компаса вся извертелась, но истый Север так показать и не смогла.

Это определили даже любопытные солдаты, что собрались вокруг громоздкого иноземного прибора. Они по восходу солнца ведали, где Восток. А значит, могли запросто определить и другие стороны света.

Дело же заключалось в особой точности измерения. От каковой точности иногда зависела людская жизнь. Без точного прибора можно было промахнуться по расстоянию на много верст и блудить негаданно. А сие значило — терять время. Время же — дорого.

Князь с надеждой посмотрел на старика.

Вещун меж тем достал из своего кошля костяной шар необычной работы, величиной с ядро пятифунтовой пушки. Шар он протянул князю. Артем Владимирыч взял кость и сразу ощутил, как несвычная к малому образу тяжесть потянула руку вниз. Будто свинец пал на ладонь.

— Сработано из клыка животного, именуемого — мамонт, — пояснил, собирая морщинки у глаз, Вещун.

То, что показалось сначала шаром, имело, собственно, форму яйца или с двух сторон обтесанного ядра. Костяное ядро имело матово-желтый цвет и было расчеркано острым предметом на непонятные линии и пустые рисунки.

— Земля сие есть, — обыденно пояснил Вещун. — Мы здесь, — он ткнул длинным пальцем в точку на шаре.

Артем Владимирыч ничего не понял ни в словах Вещуна, ни в указанных линиях. Вещун перехватил у него шар, сделал движение, будто проворачивает колесо вокруг оси, и шар распался на две половины!

На верхней половине, отнюдь не пустотелой, а сплошной, черными линиями имелись исполненные непонятные знаки мелкой и тонкой работы. И письмо, тоже непонятное. Но это — ладно.

С изумлением смотрел Артем Владимирыч на обоюдоострую стрелку, что качалась из стороны в сторону на нижней половине шара! Стрелка помещалась, и сие наглядно просматривалось, в вельми прозрачной жидкости, и та стрелка имела по половинам два цвета — красный и синий. А под стрелкой весь круг был расчерчен ровными тонкими линиями так, что они расходились, будто спицы от оси колеса. Линий расчерчено по низу шара — довольное множество.

Вещун осторожно положил половинку шара со стрелкой на шаболье в повозке Баальника.

Стрелка немедля успокоилась.

— Компас, — тихо и радостно сообщил старикам князь.

— Компас, — согласился Вещун. — Меряйте что надо.

Артем Владимирыч никак не мог подавить нервность в теле. Он видел компас у губернатора Соймонова, но тот габаритом был с хороший сундук и требовал постоянной заливки под стрелку крепкой водки, каковая испарялась на глазах. А тут — как бы игрушка!

Баальник громко покашлял. Артем Владимирыч поднял на Вещуна глаза от непомерно ценного прибора.

— Поверить тому не могу…

— Через месяц сроком ты, княже, многому поверить не сможешь, да придется, — поторопил его Вещун. — Меряйте что надо. Я поясню, коли не так встанет.

Старик Баальник поднял с земли свой примитивный чертеж кургана на лыке. Посмотрел, куда глядит красная стрелка, и поставил углем над своим кругом букву «С». Сверился снова и поставил внизу букву «Ю». Восток и Запад он проставил, не глядя на компас.

— Мы роем, княже, как раз на северной стороне. Может, чуть сбились. А ежели этот курган — тот самый и есть, о коем я втуне докладывал, то скоро копальщики лопатами тронут ладью…

Князь ощутил непонятное томление в предсердии и тоскливо оглянулся на курган. Там, наверху, люди суетились в незнаемых делах, с шумлением и беготней. А надо бы — тихо, с молитвой…

— А если на севере откопаем ладью, тогда на юге, перед стеной, нами уже нащупанной, с краю кургана должны лежать кости рабичей, — вступил в разговор Вещун. — С востока, перед такой же стеною, будут лежать кости коней, а с запада — кости женщин.

Князь поднял с земли уголек, им нарисовал квадрат в кургане. Вроде того, что вчера рисовал для Полоччио, взглядом артиллериста определив примерный объем кургана. И то, что можно сокрыть под такой массой земли.

— Вот так примерно уложена гранитная плита. Здесь, под плитой, что найдем? — с надеждой спросил князь.

— Артем Владимирыч, — неожиданно мягко ответил Вещун, не береди себе душу. По твоему приказному верованию в Христа из Назарета, ничего богопротивного и невместного для твоей веры ни ты, ни твои люди не обнаружат. Как пока я сам понимаю — найдутся лишь кости в медных чанах али — пепел в медных да золотых сосудах.

— Чей пепел? — поднял голос князь, обеспокоенный, что его при постороннем человеке обвинили в древлянском веровании.

Вещун, глядя своими глубоко синими глазами на князя, на ощупь собрал в шар компас, спрятал шар в кису на поясе и только тогда ответил. Тихо и медленно.

— Полагаю, пепел своих однокровников найдем, княже. Твоих, моих, вон тех, солдатских. Увижу, что есть внутри, догадку свою укажу на явном примере. Я же по неясным приметам укрепился в том, что стоим мы перед курганом самого Борга… Ас-Сур-Банипала северной орды руссов, ушедших из страны Ер Анну, от кровавой и беспутной резни… Возвернем же миру славу доселе неизвестного боевого крыла руссов…

— Это моих трудов стоит… — тихо согласился Артем Владимирыч, — и греха в бугровании я тогда не пойму…

Полоччио для себя вел счет дням. Как ему сообщили, в этой части Земли осень наступала в месяце октобер. А могла летняя и теплая пора ороситься дождем и снегом много раньше.

Посему долго колготиться возле этого огромного кургана, который солдатня уже прозвала «сарским», не следует. Иначе не поспеть к Золотому озеру. Не свершить в этот сезон то, лично задуманное для себя ученым посланником. Зимовать придется. Худо.

Полоччио по раннему утру самолично спускался в колодец, лично ощупал древние каменные блоки, что хранили и защищали укрытый землей саркофаг. Как бы ни опасной представлялась работа, надо было бить стену.

Не спросясь князя Гарусова, Полоччио поскакал к месту, где Егер обучал рекрутов солдатскому делу. Там ученый посланник поорал и ором же велел сотне солдат поменять ружья на кирки и лопаты и начинать спешно бить проход в стене.

Егер, обозленный таким самоуправством, послал Полоччио самого рыть землю своей главной передней принадлежностью.

Солдаты со смеху рассыпали строй. Егер оставил спор с ученым посланником и повернулся к солдатам:

— Строй подравнять! Багинеты примкнуть! Ряды вздвой! В атаку — бегом — марш!

Увидев, что придется спорить с сотней штыков, несущихся на него, Полоччио лишь погрозил Егеру кулаком и повернул к кургану.

Спрыгнув с коня возле Гарусова, бледный и бешеный, Полоччио рыкнул:

— Почто моим командам выполнения нет?

Князю было не до посланника. Ему только что доложил десятский из колодезников, что в срубе слышно потрескивание. И трещат не бревна, трещит в глубине самого кургана. Оттого и ответил иноземцу, думая о явной угрозе:

— Со своим уставом в наш монастырь ходить заказано!

Полоччио поднял на князя плетку.

Незаметно и тихо позади князя очутился повар-франк. Он перестал точить кухонный нож, взял его рукоять воровским приемом — пустил лезвие повдоль руки, к локтю.

В утробе кургана тупо хрумкнуло. С верхушки рукотворной горы покатились люди. Там, где с краю, в колодце, черпали землю копальщики, явно и громко треснули бревна. Тонкий людской крик вынесся наружу, поверх земли, и затих.

Земля еще пошуршала и тоже замерла.

Только тогда в тишине Артем Владимирыч приложился правым кулаком под вздох ученого посланника. Вырвал из его руки плетку и переломил пополам гибкую рукоять из карагача. А сыромятной ремниной плетки так сдавил горло повара-франка, что он немедля начал синюшить ликом.

Полоччио, согбенный гоголем, еще искал ртом воздуха, когда к ним подбежал бледный Баальник:

— Пока на курган восходить не надо, Богом молю! Обождем до утра!

С утоптанного плаца уже бежали солдаты. Впереди них несся Егер.

Налетел со спины на повара, перехватил тому горло и с вывертом отшвырнул от князя. Поспел еще и ударить немую скотину — носком сапога под копчик. Повар потерял нож и рухнул навзничь, часто шевеля кадыком.

Полоччио с трудной одышкой выпрямился, при людях, но тихо сказал князю, вогнав в слова побольше лукавства и спеси:

— За гибель людей, как начальник похода, голову кладешь ты. Я же веду лишь научную часть экспедиции. Так оговорено с вашей Императрицей!

— Да на здоровье, веди! — ответил князь. — И золото делить — возьми на себя сию почесть! Только под руку с плеткой не лезь. Отломаю руку-то! И курган над ней сотворю!

— Это он может, — тихо сказал под ухо Полоччио озлобившийся Егер. — Ты, Ваше степенство, плетку-то забудь на наших людей поднимать. Точно — с рукой ее уронишь и больше не подберешь… Да и повара своего угомони…

Полоччио прищурил глаза:

— Повара? А что — повар? Он, как оно есть уставом похода, — майору Гарусову подчинен.

Сказал так и пошел, прихрамывая, к вагенбургам.

Егер тронул Артема Владимирыча за локоть:

— Тебе бы надо, точно, над этим… немым кашеваром учинить малую расправу… Люди-то наши смотрят… примечают, кто здесь есть при полном первоначал ии…

Артем Владимирыч хмыкнул, пошел в направлении кургана, походя подопнул кашляющего немого франка. Тот завалился — теперь на спину. Позади князя обидно захохотали солдаты… Восстановилось первоначалие…

Повар-франк приподнял голову, выплюнул изо рта кровь с белыми обломками зубов, долго глядел вослед русскому в ношеном мундире майора.

Пока варился ужин, князь собрал у подножия кургана доверенных людей. Посланцы князя не нашли Вещуна, говорили без него. Полоччио по требованию князя прислал на совет Гурю с чертежами.

Десятские ходили вокруг, выкликивали своих, считали потери.

Баальник, как самый опытный, вел совет. И сразу заспорили о немедленной разведке погромленных внутренностей кургана. Сразу разорались — лезть в погибельную землю желающих не было.

Артем Владимирыч рявкнул на собравшихся дедовским присловьем. Стихли. Баальник тихо проговорил:

— Старика посылать нельзя — силы не те, чтоб ворочаться в подземелье. Ничего путнего он нам не доложит. Идти следует — молодому, башковитому. Неженатому. Но не единому сыну в семье.

— Так справедливо, — одобрил князь. — Кто пойдет, тому… в любом случае — дам десять рублей!

Егер, Левка Трифонов да колодезный мастер Нежнур пошли к кострам — кликать добровольцев.

Не успели уйти — вернулись. Три десятка молодцов спешили к совету.

Отобрали троих, князь отвел их в сторону, немного погодя двоих оттолкнул в темноту. Вернулся к костру совета с конопатым низкорослым парнишкой.

Не мешкая, парня, прозванием Рюря, нагрузили мотком веревки, смоляными факелами, узким топором. Напоследок монах Олекса накинул парню на шею литую ладанку с Николаем Угодником.

Парень пошел на курган молча. Слышалось только, как шелестела скатывающаяся из-под его ног земля да пришептывание самого лазутчика.

Подали уху. Никто вокруг княжьего костра есть не стал, один Баальник буззубыми деснами, как ни в чем не бывало, мял хлеб и большой ложкой шумно хлебал опостылевшее всем варево из стерляди.

Луна поднялась уже на середину неба и мертвяным светом обливала огромный холм земли, когда глубоко под землей, не из-под кургана, а шагах в ста от него донеслись равномерные тупые удары.

Все повскакивали на ноги. Повторился нутряной, утробный хряст внутри рукотворной горы, и гора явно осела на целый аршин. До людей донесся вздох земли. Он верно притушил предсмертный крик Рюри.

— А ну — пошли все спать! — рявкнул Артем Владимирыч. — Смотреть утром будем! Нежнур! Тот разведчик, Рюря, парень, что посейчас пропал, из твоих работников?

— Из моих, — ответил дрожащими губами Нежнур, не подымая головы.

— Десять рублей я обещал ему или семье. Возьми, семье передашь… Нежнур сунул тонко звякнувшие кругляши в карман армяка и, не подымая головы, пошел к своим рабочим.

Глава 23

Утром зрелище показалось печальным. Северный край кургана, где было на две сажени уже вырыли второй колодец, сейчас оплыл, как оплывает худо замешанный хлеб, пресыщенный второпях дрожжами. Осевшая земля, перемешанная со щебнем, засыпала так тяжко разрытую кладочную стену.

Полоччио сыпал мелким итальянским матом, в коем грязнее всего звучало — «свинья».

Артем Владимирыч свистнул Егеру, тот подхватил по загривкам еще пять солдат, и они начали метить веревкой, с узлами через аршин, размеры земельного оплыва.

Баальник топтался рядом. Не глядя на ученого посланника, все же сказал в его сторону:

— За двои сутки управимся. День и ночь станем копать. Тогда — доберемся до рукокладной стены.

Из лагеря уже тащили лопаты, ломы, кирки. Гнали тягловых лошадей с длинными постромками.

***

На два дня были остановлены учения пушкарей и пехотного баталиона. Копали край кургана все — даже князь Артем. На двое суток перешли на сухоядение.

Джузеппе Полоччио, Александр Гербергов и Гуря с крыши вагенбурга следили за работами, а главное — следили, не стронется ли снова земля.

Фогтов копал наравне со всеми и вместе со всеми жевал черствый хлеб с солониной.

На ночь зажигали огромные костры из сосновых бревен, что таскали забайкальцы и джунгары с отрогов далеких гор. И копали при костровом свете. Кто-то надоумился сколотить носилки, и землю теперь ненадобно было в очередь да тремя рядами перекидывать лопатами.

В сотне шагов от кургана, направлением на восток, быстро выросла полукруглая земляная насыпь.

Князь Артем, равномерно кидая лопатой, с удовольствием чуял, как набирают силу мышцы, обмякшие за месяц похода. И еще он чуял, что до холода в животе ему охота глянуть в нутро проклятого кургана.

***

Есаул забайкальцев Олейников подволок двухсаженную сосну, привязанную вожжой к седлу, прямо к ногам князя. Неспешно перекинул ногу через седло, отвязал дерево и только тогда сообщил:

— Вели теперь, княже, насыпать редуты на восточную да на южную стороны.

Они отошли подалее от работающих. Делов оставалось — на день работы. К ночи должны были пробиться ко кладочной стене. Да вот, видать, пришла нешутейная беда.

— В предгорьях, откель мы ранее согнали аул, скопилось до пары тысяч всадников, — доложил есаул. — Мы с казаками одного выкрали, подкололи ему жилы ножами… Сказал, что идут сюда конные воры да лиходеи со всей мунгальской степи. Числом в три тыщщи сабель, в конном строю. Ежели кощий не соврал… Да под пыткой на суставах рази соврешь?

— Дальше, — хмуро приказал Артем Владимирыч.

— И будто идут они по заказу самого китайского Джуань-шигуаня. А это — худо. Акмурза со своими нойонами с утра пошел по кривой, повдоль гор, верст на сто — проверить слова пытошных… Велел тебя, княже, о том предупредить. На случай, ежели сгинет под саблей, то Байгала, внука свово, опять же просил, назначить вместо него. По обычаю, ихним обрядом.

— Ясно. Что еще?

— Я не понял… Тот мунгалец, коего я надрезал, бормотал, будто наместник Императора придумал нас вырезать, потому как монахи ромейские, в Китае живущие и там веру свою проповедающие, сильно его просили вон того, нашего немакана, — не трогать… Но, мол, джуань-шигуань запросил с тех папских монахов много отступных денег за этого ученого христопродавца. Да те монахи просимых денег наместнику не дали. Пожадничали. Вот из-за жадности католиков и почнут нас резать.

Князь Артем подумал.

— Сколько ден ворам надобно, чтобы сойтись возле нас?

— Три дня, полагаю.

— Вещуна не видал по дороге?

— Видал. Его везде с собой возит Акмурза. Говорит — рабом Вещуна стал теперь Акмурза. За свою спасенную жизнь Вещуну платит. Обычное дело.

— Платит… екера мара! Вот в таких поездках и пропадет старик… Напорются на стаю конных лиходеев, и конец! Обоим конец! А еще старики мудрые мля! Жаль… Грамотен старик и нам весьма гож.

— Этот старик — пропадет? — удивился есаул. — Я быстрее сгину, чем наш старец. В нем точно — девять жизней…

— Ладно. Ты бревна возить отставь. Бери своих людей и без перерыва веди разведку. Да не болтай более никому, о чем мне поведал.

Есаул Олейников, жуя губы, резко вскинулся в седло.

— Я никогда никому не болтаю, Ваше сиятельство.

И отъехал, пустив усталого коня в намет. От обиды — за дрянное слово — болтовня.

Однако обижаться нонче — рано. Все обиды — потом и лучше — на том свете… Есаул так подумал, оглянулся, лихом присвистнул князю и чуть не упал с коня.

Ведь князь ответил ему подсвистом старинным, разбойным. Собирающим на кровь! Откуда его прознал?

Отсвистев по-разбойному, Артем Владимирыч махнул Егеру, велел теперь сыпать пустую землю вправо от кургана. Работникам оно было все равно — куда сыпать.

Выглядев пушкаря, Левку Трифонова, катавшего с веселой руганью единственную тачку с колесом от пушечного лафета, Артем Владимирыч поманил его к себе.

Левка оказался зело с башкой. Откинув землю с тачки, он подбежал к Артему Владимирычу и, запыхавшись, шепотнул:

— А ведь редуты насыпаем, так, Ваше сиятельство?

— Редуты, угадал, Левка. Ты вот что. Бросай таскать землю да пока сам, один, определяйся — куда пушки ставить.

— Откуда ждать ворогов? — деловито справился Левка.

— Со всех сторон.

— От же бикарасы! — изумился Левка. — Ни чести в бою, ни совести!

— Потом, потом, — отмахнулся князь. — Давай, тряси репой. К ночи доложишь мне свою диспозицию.

Левка убежал, передав свою тачку здоровенному наводчику, который один мог протащить пушечный ствол на десять шагов.

С крыши вагенбурга тоже сумели засвистеть. Свистел Гуря, а махал князю идти — Гербертов. Лестницу наземь уже спустили — как приглашение подняться.

Едва голова князя показалась над крышей железной повозки, Полоччио сразу спросил:

— Вижу нездоровое шевеление среди работающих. Доложить — почему?

Князь, усевшись на горячую от солнца крышу, тут же и врезал — почему. Особо кучеряво нарисовал словами отказ католических монахов, пригревшихся в ставке наместника Императора Поднебесной, от платы за жизнь Полоччио.

Потом, без спроса взяв походную флягу с непонятным вензелем, понюхал, понял, что вино.

— Биться станем, — откинув флягу, сказал князь, — и биться придется всем. Три тысячи сабель против двух сотен необученных солдат — это не дуэль на шпагах. Так, господин ученый посланник?

— Я и мои люди биться не станем, — хрипло ответил Полоччио. — У меня на руках посольский фирман, подписанный самим Папой, и адресован он китайскому Императору. Под рукою коего и состоит тот самый наместник, каковой, по твоим байкам, князь, и послал на нас гипотетических разбойников.

Каких разбойников, это слово князь разбирать не стал. Молча поразился извилистой увертке ученого посланника, молча соскользнул по лестнице наземь и зашагал к работающим. Там, у них под ногами, как раз стали попадаться гнилые доски да опилыши гнилых, струганых бревен. Дотронешься — сразу труха. Труха лежала почти на ровности земли, и работники топали по ней, мешая гнилое дерево с землей.

На третий день могутной работы, под утро, срезав почти четверть кургана, как по расчету и было заказано, копальщики снова уткнулись в стену, сложенную из больших тесаных блоков.

И как раз в сей момент с юга от Алтайских гор показались джунгарские нукеры. Подъехали, растянувшись длинной цепью.

Акмурзу пришлось снимать с коня, до того он ослаб.

Ехавший с джунгарами Вещун выглядел посвежее, но и ему тяжко оказалось самолично покинуть седло. Вещуна и Акмурзу осторожно сняли и отнесли к тележному ряду, положили на сено. Кто-то из работников начал разводить огонь под двумя котлами для варки мяса.

Акмурза, заботливо уложенный своим внуком Байгалом на толстую кошму рядом с Вещуном, откашлялся и заговорил:

— Две луны назад наехали мы на разбойные кошчи Валихана. Он собрал под свою руку восемьсот джигитов. Чтобы нас здесь пошарпать… Прикинулись мы тоже отрядом разбоя, с реки Контегир. Стали меня вопрошать про отца, про деда… Как это делают, ты, княже, знаешь. Я родом с тех мест, отговорился вроде. Спросили — зачем вожу с собой старика-уруса. Монах и лекарь — отвечаю… — Акмурза стал снова кашлять, зло и непрерывно. Ему подали теплой воды.

— Да, так вот, выдал меня бас нойон Акмурза за лекаря и за монаха, — подхватил рассказ Акмурзы Вещун. — Тут он правду сказал, не соврал. Меня тут же схватили и поволокли в юрту, что стояла вдалеке от всех аульских юрт. Оказалось — рожает третья жена Валихана. Третьи сутки рожает, воет на весь аул. Велел я крикнуть самого сильного батыра да трех женщин. Остальных погнал вон из юрты…

Акмурза хотел что-то сказать, засмеялся и опять дико закашлял. Князь, радый, что его нужные люди нашлись и нашлись живые, мотнул Егеру головой.

— Всем — отвернуться! — крикнул князь.

Егер же приставил ко рту Акмурзы штоф с водкой и влил ему в рот несколько глотков. Кашель немедленно упал внутрь старческого тела и затих. Акмурза зубами уцепил горлышко штофа и отпускать не желал.

Вещун улыбнулся и пересел от костра в сторону от Акмурзы. Слушатели передвинулись за ним, перестав обращать внимание на предводителя нойонов.

***

СКАЗ ВЕЩУНА О НЕОБЫКНОВЕННОМ ЕГО ПРИКЛЮЧЕНИИ В СТАНЕ ДИКИХ КОЧЕВНИКОВ

— Погнать-то от юрты я людей погнал, — продолжил рассказ Вещун, — да Валихан не совсем дурак оказался. Велел юрту жены за сто шагов полностью окружить пешими воинами… Чтобы упредить, что случись, мое бегство… Только и я валандаться не стал. Дите, чье бы оно ни было, это есть дите безгрешное и невинное. И ему — первая помощь на земле! Приказал я женщинам натаскать теплой воды, застелить пол юрты коврами да подушками. Роженица, слышу их женский разговор промеж собой, молодая, рожает первый раз, а мужская сила у Валихана такая, что младенцы все выходят весом по десять фунтов. И все — девочки. Валихан же наследника мужеска пола ждет. И какого рода жена ему наследника даст, тот род станет совсем богатым… Говорю тому батыру, которого себе в помощники взял — ставь роженицу на ноги, подходи сзади, бери бабу выше пуза и поднимай… Тот балбес сразу принялся орать караул за мои такие приказы. Я ему тогда заклятие Чингисхана в уши воткнул. Заткнулся батыр и давай теперь мне поклоны класть… Как я ему один раз по хребту… поклонился плеткой — моментально все сделал, как я велел. Обхватил роженицу ручищами выше брюха, приподнял над полом. Роженица пуще заорала. Вода из нее потоком пошла. Пополам с сукровицей. Теперь другие бабы стали орать. Я их плеткой по спинам. А сам ору, чтобы батыр сильнее жал брюхо роженицы. Тот с испугу нажал, как следует нажимать при сем случае.

Ну… ребенок вылетел, на подушки грохнулся и тоже заорал. Мне осталось — пуповину красной тряпкой перевязать да перекусить. Батыр, тот со страху да от радости выскочил из юрты, орет: «Сын! Сын!»

А ни мне, ни роженице не до ору. Бедная, она измучилась за трое суток так, что упала без сознания. Тут уж и я стал орать: «Канишка! Канишка!» Сообразили, бедолаги, притащили в юрту кормящую суку… Ребенок как цапанул суку за шерсть да как соски собачьи губами задел — сука та сначала взвыла, потом успокоилась. И никого, пока мы у Валихана гостили, к ребенку не подпускала…

Вещун замолчал, прищурившись.

— А далее — как? — спросил князь.

— А далее — роженица, конечно, умерла. Но по древнему обычаю да по сказаниям сего рода — рода Валихана, все они произошли от дикой собаки. Так что ребенка до трех лет его жизни, дай ему Бог здоровья, теперь станут кормить суки. Теперь любую женщину те суки загрызут, покажи она грудь…

— В общем, Ваше сиятельство, — отвеличал князя Вещун, — отряд Валихана, почти в тысячу сабель, уже стоит в одном переходе отсель. Затаились в логу. На шапках у них — голубые ленты. Об этом наших воев надобно предупредить, что с голубыми лентами — свои… Если будет резня, а она будет, то они встанут на нашей стороне. Да, еще распорядись, княже, послать им муки да серебра. Муку они страсть как уважают… А сигнал им — что пора на резню — первый наш пушечный удар.

Вещун встал, спросил о чем-то Баальника и ушел в темень безлунной ночи.

***

Утром в сторону, указанную Вещуном, ушел обоз из двух возов с мукой. И с тысячей рублей серебром. Опять же — без расписки в получении тех мучных мешков да денег.

Князь этому мало печалился, но сильно радовался, что боевых сил прибавилось.

И тут его окрикнул Вещун. Так окрикнул, что князь содрогнулся. Артем Владимирыч никогда еще не видел этого старца в таком бешеном нраве.

Вещун ходил по раскопанной земле и подбирал труху от гнилого древа. Егер было намерился напомнить старику — кому он кричит, да князь показал Егеру кулак.

— Это что же, а, князь? — пролил горечь в словеса Вещун. — Топчемся по обломкам древней славы русов?

Князь, желая стать выше, по примеру забайкальского есаула, вскочил ногами на седло своей лошади. Стало много виднее. Перед Артемом Владимирычем почти во весь раскопанный край кургана выделялась темная древесная труха да куски почти сгнившего дерева. А с высоты и при малом умишке можно было обнаружить, что это не простые обломки, а остов огромной морской ладьи, из тех боевых кораблей, что зовутся драккар. Князь так, стоя на седле, перекрестился.

Вещун подошел к лошади князя, придержал ее за узду, глухо сказал:

— Прикажи обломки собрать и сжечь. Под молитву.

Драккар сожгли. Вещун нашел старый мешок, насыпал туда пепел и самолично зарыл его возле одной из древних каменных пирамидок, что стояли по сторонам холма.

Пока Вещун копался с мешком пепла, князь и Баальник молча стояли рядом с ним.

Баальник вдруг проговорил:

— Почитай, отсель до реки Оби две сотни верст. Зачем было тащить по степи да в горы такой большущий корабль?

Князь позорно смолчал. Он ответа не ведал.

За Артема Владимирыча, утаптывая землю над захороненным мешком с пеплом драккара, ответил Вещун:

— Тащили, чтобы похоронный обряд свершить подобающе сарскому чину.

Тут уж не выдержал князь:

— Это — ладно, Вещун. Это — понятно. Но откуда и главное — зачем на сооружение склепа приволокли такую огромную гранитную плиту?

— Ну, на вопрос — откуда? — я отвечу. Во-о-о-н там, где горная гряда проседает проходом, видишь, княже, оттуда волокли плиту. Откололи и волокли. Видимо, волокли по бревенчатым каткам, лошадьми. А вот зачем? — могу ответить, если только сумею побывать под той плитой…

— Когда мы рыли курган в Таврии, — встрял Баальник, — я о том уже баял, то нам грамотный человек, прозванием Скиф, говорил, что кургану, нами ломаемому, была уже тысяча лет… А этому — сколько? Не знаешь, Вещун?

Вещун, закончив землеройное дело, оперся на лопату, пошевелил губами. Серьезно ответил:

— Тысячу лет тому назад здесь, точно, состоялись похороны… По крою ладьи сие вижу… Забытый уже, древний крой сей ладьи… Вишь — доски для корабля из единого бревна строгали — не пилили. Пилы тогда еще не имелось…

Джузеппе Полоччио, увидевший выходящего со стариками из-за кургана князя, бешено заорал:

— Начальник! Прикажи начать пробиваться внутрь! Прикажи…

— Прикажу, только дай мне диспозицию обороны выстроить!

— Жигало! — выругался по-италийски Полоччио, от нетерпения и алчбы, — тебя пугают, а ты, как баба, готов обмочиться!

Князь даже не огрызнулся. Некогда было.

***

Артиллерийский начальник Левка Трифонов грамотно разместил пушки. Понимая, что атака разбойных племен, по древнему воинскому обычаю, начнется на левый фланг, он туда поставил пять пушек. Три пушки поставил на середину и три — на правый фланг. Еще три, самых старые тобольские пушки, он оставил в тылу, привязав рядом с ними телеги с ядрами и пороховыми мешками. Вроде как тылы оборонить. И вроде резерва для фронтального боя. Хорошо смикитил.

Солдаты под частый, но веселый мат Егера через силу рыли окопы впереди тележного куреня.

Князь у прорытого входа в курган выстроил нечто вроде убежища. Обматерил Полоччио, отогнал его подалее. Сам, своей силой — без коней подтянул за оглобли ко входу в курган железные вагенбурги да из груженых телег соорудил нечто вроде стены, совсем загородившей проход. Получилась хоть и щелястая, но крепость.

Туда, вовнутрь загородки, он велел стаскать воды, на виду у всех передал Вещуну три склянки с водкой. Баальник, знакомый по прежней жизни с ранами да смертями, пошел шарпать по телегам чистые рубахи и пороть их на ленты. Солдаты на тот грабеж молчали. Поняли — зачем ткань.

Полоччио укрылся в вагенбурге, утянув за собой Гурю и Гербергова. Фогтов ходил меж людской суеты потерянный и косо смотрел на князя.

— Вещун! — не выдержал наконец страданий Фогтова князь, — возьми себе санитара. Человек европейский, отличит деготь от водки!

Вещун поманил к себе в загородку Фогтова, и тот с радостью нырнул под вагенбурги.

Провозились с обустройством обороны день да ночь, почти до рассвета.

Когда солнце поднялось над землей на три своих диска и никаких конников на горизонте не означилось, Артем Владимирыч готов был закопаться вместо фашины перед любой пушкой. Ведь тишина стояла над степью! Обыденная тишина!.. Хорошо, что Полоччио по обыкновению спал и от прилюдных насмешек князя избавил.

Внезапно со стороны северских гор в сторону реки Оби над курганом пролетела стая ворон. Птицы оглушительно каркали.

И снова настала тишина. Такая тишина, что слышно было, как шуршит клубок перекати-поля, с которым от безделья играл легкий ветерок…

— Ну, слава богу, идут вороги, — сказал молчавший рядом с князем Баальник, — а то заждались…

Глава 24

Сначала от предгорья показалась пыль. Много пыли. Потом донесся топот копыт. Как и рассчитывали, на левый фланг русских шла основная масса конных варнаков.

— Левка! — крикнул князь. — Заряжай!

— Готово! — донесся голос Трифонова с батареи, невидимой из-за кургана.

Только прокричал Артем Владимирыч, как Байгал, что был у него за адъютанта и рассыльного, тронул его за руку.

Мать-перемать! С правой стороны, там, где пролегал сухой широченный безводный лог, тоже показались всадники. Они были много ближе, чем те, что стремились прорваться на левый фланг русских.

Артем Владимирыч краем мысли понадеялся, что это валихановцы, коих привел на битву Вещун. Но на меховых шапках быстро несущихся всадников голубые ленты не развевались.

Донесся дикий, со страхолюдными взвизгами крик нападавших. Князь Артем бросил коня, побежал к пушкам правого фланга, и чуть было не сшибся с монахом Олексой, бежавшим туда же босиком, с подвязанной к поясу — до оголения ног — рясой.

Одним взглядом князь высмотрел всю картину наспех устроенной батареи. Костры возле пушек — горят. Запальные трости — горят. Артиллеристы прилегли сбоку пушек, для хоть малой, но верной опаски от отката.

— На триста шагов подпускай! На триста… — успел только выкрикнуть Олексе Артем Владимирыч.

Тот дико обернулся на князя, быстро наложил на него крест и вдруг проорал тяжким басом:

— Огонь!

Новоделы Демидова нестройно рявкнули и сунулись назад, зарываясь хоботами в рыхлую землю. Артиллеристы, по пять душ на ствол, подкатили их снова к упорным столбам, задергались банники, полетели в жерла картузы с порохом, ядра.

— Огонь! — тем же басом проорал Олекса.

Князь выпрямился. Оказывается, все это время он стоял в наклон между двух коней, которых Байгал держал вроде щита от нечаянных стрел. Артем Владимирыч утер лицо рукавом и глянул в сторону нападавших. Они сбились в кучу, некоторые скакали назад.

— Огонь!

Пушки опять вдарили. И вдарили в самую кучу всадников. Князь явственно увидел, как ядро снесло с лошадей сразу трех всадников и пропало в людской гуще.

— Уйди от греха, князь! — заорал уже прокопченный порохом Олекса, ворочая пушечное колесо. — Не мешай работать!

Князь вскочил на своего киргизца, повернул и было поскакал на левый фланг. Но тут до него донеслось знакомое имя. Он недоуменно обернулся.

— Артем! Артем! — орали другие, дальние, всадники, полукругом охватывая тех, что попали под пушечную мясорубку и безумно метались среди покалеченных лошадей и валяющихся на поле побитых кощиев.

На шапках внезапно налетевших кочевников вились голубые ленты. Это были люди Валихана.

Пушки правого фланга замолчали. На пару мгновений оба конных отряда замерли друг против друга. Потом раздался страшный людской вой. Его перекрыл первый, самый звонкий при сече схлест сабель.

Но любоваться смертию было некогда. Жутким частым грохотом и горьким запахом полуспаленного пороха понесло из-за кургана. Артем Владимирыч пришпорил киргизца и понесся влево. Байгал невозмутимо скакал рядом с князем — стремя в стремя, помахивая нестерпимо блестящей родовой саблей. Ему не терпелось опробовать тайно склепанное боевое железо в деле.

На левом фланге отряда было худо. Тот отряд степных разбойников, что заходил от гор слева, определенно пушечный бой знал. Кощии неслись на батарею Левки Трифонова не кучей, а лентами, давая ядрам место для свободного, пустого пролета. Князь сумел разглядеть бунчуки на копьях десятских. Джурджени… мать бы их! Эти просто так не отвяжутся. Пока или они урусов не вырежут, или русы — их. Бойкие, стервецы!

Еще миг — и орда вылетит на батарею и, понятно, в тыл обороны русских.

Князь Андрей заорал непотребное. Но из солдатских окопов уже раздались скученные в залп выстрелы, потом солдаты выскочили из мелких окопов и удивительно быстро построились в три малых каре.

Три живых квадратных крепости медленно двинулись на конников. В пыли, поднятой множеством солдатских ног, посверкивали жала полутора сотен штыков.

Боя супротив каре мунгальские кочевники не знали. Остановились, дико перекрикиваясь.

Левка Трифонов, чтобы заставить супостатов побойчее лезть на трехгранные штыки, задрал хоботы своих пушек и два раза ударил навесными ядрами по задней куче разбойников.

После короткой ругани люди в халатах и островерхих шапках перестроились. Вперед выскочили около сотни молодых кощиев и с воем понеслись на каре.

До князя донесся голос Егера:

— Огонь!

От ружейного залпа десяток всадников улетел с коней, но остальные удвоили остервенение.

Егер заорал уже в полный голос:

— Ружья — суй вперед!

Копья нападавших кощиев русские отбили с уроном себе. В центр каждого каре свалились по десятку солдат. Ярые молодые джурджени побросали бесполезные против каре копья и взялись за сабли, надеясь быстро покрошить пеших солдат.

Сабли нападавших джигитов успели стегнуть по длинным штыкам. Но тут дико заржали их кони, проткнутые штыками в грудь. Всадники же падали, подымались, орали своим богам и пешими бросались с саблями на живую крепость. И тут же неумолимо попадали на острые жала каленой стали.

Когда осталось от сотни — десяток, молодые отскочили назад.

— Пошлют сейчас стрелы, — сказал, не глядя на князя, Байгал.

— Вот те хрен! — весело крикнул в лицо внука Акмурзы Артем Владимирыч.

Он уже заметил, что три пушки, стоявшие в обороне центра, да три пушки с правого фланга перекатились во фланг основной наступавшей массе джурдженей.

И еще успел заметить князь, что люди в шапках, помеченных голубой материей, уже не рубились, а разбежались по полю. Им было теперь не до сражения — оно для них кончилось, и пришло время обдирать порубленных соплеменников… Вот почему Олекса повернул пушки!

Шесть пушек Олексы почти с ходу стали посылать ядра с невиданной бойкостью во фланг растянутой куче джурдженей. Батарее Левки Трифонова мешали бить свои же солдаты, собранные в каре.

— Скачи к Егеру, — крикнул князь Байгалу сквозь вой людей и пушечный гул. — Пусть перестроит каре в три линии и уходит из-под наших ядер!

Парнишка порозовел лицом, дал шенкеля и вылетел махом на линию боя. Князь же сообразил, что парень русских терминов не разумеет и черте что может сказать Егеру. Вынув саблю, Артем Владимирыч катанул зубцами шпор бока своего киргизца. Тот подпрыгнул, но седок уже натянул узду. Скакать в сечу не пришлось.

Кочевники вдруг с визгом развернули коней и понеслись назад, к далеким горам.

Егер крикнул солдатам:

— Лежать!

Каре рассыпалось, солдаты попадали наземь. Через их головы, вдогон убегавшим, одиннадцать пушек дали еще по три выстрела.

***

Конец боя Полоччио наблюдал с крыши вагенбурга. Думал. При конце пути, как писалось в инструкции, от русских надо освободиться. Он тогда придумал подкупить кочевников и перерезать этих сибирских дуболомов… Теперь передумал.

Теперь ученого посланника не отпускала подлая мысль, что князь тогда, на крыше вагенбурга, не соврал про отказ братьев по Церкви выкупить жизнь ученого посланника.

Если иезуиты имеют интерес только в золоте, а к Полоччио после оговоренной доставки им золота интереса не будет, то этот вариант подлой лжи надо обдумать. Хотя — думать нечего. Тогда выход один — держаться за край майорского мундира русского князя и держаться крепко!

Повар-франк громко застучал по сковороде половником — приглашал Полоччио обедать. Время в бою летело быстро.

Князь Артем Владимирыч посередине, слева — Вещун, с правой руки — Акмурза, так они подъехали к предводителю зело помогших кочевников — Валихану.

Валихан сидел на бойкой лошадке чуть впереди своего отряда. Увидев русских посланников, первый начал слезать с лошади.

Артем Владимирыч одним махом покинул седло и оказался на земле скорее кочевника. И первый сделал шаг ему навстречу.

Над остатком живых людей Валихана прошелестел шепоток удивления.

Валихан, не оборачиваясь, махнул. Двое кощиев раскинули кошму на пожухлую траву. Артем Владимирыч сел первый, подогнув ноги. Валихан замешкался.

Акмурза с лошади сказал Валихану, мешая китайские и мунгальские слова:

— Садись, кан! Почести у русских не идут в счет. Дружба — дороже!

— Йе! — подтвердил Артем Владимирыч. — Скажи мне, друг, много ли людей ты потерял в битве, когда защищал нас?

Разговор вел сам князь, говорил по-тюркски. Иногда ему помогал Акмурза.

— Было нас… — тут Валихан показал восемь пальцев и замолк. Старый нойон Акмурза подсказал сзади:

— Восемь сотен мужчин у него было. Три сотни мужчин они оставят здесь мертвыми, князь.

Акмурза замолчал.

Вещун, оглаживая бороду, сказал по-русски:

— Род его погибнет, если немедля не откочует в русские пределы…

Князь поинтересовался у Валихана: должен ли русский отряд заплатить вдругорядь за военную подмогу?

Валихан вскинул на князя сухие, жесткие глаза. Через щелки век было не прочесть, что он скажет. Да князь и так знал ответ вождя малого кочевого племени.

Дешево стоит жизнь в степи. Еще дешевле она будет для рода Валихана, когда другие, соседние, племена, против кого он бился, быстро придут за ним и его родственниками. Упавший — пропавший. Это у русских не так — упавший не пропавший, поднялся, утерся и пошел. Ведь беда — как вода — нахлынет и сгинет… Нет, у кочевников не так… Утереться не дадут…

Князь поднял голову к Вещуну:

— Белый лист?

Вещун с одобрением кивнул.,

Таких белых, открытых листов на добротной пергаментной бумаге, подписанных сибирским губернатором Соймоновым, за его печатью, но без текста, князь Гарусов имел пять. Вот теперь один белый лист сгодился.

Вещун подал князю с поклоном уже заполненный им два дня назад свиток Белого письма. В нем на двух языках, русском и китайском, именем Императрицы и особого ее поручителя — князя Гарусова предписывалось всем сибирским должностным лицам дать путь и все потребное людям из рода Валихана при его походе на жительство под Оренбург. Там род Валихана получит земли для кочевий, скот и деньги за службу. Поелику род Валихана добровольно перешел под руку Императрицы, состоит у нее на службе и присягой приведен в русское подданство. Дата, подпись губернатора Соймонова, с припиской и росписью князя Гарусова. Князь передал свиток Валихану.

Валихан громко прочитал последнее насчет денег и насчет подданства… Остаток его отряда слушал чтение, не дыша. Потом раздались крики, что присягали уже китайскому наместнику Динь-Тинь-Линю! Присягали на брюхе! Другой присяги у воинов не бывает!

— А чего кричать? — удивился князь Гарусов, тщательно подбирая тюркские слова. — Там, китайцам, вы присягали лежа на брюхе, нам присягнули — кровью. Крепче крови присяги не бывает! И ранешняя присяга китайцам теперь присягой нашей, русской Императрице отменяется. Так, друг Валихан?

Валихан, военный вождь и глава сильно поредевшего рода, тяготно смолчал.

Тогда князь встал. Подошел к мордам коней передних кочевников, держа в вытянутых вверх руках Белый лист.

Встала тишина.

Тяжелые безбожные тюркские словеса, что метал противу Императора китайцев князь Гарусов, кочевников не расшевелили. Но Артем Владимирыч знал, что говорить. Закончил он ругань тем, что в Оренбурге каждого мужчину ждет отдельная юрта, для жены и детей. И что воевать им, их детям и внукам никогда более не доведется. Только пасти скот и устраивать праздники.

Но тишина стояла. Тяжелая, недоверчивая.

Егер, на случай лежащий в засаде с десятком солдат в сотне шагов от переговорщиков, поднял руку… наверное — стрелять.

И вдруг разом прокатился над степью тихий и согласный шепот:

— Джарайда! Джарайда! Катерина! Катерина!

Они, надо полагать, уже знали, какими бывают праздники в степях Оренбурга…

Откричав так, остатки отряда Валихана, отказавшись даже поесть, заспешили к своим аулам — немедленно начать откочевку. Пока всесильный и кровавый джуань-шигуань провинции Кунг-Дао не прознал о предательстве рода Валихана.

Все еще смурной, Валихан взял бумагу, сунул свиток в левую ичигу — сапог и, не оглядываясь, пошел к своему коню.

Князь, тоже пасмурный и недовольный, обедать решил позже. И пошел глянуть на раненых в устроенном среди телег лазарете.

Ранеными оказались восемнадцать человек. Убитыми — двадцать шесть. Олекса подсунулся было в лазарет за убитыми — хоронить. Вещун, правивший перерубленную руку матом орущему солдату, прикрикнул на Олексу:

— Не трожь. Солнце еще не упало.

— Ты это чего, старик? — возмутился Олекса.

Князь решился вмешаться, благо, злости хватало.

Вещун его опередил:

— Чтобы после нашего ухода отсель не было поругания телам наших людей — их надо предать огню. А сие действо велено древним наказом вершить при заходе солнца. Готовься, монах, собирай дрова. Костровище палить не ближе ста шагов от кургана. Место выбери сам.

Олекса выпрямился во весь рост и резнулся башкой об оглоблю телеги. Пока тер зашибленное место и подбирал в ответ старцу мягкие христолюбивые словеса, Вещун говорил уже князю:

— И ты готовься, княже. Поймали мы себе на хвост огромную гадюку. Сии кощии теперь не отстанут от нашего пути…

— Отстанут, — грубо ответил Артем Владимирыч, — у меня на то способ есть! А русских будем хоронить по христианскому обычаю… Извини, старик. Потом поймешь!

Князь, уходя к солдатам от пронзительного взгляда Вещуна, посмотрел на крышу вагенбурга, где обедал ученый посланник и его присные. Подумал, что насчет упокоения убиенных прав Вещун. Но и Олексу забижать никак нельзя. Да и среди солдат пойдут пересуды. А уж ученый посланник ославит на всю Европу русских дикарей, жгущих трупы своих солдат. Вот если бы пожег чужих…

Вот блядомор напал, а! Везде — политика. Даже в степи.

Князь подумал, что зря обидел старца, много содеявшего для отряда. Тогда обернулся, мягко сказал Вещуну:

— Разбирать нам обряды и обычаи здесь некогда, отец. Сам же сказал — гадюка на хвосте. Прямо сейчас, чую, где-то рядом рыскает их разведка. Своих павших немедля захороним в общей могиле, за курганными пределами. Но креста над сей могилой не встанет! А вот помету, где русская могила, мы такую установим, что и через сто лет внуки тех, конных татей, помнить будут, где наши люди полегли…

Сказал так и крикнул Олексе, чтобы выносить тела погибших.

Артем Владимирыч быстрым шагом пошел прочь от Вещуна. Искал Егера.

Тот сидел на краю наспех вырытого окопа рядом с Баальником и пытался первый раз в жизни покурить трубку. Кашлял, дурак, но тянул горький дым.

Князь сел на бруствер, не глядя на курительные мучения Егера, сказал ему, что надо сделать с трупами кочевников.

Егер кашлять перестал и задрожал рукой с трубкой. Старый, много видевший Баальник тихим голосом, но голос тоже дрожал, поддержал намерение князя:

— Урок надо дать, надо… Урок такой силы, чтобы раз и навсегда запомнили — с нами битися, можно. Если охота пришла — смерти отведать…

Егер выплюнул изо рта остатки табачной крошки и пошел к солдатам с диким, но княжеским приказом.

***

Полоччио в дела войны не мешался. Он с Гурей, пока было светло, лазил с факелами в курганный ход. Его образовывала по сторонам земля, а сверху — необъятная гранитная плита. Уткнувшись в каменную кладку стены, Полоччио стал было соображать — как пробить эту стену.

Способ придумал остромыслый иудей. Он предложил стену не ломать, а осторожно вынуть верхний ряд камней, что лежат прямо под плитой. И в ту дыру лазить. А середину каменной кладки никак не ломать. А то получится то, о чем говорил старик Баальник, бывший вор и бугровщик.

Ученый посланник утвердил этот вариант бугрования.

Бить молотами кладочные камни под самой плитой Полоччио велел своим рабам, купленным за вино — Вене Коновалу и Сидору Бесштанному.

Они с молотами встали у стены, ждали команды — бить. Широкий проход в земле так и остался загороженный вагенбургами. В проходе, кроме обреченных на смертный конец молотобойцев, находились Полоччио, Гуря, князь Гарусов, старики Вещун и Баальник. На случай большого веса богатств снаружи, за вагенбургами, ждал призыва Егер с тремя десятками добрых солдат. Кто держал наготове мешки, кто — носилки.

Полоччио отошел от стены на десяток шагов крикнул:

— Бей!

Тяжелые молоты враз ударили в один камень. Он неожиданно и сразу упал внутрь кургана.

Собравшиеся напряглись. Но внутри огромного холма стояла тишина. Только чуть слышно сыпался потревоженный песок.

Полоччио быстро подошел к стене, ткнул тростью соседний камень. Командовать уже не пришлось. Два молота ударили в указанный камень, и камень так же, с обычным стуком тягости о землю, без грохота, свалился внутрь.

— Обождать бы надобно, — тихо посоветовал Баальник, — чтой-то больно легко у нас получается рубить дверь.

— Бей! — проорал Полоччио, даже не указав — куда.

Коновал и Бесштанный, знакомые с кирпичным делом, ударили по следующему ярусу камней. От их удара улетели во тьму могилы сразу два камня.

— Бей! — уже весело прокричал Полоччио.

За двадцать ударов, это подсчитал Гуря, удалось прорубить в каменной клади проход шириной в полтора аршина от плиты до земли.

А курган, до сего губивший землекопов, на каменную ломку не отозвался даже скрипом или обвалом земли.

Подожгли факелы. Князь крикнул Егера с солдатами.

Полоччио указал — первым идти Егеру. Князь мотнул головой, перехватил у Егера смолистый факел и сам первым шагнул в могильную тьму.

И тут же отдернул ногу — нога провалилась в мягкое, податливое. Крикнув зычно: «Стой!» и опустив факел, князь прищурил один глаз. Сразу стало все видно. Нога по щиколотку утонула в мельчайшем песке. Этот песок покрывал все пространство, насколько виднелось от огня факела.

— Огня! — снова крикнул Артем Владимирыч.

С факелами прошли внутрь могильника Полоччио, Егер, старики — Баальник и Вещун. Помедлил, потом осторожно шагнул в песок Гуря.

Люди стояли в песке, покрывающем до щиколотки земляной пол могилы.

— Тако завсегда бывает, — спокойным голосом сообщил Баальник, — чем старше курган, тем больше в нем на полу тонкого песка.

— Что нам песок! — злым шепотом прервал старика Полоччио. — Глядите, что в склепе!

А сам, на всякий случай, поднял руку — рука не достала потолка. И потолочная гранитная глыба — не шевелилась.

Полоччио осторожно стряхнул песок с ладоней и подошел к людям, что собрались справа от пробитого входа, почти у самой стены, у стены западной. Там расположился большой и плоский камень. На нем лежали кости упокоенного. Лежали ногами на Восток. Головой, значит, к западной стене.

От времени кости перемешались с грудами золотых украшений, с гнильем тряпок и мехов, с трухой от колоды, в которой покойного, видать, положили.

Вокруг каменного ложа стояли разной формы и разного металла сосуды, больше было золотых.

— Давай, давай! — зло заорал в голос на солдат Полоччио. — Давай выносить!

Солдаты, а с ними и Егер кинулись собирать богатый дар мира мертвых. Поначалу было солдатики крестились, потом их залила волна алчбы и они вовсю гремели металлом, в полутьме сталкивались, матерились.

Баальник помогал собирать добро, поминутно покрикивая:

— В песке ройтесь, робяты, в песке!

В песке, и впрямь казалось, что драгоценностей валяется больше. Монеты, разноцветные камни, непонятные пока колокольцы то тут, то там выгребали солдатские руки.

Полоччио поднял безумные глаза на Егера:

— А ты чего стоишь? Кричи сюда людей с лопатами да носилками! Раздвинуть вагенбурги для лучшего прохода! Пошел!

Егер вроде сложил губы для матерного ответа, а потом сам, тоже как полоумный, выскочил из могильника и заорал про носилки.

Носилками добро мертвого покойника великого чина добывать наружу стало много быстрее.

***

Вещун тронул за руку Артема Владимирыча, собиравшего золотые и серебряные украшения с костей, лежащих на каменном постаменте. Князь, оглянувшись, увидел Гурю, стоявшего без дела.

— Бери мешок, собирай добро! — крикнул князь Гуре.

Тот послушно подбежал, схватился за угол мешка.

Артем Владимирыч тогда выпрямился, обвел глазами спешные работы в могильном подземелье, для порядку, — и пошел за Вещуном. Его факел стал угасать, только у Вещуна факел пылал ярко.

Сначала старик осветил потолок над местом, где лежал оскаленный череп покойного. Артем Владимирыч крепко вцепился в левую руку старика. Вверху, на гранитной плите, непонятно как к ней прибитая, зеленая от времени, виднелась толстая полоса меди, длиной в руку и шириной — в локоть.

Вещун, легко достал рукой до пластины, стер куском ткани патинную зелень. Теперь четко увиделось то, что уже представил князь: Божий крылатый зрак — знак суров.

— Свою могилу… мы — на распыл… пустили… — роняя голос, тускло проговорил Артем Владимирыч.

Вещун будто тех слов ожидал — тут же ответил:

— У своего царя взял — своей царице отдашь. Благопристойно сие и вельми одобряемо истинной верой… Повторю, что сказано древними: «С покойным отправляют в могилу драгоценности на радость Богам, а потом, через тысячи лет, — на помощь последнему роду». Нечего казнить душу… Ты поступаешь по обычаю…

— Я, что ли, последний род?

Вещун не ответил, потянул князя за рукав в темный угол погребального склепа:

— Ты сюда глянь, княже, вот где — беда…

Оба подошли к углу склепа, что супротив пробитого входа. Присели. Воткнув факел позади, взяв княжью руку в свою, Вещун утолокал ее в песок выше запясья. Артем Владимирыч почуял обо пальцы — сырость.

— Подержи так руку малость, — посоветовал Вещун.

Князь послушался, стал держать руку в песке.

Вокруг уже не орали, только пыхтели, таскать песок и драгоценности стало потно.

Полоччио услал Гурю вон из могильника — считать выносимое добро. Гурю сначала материли, потом отстали — некогда. Да и солдаты, не дождав приказа, стали подменяться. Весь отряд толпился у входа в Древний могильник.

Князь уловил кожей пальцев, что снизу как бы подсикнул фонтанчик воды и вокруг руки стало еще мокрее. Он поспешно вытянул из песка руку.

— Понял? — тихо спросил Вещун.

Но князю отвечать времени не было.

— Все — вон! Все — вон! — заорал он, чуя в собственном горле истерику. Толкнул Полоччио, Егера, пару подвернувшихся солдат. — Пошли вон! Курган оседает! Погибель идет!

Схватил за полу армяка очумелого Егера и потащил за собой к выходу.

Полоччио, увидев столбами вставших солдат, поднял руку. Рука его, а ведь того не получилось еще и получаса назад, теперь коснулась гранитной плиты! Показалось еще, что плита легко дрожит. Не сказав ни слова, Джузеппе Полоччио скорыми шагами устремился к выходу.

Побросав нагребенные носилки, за ним кинулись и солдаты. Увидев сие, Полоччио закричал тонким голосом:

— Бунт? Выносить имущество!

Но солдаты в напоре своем уронили ученого посланника на пороге склепа и бегом подались подальше от проклятой рукотворной горы.

По указу князя, люди уже растаскивали тележный курень, подбирали любые манатки и неслись с ними подальше от кургана.

В проеме кладочной стены огромного саркофага показался Вещун. Лик его не дергался, глаза не бегали. Своим звучным голосом он сказал людям:

— На две сотни шагов уйдите с погребального места! Время, отпущенное богами — вышло!

И пошел прямой и крепкой походкой от кургана по направлению ко князю.

Артем Владимирыч с ужасом видел, как позади старика в черном одеянии медленно, без шума просаживается вниз огромный земляной холм.

Вот он ушел в землю на аршин… на два… Теперь — на три! Оседал громадный холм, величиной с уездный город без звука. И только мелкие камушки катились с его вершины.

Замер курган. Люди стали оживать, шевелиться.

Полоччио первый раз подошел к старому Вещуну и первый же почтительно спросил:

— Что сие было, баас?

— Древние, — подумав чуток, громко, как бы для всех, ответил Вещун, — знали о негодяйной тяге разного рода людей к богатству, им не принадлежащему. Вот и придумали крепкую и хитрую от завистливой алчбы потомков — защиту. Дабы спасти все главные ценности, положенные не людям, но Богам!

— Положим, спасли не все ценности, — подбоченясь, сказал Полоччио, — нам досталось сугубо много от бесполезных богатств, старик!

— Досталось — еще не осталось! — строго произнес Вещун. Повернулся и пошел прочь. Потом внезапно оглянулся: — Ты бы, чужестранец, отдал поклон сибирской природе.

— Я не друид — траве кланяться, моя вера — правая, самая верная и на прочном камне стоит. Перекрестить тебя за мое скорое предупреждение — могу. Верой моей так разрешено. А не разрешено — языческие поклоны развешивать… Озерам да камням. Да и за что?

— За то, что спасла тебя наша природа от неминучей погибели. Но раз ты не умеешь сложить в уме простые вещи, то не кланяйся. Но потом — меня ты вспомнишь. И не раз. И природе нашей — еще поклонишься…

***

До вечера, падая с ног от усталости и без потребной жратвы, люди наладили обоз, сложив на особые, отдельные телеги, под солдатской охраной, все добро, добытое у покойника. Лошадей и повозок теперь не хватало.

Два раза объехав обоз, наблюдая готовность, князь заметил, что Баальник складывает свою поклажу в повозку Вещуна, высвобождая свою под общинную поклажу. Князь крикнул Егера. Но тот, как оказалось, уже освободил три повозки из пяти, занятые княжеской поклажей, казной и шабольем для сна и сменной одежи.

Джунгары, видя намерения князя, оставили занятой только повозку Акмурзы. Своих двадцать большеколесных арб они отдали в обоз.

Вагенбурги не трогали, пусть их.

Наконец наладилось.

Вечерело. Над остатком кургана, над обозом пролетел холодный ветерок с реки.

Князь достал демидовский двуствольный пистоль и дал дуплет. Обоз под щелканье бичей тронулся.

Не успели отъехать и на полверсты, как сильно потянуло смолистой гарью. Потом там, у кургана, появился заметный в сумерках серый дымок. Он быстро загустел. Стали отрываться к небу языки пламени с обрывками копоти.

Вослед обозу сильно и сладко потянуло горелым мясом.

Это над могилой русских, павших при обороне курганного дела, доверенные и не языкастые люди Егера подожгли переложенные смолистыми бревнами около полутысячи трупов погибших в набеге кощиев.

Огонь вдруг метнул языки пламени в полнеба. Светом облило далекие горы.

Враг должен знать, до какого предела могут дойти русские, зашедшие в эту страну по своим делам, но тронутые подлым нападением.

Кто-то в обозе понял, что горит. Слезливо ахнул.

— Пошли вперед! Вперед! — рявкнул невидимый в темноте князь Гарусов. — Вперед! Русские от дыма только крепчают!

Глава 25

Весть о поражении разбойных кочевников, посланных наместником Императора провинции Куинг-Дао вырезать урусов с земель данников Срединного царства, дошла к высочайшему и многомудрому Дань-Тинь-Линю как принято было — на шестой день после битвы при кургане Нигирек.

Дань-Тинь-Линь много ругался на гонца, растоптал две черные лаковые чашки тонкой и древней работы, когда услышал о позорном бегстве кочевых племен от табора урусов у реки Бай Кем, без единой попытки снова и снова нападать на пришельцев — до полной победы над пришлым и наглым народом.

Потом наместник повелел управителю дома Сан-Янь-Нур приготовить восемь тонких шелковых веревок длиной в пять локтей каждая. И под веревки — серебряное блюдо.

И еще велел пригласить вечером на пир пятерых военачальников отрядов, что бились с урусами. И призвать на пир троих монахов из далекой стороны Ой-ро-па-нь, верованием — ка-то-ли-цзы.

***

Вечером на пир явились только четыре военных предводителя кочевников. Их обыскали при входе, лишили оружия, и управитель дома наместника пожелал узнать, где пятый канишка, именем Валихан.

Все приглашенные разом пали на колени и в голос объявили, что канишка Валихан со своими людьми подло напал сзади на их отряды, много их людей вырезал, потом подписал бумагу о переходе на службу к Императрице урусов.

Потом его аулы ушли к заводам Баба Демид, и догнать их теперь, во-первых, поздно, а во-вторых — опасно.

Наместник Императора Дань-Тинь-Линь, подслушивавший через специальное окошечко плач кочевых военачальников об измене Валихана, выругался южным китайским словом, на языке Be, каким говорят возле Желтого моря. Тайное известие, что родной язык наместника Императора — от народа Beи сам он из того же народа, попади оно к Императору Поднебесной, дало бы доносчику десять ли пахотной земли с двумя волами! А ему, Дань-Тинь-Линю, учтиво преподнесли бы шелковый шнурок! Наместник снова выругался черным словом. Что за народ, эти кидани! Живут по законам своего старого врага — Чингисхана и за кучку монет сотворят так, что ему, наместнику, свои же стражи — от души — сломают хребет!

А потому вот уже как год мудрый Динь-Тинь-Линь одним ухом все же прислушивался к советам ка-то-ли-цзы. У них есть хороший совет: «Нет человека — нет факта».

И каких бы книжных и боговерных словес ни нашептывали джуань-шигуаню его мудрецы, он явственно понимал высокую простоту сего действа, изложенного кратко далекими от обычаев его страны монахами: «Нет факта — нет истории».

Джуань-шигуань потер руки от простоты решения. Вытер руки о халат, обтягивающий живот, предвкусил удовольствие от выражения лиц монахов ка-то-ли-цзы из далекой страны, навязанных ему в проживание самим Императором, да живет он в Поднебесной вечно! О, какое им счастье — увидеть нынешний ужин!

Наместник покинул тайную комнату.

В большом зале дворца дома Сан-Янь-Нур приглашенные разувались и проходили к низким столикам, уже заставленным разными блюдами.

Дань-Тинь-Линь возглавил пиршество — сел за дальний от двери край стола.

Католическим монахам управитель дома указал на места, наоборот, ближние к двери. А посередине стола, по двое с каждой стороны, расселись приглашенные вожди варваров.

Старший из монахов, брат Вальери, было заворчал, что им дадены «низкие» для их должности места. Младшие по вере, тревожно суетясь, стали успокаивать Вальери.

Джуань-шигуань ласково улыбнулся в сторону чужих монахов и приказал управителю — подавать.

Слуги стали уставлять стол тарелочками, чашками, пиалами. От стола пошел на голодных монахов дух раздавленных клопов с примесью чеснока и корицы.

Всем присутствующим в маленькие чашки налили рисовой водки.

— Тишина, — объявил управитель.

Дань-Тинь-Линь покачал левой руке чашку с рисовой водкой:

— Я нарушаю обычай нашего стола, ибо сначала хочу выпить этот напиток, бодрящий душу и веселящий тело, не за Небесных богов, не за нашего Императора, а за сильных, могучих и храбрых воинов, что почтили своим присутствием дом наместника Императора.

Четыре военачальника кочевых племен начали мелкими глотками пить водку, не дожидаясь, когда глотнет наместник.

— Я, — медленно договорил джуань-шигуань, когда кощии допили свои чашки, — хочу их достойно наградить за последний бой, в который они водили свои отряды.

Не выпив из своей чашки, Дань-Тинь-Линь с крепким стуком поставил ее на стол. Предводители степных барымтачи разом вскочили.

Но каждого уже держали по четыре сильных воина.

— Каждый напиток следует закусывать, — не убирая улыбку с лица, — сообщил джуань-шигуань, — каждую худую весть — следует доставлять Императору написанной на своем сердце, каждое поражение войска — доставлять, минуя Императора, — нашему Богу. Лично. Поднесите им…

Управитель дома встал с левой стороны хозяина и протянул вперед, над столом, руку с серебряным подносом, на котором лежали восемь тонких шелковых веревок.

Три иезуита разом вспотели. Из-за подогретого пола в зале приемов дома Сан-Янь-Нур испуганный запах монахов, не натертых благовониями, пахнул прямо в лицо наместника.

Возле него мигом появились две девушки, изящно помахивающие широкими веерами.

***

Воины личной сотни джуань-шигуаня недолго зыбкались с подлыми варварами.

Петля на шею, ноги на хребет, загиб тела назад до противного, сального хруста позвонков. Петля — на пятки, пятки — к голове.

Четыре тела еще медленно ворочались на расписной циновке, покрывающей пол зала приемов, еще молодые монахи в коричневых рясах с капюшонами пытались опямятовать старого монаха, как джуань- шигуань снова поднял левую руку с пиалой водки.

— У нас сегодня пьют и едят вместе со мной наши почтенные служители бога из далекой страны, где самым главным почитается, так говорят наши гости, не Император, а наместник бога на земле — Баба.

— Папа, — тихо поправил говорящего Бартаба — самый молодой из монахов. Он пришел в орден Святой Церкви из пиратского сообщества Южных морей и кровь видел. А сегодня он видел, как умирают без вида крови. Но держался, не вялился, как Вальери, и не сглатывал рвоту, как второй служка — испанец Сарван.

Бартаба насторожило то, что воины трупов не убирали и сами не убирались из зала приемов.

— Баба, — мягко улыбаясь полными губами, повторил наместник Императора Поднебесной. — Наши грубые губы и толстые глотки не могут произносить ваши мягкие и святые слова, подобно вам… управитель!

Управитель дома, неслышно ступая, подошел к телу обмороченного монаха Вальери, два раза резко наклонил его затылком вниз, до колен. Лицо старика порозовело. Он косыми глазами узрел окружающих. Потом выблевал в свою тарелку зелень съеденных огурцов. А потом заметил сияющее серебряное блюдо посередине широкого стола. На серебре еще оставались шелковые веревки! Старика опять потянуло блевать.

Наместник Императора, по праву хозяина, должен был немедленно выручить из гнусного блевотного положения этого монаха, слабого на вид смерти.

— На важном блюде первого кушанья не должно быть ничего вредного! — негодуя, пробурчал наместник, глядя в упор, как корчится в спазмах старый монах ка-то-ли-цзы, — а одна порция блюда оказалась вредной для нашего гостя! Ты уронил свой сан, управитель!

Управитель склонился перед джуань-шигуанем в пояснице. Его тонкая коса — знак южного рода — коснулась циновок. Потом управитель выпрямился. Его глаза смотрели прямо в переносицу хозяина.

— Поставщик овощей, что не прошли в горло старому ка-то-ли-цзы, так я теперь понял, хотел обмануть меня, подложив несвежие овощи, — с достоинством произнес управитель, — чтобы воровством нанести урон твоему дому.

— Велик ли был бы урон? — спросил джуань-шигуань.

— Каков бы ни был урон — величиной с муху или со слона, — льстиво поведал управитель, — вашему дому ущерб будет одинаков, — смех народа.

Один из кочевых предводителей вдруг отчаянно забился на циновке, угасающим мозгом понимая гибель.

Монахи окаменели.

— Повесить торговца овощами на рынке, среди людей! — объявил свою волю наместник Императора Поднебесной. — Повесить на лишнем здесь шнурке, на оглоблях его повозки! На базаре объявить, что он казнен за нанесение обиды моему гостю из далекой страны — рабу Баба из города Ру-ми.

— У его повозки слишком короткие оглобли для казни, — поспешил донести управитель, — указанный вами, уважаемый джуань-шигуань, способ казни не позволит вору повиснуть, чтобы его глотка хрустнула.

— Так укороти его! — заорал Дань-Тинь-Линь, — обруби ему ноги! Но исполни мою волю — повесь!

Управитель дома немедленно исчез, прихватив шелковую веревочку.

На серебряном подносе остались лежать еще три погибельных шнурка. Черную тарелку с вонькой блевотиной старого монаха слуги не замечали.

— Кушайте, кушайте, мои уважаемые гости! — снова улыбнулся джуань-шигуань и принялся бойко метать палочками в рот куски пищи с разных тарелочек.

Монахи принялись вяло ворочать палочками, чему уже научились, ибо велением коммодора ордена Святой Церкви Лоренцо Риччи, а значит — самого Папы — жили в провинции Куинг-Дао третий год.

Один лишь старик Вальери, член тайного совета Ордена иезуитов, есть уже не мог. Сегодняшняя пища, хоть он был и тренирован смолоду пожирать всяких гадов — от лягушек до червей, теперь не лезла в рот.

Он молился.

— С началом осени, — начал добросердечную беседу наместник Императора провинции Куинг-Дао, — я прикажу своим солдатам завершить работы на полях и стать лагерем на пути этих чужих людей, вредных вашей вере и моему Императору, да живет он вечно! У меня — две тысячи пехоты и восемьсот сабель у конницы. Луки моих воинов бьют насмерть на четыреста ли!

Дань-Тинь-Линь с удовольствием стал есть мелко порезанный кусок жирной свинины, а между взмахами палочек — наблюдать за лицами монахов после такого ужасного сообщения о наличии стольких воинов при чудесном оружии.

Монахи даже не пошептались между собой, сидели прямо, уставившись в тарелки.

Дань-Тинь-Линь перестал есть вкусную свинину — разозлился. Но лица не потерял:

— Вы же сами подали мне бумагу от драгоценнейшего повелителя Поднебесной Империи! В бумаге той ясно начертано, что мне, джуань-шигуаню провинции Куинг-Дао, повелитель Поднебесной поручает охрану и покровительство вам, трем монахам из далекой страны Ой-ро-па. Но в своей бумаге повелитель — ничего!.. Слышите — ничего! — не распорядился насчет странных и, как оказалось, очень опасных людей, которые числом в две сотни придут на границу моей провинции. А потому, чтобы не портить настроение друг другу перед чайной церемонией, я снова объявляю вам, ка-то-ли-цзы! Я объявляю, как и прошлый раз, что мне полагается половина тех товаров и монет, что будут у этих людей! Первый раз — вы просили о защите вашего человека, которого якобы везут с собой эти дикие урусы. Во что мне обошлась эта защита — вы видите на циновках пола. Это — не люди! Это — мой позор перед Императором и всем народом! Больше я не допущу, чтобы мое лицо так истоптали в грязи, чтобы я свое лицо там, в грязи, и оставил! А потому — половина всех богатств — мне, джуань-шигуаню этой земли… За то, что я уберу печаль с ваших лиц и освобожу вашу душу для бестрепетного и чистого общения с Богом. Это — правильно?

— Нет, — твердо, насколько мог, ответил старший — Вальери. — То, что будет привезено к границам вашей Империи, это — не наши богатства, это богатства нашей Церкви… И мы можем ими распорядиться так, как просите вы, великий и могучий джуань-шигуань, только с письменного согласия Папы, наместника Бога на земле!

— В твоих словах, — неожиданно зло проговорил Дань-Тинь-Линь, — я слышу угрозу. Угрозу, что мои честные и полезные для Империи старания поровну поделить награбленные в чужих землях богатства могут стать известны моему повелителю. Чтобы сей глупости с вами не случилось — и языки ваши, как и пальцы ваши, не стали выводить непотребных для меня звуков и букв, я желаю совершить Договор.

Тучный Дань-Тинь-Линь неожиданно легко поднялся с низенькой скамейки. Воины его охраны немедленно похватали монахов за руки.

Наместник Императора лично развязал у каждого монаха пояс из конопляного вервия, с кисточками на концах, отбросил святые, умоленные пояса на умерщвленных кочевников. Потом, опять же самолично, подвязал балахоны монахов тонкими шелковыми веревками вместо поясов.

— Договор нами скреплен? — весело спросил Дань-Тивь-Линь у бледных до синевы монахов.

— Скреплен, — хрипло отозвался старик Вальери. — Но прежде чем посылать осенью войско за добром, принадлежащим по праву нашей Церкви, тебе, джуань-шигуань, следовало бы расспросить предводителей кочевых разбойников. Перед смертью расспросить, когда люди не лгут. Спросить — почему они побоялись бить урусов вдогон.

— Почему? — надменно скривил губы наместник Императора Поднебесной.

— Потому что урусы утопили курган Нигерек в земле и сожгли на нем трупы твоих наемных воев, — громко сказал старик Вальери. — Тысячу трупов.

У наместника задрожало левое веко. Он вялым жестом прижал веко ладонью и сказал:

— Ну и что?…А теперь — спасибо вам, боговерцы, за изумительно проведенное время за ужином. И будьте всегда рядом с моим домом. Я всегда рад вас видеть. И, дабы и днем и ночью носить эту радость в сердце, велел поселить вас в правой пристройке дома. Там, где живет охрана. Как чудесно я решил, верно? Кстати, идти в городскую гостиницу за вашими вещами — не надо. Я велел доставить их в ваше новое жилище. Доброй вам ночи, ка-то-ли-цзы!

Монахи в полном унынии покинули большую залу дворца джуань-шигуаня. Отныне они жили в красивой и просторной тюрьме, под приглядом сотен глаз.

***

Ругаясь черными словами, наместник Императора велел воинам убрать трупы казненных и самим убираться. Перевернул столы с кушаньями. Потом лег на циновку лицом вверх, и сквозь особые жалюзи на крыше увидел заходящее кроваво-красное солнце.

Знал Дань-Тинь-Линь, и знал очень отчетливо, с далекого детства на южной земле, рядом со страной Индия, что жжет трупы своих и чужих воинов, не испрося на то разрешения своего повелителя или своего бога, только одна каста на Поднебесной земле — суры, на южном языке — арии. Жестокие и сильные воины, надсмотрщики богов, самые умные звери из людской породы на Земле. Кто-то мозглястый, чтобы не пугать свой народ, видимо в древности, перевернул их кастовое название «суры» на — русы.

— Сколько ни говори: «вода — песком умоешься», — вслух сказал красному солнцу Дань-Тинь-Линь. — Время есть, и воинов в моем доме хватает. Сюда идут не люди. А русы? Хорошо. Пусть идут! Ибо с ними — золото!

На будущее золото джуань-шигуань очень надеялся. Он своей широкой и жирной спиной чуял, что Императору Поднебесной много известно из того, чего этому старцу с кожей линяющей змеи, запрятанному в Запретном городе, — знать о Дань-Тинь-Лине не подобает!

А имея золото, можно тихо и незаметно уйти по старой дороге шелка в страну Бага-дада. Страну «старого Бога». Ибо там, где Бог старше, там меньше ищут среди людей преступника. А в Бага-даде можно жить купцом, отошедшим от дел. Бумаги, необходимые ему, наместнику Императора, как простому купцу, — давно готовы. Не хватает только золота. Чтобы иметь пищу, кров, стол и спальню. И женщин.

И женщин!

Джуань-шигуань было развел ладоши для хлопка, потом тихо свел их, нашарил на низком столе кувшинчик с водкой и выпил его до дна, прямо из тонкого горлышка. Люди южной породы страны Син всегда отличались неумеренным питьем рисовой водки. И — ничего.

***

Когда отряд князя Гарусова скорым ходом — в три перехода по сорок верст за раз — вернулся от жуткого кургана снова на берег реки Оби, Полоччио велел объявить длительную стоянку. Князь Гарусов не возражал, да и людям требовался добрый роздых.

Солдаты быстро обвалили лопатами береговой крутояр. По этому спуску, потом заметенному, отряд спустился на широченную пойму реки, заросшую травой выше коня и тополиными рощами. Среди тех рощ скрылись и люди и лошади.

Коней пустили прямо на пойму, предварительно стреножив. Егер уже не матерился в голос, не заставлял солдат строиться. Ходили вольно.

После поверки Егер доложил князю то, что он и так знал: потеряли в глуби земли шесть копальщиков, да при утоплении кургана в земле осталось еще шестеро. Двадцать шесть солдат пало при нападении кочевников, восемнадцать — покалечено. Десять солдат от той калечи — не выживут. «Вещун велел передать», — добавил Егер.

Князь вполуха слушал своего помощника. А смотрел на нервическую суету ученого посланника Полоччио.

— Черт бы ему хвостом помазал рыло! — выругался Артем Владимирыч в сторону Полоччио. — Хрен дам ему копать еще раз! Зарублю!

Егер помялся, не уходил.

— Чего еще? — удивился кроткому выражению обычно разбойной рожи Егера Артем Владимирыч.

— Джунгары недовольны, барин. Говорят промеж собой, что трупы людей на пожирание огню отдавать было нельзя.

— Испугались, значит?

— Сильно испужены!

— Вот и хорошо. И другие теперь напуганы! На тыщщу верст в округе. Пусть теперь китайцы еще кого-нибудь попробуют послать на нас. Кто в огонь пойдет? Понял, смертоубойщик?

— Князь Артем, — совершенно елейным голосом сказал Егер, — я-то все ранее понял. Да вот, боюсь, кабы джунгары от нас с испугу не сбежали. Тягостно будет без их разведки…

Артем Владимирыч видел по лицу своего верного человека, что тот не договаривает, а про бегство джунгар — сочинил.

— Говори! — уже в голос приказал князь.

— Джунгары еще балакают, что китайский Император Поднебесной… мля, язык сломаешь!.. Что у него армия в десять тысяч отборных воинов. И порох имеется, и какие-то железные стрелы. Мол, вмиг зашибет нас его армия.

— Ты тую армию видел? — спросил Артем Владимирыч.

— Нет.

— Когда увидишь — тогда меня пугай!

Артем Владимирыч изготовился было сесть в седло и ехать на призывные крики Гербергова. Но вынул ногу из стремени.

— Егер, родичей твоих посечь бы до пятого колена! Ну зачем мне тебя-то уговаривать? Какая такая армия? Через пять ден спустимся в три перехода до Бии-реки, а там уж Демидовские заводы — рукой подать. Там своя армия имеется! Похлеще мунгальских горлодеров. Там пусть весь Китай ополчится на нас — усыплем пеплом половину Алтая!

Егер стоял, опустив голову. Князь закинулся в седло, но, прежде чем дать шенкеля, нагнулся, тихо сказал:

— У нас приказ Императрицы — не биться, как оглашенным, а этого вон, героя, прости Господи, холить, лелеять и беречь. Любой ценой! Только меня ты знаешь — в тую цену русская кровь не входит. Для меня она больно дорога! Так что — за себя бьемся! И более всего — за землю. Через десять лет, помяни мое слово, наша здесь будет земля. Ты такой земли хочешь?

— Дак десятин сто, аль двести… — добро бы оно было.

— Дурак! — жестоко пресек дурачество Егера князь. — Почто тебе в таком благостном краю всего двести десятин? Коз разводить? Тыгцщу или две — вот дело!

— На то я и намекаю! — вослед барину крикнул Егер.

Князь легко поскакал в сторону стоящих опричь обоза вагенбургов.

Егер свистнул своего арабца. Пожалел было, что не договорил князю все слова джунгар. По тем невысказанным словам кочевников выходило, что попасть в междуречье Бии и Аргуня — погибельно. А уж к озеру Алтынколь подходить — как бы себя на жертву обречь. А вот поди скажи про то князю! Он только и шарит — попасть туда, куда нельзя! Смерти ищет, что ль?

Егер наметом пустил коня к солдатским бивакам. Предстояли хлопоты по ревизии амуниции, пушечного да ружейного дела.

***

Полоччио и подручные его — Гербергов, Фогтов, Гуря, оба рабича — Коновал и Бесштанный — копошились возле двух десятков возов с добром, пополам с песком вынутым из кургана.

При отчаянном бегстве от кургана в мешки, сундуки и прочую посуду валом бросали все побрякушки, вытащенные из погребального склепа. Теперь добычу разбирали.

Добычи имелось много менее, чем казалось тогда, в кургане, при неверном факельном свете да при торопливости пограбежников. Тогда нагребли в мешки да в носилки много песка. При суетности дела и животинного страха.

Князь спрыгнул с коня, бросил поводья Вене Коновалу, а сам пришагал к Джузеппе Полоччио.

На широкой кошме, расстеленной возле телег, Фогтов с помощью плательной щетки да суконки чистил находки и передавал на весы. Весы, купеческие, лавочные, видать, прихватил в поход Гербергов.

Вот сейчас Гербертов вертел в руках чашу, навроде русской братины, только много поменее. И уверенно говорил:

— Чаша металла электрик, золото с серебром. Однако сие могли сплавить только греки. Удивительно, здесь, в Сибири, — греки. Но так и пишем — греческая.

Запись находок, удивился Артем Владимирыч, вел не только Гуря, но и сам Полоччио. Своей рукой. Из сего факта выходило, что, ежели князь Гарусов подотчетен лично Императрице и пишет Ее Величеству исключительно своей рукою, то и Полоччио своим подчерком обязан иметь непременный доклад. Но Императрице ли Русской? Али какому второму, незнаемому лицу?

Гуря взвесил чашу, занес ее в свой реестр и сообщил вес:

— Три фунта, с полуфунтом и пятью золотниками!

Артем Владимирыч прошел вдоль пяти повозок, презентованных Полоччио. Мешки, вызывавшие ранее его подозрение, были теперь взрезаны. В них оказалась мелкая соломенная труха. Добыча завертывалась в льняную грубую ткань, укладывалась в дубовые ящики и пересыпалась соломенной трухой. Грамотно.

— Кольцо нашейное, витое из золотой проволоки! — сказал Гербертов сзади князя.

Князь немедленно обернулся и уставился на предмет, что очищал суконкой Фогтов. То был освященный древними обычаями нашейный знак власти над воинами и прочими людинами и однорядно — знак подчинения Богу.

На концах несмыкаемого нашейного кольца, кои очистил Фогтов, явно и хищно скалились головы леопардов. Золотое, витое кольцо принадлежало высокородному вою, военному вождю из суров.

Руки у князя отяжелели. Он потянулся за кольцом из витого золота.

— Подай сюда! — сказал князь.

Гербергов посмотрел на Полоччио. Полоччио покачал головой.

— Опосля, при времени благоприятном, Артем Владимирыч, — томным голосом произнес Гербергов, — будет у нас время осмотреть сии занятные игрушки. А пока…

Он передал кольцо Гуре. Гуря быстро глянул в налитые кровью глаза князя, положил кольцо на чашу весов, постукал гирями и возгласил:

— Фунт с довеском в пять золотников!

Князь сапогами вмял в кошму кольца, серьги и другую мелочь, сделав пять шагов до непонятливого Гури. Выдернул из его рук священную золотую гривну и разом, разведя, а потом — сведя концы с леопардами, замкнул у себя на шее.

— Для нашего дела надобно, дурак! — рявкнул Артем Владимирыч, — и для подчинения сему знаку всех низменных существ!

Сидящие на кошме промолчали.

Тогда Гуря, чтобы указать Полоччио на великую все же дерзость князя, тихо сказал:

— А если разрезать нашейную гривну — нашим и вашим? У нас ведь тоже дело. Разрежем гривну — значит, разрежем наш новый договор. Легче будет… А?

Князь обернулся и с улыбкой посмотрел на хитромастного иудея. Так вот откуда слова покойного Агалака — «курган резать!» Вот кто третий в банде, следящей за Полоччио! Одна лишь нация на земле вцепилась в древние, ноне неважные обряды и обычаи. И вместо «подпишем договор», говорит: «резать договор!» Пока — ладно. Кому и что пилить, об этом князь раздумывать станет позже. Пусть пока балуется…

— Удивительные и непонятные дела творишь ты с нами, Господи! — торжественно произнес князь, истово перекрестившись. — Не вводи нас во искушение и отомсти врагам нашим! Слышишь мою православную молитву, Гуря? Так вот, не вводи меня во искушение, убереги от лукавого — составь, милостью прошу, и для меня список всего отринутого из кургана.

Гуря срочно метнул черные глаза на Полоччио. Тот отвернулся, пожал плечами. Тогда иудей, хитрая бестия, с грязными волосьями по плечам, показал князю вторые листы уже готового на сей момент списка. Князь выдернул из нечистых рук иудея листы плотной серой бумаги. Сунул за пазуху.

— Потом вместях сядем, — лениво, очень тягуче сообщил черноглазому паршивцу Артем Владимирыч, оглаживая леопардовую пасть на рукояти своей сабли, — вместях сядем и баланс сведем. Разрежем значит, эти листы. Правду отрежем ото лжи, кривду — от прямого обмана.

Не ожидая ответа от наклонившего голову Гури, князь прошагал по кошме, заваленной добычей, и встал на видное место — за спину ученого посланника.

Видимо, чтобы совершенно не озлить князя, Гербергов сунул руку в отдельно стоящий сундук. Вынул из него каменный кувшин предивной тонкой работы с узким и длинным горлышком. Сосуд точно сотворил древний мастер. Высоту кувшин имел с локоть, цвет молочно — белый. А по бокам его вилась синяя, гладкая роспись, коей показывалось, как обнаженные юноши и девы пьют вино и веселятся. Возле юношей лежали щиты, мечи и шлемы. На боках их шлемов, заметил Артем Владимирыч, каменный мастер со всем тщанием вырезал выпуклости завитушных рогов. Артем Владимирыч сразу понял, кто веселился на картине, украшающей древний кувшин. То боги готовились войти на ложе к земным женщинам.

Очистив сосуд суконкой, Гербертов сообщил исключительно князю:

— Очень крепкая вещь. Камень диорит. Греки работали. Дарю тебе, княже!

Полоччио прямо воткнул взгляд в князя. Возьмет или нет?

Артем Владимирыч, стоя, не присев, как бы нехотя, сказал ученому посланнику:

— Ваше степенство! Распорядись, опосля разбору древностей, чтобы мне были переданы, в исчислении на вес, два пуда серебра. Сие серебро ушло в оплату экспедиционных расходов до сего места. И является собственностью Российского государства. Подробную роспись расходов ты получишь от меня в Тобольске, на возврате домой. Она зело пригодится, когда станешь давать отчет Императрице! Будь любезен!

Сказавши так, князь взял кувшин, мимоходом треснул им по башке Веню Коновала так, что тот ойкнул, и отправился прочь. Ойкнул й Гербертов, злясь на бесшабашное отношение князя к антику.

Полоччио выдохнул немало воздуха.

Гербергов посмотрел вослед князю, сморщил лицо и снова запустил руку в сундук с золотыми и серебряными изделиями. Пробормотал в пространство, ни к кому особливо не обращаясь:

— А ведь сломает себе шею наш воинский предводитель.

— Сломает, — тихо подтвердил Гуря, затаил дыхание и выставил на чашу весов маленькую гирьку — в пять золотников весом.

Полоччио еще раз шумно выдохнул. Непонятно — то ли пожалел князя, то ли пожелал того, что желали сейчас все его люди. Даже, как он подло думал, — и рабичи.

Взяв вазу за фигурную ручку, Артем Владимирыч не со зла, а от нечаянной радости, даже полюбовно, треснул по башке пьяницу Веню Коновала. Ибо цены той находке не имелось! Материал, из коего была сотворена ваза, крепостью превосходил сталь, а работой — грекам никогда не принадлежал. То была работа столь далекого от этих степей народа да столь древнего, что и не всякому дано сие и представить. От берегов реки Нил на берег реки Обь попал сюда микенский кувшин, со времен, когда на реке Ниле первую Москву только планировали строить, а строители первого Рима на Ниле еще и не родились.

Думая так, Артем Владимирыч все же не пропустил повода проверить своих наблюдателей. Двадцать пять солдат, специально отряженных Егером за четвертину фунта табаку каждому, кто ближе, кто дальше, сидели в кустах и возле дерев вокруг вагенбургов. Как бы чинили амуницию, чистили ружья.

За старшего среди верных надсмотрщиков князь поставил бойкого полубатальонного — вятского Ванятку. Тот, случись чего, башку откусит, но медной пуговицы из кургана этим немаканам спрятать не даст!

Ванятка, будто слыша думы князя, приподнялся из травы, упокойно махнул Артему Владимирычу рукой: мол, все в порядке.

Конечно, все в порядке, а как иначе? Воровство добычи и потайное укрывательство ее начнется много позже. При конце пути. Так было всегда. Но и ныне нельзя спускать глаз с чреватого на козни ученого посланника.

Помавая в левой руке вазой, князь медленно ехал в лагерь обозников, со тщанием оглядывая солдатскую работу. На низком холмике свежела земля от вырытой общей могилы, и монах Олекса уже отпевал трех умерших от ран солдат. Джунгары сидели кружком вокруг Акмурзы, слушали тихий говор вождя и правили лезвия сабель. Пушкари уложили стволы орудий в особые гнезда на повозках и возились теперь с лафетами. На тот случай, если кто нападет при движении отряда, быстро орудие сбросить и пальнуть. Спросить же: «Кто тама?» можно будет и опосля пушечного боя.

Десятские от пехотных рядовых, довольные тем, что оттаборились возле чистой воды, разводили костры.

В узкой протоке ругались добровольцы, вызвавшиеся рыбачить. Князь подманил ближнего к себе рыбаря, толстого десятника. Тот подскочил, содрал солдатскую бескозырку и гаркнул:

— Уху ждем, Ваше высокоблагородие!

— Иди, братец, передай от меня тем волжским рыбарям, что здесь — Сибирь, законы здесь даже у рыбы иные. Вон, видишь широкий плес?

Вот пусть идут туда, а не челюпкаются у берега, ловя ершей. И передай: без сигов и осетров чтобы не возвращались! Выпорю!

Десятский, радый, что князь, несмотря на людские потери и как бы бегство войска, радостен и доволен, погнал из протоки на дальний речной плес четыре десятка солдат.

Скоро два невода, длиной в полверсты каждый, забурлили в мотнях от рывков огромных рыбин.

***

Вещун и Баальник, уложив на широкую телегу свежей травы, накрывшись широким клеенчатым пологом, лежали и тихо беседовали.

Князь отпустил своего киргизца попастись, не вынув удила. Подошел к замолчавшим старикам и поставил перед Вещуном кувшин. Тот немедля сел и бессловесно уставился на золотую гривну на шее князя.

Кувшин же равнодушно повертел в руках Баальник, сказал:

— Да, такие сосуды в курганах находили. Возле Челябы и вниз по Уралу — Каменному поясу. Дивный сосуд. Бьешь им об камень — не разобьешь!

А Вещун наконец вымолвил:

— Догадывался я, чей холм вечного упокоения мы порушили, да вот только теперь вижу, что познал правду. Это был — Борг! Младший сын Ас-Сур-Банипала, прозванием Лонгвар.

Баальник, поняв, что разговор дивного кувшина не касается, положил его на травную подстилку, тихо спустил ноги с телеги и отошел к рыбарям.

— Отстегни шейное кольцо, княже. Посмотрю — есть ли письмена внутри кольца великого воина.

Артем Владимирыч послушно развел мягкие концы гривны. Золотая витая проволока толщиной в большой палец его руки оказалась у Вещуна. Тот повернул гривну к солнцу, долго высматривал знаки. Не нашедши, развязал свою кожаную кису и вынул из деревянной коробки круглое, обовыпуклое хрустальное око. Поднес его к внутренней стороне гривны и тут же шепнул:

— Есть. Есть письмена и письмена — наши! Смотри, княже!

Князь с сомнением взял в левую руку увеличивающий суть хрусталь, поднес ко гривне, и хрустальное око чуть было не выпало у него из пальцев! Так резко увеличилось видение глазом через хрусталь!

В таком увеличении князь разглядел четкие буквы, словно тонким долотцом прорезанные в золоте. Но знаки понять не мог. Не знал. Вроде — похожа одна буква на русскую «С», другая — на «Л». Но мало ли похожих буквиц у разных народов!

— Вижу письмена, — промолвил тихо князь, — да не разбираю.

— Я тебе разберу, — заспешил старец, — тут написано: «Ас-Сур-Банипал Лонгвар, Сар земель Ер Ану, Сар земель Сувир, Сар земель Син».

Артем Владимирыч молчал. Он как-то туманно вспоминал сейчас сказки своего деда Ульвара. И в тех сказках — знакомые словеса: «Сар Сувир, Сар Син…»

— Надо эту гривну завязать в холст да упрятать подалее, — сказал наконец князь. — Не мне она была надета, не мне носить. Правильно, старче?

Вещун только усмехнулся. Он подтянул правый рукав своей рясы, и на запясье его руки князь увидел тонкий золотой браслет, с приклепанным серебряным кругом по верху браслета. На круге четко выделялась восьмиконечная звезда.

— Тебе бы, княже, дать прочесть, что написано на сем круге, означающем землю и наше право на нее. «Порядок и Подчинение, Жизнь и Смерть». Однако ты древние письмена не разочтешь, дед твой Ульвар недаром жалился, что ты от его учения бегаешь во двор хоромин — в лапту играть, — тихо шелестел голос Вещуна. — Но поверь старику, я имею могущество и право возложить на шею твою знак Божий — тую гривну, что означает — власть повелевать ты получил прямо из руки Божьей.

— Не могу, — поднял голос Артем Владимирыч, — злато сие, что бы оно ни обещало володетелю его, снято с шеи мертвого! А я еще пока — среди живых!

Вещун молча прикрыл рукавом свой золотой браслет, стал смотреть в сторону.

От реки неслись веселые крики рыбарей, добивающих на песке огромных рыбин дубинами.

— Нательный крест кажи, — вдруг сурово потребовал от князя Вещун.

Князь распустил шнурок рубахи, вынул крест литого золота, наследственную память деда.

Старик Вещун взял крест, перевернул распятого Спасителя ликом вниз. На оборот креста Вещун наложил свое хрустальное око.

— Чел тебе дед Ульвар, словеса, что мелко начертаны на сем крыже?

Князь вспомнил. Дед отдал ему этот крест со смертного ложа и чтение тех словес его юный внук принял за бред.

— Помнишь их, те словеса? — настырно требовал ответа старик Вещун.

— Ас-Сур-Банипал… — неуверенно стал вспоминать князь.

— … велие сурам бысть родом едина, — закончил старик. — Опамятовался? Нагни голову.

Князь нагнул голову.

На склоненную выю князя старик с браслетом Великого жреческого права суров захлестнул гривну, свел ее концы с ликами ярых леопардов и что-то пробормотал на непонятном языке. А уж потом, без всяких слов, накинул на шею и нательный крест.

Князь отвернулся от старика и пошел на голоса рыбаков. Шею жало холодное и тяготное золото. Артем Владимирыч обеими руками чуть разъял концы гривны, задышал гуще и ускорил шаг.

***

Рыбаки кинулись россыпью от князя, который вдруг вышел из-за кустов, достал саблю и с выхаркиванием непонятных слов мигом порубил на поленья десять полуторааршинных осетров, еще пытавшихся уплыть — по песку.

Сорвал травы, оттер саблю от рыбьей сукровицы, хрипло спросил:

— День сегодня какой?

— Ильин день, — донесся до него испуганный голос десятника.

Князь перекрестился на солнце и так же быстро, как и появился,

пропал в кустах.

Рыбаки опять собрались в кучу, посмотрели на рыбьи полена, покачали головами, перекрестились. Потом, с похабными прибаутками, положенными по рыбацкому обычаю, стали собирать в корзины улов, уже готовый для варева.

***

За осиновой тополиной рощей разномастно стучали топоры. Это первый полубатальон вятского Ванятки рубил, по указу князя, уже третью баню на берегу озера, которое при сходе вешней воды питали родники. Вода в том озере уже на метр от поверхности холодила пуще льда. Самое раздолье для банного дела!

С банями вообще вышел казус. Ученый посланник настоял, чтобы ему с подчиненными людьми мыться бы отдельно. Но для обслуги попросил трех солдат в банщики. Князь Андрей, ходивший в мыльню в чинном ряду солдат, — баня статуса не признает, дал Полоччио в банщики вятского Ванятку и двух молчаливых, но тонкогубых парней из Шаранги.

У Полоччио распоряжением бани ведал Гербергов — он имел уже долгий опыт купания в русской мыльне. Гербергов велел вятским топить черную баню в полдыма, едва накаляя каменку. Вятские солдаты затосковали, видя, как их распаренные до красноты раков товарищи кучами вылетают из предбанников и плюхаются в холодное озерцо.

Особливо трепал солдатам нервы Гуря — он требовал, чтобы идти в баню одному, а окошечко — завешивать. И днем в баню — лампу!

Солдаты-банщики, видя, что один только Фогтов в кумпанию ученого посланника как-то не пристал, притрепали его за кустами насчет Гури.

Фогтов, ободренный расположением солдат, хоть сам уже и был лишен звания полковника, грубо, военным словом пояснил солдатам про Гурю, про его исковерканный особым ножом уд.

— В религиозных целях, — рубанул бывший полковник.

— А как же тады ему спину тереть? — удивился молчаливый шарангский парень, обросший шерстью, аки кабан.

— Сам он трет спину, сам! — увернулся от объяснений Фогтов и побежал на зов Гербергова.

Ванятка погрозил кабаноголовому земляку кулаком:

— Смотри, Кабан, сделаешь «по деревне шактана»… клыки-то повыбью.

Мылись и стирались всем войском три дня. На третий день, когда

Полоччио решил, что банный период его жизни закончен, осталось поплескаться последний раз, солдаты обслуги заволновались. Кабан, путая марийские и русские словеса, пояснил Полоччио, что баня, рубленная наспех — в лапу — и проложенная меж бревен вместо мха камышом, пошла кривостью. Париться нельзя: от сквозного ветра можно получить болезнь смертную… Баню пора править.

Полоччио посмотрел на Гербергова, тот кивнул: такое есть в плохом устройстве русских мылен.

Вятский Ванятка свистнул. К нему сбежались солдаты его полубатальона. Сорок человек мигом раскатали баню до каменки, добавили меж бревен камыша и через час с четвертью затопили снова скатанное строение.

Полоччио дождался схода первого пара, пошел с Герберговым во второй пар, легкий. Долго не мылся, а так, просто соблюдал обычай Сиберии, плескался и фыркал.

Гуря пошел после них, закрылся снутри на щеколду, выдернул из дыры в потолке негодную тряпку, держащую тепло, ею же прикрыл проруб в бревнах — оконце. Стало малость прохладней, хотя каменка жарила вовсю. Гуря, сторожась сбитой из глины и отчего-то красной каменки, снял исподники, ковшом на длинной ручке набрал кипятку в шайку, обернулся к ведру с ледяной водой — ведро, миг назад полное, казало дно.

— Обслуга! — выдернув тряпку, заорал в проруб оконца Гуря, — воды подай! Подай воды! Холодной!

Кабан, давеча проткнувший дно у холодного ведра, с готовностью подхватил другие — полные ведра, рванул в предбанник, поддернул дощатую дверь — запор упал. Кабан влетел в баню, там калило страшно. Гуря, пораженный внезапным появлением солдата, мигом повернулся лицом в угол.

Сотня солдат, не менее, стояла вокруг бани, ждала смеха.

Полоччио, лежавший на прохладном бугорке, увидел вдруг, как над его персонной баней поднялась крыша. Бревна стен вздулись и тут же полетели в разные стороны. Раздался страшный удар.

На месте бани торчала каменка с уцелевшим котлом да два человека. Кабан, правда, охал, сквозь смех — его ударило в ребра улетавшим от удара сжатым паром ковшом. Оглушенный Гуря стоял голый, но укрывши ушатом голову — с испуга. Солдаты вперились в его промежность.

— Ну, насмотрелись? — рявкнул на окруживших баню солдат князь Артем. — Чего нет, того нет.

— Тьфу! — плюнул Левка Трифонов, — и про энто гутарят, что так они с Богом договор пишут?

Фогтов уже окутывал Гурю куском лошадиной попоны.

— Не пишут они с Богом договора, — проскрипел рядом с Левкой Баальник, не видал разве — режут! Договор — режут!

Артем Владимирыч, услышав при веселых обстоятельствах слова «режут договор», насупился, погрозил кулаком непонятно кому и пошел к своим повозкам.

Полоччио сквозь смех изругался черными словами, пока Гербергов серьезно объяснял ему, что команда «поддай воды» — у русских равнозначна команде «поддай пару», и темный солдат с лицом дикого зверя не виноват. Гуре бы одному в мыльню не ходить… Сам виноват…

Глава 26

За тысячу верст от табора князя Гарусова на Приобской пойме губернатору Соймонову в канун Ильина дня по ямской гоньбе пришла особливая почта.

Три пакета. Первый пакет губернатор узнал сразу — Императрица писала. Второй пакет был украшен по углам гербом графа Панина. Соймонов его отложил напоследок. А вот от кого третий пакет — едва узнал по почерку. Собственно, по одной букве — букву «А» князь Владимир Анастасиевич Гарусов писал всегда без перекладины и серьезно объяснял при том вопрошающим людям — почему. «Сие, — говорил князь Гарусов, — есть первейшее и древнейшее написание сей буквицы в нашем языке!»

Над ним смеялись как над чудаком. А однажды тайный советник Соймонов еще в молодости, в Петербурге, при царице Анне Иоанновне, будучи на ужине у Гарусовых в честь дня рождения его первенца — Артема, был подвыпившим князем приглашен в его кабинет. И в потайном месте шкапа для книг увидел книгу, всю исписанную четким неведомым шрифтом, не от руки, а как бы машиною. И везде буква «А» писалась без перекладины.

— Таковое написание обозначает не токмо первую буквицу русского азбуковника, — пояснил тогда, и отчего-то шепотом, Владимир Анастасиевич, — а она есть и древний божественный знак обращения к Богу. Видишь — острие знака обращено вверх, к небу?

Тут их криком вызвали дамы на первый танец, и на этом познания Соймонова в старорусской азбуке закончились.

Губернатор помыкался с письмом старого князя по кабинету, потом решительно налил себе водки и залпом выпил почти стакан. Зажевал выпитое соленой черемшой из маленького бочоночка. И хлебным ножом, случившимся на буфете, вскрыл письмо старика.

Владимир Анастасиевич на половине письма, по обычаю, делился сплетнями и петербургскими слухами. А основное выразил в нескольких строчках:

«Ежели, дражайший Федор Иванович, буде у тебя возможность разузнать о моем проказнике, то отпиши, как он? Не токмо я, княгиня Трубецкая, Лизонька, нареченная невестою моего Темушки, интересуется его здравием и временем возвращения из сибирских просторов.

Она ныне взята во фрейлины Двора Ея Императорского Величества, но больно сим наложением чести больна. Имеет дикую фантазею со следующим обозом прибыть в твои пределы. Ежели ея не удержим с ейным отцем, Сиятельным князем Трубецким, то имею честь просить приглядеть, дабы она не пустилась по следам своего милого, а моего сынка. Характерец Трубецких ты, друг мой, довольно знаешь. Жаль, женских теремов нынче для праведного заключения невест — не строят! Обнимаю, пропиши все. Прощевай!»

У губернатора Соймонова в голове от выпитой водки, письма старого друга да вполне вероятной и вполне русской выходки дочери из рода Трубецких забегали как бы тараканы. Он заглушил их беготню еще одной порцией водки с соленой черемшой и выбрал теперь для чтения письмо от первого министра, всесильного. графа Панина.

Письмо то было передано не через канцелярию министра, на что отметок не имелось, а вроде бы — личным способом. Вот этого губернатор Соймонов не любил. Помянувши ставшим подзабываться якутским матом всех просителей из столицы, Соймонов письмо вскрыл.

Граф Панин в начале своей писанины опять же перечислил слухи и сплетни, однако — из Европы. А затем, не сделав даже абзаца при написании строк, велел губернатору исполнить его приказ, не ставя о том в известность Императрицу, ибо граф Панин как бы тайно и лично получил от нее благоволение на сей приказ. Каковой гласил, что надо немедленно собрать военный отряд и заарестовать отряд под водительством ссыльного майора Гарусова около китайского города Кяхта. Особливо заарестовать всю головку того охального отряда, включая особливо князя Гарусова, да с ним иностранного ученого посланника Джузеппе Полоччио и весь ихний груз. А затем Гарусова и ученого посланника разместить в Иркутском отдельном арестантском остроге. Для последующего судилища и расправы. Груз же немедля и прямо от Кяхты следует везти под крепкой охраной того же воинского отряда по реке Амур до его устья, где и сдать тот груз в целости на английские корабли, кои того груза станут там, в устье Амура, дожидаться. О содержании груза и о наличии в целости всего поименно — забота не его, губернатора, а особинного человека, что идет вместе с отрядом Гарусова. Тот человек сам объявится военному командиру, о том заботы губернатору Соймонову не ведать.

А в конце письма имелась грозная приписка, что за выдачу губернатором Соймоновым сей тайны — петля.

Прочитавши сие послание, особливо грозную приписку, губернатор Соймонов с сомнением посмотрел на штоф с водкой. В нем осталось меньше половины.

— Сенька! — проорал губернатор, будто увидел медведя. — Иди сюды!

Сенька Губан, знавший все ревы своего благодетеля, подхватил на кухне с ледника большой штоф с водкой, мису соленых груздей и вареную курицу и появился со всем этим вооружением в кабинете губернатора.

Разлив водку на два стакана, Сенька спросил:

— Чего изволите, Федор Иванович?

— Изопьем, — ответствовал Федор Иванович.

А когда испили, неожиданно спросил:

— Сенька! Возможно ли, чтобы князь Гарусов, что отправился с моего благословения в путешествие по Сибири, был вором и изменником?

Сенька подумал, наморща лоб. Ответил твердо:

— Никогда!

— Тогда погуляй по двору, да от окна далеко не отходи, — приказал ему Соймонов, — еще потребен станешь.

Когда Сенька застучал башмаками по лестнице, губернатор состриг ножницами край письма от Императрицы, не забыв поцеловать ее подпись на конверте.

Екатерина писала коротко и емко — продуманно.

С начала письма Екатерины Алексеевны имелись некоторые здравые рекомендательности губернатору по законам сибирского володения. А вот далее Соймонову снова попались строки с фамилией «Гарусов». Императрица извещала губернатора, что из лично ей подчиненных источников, минуя службу графа Панина, стало известно, что не позднее нынешней осени, еще до скончания переговоров России с Китаем по пограничному праву, в устье реки Амур войдут аглицкие военные корабли. Про те корабли из Англии лично Императрице никто не писал и не запрашивал. Посему губернатору Сибири надлежит сначала узнать — по какой причине войдут в сибирскую реку те корабли и с какой целью. Но узнать сие потребно лишь для близиру, поелику морские военные корабли в реки торговать не заходят. А ежели им пресной воды надобно али продуктов, то на сей предмет команде кораблей министром Англии приказа на заход в чужие воды не отдается. Капитан то решает. А посему губернатору Соймонову надобно созвать к берегам Амура охотников из казаков и промышленников, и те корабли отогнать в море русским правом. А возгордятся англы али чего хуже — пустят оружие супротив русских, то те корабли следует сжечь.

И внизу письма стояла приписка:

«А китайцам, Ваше Высокопревосходительство, о сей аглицкой операции знать не надобно. Ежели англичаны вдруг пойдут боем супротив Китайской Империи, то им, англичанам, силами собранных русских охотников не следует помогать. Ибо, Я полагаю, дражайший Федор Иванович, что сия демонстрация флотом вызвана действиями моего ответственного человека — князя Гарусова, что ведет нынче операции тайного свойства и к великой пользе Российской Империи. Что влечет за собою как бы Мою великую просьбу — князя Гарусова в случае нужды оберечь, с его имуществом, а ученого посланника — тоже уберечь, но для расследования его делов в Сиберии».

— Сенька! — крикнул в окно Соймонов.

— Чего изволите? — спросил прибежавший с улицы запыхавшийся Сенька Губан.

— А вот ответь мне: кто в Сибири почитается больше — граф Панин али Императрица, Вседержительница Рассейская?

— А это кто таков есть — Панин? — спросил Сенька, уже поднося стакан с водкою ко рту.

— Вот и я думаю — кто? — удивился Соймонов и под этакое удивление выпил с Сенькой за здоровье Императрицы.

***

Граф Никита Иванович Панин, первый министр Двора Ея Императорского Величества, написал личное письмо губернатору Сибири Соймонову неспроста. Писал он его ночью, дабы успеть отправить с сибирской почтой Императрицы, поелику уже вечером того же дня к нему на тайную квартиру личным агентом был доставлен некий человек, прозванием Финн, что держал кабак и постоялый двор на Заячьем острове. Финн лично передал в руки графа раскриптованное послание из Сибири от ученого Джузеппе Колонелло к Георгу Честерскому, а также были Финном даны показания, при каких обстоятельствах то письмо оказалось в его руках. Про гонца из Сибири Финн сообщил, что тот тайно прошел петербургские заставы и должен объявиться на острове Англия.

Наградив Финна золотой монетой и подмигнув домашнему кату — Бочкову, что душил людей в подвале без крика, а золотые монеты отбирал для себя, в награду, граф Панин внимательно прочел послание Колонелло.

Из него прямо следовало, что обласканный в Петербурге ученый посланник находится в опасности. Кою он ощутил в отряде князя Гарусова, поелику тот вознамерился силою повертывать отряд с награбленным добром в Россию. Далее требовалось передать коммодору Лоренцо Риччи, что Полоччио найдет способ пройти без отряда князя Гарусова в пределы государства Китай, от Кяхты до города Ляодуня, где будет дожидаться английских кораблей.

То есть, вся точно просчитанная графом Паниным комбинация с военными кораблями Великой Британии, при осуществлении которой можно было на ничейной территории уничтожить аглицкими руками отряд Гарусова и получить не менее половины богатств, извлеченных из земли, может негаданно провалиться от дурных и безголовых каверз князя Гарусова, навеянных ссыльному дурню патриотикой и безголовой преданностью Государыне…

А раз так, то лучше отряд Гарусова, вместе с хитроумным авантюристом, сокрыть в пределах русских границ. То есть — в острогах Прибайкалья. Потом солдат разбросать по далеким гарнизонам, а главных, то бишь Колонелло и Гарусова, либо сгноить в острогах, либо повесить. Это же надо — грабить могилы! За это преступление есть особая статья в «Уложении о наказаниях»!

***

На марше от реки Оби, по реке Бия до озера Алтынколь Вещун все время ходил при заботах. Баальник пробовал отвлечь старика всякими жизненными байками из своего прошлого, но Вещун лишь изредка хмыкал.

А вот когда местные иноверцы догнали отряд на двухколесных арбах — привезли к месту впадения реки Бии в Обь обещанный ячмень, Вещун повеселел. Князю Гарусову пришлось тогда покупать и арбы, да к ним быков, да сутки еще ждать коней, взамен убитых и павших. Балльник заметил, что, встретив иноверцев, князь выставил из-под ворота рубахи нашейную золотую гривну с леопардами. Иноверцы тогда ко князю спиной не поворачивались, а дело завершили быстро — до захода солнца, хотя до того просили у Егера — на пересчет и перевес — два дня. Мало того, кощии, дабы тайно свершить подарок русским, толковали о том на женском языке, коего даже Баальник не ведал. И, перетолковав так, к вечеру дня кощии привезли на табор урусов три на пять

ведер бочки топленого коровьего масла — богатство в тех краях необычайное! Масло солью сдобрено было богато, но солдатам как раз соли и не хватало при порциях каши али ухи.

Вещун отчего-то сразу повеселел, и тогда Баальник, сварив по сибирским правилам жирный шулюм, таежное варево, сумел разговорить старика.

— Ты почто такой смурной? — вопросил Баальник, примащиваясь у котелка с шулюмом и с двумя свежими лепешками ячменного хлеба.

Вещун достал свою ложку из неведомого белого металла, легкую, как перо птицы; хлебнул жирного варева и только тогда, одобрительно крякнув, ответил вопросом на вопрос:

— А ты при месте впадания Бии в Обь камня такого высокого не приметил?

— Был грех — не приметил! — рассмеялся Баальник, — так ведь камней окрест вон сколько! На каждый камень глаз дожить — глаз омертвеет!

— На нем нам предупреждение было оставлено, — спокойно сообщил Вещун.

— Нам? — удивился Баальник. — Не пойму! Откуда про нас узнали?

— Нам, значит — людям, — строго сказал Вещун. — Туда, вперед, идти нельзя!

— Да как — нельзя? Что, не видишь, по укатанной дороге катим. Может, тысячу лет по этой дороге люди ездят. И — ничего!

— Может и ничего. Может — и тысячу лет. А вот так случится, что в тысячу первый раз встанет поперек нашего пути беда.

Баальник задумался. Во многих переделках он бывал, много баек слушал у бесчисленных костров. Но то были байки для занятия бездельного ума. Камень стоит, камень лежит. А вот когда курган, который так удачно подломили, пошел вниз, в землю — это как? Отчего? И откуда Вещун знал про такой фокус огромной горы?

— А скажи мне, откуда ты узнал про фокус с курганом? Что он обязательно в земле утонет? — задал сытому Вещуну вопрос старый бугровщик. — На моей памяти такой сказки не случалось. Да и слышать не довелось.

Спрашивая так, Баальник незаметно махнул: «Подходить!» солдатам и возчикам. Вещун прибавке слушателей не противился.

***

СКАЗ ВЕЩУНА ПРО УМНЫЕ ХИТРОСТИ РЕВНЕГО ВЕЛИКОГО НАРОДА

— Был в древности великий народ, — начал сказ Вещун. Звался он — суры. Его кровь, это мне точно известно, бежит в жилах славянских да немецких народов земли.

И в наших жилах она тоже есть. С именем сего народа много чего связано в нашей России-матушке. Есть река Сура, есть люди с прозванием — Суриков, Сурков, а купцы наши еще при князе Владимире Красно Солнышко прозывались — сурожанами.

А давным-давно, так давно, что и не описать этого времени, скажу только, что кто чел книгу Библия или слушал ее, был вроде как великий потоп. И люди, что спаслись от того потопления, уходили из своих земель — в земли чужие, неведомые. Вот и суры из тех земель, что за морем Хвалынским, пошли сюда, в леса и горы Сибири, ибо только здесь можно было пропитать свой народ. Пришли, но встретили здесь тоже сильный и боевитый народ.

— Место, значит, было занято, — задумчиво добавил Баальнйк.

— Да, место было занято. Но сурам надо было сделать длительную остановку, поправить хозяйство, поискать металл для оружия, родить спокойно детей… Ведь оно как получилось? Отсюда наверх пойдешь — во льды упрешься. Хлеба, льна для одежи там, во льдах, не посеешь. Вправо пойдешь — там встретит тебя сила сильная государства Син…

— Китай, — пояснил замеревшим солдатам Баальнйк.

— Да, Китай… На заход солнца пойдешь — надо высокие горы перевалить, а перевалишь те горы — там другой сильный народ. Опять война… Проверив все стороны света, стали суры ставить здесь города, пахать землю, заводить скот. Но недолго так хорошо жили. С юга, откуда они пришли, вторая волна народов накатила, их тоже мечом и кровью прогнали сильные и безумные люди, убежавшие из огромной страны с названием — Африка.

— Знаю Африку, — подтвердил Баальнйк. — Там черные люди теперь живут.

— И случилась большая война у суров с теми племенами, именем — торки, что покусились на сурские земли. Но убили торки главного царя суров Борга. Поняли суры, что надо уходить из этих земель, пока весь народ их не уничтожен, и не исчезла с земли сурская кровь. Но первым делом, по их православной вере, надо было хоронить царя.

— В том кургане, что утоп, — встрял опять Баальник.

— Да, в том кургане. И по всем обычаям. А чтобы проклятые торки не смогли глумиться над их царем, а значит, над их верой и обычаями, придумали суры вот что… Выбрали среди равнины небольшое соленое озеро…

— Смело поступили, — густым голосом сказал один из десятских. — Соленое-то озеро, оно что болото. Даже похуже.

— Вот, выбрали они соленое озеро. Притащили волоком от реки Ас, что прозывается ныне Обь, четыре своих больших корабля. Вроде кочей были те корабли, но вмещали в себя двадцать воинов, двадцать гребцов и припасы…

— Ого! Как у викингов?

— Так! — неспешно подтвердил Вещун. — Викинги — суть прямые потомки суров… Три корабля затянули на озеро, один корабль поставили на север, бортом поперек тех, что встали в озере. На те корабли наложили вроде настила из толстых бревен, а потом засыпали все это песком и каменьем. Получилось вроде того, что озеро засыпано.

— Не засыпать соленое озеро! — опять не выдержал десятский с густым голосом.

— Помолчи, в рожу дам! — пригрозил вятский Ванятка. — Ведь знаешь — дам!

— Послушай до конца, поймешь! — терпеливо сказал Вещун. — Когда так перекрыли озеро, стали возить с тех гор, помните — там горы? Оттуда стали возить камни и строить стены. Вроде как стены дома. В тех стенах положили покойного царя, оставили с ним много дорогой посуды, украшений, оружия. По обычаю. А потом эти стены перекрыли одной огромной гранитной плитой…

— Да, плита была — крепость, а не плита! — удивился один из копателей. Я когда копал там колодец, все дивился: как это люди могли приволочь такую тяжесть?

— Смогли, — строго ответил Вещун. — Для царя — чего не сделаешь. Накрыли склеп царя этой плитой. А сверху стали сыпать камень да песок. И насыпали огромный курган. Насыпали тот курган, отдали последние почести царю и ушли по дороге на запад, в проход у Челябы. Тогда там древняя дорога проходила, от моря Балтийского до моря Китайского… Ушли суры, а жадным народам — торкам хотелось пограбить царскую могилу, добром разжиться. Пригнали они народ на вершину кургана — велели копать. Начали копать, а курган-то качается! Вроде яму в рост человека выкопали, а земля возьми да обвались. Засыпала копателей! Стали пробовать копать сбоку. Копнут — а там жижа водянистая. Такую жижу можно сто лет копать, не выкопаешь!

Неслышно подошли к слушающим Егер и князь.

Князь незаметно толкнул Егера. Тот вопросил во всю мощь своей глотки:

— А как же мы сумели тот курган пошарпать?

Вещун встал, поясно поклонился князю. Все люди услышали, как он приветствовал Артема Владимирыча:

. — Будь здоров, великий воин и суровый князь!

Князь задвинулся за Егера. Старик сел и продолжил:

— А потому мы сумели войти внутрь кургана, что помнить надо — сколько лет прошло! Влага с поверхности озера не испарялась, а копилась в огромном количестве земли, песка и камней. Озеро затвердело толстой коркой соли, и курган при том тоже затвердел. Но не до конца. Корабли и дерево погнили, подземные соленые родники забились опять же песком и камешками. Те древние народы, что тут пробовали грабить курган, поставили на него проклятие. И более его не шевелили. А мы пошевелили. Пока вода ходы нашла, пока наросшая за тысячу лет корка соли размялась, мы сумели войти и взять у своего покойного царя то. что нам потребно.

— Не нам, дед, — строго сказал князь, — государству нашему.

— А мы — государство и есть, — не растерялся Вещун. — Вот так. А только как мы выйти смогли, так внизу прорвало все пробки, что укупоривали воду, и соль стала растворяться. Огромная гранитная плита стала так давить на землю, что курган стал тонуть. И почти потонул.

— За это нас уважают, — не выдержал Егер. — Вчера возчики из кыркызов, что привезли нам зерно на пропитание, кланялись даже нашим коням, не то что людям!

Окружившие Вещуна люди долго хохотали.

Вещун, воспользовавшись тем, что на него не обращают внимания, тронул князя за плечо:

— Ты, княже, не знаешь — куда нас тащит этот иноземец?

Глаза старца смотрели понимающе — соврет, что делать!

Тогда князь ответил правду. Он сказал:

— Завтра, Вещун, отъедем вдвоем подалее от обоза, и я тебе поведаю все свои сомнения насчет этого иноземного хитреца. Знаю мало, но одно знаю точно — идет он по карте необычайной точности. Есть у меня список с той карты, да на что тот список может указать? Направление хода? Одно точно ведаю — пора нам совет держать. Иначе — пропадем сами и людей погубим.

— Почему? — неожиданно спросил старик.

Князь тронул рукой нашейную гривну:

— А потому, что я ныне, как великий воин и суровый князь, обязательно должен исполнять указ Императрицы, куда бы он меня ни посылал. И указ тот я исполню.

Вещун с той же незамысловатой иронией ответил:

— Твой многомудрый жрец сие исполнение приказания утверждает!

Во исполнение правды истории нужно поведать о судьбе ребенка мужеска пола из рода Валихана, коему так счастливо помог родиться Вещун, и о судьбе его потомков. Назвали ребенка Мансур, что значило — «Человек суров». Он жил долго и праведно и породил крепкое потомство. От отца перешла к нему полоска бумаги на китайском языке, которую он перед смертью показал русскому ученому. Оказалось, что Валихан, его отец, был чистым потомком Чингисхана, чего уже давно не ведали на лице степи.

Русский чиновник увез ту бумагу с китайскими письменами в Петербург, и о роде Валихана как бы забыли.

А вспомнили, когда англичане стали нагло притязать на коренные земли на юге, где жил больно уросливый народ — афганцы, пуштуны, персиане.

Тогда русские люди нашли потомка Мансура, по наследству имеющего чистую кровь чингизида, именем Чокан, фамилией от прапрадеда — Валихан, увезли в Петербург, где он долго учился. Потом Чокан Валиханов в конце благословенного девятнадцатого века вернулся на службу в Сибирь в звании поручика Сибирского казачьего войска.

И по всей Алтын Ден — «Золотой степи» прокатился слух, что как истинный чингизид, Чокан имеет наследственное право владеть странами: Афганистаном, Персией, Великим мусульманским халифатом. То есть бывшими сурскими землями от границ Индии на востоке и до пределов реки Нил на западе.

Английский шпион и авантюрист Лоуренс Аравийский лично проверял среди арабов легенду о чингизиде Вали Хане. Ему ее подтвердили, с клятвой на Коране и кровью.

Внезапно Чокана Валиханова, двадцати восьми лет от роду, вызвали в Петербург. Англичане в тот же момент заметили концентрацию больших сил русских войск на юге Российской империи.

Говорят, в Петербурге в дождливый вечер два английских джентльмена пижонской наружности Пригласили Чокана к себе в нумера — выпить чая в «файф-о-клок». Чокан Валиханов не отказался, выпил чая и умер.

Так рушатся великие и праведные планы возврата под праведную руку бывших российских имперских земель, сиречь — земель SUR-AVI, как до сих пор говорят народы от Индии до Дамаска.

Записал сие сказание коллежский асессор, ветеринар Соломатин, что годами объезжал оренбургские степи на предмет учета скота и предупреждения падежа киргиз-кайсацких овец, коров, коней и верблюдов. Записал и опубликовал в 1914 году, в ведомостях «Западно-Сибирского отделения Российского географического общества».

Книга третья

Сибирский наказ

Глава 27

Золота в изделиях и мерных брусках для торгового расчета, вынутых из кургана, оказалось, по списку Гури, без трех фунтов — восемь пудов. Серебра — малость поболее, на двадцать пудов с лишком. Отдельно посчитанных камней драгоценных — лалов, альмасов, изумрудов да камней, непонятных пока, по счислению знатока антиков — Гербергова — примерно на полтора миллиона рублей серебром. А ежели те другие камни понять, то и поболее сумма станет. Раз их снесли в гробницу царя, значит — настоящие это камни, божественные. Антиквар Гербергов осторожно назвал общую сумму стоимости могильных богатств, сильно ее занизив — восемь миллионов русских рублей.

Были среди древностей, добытых в кургане, и другие металлы. Гербергов узнал медь и бронзу, но никак не угадывал название и происхождение темно-серых колец и браслетов. Они при протирке сукном начинали отливать серебром, да были невероятно тяжелы и гравированы неведомыми знаками. Кузнец Корней Иваныч пытался травить чудный металл кислотой, раскалять в горне и плющить молотом, но серые кольца и браслеты не плавились и кувалде не поддавались. Тогда их с уважением положили отдельно.

Артем Владимирыч распорядился послать половину отряда к месту вытекания реки Бии из озера Алтынколь. Послать с джунгарами, на случай негаданной встречи. На тот же случай отправил с первоходцами три пушки. За главного с ними — Левку Трифонова.

А сам половину дня сидел в арбе, на кошме напротив Гури, и сверял списки. Если что не понимал из прописанных на бумаге вещей, велел показать. При том — злился. Искал повода для хорошей ссоры.

Самую большую злость князь приготовил напоследок.

Соглядатаи из смышленых солдат, при долгом привале расставленные в отдаленности вокруг вагенбургов ученого посланника Полоччио, прошлый день донесли князю, что тяжелый кожаный мешок величиной с ведро двое — Полоччио и Гербертов — привязали вроде как под днище возка. Куда — увидеть не получилось, безлунная ночь сказалась. А при солнце подсунулись было выглядывать, да под днищем мешка не увидели.

— Стало быть, сперли добро иноземцы клятые, Ваше сиятельство, — пряча голову вниз, доложил тем утром князю старший из соглядатаев, Колька Рябый, волгарь из-под Шахуньи. — Не уберегли мы царское добро.

— Глядеть веселей! — приказал ему Артем Владимирыч, дал серебряный рубль и по-немецки, но матерно охаял всех иноземцев.

Теперь пристало время по квиткам вывести темное дело наружу.

— Гуря! — рявкнул князь. — Это как надо понимать?

В списке Гури, и в том списке, что он приготовил для князя, числился просто — «сосуд наливом на шесть пинт».

— Чего ты мне указуешь аглицкий налив? Русского налива, подлая свинья, не разумеешь? Кого обмишулить наладился? Покажи сосуд!

Гуря достал из-за спины мешок грубой лубяной работы. Вытянул из мешка чашу медной ковки, годную, при обиходе царя, разве что на ноги полить. И не на шесть пинт была та чаша, а как раз на половину объявленной меры. Гуря же и приготовил чашу специально для проверки познаний подлого князя. Промахнулся!

— Гербертов оценивал, я только писал! — сглупил иудей, закрываясь локтем от тяжелого кулака князя.

— Ты у меня доворуешься! — стукнув повторно и точно в нос — для крови, спокойно сообщил Гуре князь. — Распну на древе! Давай настоящую чашу!

На шум из вагенбурга выскочил Гербертов.

За дни похода он изменился. Это был уже не холеный петербургский антиквариус, а охудевший мещанин с разорного московского посада.

Сзади присвистнули. Князь оглянулся. Егер, вместо того чтобы покрикивать на обозников и тянуть веревки, приматывая барахло, сидел рядом на пригорочке и вертел кистенем.

Гербертов тоже услышал свист Егера и впился глазом в блистающий круг кистеня. Он поспешно закрылся рукою и юркнул назад, за облупленное железо вагенбурга.

Подождав для приличия, на траву вышагнул ученый посланник. За ним волочилась шпага.

Пришла как будто пора определяться, кто на походе — главный.

Князь метнул под ноги Полоччио медную чашу. Тот увернулся, продолжая надвигаться на князя.

Гуря тотчас спрыгнул с арбы и отбежал в сторону.

— И меру, и вес добытого, майор, — скучно проговорил Полоччио, снимая шляпу и трогая эфес шпаги, — станем считать в безопасном месте. А сейчас, при движении, нечего устраивать ревизию. Или я не прав?

— Будешь прав, Ваше степенство, ежели покажешь мне сейчас же тот кожаный мешок, что по ночной темени укрыли от меня за рессорами вашей железной повозки. Мне на то указано доподлинно.

Полоччио немедленно поднял брови вверх. Оглянулся. Князь тоже посмотрел в ту сторону. Шпага ученого посланника скучно покинула ножны, и клинок изготовился измазаться в сладко-соленой красной жиже.

Не проспавшиеся еще от ночной выпивки, щедро выделенной иноземцем, рабичи Полоччио — Веня Коновал и Семен Бесштанный — вылезали задами из-под вороха сена, насыпанного для спанья между колесами «сундука».

Артем Владимирыч понял, кто сейчас будет в виновниках тайной покражи. Сабля его от поспешности заколодила в ножнах и никак не вылазила.

— Майнай назад шилом! — заорал пьяницам со своего пригорка Егер, но припоздал.

Парни с похмелья не могли солнца разглядеть, не то что узкий сверкающий кусок стали в руках иноземного хозяина.

Полоччио полоснул Веню вверх по животу, вытряхнул внутренности, с тем расчетом, чтобы при развороте поддеть острым жалом под горло и Семена Бесштанного.

Поддел.

Семен стоял и недоуменно смотрел, как хлещет ему на светлую рубаху его же красная кровь.

Князь Андрей выдрал наконец саблю и со всей злостию саданул ею по клинку ученого посланника. Шпага переломилась.

— Егер, — скомандовал князь, — монаха сюда, живо! Пусть причастит воров, пока дышат.

— Уже не дышат, — сообщил князю Джузеппе Полоччио. — Напрасная забота.

Его как бы и не слышали. Прибежал монах Олекса, накрыл себя и Веню стихирем, забормотал старославянские словеса.

***

Полоччио тем временем ковырял обломком шпаги сено под вагенбургом. Сталь звонко брякнула. Полоччио поддел в горлышко и выбросил наружу пустой водочный штоф.

Егер посмотрел на князя и кивнул: мол, да, наш штоф.

Полоччио продолжил ковыряние в сене и теперь вытряхнул за колеса кожаный кошель. Отошел в сторону.

Егер живо сошел с пригорка, без натуги поднял кошель, распустил шнурок и высыпал на траву пару горстей мелких монет и несколько колец.

— Рабы всегда воруют, князь, — осматривая место перелома шпажного клинка, без страсти и злобы произнес Полоччио. — Теперь разве узнаешь, уворовано ли было полным мешком, а опосля его содержимое не зарыто ли в земле кладом?..

Князь на то смолчал.

— Да, а сталь на клинке у меня была дорогая, толедская… — тягуче пожаловался Полоччио. — Такой ныне уже не сыщешь!

— Где уж тут сыскать, — подтвердил князь, зло заводя клинок своей сабли обратно в ножны. Вот где свинство! Провел его посланник ученым образом. Скотина италийская! — Но я полагаю, Ваше степенство, что ученый посланник — он потому и ученый, что с одним клинком в неведомые земли не ездит.

Полоччио поклонился, надел шляпу и медленно поднялся в вагенбург.

Егер недоуменно посмотрел на князя.

— Искать краденое добро недосуг, — ответил на взгляд Егера князь. — Оно при них сейчас и потом при них останется. При них же и найдем. Командуй давай, чтобы хоронили бедолаг побыстрее. А мы — тронемся.

Когда возок зашатался и медленно покатил, Гербергов молча смотрел, как Полоччио, открывши высокий потайной шкапчик в углу вагенбурга, сует туда обломки шпаги и вынает другую шпагу, целую.

В том кожаном кошле, что им и Полоччио упрятан был в подрессорном тайнике и каковой первоначально углядели княжьи доглядчики, лежало богатств, в драгоценных каменьях и золоте, почти на миллион рублей. Месяц назад без стеснения Гербертов бы спросил у Полоччио, когда они поделят утаенное от глаз князя Гарусова добро.

Теперь только вздыхал.

***

Брода на правый берег Бии, чего опасался Артем Владимирыч, долго не искали. Накатанной была переправа. Местность на той стороне реки означалась на двух языках, искаженно, но верно — Ар-Ти Баш. На асийском, древнем изначальном языке было так: «Ар-Ти» — «Основа жизни». Тюркеши добавили для общего понимания свое понятие: «Баш» — «Голова». Трогать, значит, боговерное название «Ар-Ти» подлые тюркеши побоялись. То был знак добрый — русские пришли обозом куда надо.

Хотя разницы в понятиях названия мало. «Баш-Голова» — это озеро, река — тулово. А вот «Ар-Ти» — сильно грозное понятие. Судя по нему, где-то здесь затаилась «Основа жизни». И, судя по сему названию, ученый посланник сюда и торопился. Знает, подлец, или просто догадывается? Али кто-то надоумил? Пес с ним, с италийским пройдохой. Князю важно немедля по месту определиться, людей растолкать по нужным позициям.

Если глядеть вправо от того места, где полагали оттабориться обозом бугровщики, то в трех верстах, не более, виднелось огромное синее озеро в окружении невысоких, тронутых древностью гор и зеленых холмов. На копии древней карты ученого посланника, что имелась у князя, возле озера нарисован был знак — Русалий, мужик с бородой и рыбьим хвостом.

Не зря был нарисован, ох не зря. Мужика того князь Артем видел в старинных дедовских деревянных книгах-раскладушках. И говорил дед, что опосля ухода всех сурских боевых кланов с Нила, когда русским не до богов было — резаться направо и налево не успевали, — греки сего бога себе приписали именем Посейдон. «Свинопасы шайсовы!» — при том ругался дед Ульвар пополам — русским да немецким словом.

Опасное, стало быть, сие место. Опасное из-за Русалия. Почто оно приглянулось ученому посланнику Полоччио, тот добром не скажет. А как скажет?..

Гадать меж тем стало некогда. На той стороне Бии раздались крики, суматошные ружейные выстрелы, русский непотребный ор. Ко князю через брод скоком пробивался на лошади артиллерист Левка Трифонов. На середине струи встретились.

— Киргиз-кайсаки ветрели нас в засаде! — орал Левка, оправдываясь. — Пришлось рубиться! Пару десятков мы уложили, остальные утекли в холмы, вниз по Бии! Не успел я пушки изготовить!

Князь тронул своего коня шпорами. Тот резво выскочил на каменистый берег, подпрядывая на крутизне задом. Артем Владимирыч огляделся. Однако не свежая кровь, не трупы барымтачей и не резвый хохот джунгар прежде привлек его взгляд.

Верстах в трех, прямо по дороге от брода через Вию, что шла мимо озера точно на восток, стоял свеженький, как росой умытый, аул. Махнув взглядом, князь Артем насчитал в ауле более полусотни юрт, ставленных кругом. А посреди круга возвышался сажени на три белый шатер.

Артем Владимирыч прищурился. Понять не мог — что там, в ауле, за народ? У них прямо под боком резня, огромный обоз перетягивается на ихний берег, а в ауле хоть бы одна баба вскрикнула. В прятки играть собрались?

Князя тронули за локоть. Он увел взгляд со странного аула и уткнулся в серую рожу узкоглазого человека, стоящего перед мордой княжьего коня. Его держал за длинные волосья инок Олекса.

— Кайда барасым? — машинально спросил князь пленника, не понимая, откуда он. Что не с праздничного аула — это точно.

Пленник поворочал головой: видно, наподдали ему крепко. Но молчал.

Князь оглянулся. По левую от него руку ерзал в седле Егер, справа вполголоса матерился Левка Трифонов.

В сотне шагов джунгары сбрасывали с крупов подседельных коней тороки, торопливо подтягивали на них подпруги, укорачивали стремена. Заводных лошадей гнали камчами в сторону. Видать, понравились им красиво выстроенные юрты. Думают, что барымтачи напали оттуда. Теперь готовились разнести аул по тряпочкам. У них это быстро — пять раз «Отче наш» прочтешь — и нет аула.

Князь вздохнул. Махнул Байгалу — подъехать.

Тот встал рядом с князем. Пояснил, показывая плетью на одетого в рванье пленного:

— Этот народ — кыргиз-кайсаки, высокочтимый князь. Из большой степи по ту сторону гор Алта-Ир. Там, где земли пропитаны мертвой солью — меж озером Баал-Кас и рекой Ер-Тыс. Кочуют в солончаках… Сброд племен без имени и власти. Бишара… По осени всегда мы, или калмыки, кто вперед успеет… гостим у них в аулах. Лошадей, молодых девушек, баранов — все на саблю берем.

Стоящий сутуло пленный что-то понял. Стащил с головы треух. Стало видно, что это не старик, а молодой еще мужик. Князь заметил, как цепочка вшей, испуганных холодным ветром, пробежала из волосьев головы по морщинам его лица и скрылась под воротником дырявого халата.

— Кайда барасым? — повторил князь, не надеясь услышать ответ. — Куда идете? Тот аул — твоего рода?

Русскую речь пленный разобрал. Знамо — шлялся на Алтае меж редких поселений приписного работного люда Баба Демид. Пленник испугался:

— Нет, нет! Не наши юрты! Наши — там… далеко.

Он указал на горы, темнеющие далеко за озером.

В разговор встрял Егер, сунув нарочно озверелое лицо к пакостному кощию:

— Кой кутак поднял на нас свою сраную пику? Кто велел?

— Думали — купцы… — промедлил с ответом пленник.

Он вертел глазами, боялся глядеть на трупы своих соплеменников, такие же тощие, одетые в рванье.

— Врешь, вша кайсацкая? Кто велел на нас кинуться? — Егер поднял от прилива бешенства голос.

Парень съежил плечи, молчал.

В стороне джунгары уже приготовили коней в набег на чистый, опрятный аул, но в седла не садились, ждали Байгала, призывно звенели саблями.

Князь глянул в сторону ихнего возжелания и в голос выматерился, покрыв разом и Егера, и пленника, и Байгала — кутаком Ваала. Древним непотребством.

И было отчего.

С левой стороны спокойного аула, из горного распадка, неспешно вытягивались на дальний левый берег озера неизвестные конники, строго равняя пятиконный строй. Справа от аула, идя ровным ходом повдоль приозерной гряды холмов, тоже показались конники. Даже издаля было видать — рать крепкая. И большая, и воински организованная.

Не обращая внимания на столпотворение у реки, конники слились в одну колонну и стали скрываться с глаз, видимо в низине, что шла направлением повдоль изгибов синей воды озера Алтын-Коль. Непонятный маневр, непонятные всадники! Мить твой Мить!

— Не успеем пушки развернуть! — шепнул Левка Трифонов. — Сомнут нас, как поп бороду!

— Не по наши души пошли, — оборвал Левку Артем Владимирыч.

Хотя артиллерист имел в словах правду. Неизвестное войско, да на конях, могло скрытно повернуться и ударить по неисполчившемуся обозу, как кулак по мухе.

Князь скинул свой ношеный, совсем истершийся на походе майорский китель, остался в одной красной рубахе. Из приседельной тороки быстро вытащил малый щит со знаком Нетеру, выданный ему Акмурзой в сшибке под Тобольском. Шепнул Егеру:

— Вяжи мне, быстро, на левую руку!

Егер ловко зацепил пряжки ремней, удерживающих щит на руке.

— Обоз немедля гнать к лощине, что справа от озера, махом расшпилиться! Перворядно — готовить пушки к бою! Пошли вперед, к лощине! Джунгары — первыми! К лощине — первыми, барымта хренова, к лощине! — рыкнул князь, приметив, что джунгары стали прыгать в седла. — Солдатам ружья готовить немедля!.. Я поехал в аул. Один! Егер! Або, стрельну из пистоля, бегите к юртовщикам в гости с крепким боем.

— Сладим! — обрадовался потехе Егер. — Русские крови не страхают, або сами тоя кровь! С этим… вошистым — что? К Богу?

Князь отмахнулся.

Байгал, гикнув, завалился в седле на правый бок и снес дедовой саблей голову пленника. Опять с радостию проверил в деле крепость сварной работы обозного колывана Корнея Иваныча. Джунгары от удивления прежней крепости сабли завыли волками.

Глава 28

Артем Владимирыч, ослабив узду, не жмя шенкелей, ехал в сторону тихого аула. Конная лава таинственных всадников давно скрылась. Что за воины прошли в трех верстах? Кто будут? Когда они еще шли, на полуденном солнце явно заприметил князь ровные ряды блистающих пик, мутные отблески металлических щитов квадратной работы, шеломы с шишаками. Кто же такие днесь попались? Поболее тысячи сабель встанет… Не китаезы, не кыр-кызы. «Черт-те кого встретишь в стране незнаемой, — вспомнил князь слова губернатора Соймонова при расставании, — а ужель что совсем незнаемое увидишь, так удивления не выказывай. Рот разинувших в той стране бьют и плакать не дают. Посколь мертвые слезу не давят!» Прав ведь Соймонов.

Артем Владимирыч даехал до середины пути к притихшему аулу. Пустой аул перед ним стоял, ни голосов, ни детских, ни бабских, ветер не доносил. Только из верха белого шатра тянулась к небу белая струйка дыма.

Вот те — задача!

***

Из-за крайней юрты, увидел князь, выехал встречь ему всадник на рослой тонконогой лошади. Та упрямо стремилась сорваться на рысь, быстро дробила копытами землю, рвала удила. Всадник, как мог, держал норовистое животное.

Заметив, что здоровый воин мог лошадь укротить, а этот укорота дать не может — значит, старик, Артем Владимирыч пришпорил своего киргизца и помчался вперед к парламентеру, или кто это был.

Все, съехались. И точно, перед князем сидел на дорогом туркменском жеребце старик, одетый поверх кольчуги в шелковый халат. Но халат тот более всего смахивал на русский армяк, так был скроен. Еще более удивился Артем Владимирыч, когда заметил глаза старика. Они смотрели на него доброжелательно и были цветом синее неба!

— Агатай! — громко сказал старику Артем Владимирыч. — Сен ак пардажи уй?.. Тут он сбился с языка кипчаков.

— Мен. Мой белый шатер ты увидел, военный человек, из-за Ас-реки. Что ищешь ты в этих землях, зачем пришел сюда с отрядом воев?

Старик произносил слова ровно, четко, но князь уловил, что его губы в яви выталкивают изо рта вроде нерусские словеса. Не так губы играют, выталкивая русский говор.

А посланник от неизвестных приметил на левой руке князя малый щит из золота, на котором хищно расшеперился древний знак надсмотрщиков. И золотую гривну на шее князя увидел тоже.

Его губы задвигались злее, русские слова стали князю почти понятны.

— Студно варавати, кнес, у Бозе почивших, в ильнору ухожалых… Бе тую гривну, да касты суров зрак — почто надел?

Князь внутренне опал мускулом. Сразу пожалел, что не взял стоять рядом Вещуна. Оправдание давать лично — кому гоже?

Правой рукой Артем Владимирыч нащупал теплую деревянную рукоять пистоля, подаренного Баба Демид. Старик это движение приметил, но даже не шевельнулся. Ладно. Раз так, станем говорить. А за получас разговора с синеглазым стариком — в обозе все сладится. И пушки сползут на лафеты, и ружья примут заряд. Важен первый ход. Князь убрал руку с пистоля, попытался ответить тем же наречием, что вещал старик:

— Земли сии из века отданы на нас, на Ас Суров. По сему по ним идем мы без страха и позора и что творим, то — во имя Бога и царицы, тебе, видать не знаемых, агатай! А знаки власти получены мною по обрядам, а не содраны воровски… каан…

— Каан Х’Ак-Асов, — подтвердил голубоглазый старик. — Так нас кличут все народы от тайги до Желтой реки. Прозванием же я — Сур-Нуур.

— Большая русская… гора? — поразился князь. — Ты — от сурской крови?

— Не похож? — зычно спросил седой каан.

Конь под стариком переступил ногами и неожиданно махнул головой по голове княжьего киргизца. Тот присел на задок, сдал назад и протестно заржал.

Старик дернул удила. Его туркменец оторвал передние ноги от земли — хотел драться.

— Да стой ты, вражина клятая! — вдруг совершенно свободно заорал русскими словами старик, сразу утратив весь чопорный наклад на личность.

Артем Владимирыч рассмеялся, спрыгнул с киргизца, перетянул ему круп плеткой. Тот, стуча подковами по галечнику, помчался к аулу, пугливо оглядываясь на злобного туркменца. Князь ловко вырвал из-за губ туркменца железные удила, взял их в руку и повел коня со всадником в аул. Старик крякнул, но с коня слез только возле своего шатра. И первым в него вошел, не опасаясь, что князь — сзади. Значит, доверился…

В шатре пол устилали ковры и по бокам стояли широкие скамьи, накрытые шкурами. А на низком столе посреди ханской ставки кипел настоящий русский самовар!

— Эко диво! — не удержался князь.

На его голос занавеска справа шевельнулась, и оттуда донесся девичий всхлип.

— То молодшая моя дочь, — со всем обычным спокойствием объявил старик, — сегодня в ночь привяжем ее на берегу озера к святому камню.

Князь дернул головой, будто муху отогнал.

— По обычаю, да ты его должон знать, — пояснял старик, разливая чай из самовара, — раз в четыре года молодшую дочь хана этих земель отдают в невесты озерному богу — Дагону. Да ты присядь, князь Гарусов. В наших сурских кланах, по собинному уставу — мы с тобой ровня… Тебя тому дед разве не учил? По обычаю?

Князь не удержался на ногах от непонятного знания стариком его звания да имени, сел. Сел, да неловко. Левая доска — ножка низкой скамьи треснула, подвернулась, и Артем Владимирыч очутился на полу враскаряку ног. Ладно, слух о походе русских от Тобола на юго-восток — катился дней за десять впереди обоза бугровщиков. Но кто знает про то, что ссыльный майор — князь? А уж совсем зыбко и таинственно: кто знает — чей он внук?

Старик хохотнул.

За занавеской девичий голос прервал унылый плач и тоже хихикнул…

— Давно поставлено так, — пояснил каан, разливая в пиалы густой напиток, — про человека, ополчившегося в нашу сторону, собираем вести по всей сибирской стороне. Про тебя сказали мне люди вашей старой веры, что торгуют с нами…

Как все бывает просто… Калистрат Хлынов, мужик молчаливой закваски, тут, видать, воробьем расчирикался… Ну и пусть — слова и слава про деда князя Гарусова на этом отрезке хода вреда не свершат, токмо — пользу.

Распарившись от китайской черной травы, настоянной в кипятке, да с медовыми сотами, Артем Владимирыч отстегнул с левой руки круглый щит, положил на кошму.

Х’Ак-Ас-каан нахмурился, поставил на круглый дастархан свою недопитую пиалу.

Артем Владимирыч недогадливо поднял с кошмы щит, решил снова привязать.

— Не так, княже, — усмехнулся каан, — не так. Сей щит, когда не в деле, должен висеть над головой.

Старик ловко поднялся с низенькой скамьи, взял щит двумя руками и бережно повесил за крепежные ремни на льняной шнурок, коих во множестве свисало по стенам шатра. Как раз над головой князя Гарусова.

— Сам идешь, княже, али тебя ведут? — садясь обратно, спросил каан.

Это был хороший вопрос. Обварной. Если сейчас еще спросит старик про пять сот сожженных князем кощиев — станет совсем жарко.

Артем Владимирыч расстегнул обе пуговицы косого ворота рубахи, спросил сам:

— А твоя конница, на боевом походе, далеко пошла, каан?

Старик выпрямился. Прямым русским ножом — для кухонной работы — он крошил медовый сот. Поддел истекающий медом кусок белого воска на нож, отправил в рот. Прожевал, запил чаем.

— А пошла рать моя — по обычаю обряда… — наконец сообщил старик, — встали охватом окрест озера…

— Тысячи три, стало быть, у тебя конных воев? — опять вопросил князь, в уме сопоставив примерные размеры озера.

— Полутьма, — отозвался каан, — пять тысяч. Да еще одна полутьма ушла набегом на становища таежных данников.

— Никак богатеешь от мягкой рухляди? — не удержался от обидной каверзы Артем Владимирыч.

— Рабы нужны на осень, князь, — скучно сообщил старик, — черноголовые — Саг-Гиг. Беру себе в рабичи таежных людин. По тысяче голов… Льна нынче много уродилось на наших землях, проса, ячни, ржи. Все то урожайное несо надобно просушить, отбить, в обмолот пустить… Работа долгая да скучная… Вот, по обычаю старины, берем на сезон рабичей из тайги… По весне, правда, отпускаем. С прибытком их отпускаем — даем ножи, муку, бывает — и огненную воду. Кто из рабичей чего похочет… Тебе днями кощии подвезли сто пудов зерна — откуда его взяли? Купили у меня… Так-то, княже… Так сам идешь али под ярмом?

Вот уперся старик! Князь самодельно заварил кипятком черную траву-китайку. Отпил, дуя в пиалу, несколько глотков.

— Сам иду.

I— Ой ли? — весело усомнился каан. — А знает ли о твоем ходе твоя Ак-Сар-Ки-на?

Бешенство вдруг закатало голову князя варом. Он рванул ворот рубахи, вытянул за снурок кожаную кису, что хранила бумагу с благословением Императрицы.

— Чти, если можешь! — сунул бумагу каану. — Лично Она благословила меня на этот поход!

Х’Ак-Ас-каан уставил голубые глаза на лист. Провел рукой по бороде.

— Не разумею нового азбуковника, князь, извини. Но тебе — верю. Або — не будь за твоею, спиной всей силы Сурья, где нынче, как мне донесли, правит Ак-Сар-Ки-на, то бишь по-новому — Императрица, ты бы носил боязнь в душе. И жечь, аки варвар, побитых тобой ворогов — не схотел…

— Жег я не варваром, — озлился Артем Владимирыч, чуя, что разговор сей станет предметом слухов далеко за пределами володения Х’Ак-Ас-каана, — жег я по Уставу бога древнего — Ваала, чтобы от моего хода прятались подлые… Саг-Гиг! Как ты сам их назвал…

— Удовольствовал ты меня, князь, своим словом, — совершенно серьезно проговорил каан. — Пожалуй, я разойдусь с твоим походом мирно. Одначе прошу, дабы все встреченные тобою народы понимали сей лист со словами Ак-Сур-Ки-ны, заделай к нему красную печать… Нет таковой?

Эк, куда хватил старик! Но ведь — прав! Кто из народов на пути в пять тысяч верст поверит черным буквам, написанным в три строки? Эх, матушка Императрица! Такой конфуз произвела от малости времени царствования!

Князь Артем протянул руку — забрать лист.

— Малое время мне дай! — отвел свою руку с Императрицыным листом каан, — сотворю тебе дело, надеюсь, не противу тебя и твоей володетельницы…

Он живо встал, мягко ступая ичигами, прошел к вместительному сундуку, что стоял супротив входа в шатер. Позвенел ключами. Тяжелая крышка сундука откинулась. Князь, противу воли, вытянул шею. И зря. Старик достал из сундука кованый ларец неведомого желтого металла — не золота — и принес его на стол. Нажал пружину в потае, крышка ларца сошла с пазов и упала на стол. Из ларца сильно пахнуло неведомым князю зельем. Тем зельем была пропитана и тряпица, кою Х’Ак-Ас-каан развернул на глазах у Артема Владимирыча. В той тряпице лежала, в ладонь величиной, красного металла — печать.

Что это именно печать, Артем Владимирыч понял не глазом — сердцем. Бухнуло сердце, заколотилось. Так оно колотилось в детстве, когда дед Ульвар его, еще сонного, ранним утром вдруг вынес из усадьбы, донес на плече своем, пахнувшем лошадиным потом и воском, до берега озера. У озера дед осторожно поставил Артема босыми ножонками на глину возле воды, достал из армяка вот такую же, вроде как неровно плавленую в печи округлость красного металла, и поднял тую округлость встречь восходящему солнцу. Дед коротко поговорил с солнцем, называя его «Сурья», потом обмакнул плоский металл в озеро и три раза облил струйками воды голову внука Артема.

— Сурья печать на тебе! — крикнул в лицо внука дед Ульвар.

Внук Артем тогда заплакал, и плакал даже в кровати, куда его вернул насупленный, но торжествующий дед Ульвар.

— Красное золото, — пояснил Артему Владимирычу каан, — такого в наших местах нет. То есть золото страны Ат-Ра-Ки.

— Африки, — не нарочно поправил каана князь.

— Ат-Ра-Ки! Что есть понятием — «Солнцем сотворенная часть планеты Земля». А сия печать — святыня древности.

Артем Владимирыч осторожно взял в руку неровный, неожиданно тяжеленный, но теплый круг красного металла. На нем очень точно, непомерно точно, была сделана гравировка осьмиконечной звезды. По центру звезды так же непомерно точно и тонко был гравирован Зрак Ану — великого Бога. Величайшего Бога.

Пока князь рассматривал сурскую печать, Х’Ак-Ас-каан отрезал от внутренней обшивки белого шатра кусок красной кожи, потом длинную кожаную же полоску. В мису черной китайской лаковой работы напустил кипятка из тихо парящего самовара, сунул туда кожаный лоскут.

Князь смотрел на волхование каана не моргая.

Каан меж тем снял с самовара трубу, забрал у князя печать и осторожно положил ее на самоварное навершие. Из той же шкатулки вынул пузырек каменной египетской работы, вынул из кипятка лоскут кожи, обтер его ладошкой и плюнул на лоскут.

— Плюнь и ты, князь.

Артем Владимирыч хотел плюнуть, да в горле было сухо. Он обиженно посмотрел на старика.

— Быстро! Чаю хлебни!

Артем Владимирыч хватанул из пиалы чаю. Проглотил. Поворочал языком, и все же плюнул на кожаный лоскут. Каан быстро залил свою слюну и слюну князя вонькой жижей из египетского каменного пузырька. Кожа стала шипеть. Каан прихватил льняным полотенцем разогретый красный металл с навершия чайника и положил его на кожу. Сильно прижал, отпустил. Красное золото печати один миг взялось разводами — от белого до фиолетового цветов, потом снова покраснело. Х’Ак-Ас-каан ловко проделал ножом дырку в кожаном лоскуте с приваренной золотой печатью, продел в дырку шнурок. Не спрося князя, тем же египетским приваром обмакнул бумагу с подписью Императрицы и крепко прижал к бумаге шнурок.

Красная печать суров прочно пристала к благословению Императрицы.

Х’Ак-Ас-каан поцеловал печать и протянул теперь уже высшей силой удостоверенное письмо Екатерины князю Артему. Артем Владимирыч держа глаза вниз, тоже поцеловал печать. Он, возможно, лишь краем сознания, но все же понимал, что свершил этот каан, седой старик с голубыми глазами и чистой русской, речью, живущий в таежных глубинах неведомой пока страны. Его совершение требовало отдачи. Но какой?

Князь поднял глаза на каана. Тот понимающе улыбался. Князь с натугой души вопросил:

— По обычаю я, каан, должен свершить такой же силы и цены поступок. Скажи — какой?

Каан огладил бороду. В углах его глаз появилась темень.

— Времена пришли глухие, князь… Темные. Непонятно, какие люди идут по нашим землям, с непонятными обычаями, без веры и без совести… Пока сила твоего народа обретет здесь власть снова, как это было в глубокую старину, много может пропасть… Целые народы могут пропасть в крови, темени и алчбе… Сила у меня, как ты видел, пока есть. Нет — власти…

Артем Владимирыч все понял.

Встал с низкой скамеечки, потянулся.

Старик продолжал сидеть.

Тогда Артем Владимирыч снял свой малый золотой щит нетеру со снурка, звонко ударил по щиту печатью красного золота. К дымовому отверстию шатра поднялся необыкновенно мелодичный и долгий звон.

— Ой! — раздался из-за ширмы девичий голос. В голосе отчего-то были не слезы, а радость.

Х’Ак-Ас-каан тяжело поднялся со скамьи, шатнулся, схватил князя за левое плечо.

Так они молча постояли. Недолго. Пока старик упокоил в глазах слезы.

Потом каан взял щит правой рукой, совершил малый поклон князю и проговорил:

— Все верно. Так иначе быть и не могло… Ты ведь из суров, князь…

Артем Владимирыч тоже поклонился в сторону каана. Ловко продел ставшее от печати тягостью благословение Императрицы через голову нашейный шнурок, застегнул ворот красной рубахи, шагнул к выходу из шатра.

— Все же, князь… — удержал его на пороге голос каана, — хоть ты из суров, когда встретишь войско народа страны Син, первым не нападай… Но если эти люди прищуренных глаз станут тебе лебезить и говорить невместно долго и ласково — бей их со всею силою твоей лютой крови…

Артем Владимирыч еще раз поклонился старику и покинул шатер. Каан провожать его не шел.

Однако киргизец князя уже стоял у столбовой привязи возле шатра и с жадностью хватал овес из привязанной кем-то торбы.

Артем Владимирыч вскочил в седло, не отвязав торбы — поехал вон из пустынного аула. Ему показалось, или то был ветер, но в шатре каана счастливо смеялся девичий голос.

Глава 29

Вещун, взявши для помоги и вольной охраны забайкальцев, отъехал от переправы, не дождавшись конца резни барымтачей и не уведомив князя.

Когда, оставив неизвестный аул по правую руку, поровнялись с первыми сопками, есаул Олейников резко взял узду и тотчас указал Вещуну на огромный отряд неизвестных всадников, внезапно появившийся впереди. Но Вещун спешил, только буркнул непонятно: «Шабры!» и погнал лошадь прямо на лаву всадников. Лава шла вольно, но боевым строем — по пять всадников в ряд.

За двадцать конских скоков чужие всадники повернули копья в сторону наезжающих. Вещун поднял в левой руке яркий красный платок со звездой о восьми лучах, крикнул: «Ассурий!», и тут же среди конников образовался проход. В него и проскочили казаки, поворачивая коней к недальнему нагромождению скал.

Есаул Олейников вытер пот с руки, вцепившейся в рукоять сабли об рукав азяма, оглянулся на своих. Те тоже утирались.

— Бес! — проворчал в спину старику есаул. — Единым Богом клянусь — бес!

У скал остановились, спешились.

— Надо искать на скалах рукотворные знаки, — ровняя дыхание, пояснил Вещун, — такие, будто ребенок рисовал. Да зеньки не надо упирать прямо в камень! Смотреть как бы искоса. Тогда они проявятся. Пошли!

И первым стал карабкаться на скалу.

Казаки на скалы не полезли, а разбрелись кругом, больше веря своему зрению. Но более страшась слов Вещуна про рисунки, как бы детские. Лучше бы век их не видать. То для христианина — язычество, на то плеваться надо. Так учили.

А увидать пришлось. Поперед Вещуна.

Молодой урядник Зыбин вышел при обходе на скалу, будто нарочно отесанную дождем и ветром как бы доской. Плита старого гранита вросла в землю наклонно, и наклон тот указывал в сторону невидимого отсель озера.

Сначала вздумал — показалось. Ан — нет. Почти вся плоскость гранита оказалась как бы исцарапанной. И что страшнее всего — царапины стали складываться в рисунки.

Урядник заорал.

Потом забайкальцы таскали воду из маленького озерца в окресте скал, а Вещун той водой из казацких шапок мыл скалу. Правда, вымыл только до середины и сел те рисунки переносить куском грифеля на клок бумаги, что имел при себе.

Казаки уже пожевали сухарей с салом и толченым чесноком, разулись и прилегли, а Вещун все переносил выбитые на скале царапины на бумагу.

Солнце пошло катиться на Запад, когда старик наконец сложил бумагу в свою суму, походил возле скалы, поцокал языком и, дергая слова от чувств, сказал, повернувшись к дремлющему казачьему эскорту:

— Мы и здесь были, паря! Поехали к вам в табор!

***

Обозники расположили повозки привычным куренем в полуверсте от уреза озерной воды. Поближе к деревьям. Там, среди низких дерев, стоял столп каменный в три человечьих роста. Вокруг него, на ветках берез, болтались разноцветные тряпочки. Многие уже выцвели. Видать, столп стоял давно, служил для обихода иноверцев. К нему и не приближались. Главное дело — недалече имелась вполне емкая лощина — хорошо туда на ночь пустить лошадей.

Распоряжался обустройством куреня Егер: орал, двум солдатам въехал по уху, одного окровавил вожжами. Но на него не шибко обижались — видели: переживает мужик. За барина переживает. Скоро закат светила, а того нет и нет. Да и сигнальных выстрелов не слыхали. Верно — говорит договор князь, договор про мир. Но про тот мир как сказать? Пока князя нет — и сказать нечего. А ну как придется идти приступом на аул и требовать князя? Посреди необычно яркой синевы неба, возле синего же озера да сочной зеленой травы красной крови бы — не надо.

Приехал в сопровождении забайкальцев шебутной Вещун. Спросил Егера про князя. Тот только махнул рукой на аул и пропустил в досаде речи полчугунка мелкой ругани.

— Лаяться перестань! — строго прикрикнул на Егера Вещун, чего никогда в пути не позволял. — Цел твой барин, и он нам скоро весть принесет добрую, да и я ему шепну весть не хуже.

Князь приехал к обозу задумчивый, даже тихий. Тихим же голосом велел Егеру собрать десятских старшин по обозу. Даже не приказал им — попросил:

— До сумерек надо бы отойти от озера в низину. Костров не палить, ужинать сухомяткой. Не кричать. Коней отогнать на ночную пастьбу при крепкой страже подалее — в другую лощину. Кто себя обнаружит нарушением, — закончил распоряжение князь, — лично и немедленно башку снесу.

Снова заворочались телеги, забегали солдаты, помогая возчикам. Но никто не орал. Все ощутили, что с приездом князя над ними повисла липкая и неясная тягость.

Ученый посланник, узнав, что придется оттянуться от озера, к которому он так стремился и коего достиг, попавши прямо в точку, где, по сказке русского купца, должно быть немалое сокровище, разом впал в ярость. Чего с ним отроду не бывало. Природа, что ли, в чужой стране так подействовала, то ли бессонные ночи? Обнажил шпагу и, расталкивая людей, кинулся на Артема Владимирыча. Рука со шпагой тряслась. Егер в два шага догнал иноземца, обхватил его сзади руками и лбом треснул ему по левой части затылка. Полоччио обмяк в руках добровольного выученика ката.

Видевший сию стычку Артем Владимирыч нашел глазами повара-франка и поразился: тот, отвернувшись, чистил песком тарелки. К чему бы таким упокоенным быть телохранителю авантюриста?

Егер сжалился над Полоччио и отволок к повозкам кузни. Корней Иваныч пару раз даванул своими железными пальцами левую руку иноземца, ощущая стук крови в жиле, потом полоснул по вене ученого посланника конским кастратным ножом.

Черная кровь Полоччио сначала медленно закапала из вены на ковальню, потом сикнула струйкой. Полоччио мигом вспотел, открыл побелевшие глаза, ему обнесло голову. Перевязывая порез белым платком ученого посланника, Корней Иваныч выдал вроде как намек:

— Кровь — не водица. Вода сама дырочку найдет, а крови — лучше помочь. Не выйдут кровя на свободу опричь организма, тогда порвут нутро и сгибнет человек. Надобно было тебе, вашество, лекаря с собой везти. А так — сгинешь в этих чертовых просторах, и останется опосля тебя только камень. А у меня и времени не станет, чтобы на том камне надпись выбить — кто ты был, человече, и чем Бога славил…

Полоччио нашарил в кармане камзола деньги. Как назло — мелочи не имелось. Пришлось отдавать колывану золотой дублон. Ибо он правду произносил. А помирать от разрыва головных нутренностей в трех шагах от клада — не просто обидно — грешно!

— Корней Иваныч, — ослабевшим голосом попросил Полоччио, щуря глаза, — дай мне согласие стать при мне таким лекарем. Один я, точно, в невиданной сей стране, а помирать мне еще рано…

Колыван накрутил на черный от копоти палец клок огромной бороды, из-под обожженных бровей глянул на небо. Скосил голову на ослабшего иноземца:

— Стало быть, на службу меня манишь? Так я уже служу. Как быть?

Полоччио кряхтя извернулся, в потае бокового кармана нащупал столбик дублонов, завернутых в закрутку из бычьего пузыря, вытолкнул скрутку наружу, уронил в огромную руку Корнея Иваныча:

— Службы разные бывают. Тяготные, легкие и тайные. Тайная служба, она не в тягость, не в облегчение, она просто по другому приказу. Даже Богу неподотчетна.

— О как? — удивился колыван, пряча тяжелый сверток за кожаный фартук, коим можно было и телегу накрыть при крайности, — тоды располагай мною. Говори, что сейчас надобно?

— Вагенбург далеко? Сам не дойду…

Корней Иваныч заботливо подхватил Полоччио на руки, и легко донес до вагенбурга, стоящего особняком от обоза. Навстречу ему кинулся было повар-франк, но Корней Иваныч локтем пихнул его так, что тот шмякнулся в железо повозки.

Устроив Полоччио на его лежаке, Корней Иваныч пошел к тягловым лошадям, что тащили крытые железом тяжелые повозки вот уже тыщщу верст. Ощупал у пары коней бабки, легко загнул наверх копыта, осмотрел их. Выпрямился, пошарил лошадям зубы, побил по холке. Лошади, на удивление выглянувшего наружу Гербергова, терпели кузнеца.

Корней Иваныч, проходя мимо, сказал Гербергову:

— Начальник очухается, скажи — надобно либо лошадей менять, либо драть железо с повозок. Для облегчения хода. Иначе лошади падут верст через сто. Вот так-то!

Вернувшись к своим трем повозкам, составлявшим кузню, Корней Иваныч сверток дублонов уронил в лагушок с дегтем. Для схрону. Огляделся. Над лагерем было тихо.

— Может, Колонелло клятый начал тихо ловить чертей на своем камзоле? — впрок вопросил князя до сих пор виновативший себя Егер, когда они на ночь тихо устраивали себе неприметное гнездышко на опушке рощи, посреди которой стоял древний камень.

К тому камню, по обряду, сокрытому в туманной древности, около полуночи привяжут дочь каана Х’Ак-Асов. И та, млея от ужаса, будет всю ночь ждать появления из воды ужасного Дракона.

— Такой плут до смерти чертей не увидит, — хмуро отозвался князь, — не та порода. А увидит, так не пужнется. По всему видать, что пришли мы на место, ему одному знаемое и где он должен разжиться настоящим кладом.

— Настоящим кладом, — суеверно крестясь, прохрипел Егер, — век не разжиться. Настоящий клад, он на заклятье устроен, и людских голов за него надо класть немеряно…

Князь цыкнул.

Замолчали.

В роще тихо — копыта коней обвязали обрывками шкур — появились пять всадников. Первым к камню подъехал Х’Ак-Ас-каан, легко спрыгнул с лошади, обошел вокруг высокого камня. Постоял у воды, послушал. Махнул рукой.

Тонкий серп луны освещал огромное озеро, и свет на землю шел от воды, не от неба. В том свете видать было затулившимся наблюдателям, как девица, убранная невестой, сама соскочила с коня, подошла и встала, уперевшись спиной о камень. Ликом к озеру.

Тотчас двое из трех мужчин, сопровождавших невесту Дагона, растянули вервие из шелковой ткани и с двух сторон стали приматывать девицу к камню. Третий — молодой джигит, по осанке заметно, вынул саблю и медленно начал кружить шагах в двадцати от действа.

— Как в сказке! — не удержавшись, шепнул Егер.

Артем Владимирыч ладонью врезал ему по затылку и вмял говорливую рожу в прелые листья.

Покончив с делом, всадники бесшумно сели в седла. Каан помедлил возле дочери, но промолчал. Наклонил голову и так, молча, тоже сел на коня.

Трое уехали, быстро сгинув среди теней дерев. А тот, с саблей, все продолжал, как прикаянный, ездить кругами вокруг камня.

Словно извиняясь за свою грубость, князь шепнул Егеру:

— Этот с саблей — есть принцессин жених. Ежели чудище придет за девицей, то он станет за нее рубиться.

Егер хмыкнул:

— Не Иван-царевич, одначе. Разве одолеет он чудище?

— Это — как получится. Но если одолеет, то жену себе завидную заслужит.

Егер снова хмыкнул в прель листвы:

— А вот может так статься, что чудище совсем не придет?

— Может, — помедлив, отозвался князь. — Оно вот уже как четыре тыщщи лет, а то и поболее не приходит! Так мне сам каан Х’Ак-Асов сказывал.

— От те на! Почто тогда ихнему каану своих людей сказками кормить? Поди, не одни дети в его племени! И мужики есть! Вчерась сам его войско видел. Такое не один день пришлось бы пушками бить.

— А люди каана наверное знают, что не придет чудище. Но раз такой обычай есть и договор такой с Дагоном есть, нарушать его не след…

— С Драконом, — поправил князя Егер, — со Змеем Горынычем… — тут Егер прикусил язык.

— Вот именно — помолчи, — укорил Егера Артем Владимирыч, — сам не знаешь о чем болтать, а болтаешь. Змеи Горынычи в воде отродясь не водились. Они там, подалее, в горах обитают… или обитали…

Через время князь задремал. Егер устроил свою голову на острый кусок камня — ему дремать нельзя…

Первые лучи солнца неожиданно отразились в водах озера Алтынколь.

Счастливый принцессин жених резво соскочил с утомленного коня, саблей перерезал дорогое вервие вокруг тела девушки, они обнялись, постояли чуток, и пошли прочь от озера к месту стоянки аула.

Конь джигита, видимо почуяв среди леса чужих людей, зло захрапел ноздрями, потом резво взбрыкнул ногами и помчался следом за хозяином.

Артем Владимирыч проснулся от конского ржания; еще несколько выждав, чтобы счастливые молодые подальше ушли, поманил за собой Егера. Они подкрались к высокому камню, стараясь не ломать сучков под ногами.

Егер сразу стал ощупывать то место камня, что было обращено к озеру, и где еще недавно стояла девушка. Ничего на тесаной поверхности не виднелось. Князь глухо позвал Егера за камень. А вот там, на стороне гранитной плиты, обращенной на север от озера, истертый дождями и ветром, виднелся огромный, умело высеченный в два человечьих роста, полустатуй, или барельет. То был мужчина с бородой и малыми рожками на голове. Егер потер каменную парсуну по низу и сдавленно хрипнул. Ниже пояса ног мужик не имел, а имел рыбий хвост. На нем, криво загнутом, и стоял. Под хвостом угадывалась надпись.

Артем Владимирыч мокрым от росы комком листьев протер надпись. Долго шевелил губами, проводя пальцами по выбитым на камне знакам.

Егер от хвостатого мужика почуял на коже озноб, отошел от камня, отвернулся и справил нужду малую. Лилось долго. И долго звенело в голове.

Правую руку — десницу — мужик держал поднятой, словно кому заслонял путь к озеру. В шуйце — левой, опущенной долу руке рогатый держал за ручку как бы малую суму.

Постучав по той каменной суме кулаком, Егер, не выказывая страха, умилился:

— Мала больно киса у Дракона… э-э, Дагона. Разве в ней огромный клад упрячешь?

На что князь отозвался совершенно серьезно:

— То не денежный кошель, Егер. Если прав наш Вещун, то это оружие похлеще всех пушек, что сейчас размещены по Сибири.

— Как понять? — прищурился Егер.

— А понимать и нечего. Выбит сей барельет давным-давно. И указует он дуракам, что соваться далее его — не след. Ведь сие есть наш древний бог — Датой, и надпись под ним дает знать, что далее — его земля. Вот так. Соваться дальше я бы и не стал, да ведь зачем сюда шли? По именному повелению…

— Так мы — сунемся? — с надеждой спросил Егер.

— Сунемся. Только опосля того, как туда свою голову просунет наш ученый предводитель.

Егер с удовольствием крякнул. На озере, саженях в ста от берега, вдруг вздулся огромный шар воды и мигом опал.

Спрятавшись за камнем, Егер, по примеру князя, стал истово креститься.

***

К позднему утру аула Х’Ак-Асов на лужайке не оказалось. Осталась примятая трава и знак, что лужайку пользовать разрешается. Знаком был небольшой костерок с казаном над ним. В казане кипела вода.

***

Второй раз за сутки князь имел недовольство от джунгар. Не спросись, они рассыпались по предгорьям — искали поживу. К обеду пригнали в лагерь десяток чужих коней и злобно переругивались с Байгалом.

Старый Акмурза опять не вставал из повозки — жалился на сердце. Артем Владимирыч поманил Байгала, они вдвоем встали у изголовья старого воина.

Лицо Акмурзы блестело от пота. Глаза беспокойно оглядывали небо.

— Хан Тенгри, — запинаясь, промычал Акмурза, — верую: зовет меня. Сегодня к ночи. Люди мои это почуяли — прости им, князь, буйство без предводителя. Судьба их идет вразрез с твоим походом. Отпусти их…

Внук Акмурзы — Байгал — все рвался ухватить деда за руку. Однако старик прятал руку под полой халата.

— Кликни воинов… У меня сил нет… — обратя наконец лицо на Байгала, попросил Акмурза.

Байгал задрал голову, испустил длинный волчий вой. Бешеный конский топ поднял задремавших было после каши солдат. Защелкали спросонья замки ружей. Егер прикрикнул: «Всем отдыхать!» И окрест утихло.

Джунгары окружили повозку предводителя, попрыгали наземь.

— Воины! — приподнявшись на локтях, твердым языком, смешав в горле кашель и суровость, молвил Акмурза. — Меня призывает к себе Тенгри Хан, великий и всемогущий. Я оставляю вас под рукой направляющей и судящей, под рукой моего внука — Байгала. Он уже крепко держит родовую саблю, значит, направляет вас. А вот в присутствии великого князя, из рода древнего и могучего, князя из касты бешеных воинов — ассуров, я передаю внуку моему и право судить…

Тут Акмурза опростал из-под халата свою правую руку. В ней оказался позолоченный шишастый шлем, отороченный по краю мехом черной лисы. Хвост этой лисы опускался с шишака шлема.

Байгал пал на колени перед рукой деда. Воины смутливо переглядывались.

Чертов старик! Мог бы и предупредить князя, что затевает перед смертью!

Артем Владимирыч презрительно загнул концы губ, тугим взглядом провел по лицам кощиев, окружающих повозку умирающего вождя джунгар. Двое рослых и более богато одетых кощиев взгляда не отвели. Остальные отвели, а эти — нет.

Резво лязгнула сабля князя. В полуприсяде он отрубил по косой — от правого плеча к левой подмышке — голову первого отказчика от власти Байгала, а выпрямляясь, сделал поворот кистью и ровно под горло снес башку второго. Артем Владимирыч провернулся вокруг себя и у самой земли успел наколоть на клинок не успевшую коснуться земли голову берендея. Это был древний — саркий прием владения шашкой. Кощии замерли, стоная через зубы.

От того места, где дремали солдаты, донеслись матерности и засверкали штыки.

Джунгары в ужасе попадали на колени перед повозкой. Акмурза сел, потом, кивнув Байгалу — поддержать его, встал на повозке. Косо глянул на князя, кивнул. Князь, со своей измазанной в крови саблей пошел меж кощиев, колотя плашмой клинка по спинам коленопреклонных. Акмурза творил на своем языке молитву за присягу, а князь, по древнему сурскому обряду — саблей в людской крови — велел кощиям ее принимать. Прошел так почти всех, осталось человек пять, когда один из джунгар вдруг вскочил и заорал, перекрыв голос старого предводителя. Что за ор — Артем Владимирыч понял без труда. Воин отказывался быть приведенным под власть Байгала саблей человека чужой страны и чужой веры!

Акмурза прервал молитву, убрал руки за спину. Байгал поднялся с колен, взял с повозки отороченный лисой золоченый шлем, уверенно надел его и дедовской саблей снес голову орущему. Князь теперь, походя, шлепнул саблей и Байгала и зашагал к оставшимся воинам. Те покорно подставляли спины.

Простились наскоро. Князь передал Акмурзе тысячу рублей серебром, чтобы тот расчелся с воинами за службу на Российскую империю. Акмурза дрожащей рукой уложил мешок на свою повозку, хотел сказать последнее слово, но закашлялся и обреченно лег на кошму.

Байгал поймал глазом кивок князя и диким криком послал воинов торить сакму.

Пять повозок и сотню лошадей забрали с собой джунгары. Артем Владимирыч вздохнул. То ли с радости, то ли с горечи. Рядом тихо хмыкнул Баальник. Он приложил руку козырьком и наблюдал, как цепочка конников огибает озеро.

— Той сакмой они через десять ден выйдут на зимовки Бхаган Ула. Пограбят сладко.

— Кой черт! — вырвалось у князя.

— Там, в тех краях, княже, известен древний золотой рудник — Май-Каин. По преданию, тот рудник еще до Великого потопа чистил от золота изгнанный богами убивца Авеля — Каин. Либо его правнук — Тувал… каковой был кузнецом и своего прадеда — Каина — також благополучно избавил от жизни на земле…

Баальнику, должно, хотелось поболтать. Но Артем Владимирыч повернулся, пошел и услышал уже в спину:

— Церковники тыщщу лет спорят, что за знак Боги дали Каину и его потомкам, чтобы люди не их убили на путях странствия, как греховников, погубивших Авеля. До брадодрания спорят церковники… А того не ведают, что Боги дали Каину — бороду! Окрест ходил безбородый люд, лишь Богам борода была наказана! Вот и дали они бороду и Каину, и потомству его, чтобы безбородые боялись…

Князь остановился. Повернулся.

Баальник гладил свою бороду, собравши вокруг глаз морщинки.

Артем Владимирыч, не в сознании, погладил и свою крепковолосую бородку. Вспомнил лица уходящих наметом кощиев. Все безбородые!

Слова застряли. Он только кивнул.

— Тебя, княже, везде Вещун ищет, — теперь уже скучно сообщил старый каторжанин.

— Он с добром не приходит, — невпопад отозвался князь и повернулся идти, ругаясь черными словами.

А навстречу ему из лощины уже подымался Вещун, сияя ликом.

И у князя отхлынуло от сердца, он вздохнул, для чего-то перекрестился.

Старик расстегнул суму и достал большой клок бумаги.

— Мы уже здесь были, княже! — непонятливо сообщил Вещун.

— Господи, спаси и помилуй! Это когда же здесь были, если обоз шел без кривулей и точно в сие место! Не сбрендил ли ты, старый, от длинного пути и разных попутных пакостей?

Однако Вещун смотрел на князя хоть и улыбчиво, но строгим, темным глазом. Польза от старого древлеверца была, надо сие признать. Токмо — кому польза? Государству Российскому? Так это вряд ли…

— Были мы здесь, — терпеливо повторил Вещун, показывая рисованную бумагу, — древние рабы наши нас со страху рисовали на камне… Вот, видишь?

С пол-листа бумаги на Артема Владимирыча смотрел лик самого Ваала — мордастая рожа то ли быка, то ли человека с рогами на голове, в обрамлении по бокам двумя осьмиконечными звездами…

Глава 30

Екатерина Алексеевна, Императрица и Самодержица российская, долго смотрела на бумаги, поднесенные ей бароном Бронштейном, первым банкиром в империи, представлявшим в России главные меняльные дома Европы.

Подняла глаза, но сесть полному, в простецкой одеже и при неясных орденах иудею не предложила.

Он стал показываться в людных местах только через полгода после восшествия Екатерины на престол. Но приближаться к ней самой — не приближался. Хотя кредитовал, и кредитовал крупно, самых известных в империи людей. Потом кое в каких семьях возникали скандалы, продавались имения, но покамест сии стервозности шли помимо Императрицы. Сейчас, видимо, время пристало и ей давать финансовый отчет этому злому гному из дальних швейцарских земель.

Екатерина наконец подняла глаза от бумаг, но смотрела лишь на толстый и нависающий над верхней губой нос утреннего визитера.

Нос Бронштейна жил как бы своей жизнью. Нос шевелился, тягая воздух, словно рвался потереться о пухлые, лоснящиеся щеки. А глаза… Вот именно глаз финансового дельца следовало поопастись. Они вообще не жили. Только сверкали черным лаковым блеском.

Императрица усмехнулась как раз неподвижным глазам банкира, нежным голоском пригласила того садиться.

Пока Бронштейн устраивался на гостевом, для него узковатом кресле в рабочем кабинете Екатерины Алексеевны, Императрица накоротке пробежала срочную записку, коей предварил сей неприятный визит первый министр двора граф Панин.

«Ваше Императорское Высочество, — писал граф на узкой бумажке с пометой личного обращения, — принять сего господина Вам немедленно необходимо. Обращайтесь с ним мягко, а потом все уладится. Остаюсь слугой Вашим до скончания лет. Сенатор и Первый министр, граф Панин».

Кругом нечисто. Ближняя дама покойной Императрицы Елизаветы Петровны, подлая баба Чоглокова, пять лет назад еще принцессе Катьке докладала, что барон Бронштейн не есть таковой, за кого себя представляет. Он еще в годы проживания будущей Императрицы Елизаветы Петровны в ливонских краях неприметно вошел к ней в доверие, помог деньгами. Да так помог, что Елизавета Петровна только по восшествии на престол кое-как рассчиталась с хитрым змеем. Еще говорила Чоглокова, воровастая, но сметливая наперсница покойной Императрицы Елизаветы, что будто барон титул себе купил среди темных и узких улочек Европы. А сам был не из банкирского швейцарского дома Валленбергов, а из нищего и грязного варшавского кагала испанских бегунцов, коих, благодаря королям Испагани, вытеснили скопом из процветающей страны. Паскудной крови, конечно, в Испагани много пролилось, так короли без своей пользы — зря крови не проливают…

Тут Императрица Екатерина нечаянно вспомнила недавние слова генерала от артиллерии старшего князя Владимира Анастасиевича Гарусова: «Суры крови не боятся и на крови стоят». Она свободно вздохнула и громче, чем следовало, вопросила:

— С чем пожаловал, барон?

Тут иудей усмехнулся. Когда лев рычит, он не нападает — так его наставляли варшавские старые и мудрые раввины при подпуске к финансовым делам. Вот и львица рычит, значит — пугает, но боится.

Сотворив слащавую улыбку одними губами — глаза не улыбались, барон Бронштейн ответствовал:

— Все мое пожалование в сих бумагах, Ваше Величество! Все — в бумагах!

Екатерина и сама видела, что — в бумагах. Перед ней лежали ее личные расписки тем, у кого она брала в долг, будучи еще принцессой. И в силу немецкой педантичности точно знала, сколько денег причитается отдать, и сколь ею уже уплачено. Остаток — миллион триста тысяч рублей — ей полагалось вернуть только трем людям: графу Панину — миллион рублей, графу Строганову — двести тысяч и сто тысяч рублей — графу Дашкову. Однако сии люди до этих пор на возврат долга не претендовали и даже отмахивались, когда сама Императрица о том вежливо заговаривала.

Меж тем на стол перед Екатериной барон выложил не три расписки. Бумаг на императорском столе лежало более десятка. Это что-то новое.

Под ребрами Императрицы, повдоль живота, пробежал нечаянный холод. Потом — будто ножом резануло. Но, слава Богу, мигом стихло.

Екатерина Алексеевна еще чуток выждала, а опосля стала внимательно честь бумаги.

И первая же бумага была ейной, еще неуверенной принцессиной росписью-подтверждением о займе средств у графа Панина! Сию бумаженцию Екатерина отложила в сторону. Следующей была долговая расписка графу Шереметеву. Деньги вдове Шереметева, девяносто тысяч рублей, Екатериною были возвращены без требования возврата долговой записи, уже через неделю после несчастной смерти Императора Петра Третьего в Ропше… Так-так! На что рассчитывает барон, суя таковскую бумагу? На то, что вдова под крестным целованием известит мир, что Императрица денег ей не отдавала? Да не бывать по сему!

Долговая запись под роспись Екатерины князю Остерману… Это еще что за выверт! Князя Остермана она первого вернула из сибирской ссылки, войдя во власть! Он обрел прежние же имения и получил от казны в пять крат более того, чем значилось в его расписке!

Барон Бронштейн чувствительно кашлянул. Как бы соболезнуя.

Екатерина, не поднимая головы, просмотрела еще семь подобных векселей, деньги по коим она возвернула. Откуда тогда непогашенные векселя? Подделаны али как? Ладно, скоро у иудея она спросит… крепко спросит…

Последней была долговая расписка Лестоку — французскому кутюрье, что сутками ошивался в передней принцессы Екатерины незадолго до переворота и работал более ушами, чем щипцами. Лестока она, уже Императрица, выставила из страны немедля после тронных торжеств. Выставила с тридцатью тысячами русских рублей. За оговоренное молчание. А денег-то ею было взято тогда у кривлястого французишки — сто рублей! На срочный найм трех карет — бежать в Петергоф, ко гвардии! Однако!

Императрица медленно подняла глаза на пархатого ростовщика. Взгляд Екатерины потяжелел. Она точно помнила, что никакой расписки за паршивый сторублевик Лестоку дано тогда не было! Ни ею, ни ближними!

Барон начал медленно приподниматься на стуле.

— Зецен зих! — низким горловым звуком осадила иудея Императрица. — Арбайт филе, филе. Зецен зих{18}!

Бронштейн отмахнулся от сего бабьего рыка, вытянулся в свой малый рост, достал из внутреннего кармана тонкой кожаной работы бумажник, медленно вытянул из его нутра полулист крепкой бумаги. По орластому вензелю на верху полулиста Екатерина узнала сразу — от кого бумага. Писал к ней, видать по буквицам, король прусский — Фридрих.

Екатерина, прежде чем взять бумагу, налила себе из графина воды. Обмочила губы о край стакана. Вода была родниковой, поставлена на стол полчаса назад. Но Императрице вода на сей раз показалась теплой, даже — горячей.

Король Фридрих писал самолично, скукоженными буквами, так хорошо известными Екатерине. По иным временам, сия личная записка была бы сущей безделицей, ибо гласила: «Ваше Величество! Родственники и друзья Иоанна Шестого припадают к Вашим стопам в неутолимой надежде узнать о здоровий Иоанна и с надеждою скорой встречи с ним. Ваш Фридрих, король прусский».

Это была не межсемейная записулька. Это был документ силы страшной и намека кровавого.

Записка Фридриха прямо называла имя Императора России Ивана Шестого, прямого потомка династии Романовых и близкого родством самым влиятельным королям Германии, Дании и Швеции. Тот Иоанн

Шестой с тех пор, как был еще прежней Императрицей Елизаветой Петровной посажен в Шлиссельбург, так до сей поры в той крепости и сидел в полном потае, невидимый ничьим взорам. Все принесенные иудеем долговые бумаги не стоили и миллионной доли полулиста с каракулями короля Фридриха. Ведь то, по сути, был почти приказ, да с шантажной угрозою — отдать трон легитимному императору семейства Романовых! Иоанну Шестому отдать трон!

— Сядь… скотина! — сквозь зубы прошипела Екатерина, бешено глядя в выпуклые черные глаза иудея.

Барон легко повиновался, осел на узком кресле и с тем же доверительным сочувствием интимно молвил:

— Конечно, конечно! Работы, верю, сейчас будет много, много. Верю!

Екатерина позвонила в колокольчик. Мигом в кабинет вошел дежурный секретарь — граф Салтыков.

— Барону — вина… испанского, мне холодной воды! — распорядилась Екатерина. — Да… еще вот что, Михайло Ефграфович! Распорядись, милейший, дабы Степан Иванович Шишковский прибыл сюда и никуда более не отлучался. Ждал моего приказа. И свечу мне зажги… Вроде как пасмурно стало…

Восковая свеча полупудового веса ярко пыхнула, и язык ее пламени поднялся почти на ладонь. Дверь в кабинет осторожно закрылась за молоденьким графом Салтыковым. Он широко улыбался. Если Императрица так явно велела вызвать к ней ката Шишковского, ноне во граде Петербурге будет о чем посмеяться ввечеру!

С огромного носа банкира Бронштейна на светлую скатерку стола нечаянно упала мутная капля. Он засуетился, выковыривая в кармане батистовый платок. Екатерина невозмутимо жгла на пламени свечи личное послание короля Фридриха.

***

Через час, в присутствии надушенного без меры кельнской водой Степана Ивановича Шишковского, барон Бронштейн интимно доверил Императрице, что за пакость он сочинил. Скупил через прислугу знатных фамилий за малые рубли давние, всеми по-русски забытые втуне, расписки Екатерины и думал взять поживу. Такова есть его работа и жизнь финансиста.

— А у Лестока как купил фальшивый вексель? — Томно бубнил уже в пятый раз Шишковский, не слушая покаянных слов иудея.

И в пятый раз барон отвечал, что сию фальшивую ересь ему подсунул граф Панин. Откуда появилось письмо от короля Фридриха, про то барон не говорил. Да Императрица и не спрашивала. Она понимала, что подлый иудей и при ста ударах на дыбе про письмо Фридриха не скажет. Жить больно хочет. Давишь их, давишь, а жить — хотят… пуще денег.

Всего по лежащим на столе бумагам Екатерине следовало бы выплатить Бронштейну без малого три миллиона русских рублей — в ефимках. Или лучше векселем на голландский банк Вест-Индской компании. Одним этим векселем за личной подписью Императрицы барон Бронштейн мог махать до скончания живота, получив много прелестей жизни и навечно унизив Вседержительницу российскую…

Дело было ясное — за иудеем в этой финансовой афере стоял вспыльчивый, но все же свой русский граф Панин. А вот за прознанием про Иоанна Шестого стоял некто пошире властью и позлее в возможностях, чем первый министр росссийского Двора… Кто знает про живого российского Императора Иоанна… при живой пока Императрице и Самодержице российской Екатерине Второй?

Кто — Бронштейн не признавался.

Государев кат — Степан Иванович Шишковский — по молодости лет, важности государевых забот и скорости для — ездил верхами, при двух казаках. И даже в кармане камзола всегда держал нагайку.

Вытащив из кармана нагайку, саданув ею по спинке пустого кресла, что стояло напротив неудачно попавшегося барона, он велел Бронштейну подняться и следовать за ним.

— У меня теперь в особом кресле посидишь, — сообщил он Бронштейну. — Любопытное у меня кресло, для любой жопы подходит!

Екатерина кашлянула.

— Ваше Императорское Величество! — поклонился Шишковский, — сие есть слово из работного словаря нашего государевого дела! Если задел твое царское ушко грубым словом — не обессудь. Для твоей милости стараемся и на благо империи.

Барон было заупрямился идти, забормотал на старонемецком языке обычную мольбу.

Екатерина отвернулась к иконе Николая Чудотворца, стала креститься.

После обеда, часа через два после гулкого выстрела полуденной пушки, личный курьер главы канцелярии тайных государственных дел Шишковского привез Императрице все расписки, найденные при иудее, и полное его признание в противугосударственном деле.

По той Бронштейном подписанной бумаге выходило, что «дабы иметь постоянное управление Императрицей Всероссийской, полагаясь на ее иноземное (сиречь — нерусское происхождение), а потому снисходительность и всепомоществование в делах католической веры, к коей она была с рождения привержена, следовало направлять ее поступки, имея уздою финансовые долговые прегрешения. Что в Европе признается за самый подлый стыд. Для чего всячески уклоняться от расчета с нею, дабы ввести Императрицу в большой долг. А потом он, Бронштейн, должен склонить Императрицу Российскую к тому, чтобы на свои средства известный ей дипломат и европейский ученый посланник Джузеппе Полоччио и иже с ним ученые католические монахи могли легитимно выводить Сибирскую часть России из тьмы шаманства, волхования и язычества к истинной католической вере. А за это Императрице будет тайно передана часть золота и серебра, коих добыть должен в сибирских пределах, под древними курганами, ученый посланник Полоччио. А передано тайно затем, что опосля она, Императрица, должна то золото и серебро, в свою очередь, уже явно, перед всею Европою, вернуть как бы в отдачу своего долга барону Бронштейну…»

Далее перечислялись все кредиторы Императрицы и сознание в том, что тайные лица из Ордена иезуитов, проживающие в столице Санкт- Петербург количеством двести человек, под разными угрозами раскрытия темных дел выманивали расписки Екатерины у ее близких и приближенных лиц.

Главою же иезуитов в столице империи барон Бронштейн, подвергнутый порке двумя кнутобойцами «на утопляющемся до половины тела человеца в подвал специальном кресле», назвал аглицкого купеческого старшину Георга Честерского.

«С ним в тесных сношениях состоит граф Панин, что неоднократно было замечено дозорными человеками из числа Государевых тайных служащих».

Об Императоре Иоанне, как и следовало из мыслей Екатерины Алексеевны, барон смолчал. Ладно…

В ответном указании Шишковскому Императрица велела никаких бумаг о пребывании барона Бронштейна в тайном пыточном зале не писать, иудея отпустить с доставкой прямо в кабинет Императрицы.

После чего Императрица велела подать ей в особую комнату «для ближних» обед, позвала туда Марью Перекусихину, для кумпании, с аппетитом откушала томленной на поду русской печи курицы и холодного страсбургского гусиного паштета. Под иноземный паштет наглядно выпила малость русской водки.

А вернувшись в кабинет, застала там, при офицерском карауле, барона Бронштейна.

Подмигнув офицерам, когда барон изо всей учтивости отказался присесть, Екатерина Алексеевна лично растопила камин пачкой своих долговых расписок, лежавших на столе. В истерике боли на филейной части барон и не приметил, что некоторых бумаг, в частности бумаг графа Панина, среди сгоревших в камине — не имелось. После чего офицеры конвоя были Императрицей отпущены служить далее, а барон Бронштейн, поохивая, письменно дал Екатерине Алексеевне согласие на личную им, менялой, передачу графу Панину из своих средств, но как бы от имени Императрицы миллиона рублей без предательского объяснения — почему?

— Передашь деньги не позднее утра пятницы, — улыбаясь, приказала Императрица. — И после того — никуда не ехай. Живи у нас. Женишься. Невесту мы тебе приспособим хорошую, из высокочтимых семей. Будет у тебя филе арбайт, филе, филе арбайт.

Барон схватился за платок. Приказ Императрицы означал для него жизнь, по сути, в тюрьме, под постоянным надзором. До гроба.

Ломая боль, барон Бронштейн упал на колени:

— Великая Государыня! Пощади!

Императрица вдруг пнула атласной туфлей в плечо банкира. Тот завалился на пол.

— А меня, сволочь, ты пощадил бы? Нет? Пошел прочь, мерин обрезанный!

Оставшись одна, Екатерина Алексеевна вдруг повторила пинок туфлей — по креслу. Пальцам стало больно. Так пинали своих холуев русские большие люди. И ей, стало быть, сие делать не зазорно.

Только вот икону надо бы прикрыть.

Сочувствующий взгляд Николая Чудотворца скрылся за занавеской.

Глава 31

Граф Панин, в первую пятницу сентября получивший негаданно от барона Бронштейна двести листов ценных бумаг голландского займа на миллион рублей с лестными словами благодарности, будто бы переданными Катькой, сначала стал искать неладное в сем факте. Но тут же, от того же барона Бронштейна, граф первым в Российской империи получил известие о смерти императора Франца, потомка володетелей великой Римской империи германской нации, сиречь — теперь Австрии. Вроде возрадованный двумя такими благостными событиями, первый министр двора все утро ходил по дому. Ради шумства пинал ногами подвернувшихся холопов и задирал подолы кухонным бабам. Хохотал. По красной роже графа холопы присудили, что граф пьян от водки и от нечаянной тайной радости.

Растеклись графские люди по закоулкам, затинились. От графовой радости можно было попасть в скотники, али в дальние вотчины, в тягловые работники. Такое счастье кому надобно?

Потом, осадив водку темным аглицким элем и прояснив голову, граф Панин стал догадываться, отчего так внезапно и без оговорства Катька могла передать иностранных ценных бумаг на миллион рублей не из рук в руки, а через изворотливого и опасного иудейского менялу.

Он пил эль прямо в холодном подвале, и не только холод земли и пива стал пробираться ему за пазухи. Видать по всему, иезуиты промахнулись. И промах пробил огромную брешь в их крепко выстроенном атакующем клине.

Возможно, удар пришел как раз по острию клина. А раз так, то и ему может воспоследовать удар. Вроде канцелярии Шишковского и Петропавловской крепости… Катька… откуда только прознала? Довольно быстро обучилась русской способности бить с носка, не жалея и самого доверенного лица… Вот Панин, желая угодить, нашел было в московском гарнизоне огромного, собой приглядного детину, званием капитан, и доставил Катьке на фаворную утеху. И что? Через неделю исчез капитан, и куда исчез — неведомо. В войсковой росписи его нет, в дворянской — тем паче. Убили его, что ли? Может, не то слово молвил? А Катька — что? Как ни в чем не бывало, однажды только махнула платком по лицу Панина, будто пот ему утирая, и при всех бальных присутствующих сказала: «Ах, граф, оставьте вы капитанские шуточки.Не падайте до сих званиев!»… Ведьма подлая. Вот ведь, точно так, неожиданно подлыми ударами, особливо — денежными — сбили с ног великого и удачливого, и тоже первого министра двора — князя Меншикова и сгноили в Березове. Неужли и ему, графу Панину, такое прописано? Уже прописано?

Надобно биться!

Граф кое-как поднялся из подпола, докричался мажордома, при нем криво написал писюльку своему воспитаннику — Павлу, Катькиному сыну, наследнику Российского трона. В той писюльке велел ему, чтобы к вечеру надел черный камзольчик и черную шляпу.

Мажордом сам побежал на конюшню — отправлять гонца в дворцовые покои русского принца, с наказом, чтобы тот принял цидулю в личные руки. А уж потом — распорядился бы секретно и срочно про шитье черного камзола и шляпы.

***

Вечером, то была суббота, Императрица Екатерина задержалась в личном кабинете с итальянцем Растрелли, спешно вызванным из италийских земель для проекта и возведения добротного Зимнего дворца. Старый зимний сарский дом, деревянный и щелястый, для проживания совершенно не годился. Через городского военного коменданта Екатерина загодя пустила весть, что с утра воскресения, опосля молитвы, солдатские полки должны тот дом за день раскатать и бревна вывезти за город — себе на новые казармы. А что останется из дров-то разрешено собирать петербуржским жителям.

Говорили на верхненемецком. Архитекторный гений Растрелли малость притомил Екатерину, талдыча про великие потребности в кирпиче и тесаном камне. Императрица уже думала о другом — о Польше. Нечаянно вспомнила, каково было посещать нужной чулан в старом дворце. Стульчак был сработан под мужика, приходилось сидеть на корточках, как дворовой девке — над выгребной ямой… Тьфу!

Растрелли вычурно укладывал вокруг Императрицы словеса про лепнину и позолоту… Екатерина же под гул его речи вдруг сообразила, что унизить Польшу посадкой на трон своего ставленника — Станислава Понятовского — это еще не значит унизить крепко… На московском троне кто только зад не грел… Тот же польский круль Вольдемар… Или не успел погреть?..

—… А над троном, Ваше Императорское величество, — гудел голос Растрелли, — важно подвесить огромного размера балдахин… Он даст мощный объем всему великолепию тронной залы. Вами планируемой…

Ибо трон владыки — есть средоточие всего царства… Сакральное место, подчеркивающее божественную суть власти…

Екатерина кивала на эти исступленные слова итальянца… И тут ее задело — трон… Трон — средоточие всего властного, центр могущества! Великий, древний и славный трон польской династии — династии Пястов! Вот что она, Екатерина, поставит вместо стульчака в личном нужнОм чулане нового дворца! Трон Пястов — вместо стульчака — это будет по-русски!

Императрица более не желала слушать италийца.

— Завтра, завтра, — отмахнулась она, — нет, лучше в понедельник поговорим…

Сия торопливость Императрицы вызвалась торжественным и загадочным ликом Марьи Перекусихиной, третий раз совавшей голову в дверь кабинета. Сегодня, на вечернем балу, должен был присутствовать ротмистр Потемкин. Его следовало публично произвести в капитаны и дать орден малого пока разряда. Ночью же за орден и звание Потемкин должен будет проверочно отслужить Императрице бдением в спальне. Плохим будет бдение — в дальних кавказских полках появится еще один бедолажный капитан.

Екатерина прошла в гардероб. Вокруг закрутились служанки. Императрица надела веселое белое платье, накинула поверх ленту ордена Андрея Первозванного, пришпилила к волосам малую корону, обула атласные туфли с тонкой войлочной стелькою — для тепла и быстро прошла в бальную залу, где шумели без малого три сотни празднично и весело одетых гостей. Одеваясь, она ругалась по-немецки на немалое количество плательных петель и застежек. До того не терпелось увидать рекомендованного Перекусихиной огромного ротмистра.

При малом выходе Императрицы из боковой двери залы не принято было кланяться. Толпа гостей только замерла, говор утих.

Императрица пошла через людей, поворачивая туда-сюда веселое кукольное лицо тридцатичетырехлетней куртуазной баловницы. Прошла и села на особом возвышении со столом на дюжину персон. Заговорила, кажется, с князем Воротынским, а сама сквозь веер все оглядывала залу. Искала ротмистра.

Дворцовый капельдинер дал команду итальянскому оркестру, тот махом заиграл вальс.

Напротив возвышения, где обычно сидела Императрица, находились двери парадные — для выхода торжественного. И вот, при начале танца, те огромные двери вдруг распахнулись. Басистый рык особого камердинера перекрыл музыку и шуткование танцующих гостей. Образовался людской коридор. По нему медленно шли к Императрице граф Панин и наследный принц Павел.

Екатерине стало дурно. Рот набух кислой слюной — и граф, и сынишка ее были облачены в траурные черные одежды. Несколько дам пали в обморок. Мужчины стрались не говорить.

В образовавшейся тишине граф Панин медленно подвел наследника к помосту Императрицы. Поставил Павла рядом с ней, сам поднялся и встал с другого бока наследника, прокашлялся.

— Третьего дня, дамы и кавалеры, — прокатился по залу его зычный голос, — скончалась многим из собравшихся знаемый император аустрийский и габсбургский Франц Первый! Определитесь сами, по чину и свойству родства, на какой срок вам по сему прискорбному случаю носить траур. Наша любимая Самодержица Всероссийская Екатерина Алексеевна по сему случаю должна носить траур двенадцать месяцев! А наш любимый наследник престола, Его Высочество Павел Петрович — четырнадцать месяцев!

Зал выдохнул и вновь затих. В тишине раздался капризный голос наследника:

— А почему я должен дольше всех ходить в черном платье?

— Привилегия вам, Ваше Высочество! — более чем зычно, почти крича, отозвался Павлу граф Панин, — коей привилегии добивался ваш дед Петр Великий, да в том не доспел, скоропостижно умер. Теперь во всей Европе только вы, Ваше Высочество, по родству и тем паче — по крови стоите выше всех государей!

Граф Панин склонил голову. Придворные, что побойчей и посметливей, заплакали и пали на колени, тягая руки к одиннадцатилетнему мальчонке.

Враз уставшая разумом Екатерина злобно смотрела на плачущее сборище в зале. Увидела она, как чернявая Марья Перекусихина в боковую дверь выталкивает рослого военного в мундире кавалерийского полка. Во второй ведь уже раз граф Панин устраивает демонстрацию ей, Императрице. И обязательно — за то, что по нему не вышло. Теперь вот, упаси Господь, за паршивый миллион рублей, отданных ему с намеком угомониться в противодействиях, втянул в сумбур малолетнего наследника Павла. Намекает граф, прямо видать, что Императрица — вовсе не Императрица российская, а регентша при малолетнем наследнике Российского престола. Так же, как была Императрицей, а формально лишь регентшей при императоре великой Римской империи германской нации Иосифе, бабка почившего ныне в бозе Франца Первого — ведьма скотская Мария-Терезия.

Ладно. При народе нечего кукситься. И нечего принародно вести разбор с сильным министром.

— За сим горьким известием, — вдруг тоже непрывычно громовым гласом — от бешенства — произнесла Екатерина, — куртаг отменяется. По Империи велю объявить недельный траур, пусть нонче же приспускаются штандарты на воинских заведениях. Наследника престола, Его Высочество Павла отвести в спальную комнату, его наставнику — графу Панину завтра поутре явиться ко мне для получения назначения председателем траурной комиссии.

Высказав это, Императрица Екатерина быстрым шагом прошла до той двери, за которой скрылась Перекусихина с ротмистром Потемкиным. И сама прошла в нее. То был ход в кухонное и лакейное отделения дворца. По ходу, взяв на руку с кухонного стола поднос с жареным гусем, не обращая внимания на челядь, Екатерина вышла на свою половину, ногой открыла двери в кабинет. И уже оттуда колокольцем, оговоренным звоном, вызвала к себе Перекусихину.

Та просунула голову в кабинет и, как будто ничего не случилось пять минут назад в дворцовой зале, доложила:

— Ротмистр пьет вино и просит закусить.

— Веди! Закусить у меня найдется!

***

Сибирский губернатор Соймонов ощутил по небывалому количеству бумаг, приходящих теперь из столицы Империи от разных лиц, что лучше от бумаг тех на время убечь. Грозные листы повелевали то искать промеж сибирского люда иезуитов, то велели собирать с иноверцев тройной оклад, опричь обычного. От самого графа Панина пришла неожиданная бумага — пустить его повелением, по ведомству тайной дипломатии, аглицкие корабли, каковые могут войти в сибирские пределы через Татарский пролив и встать на якорь в Амурском лимане, возле Николаевского острога.

Посчитав бумаги за благоглупости, Соймонов велел прибить на особый столб соборной площади Тобольска жесть с надписью. Что в течение недели желает дела свои здесь покончить и возвернуться на законное местопребывание губернатора Сибири — в Иркутск.

Тобольский народ с утра погрустил, а к вечеру — возрадовался отъезду губернатора. И на радостях разбил потайной шинок иудейского толоконника, вино испил, дом ростовщика пустил на поток и разграбление, прибив, впрочем не до смерти, самого потаенщика самопального зеленого змия. Сделано так народом было по причине хотения всего лишь изничтожить свои заемные бумаги. Заемные бумаги изничтожились, и город стал готовиться к шумным проводам губернатора Сибири.

— Сенька! — крикнул губернатор своего ближнего, — бегом сюды!

Сенька Губан, почуяв в голосе хозяина трещинку, появился мигом, таща в руках поднос с водкою и обычным заедком.

— Брось, — тихо сказал Федор Иванович, — этого не надобно, — вытер мокрые волосы, шею, попытался кашлянуть. — Зови кто кровь пускает. Немоготно мне.

Внизу, в сенях, кто-то забуркотел охранным казакам, требуя пропуска к губернатору.

На неприятный голос внизу Соймонов болезно озлился:

— Заодно побежишь к лекарю, разберись, кто там меня требует не в приемный час!

Сенька, полный тревоги за хозяина и свою подлую судьбу в случае, ежели Федор Иванович нечаянно отойдет к праотцам, борзой гончей скатился по лестнице, узрел среди двух дежурных казаков штатскую рожу и пошел ту рожу полировать, приговаривая: «Время знай, время приемное — знай!»

Казаки, как умели, оттерли Сеньку от и так уже пострадавшего человека. То был накануне калеченный тоболянами шинкарь-толоконник.

Сенька оттер окровавленную правую руку о штаны и побежал через улицу, наискось, к дому тобольского немца-лекаря. Вбился прямо в ворота, пнув злобного кобеля, и матерно стал звать со двора толстого иноземца-рудопущика.

Казаки, когда Сенька убежал, переглянулись, оттеснили жалобщика на улицу и медленно повели за угол Губернаторовых хором, задумчиво работая плетьми. Шинкарь издавал тонкие горловые звуки. Смысла в тех звуках не звучало — одна томная могильная истома…

***

Новость о внезапной болести сибирского володетеля от немца-лекаря стала тихо сочиться по городу.

Под вечер ко двору губернатора, выждав приличное время, подъехал на собственном выезде сибирский митрополит Павел. Два служки торопливо выкатили на стылую уже землю домотканый половик — от кареты до крыльца. Казаки охраны подошли к руке митрополита.

— Как он? — глухо спросил митрополит, подавая для поцелуя руку.

— Плохо, — ответил старший наряда, — плачет.

Оттолкнув служек, митрополит Павел стал степенно подыматься по лестнице. Сам распахнул дверь в приемную залу. За другой дверью, в кабинет губернатора, слышно — плакал старик, неразборчиво причитая. Митрополит покрепче взял посох, ровным шагом дошел до двери кабинета, толкнул ее посохом. Дверь поддалась — раскрылась.

Сибирский митрополит Павел сначала занемел, потом злобно стукнул посохом о пол.

На столе, крытом парчовой скатертью тяжелого кумача — бумаги валялись на полу, лежал в одних подштанниках Сенька Губан, сложив руки на груди как упокоенный. В руках горела толстая свеча. Губернатор Соймонов стоял возле стола на коленях, плакал, причитая сквозь слезы.

— На кого ты нас покинул, Федор Иванович? — гнусавил губернатор. — Нет, не так! Почто ты нас, убогих, покинул? Ведь мы тебя так любили!

Вокруг Сеньки, на парче, стояло полдюжины штофов среди тарелей и мисок. Губернатор на стук посоха поднял глаза. Разглядел митрополита.

— Сенька! — немедля взревел Федор Иванович. — Митрополит пожаловал! Немедля сюда — вина фряжского и сладких заедков! Сейчас полный феатр будет! Во славу разыграем мои похорона!

Сенька Губан немедля пальцами потушил свечу, бросил ее на пол, скакнул со стола и кинулся к буфету. Митрополит плюнул себе под ноги. Кинул служкам митру с головы, послал их вниз, пристроил посох в угол и решительно сел к столу.

— Водки, — сквозь зубы пробурчал митрополит Сеньке, — водки, а не вина кислого. По здорову ли будешь, Федор Иванович?

Глава 32

Ученый посланник Джузеппе Полоччио, севши с утра на лошадь, сделал до обеда десять миль, изыскивая точку, обозначаемую на тайной карте раздвинутым копытцем золотого оленя. С Полоччио поехали было Гуря, Гербертов, Фогтов да десяток солдат, посланных лично князем Гарусовым, как бы для охранения важного лица. Но, видя, что ученый посланник их сторонится, а сам ездит по кругу, в версте от истока реки Бии, сопровождающие отстали. Солдаты оттаборились на самом берегу озера, в сотне шагов от истукана с рыбьим хвостом, затеяли купание лошадей, да и сами поокунались в холодную воду озера. Развели костер, и голые прыгали через огонь. Гоготали.

Гербергов, Гуря и Фогтов тоже встали у воды, но подалее от солдат, рядом с длинным скальным языком, который полого уходил с древней скалы, с высоты до двух сотен саженей, прямо в озерный залив. На том скальном языке росли деревья, с него скатывался ручей с удивительно вкусной водой.

Полоччио, поплутав по этому скальному языку, заехал за кусты и очутился возле огромного, в три роста человека, валуна. Ученый посланник, увидя валун, почуял вдруг колкое сердцебиение. Неведомо отчего, но сердце заколотилось. Вот так, наитием, а не по указу находят настоящие сокровища!

Полоччио резво скатился с седла, бросил узду на траву, подбежал к камню. Ему показалось — или так было в яви? Камень, хоть и оброс мохом, его поела вода, жар солнца и ветер, но все равно — он, сей камень, имел явную окружность!

Оставалось токмо проверить особым способом — по карте — сей непонятный валун. Ученый посланник торопливо достал из седельной тороки свою зрительную трубу, срываясь потной ладонью, открутил по нарезу посаженное латунное кольцо, держащее крупную линзу трубы. Линза выпала на траву и звенькнула о мелкий камешек.

— Порко мадонна миа! — в голос и не к радостному событию обозвал свиньей мадонну ученый посланник, нашаривая в густой траве ценнейшее для момента оптическое стекло.

Нашарил.

Выдохнул воздух, перекрестился, отчего-то оглядываясь, потом развязал в левой поле камзола потайной карман и достал из него малый торбас с древней картой. Развернул карту, поднялся на ноги, огляделся.

Внизу, у костра, солдаты матерились, роясь в куче одежи, сваленной перед купанием, — искали свое носимое. Полоччио сделал несколько шагов вниз по склону, отодвинул рукой ветки кустов дикой смородины, пошарил глазами — где его сторонники.

Трое его приближенных сидели порознь. Гуря чертил на бумаге, Фогтов глядел на озеро, а Гербергов выкладывал из камешков что-то свое.

Вернувшись к камню, Полоччио развернул карту на земле, прилег к ней сам и положил золотого оленя на то место карты, где значилось озеро. Расклиненное копытце оленя указывало как раз на берег озера с возвышенностью, где и находился Джузеппе Полоччио. Торопиться сейчас не следовало. Начинаются проклятые тайны… Полоччио задержал дыхание и навел линзу от зрительной трубы на правое, раздвоенное копытце оленя, на то маленькое место на карте, что могло уместиться меж раздвоем копытца.

Про тайну древней карты, каковая, по словам ученого иезуита, ведавшего обучением Полоччио, была дьяволовой работы и состояла из многих пластов рисунка, ученому посланнику поведали в самые последние часы перед его отъездом из Рима на Берлин. И далее — на Курляндию и Петербург. Тогда, в тот час, Полоччио, вполне глубоко запрятавший свою сущность авантюрного Колонелло, острым глазом бывалого человека заприметил, что, говоря о карте уверенным голосом, его наставник лукавит — сам он той карты никогда не видел, и знание передает с чужих слов.

Полоччио поднес стекольную линзу к карте, как раз над золотой фигуркой оленя, рукой поколебал линзу, дабы получить чистое изображение, и вскрикнул.

Солдаты внизу бросили шутейную потасовку за обмундиры и похватали ружья. Гуря моментально вскочил на ноги. Подскочил и Фогтов. Только Гербергов поднялся с земли медленно, перевел дыхание и первый сообразил крикнуть:

— Ваше ученое степенство! Живы?

— Жив, жив… Сидите там! О камешек укололся! — донеслось сверху голосом Полоччио. — Все есть в полном порядке.

Даже флегматичный Фогтов заметил трещинку в голосе своего ученого начальника. Пожал плечами, оглянулся на Гурю и Гербергова. Те снова усаживались на землю. Фогтов еще прислушался, глядя вверх, на поросший лесом каменный язык, потом и сам послушно сел наземь.

Полоччио, ругаясь про себя за бабский подлый выкрик — нервы надобно лечить! — снова устроил линзу над нужным местом карты, убрав ненужного теперь золотого оленя в карман камзола. Закусил нижнюю губу…

Изображение, как первый раз, резко прыгнуло в глаза ученого посланника, сотворив в глазах резь. Ощутилось то, что первый раз испугало, — ученый посланник будто мигом поднялся высоко вверх над рисунком карты, дьявольски реальным. Опять потянуло сблевать. Полоччио сдержал порыв желудка, сморгнул, прищурил глаза. Изображение на карте вернулось от размыва в четкость видения. И первое, что заприметил слезящимся глазом Полоччио, — был валун. Только на карте то был не валун, то был совершенно круглый камень — шар.

Не понимая себя, Полоччио запихал карту обратно в малый торбас, завинтил на место линзу зрительной трубы. Потом, как был — стоящим на коленях, так и начал молитву: «Faterunser… »

Подложив под голову седло, Артем Владимирыч лежал ногами к костру, на котором Баальник варил для князя чай с травою, подсыпанной Вещуном. Вещун вдалеке, на опушке священной рощи Х’Ак-Асов, собрав возле себя солдат, рассказывал им праведную историю рыбохвостого мужика, высеченного барельетом на камне. Солдаты сидели тихо-тихо, только иногда шевелясь. Князь улыбнулся про себя, повернулся набок, чтобы достать и перечесть в какой уже раз письмо своей нареченной — Лизоньки, и взглядом попал в темный взгляд немого повара-франка.

Телохранитель Полоччио, по своему обыкновению, наводил лезвие кухонного ножа на мыльном камне и отчего-то пристально смотрел в лицо князя. Стоял он в пяти шагах от лежащего.

— Пошел прочь, мудак! — зло и для теплой еще души — бешено взревел Артем Владимирыч. — Сен Аксакал мен сагильген сыгиин хой!

Франкский повар, не понявший сорванной бешенством тюркской матерности, но уловивший интонацию, не меняя лица, повернул кухонный нож и пустил его в князя.

Два оборота совершил нож, летя в горло князя. Франк при полете ножа взгляда не увел и не изменил. Артем Владимирыч успел правой рукой ухватить нож за лезвие, провернуться туловом на земле и снизу с силой послать оружие обратно. Повар, которому нож вошел на вершок под правую пазуху, под поднятую руку, даже не дернулся. Не отрывая от князя взгляда, он ухватил нож за рукоять, выдернул, брызнув кровью на серую свою одежу, и в два шага очутился перед князем.

— Стой! — крикнул князь. — Стой! Егер!

Сзади повара уже очутился Егер, с поднятым для смертного удара кистенем.

Егер понял князя. Провернул оборот шипастого оружия так, что с хрустом подрубил правую ногу одуревшего франка. Немой повар вдруг хрипло выругался, очутившись на земле. Наступив на нож убийцы сапогом, Егер сунул ему в рот рукоятью кистеня. Заломил рукоять, кроша зубы и расшеперивая подлый рот. Во рту, полном крови, Егер увидел, что язык немого на самом деле откушен лишь по кончику, и говорить, скотина, сможет.

— Так я его возьму в работу, княже, — сказал Егер, — подмогайте, парни…

Солдаты, что сбежались к минутной замятие, подхватили оглушенного дикой болью франка и потащили в ближайшую ложбину.

— Ловко ты, княже, его уделал, — спокойно сказал Баальник, цедя через край котелка в кружку князя вскипевшее травное варево.

— Молодой пока, мышца не вялая, — больше сам себе, чем Баальнику, ответил князь и снова лег. До письма от Лизы опять событие не дозволило добраться. Сатаново отродье… Как Полоччио ел из рук этого злого беса? И, кстати, как воспримет ученый посланник смерть своего хлебодарца?

Баальник меж тем, поставив рядом с князем кружку взвара с острым запахом, отломил стебель дикого проса, аккуратно срезал его по краям, сунул в кружку один конец, а второй протянул князю. Артем Владимирыч стал потягивать крепкое варево через стебель, мерекуя, как же подать Полоччио явное смертоубийство франка. То, что смертоубийство будет — это Егер обеспечит явно. Из лощины, вон, доносятся его резкие слова и крики пытуемого слуги Полоччио. Может, подзадержать смерть? Где это носит проклятого авантюриста? Обед уже подошел…

— Кончился варнава, — сообщил князю Баальник, услыхав опытным ухом каторжанина долгий предсмертный стон пытуемого.

Князь выплюнул стебель, сел.

Матерясь, оттирая травой кровь с правой руки, подошел Егер.

— Ничего, скотина, не сказал. Крепко их воспитуют, злыдней иноземных! — сообщил князю Егер, присаживаясь рядом.

— А ты бы — сказал? Про меня — сказал? Под катовой пыткой? — спросил Артем Владимирыч.

Егер малось подумал, отчаянно мотнул головой.

— А чего это… франк подлый орал тебе: «Омерта»? — полюбопытствовал Баальник. — Это что за слово? Молитва?

— Нет, — с досадой на себя отозвался Егер. — Это у них, в Италиях, закон такой есть — молчать по праву едйнокровия.

— В какой Италии? — удивился Артем Владимирыч. — Ведь Полоччио твердил везде, что повар — франк!

— Вот, — с удовлетворением сказал Баальник, — все же Егер недаром пытал поганую тварь, князь. Теперь тебе не надо ум ломать — как подломить клятого иноземца Полоччио. Ты крепко теперича нагреешь ему башку сказом — кого истинно он пригрел на груди, какую гадюку!

Со стороны озера послышался бешеный конский топот. В лагерь наметом несся ученый посланник, далеко оставив позади своих сопровождающих.

Полоччио, осадив коня, ловко спрыгнул с седла, на прыжке отбросив стремена. Отопнув ногой, не видя княжью кружку со взваром, он подошел к сидящему Артему Владимирычу, не удержался и сел рядом. На красном лике его сияла радость.

— Все! Князь, все! Я нашел свой клад!

— Свой клад? — состроил удивление Артем Владимирыч, отмахом руки отсылая от себя Егера и Баальника. — Это как надо понимать? Ведь Императрица наша, Екатерина Алексеевна, дала тебе путь сюда по уговору, что ты токмо ейные клады будешь раскрывать… О твоем кладе — уговору не было.

— Будет уговор, будет! — все еще растягивая лицо в тайной радости, — прошептал Полоччио. — Отныне, князь, давай так — ты мне помощник, а не подчиненный… На своих помощников у меня что-то большой надежи нет…

Теперь князь состроил на своем лице улыбку удовольствия.

— Конечно, Ваше ученое степенство… с радостью стану вам помощником… А вот с горестию теперь должен сообщить, что твой повар-франк — вовсе и не франк, а сицилиец…

— То мне известно было давно ранее, — отмахнулся Полоччио. — Теперь планы наши станут таковы…

— Погоди… Джузеппе, — резко оборвал князь лелеющего мечту иноземца, — погоди! Твой повар — никак не немой. Язык у него вполне присутствует на нужном месте!

— Ну! — Полоччио приостыл мечтать. — И чего он тебе тем языком сообщил?

— А ничего, — ответил князь. — Кинул в меня ножом, потом хотел прирезать принародно, да его мои люди попридержали… слегка… Потом поволокли от меня подалее, чтобы меня кровь в набат не кинула… Своих убивцев я как-то не жалую… А может — это твое ученое степенство подговорило своего ближнего меня прирезать? А? Скажи правду — я пойму…

Полоччио поднялся в рост, огляделся. Кругом, шагах в десяти, стояли люди князя.

— Убиение тебя, главного мне помощника, особливо сегодня — мне без надобности, — пролязгал Полоччио и крупно, медленно перекрестился. — Так, а где эта тварь сейчас?

— Да вон, в тую лощину положили твоего повара… — громко сообщил иноземцу Егер, — охолодится… поди, уже охолодел…

Полоччио насупился и пошел в указанном направлении. Князь тоже встал, приладил к поясному ремню саблю в ножнах, до сего момента лежавшую в траве.

Подъехали ко княжьему костру Гербертов, Гуря, Фогтов. Артем Владимирыч мельком взглянул на их довольные рожи, зашагал к Полоччио. Ленивой походкой туда же, к лощине, начал двигаться и Егер. Баальник махнул рукой вятскому Ванятке. Тот, мотнув головой, повел к лощине трех самых задиристых солдат.

Полоччио стоял нагнувшись. Он рассматривал оголенный и татуированный живот бывшего повара. На животе убитого синей краской был выколот якорь, перекрещенный с кинжалом. От якорного кольца в обе стороны змеились ленты с буквами латиницы.

Полоччио поднял голову на подошедших. Лицо его было белым. Радость стерлась с лица.

— Вот же кобели черные! — ругнулся Полоччио. — Подсунули мне в ближний круг — ближе не бывает! — сицилианского бандита!

— Значит, — спросил князь, — у тебя, Ваше ученое степенство, ко мне за верное убийство твоего слуги — претензий нет?

— Нет, — устало сказал Полоччио.

Он выпрямился и медленно пошел к своему вагенбургу.

Егер тронул князя за плечо.

— Полоччио! — крикнул вослед князь. — Люди мои интересуются: что себе пишут краской по брюху ваши бандиты?

Полоччио остановился, глухо сказал:

— Капо ди тутти капи. Главарь всех главарей — по-вашему… Из семьи Варонезе… Самый страшный людской род на Сицилии.

Вечером Джузеппе Полоччио в сопровождении Гури, Фогтова и Гербергова без приглашения подошел к костру князя. Артем Владимирыч мотнул Егеру в сторону подошедших. Егер весело оскалился и побежал за тарелями — гостей кормить надо. В тот вечер у князя подавали пшенную кашу с луком и салом, пресные ячневые лепешки с углей. Запивали густую жирную пищу речной водой с малой каплей уксуса.

Полоччио сел и стал есть, не морщась, посверкивал глазами. Гербергов мучился: каша ему не лезла без привычного вина. Фогтов ел, чтобы есть. Только Гуря жевал одну лепешку: сало свиньи ему претило его законом.

Полоччио, покончив со своей порцией, забрал нетронутую кашу Гури и продолжил ужинать.

Вокруг княжева костра сидели свои люди. При них, нисколько не пряча мыслей, Полоччио и заговорил:

— Не будь в сем трудном путешествии, князь… ведь ты, майор, хоть и ссыльный, но по крови князь — так?.. Не будь мне личного профита, князь, на этаком трудном пути, разве бы я согласие дал ученым мужам Европы — ехать в страну незнаемую?

— Прикажут — поедешь, — выпив полкружки кислой воды, сказал на то Артем Владимирыч.

— Приказать вольному человеку? Это у вас в Московии — да, так. А у нас — нет. У нас человека можно приказом токмо на виселицу. За грех прямой и явный… А в путешествующее состояние человека не можно послать без его воли… Посему, в присутствии свидетелей…

Гуря тут же достал бумагу, исписанную им часом ранее, когда они с ученым посланником решали — где отныне обедать. Протянул бумагу Полоччио.

— Да, — продолжил Полоччио, — в присутствии свидетелей прошу утвердить подписью следующее, князь… Чту:

«В городе Венедия… это оставим… лично мнегбез присутствия свидетелей, русским купцом, прозванием Онисим, была передана присмертная тайна — где в (Либерии сокрыт клад золотых изделий…»

— Вот вражина! — не утерпел Егер. — Тварь продажная! Купец буев! Такого купца я бы…

— Хватит ругани! — прикрикнул Полоччио. — Будь ты вместо него, того купца, гниви ты заживо — тоже бы тайну не унес… на дно моря Срединного… Чту далее:

«Ежели при помощи людей русских, данных мне в распоряжение Императрицей Российской, добуду я тот клад, то им, тем людям, что согласны идти мне в помощники — того клада десятая часть…»

— Такой документ мне подписать — что выю под топор положить, — отмахнулся Артем Владимирыч, — ибо законы нашей земли писаны на предмет кладов и разных диковин земных, водных и небесных еще Петром Великим. А за укрытие тех кладов и диковин — казнь. И при том — все в земле российской найденное — принадлежит ноне нашей Императрице, Екатерине Алексеевне. А уж похочет она находчика отблагодарить — частию клада али батогами — то ей и решать…

Полоччио молча выслушал отказ князя.

Молчали все люди — с обеих сторон.

Тогда в укорот князя вступил Гуря:

— Артем Владимирыч, — елейно начал он лить слова, — что же вы лжу на свет вынаете? Место, где как бы клад нашел ученый посланник Джузеппе Полоччио, — не есть земли, принадлежащие к Российской короне!

Артем Владимирыч в который раз удивился Гуре. Тишком, тишком, но тот раскрывал все более и более своих тайн — умственных и характерных. Но — с кабацким ярыжкой спорить — себе убыток. Князь повел взглядом по своим людям — кто найдется ответить выкресту?

Егер смотрел на концы своих сапог. Баальник стоял спиной и жевал травинку. Вещун затерялся где-то в приозерных долинах…

Перекрестился Олекса, совершил поясной поклон князю и, глядя поверх голов, сипло проговорил:

— Раз мы сюда пришли, да пришли с боем, то сим и означили эти земли на вечное свое владение… Под империей, стало быть, эти земли, Гурьян. Уже третьего дни — под империей…

Гуря бессовестно захохотал. Егер дернулся — князь видел — зацепить иудея правой рукой в ухо.

— Егер! — крикнул Артем Владимирыч. — Почто солдаты у тебя разбрелись, как коровы недоеные? Рескрипта Императрицы не знаете? Затесать немедля и воткнуть накрепко саженный столб здесь! — князь топнул оземь. — Да столб с полосами и гербом нашим поверху. Видишь, на некую публику сомнение нашло — будто не мы здесь хозяева!

— Али — нашло форменное помешательство! — добавил Егер, повернулся и заорал на ночь глядя, балда: — В Богородицу вашу мать, да через семь гробов с присвистом! Ста-а-а-новись, блудливая рать! Древо рубить, тесать, приметный столб — ста-а-а-вить!

Полоччио покачал головой, смотря на выверты ссыльного князя. С такой прытью он, пожалуй, добудет себе избавление от ссылки… Но чужую судьбу — что со своей равнять? Свою надобно наперед ставить, вот и весь гешефт.

— Князь! — звучно произнес ученый посланник Джузеппе Полоччио, с этого отрезка пути определив для себя именно так величать ссыльного майора. — Князь, давай продолжим наш торг.

— Продолжим, — перевел дух Артем Владимирыч, — но как? После того, что я тебе объявил, про свой клад ты будешь вести торг только с Императрицей нашей, Самодержицей российской!

— Ладно, ладно — будем с Императрицей вести торг, — поспешно согласился Полоччио, — однако пока мы лишь шерсть с живого барана себе на чулки меряем…

— Вот те на! — удивился Артем Владимирыч. — Ты же баял — клад! А не шерсть!

— По всем приметам — да, клад, — терпеливо отмахнулся Полоччио. — Кладов в земле много, да вынуть можно не каждый. Вот когда вынем, тогда и разговор продолжим — кому и с кем торговаться. Я же пришел пока просить о помощи к тому кладу добраться… Вот что я имею на этот счет!

Открыто, не таясь, Полоччио вынул на свет карту из малой тороки, открутил линзу со зрительной трубы и, наконец, накрыл на карте озеро Алтынколь фигуркой золотого оленя… Потом показал Артему Владимирычу, как на той карте выглядит каменный шар. Верный признак клада…

Сентября, первого дня, в приемной зале Императрицына дворца собрались придворные — устраивался смотр новых фрейлин Екатерины. Граф Панин в этот раз явился не один, а прихватил с собою двух новоявленных корнетов Преображенского полка, полковником коего была сама Императрица. Оба корнета имели нерусскую принадлежность и происходили: фон Брюллов — из остзейских немцев, а Ван дер Вален — из потомков шведского полона Петра Великого, выкупленных в свое время, но отказавшихся от возврата на родину.

Смешливый и глуповатый фон Брюллов мало устраивал Панина по ходу задуманной комбинации, но потребных людей со времен Петра Великого в России сыскать было завсегда трудно. Для темного дела сойдет и этот отпрыск бесштанного вестфальского ротмистра. Тут делов-то, ума не требующих, а токмо что нижней готовности — на пятак!

— Туда смотри, бодливый селезень! — в сердцах одернул Панин вертлявого немца.

Он указал туда, где перед Екатериною, стоявшей в окружении придворных дам, делала реверанс молоденькая девушка. На миг поклона она уронила на свое лицо изумительно светлые волосы. Ее бальное платье скользнуло по гибкому телу, и немедля по платию засверкали блестки, режущие глаз даже при свете свечей.

— Бриллиант! — бухнул басом Ван дер Вален.

— Тебе ожениться пора, герр Вален, — не слыша шикающих сзади голосов, — проговорил граф Панин. — За этой барышней — огромное княжье состояние, немеряно земель и челяди.

— Я — готов! — вытянулся перед графом Ван дер Вален.

— Я — тоже готов! — корча ужимки вялым подбородком, сообщил графу и немецкий корнет фон Брюллов.

Императрица Екатерина Вторая через особого гарольда объявила собравшимся, что в ее штат приняты три фрейлины от высоких фамилий и по сему случаю объявляется праздничный ужин, а после — бал.

За сто рублей серебром, немедля данных графом Паниным, фон Брюллов согласился оказать содействие своему однокорытнику Ван дер Валену в стихийном, но мощном наезде на новую фрейлину Императрицы — княгиню Лизу Трубецкую.

Таковой «наезд», по внутреннему языку молодых преображенцев, состоялся сентября третьего дня, когда новеньких фрейлин в первый раз проводили в дортуар женской половины Летнего дворца Императрицы.

Тот дворец был строен хламно, кривулями, свечи комнатные дамы жестоко экономили — на свой кошт их заносили, а посему наезд корнету Ван дер Валену удался на славу.

Закутанные в темные плащи молодые гвардейцы дождались прохождения фрейлин по темному угловому отрезку коридора, фон Брюллов тюкнул Лизу Трубецкую огромным кулаком по голове. Вдвоем ее легко утащили без особых звуков под лестницу. А оттуда — в комнату уборщицы, купленную за отсутствие ея ночью в комнате за рубль.

Утром, переждав переполох, граф Панин ввел в кабинет Екатерины юного Ван дер Валена.

— Он, матушка, свершил… правда, по огромной и безумной любови, сей ночной поступок, героя коего ты изволила приказать сыскать и немедленно.

Екатерина поразилась, с каким цинизмом граф представил ей, им же, всего вероятнее, и подговоренного безродного хлыща. Ловко заходит граф с козыря, пусть и не с туза, но с короля — точно.

— Жениться на моей фроляйн… — тут Екатерина услышала будто со стороны свою онемеченную речь, да бог с ней, с речью! — жениться на обесчещенной тобою Елизавете Трубецкой, девице княжеского рода, ты, шалопай, — согласен?

— Согласен, — пискнул высокорослый шалопай, — да вот как по сему факту примут решение невестины родные? Выручи, матушка-заступница!

Корнет, наученный графом, пал на колени и пополз к туфле Императрицы — целовать. Пока целовал, Императрица передумала подключать графа Панина к обдумываемой ею интриге противу Императора Иоанна Шестого, избывающего жизнь втайне от мира, среди каменных равелинов Шлиссельбурга. «Самой надобно изыскать вот такого же… урода военного, нищего да настырного, да, упаси Бог, никак не русского!»

— Встань, мой мальчик! — неожиданно ласково произнесла Императрица и потянула Ван дер Валена да волосья. — Встань. Еще нападаешься на колени перед невестиной родней!

Утром, в доме на Фонтанной перспективе, что числился вторым домом от Невского прешпекта, князь Владимир Анастасиевич, прознав от поверенных лиц о ночном случае с Лизой Трубецкой в Императорском дворце, враз обсурвел — впал в бешенство крови. Отрубил руку гонцу — тот голову смог увернуть, стар уже был князь; саблей снес дубовые косяки дверей — пробивался на улицу. Его безоружно держали четверо ближних вар-йагов, — посланных в Петербург с-под Трубежа князем Трубецким, как Лизину тайную охрану. Двоих вар-йагов Владимир Анастасиевич сумел-таки достать дедовской саблей, те отползли в угол, шипя ассурские противобожия. Двое остатных похватали напольные канделябры и без уверток, грубо, стали теснить Владимира Анастасиевича к раскрытому во двор окну.

Потеснили.

Со двора, в окно, рослые вятские челядинцы разом выплеснули на князя шесть банных шаек ледяной колодезной воды. Князь помутнел глазами и в беспамятности осел на пол.

И тем же ранним днем, пока князь не пришел в себя, два Вар-йага ушли конной заводней — о троеконь каждый — на Трубеж, к отцу Лизы, старому князю Ивану — Рутвягу-Трубецкому. Ушли с черной вестью.

В ночь же, по концу того судорожного дня, когда Императрица Екатерина вела куртаг и потчевала карточной игрой нового посланника императора Австрии — графа Шулленбурга, рослый лакей принес ей на золотом подносе бумагу красноватого оттенка. Улыбнувшись графу Шулленбургу — нос граф имел короткий и торчком, как у сынишки Императрицы — Павла Екатерина распечатала послание и застыла, уперев глаза в бумагу. Там рукою князя Гарусова, да с его же подписью, были начертаны пять строк:

«Великая Императрица и Самодержица Российская! Припадаю к ногам Твоим с нижайшею просьбою — сына моего единственного, князя Артема Гарусова из Сибири в Петербург не отзывай по окончании его командации. Вели ему вести в Сибирских окраинах любое, потребное тебе дело. А казус с его невестою — Лизаветой Трубецкой — семейно прочтен нами, как Тебя не касательный. А касательство имеет к нему токмо наш род. И род наш просит, по возможности и по прошествии некоторого времени девицу Лизавету Трубецкую от служения Тебе освободить. Место же девице Лизавете — и буде — Сатаной пожалованному приплоду ее — станет определено в имениях дальних, Тебя не беспокоящих. Судьбою же нечестивца, имя коего и писать не здесь могу, озаботится пусть Бог наш Небесный. Остаюсь в почтеннейшей преданности к Тебе — отставной генерал от артиллерии, князь Гарусов».

Екатерина подняла глаза от листа необычного цвета к лицу придворного лакея. Его она видела в первый раз, но не удивилась — поняла, в какую замятию сунул ее головой подлый граф Панин.

Екатерина машинальным делом взяла с зеленого стола золотую монету, протянула ее ливрейному молодцу. Тот с поклоном монету принял. Кругом них смеялись полупьяные игроки, хлопали о столы карты, а Екатерина сочно видела, как расходится по шву рукав ливреи от давления мощного мускула этого неизвестного во дворце челядинца. Не его была ливрея, и не был этот рослый молодец дворцовым лакеем. Убийцей он был…

Челядинец всего один миг подержал на ладони монету, кивнул Императрице, опустил ладонь, монету уронил на пол и зашагал в сумрак — к выходу.

Императрица разом пересохшим горлом не смогла выдавить крика гвардейцам охраны. Да еще к лицу ее подсунулся, сильно воняя кельнской водой, австрийский посланник, прошептал:

— Савидовать буду всей жиснь, что такие сольдат, как твой лакей, в твоя армия есть!

— Пошел на хрен, долбак! — прорвалось наконец у Екатерины.

— Спасибо, спасибо, — во весь рот и во весь свой ум заулыбался австрийский посланник.

Екатерина, насильно улыбаясь, на горячих ногах добралась до туалетной комнаты. Шуганула оттель немецким хамским словом двух служанок, осталась одна. Перечла письмо, хотя и так все было ясно: тот молодец в ливрее мог и не письмо ей протянуть — кинжал в сердце. А морда у него, будто долотом деланная, смачно говорила, что ему смерть — не в диковинку. Хоть своя, хоть чужая. И насчет девчонки — Лизки Трубецкой — тоже ясно прописано. И насчет Ван дер Валена… Найдут дурня-голландца, найдут в… казарменном ватерклозете, да еще без уда и без головы… Такое, сказывали, с иноземцами в Петербурге уже бывало. И не раз… Ладно! Хватит!

Екатерина зарукавным платочком утерла вспотевшую шею, грудь, осторожно поправила подглазные румяна. Ван дер Валена оженить на Лизке Трубецкой немедля и тотчас отправить в войска. Пусть под страхом быстрой смерти подберет военного человека в прямые исполнители замысла противу Иоанна Шестого. Человека нерусского, а лучше — поляка. Да, поляка… И вот ведь Бог — все видит! — такой полячишка есть! Конечно — есть. Днями подписала Екатерина решпект о назначении в русский Семеновский полк поручиком — Мироновича! За того хлопотал сам Понятовский, будущий король Польши. Ай да Екатерина! Ай да русская Императрица! Быстро дошла умом до жестокости русских интриг… Поляк Миронович, рекомендованный самим польским крулем Понятовским, убьет, как бы заговором, Императора Иоанна Шестого… Так. Европа станет на Польшу смотреть, как на собаку бешеную… Очень хорошо… Польше от того никуда, кроме России, не кинуться, дабы себе прибежище искать! Ой, как гладко… Ну а опосля прямого действа того полячишки насчет убийства Иоанна — полячишку мигом казнить, судом скорым…

А уж противу Ван дер Валена, как в письме старика Гарусова сказано, сами они пусть кланово и разберутся. Значит, мнимое освобождение Императора Иоанна Шестого надобно подогнать к моменту некоего происшествия с Ван дер Валеном… Того Ван дер Валена немедля Трубецкие зарежут и концы заговора противу Иоанна Шестого — все в воду… Ловко!..

Императрица захлопала в ладоши. Тотчас вбежали комнатные девушки, поднесли ароматической соли.

Екатерина подышала из пузырька сильно ароматной смолы, в голове стало холодно. Сделав холод на лице, Императрица вышла в залу. Улыбаясь одними губами, прошествовала к своему столу. За ним не играли — дожидаясь ее.

— Граф Шулленбург, — обратилась Императрица к австрийскому посланнику, — мне импонирует, как вы разбираетесь в солдатской стати… Завтра с утра приглашаю вас посмотреть развод моих кавалергардов, коих полковницей я являюсь… — Говоря так, Императрица все искала глазами графа Панина. Искала напрасно — граф на куртаг не явился…

Графа Панина в тот вечер на темной Васильевской переправе шестеро конных молодцов отбили у кавказского конвоя, зарезав махом четверых горских конвойцев, не давши им и раза махнуть шашками. Кучера просто оглушили.

Опосля к карете тяжело подошел человек с тростью, спросил глухо:

— Чьего ума дело с девицей Трубецкой?

— Катькино, — мигом соврал граф Панин. Ему страшно жало в тот миг понизу брюха. Сказавши имя Императрицы, граф почувствовал, как сквозь бархатные колеты потекла на атласные чулки вонькая горячая моча.

— Врешь, — придушенно молвил человек с тростью, — здесь твой замах, твой удар, по-твоему выверен… Посему — помни меня… с утра до ночи, да с ночи до утра, да каждый день…

Сказавши так, человек шагнул в сторону, ударил тростью правую пристяжную шестерика. Та всхрапнула и поднялась на дыбки. Шестерка, бешено кривуляя, понесла повдоль Невки.

Потерев вонючие руки о камзол, граф Панин вспомнил имя человека с тростью. Это был отставной ныне палач Горемякин, что начал точить топор о шеи государевых преступников с четырнадцати лет, при Его Императорском Величестве Петре Алексеевиче… дай ему Боже, вечного упокоения!

Глава 33

По первости дела следовало, как сказал князь, — провести разведку камня. Его уже пробовали толкать с места толстыми лагами, тянуть лошадьми, да толку с того было — шиш казанский.

Вот тут-то Гуря и отличился. Баальник в том помог — подсказал, как лазить по совершенно гладким стволам дерев. На щиколотки Гуре привязали петлей грубую веревку, прежде обкинув ею ствол высоченной сосны, крона которой покачивалась в трех саженях от земли. Шесть человек друг другу на плечи встанут, а все равно той кроны не достать. Вот Гуря и полез наверх с помощью обрывка вервия. На руках подтянется, потом ноги подтянет. Веревкой заклинит ноги на стволе — и снова подтянется. Веревка, она зацепу на смолистом стволе завсегда найдет и человека тем зацепом выдержит. Опять Гуря на руках подтянется, опять ноги с петлей подожмет.

Правда, лез наверх медленно, долго отдыхал. Солдатам наскучило глядеть на древолаза, они пошли похлебку хлебать. Возле сосны остались лишь ученый посланник да господин Гербергов. Тому, Гербергову, приходилось теперь слушаться каждого движения руки, даже пальца Полоччио — он иноземцу уже десять тысяч ефимок проиграл. Считай, свой дом в Петербурге — со дворней и мебелью.

Гуря наконец добрался до веток сосны, пристроился там в вышине и достал бумагу с карандашом.

— Что видишь? — крикнул снизу Полоччио.

Гуря отмахнулся от вопроса — не продышался еще от тяжелой работы. Руки дрожали, ноги — будто в железы взяты.

Сверху, как и предсказал Баальник, весь пригорок с озерным заливом просматривался — будто чертежный плант. Осталось только срисовать. Гуря примерился и стал рисовать и гору, с которой стекала в озеро речка, что посередине пути делилась на два рукава. Правый-то рукав и перегораживал огромный валун, так речка пробила русло и соединилась с левым своим рукавом.

То, что на земле по руслу реки не виделось из-за травяной заросли, Гуря сверху приметил разом. А приметил он то, что от того места, где валун перекрывал правый рукав речушки, прямо в скальном грунте не водой — руками — был пробит до левого рукава прямой и ровный канал, по которому сейчас весело бежала вода.

Гуря добросовестно срисовал и этот канал, стараясь, чтобы он выглядел рукотворно.

С севера дунул ветерок, сосну качнуло, у Гури заиграло в брюхе, и отчаянно потянуло сблевать. Он потянулся к сучьям, стал перебираться на другую сторону древа, чтобы, если опростать брюхо, так не на иноземного благодетеля, орущего снизу, прямо под Гурей.

А когда переполз на другую сторону сосны, глянул вниз, то и перехотел тошнить. Шагов на сорок выше в гору, по левому рукаву речки, явно была видна сверху, прямо в русле левого рукава, тоже руками сотворенная круглая ямина. Два человека лягут поперек, ту яму и перемерят.

Гуря перенес на бумагу яму, хотел было приноровиться слезать, как снова дунул ветер. Голову иудею закачало, но черные глазенки подметили, что скрывала теперь полегшая под порывом ветра трава. Оказалось, что от той, им обнаруженной ямы тоже пробит каналец — от левого рукава на правый рукав реки. Что он пробит именно в том направлении, а не наоборот, говорил сам за себя скат горы, по нему каналец и шел вниз, почти к самому валуну. Ай да на! А целый день проклятый камень катали в противоположную сторону. Куда он издревле не сподобен был катиться! Доброе открытие! И денег стоит! Гуря еще раз провел черными угольками глаз, прометил на земле камешки, чтобы, значит, обсказать и даже показать… за золото… путь камня. Обдирая брюхо о кору сосны, чтобы подобраться до удобных к спуску ветвей, иудей вдруг подумал, что очень уж давно тут трудились человеческие руки, что сверху примечалось особенно. Каналец, пустой, без воды, почти доверху занесло песком, камнем, его прятала от глаз густая поросль жестких трав… А раз люди для чего-то так рьяно трудились, значит — то дело стоящее. Многих золотых монет стоящее…

Гуря спрятал подалее, в нутряной карман азяма, и бумагу, и свинцовый карандаш, стал думать. Зачем-то ведь били люди каналы, соединяющие оба рукава речки. И зачем-то надо было выбить в камне почти саженной ширины круглый прудик в левом рукаве потока. Зачем?

— Закончил? — орал снизу Гуре господин Полоччио. — Быстро слезай! Вдвое увеличиваю награду!

Вдвое — значит, два золотых дублона даст иноземец. Разве открытие Гури стоит такой мелочи? Ведь валун не просто так валялся на склоне горы, уходящей своим подолом прямо в озерный залив… Вот нашлись бы силы — перекатить бы тот валун чутка вверх, в то рукотворное озерко. В него, это уже ясно видел Гуря, валун ляжет точно. Ведь он фактически круглый, саморобный, его только чутка тронули жара да холод, вода да ветер. А значит, валун работает как затвор на водяной мельнице, добавляя или уменьшая поток воды на колеса привода… Нет, не два золотых надо требовать за такое ученое открытие, а двести!

Когда Гуря сполз с сосны, ободрав промежности и брюхо, то подскочившему к нему ученому посланнику так и сказал:

— Тайну сего валуна я открыл… За это — двести дублонов… За меньшие не отдам.

Гербертов потянулся было хватануть Гурю за жидкую бороденку и хряснуть по шее кулаком. Полоччио отвел руку тайного советника российской Императрицы, удобно подхватил за локоть замученного иудея и по тропинке поволок его в сторону уже ободранных от железа вагенбургов. Зотолкал Гурю в повозку, запер дверь. И начал лупить костяшками кулака по уху и в нос. Подлец иудей дергался, глотал кровь, но только шипел:

— Двести… золотом… И деньги — вперед…

***

Вечером Полоччио и князь Гарусов сидели у костра. Две сотни солдат стояли кругом, в полета саженей от разговорщиков, охраняли.

— Я — не уверен… — тихо ответил Полоччио на вопрос Артема Владимирыча о том, уверен ли ученый посланник италийского университета в Падуе, что ему дадут живым уйти от пределов города Кяхта, если он туда припрется с золотом.

— Вот и я не уверен, — согласился Артем Владимирыч, — что и мне, с малым моим войском, дадут от Кяхты увернуться в сторону хотя бы Байкала… Лучше этот уворот сделать сразу отсюда, вернуться по Оби вниз, до московского тракта, перезимовать хоть в городке Томске. А уж потом — рвануть за Урал, в Россию…

— А что нас обоих может прочно уверить в сохранении на плечах голов, а на повозках — золота… нашей доли золота? Ежели мы двинемся назад?

— Джузеппе… а, черт тебя забери!.. Чего нам таиться, право слово? Ведь мне известен ты как Колонелло! — повел уж совсем прямой разговор князь Гарусов. — Не отдам я тебе и малой доли того золота, серебра ш камней! То доля Государыни! Быстрее мне голову откусят, чем я от того золота откушу!

— Отдашь, майор! Ибо стоит мне вывернуться в пределах Кяхты перед проклятыми иезуитами, как тотчас о твоем мне неподчинении станет известно в Петербурге. А то, что поверят именно мне, ученому посланнику Джузеппе Полоччио, а не какому-то придуманному тобою Колонелло… ясно явно. И проведешь ты всю остатную свою жизнь в сибирских пределах, как вечно ссыльный майор! Тебе как бывшему князю никто и поклона не положит!

От торжества над ссыльным майором у Колонелло истончал и возвысился голос. За линией солдат голос Егера бухнул:

— Ну, тихо там!.. Колонелло хренов!

Джузеппе Полоччио подумал, что ослышался — не ему грубил невидимый за линией солдат майорский ближник… Нет — ему. Ему… Колонелло.

А ссыльный майор уже стянул с шеи кожаную кису, расшпилил ее и подал Колонелло прямой кусок плотной бумаги с огромной печатью красного золота.

— Честь по-нашему, поди, научен? — спросил Артем Владимирыч.

Колонелло принял лист, подвернул его под свет костра, прочел:

«Невзирая на чины и ранги, выполнить всё, что потребно по указанию Его Сиятельства, князя Гарусова! Князь Гарусов Артем Владимирыч в пределах Сибирских повелевает Моим именем!

ЕКАТЕРИНА II

Дано в Летнем дворце, Санкт-Петербург, сентября, тридцатого дня, 1762 года».

У Колонелло запершило в горле. Он взмахнул рукой, крикнул:

— Гербергов! Вина мне!

Князь повел рукой сзади себя, нашарил ковшик с водой из озера, протянул Колонелло.

— Вина на походе — нет! — рявкнул князь на Колонелло, заботясь, чтобы тот громовой голос услышали более всего солдаты, что были за линией запретного круга.

Колонелло послушно кивнул и вылакал половину ковша.

— Вот, значит, как? — удивился Колонелло, отставляя ковш. — Ложь мне, значит, писала российская Императрица? Когда давала письменное утверждение на сию экспедицию?

Артем Владимирыч уклонился от ответа, сам задал вопрос:

— Так как, Колонелло, станем планировать наши действия?

— А будут ли у нас действия — покажет завтрашний день, — укрепился голосом Колонелло. — Будет завтра мой клад определен да на поверхность вынут — тогда станем планироваться. Не будет клада — проводишь меня с войском до торной дороги на Кяхту и там — расстанемся… Прежде, конечно, поделив курганную добычу…

— Золото, я чую, в твоем кладе будет… — медленно произнес Артем Владимирыч… Мои старики — Вещун да Баальник — о том явно говорят. Доставать его, конечно, многих трудов будет стоить… А посему — тебе я, Колонелло… — князь примолчал — прятал под рубашку Благословение Императрицы, — тебе, Колонелло, от прибытков того клада я могу, согласно Законодательному Уложению империи о кладах и прочих тайнах Российской земли, подписанному Петром Великим, первым нашим Императором на этих землях… могу выделить один процент от найденного…

Колонелло выругался страшным матерным взвизгом берберского побережья Африки.

— Ну и что? — спокойно выслушал его ругань Артем Владимирыч, — ну и пусть меня лишают наследственных частей тела все крысы африканских кораблей. Крысы те далеко, а ты, Колонелло, — рядом. И карта твоя — не есть дорогой и вельми ценный и единственный экземпляр. Вот тебе копия твоей карты… Хорошо сделана? А ведь копию твоей портуланы рисовали не италийские мастера портуланций, а сибирские девки… под свечой…

Копией карты этот хитрющий и опасный князь добил Колонелло. Ученый посланник, передвигая в руках льняное полотно с явно точной копией его тайной карты, вдруг пожалел, что не послушался верного нутряного голоса, когда сей лицедей в ободранном майорском мундире валялся в его ногах и слезами исходил, чтобы Колонелло взял его в поход! А потом вспомнил свирепую рожу ныне убиенного своего повара, ежедневно, но немо, только глазами, вопрошавшего Колонелло: «Не пора ли убить?» В том смысле, что майора ссыльного убить… Надо было!..

— Мне важно, Колонелло, дабы ты со всей искрой души мне сказал правду: со мною ты будешь действовать супротив иезуитских дерзновений на наше добро? Али — против?

— А скажу: против тебя — тогда что?

— А ты бумагу Императрицы видел, Колонелло. Никто мне не помешает сейчас свистнуть Егера и пустить тебя под расстрел полубаталионом моих солдат… Как подлого изменника.

— А сам, выходит, боишься обнажить противу меня свою саблю?

— Обнажить — могу. Биться с тобой не могу, — князь поднялся. — Не ровня ты мне, по статусу крови, Колонелло. А битвы с неравными, сам знаешь, дуэльный кодекс запрещает…

Князь собрался уже вышагнуть за пределы кострового круга, когда услышал сзади тихий, но жесткий голос проигравшего италийского авантюриста:

— Пойду с тобой против иезуитов… Только оплату за то возьму…

Князь обернулся. Посмотрел на сидящего к нему спиной знаменитого европейского авантюриста. Сколь бы ни откровенен сейчас был с ним разговор, полного согласия меж ними не состоялось. А потому не состоялось, что князь не мог достоверно самому себе ответить — почему он обязан идти на Кяхту? Вместо того чтобы, повернув с добычей назад, оказаться в безопасности. Тут верным могло быть одно. Что, давая ему бумагу страшного действия, Императрица Екатерина вполне имела виды на нечто в китайских пределах. И полагала, что князь Гарусов там ей понадобится. С золотом. Так могло быть? Могло… Политика государства — вещь не военная, скользкая. Чтобы в ней не замараться, надобно только четко выполнять инструкции. Что князь Гарусов со всем тщанием и делает. Идет на Кяхту…

Князь шагнул из круга света в тень. И чуть не вдарился лбом в огромный столб, коего раньше не видал. Возле столба переминался инок Олекса.

— Что, князь, таков должен быть знак Российской империи на энтих землях?

Князь изумленно задрал голову. Олекса тут же кресалом запалил факел, поднял его вверх. На двухсаженном столпе, отесанном из толстенной лиственницы, наверху его, расправив аршинные крылья, был прибит двуглавый медный орел.

— Корней Иваныч орла спроворил? — спросил Артем Владимирыч.

— Не то, князь… — как-то стушевался Олекса. — Это я… вез энтого орла из самого Тобольска. Так мне митрополит велел.

— Великие и многие мудрости в уме нашего митрополита, — перекрестился Артем Владимирыч, — дай ему Бог здоровья.

Колонелло с изумлением смотрел на огромный столп с российским кованым орлом на верхушке. Вот те — страна, вот — ее люди! И главное — во всем прав молодой князь — зачем ему, Колонелло, править путь на проклятую Кяхту? Даже с малой частью могильного золота да с частью того, еще не добытого клада, Колонелло мог бы исчезнуть в этой огромной, незнаемой стране… Купил бы себе русский паспорт, завел бы торговлишку, женился… Эх! Кабы не иезуиты! Всю его веселую жизнь перековеркали! Не явится Колонелло в Кяхту, а последует совету князя — идти назад, в Россию, тем подпишет себе приговор смертный, тяжелый… Два года учебы в иезуитских тайных школах — это было не изучение Евангелия… Это было изучение страшных судеб тех, кто иезуитов обманул и задумал скрыться. Да, было, обманывали и скрывались… Тамплиеры например. И где этот орден теперь? Где все его неисчислимые богатства? Ну, богатства, положим, в подвалах Церкви. А люди… люди лижут сковородки у ног Сатаны… Если есть тот Сатана… А как просто и ловко иезуиты провели самую хитрую на земле нацию? Только намекнули Изабелле Испанской, что в ее казне пусто, ибо у иудеев в ее стране — густо, так Изабелла немедля начала воинские операции противу избранного народа, а иезуиты малыми отрядами торговали в богатых кварталах иудеев поддельными бумагами о якобы переходе поклонников Яхве в лоно христианской Церкви. И тут же наводили на покупщиков тех бумаг отряды королевской стражи… Ловкая операция! Так что сыскать в Сибири убежище можно. Жить будет нельзя. Ходить да оглядываться — это не по нраву Колонелло…

На плечо Колонелло легла тяжелая рука. Он резко привстал.

— Сиди, — сказал князь Гарусов, присаживаясь рядом.

Он вынул из кармана оловянную флягу, протянул Колонелло.

— Вино. Твое. Гербергов налил. Пей без сумления…

Колонелло приложился ко фляжке. Князь меж тем продолжал говорить:

— Твою позицию, по размышлению, я принимаю. Пойдем до Кяхты. Атам — война план покажет! Так?

Колонелло глотал вино. Когда вино во фляге кончилось, выдохнул с облегчением:

— Так!

***

С утра принялись всем гамазом мерекать — как тот камень-шар сдвинуть по чертежу Гури. Гуря, невзирая на синяки под глазами и разбитую губу, бегал среди солдат и весело давал указания. В левой поле его армяка туго болтались двести золотых дублонов, все-таки отданных Колонелло после его ночного и тайного разговора с князем.

Солдаты очистили от травы и наносов каменной крошки лоток, прорубленный в гранитной основе скалы. Зацепили ременные охваты за два десятка лошадей, сзади камня выстроились десять самых крепких солдат с толстыми слегами.

— Пошел! — крикнул Артем Владимирович. И тут же, не утерпев, сам подсунулся — плечом подмогнуть камню двигаться. И камень сдвинулся — будто того и ждал — погулять малость! Ему первый толчок был нужен — в правильном направлении, а там и лошади не понадобились. Солдаты со смехом, как копну сенную, покатили камень до предназначенного ему второго круглого ложа. Даже не подняв брызг, огромный гранитный шар плотно улегся в русло второй речки. Вода ударилась об него, потекла было в обход, но тут же нашла рукотворную протоку и побежала туда, где досель покоился камень — в круглое отверстие, уходящее вниз, в гранитную скалу.

— Окружить сие место, ружья держать в готовности! — скомандовал солдатам Артем Владимирыч.

Солдаты неохотно похватали ружья, отошли на полусотню шагов от дыры в скале.

— Кто пойдет вниз от тебя? — спросил у Колонелло Артем Владимирыч.

Колонелло оглянулся. Гурю посылать было нельзя: мало ли что там — в подкаменной глубине. Гербергова бы послать, да тот до того стал немощен — смотреть страшно.

Гербертов, стоя в отдалении, тыкал рукою в Фогтова, стоящего рядом с ним.

— Фогтов пойдет, — наконец ответил Колонелло, — а с твоей стороны — кто?

Артем Владимирыч не успел ответить. Тяжелой, плотной поступью к ним подошел колыван Корней Иваныч.

— Разреши, княже, я пойду. Мало ли что тама? Силенка моя может понадобиться, да и к разным сюмпризам я свычен…

— Решено, — сказал князь. — Разбирайте веревки.

Четыре веревки, по сто саженей каждая, накрепко привязали к деревам, стоящим возле дыры вниз. Кузнец приладил к широкому поясу нож, топор и мешок с десятком факелов. Фогтов проверил заряд у своего пистолета. Сунул в карман кресало и тоже накрепко привязал к поясу мешок с факелами — палками с намотанными на них тряпками, пропитанными древесной смолой.

Корней Иваныч встал перед дырой, перекрестился, надел на руки падерки, ухватил веревку и шагнул в отверстие… Его тут же залило водой…

Через время из дыры донесся его гулкий голос:

— Встал наземь… палю факел! Это, кажись, пещера…

Потом наверх донеслась заковыристая матерность кузнеца.

Артем Владимирыч сложил ладони рупором, поднес к дыре:

— Хватит лаяться! Кричи — что там!

— Тут, княже, черт-те што! Колесо огромное!.. Водочерпальное. Из непонятного металла!

Егер немедля хватанул ближнюю веревку — намерился прыгать в дыру. Артем Владимирыч погрозил ему кулаком. Подтолкнул к дыре Фогтова:

— Пошел!

Фогтов, неуверенно перебирая руками, отплевываясь от потоков падающей вниз воды, скрылся в дыре.

Опять через время крикнул Корней Иваныч:

— Фогтов здеся! Чего нам искать?

Колонелло, в сильном возбуждении оттолкнув от дыры князя, тоже сложил ладошки и крикнул в них:

— Клад ищите, клад! Обормоты!

Тут же подал голос и Фогтов:

— А чего нам его искать, Ваше ученое степенство! Золото здесь… лежит в бадьях, уже приуготовлено к подъему!

Колонелло встал и перекрестился.

Артем Владимирыч, еще до конца не сознавая простоту нахождения клада, крикнул:

— Корней Иваныч! Немедля к тебе солдат опускаю! Сколько надобно, чтобы грузить тяжести?

— Нисколько, Ваше благородие! — донесся снизу голос Корнея Иваныча, — мы здесь сами… А наверху лучше приладьте ворот с прочной вервью да с крепким крюком! Когда все поставите, я далее укажу, как быть!

Воротовое устройство с веревкой было — осталось от курганной возни. Крюк привез Егер, на своем арабце быстро сгонявший к повозкам кузни.

Пока ворот устанавливали, Колонелло все ходил кругами возле дыры под землю. Потом решительно ухватился за веревку:

— Полезу сам!

— Отойдем, — шепнул ему Артем Владимирыч, — чтобы люди не слыхали… — а уже в стороне от людей чуть не заорал: — Ты что? Где видано, чтобы клад, огромный клад, сам шел в руки? Тут дело — не чисто!

— В приметы веришь, что ли? — брезгливо спросил Колонелло. — Так тьфу на эти приметы! Не пускаешь меня — пусти вниз хоть солдат! Четырех, а лучше — с десяток…

— Пущу… если что там, внизу, не заладится. А пока — молчи! Жди!

Когда подошли обратно к дыре, услышали, что орал Корней Иваныч:

— … Крюк пусть будет с привязанным колокольцем! Я тогда услышу, докуда надо его опустить! И крикну. Тот крюк наденется на бадью с золотом, тогда быстро тяните! Поняли?

— Поняли! — крикнул вниз Артем Владимирыч. — А почему тянуть быстро?

— Колесо… Большое колесо я подверну под воду, что льется из дыры… Оно работает от воды. И поднимает на рычагах груз… Не успеете бадью с золотом крюком с рычага снять, она уйдет вниз и опрокинется в озеро! — орал Корней Иваныч.

— Давай! — не выдержав, крикнул в дыру Колонелло.

В земле, под ногами людей, что-то тяжелое заворочалось, заскрипело. Вода, что падала в дыру без звука, вдруг стала звонко бить в нечто железное. Артем Владимирыч испытал ощущение, что стоит на спине огромного, непонятного зверя и зверь тот медленно двигается. Солдаты мелко и часто крестились. Перекрестился и Егер.

— Тяни! — раздался из дыры бешеный голос Корней Иваныча.

Четверо солдат заворочали рычагами ворота. Веревка тяжело пошла вверх. Артем Владимирыч сам кинулся к деревянным ступицам ворота. С другой стороны за ступицы ухватился Колонелло.

Из дыры медленно поднялась бадья… Это даже была не бадья, а поддон, литой из тонкого желтого металла. Поддон имел борта всего в два вершка высотой. Борта его исполнены были со скосом ко дну. Поддон доверху был наполнен тусклыми как бы кубиками желтого цвета, уложенными столь тесно, что даже ноготь не просунуть… Егер первым подскочил к веревке, тянущей невиданный поддон. Но его силы не хватило — оттянуть груз в сторону от дыры.

— Тягай, в гробину мать! — заорал на солдат Егер. Те испуганно подскочили, вдесятером взялись за веревку. Потянули ее в сторону. Поддон заскользил по траве и тяжело осел на землю.

— Опускай крюк! Опускай! — истошно заорал снизу, из-под земли, Корней Иваныч, — быстрее там, чумохи!

Крюк отцепили от дугообразной ручки поддона, но веревка в месте привязки крюка лопнула!

***

Орал из-под земли колыван, солдаты лихорадочно пробовали вязать веревку к крюку. Но было ясно, что под великой тяжестью поддона с золотом веревка перетрется. Тогда Егер подсвистнул своего арабца, ножом отрезал у подбежавшего коня широкую кожаную подпругу. С ней дело пошло. Подпругу привязали за крюк, а вторым концом — за веревку.

Крюк снова пошел вниз.

— Тягай! — почти сразу заорал Корней Иваныч.

Пока солдаты медленно вытягивали тягость наверх, Артем Владимирыч и Колонелло рассмотрели, что подняли в первый раз.

— Латунь, — сказал Колонелло, ощупав желтый металл поддона. — Редкий сплав, черт побери. Он один уже хороших денег стоит…

Князь же попробовал пальцами подцепить квадратную плитку золота. Не получилось. Тогда он вынул кинжал и лезвием кинжала все же поддел плитку… Но это оказалась не плитка и не куб. Золотая четырехгранная пирамидка соскользнула с лезвия кинжала и упала на траву.

Артем Владимирыч изменился лицом.

На каждой грани золотой пирамидки явственно читалось клеймо — треугольник с многолучевым кругом внутри его. И этакую картинку также в детские годы видел князь в книге-раскладушке своего деда. Дед Ульвар тогда говорил:

— Где таковой знак узришь — предмет сей издревле — наш. За него бейся — хоть голыми руками. Бага дара ану!

Колонелло, не замечая состояния князя, поднял пирамидку с травы, взвесил на руке:

— А ведь весу в ней будет — фунтов двадцать, князь…

Не услышав княжьего ответа, Колонелло поднял голову. Князь Артем Владимирыч Тару сов шептал непонятные словеса:

— Бага дара ану… Бага дара ану…

Колонелло усмехнулся причудам русского князя и внимательно рассмотрел способ укладки золотых пирамидок. Нижняя их часть укладывалась острием вверх. Потом в пространство между ними, но уже острием пирамидок вниз — укладывался второй слой золота. Получался как бы сплошной брикет золота, но невероятной тяжести. Для хранения и транспортировки богатства это был лучший способ.

Солдаты меж тем под руководством Егера вытянули на поверхность пятый поддон. Так же тряслась земля, звонко била в глуби горы вода по металлу, но солдаты при виде такого богатства тоже охмурели и суетились, как раки, кипятком обваренные…

Артем Владимирыч взял из рук Колонелло золотую пирамидку, посмотрел на нее тусклыми глазами. Медленно сообщил италийцу:

— Бугрование мы как-нибудь да отмолим… А вот покражу Божьего золота — вряд ли… Бежать надобно отсель, Колонелло… бежать… Понял?

Колонелло, вдруг взъяренный, не нашел сначала, что ответить князю.

— Седьмой поддон тянем! — весело крикнул Егер, с натугой вертя подъемный ворот.

Вытянули и седьмой поддон. Там, внизу, Корней Иваныч и Фогтов что-то притихли.

— Эй, внизу! — заорал в дыру Егер, — чего молчите? Случилось чего?

— Да нет! — вроде как совсем издалека послышался голос Корнея Иваныча, — сейчас… тут малость осмотреться надобно… Отдохните пока…

Колонелло тотчас засуетился. Велел солдатам гнать лошадей с одними предками, чтобы тащить волоком к лагерю латунные поддоны.

Артем Владимирыч просунул голову прямо в дыру — хоть звук какой услышать. Но слышался только ровный гул огромной машины да звон воды, иногда бьющей по металлу.

***

Так прошло уже четверть часа. Пригнали лошадей, начали вязать за передки поддоны. Артем Владимирыч снова сунул голову в дыру, заорал:

— Эй! Добытчики! Отзовись!

Вдруг внизу раздался удар. Как бы огромный камень ударил по огромному котлу. Внизу кто-то, вроде Фогтов, пискляво крикнул. Вслед за грохотом внизу, рядом, в озере, вздыбилась вода. Она вырвалась из-под каменного языка, на котором стояли люди, упала обратно в озеро, образовав водоворот. В том водовороте бил руками и ногами Корней Иваныч. Из-за грохота и треска что он кричал — было не разобрать.

Солдаты побежали прочь с уклона. Артем Владимирыч, замерев, смотрел, как огромный круглый камень, перетолкнутый людьми в другую лунку, катится из нее на свое старое место. Вот он с хрустом смял подъемный ворот, пал в свою старую лунку, покачнулся и замер. Земля тоже успокоилась.

Егер за веревку тянул из воды КорПея Иваныча.

Колонелло, хоть и был тоже напуган, вида не показывал. Он мерно прошелся мимо семи латунных поддонов, наполненных золотыми пирамидками.

— Дар богам, дар богам! — передразнил князя Колонелло. — Здесь будет… здесь будет… Ну да, конечно! По вашему счету, князь, здесь будет около полутора тысяч пудов золота! Весело, так? Согласись же, дорогой князь, из-за каких-то тридцати, миллионов рублей, в серебряном исчислении, твои боги не обеднеют, князь… Ведь — не обеднеют?

Артем Владимирыч кивнул Колонелло, думая о другом.

Князь Гарусов думал: зачем же колывану Корнею Иванычу понадобилось устраивать подземную коловерть с колесом и водой? И как погиб Фогтов? И зачем он погиб?

Глава 34

ТАЙНЫЙ ОТЧЕТ КУЗНЕЦА КОРНЕЯ ИВАНЫЧА КНЯЗЮ ГАРУСОВУ О ПРЕБЫВАНИИ В ГЛУБИНАХ ЗЕМЛИ, ПОДТВЕРЖДЕННЫЙ КРЕСТОЦЕЛОВАНИЕМ

Сели Артем Владимирыч да колыван Корней возле каменного барельета Дагону, куда никто не заглядывал, стали разговор вести.

— Глотнули мы, княже, побольше воздуха да, попрощавшись с белым светом, по вервию тому заскользили с Фогтовым вниз. Что там, внизу, не разобрать, будто преисподняя. Темень жмет со всех сторон. Вода глаза заливает, дышать мешает. Да и дышать-то нечем. Будто в омут кинулись. В водоворот. Да тут еще Фогтов своими сапожищами все руки мне ободрал…

— Тоже, поди, дышать хотелось да побыстрей опуститься, — встрял улыбающийся кузнецу князь.

— Ну да, правильно, — помедлив, согласился кузнец Корней Иваныч. — Вот, чую, все, нету во мне больше воздуха, сейчас руки распущу и ринусь в беспамятстве вниз! И тут, как будто кто мое слово услышал — плотно встаю ногами на твердь. Сначала через кожу сапог не мог разобрать — что сие за твердь? Камень, али древо, али металл какой? На сторону откинулся. Веревку, конечно, не отпустил, дал Фогтову на тую твердь встать. Только он свои сапоги рядом с моими сапогами пристроил — опять неведома беда! Та твердь вниз пошла. Да не просто вниз, а как на карусели — вниз и вбок!

— И тут же вода исчезла, — снова встрял князь, — так?

— Не исчезла вода, — строго поправил князя кузнец, — полилась рядом. Да с грохотом.

***

Артем Владимирыч вспомнил, что тогда, наверху, у отверстия, куда скрылись Корней Иваныч и Фогтов и куда с шумом падал поток воды, они все услышали, будто вода ни с того ни с сего ударила об гулкий металл. Словно в огромное кованое ведро. Всего миг длился этот звук, но Артем Владимирыч перекрестился, супротив его стоящий Полоччио рванул на рубашке верхние пуговицы — у горла. Только Гербертов, сидевший прямо на голом камне, даже не двинулся, а иудей Гуря быстро отошел от дыры в земле.

Самое жуткое пришлось пережить князю, когда веревка, к коей привязаны были добровольные охотники побывать под землей, быстро поползла в дыру.

Корней Иваныч тот факт вспомнил:

— Так и было, да! Поползла веревка! Оказалось, княже, что стоим мы с Фогтовым в огромном ковше из металла, полном воды. По пояс в воде стоим. Да не просто стоим, а несет нас вниз. Давай мы осматриваться…

— Во тьме — ощупываться, — поправил докладчика князь.

— Ну да, ощупываться, — согласился кузнец, — темнота округ нас не разошлась ведь… Ощупываемся, стало быть. Ковш, где мы стояли, был квадратного изделия. Примерно аршин на аршин да по высоте — в аршин. С двух краев сего ковша нащупали мы петли. Через те петли пропущена опять же металлическая штанга в руку толщиной, и идет она вверх. Я тогда уцепился за тую штангу…

— Не врешь, кузнец, про металл во чреве горы? — насупился князь. — Разве то возможно?

— Да, так возможно. Потерпи, княже, сейчас поймешь… Уцепился я за ту штангу правой рукою, залез на край того ковша, а левую руку повел вверх. И оказалось, что это действительно огромный ковш, точнее как бы бадья на коромысле, каковые видел я по молодости лет в Змеиной горе, у Баба Демид. Только у Баба Демид — все сотворено из древа. Самоя бадья, да не одна, а десяток их, бадей-то, крепятся там, в Змеиной горе, на огромное деревянное колесо и водой то колесо, как будто колесо мельничное, двигается. А в бадьях-то в Змеиной горе подымают наверх шлихту, дабы потом спустить ее по ступенчатому корыту, дабы золото за ступеньки-то и зацепилось… Тут я Фогтову и говорю, когда понял устройство, чтобы он, как токмо бадья наша достигнет низа и пойдет вверх, прыгал бы из нее…

Сказал, а сразу и подумал: а куда мы попадем, если прыгнем? И какая высота будет до земли, если, дай Бог, там, под бадьей, земля окажется? А ежели там озеро бездонное и безбрежное? Или болото? Много мыслей у меня в голове простучало. А тут, чую, бадья вверх пошла. Как на исповеди баю — в страхе непонятной погибели даже о Господе не помыслил. А у Фогтова, как оказалось, страха у него нет! За край бадьи перекинулся, на руках повис и мне орет богохульным словом: «Прыгай, бодлива… мать!» Я от его такой скверны тоже за край бадьи перекинулся да руки-то и отпустил…

— И ничего не случилось, — опять помедлив, продолжил Корней Иваныч. — На твердь земную, каменную, и прыгнули! О-о-ох!

— Дальше рассказывай, — отмахнулся от оханья колывана князь, — дальше!

— А вот дальше я даже не знаю, как и говорить… Оказались мы, княже, с Фогтовым в огромной пещере. Почто говорю «пещера» — да потому, что на разных высотах в ней есть, видать, щели, через которые сочится дневной свет. Мало его, но оглядеться и все увидать — можно… Факелы нам, стало быть, не понадобились…

Артем Владимирыч первый раз пожалел, что и сам не полез в страшную водяную яму.

— Увидели мы все колесо разом. Оно огромное, из какого металла исделано, даже сейчас не соображу. На нем навешано бадей таких сорок штук. То я попросил Фогтова счесть, по своей неграмотности. А сам стал механизм исследовать. Приводит его в работу вода, это ясно. Но там, где ось того колеса крепится, есть разные огромные зубчатые колеса. И рычаги разные. Покрутился я возле них довольно. Понял я тогда, что можно одним рычагом колесо остановить, а другим можно быстро закрутить али медленно. И еще всякие разности можно рычагами производить — например, то колесо вообще от водяного упада отвести. Я взял и отвел… Да только некогда мне было далее умствовать с той важной машиной. Фогтов меня диким ором позвал…

Корней Иваныч не суетно, но важно перекрестился.

— А позвал он меня оттого, что прямо у того места, где мы с ним на землю спрыгнули с бадьи и как раз где концевые рычаги того колеса проходили при его верчении, стояли или… как это сказать? Уложены были рядами вот такие, как ты, княже, говоришь, латунные поддоны. Я тогда как поднял в руки одну пирамидку — сразу понял: золото! Да и как удобно лежит! Только и оставалось нам с Фогтовым накинуть дужку того, латунного поддона на рычаг колеса, крикнуть вам и то колесо водой запустить на движение! Золото само к вам в руки и приплывет!

— Поднимется, — поправил колывана князь, соображая, откуда кузнец начнет врать.

— Да, поднимется!

— Так, хорошо. А отчего обрушение получилось, Корней Иваныч? Только ты, вот что… на происки Бога али Сатаны не сваливай то дело. Правду говори!

Корней Иваныч перекрестился, достал из-под рубахи нательный крест, поцеловал:

— Правду, как она есть — так и баю… Вы там, наверху, что-то замешкались. Да и Фогтову возле тех поддонов с золотом вроде как делать было нечего — я и один мог на рычаг колеса накинуть дужку поддона… Шага два подтащить поддон к механизму — на то у меня силы есть…

«Да уж, — подумал Артем Владимирыч, — на то, чтобы шагов пять проволокти по земле поддон, набитый золотыми пирамидками, силы нашлись и у Егера…»

— А Фогтов, как оказалось, начал ходить по коридорам внутри скалы и на двери из металла наткнулся, а возле них — на идолов поганых.

Артем Владимирыч поднял руку. Рассказчик примолк.

— Одного не возьму в толк — отчего ты вокруг да около крутежь устраиваешь? Говоришь «металл», а не «железо», к примеру.

Корней Иваныч покряхтел, покряхтел, опосля того вымолвил:

— Да оттого, княже, что тот металл железом ну никак не назвать! Железо, оно бы исгнило там, ибо влаги боится и рже подвержено! А сей… металл блестит, будто вчера клепан! Я малость металлов все же повидал на своем веку. Могу бронзу от меди али от серебра отличить. А тот металл… он вроде желтый, но никак не злато. Или, скажем, не железо, златом крытое. Да и сколь бы злата потребно было мастерам, чтоб тую махину покрыть! Само колесо, княже, крест кладу, такого нашим мастерам не исделать! У Баба Демида, в Змеиной горе, колесо в пять раз меньше, устроено из дуба и лиственного дерева, токмо прошейни на бадьях под валики — чугунные, да сам главный вал вылит из стали! А здесь все литое… Одна спица того колеса, Бога не побоюсь, величиной вон с ту сосну… по которой Гуря лазил и за то по мордасам получил!

— Выходит, — тихо сказал князь, — что колесо то уходит ниже уровня озера?

— Выходит, так. Там вроде широкой щели пробито и в ней как раз половина того колеса помещается. Это я приметил уже тогда. Когда меня от подъемного дела Фогтов отвлек… Что еще там в щели есть — не знаю. Княже, ты меня прости, но я человек верующий и всякому противобожному страху подвержен… Некогда стало мне поддоны поддевать, когда Фогтов идолов увидел… высотой выше сажени… Стоят оне по обеим сторонам высоченных дверей, тоже из того, желтого, металла… А сами идолы из камня. Камня такого я в горах сибирских не встречал. Словами же их, тех идолов, не описать. Вроде издаля стоят два черных человека. Но вместо лика человеческого — морда звериная. И вроде плащей на них, но из желтого камня плащи и в пятнах… И с лапами, что болтаются…

— Леопарды! — воскликнул Артем Владимирыч громче, чем надо бы. — Подтверждаешь, аль нет, что видел статуй черного человека в накидке из леопардовой шкуры? И морды зверя леопарда лики тех статуй закрывают?

Корней Иваныч виновато вздохнул:

— Оно так, княже, подтвердил бы, кабы видал того зверя — леопарда. Одначе, ежели такой зверь и есть, то в Сибири он не водится. Да и не маска то на человечьем лице, а настоящая голова зверя на человечьих плечах… Выпил бы я сейчас водки, княже, голова гудит…

— Правильно. Леопард, он в Африке водится, — отчего-то развеселился князь. Поднял руку. Тотчас Егер кинул ему прямо в руку оловянную фляжку с водкой. Князь поймал кинутое. Подал Корнею Иванычу. — Дальше-то что было?

— А дальше… — тут колыван сделал добрый глоток водки, выдохнул, — дальше-то прибежал я на зов Фогтова, встали мы у дверей тех, что идолы охраняли, и ждем… Ну, не ждем, конечно, а молимся… Помолились и решили те двери толкнуть. Мабуть — раскроются. Ну, толкнули. Ну, одна половинка двери стала уходить вовнутрь. Забыл доложить, что хоть и каменные были те идолища, но кажный держал в руке по стальному мечу. И ржа той мечи ни капли не тронула. Думаю тотчас себе — нагнусь и под мечом, что отходящую половинку двери перегораживал, на коленях внутрь и проскользну!

— Порог! — опять крикнул князь.

Корней Иваныч глянул на него с удовольствием:

— То и оно, княже, что многому меня в детстве батька учил. А еще больше — дед. Тот все твердил, что порог у жилища — вещь Богова и прикасаться к ней надобно со стережением. А лучше — совсем не касаться. Молнией, можно сказать, мелькнула сия дедова заповедь у меня в башке, но в последний момент. Когда я уже руки чуть было на порог не поставил, но перекинулся я телом, все же порога не задев. И тут же оборачиваюсь — Фогтова предупредить… Иноземец все же нашего древлянского поверья про порог, поди, не знает… Да… А он, черт иноземный, ступает на высокий тот порог, как матрос в кабак — надменно… А у идолища в этой… леопардовой шкуре… меч прямо в каменной руке провернулся, и по тому месту, где Фогтов на порог ступил, лезвие и сверкнуло…

— А не сказку брешешь? — усомнился князь. — Как в руце каменной мог меч вертеться?

Корней Иваныч насупился:

— Эх! Коли бы ты с нами полез, княже, тебе бы до смерти хватило поминать тот день и кажный час в той пещере!

Артем Владимирыч снова отмахнулся рукой от словес жеманных:

— Говори далее!

Корней Иваныч засопел, заговорил тихо:

— А далее — страх Божий. Пополам разрубил идол клятый Фогтова, прямо ровно — от затылка до портков…

— Мог бы хоть одну его половину наверх вынуть, чтобы сие доказать! — досадливо сказал князь, — теперь придется снова лезть в ту нору!

— Я — не полезу! — угрюмо ответил колыван. — Казни, но не полезу. Страху мне в иной раз — не пережить! Ведь я, опосля того, как половинки Фоггова о пол стукнулись и кровь его мне штаны, вот видишь, облила, побежал! Просто побежал… из одной большущей пещеры в другую… третью… пятую. И бег мой шел по костям человечьим. Они пол прямо вроде соломы застилали. Я и креститься грешным делом забыл…

— Откуда же кости? — спросил, чтобы спросить, князь. — Точно — человечьи, а не Зверевы были кости?

— Человечьи кости… крест перед тобой кладу… Такое было, княже, на некоих заводах Баба Демид. Я сразу понял, что я увидел в тех подозерных пещерах… Баба Демид, того ты, поди, не знавал, когда ему царская комиссия ревизией грозила, тоже свои тайные подземные рудники топил. Благо — воды хватало. Топил вместе с работным людом. И я, так было, кости тех работных самолично под Алтайскими горами видал. Нынешний Демид — не в отца пошел. Обращение знает с рабочей скотинкой…

Артем Владимирыч понял, что Корней Иваныч именно с этого места своего рассказа начал густо разбавлять правду вымыслом. Про порог, про каменных идолов с мечами… Такое в любой русской деревне услышишь… Другое дело, что колыван точно описал, что у стражей порога были леопардовые лики и накидки из шкур леопардов. Эти знания — тайна, и не каждому даны… Только в Египте можно такие статуи видеть, да в Египте, поди, колыван и не бывал… А в Библии, ежели Корней Иваныч чел ту Библию, про то, как выглядели стражи нетеру, не описано. Тоже — со страху. Как не описаны и те, кто с огненными мечами стал у ворот Бха-Гон, у ворот Рая, когда оттуда Бог Ану прогнал Адама и Еву… Нетеру там стояли, в леопардовых накидках… С огненными мечами… сурской ковки…

— Ну а спасение к тебе — как пришло? — поинтересовался Артем Владимирыч.

— А просто пришло… Хлынула вдруг вода, да не ручеек какой. А прямо море воды! И меня как понесло… как понесло… Побило о камни, и очутился я под небом нашим… уже в озере, не в пещере… Низкий мой поклон Егеру: кинул мне вервие — самому бы век не выплыть на берег…

— Больше сказать про пещеру нечего? — спросил, приподымаясь, Артем Владимирыч. — Грех Демида, про который ты упомянул, — его грех, да и рассвет вон уже намечается…

Корней Иваныч подниматься вослед князю не стал. Расчетливо допил из фляги, отложил ее в сторону и трезво и четко спросил:

— Как же — сказать нечего? Когда я столь много пещерного золота наверх поднял?!

— От того золота свою порцию поимеешь, — сухо ответил князь. — Может, спать наладимся?

Корней Иваныч неотрывно смотрел в лицо князя, стараясь попасть взглядом прямо в зрак. Глухо произнес:

— Не все еще сказано, княже. Я, поднявшись на поверхность, сказал, что почти все золото вынул наверх. А на самом деле, одну, почитай, песчинку с этой вот горсти, — кузнец зацепил ладонью горсть прибрежного песка, — одну песчинку и явил под очи твои да под очи иноземца клятого… От того богатства, что там сокрыто, — кузнец отшвырнул горсть песка с ладони. — До того, как здесь с тобой идти перешептываться, я с Вещуном парой слов перекинулся…

— Ну и что сей шебутной старик тебе посоветовал? — весело, но криво-весело спросил князь, левым локтем нащупывая рукоять пистоля за обрезом душегрейки.

— Посоветовал тебе не открываться. Мол, тое золото и серебро, да и другое что, о чем я тебе покудова и не баял, принадлежит навечно богам. А не людям. И трогать то богатство дозволения свыше — нет. А тронешь — беда придет. Погибель.

Корней Иваныч замолк, снова уставился в глаза князя.

Взгляд колывана Артем Владимирыч выдержал. Уже догадался он, что дальше последует, посему и держал себя как бы в железах.

— Конечно, старик Вещун — он старой веры, умирающей, стало быть… Есть у нас… — прокашлялся Корней Иваныч, — люди верные… не воры, не тати, а душой свободные люди. Душой. И есть у нас задумка одна… Ты ее поймешь, княже?

— Пойму! — улыбаясь, откликнулся Артем Владимирыч.

— Я ведь там, в пещере, тогда так механизм рычагом заглушил, чтобы он ту дыру, куда мы спускались и откель подымались, бадьей своей заткнул. Но знаю я один способ, как сызнова, но уже — со дна озера попасть в тую пещеру и механизм тот закрутить… И тем доступ к золоту поиметь…

— А потом — что? — все еще улыбаясь, спросил князь.

— А потом… потом соберем мы с тобой ватагу верных людей, как в былое сотворил Стенька Разин… людей, коим царствие сие надоело, коим свобода нужна, купим корабли да уплывем… хоть вон… в Америку…

— А там? В Америках? Землю воевать? Людей резать?

— Пошто воевать? Пошто резать? Купим себе землю от Акиана до Акиана… Назовем ту землю новым русским царством, а тебя на то царство — изберем царем… Как положено — в соборе возгласим. А хошь — так королем?

— Какая разница? — спросил колывана Артем Владимирыч, думая уже про свое.

Корней Иваныч тоже думал про свое, когда следил за правой рукой князя, что полезла по левую подмышку. Под полой своей стеганки левой рукой кузнец ухватился за рукоять короткого, но острого косаря, каким рубят мясо.

Князь же вытащил из проймы платок, высморкался в него, прогундев:

— Простыл я тут, с тобой секретничая. Хоть бы и правда, секрет какой был, а так… сказки… — сунул платок назад, руку вытянул уже с пистолем и с шага расстоянием — саданул с двух стволов прямо в переносицу Корнея Иваныча.

Голова колывана разлетелась, забрызгав кровью и князя.

— Стенька Разин… ишь ты! — пробормотал Артем Владимирыч, вставая и откидывая сапогом сверкнувший в рассветном солнышке косарь. Перешагнул безголовое тело и прямо так, с пистолем в руке, зашагал к лагерю, всполошенному нечаянным выстрелом от озера.

Навстречу князю бежал Егер с десятком солдат. За ними, увидел князь, виновато и грузно бежал инок Олекса. Увидев грозящий именно ему кулак князя, инок Олекса повернул назад. Обрядового моления, понял он, не требовалось.

— Иди там, у озера приберись, — приказал князь Егеру. А солдатам подтвердил то страшное, что они и подумали:

— Колыван наш порешил меня прирезать, забрать царицыны бумаги на мое имя да податься на китайскую сторону… — тут повысил голос, — и всем нам за измену Императрица наша головы одним бы топором срубила! Палач — не плотник! У него топор в работе мало изнашивается, а потому и остер!

Солдаты благоразумно хохотнули дурной шутке и побежали за Егером к теплому, безголовому телу предателя.

Глава 35

— Разве наша орава может незаметно пристроиться на голом месте, — сплюнул Егер, — когда окрест даже люди шастают? Будто сход какой отзвенел! — и зло растер плевок.

Отряд встал на изрезанном в каменные ломти плато меж рек Джида и Селенга, уйдя на три версты в сторону от накатанной купцами чайной дороги к Кяхте.

— Кяхта там, — показал рукой есаул Олейников. Утер бороду, зачем-то подумал. Повернулся влево и той же рукой снова показал: — А там — Байкал, чутка правее — наша станица Заиграево. Родина, значит, наша, семейских казаков. Верст четыреста скакать в сторону Байкала. Близко.

— А сколько же будет ехать до города Кяхта? — в упор спросил есаула Колонелло.

— Селенгу перейти монгольским бродом и будет день пути. Ерунда…

— Так пошли! — выкрикнул ученый посланник молчавшему князю.

Артем Владимирыч вздохнул. Этот орала с каждым днем становился все нетерпеливей. Шлея ему под хвост попала? Или же точно — тут конец пути? Полный конец? Надо бы сейчас вот так тихо притулиться, пару дней посидеть, подумать. Над чем думать — было. Только Егер прав: больно людное и видное здесь место. Вон, в паре верст отсель — опять скачут всадники. Резво скачут. А кто таковы будут? И куда торопятся? И сколько же их в окрестных горах?

— Так пошли! — снова громко встряс воздух Колонелло, — чего нам бояться? Нас же ждут!

Да, действительно, идти надо, думал Артем Владимирыч, хотя ждут не нас. Не русский военный отряд. Тут ученый посланник соврал. Про себя не соврал, конечно. Его-то и ждут, растопырив руки. Чтобы не упустить двадцать восемь возов невиданного богатства… Да вот, Колонелло, не в коня корм!.. Князь злобно тряхнул головой. Проходивший мимо солдатик отскочил и кинулся бегом… Реку Селенгу надо перейти. Больше двигать некуда. А там, за рекой, ежели подняться чутка вверх, на высоты, как сказывал есаул Олейников, есть тихое, затинное место Уч Сак — зимовка пастухов местного контайши. Низина там, а из нее выходят три дороги — сакмы. Не мешок, а если и мешок, то дырявый, выбраться будет легко, ежели приспичит…

— С водой там туго, — говорил есаул Олейников, — зато из-за многости дорог туда мало кто по осени забредает. Защиты для зимовья нет — так и место пустым стоит… И до Кяхты ехать — пять верст. Даже пешком туда, в Кяхту, если приспичит, можно оттапывать по пять раз за день…

— Пошли, — наконец согласился с ученым посланником князь. И тихо шепнул есаулу Олейникову: — Веди на Уч Сак!

Есаул первым вскочил в седло, крикнул что-то своим казакам, по-русски непонятное, и наметом пошел к еле видимой реке.

Обоз зашевелился. Усталые люди вяло поворачивали к югу заморенных коней, вяло скрипели колеса.

Устать было отчего. Три дня, прихватывая когда и ночь, солдаты перешпиливали возы со своим хозяйством. Добытое в кладе Колонелло золото едва выдерживали на торном пути пятьдесят телег. Да то, что было добыто под курганом Нигирек, занимало тридцать повозок. Да пушки, да ружья, да огненный припас — занимали еще сотню повозок. А пропитание, амуниция, артельное имущество? Как весь этот груз ни перекладывай, менее чем двести пятьдесят телег его не увезут.

Артем Владимирыч в который раз глянул на полулист, где его же рукою был произведен расчет денежных трат на экспедицию. И чернело там тощее число — 6201 рубль. Все, что осталось от начала экспедиции. А конца ей не видать… Да еще и неизвестно — какой это будет конец…

***

Император Китая при последнем свидании с папским посланцем, нунцием, узнав от него об аглицких военных кораблях, полных военных людей истинной, католической веры, что вот-вот зайдут в устье Амура, дал слово не претендовать на подкурганные богатства, кои принадлежат Святой Римской Церкви. Но сам от борьбы за те богатства с подлыми, упрямыми русскими уклонился. Нунций стал настаивать, при том нечаянно оскорбив Императора Поднебесной империи.

— Русских, да, мало. — Строго заговорил Нунций. — Но они за полдня битвы собьют с места и порушат китайских воинов! — сказал нунций и тут же замахал руками — Император потянулся к золотому колокольчику!

Звякнет золотой колокольчик — нунций тот обычай страны Син знал, и его немедля на простой телеге отправят из страны!

Перестав махать руками, нунций Валентиций быстро сказал:

— В битве с русскими помогут победить только особые ружья — огненного боя. Те ружья Европейским сообществом католических стран запрещено продавать в Китай… Но жизнь — есть неизбежность битвы. Битвы, например, с теми же глупыми запретами… Ваше Величество…

Нунций Валентиций замолк. Поднес к лицу руку — как бы креститься. А на самом деле — отер липкий пот.

Толмач перевел слова нунция на китайский лад. Император медленно отнес руку от золотого колокольца. Гортанно выкрикнул несколько слов.

— Покажи те ружья, посол. Покажи немедля. — Скучно перевел толмач.

Нунций Валентиций вздохнул и вяло помановал рукой своему служке. Тот тотчас же выскользнул из приемной императорской залы. Вот и этот… служка, когда его спросят иезуитские допросчики, долго ли торговался нунций с царем страны Син насчет поставки ружей, скажет — отдал тотчас… Понятно, служке на родину не вернуться… Однако ничего нет в сем подлунном мире тайного, что не стало бы явным. Надо лишь надеяться, что Император этой варварской страны сам не проболтается насчет ружей огненного боя… Ему тоже сей послух невыгоден — тогда англы, голландцы, да те же русские бить китайцев станут всех подряд. Бить смертно, без разбора… Нунций осторожно выдохнул воздух… Ему еще предстояло подвигнуть Императора Поднебесной на очень щекотливое дело — переписать историю поднебесной империи… Папа Римский, наместник бога на земле, велел сотворить сей подвиг немешкотно. Ружьи — ружьями, а Святому престолу, дабы легитимизировать свое право на бежественную власть, пришлось подложно удревлять историю страны Грекии, страны Италики, да и всей Ромейской империи. Бумаг, свитков и книг из — за сего ретишмента пожжено немеряно и тайно… Ничего не сделаешь — надобно, вельми надобно доказать, будто и Грекия и та же Италика существовали задолго до казненного на древе Сына Богоматери. И не свинопасами были греки и латины, а учеными людьми, искусными во всех инженериях, в письме, в военном деле… Оприч соседних народов, кои вот теперь и должны глядеться, как рабы и свинопасы греков да латинян… Ловко исполнено!

Папский нунций споткнулся о неприметный порог очередной беседки, которую проходил в свите Императора. Споткнулся и тотчас вжал голову в плечи… Ничего… Забыли, видимо, китайцы про зло спотыкания о порог. Не наказывают сего проступка отрубанием головы…

Скоты, ей-Богу! И этим скотам — сочинять как бы ихнюю историю? Да еще аж от Сотворения мира! Смешно… Смешно… Но много и пользительного в этой планте блюстителя папского престола. Есть еще в Европах ученые Людины, что могут поднять на смех фантазею о древних как бы народах свинопасов да пастухов — греках да ромеях… Поднимут смех, а тут им в морду — бумага. Мол, вот доказательство вам, смехотворны, — Китай тоже имел и науку и письмо… и бумагу изобрел даже раньше вас, европейцы! И порох… и… чего там надобно еще за китайцев, собирателей и поедателей крыс и змей, произвести, а?

Додумать папский нунций программу сочинения истории страны Син не доспел — свита вышла во внутренний двор императорской резиденции. Служка нунция успел приготовить к стрельбе два старых, не видом — устройством — фитильных ружья.

Ружья торчали стволами в небо, но рослые охранники Императора тотчас прикрыли владыку Поднебесной своими телами.

Нунций кивнул своему служке. Тот быстро подпалил кресалом фитиль, зажатый в собачке курка. Нажал на курок. Фитиль достал до пороха на полке, и сбоку ружья пыхнуло. Потом громыхнул выстрел. Пуля бесполезно ушла в синеву неба.

Император сузил губы и бешено посмотрел на нунция. Тот понял, но пожал плечами. Тогда Император грозно проревел в сторону охраны. Двое рослых китайцев приволокли на аллею среди цветов старика. Поставили там, в десяти шагах от Императора, и убежали в стороны. За кусты.

— Покажи, как ружье забирает жизнь, — потребовал толмач от нунция.

Нунций Валентиций почуял в голове кружение. Вот уж этого нельзя

делать его руками… Бог провел его, нунция, к великому сану не для того, чтобы его позорно потерять. Император грозно глядел на нунция. Ноздри его широкого носа раздувались.

— Стреляй ты, — чуть повернувшись к своему служке, приказал нунций, — стреляй, я отмолю грех…

Служка покорно навел ствол ружья на старика, притащенного охраной Императора. Спустил курок.

Старика подбросило в воздухе, с его ног слетели тапочки, кровь окрасила кусты с белыми цветами. Он упал на камни вымощенной аллеи кулем — переломленный пополам.

Император медленно прошествовал к убиенному. Потрогал тело длинной, золотом инкрустированной тростью. Выпрямился, повернул лицо к толмачу. Проговорил несколько кратких слов. Тот сухо пересказал отрывистый лай Императора:

— Прошу, посланник моего младшего брата, пойдем в прохлады моего дворца. Там ты напишешь — когда и сколько ружей мне привезут… И что для этого мне надобно сделать с проклятыми урусами, без спроса посетившими мои земли…

***

Вечером нунций Валентиций, выехав в своей повозке за ворота города Байдзын, задышал легко. За ним на лошадях следовало десять человек из личной гвардии Императора. За конниками шли пешим ходом четыреста арбалетчиков из армии Императора. Два года назад английские купцы доставили в Китай, по просьбе католической миссии в Пекине тысячу толедских арбалетов, стреляющих калеными железными стрелами. А с ними и человека — ветерана Столетней войны, умеющего учить арбалетному бою.

Китайцы против арбалетов не спорили — арбалетный бой у них был от Чингисхана, посему иностранного учителя пропустили через притоны нижнего города, где его, пьяного, кто-то зарезал. Китайской армии учитель — не в честь, а вот арбалеты стоили его смерти. Толедская сталь десятикратно прочнее китайской стали, которая давала натяжение тетивы на убой только в двести шагов. Толедские же арбалеты били прицельно и точно на четыреста, а при особом воине крепкой кости, — даже на шестьсот шагов…

Нунций вздохнул, огляделся в повозке и сам стал натягивать толстые шерстяные носки на дряблые ноги. Своего служку он оставил во дворце Императора Поднебесной — требовалось свершить обычай этой варварской страны…

***

Услав человека в красном халате, ну-ни-цы, сразу после подписания бумаг об оружии огненного боя, на северную границу с отрядом арбалетчиков, Император, самолично правя парой лошадей, в легкой повозке проехал по Запретному городу к тайной казарме, где утром стреляли из ружья. Там он призвал к себе служку того смешного красного человека, оставленного в казарме обучать императорских гвардейцев огненному бою. Снова на мощеную площадку перед казармой вынесли два ружья.

Теперь служка красного человека стоял рядом с Императором, а рослые китайцы чистили шомполами стволы ружей, сыпали туда поpox, забивали пыжи, толкали круглые пули, снова забивали пыжи… Император, скосив узкие глаза, заметил, как у служки красного человека опустились уголки губ, когда один из китайцев просыпал порох из мерной медянки мимо дула…

Император рявкнул. Толмач промолчал. Просыпавший порох покорно пошел по аллее, через десять шагов остановился. Опустил голову…

— Мимо стреляй, — быстро шепнул толмач служке, подсунувшись на миг к его уху.

Император жестом предложил служке красного человека выстрелить в провинившегося. Служка охотно подчинился. Подняв тяжелое ружье, он навел ствол на ладонь выше головы стоящего на аллее… Выстрелил. Пуля, было слышно, прошла листвой и ударилась в дерево, скрытое кустарниками.

Император покачал головой. Поманил к себе едва не убитого охранника. Тот подполз к владыке Поднебесной на коленях. Император тронул его за плечо, велел подняться. А служку толкнул, показав рукой на то место, где только что прощался с жизнью большой слуга Императора.

— Иди, иди, — прошелестел сзади служки толмач, — игра такая… Иди быстро.

Служка встал в десяти шагах — перед дулом ружья. В него сейчас целился тот, кого он не пристрелил. А этот скот, Император, накрашенный, как баба, под зонтиком и в позолоченных, но деревянных сандалиях, улыбался. «Я на коленях к нему ползти не стану, — подумал служка из монастыря Святого Павла, что стоит в середине Рима, тайно служащий иезуитам, — я им не скотина, я — слуга Божий! Надо бы крест наложить…»

Круглая пуля снесла ему голову. Китайцы учатся очень быстро и очень тщательно. Особенно — убивать… Император сел в свою повозку. Он убил двух лис. Разом. Перед ужином полюбовался на хорошее оружие, а заодно выполнил секретный пункт договора с красным человеком — ну-ни-цы, который просил не оставлять в живых его слугу, свидетеля сделки, от которой придет в ужас вся Европа. Сделки о тайной поставке в Китай огнестрельного оружия… Что-то еще болтал тот красный монах о тайном удревлении истории Поднебесной Империи, что-то весьма политически заманчивое, да это — потом. Всех дел в стране не переделаешь… Вечность впереди… Вечность — это хорошо!

Императору Поднебесной было хорошо. Хорошо пахли вечером дивные цветы, хорошо пахло из кухни, где жарилась на быстром огне постная молодая свинина. Он поднял палец в сторону писца.

— Запиши, — милым голосом прошелестел Император Китая, — в книгу моих наставлений потомкам… Через сто или двести лет надо сделать так, чтобы религия ка-то-ли-цзы поселилась среди нас. Чтобы был Е-пи-цы-ко-пы… Нет, чтобы у нас был свой Па-па. Важна не религия, а оружие, которое она приносит. Записал? Молодец…

***

Дань-Тин-Линь — джуань-шигуань провинции Куонг-Дао — сквозь тонкий веер рассматривал прибывшего с бумагой от Императора человека.

Человек прибыл со свитой из дворцовых людей Императора, при военном отряде четырех сотен арбалетчиков и назвался варварским именем — Валенисиций. Он чересчур прямо сидел на низкой скамеечке напротив наместника владыки Поднебесной Империи. Лицо имел худое, губы тонкие. Одет варвар был в длинный как бы халат ярко-красного шелка и шелковую, красную же шапочку, покрывавшую лишь макушку головы.

Это был Валентиций, кардинал и особый посланник — нунций — Папы Римского.

Нунций молчал. Сидеть на низкой скамеечке западному человеку непривычно, но надо выдерживать тон и показывать силу.

Отложив веер на низкий столик, стоящий позади него, наместник Дань-Тин-Линь спросил человека в красном халате:

— Здоров ли был Император, когда посол Его святейшества выезжал из Байдзына?

Нунций Валентиций, услышав, как обозвал столицу толстый и тупой на голову «мандарин», усмехнулся. Так китайцы проверяли знание чужеземцами их страны.

— Великий и многомудрый Император Поднебесной Империи, когда я выезжал из Пекина, был весел, здоров и велел передать вам, чтобы вы дословно слушались меня. В своей стране и в странах, окаймленных тремя океанами, я имею большое влияние и власть! В знак того, что Император Срединной империи доверяет мне безусловно, он велел вам, его наместнику, передать вот это…

Нунций поднял с пола сверток, который в приемную залу внес сам, не доверив узкоглазым слугам мандарина. Двумя руками положил сверток на низкий стол, развернул золототканую материю. В сверток была завернута толстая книга, в переплете из кожи. А на книге — джуань-шигуань охнул! — лежал тубус красного индийского дерева в пол-локтя длиной и в ладонь толщиной! На черном окрасе тубуса золотыми иероглифами было прорисовано полное величание Императора.

В таких тубусах, в отдельно высверленных для каждого отделениях, Император Поднебесной держал бойцовых сверчков. Получить их в дар — означало полное доверие Императора, полное его расположение и обожание деяний его награждаемого подданного!

Погладив черный лаковый тубус, джуань-шигуань отложил его на свой край стола и потрогал книгу.

— Это есть Книга Книг — Библия, — поспешно сообщил нунций Валентиций, — сие есть великий дар, посланный к вам Святым отцом всей нашей Церкви…

Джуань-шигуань даже не раскрыл книгу. Постучал по коже длинным ногтем и спросил:

— Очень хорошо. А был ли весел и здоров главный советник Императора, тот, что говорит ему обо всех происшествиях на границах империи?

— Да. Был здоров и весел.

Наместник провинции Куинг-Дао более вопросов не задавал. Крикнул людей и велел проводить гостя в Дом для почетных гостей. И стеречь его сон и покой.

Нунций впервые почуял противление своим планам. Он планировал жить в доме католической миссии! А его отправляли на другую сторону, в самую южную и, по европейским понятиям, в самую грязную и подлую часть города! Об отряде арбалетчиков не было высказано ни слова — где жить, где им кормиться самим и кормить лошадей!

— Меня сопровождает особый военный отряд Императора, — напомнил наместнику нунций Валентиций, — надо обеспечить стоянку им и коням, а также прокорм животных и людей!

Теми словами нунций попал мимо наместника, зато — в себя.

Ибо Дань-Тин-Линь внутренне возликовал, услышав такое! Императорские воины, по закону, попав под руку правителя провинции, становятся ему в подчинение как раз потому, что он кормит и поит их и их скотину! И ими командует.

— Отряд Великого Сына Неба, нашего достойнейшего бессмертия Императора, лишь сопроводил тебя, красный человек. Ты его не разместил, не накормил. Это сделал я! Посему отрядом отныне командую тоже — я! Иди, тебя мои слуги проводят!

Папский нунций, шевеля посеревшими губами, пошел к выходу, задирая сапогами со шпорами легкие циновки. Такого унижения ему еще не доставалось.

Наместник провинции Куонг-Дао, по удалении с глаз человека в красном, столкнул толстую книгу на пол. Осторожно взял золоченый тубус, поистине императорский подарок, и поднес его к правому уху. В тубусе молчало, но наместник счастливо сузил глаза — в таком футляре золотом бренчи — ни звука не услышишь!

Джуань-шигуань осторожно смял печати Императора на верхней крышке тубуса, сдвинул крышку. Там под крышкой были видны семь отверстий — семь домов, в которых помещались сверчки. Наместник осторожно потряс тубус. Сверчки молчали!

Еще не желая верить тому, что произошло в его судьбе, наместник махом опрокинул тубус. На красное дерево стола высыпались семь бойцовых сверчков… Мертвых!

Так императоры Китая издревле и лично предупреждали своих высших чиновников о неполной их занятости государственными делами.

Глава 36

Князю Артему, когда отряд встал табориться в низине Уч Сак, привезли русского купца. Из того обоза, что еще с утра выстраивался на движение у монгольского брода через Селенгу. Молодой, сильный мужик с удовольствием поел пшенной каши из давленого ячменя с желтым салом, самолично заварил в котле цибик своего чая, того чая попил сам и угостил князя.

Купец Аникей торопился — выход его обоза в триста возов на древний путь до Байкала был назначен старшим обозным при восходе солнца.

Он без понуканий нарисовал план города Кяхта, особо рассказав про назначение «Дома приятных бесед», что стоял ровно посередине Кяхты. Как бы на граничной черте. И сам дом делился пополам, и стол, что служил для чайных проб и подписания бумаг, тоже стоял ровно посередине и делился пополам.

— Нарушение сей граничной черты карается, — говорил купец Аникей, — опять же, скажем, захочу я от России отойти в другие земли, мне надо просто шагнуть на китайскую половину и о том заявить. Наших купцов охраняет малый казачий отряд в десять человек. У китайцев, конечно — сотни воев. Мы охраняемся картинно, а они — всурьез. Своих сторожей мы, конечно, содержим. Ведь там, на нашей половине, — уйма складов да жилые казармы. Для нашего брата — купца.

— А вот ежели мне потребно станет войти туда своим отрядом? Это как? — спросил Артем Владимирыч.

— Никак, княже, — не задумавшись, ответствовал купец Аникей, — не войти тебе мирно. Там на воротах Кяхты стоят, конечно, наши пристава, да токмо их шесть человек, без сабель, по-китайски — с бамбуковыми дубинками. А что случись — тут как тут прибегают узкоглазые… — купец задержал воздух…

— Прибегают узкоглазые, ну и?.. — спокойно принял прозвище китайцам Артем Владимирыч.

— Сотня али две. С копьями, саблями. Откуда берутся? Но много.

— А пойду один или, положим, пойдем пять человек. При оружии? Пустят?

— При оружии никак не пустят. Опять тучей набегут и в яму сунут. На их стороне, говорят, ямная тюрьма есть. Пока кто не выкупит, али не спишутся с нашей Императрицей да с ихним Императором — не вылезть из той ямины… А на это годы уйдут. Помрешь…

Князь отвлекся, стал чего-то думать. Купец глотнул холодного уже чая, глянул на темнеющее небо.

— Слышал я про твой поход, княже, — без затравки стал тогда говорить купец Аникей, — и бают много. Чего — правда, чего — лжа, не скажу, ибо не ведаю. Бают, одначе, что ты врагов тысячами жгешь на кострах, наемных степных воев покупаешь за огромные, несчитаные деньги. И что пришел сюда по приказу Папы Римского. Его, мол, однова и слушаешься, а Императрицу нашу в обман ввел…

Купец тоже замолчал. Виновато опустил голову.

Князь издал легкий смешок.

Егер, сидевший позади князя, не выдержал, ругнулся.

Колонелло, пока еще ученый посланник, что присел на кошму рядом с купцом, даже не шевельнулся.

— Пошли, — сказал купцу князь, подымаясь, — пошли. Провожу.

У коня купца князь остановился. Конь жевал из торбы китайский горох — чечевицу. Видать, купец имел состояние, чтобы коня кормить человечьей пищей.

— Грамотен? — спросил князь.

Купец Аникей отцепил торбу, нагнулся — снять ременные путы с передних ног коня.

— Грамотен, — ответил тихо.

Князь тогда достал из-за подклада душегрейки половину листа с подписью Императрицы и огромной печатью из красного золота.

— Чти вслух.

Купец, увидевши подпись Императрицы, а более того — золотую восьмиконечную звезду, часто заморгал. Прочел: «Повелеваю» и тут же сунул бумагу князю. Просипел, теряя от непонятного страха голос:

— Верю, что лгут на тебя, княже. Но от себя, от всего купецкого сословья, милостью Бога прошу, Кяхту не трожь, не бей, не жги. При начале переговоров… подсказчиков не слушай… при начале переговоров суй им, китаезам, сразу под нос эту… бумагу. Той звезды, верь мне, они боятся пуще своего дракона… У них… — тут купец подсунулся к уху князя, совсем зашептал, — у них крепкое поверье есть, что мы, русские, здесь уже были… Чудно, да? Но они здесь до ужаса боятся одного места… называется то место не по-ихнему — Бор Нор. Мол, в древности русские соорудили такое неприступное место… Хошь — верь, а хошь и не верь…

— А ты, Аникей, веришь? — спросил Артем Владимирыч.

— Потолкаешься здесь, среди узкоглазых, поверишь даже в то, что наш дурак Иванушка и правда — со щукой говорил, на печи ездил… Я опять к тому, князь, что, ежели ты за душами папских челядинцев пришел, — их, паскудных, забери. А Кяхту, Богом прошу — не жги, а? Мы от китаез все же кормимся!

Князь аккуратно сложил Императрицыну бумагу, сунул обрат в потайный карман:

— Не буду того, что говоришь про Кяхту. Скажи мне только — еще наши обозы будут сюда идти?

Купец никак не мог попасть сапогом в стремя:

— Один наш обоз уже стоит у ворот Кяхты. Завтра, поди, начнут говорить, торг вести, через день станут набирать товар. Еще через день — выйдут. А тебе про то знать — зачем, княже?

— Езжай себе с Богом, — князь хлопнул лошадь купца по крупу.

Та покорно зашагала.

— Молчи там, у себя, где был да что говорил… — вослед купцу крикнул Артем Владимирыч.

— Молчу, молчу, — донеслось из серой темени.

Артем Владимирыч теперь в одиночестве сидел у костра. Думал. Кто было подсовывался, тех отгонял от огня Егер, за кругом огня нарочно подсверкивавший кистенем.

Лезвием сабли князь бездумно подсекал пожухлые уже редкие травинки. Дело, что ранее казалось простым и даже разухабистым, обернулось уже одной крупной бойней и предчувствием второй — смертной бойни. Ежели бы не решкрипт Императрицы… В коем она просила идти за подлым Колонелло до последнего его пристанища. Ежели бы не решкрипт Императрицы! Князь Артем уже бы повернул коней мордами на север — к Байкалу. Но, видать, Императрица имела на Колонелло виды огромные и масштабов государственных. Значит — идти… и помирать… Нет, идти и не помереть сдуру… От разума, однако, не помирают.

Что-то звякнуло. Князь приподнялся на локте, подсунулся ближе к огню, пошарил в траве. Вот оно что! В руке князя заблестел зубчатый обломок колесика от его шпоры. Вот те — поход! Уже и шпоры ломаются! Старик Вещун что-то говорил насчет приметы про поломку военной амуниции… Что-то не смешное, но и не грозное… Так, байки… А что еще? Что-то там старик говорил про то, что мы, мол, русские, здесь уже были… Рисунки якобы древние показывал. И про Бор Нор твердил, что купец поминал… Некогда тогда было князю вникать… Теперь вот — щербинка на душе, что не вник. А вдруг бы помогло бормотание старика? Сейчас вот, в положении — кругом опасном. И не надобно бы ноне носить щербинку на душе… А что бы надобно?

Не таясь, во весь рост подходил к костру Левка Трифонов. Егер завертел кистенем. Левка отмахнулся, смело подсел к огню.

— Думку катаешь в голове, княже? — спросил Левка. Ответа не дождался, продолжил: — Не ты один тем делом занят. Солдаты вон, не спят, шепотками балуют… Егер, ты бы вместо самоличного караула князя, пошел бы да солдат и унял… Им, паря, тревожно, да и, полагаю, страшно нонче… Иди, иди, уйми солдат… Я твоего барина постерегу.

Левка вынул из-за пазухи пистоль. Егер напружинился — прыгать.

Артем Владимирыч на то его движение горько увел на сторону губы. Матюгнувшись про себя, Егер исчез в темноте. Через мгновение среди тлеющих солдатских костров раздалась его безбожная матерность. Какой князь от своего ближнего еще и слыхом не слыхивал.

— В Сибири еще не так богохулить научишься, — подвыпучив глаза, весело сказал Левка Трифонов. — Имею я к тебе, князь, одну мыслишку насчет боя наших орудий. Тут, понимаешь, в чем радость-то? В том, что имаем мы при обозе три огромные бочки с топленым коровьим маслом. Оно так пересолено, что солдаты его клянут, но едят… по чутка. Куда денешься. А вот я, будучи в артиллерии, при Императрице Елизавете Петровне, чтобы она век земляных червей ела! — то бишь, до того, как меня на каторгу упекли… будучи в Курляндии на квартирах… Князь махом сел. Махнул садиться и Левке.

— Говори! — разрешил князь.

***

СКАЗ АРТИЛЛЕРИЙСКИХ ДЕЛ МАСТЕРА, ФЕЙЕРВЕРКЕРА ЛЕВКИ ТРИФОНОВА, ПРО ТАЙНУЮ МАСТЬ НЕМЕЦКИХ ПУШЕЧНЫХ СНАРЯДОВ

— Я, Ваше сиятельство, будучи поверстан в артиллерию из посада Великого Устюга, отслужил порядком пять годков. Пока полк наш не поставили на зимние квартиры в Курляндии. Там я завел дружбу с пушкарем герцога Ганноверского — Карлом. Пили, гуляли… А потому, когда Карла, друга мово, погнали на тайный остров — пробовать в огненном бое новые пушечные припасы, друга бросить не мог. Пришиб одного голштинского гвардейца, переоделся в его форму и натурально попал вместе со всеми немцами на тайный остров, где немчура училась обращению с новыми снарядами пушечного боя… Не перебивай меня, княже. Сам скажу, время у нас мало… То были пушки-то обычные, заряд обычен, — а вот ядро! Ядро, княже, было как бы распиленное! На части распиленное и снова в кузне слегка прихваченное в цельный мячик. При выстреле то ядро целым летело из дула пушки, но коли встретит на пути дерево али манекен… подлые немчуры манекен тот рядили в русский мундир! — да, так вот, встретит то ядро манекен — и разлетается на куски! То было бы, конечно, для воинского дела крепко потребно, кабы не одна заминка — половина ядер рассыпалась еще в пушечном дуле. И те ядра пушки портили… для нового их переливу… Я все сие паскудство, для русского солдата предназначенное, подсмотрел, да еще кое-чего совсем уж злое — приметил. Ученый механик, тот, что затеял возню с распиленными ядрами, тот еще напридумал вовнутрь распиленного ядра вставлять пороховой заряд…

Князь тут не выдержал:

— Получилось?

— Никак нет, Ваше сиятельство! Не получилось… на тот раз, что я своими глазами видел! Когда закатили то, начиненное порохом ядро в пушечное дуло, утолокали, как след, то все полегли наземь, а механик сам решил выстрел сотворить… И сотворил… жену свою вдовою… Пушка поднапряглась да как ахнула!.. Ну, кто лежал — тех пронесло в мизинце от смерти. А кто поодаль стоял — тех — в калеки… Сразу шумство на поляне, рейтары появились… они то меня и высмотрели — больно морда у меня на немецкую не схожа… Кинули в подземную тюрьму — повесить было принарядились, да меня наш полковник спас… Что да как — теперя не расскажешь… Но полковника того внезапно Императрица Елизавета Петровна послала в генералы, а меня при нем не оставила… Так я сам за полковником побег в Астрахань… Суворов тому полковнику фамилия. Побег, да не догнал… Быстрый больно… А меня вот в Сибирь за дезертирские как бы подвиги…

Князь промолчал. Тогда Левка Трифонов собрался с духом и выпалил:

— А то я к тому баял, что ежели бы нам собрать заранее камней, в полкулака да подзавернуть их в тряпье… А тряпье — смазать этим злым от соли маслом. И класть тот самодельный снаряд — затолакивать, но не в натяг, поверх уже забитого ядра… Как считаешь, княже? Можно?

— И после двадцати выстрелов — будет у тебя не пушка, а свисток… — тихо ответил князь. Потом внезапно заорал так, что стая корсаков, крадущаяся на запахи табора, порскнула за сопку: — Сточишь, подлец, дула пушек! Камнями своими дурацкими — сточишь! Или хуже того — порвешь, к ядрене матери, дула пушек! Ведь — порвешь?

— А вот порвать — хрен порву, — вдруг зло отозвался Левка Трифонов, не глядя на прибежавшего на крик Егера, — зарядов всего осталось по тридцать выстрелов… на ствол! А потом — что? Что потом?.. А так, глядишь, побольше этой нечисти положим… Пусть хоть памятью своей русских боятся!

— Егер, — отчего-то весело подфыркивая, вдруг спросил князь Гарусов, — поди, и на меня должна быть в отрядной кухмистерской порция табака… Хоть я того зелья и не приемлю, но быть моя порция — должна?

— А то как же! — обрадовался Егер. — Раскурить тебе, барин, первую трубочку? Я раскурю!

— Левке Трифонову — мой порцион! — рыкнул Артем Владимирыч, — весь порцион, без остатку! Другой награды пока не имеется…

— Так я побегу, княже? — воссиял Левка Трифонов. — У меня и камни уже подсобраны, да я и шаболья уже у народа подвыпросил…

— Беги, — ответил Артем Владимирыч, — только испытания твоему каменному отстрелу, опричь боя, у нас уже не будет. Понял?

***

С утра, ранехонько — солнце только что край земли покинуло, — засобирались с визитом в Кяхту. Ехать к городу, на переговоры, нарядились, кроме Колонелло, еще и Гербергов и Гуря. Про Гурю, что тот есть последний — третий — надсмотрщик за ученым посланником от иезуитов, Колонелло князю все же не поверил. Князь напоминать не стал. Но в последний момент отослал Егера готовить оборону на сопках Ук-Сок, а вместо него позвал Вещуна.

Егер поумничал, покидал матерностей в сторону китайцев, но, увидевши отчего-то печальные глаза князя, вздыбился и начал орать, как они, русские, здесь устроят баню, в которой китаезы крепко умоются!

Вещун ушел одеваться для посольства и вернулся быстро. На нем, как и на князе, была одета красная рубаха до колен, подобранная тонким выдубленным ремнем. На рубаху брошена душегрейка, белой бараньей шерстью наружу.

В овчинных душегреях было жарко, а без них никак — под свою овчинку Артем Владимирыч упрятал один двуствольный пистоль, а Вещун — свой плоский, но страшный в деле стилет на тонкой цепи. Артем Владимирыч еще подумал — зачем, а от далеких ворот уже закричали. Надо ехать.

***

К воротам торговой фактории Кяхты подъехали, когда пристава уже пускали купеческий народ внутрь, за ограду. Купцы не гомонились, как на русских базарах. А молчком совали приставам серебро. И быстро проходили.

Увидев явно русские рожи, да при них — рожи иностранные, да не при купеческих повадках, старший русский пристав что-то пробормотал по-китайски высокому старику китайцу, сидевшему на возвышении при воротах.

Китаец громко крикнул в пространство. Тотчас к воротам торга сбежались двадцать китайских лучников и двадцать же копейщиков.

— Чьих будете? — строго спросил русский пристав князя, ставшего у ворот первым.

— В рожу хочешь? — равнодушно спросил Артем Владимирыч, закатывая правый рукав красной рубахи, — сейчас получишь… Людей российской Императрицы не узнаешь, сволочь?

Пристав открыл было рот, но князь уже пустил ему в рожу кулак. Пристав полетел на циновки, устилающие площадь за воротами Кяхты.

Китайские воины подняли луки, копья. Не обращая на них внимания, Артем Владимирыч, чутка отодвинув Вещуна, подсунувшегося вперед, проорал высокому китайцу:

— Князь Гарусов, особый посланник российской Императрицы, войти желает! Убери солдат, иначе — бойня будет!

Длинный китаец, на удивление, слова князя понял. Крикнул приказ. Китайские воины отбежали на сорок шагов от ворот, уперлись спинами в «Дом приятных бесед».

Русский купец, что стоял за княжеским посольством, зашептал в спину князя:

— Нельзя так, посол… или кто ты есть… Падай, дурак, на колени…

Князь обернулся, отодвинул с пути Колонелло, уперся глазами в говорящего. Это был молодой бойкий купчина в поддевке московского кроя.

— Руку даю, что мне — можно, — сквозь зубы процедил князь, — а за слова свои подлые — свою руку даешь? Что мне — обязательно надо падать здесь — на колени? Отдашь за эти слова свою руку, сволочь?

Купец отмахнулся, крикнул назад, своим:

— Дураков пошлют за шесть тысяч верст, а мы потом за них отдувайся!

Длинный китаец внимательно вслушивался в свару русских.

Вещун, огладив длинную бороду, обдуманным движением достал нож и полоснул им по руке купчины. Рука отпала, как отпиленная. Купец еще не успел удивиться, кругом уже страшно заорали, а купец все еще любовался обрубком, краснеющим на глазах. Потом упал мордой в пыль.

Гербергов всхлипнул дрожащим голосом:

— Своего-то за что, Ваше сиятельство?

— Своих бьешь — чужие боятся! — ответил за князя Вещун и пошел грудью на русских приставов. Те, побросав палки, отскочили от ворот.

Артем Владимирыч повернулся, нашел глазами высокого китайца, подтолкнул Колонелло и пошел прямо к «Дому приятных бесед». За ним шагнул Вещун, потом Гуря и опосля — Гербергов.

Когда поравнялись с высоким китайцем, Артем Владимирыч зло глянул тому в глаза и рявкнул:

— Католиков сюда подай, тварь узкоглазая! Католиков!

Со стороны китайской части города бежали, путаясь в длинных рясах, миссионеры Папы Римского. За ними, не убыстряя шага, шел нунций Валентиций в ярко-красном одеянии.

Колонелло сказал князю одними губами:

— А вот эта сволочь, та еще сволочь. Мой учитель… в иезуитском деле… Валентиций. Запредельный политик. Мать родную поджарит и съест. Даже посреди поля пшеницы… Его — бойся.

Китайские солдаты начали сдваивать строй и отходить на углы большого «Дома приятных бесед», открывая дорогу к крыльцу. Папский нунций Валентиций, видя, что сейчас на крыльцо взойдут поперед его, побежал, потеряв сандалию.

Артем Владимирыч хмыкнул и остановился. Нунций Валентиций поспешно снял и вторую сандалию, обе сунул в карман красного одеяния и взбежал на крыльцо. Первым толкнул двери. Сказал задушенным голосом:

— Входите, ради Господа нашего Иисуса Христа!

И сам вошел в Дом первым.

Князь замешкался, соображая, кого пропустить первым.

И тут первым за нунцием в двери проследовал Гуря!

Глава 37

Переговаривались в «Доме приятных бесед» так. Посреди большой комнаты стоял длинный стол тяжелой работы из лиственного дерева.

По одну сторону стола сели представители католической миссии, по другую — русские с иноземцем Колонелло.

За китайской стороной была дверь, что вела в придельную комнату. Возле той двери, на пару шагов от нее, стояла ширма, разрисованная драконами. За ширмой, тонко услыхал князь, сипло дышал некто грузный и потный.

Нунций Валентиций сразу же выложил на стол главный свой лист — подписанную Папой Римским бумагу. В коей бумаге поход Джузеппе Полоччио через Сибирь, да его подготовка к этому трудному делу, да его же миссионерское служение в сибирских пределах во славу Девы Марии и всей католической Церкви, в той бумаге оценивалось в триста тысяч золотых дублонов. Как бы уже потраченных католической Церковью…

— Кои упомянутые расходы, — сказал нунций Валентиций, — Джузеппе Полоччио либо вам, князь, как злостному запретителю совершения тех миссионерских действий, предстоит оплатить немедля в золотом либо в серебряном исчислении…

Артем Владимирыч глянул на серое лицо Колонелло и кивнул ему с ободрением. Колонелло сел ровнее.

— Далее, — продолжал, ободренный кивком князя нунций, — ведя агрессивный поход по землям, вам не принадлежащим, вы убили пять сотен мужчин из земель, по праву колонии принадлежащих Императору Поднебесной империи. За это вышеуказанный Император велел взять с вас шерть — дань, в особом, тройном, размере… Пятьдесят тысяч дублонов…

И опять князь кивнул, соображая, впрочем, — ну какого лешего сюда приперся Колонелло? Драпать бы отсюда, сверкая пятками, да на Байкал… Что он, ученый посланник, припас в уме? Кого сейчас завалит? Князя или этого… дурака в красном?

Князь углом глаза, скошенным вправо, снова посмотрел на Колонелло. Тот сидел прямо, лицом порозовел. Наливался, видать, бешенством. За ним сидел весь сморщенный Гербертов, за Гёрберговым должен был сидеть Гуря… Гури — не было за столом!

А за стенами рубленного в шесть стен дома уверенно топали солдаты. Слышались лающие команды… За ширмой с драконами явственно скрипнуло сидение под грузным телом…

— Засим, — торжественно сообщил нунций Валентиций, доставая третью бумагу, — по законам города Венедия, присутствующий здесь Джузеппе Полоччио стал совершенно недавно известен высшим иерархам Церкви нашей как авантюрист и злейший преступник, нанесший огромные убытки не только святому престолу и всей Италийской республике, но и государствам Франции, Испании, а также — их колониям…

«Вот оно, — решил князь, — вот оно чем сейчас зацепят и меня, и Колонелло!»

— Урон от проделок сего преступника оценивается в сто сорок тысяч золотых дублонов! — поднял голос до торжествующего взвизга нунций Валентиций. — Кои дублоны надобно немедля стребовать с презренного Колонелло, обманом ввергшего в злую, бесовскую инфамитию святую Церковь…

— Врет, — спокойно сказал князю Колонелло. — Раз в сорок увеличил мои прегрешения на поприще интриг денежного свойства.

— Хоть в сто сорок раз, — так же спокойно ответил князь, — да ведь дело не в деньгах, а в способе выйти отсюда. Живыми.

— Таким образом, — подвел итог переговорам нунций Валентиций, — общий счет деньгам, кои вы, осквернители могил, должны немедля внести в казну католической миссии, ведущей служение на землях великой Поднебесной империи, составит…

Сзади нунция, из дверей китайской переговорной половины появился Гуря со свитком бумаг в руке.

— Составит, — подтвердил Гуря, — четыреста девяносто тысяч золотых дублонов! Бумаги, подтверждающие, что в русском обозе, без соизволения Императора Поднебесной империи, пришедшем на его земли, таковая сумма денег есть, — вот они!

Гуря аккуратно положил перед нунцием Валентицием свитки бумаг, заполненных его писарским почерком.

Князя затрясло. Он было рванулся — вскочить.

Его удержала жилистая рука Вещуна.

— Ваша первая бумага, — твердо сказал Вещун, — что дана предстоятелем престола Святого Петра в граде Рим, на предмет миссионерской деятельности на землях нашей империи, не подтверждается бумагой от нашей Императрицы Екатерины Великой, каковая бы разрешала ученому посланнику Джузеппе Полоччио вести миссионерскую деятельность на землях Императорского Величества! Таким образом, траты святого престола католиков, объявленные здесь в сумме триста тысяч дублонов и направленные якобы на миссионерскую деятельность и вербовку прозелитов, — сущая чепуха и обман!

Нунций Валентиций судорожно сжал клочок бумаги.

«Нет, — решил для себя князь, живыми нас отсюда не выпустят. Нет им в этом резону…»

Тут Вещун встал, продолжал говорить стоя:

— Однако есть бумага от нашей Императрицы, данная Ее Величеством ученому Падуанского университета Джузеппе Полоччио… — предъявите бумагу, Ваше ученое степенство! — Каковая бумага, на двугодичный срок дает право Джузеппе Полоччио вести ученые изыскания в пределах Российской империи!

Колонелло, несколько задумчивый, вынул из-за пазухи сверток бумаг, нашел нужную, подвинул по столу к нунцию.

— Далее, — стал продолжать Вещун…

— Уважаемый! — прервал Вещуна нунций Валентиций, переглянувшись — уловил князь — с Гурей, — от чьего имени ты говоришь слова, высокие и громкие? Кем ты уполномочен быть в вашем посольстве?

Вещун надменно колыхнул длинной бородой. И сам достал бумагу, протянул нунцию:

— Я есть личный духовный наставник нашей русской Императрицы, Екатерины Великой! И ея тайные мысли, с ея соизволения, докладываю вам… Дай Бог ей премного светлых дней жизни…

И перекрестился!

Князь видел, что Вещун перекрестился двумя перстами, но присутствующие следили, как нунций Валентиций передает бумагу Гуре, как тот внимательно чтет ее и возвращает нунцию.

— Мне подай сию бумагу, отрок, приставленный к ногам моего князя! — вдруг густым голосом потребовал Вещун. Нунций увидел, как Гуря, побелев ликом, кивнул, и тогда бумагу передвинул Вещуну.

— Далее, — продолжил Вещун, — здесь прозвучали бессудебные и бездоказательные утверждения, что вышеупомянутый Джузеппе Полоччио есть прохиндей и вор… в Европах. Поскольку в этом качестве у нас, в России, он не отмечен, а Императрица наша допустила Джузеппе Полоччио исследовать наши земли, то сие утверждение считаю облыжным. И на данный момент — не имеющим сущего отношения к делу, по которому мы здесь собрались… с нашего соизъявления…

Нунций Валентиций что-то шепнул Гуре, и тот снова скрылся в китайском приделе, предварительно зайдя за ширму с драконами.

Колонелло наклонился к плечу князя:

— Гуря сейчас приведет русского консула… по-вашему — дьяка. Который как бы здесь вместо посла… Что делать?

— Увидим, — ответил князь. — Карту, настоящую карту — готовь… не забыл?

— Понял, — шепнул Колонелло и зашарил в своих многочисленных карманах.

— На третье ваше заявление, господарь папский посланник Валентиций, — продолжал Вещун тем же густым басом, отринув елейную тонкость в голосе, — насчет того, что русский отряд вороватил в чужих землях, так того быть не может, ибо те земли еще до Великого потопа

принадлежали сурам — русам… и сейчас принадлежат нам! В доказательство сего утверждения прошу ученого посланника передать противной стороне карту…

Изумленный нунций увидел, что подлый Колонелло с ухмылкой двигает к нему карту. Кою ему с великими трудностями иезуиты доставили еще в Тобольск!

— На сей карте, — снова загудел Вещун, — границы наших владений отмечены явным знаком осьмиконечной звезды, коя есть полный и верный знак нашего владения всей землей этого подлунного мира. И сия карта утверждает границы тех земель, что мы в древние и справедливые времена передали во владение других народов. Ваша марка… китайские владения отстоят от города Кяхта внутрь на три тысячи ли…

За ширмой шумно выдохнулось подлое китайское слово.

В зал вбежал толстый, одышливый русский, одетый в китайский халат и красную шапочку. Мимо него проскользнул Гуря — под правую руку нунция Валентиция.

— Кто здесь порочит честь и великое достоинство Императора страны Китай? — с ходу засипел русский дьяк.

— Я, — ответил князь Гарусов и поднялся со скамьи, легко перешагнул ее и оказался лицом к лицу с потным, пахнувшим дурацким звонким запахом цветов русским.

— А велю тебя немедля, со товарищи, вбить в земляную яму! — засипешил дьяк. Но тут узрел махание рук Гербергова.

— Александр Александрович! — заорал уже в голос дьяк. — Так это ты привел сюда посольство без указу?

Сделав больное лицо, Гербертов представил князю орущего русского в китайском халате:

— Самсонов, дворянский сын, посольской коллегии стряпчий. Вроде консула при купцах Кяхты…

При тех словах князь легко отодвинул орущего. Так, что он вбился в ширму и снес ее, обнажив толстого китайца, не желавшего себя обнаруживать. Китаец, не успев подняться на ноги, уже прикрыл свой лик широким веером.

Поставив ногу на скамью, князь обдуманно медленно вынул из-за пазухи кожаную кису с благословением Императрицы, пробитое шнурком с осьмиконечной звездой красного золота.

— Чти, нунций! — строго сказал князь. — Подтверждение моих полномочий! Руками не трожь!

К нунцию снова подсунулся Гуря, быстро прочел на латыни приказные слова русской Императрицы. Потом прочел по-русски, вслух.

Русский дьяк съехал по стенке на пол.

— Таким образом, — подвел переговорную беседу князь, — все сказанное личным духовником нашей Императрицы — есть правда и обратному утверждению не подлежит! Границы земель наших, что утверждены знаком восьмиконечной звезды и на вашей тайной карте, подтверждает сия печать государства Российского, тоже выполненная осьмиконечной звездой, цветом красного золота — цветом крови. То бишь — сии границы, говорит сия печать, утверждены кровию. И, ежели таковое утверждение требуется вам еще раз! — тут Артем Владимирыч ткнул пальцем в жирного китайца с веером, не зная того, что это есть наместник Императора, — то мы таковое утверждение готовы предоставить хоть сейчас! Засим — мы уходим!

Гербергов застонал и закрыл глаза рукою. Гуря зашарил взглядом по окнам Дома.

— Стойте, стойте! — вскочил со скамьи нунций. — Переговоры еще не окончены! И, чтобы их продолжить, отдайте нам своих людей в заложники!

— Кутак вам в бардыню! — Не согласился князь. — Это — мои люди, и в подлом качестве им не бывать!

Лик нунция залило больной краснотой.

— Тогда — не един не выйдет из этой комнаты без моего повеления! — проорал он. — Двести воинов Императора сторожат этот Дом. Вы — умрете!

— Это твое слово, оно как твердо? — насмешливо спросил князь. — Крепче сего стола?

Стол для переговоров был вырезан из мореной лиственницы. На нем сделать зазубрину мечом — и то невозможно. Мало того, стол был покрыт темно-красными изображениями драконов, что означало вечную и неприкосновенную власть китайского Императора. А углы лиственничного стола мастера подняли как бы рогами вверх, на два вершка. По китайскому древнему обычаю, эти рога означали защиту от злых духов.

— Да, — сжав губы, ответил нунций Валентиций, — крепки мои слова, как сей стол, ибо над ним мои слова и произнесены!

Князь усмехнулся и, подтолкнув вставать Колонелло, отошел с ним на шаг от стола переговоров. Колонелло немедля послушался. Встал, не забыв в начинающейся замятие прихватить древнюю карту.

Вещун, снова положив на себя двуперстное крещение, достал тусклого цвета стилет, быстрыми взмахами руки с ножом провел им по углам стола, потом провел линию посередине столешницы, как бы отделяя одну договаривающуюся сторону от другой.

И ничего не изменилось. Нунций, не выдержав напряжения злой беседы, захохотал. Его хохот подхватил и толстый китаец, все еще махающий у лица веером.

Под их хохот у столешницы сначала отвалились священные рога, потом и сама столещница распалась повдоль пополам, стукнув хохочущего нунция по ногам половиной дерева, что была с его стороны.

Нунций захлебнулся.

Гербергов, на колени которого упала вторая половина столешницы, замотал головой, мол — никуда не пойдет. Его хватанул за воротник Колонелло, подопнул в зад. Гербергов криво побежал к дверям Дома, закрыв лицо руками.

Князь, прикрываемый сзади Вещуном и Колонелло, выскочил на крыльцо «Дома приятных бесед». Перед крыльцом сотня копейщиков немедля ощерилась копьями.

Артем Владимирыч вытащил из кармана свой, подаренный Баба Демид двуствольный пистоль. Колонелло уже успел садануть в морды узкоглазых солдат дуплетом из двух походных пистолей, незаметно принесенных в Дом.

Вещун попридержал руку князя с пистолетом, подбросил в воздух тугой кожаный кошель.

— Стрели по кошлю! Глаза прикрой! — крикнул старик.

Князь выстрелил дуплетом и попал — с десяти шагов.

Сквозь сжатые веки он увидел яркую, ярче солнца, яростную вспышку пламени.

— Бежим к воротам! — крикнул еще Вещун, и они помчались.

***

Отскакав половину пути до плато Ук-Сак, предоставив лошадям искать дорогу — в глазах людей беспрестанно пыхало, князь наконец натянул узду своего киргизца. Погони не слышалось.

— Значит — война? — спросил Колонелло князя.

— Мира желаешь? — тогда спросил князь. — Это — пожалуйста. Отдавай им, своим друзьям, свою часть золота и садись в яму. Пока остатный куш не соберешь. Здесь ведь так? Ну, скажи мне, скажи наконец Колонелло, для чего тебе требовалось соваться в этот гадюшник? Сейчас бы уже к Байкалу подходили… Тьфу!

— Жить было скушно, — после молчания ответил князю авантюрист, — вот и решил до конца сыграть в судьбу.

Вещун ошарашил князя, тоже сплюнув. Потом старик спросил у Колонелло:

— По поступкам твоим вижу: может, твоя мать тебя не от италийца прижила? Может — от чистопородного русского?

Артем Владимирыч захохотал. Так, при хохоте князя, переговорщики и въехали в долину плато Ук-Сак.

***

Подлость позиции, занятой отрядом князя Гарусова, просматривалась в широкой, шагов на пятьсот, ложбине между высотами, на которых разместились пушки. Завалить ложбину, по правилам воинского артикула, деревом, камнями или другими материалами, возможности не имелось по причине отсутствия рядом таковых материалов, да и по отсутствию времени. Можно было, как по-детски советовал инок Олекса, своими обозными повозками перегородить ложбину. Можно, да нельзя. Половина повозок везла добытые в походе богатства, что принадлежат уже не князю и не ученому посланнику, а Императрице российской. Другая половина повозочного состава обеспечивала пушечный наряд, с пушками и зельем. Их лишиться — значит лишиться и пушек. Оставалась еще полусотня колесного транспорта для людских нужд. Пустые телеги, те можно бы сунуть на заплот ложбины, да толку? Да и потом — что жрать прикажете? Припасы на себе не унесешь… Эх ты, военная кручина!.. Да, теперь конникам киданей, — вернулся к насущным мыслям князь, — ежели княжью промашку сообразят, то ворваться им в эту ложбину много времени не потребуется. Три конных наскока, сотня убитых с обеих сторон, и они — в тылу русского отряда. Сие в том же воинском артикуле именуется «вероятным поражением», ибо прикрыть тылы князю было некем и нечем.

В тыл можно и отступить, да только без пушек, возов и половины людей. Просто отступить похабным бегством. Опосля коего можно и пулю запустить себе в висок. Опосля такого бесславного боя и потери добытого — кому ты нужен, княже?

Думая так, Артем Владимирыч пытался при начинающем светлеть горизонте рассмотреть армию китайцев. Егер находился чутка сзади и только сопел носом. Дать бы ему по этому носу… Влево, на Восток, темнела низкая гряда горных складок, за которой сейчас и собирались пехотные силы китайцев. Прямо должно было видеть город Кяхту, однако его вид застил густой лес. За тем лесом, вероятно, как раз и сбилась конница киданей. Ей до русских позиций идти на рысях версту, силы у коней хватит для рубки.

Где же мог разместиться хваленый отряд арбалетного боя, посланный лично Императором? И где, наконец, посланные в ночное пластание забайкальцы?

Солнце как-то разом поднялось над безлесыми холмами, и сзади князя хрюкнул беспомощным матерком Егер.

— Захлопни подворотню, — посоветовал Егеру, не оборачиваясь, князь, — понял, что нам уготовано?

— Это я понял, — хрипло проговорил Егер, — я не ихнее деревянное войско обкладываю непотребством. А вон тех раздолбастых купцов, что поперли мимо гужевой дороги… И прут прямо на нас! Побегу солдат направлять, мало ли что узкоглазая нечисть придумала!

Артем Владимирыч даже не слышал, как удаляются вниз по склону шаги Егера. От удивления раскрылся рот. Бог мой! Обоз купца Аникея, что вчерась наведывал князя, не подался к тракту на Хоронхой, что вел к Западной оконечности Байкала, а тащился прямо на его позиции! А на передней повозке вожака купеческой партии сидели оба старика — Вещун и Баальник! Их повозка быстро, первее других, подкатила как раз в ложбину. Со стариками сидел и купчина Аникей.

— Ваше сиятельство! — заорал в тиши утра Аникей. — Принимай нас под свою десницу!

— Егер! — заорал, в свою очередь, Артем Владимирыч. — Гони ты этих сурожан к Боговой матери! Не хватало мне их крови да стонов!

С десятком солдат, тащивших ружья с примкнутыми багинетами, скатился в ложбину Егер. Солдаты быстро установили строй и перегородили штыками дорогу купцам.

По каменному склону, прямиком на пригорок, ко князю стал подыматься Вещун. А Баальник уже распрягал лошадей первой прибившейся в лощину купеческой повозки. На быстром ходу в лощину ворвались еще с десяток возов на колесном ходу. Потом — сразу полсотни… Возчики кидались распрягать лошадей.

Егер заматерился, толкая солдат навстречу сурожанам.

— Ну что ты, варнак, заладил гнус про наших матерей? — не выдержал и заорал на Егера купчина Аникей, добавив матерности через два слова. — Не примаш, что ли, закон, что русские своих не бросают?

Егер тотчас погнал солдат назад, за пушки. Все было ясно. Три сотни чайных повозок сейчас перегородят ложбину почище лесного залома.

Вещун забрался на пригорок, два раза глубоко вздохнул, сказал хрипло:

— Воздух здесь, как сеть рыбачья. Чем люди дышат — не понимаю… Купчинам, княже, надо бы отдать задаток в пять тысяч рублей… До Иркутска… С твоей росписью, что в Иркутске-граде оне получат сполна…

Артем Владимирыч оторопело посмотрел на длиннобородого старца. От малости воздуха старик очумел? Аль от страха? Откуда князь возьмет для отдачи в Иркутске огромные деньги?

Однако прямо под ним, в лощине, суетились незнакомые люди, заполняя ее огромными возами, с крепко пришпиленными чайными тюками. Посреди них бегал Егер, орал солдатам, тягал сам распряженные повозки. Коней купцы жалели — гнали в сторону Хоронхоя.

Прямо перед ними, в лесу, задвигались тени. Конники киданей начали выстраивать атакующий клин.

— Пиши расписку, Артем Владимирыч, на Белом листе своем, да быстрей отдавай купцам, — Вещун протянул князю толстую палочку, с блестящим острием из желтого металла. — Купцам надобно отсель до рубки убраться. Там, на хоронхойском тракте, у них телеги для людской езды есть. И чего тебе жалеть пяти тысяч рублей для спасения миллионов?..

Рядом с настырным стариком очутился и купчина Аникей.

— Олекса! — безотчетно крикнул Артем Владимирыч.

— Здеся я! — донеслось из-под горы.

— Тащи сюда серебро в монетах! Нет, стой! — обернулся князь к купцу Аникею. — Давай людей, пусть бегут за монахом. Пять тыщ серебром даже ему не дотащить… А тебе вот — пишу… Спину подставь.

Брызгая чернилой из палочки Вещуна — рассматривать удивительное стило некогда, — Артем Владимирыч написал на Белом листе, с подписью губернатора Сибири и его печатью, вроде того, что он обязуется, отдавши пока задаток за чай в пять тысяч рублей, в городе Иркутске вернуть купцам…

— Аникину, Хорохорову, Порятьеву… — затараторил Аникей.

— Хватит имен! Сколько? — рявкнул Артем Владимирыч.

Конница киданей, увидел князь, уже вышла из леса, но пока топталась на месте. Перестраивалась. И перестраивалась незнакомым артикулом. Сейчас лихо почнем хлебать, а тут этот купец!..

— Двадцать тысяч! — крикнул и Аникей. — Рублев!

— Пиши, княже, — встрял Вещун, — семнадцать тысяч, четыреста пятьдесят пять рублей. А ты устудись, Аникей, на войне деньги тратят, не зарабатывают!

Князь быстро написал сумму, число дня, месяц и год. Расписался опосля подписи губернатора Соймонова, сунул бумагу Аникею. Тот побежал к своим людям, таскающим на вьючных лошадей последние деньги экспедиции.

Кидани заметили, что лощина, еще получас назад голая, вдруг стала крепостью. От них раздался вой, потом бешеный визг, и уже приподнявшееся солнце отразилось на лезвиях сабель.

Купец Аникей скорым шагом спустился в тыл. За ним пошагал и Вещун, забравший из холодных рук князя стило.

— Вещун, — зло крикнул вослед старцу Артем Владимирыч, — а чем я рассчитаюсь с имя в Иркутске, ты подумал?

— Пока воюй, княже, — с прежней уверенностью в голосе ответствовал Вещун, — тебе до расчета пока далеко…

— А ежели по жизни моей — крест? Тогда — как?

— Мой станет расчет, за тебя, княже, — поклонился Вещун, — я тебе пока не надобен, так что добегу с купцами до Ер Кута-города… Прошу токмо об одном — ежели услышишь здесь от разных людей… неважно — от кого, услышишь про место Бор Нор, туда иди… Не надо спрашивать, что да зачем. Иди и все… Может, тогда мы и свидимся. А иначе…

Киданьская стрела на излете попала старику в плечо. Не поморщив лик, он обломал черень стрелы, торопливо зашарил в суме. Отовсюду в сволочной истоме кричали русские, снизу вверх протянулся боевой вой киданей, пустивших по третьей стреле.

Вещун быстро сунул князю круглый костяной футляр с компасом и тот длинный стилет серого цвета, каким резал рану Акмурзе и развалил вчера переговорный стол в «Доме приятных бесед».

Налетел сбоку Егер, повалил князя наземь. Над ними тонко пропели стрелы. Опрокидываясь на брюхо, князь Вещуна уже не увидел. Купеческие караванщики, с коими наладился уйти Вещун, бежали уже далеко, орали в стороне реки Селенга, загоняя в поток воды отпряженных коней…

Князь сквозь вой что-то проорал Егеру, сунул в карман камзола даренное стариком и побежал к пушкам.

Глава 38

Джуань-шигуань провинции Куонг-Дао сидел на широкой скамье русской работы. Скамья от сиденья давала тепло — шкуры волка и двух лисиц оплетали скамью, прибитые серебряными гвоздиками. По левую и правую руку наместника сидели на конях готовые скакать с распоряжениями двадцать личных гонцов командира двухтысячного войска провинции. Сидел наместник на середине подъема высокой сопки, чтобы явно видеть битву. Под ним, на равнине, выстраивались тремя отрядами воины его провинции. Четыреста личных императорских арбалетчиков стояли позади наместника и много выше. Командиру исполнившего войска — Суур-мак — они не подчинялись. Между арбалетчиками и наместником сидели на кошме, неуклюже поджав ноги, четверо из монахов ка-то-ли-цзы. Ярко-красным халатом среди них выделялся посол далекого Па-па из города Ри-ми-цы со странным статусом — Ну-ни-Цзы.

Наместник Дань-Тинь-Линь ощерился в улыбке: подзавернуть при китайском написании имени краснохалатного одну палочку — имя станет похабным словом. Это стало бы вроде весомой мести за унижение наместника при переговорах в «Доме приятных бесед».

Улыбку стер появившийся командир императорского войска — Суур-мак.

Не слезая с коня, пролаял:

— Первыми пойдут кидани!

Наместник поднял лицо, сжал губы в показе злости.

— Подлые урусы, сам видел, ограбили своих купцов, затолокали их повозками лощину между сопками! Вот почему первыми пойдут кидани!

Наместник теперь кивнул.

Суур-мак не стал задерживаться, махнул золоченой палочкой с навершием в виде лапы дракона. Сразу два его гонца понеслись вниз и в сторону — гнать конницу киданей в первую атаку.

Наместник оглянулся на императорских арбалетчиков. Арбалеты их были пусты, сами воины сидели рядами и переговаривались, не обращая внимания на все, что стало шевелиться внизу.

Наместник плюнул, но, вспомнив посылку императора с мертвыми сверчками, ощутил, как затвердели до состояния доски мышцы его спины. Стало трудно дышать. Недаром избранные стоят сзади. Что им стоит пустить десяток каленых металлических стрел в наместника? По спине прошло томление. Попробуй тут — не победи клятых урусов!

***

Конница киданей правила боя знала — пометав на ходу по три стрелы от каждого лучника и подскакав к тележному заплоту, на него и не кинулась. Тысяча громко орущих конников быстро поделилась пополам и стала обтекать обе сопки, где на верхушках сидели урусы. Князь махнул Егеру.

Солдаты, сидя на крутых горках сопок, начали прицельно палить по киданям. Попадали в людей мало, больше в лошадей.

Кидани вот-вот обогнут сопки и, если они ни разу не воевали противу европейского устава боя, то попадутся наглухо.

Так и стало. Из тыла сопок раздался истошный вой, вместо боевого визга. То на конницу покатились с сопок огромные валуны.

Попались. Князь увидел, как поднялся в рост на правой сопке артиллерист Левка Трифонов, поднял руку. И князь поднял руку. Пять пушек Левки ударили в сбившуюся в тылу конную алу киданей самодельной каменной картечью и ядрами. Тут же вступили в дело и княжьи пять пушек. Каменная сопка под ногами Артема Владимирыча ощутимо дрогнула. Вверх полетели клочья порохового дыма. Крики избиваемой камнями и ядрами конницы усилились.

Русские солдаты теперь палили из фузей сверху вниз почти в упор по гибнущей коннице киданей. Двести, а может и поболее, узкоглазых всадников, запеленутых в бронь из деревянных плашек, побегли в сторону переправы через Селенгу.

Рядом с князем очутился вдруг Колонелло. Он вытянул колена подзорной трубы, стал глядеть на брод через Селенгу. Широкое мелководное колено реки, вытянувшееся в сторону Кяхты, заполонено было повозками, нарочно брошенными на броде купцами. Всадников-киданей стало уносить по реке в сторону болотистой низменности.

— Потонут, — доверительно сообщил Колонелло князю и протянул трубу.

Труба ученого имела только два стекла и дальностные картинки хоть и показывала, но в перевернутом виде. Да, коням киданей не выйти на берег — потонут в грязи.

Сзади князя заорали. Артем Владимирыч повернул голову. Инок Олекса, подвернувший рясу выше колен, один, с горловым воем, тянул за ременную вожжу пушку, заворачивая ее по фронту в сторону главного китайского войска. Князь сунул зрительную трубу Колонелло, подсунулся под вожжу к Олексе, и пушка мигом встала колесами в заранее выдолбленное углубление в камне. На правой сопке тут же завыли люди Левки Трифонова, тоже тягая пушки.

Князь прыгнул на пушечный лафет, оглядел сверху тыл. Кидани, не поспешившие ко броду, уходили от битвы — одиночками. Русские солдаты — многие в крови от киданьских сабель — шумели, перебегая на передний склон сопки. Артем Владимирыч с удовольствием приметил, что штыки у многих в крови. Егер быстро, как горох ссыпал, поминал узкоглазую нечисть:

— Пятнадцать наших солдат полегло. Забайкальцы одного потеряли в пластунском деле. Все! Бегут, сволочи, на нас!

Егер отскочил от князя и побежал, прыгая по телегам с тюками чая, на соседнюю сопку. Стало тихо.

Передовые лучники основной силы китайцев подбежали к сопкам линией, ровно, шагами вымеряя убойный полет стрел.

За ними тронулись пешие ратники-копейщики. Тоже ровной линией. На глаз — против полутора сотен русских шла тысяча или чутка поменее китайского войска.

Есаул Олейников, нянча пораненную в наглой вылазке по тылам джуань-шигуаня руку, злым голосом сообщил:

— Три отряда у них. Пешие. Вижу — пошел первый. Этот — ерунда, княже. Вот ежели в дело ступит арбалетная гвардия Императора — что противу их поставим?

Артем Владимирыч остро глянул в затянутые пленкой боли глаза есаула. Спросил мягко:

— Своего павшего казака — поверху земли оставили?

— Закатали под мелкий камень, — не обиделся есаул Олейников.

— Добро. Иди теперь в тыл. Руку тебе Олекса заварит травами. В бой не лезь. Хватит, вы уже свое геройство мне отдали.

Есаул Олейников выпрямился. Швырнул шапку оземь.

— Иди со своими в тыл, — так я приказал! — не дал ему орать князь. — Вам другой труд приготовлен, сказал — отвоевались!

Есаул снова пригнул голову к пораненной руке, пошел. Шашка от пониклости тела волочилась по земле.

***

Первые китайские стрелы осыпали верхушку сопки на излете, не принеся вреда. Уже внизу отчетливо слышались резкие шипучие команды китайских десятских, направлявших своих воинов.

Артем Владимирыч подбежал к краю крутого склона, вперед пушек. Определил глазом дистанцию.

— Пли! — в неожиданном бешенстве от стукнувшей в голову крови заорал он. — Пли в гробину хунхуев!

Пушки складно рявкнули.

Камни, что насыпались в солдатские рубахи и толкались по соленому коровьему маслу в пушечное жерло вослед ядру, разлетелись позади линии наступавших. Но десяток ядер, скакая по камням, десяток человек все же нашли.

— Жерла на три пальца наклоняй! — командовал князь. — Заряжай так! Пли!

Вторым пушечным залпом смело уже полсотни лучников, повыбило и копейщиков.

— Пли! — орал и бешеный Левка Трифонов на соседней сопке. — Бей их, паря!

***

Джуань-шигуань отмахнулся от гонца, прискакавшего доложить о ходе битвы. Все было видно и так. Урусы — удержались, и удержались малой кровью. Лучников же почти половину побили, и побили, как донесли лазутные люди, — камнями! Так. Спешить не надо. Сначала — кидани.

К наместнику приволокли тысячного военачальника киданей.

Его бросили на колени, но старый вояка упрямо не гнул голову.

Прохрипел, ощутив на шее щекотку от шелкового шнурка:

— Это те урусы, что жгут костры из людей! Мои воины со страхом, но пошли на них…

— Пошли, да не дошли… — джуань-шигуань говорил тихо, даже ласково.

— Дошли… — упрямился скорой смерти тысячник, — да попали в засаду… Просил же я разведать, что по тылам урусов запрятано!

Наместник Императора отмахнулся от оправданий пораженца. Глянул в долину. Его войско, отступив от сопок, занятых урусами, на три полета стрелы, перестраивалось. Тела убитых и пораненных, сметливым глазом определил джуань-шигуань, лежали как раз за четыреста шагов от сопок, занятых урусами. Полет стрелы — триста шагов. Но пушки урусов били на едва ли — более чем на тысячу шагов! Там, в том месте, куда падали ядра и камни, непонятно как пущенные из пушек, еще горела земля. Или — горело тайное оружие урусов? Думать долго — некогда. Джуань-шигуань махнул рукой на тысячного киданей. Ему затянули на шее шнурок и поволокли прочь.

Джуань-шигуань оглянулся на арбалетчиков. Их командир, императорский холуй в статусе темника, стоял спиной к наместнику и мирно беседовал с воинами, одетыми в железные доспехи.

Ладно, раз ты так… Джуань-шигуань приблизил взглядом своего личного охранника, шепнул:

— Кони готовы скакать?

— Готовы и повозки…

— Повозки распряги. Коней — оседлай. Станем уходить без дороги.

У личного охранника сузились глаза. Не от страха. От боязни того, что,

доскакав до города, ему уже охранником не служить. Не при ком будет служить… Придется выполнить «последнюю команду Императора» — засунуть в мертвый рот наместника мертвого бойцовского сверчка.

За спиной джуань-шигуаня посыпались мелкие камни. Он оглянулся. На него, мимо него, уже шли арбалетчики Императора.

Старый Ну-ни-цзы в красной попоне неожиданного громко захлопал в ладоши, крикнул что-то командиру арбалетчиков на своем птичьем языке.

— Хо! — рявкнул в ответ темник.

***

Колонелло, заметил князь Гарусов, теперь не прятался от боя. Лицо бывшего ученого посланника побледнело, длинный нос заострился клювом. Он перебегал с одного края сопки на другой, беспрестанно глядел в свое трубчатое стекло.

Князь с сожалением посмотрел на китайских солдат, отбежавших за пределы пушечного боя и теперь под палками десятских строящихся в новую нападающую линию. Саженях в двухстах от сопок рваной, ломкой полосой лежали побитые лучники и копейщики китайцев. Каменный удар пушек, да, пользу принес. Но на батарее князя у одной из пушек уже отлетело крепежное утолщение ствола, и та пушка более трех выстрелов не выдержит. Со злостью, вызванной нетерпением, князь из- под руки глянул на поле. Где же те хваленые арбалетчики, о коих так страховидно поведал есаул Олейников? Ежели китайский мандарин снова бросит в атаку лучников и копейщиков, отбиться можно. Но сил на арбалетчиков уже не станет. Ни сил, ни припасов огненного боя. Вон, солдаты, вместо отдыха, бегают по склонам — собирают мелкие камни. Многие уже без рубах бегают, ушли рубахи на самодельную картечь.

В это время ко князю подскочил ученый посланник, прямо так и всунул зрительную трубу под глаз князя:

— Арбалетчики!

Артем Владимирыч перехватил бронзовый прибор, глянул в малое стеклышко. Арбалетчики спускались с сопки тремя линиями. Стрелы, посаженные в пазы напряженных арбалетов, тускло отсвечивали. Металл, что ли?

— Арбалеты — толедской работы, дальнего боя, — быстро, но тихо заговорил под ухом князя Колонелло, — и откуда только здесь взялись? Да, а стрелы у них железные, каленые… Дальность убоя — четыре сотни шагов. Хоть в линию, хоть по дуге, сверху. По дуге еще опасней — укрытия для нас от такого боя нет…

Артем Владимирыч оглянулся. Его солдаты с любопытством смотрели на невиданное диво — людей в железах, да при странных луках.

На соседней сопке Левка Трифонов выпрямился в рост, но смотрел не на мерно шагающих китайцев. А на князя… Левка, понял Артем Владимирыч, смертную угрозу ощутил. Верной команды ждет…

— А ничком падешь — арбалетная стрела сверху спину прошьет, — торопливо наставлял князя Колонелло, — от такого навесного убоя надобно каменное укрытие, вроде крепости…

Арбалетчки меж тем остановились, не дойдя двух десятков шагов до передовой линии — лучников и копейщиков. Среди них зло закричали десятники на разные голоса. Тотчас лучники пошли во вторую атаку. Помедлив, за ними тронулись и копейщики. Арбалетчики же стояли, где встали. Теперь тактическая задумка китайцев, простая, но верная, стала князю ясна. Лучников и копейщиков он, положим, побьет. Но при том стратит и заряды. Нечем станет отогнать свору арбалетных бойцов. И тогда те ураганным посылом каленых стрел просто побьют насмерть всю малую рать русских.

— Сколько при каждом стрел? Тех, железных? — не поворачивая головы, спросил князь у Колонелло. Тот ответил, не помедлив:

— По десятку в саадаке каждого, да вон, на малых тележках, везут за собой еще по стольку. Европейскому бою обучены…

Последние слова и решили задумку Артема Владимирыча.

Он вскочил на пушку, подождал, пока лучники подбегут для выстрела, крикнул, чтобы услышали и на второй сопке:

— Слушай мою команду! Три пушечных удара по лучникам! Потом — в атаку! Я вас поведу! Готовсь!

Колонелло схватил за плечо князя. Тот дернулся, обматерил хватальщика, вытянул саблю и побежал по склону сопки вниз. Сверху, над головой, ударили залпом пушки. Чутка помедлив, дали залп и пушки Левки Трифонова. Потом еще два пушечных удара сбили в кучу обе передние линии китайцев, а князь уже подбегал к корчащимся в крови китайским лучникам… Сзади него, то было слышно отчетливо, Егер часто выхаркивал, когда бил кистенем по головам орущих в ужасе кривоногих людей, прикрытых деревяшками.

Солдаты, отмуштрованные Егером, разбежались на три отряда и пошли работать штыками… Огненным зарядам в той бойне время не хватало. Китайские копьеносцы пытались защититься, выставив копья длиной в сажень. Куда там! Ударив дулом ружья по древку копья сверху вниз, вятский Ванятка тут же целил штыком в брюхо визжащему пехотинцу… «Прости Господи его некрещеную рожу, растудыть твою в некрещеную родню и всех присных хунхулого бога твово!..»

Артем Владимирыч, рубанув по древку копья саблей, левой рукой подхватил падающий конец копья, повернул его наконечником вперед и всадил в брюхо китайцу. Тот, на удивление, не упал, а острым обрубком все пытался достать князя. Артем Владимирыч от такой подлой вражьей живучести чуть не пропал, да тут поспел Колонелло. Он отбросил свою тонкую шпажонку и весьма уверенно работал драгунским палашом. Снес башку китайцу, чуть не загубившему князя, и вертко пошел в кучу копейщиков, садя за один удар по доброму надрезу головы ли, рук ли… Князь вдруг с ужасом обернулся. Русский отряд в бешеном наступлении прорвался сквозь лучников — и про лучников забыл! Резали теперь копейщиков…

Вовремя обернулся. Лучники, покидав луки, схватились за ножи и стали сзади повисать на русских солдатах! Князь почуял пот под мышками… Он, затеяв эту сечу, думал прежде всего той свалкой обезопасить солдат от первого удара арбалетчиков. Те должны были стрелять по пушкарям, но пушкари, поди, отсидятся… Так, как думал Артем Владимирыч, не вышло. Не отсиделись пушкари… Арбалетчики пустили по две стрелы, и рой каленых железных спиц пал на обе сопки. Только там никого и не было.

Увидев, что беспамятные китайские лучники просветлели и могут простыми ножами перерезать русскую пехоту, Левка Трифонов самолично погнал пушкарей со склонов сопок. Те, вооруженные тесаками, банниками, да чем попало, числом пятьдесят человек, с диким татарским ором влетели в гущу лучников и стали резаться на помутнении сознания…

Артем Владимирыч, охватив битву одним взглядом, отскочил в промежуток между двумя свалками. Копейщики, вот еще чуть — и побегут… А вот лучники что-то слишком уж привычны были к резне и начали всерьез теснить пушкарскую обслугу. Колонелло ранили в руку, он тоже покинул свалку орущих и подскочил ко князю.

— Ну! Что бы сейчас решил европейский командир? — крикнул Колонелло Артем Владимирыч.

— Отступать и бить до последнего ядра по арбалетчикам!

— Ученые в Европах командиры! — согласился Артем Владимирыч, нашел на поле высокую фигуру Егера и крикнул команду:

— Егер! Отходим! Первыми бегут пушкари. Пушкари, говорю! В кровь твоего последа, пушкари бегут первыми!

Скомандовал князь вовремя. Арбалетчики, повинуясь опытному командиру, стали класть залпы, не разбирая своих и русских. Первая их линия сошла со склона сопки и равномерно выбивала с поля бесполезный теперь к бою узкоглазый человечий хлам.

Видя, что израненные и целые пушкари карабкаются на свои сопки, второй ряд арбалетчиков ударил по ним. Десяток русских солдат баданами скатились к подошве сопок.

— Егер! — снова заорал князь. — Хоть бы и умри, но дай мне немедля пушечный удар!

Левка Трифонов, крепко раненный, — его волокли к сопке два пушкаря, — прохрипел:

— Наводка на пушках стоит прямая… заряды вбиты… любой — выстрелит… проори о сем, князь… — голова Левки упала, его поволокли дальше.

Егер же там, наверху, и без подсказки все понял. На обоих русских сопках не в лад рявкнули пушки. Камни да ядра брызнули куда ни попади и сбили с ног два десятка из арбалетной гвардии. Ядра заскакали меж вторым и третьим рядом воинов особой гвардии, одно задело линейного командира. С того слетел металлический шлем, тело переломилось пополам. Второй залп был уже поровней — половина пушкарей сумела подняться на сопки и стала управляться с пушками.

— Егер! — опять заорал князь. — Лупи беззалпово, как можешь! И без камней! Лупи в полтора заряда, и по десять ядер на ствол страть!

Сам же Артем Владимирыч подскочил к ближней пушке, толкнул ее в окоп, ствол упер рылом на толпу лучников и копейщиков, начавшую уже приходить в себя и строиться на боевой лад. Русские солдаты, уже не делясь на пушкарей и пехоту, задвигали четыре других пушки. Егер на той сопке успел провернуться быстрее. Его артиллерия забухала, розно осыпая ядрами тот конец поля, где было стали группироваться арбалетчики. От сильного порохового заряда ядра летели прямо, не по дуге и, попав в камень или человека, дробили все попавшее в куски. Гранитные осколки от пятифунтовых ядер, попавших в подножие китайской сопки, ранили не хуже картечи.

На то и был расчет Артема Владимирыча. Пушки с его сопки били поверх бывшего строя лучников и копейщиков. Но китайцы уже поняли силу огненного боя и вместо лицевого строя показали спины — побежали с поля в сторону Кяхты.

Арбалетчики тоже торопились отступить. Но строя не теряли. Они по косой оббежали свою сопку и укрылись за ней.

Бухнула последняя пушка со стороны Егера, и встала тишина.

Глава 39

Китайцы отошли за сопки, но и простым глазом было заметно, что война для них не кончилась. Скакали конники, бегали кривоногие воины… Между сопками, в широкой лощине, где недавно дрались, слышались то крики, то стоны раненых и умирающих. Обычная история — никто первым не желал идти на поле обиходить своих раненых и упокоить погибших. Не остыли еще от драки ни на той, ни на этой стороне…

Егер бегал, бросив кистень, голыми кулаками молотил по солдатским рожам — те изнамерились лупить десяток сторожей, оставленных князем возле лошадей и обоза. Мол — от боя отлынили… Делать было нечего — князь крикнул по-немецки Егеру:

— Водку людям раздай, по мере в чару, да и сам охолонись, мать твою!

Услышав про водку, солдаты сбежались на сопку, где командовал князь.

Колонелло сам пошел вниз, к вагенбургам, принес стеклянную четверть темного вина, наполовину пустую. За ним тащился Гербергов. Александр Александрович совсем занемог на походе, от жестокости битв, на постной и пресной еде. У него постоянно болела голова и ослабели ноги. Суставы иной раз не слушались, тогда тайный советник и особый посланник Императрицы поднимался с помощью сучковатой клюки, вырезанной понимающим Баальником. С ней и ходил.

— А где Гуря? — спросил князь у Колонелло, подставляя свою латунную кружку под пенную струю вина, — не прорвался с нами, что ли?

— Гуря — где? — крикнул теперь Колонелло в лицо Гербергова, внезапно обеспокоенный отсутствием слишком много знающего человека.

Александр Александрович дрожащей рукою принял от Колонелло кружку с вином, проливая вино на подбородок, залпом выпил, выдохнул воздух. Мрачно ответил:

— Там… остался… В Доме.

Князь Артем с укором посмотрел на Колонелло. Ведь предупреждал же его италийскую рожу, что рано или поздно иудей сворует — либо сбежит, либо…

— Но сказал, что вернется… Да вон он идет, — продолжил речь Гербертов, одновременно подставляя свою кружку под бутыль.

Через лощину, увертываясь от раненых, к сопкам, занятым русскими, шла процессия католических монахов. Среди четырех коричневых балахонов ярко выделялся высокий, худой человек, то ли в красном халате, то ли в красной хламиде и в красной же шапочке. Впереди же монахов шел Гуря, махал белым полотном.

— Стой, зараза! — заорал вдруг Артем Владимирыч. — Стой!

Процессия встала, но, переклонившись друг к другу, монахи двинулись снова.

— Стой, Гуря! Тебе ору! — опять крикнул Артем Владимирыч. — Беги тотчас назад — говори узкоглазым, что мы сейчас начнем своих воев с поля забирать… Если кто с той стороны на поле выскочит — выжгу к ляду всех!

Гуря осознал. Передал белое полотно человеку в красном и повернул назад, побежал, высоко поднимая ноги.

Монахи подошли к самому краю сопки.

— Поднимайтесь, — велел Артем Владимирыч, — но в обиду себе не примите, если китайцы наших скорбников на поле тронут стрелой или бранным словом. На вас отпляшу, как на заложниках. Поднимайтесь…

Бегущего назад, на китайскую сторону, Гурю встретил всадник. Вытянул Гурю по спине плеткой, погнал в китайскую сторону.

— Эх, обалдуи! — прошипел сзади хриплый голос есаула Олейникова. — Давай, князь, я поеду, разъясню горемычным наш обычай…

— Саблю оставь, — велел Артем Владимирыч, — и это, там… язык малость придержи. Сил пока нет твои загибы… на пушечный бой переводить.

Монахи уже поднялись на сопку, подошли, слушали разговор.

Внизу китайский всадник вяло погонял плеткой совсем запыхавшегося Гурю.

— Эх, рябина, красна ягода, — нянча левую раненую руку, начал заводиться Олейников, пока молодший казак снимал с него перевязь клинка, — эх, кровина ты, да больно красная!

Он вскочил в седло, по косой слетел с холма на поле и помчался в след китайскому всаднику. В здоровой руке его вертелась плетка.

— Вина ваша, — сухо сказал Артем Владимирыч, — повернувшись к монахам, — сразу не догадались, что надо войскам дать время убрать павших… Вина теперь ваша…

Нунций Валентиций не понял, что говорит ему этот заросший бородой разбойник в красной рубахе. Опустил голову к сидевшему на седле, брошенном на землю, Колонелло. Тот махнул рукой и залпом выпил кружку вина.

С поля донеслась ядреная тюркская матерность. Есаул Олейников, прокричав супротивному всаднику, что было надобно — про раненых и павших, вдруг завалился на правый бок своего коня и достал плеткой в промежность коня китайского. Тот конь присел, потом встал на дыбки, крутанулся вокруг себя. Китаец взмахнул руками, опрокинулся на спину, потерял стремена и шлепнулся оземь.

Олейников здоровой рукой бросил перед собой, поперек коня, Гурю и, низко пригнувшись, пошел наметом на русские сопки. Две вялые китайские стрелы пробовали его догнать, да не догнали.

Князь Артем махнул Егеру. Тот тихо сказал ближнему солдату, и тут же безоружные люди потянулись вниз — прибираться на месте побоища.

— Ну, с чем пришли? — спросил монахов Артем Владимирыч, указывая, куда им сесть.

Монахи на землю сесть отказались. Залопотали на латыни. Потом неспешно, даже гордо забренчал словами монах в красном одеянии. Колонелло молчал. Переводить взялся запыхавшийся Гуря:

— Говорит, что вы, Ваше сиятельство, делаете ошибку, разбойничая в китайских пределах. Армия наместника Императора огромна. И не сегодня, так завтра все равно вас побьет. Лучше — откупитесь… Ведь есть чем… Что вам деньги, коли жизни не станет?

— Нас побьет, а тебя — нет? — спросил Гурю князь.

Не отвечая на вопрос, Гуря толмачил надменный говор папского нунция:

— Пришел ты сюда воровским способом, князь Гарусов. Даже имея на то полномочий российской императрицы, прийти сюда, битву здесь начинать не следовало.

— Не у тебя мне, посол неправедной веры, спрашивать — когда битву начинать, где ее заканчивать… Дело говори, зачем сюда поднялся? Ищешь способ наше золото прибрать?

Порскнув глазами на отстраненного от разговора Колонелло, папский нунций еще выше задрал голову:

— Нами и китайским Императором решено — то золото и те богатства, что добыты вами из-под земли, вам принадлежат лишь в части, касающейся награды за найденное. Согласно обычаям просвещенных стран Европы, вам надлежит оставить себе только десятую часть найденного, а остальное выдать людям Императора этой земли, на то уполномоченным…

— То бишь — отдать вам, — рассмеялся в лицо краснохалатного Артем Владимирыч. — Так тому — не бывать.

Нунций Валентиций отступил в сторону от князя. На его место встал старший католической миссии в провинции Куонг-Дао, брат Вальери.

— Ваше сиятельство! — обратился он ко князю на немецком языке, чем Артема Владимирыча удивил. — Не копи бранных слов на особого посланника Его Святейшества, наместника Всевышнего на земле. Он в этих землях всего неделю и в наш спор вник случаем… Видевши второго дня назад бумагу с полномочиями твоей Императрицы, мы той бумаге поверили… Да вот беда — китайцы таких грамот, даже с сурской звездой, не признают… Все бы можно было уладить, не в спешном порядке… без кровопролития. Так ведь ты решился на сие неразумное действо — поставил противу государственной армии отряд разбойников…

— Мои разбойники — здесь, а где же ваша армия? — не выдержал Артем Владимирыч. — По густым кустам жидкую нужду правит?

Брат Вальери отмахнулся от дерзких словес упрямого русского князя. Молодой еще князь, вот на этом недостатке он сейчас сам себе и накинет на бородатую харю ярмо…

— Для начала сообщу тебе, Ваше сиятельство, где императорская армия. Правый ее корпус стоит вдоль по Селенге на двадцать миль. Не даст тебе уйти обратным походом по Оби. Левый же корпус делает крюк и отсекает остатки твоего отряда от единственного прохода на Байкал. А конница Императора… конница — она вон там. Ждет барабанов…

Князь оглянулся — не сдержал себя. И точно, на прежних позициях уже не торкались слепыми мухами китайские деревянные солдаты. На позициях, в полторы версты от занятых русскими сопок, развертывалась конная ала примерно в три тысячи сабель. Солнце уже клонилось к закату, и на всадниках отчетливо отсверкивала то кольчуга, то железные пластины, нашитые чешуей на кошмяные рубахи. Сила, и правда, суровая.

Папский нунций Валентиций, кашлянув, вступил в разговор:

— Полагаю, — мирно начал он, — что князю Гарусову по молодости лет охота выставить себя героем перед Императрицей Московитского государства. Это похвально…

Гуря с охотой перевел латинские словеса нунция.

Нунций же, вдруг повернувшись к сидевшему на седле Колонелло, резко бросил две фразы на грубой латинице.

Колонелло медленно поднялся, не глядя на нунция, — сообщил Артему Владимирычу:

— Велит мне вернуть карту… ту, что я получил от их человека… от их человека в Тобольске. Карта укрыта в тайник вагенбурга. Одному не изъять…

Князь сухо и жестко ответил Колонелло, не отводя глаз от краснохалатного человека:

— Крикни Егера, он поможет…

Внутри же себя князь возликовал. Ибо понял намерение Колонелло сунуть в тубус не подлинную карту, полученную от иезуитов, а ту копию, что сотворили вышивальщицы старовера Хлынова. Значит, у Колонелло есть нечто в голове — как избегнуть крушения похода и не попасть под явное и полное уничтожение китайской императорской армией. Князь глубоко выдохнул из-под сердца:

— Слушаю тебя, Валентиций, говори далее.

— Героем быть — сие похвально, — повторил нунций, — однако в делах государевых героев нет. Есть только добрые и честные исполнители Государевой воли. Вот тебе рескрипт первого министра твоей Императрицы. Чти и думай!

Валентиций достал из-за обшлага красной мантии плотный кусок кожи, сшитый вроде прямого кармана. Развел кожу пополам, внутри лежал полулист датской бумаги. Князь взял бумагу и тотчас узнал почерк графа Панина.

«Его сиятельству, князю Гарусову, генерал-майору от артиллерии, выполняющему, при полном благословении Императрицы, особый ее приказ. Тем приказом повелела Государыня тебе, князь, сопроводить ученого посланника Джузеппе Колонелло до границ государства Сии, да по пути споспешествовать ему, ученому посланнику, во всех его делах, приключая сюда и поиски сокровищ в землях, государству нашему не принадлежащих. Поелику Государыня наша в сей час занята важной политической работой, то я, граф Панин, велю ее именем тебе, князь Гарусов, подателю сего моего письма, нунцию папского престола Валентицию, оставить на призрение католической Церкви ученого посланника Джузеппе Колонелло и все то, что добыл он в результате вашего совместного похода. А тебе, князь Гарусов, после того немешкотно повернуть свой отряд из пределов земель, государству Российскому не принадлежащих, в пределы российские и ждать в городе Иркутск дальнейших повелений. Сенатор и кавалер, граф Панин. Дано в Санкт-Петербурге июля 12 дня, 1763 года от Р.Х.».

Из тылов на сопку поднялся Колонелло. В руке он нес тубус с картой. Подошел к нунцию с правой руки, стянул у тубуса тугую крышку. На землю полилось прогорклое баранье сало. Колонелло на треть дал вылезти из воняющего пространства второму — малому — тубусу, якобы с картой. Нунций Валентиций отвернул лицо от поганого запаха. Тогда Колонелло возвернул малый тубус внутрь большого, набил обратно крышку и с поклоном передал Валентицию:

— Не пригодилась по нашим делам сия карта… Его сиятельство князь Гарусов шел по своей карте…

Нунций кивнул младшему монаху. Тот подбежал, принял обеими руками воняющий предмет и вернулся на место.

— Вот, — сказал Колонелло Артем Владимирыч, — посланник папы передал мне письмо от первого министра нашего двора. От графа Панина. Велит мне отдать тебя и все наше добро под руку сего посланника… Подпись графа Панина меня смущает. И дата. Но, ежели сие письменное распоряжение я получу в собственные руки, для последующего следствия, что обязательно затеет Императрица, то мне придется оказать согласие нунцию на твое возвращение, Колонелло, под руку иезуитов…

Артем Владимирыч зло и расчетливо сказал «иезуитов», хотя в этой формуле надо было говорить — «под руку святой католической Церкви».

— На переговорах третьего дня, — резко заговорил Колонелло на русском языке, — речи о письме от графа Панина не велось. Как и о передаче меня в распоряжение католической миссии… Переговоры меж нами шли лишь о передаче золота, якобы у нас присущего… Так что я склонен считать сие письмо поддельным…

Гуря, облизывая губы, перевел русские слова нунцию Валентицию.

Тот молча отмахнулся от письма графа Панина, что протягивал ему князь Гарусов. Артем Владимирыч сунул письмо в карман мундира.

Артем Владимирыч уже сообразил, что у проклятого паписта есть в рукаве еще не один козырь. И козырь, крепко отдающий кровью… Надо было оттянуть время.

— Ваше преосвященство, — низко поклоняясь красному одеянию, — умиряя голос, сказал Артем Владимирыч, — по обычаю вашей Церкви, точно так же, как и по обычаю Церкви нашей, все большие деяния следует совершать после того, как будут упокоены души павших… В неправой, как вами здесь сказано, битве. Те души — безгрешные в нашем деле, шли сюда по приказу… Дайте нам время до утра свершить обряд погребения, провести совет, пройти исповедь… по христианскому обычаю… А уж потом вновь соберемся и примем верное решение…

Нунций Валентиций, выпрямив спину, расчетливо молчал.

Князь тогда рявкнул:

— Егер!

Егер немедля выскочил из-за ближней пушки.

— Немедля ученого посланника в цепи! Да прикуй его к пушке накрепко. Головой ответишь, ежели что!

Егер тут же заломал руки Колонелло и поволок его к пушке.

— Всеми расчетными делами по этому походу у нас ведал Гуря, вот он. Его отдаю вам, Ваше преосвященство, со всеми расчетными бумагами, в заложники. Ежели чего из добытого я сворую, то ходы в Петербурге вы, как я понял, знаете. По тем бумагам и меня возьмете в железы. Верно?

Из-за пушки раздался утробный вой Колонелло и звонкий стук железа о железо.

Папский нунций помолчал нужное время и безмятежным голосом сказал:

— Sit ut est, aut non sit.

— Да будет так, как есть, или да не будет, — перевел, осклабясь, Гуря и пошел следом за монахами спускаться с сопки.

Артем Владимирыч следил, как они спускаются на поле, оживленно переговариваясь, как Гуря то и дело забегал вперед папского нунция и размахивал руками… Вот монахи остановились…

Сзади над плечом князя прогудел голос инока Олексы:

— Всех наших павших подобрали, княже… Пять на десять да два — наших павших. Да раненых — четверо. Что мне творить? Неужли снова — огневание?

— Сначала добеги вон к той пушке, скажи Колонелло, чтобы орать перестал — ушли монахи… Пусть покамест укроется в своем вагенбурге и носа до ночи не кажет. Егеру вели солдат направить — копать одну на всех павших могилу. Да поглубже. И крест рубить… Имена всех павших списочно — мне… И найди есаула Олейникова. Пусть шилом — ко мне!

Олекса перекрестился, отошел ликом и затопал с сопки.

Между тем князь увидел внизу, на поле, несуразицу. Папский нунций и два монаха последовали далее, к сопкам, где развертывалось китайское войско. Гуря же и брат Вальери отчего-то повернули снова на русскую сторону. Князь ждал, когда они поднимутся, следя за маневрами китайской конницы. Маневры делались явно на показ силы. И еще что-то делали китайцы вокруг столба, вынесенного ко краю главной сопки. Далеко делали — не разглядеть.

— Что там творят воины… Императора Поднебесной? — спросил Артем Владимирыч, когда, сопя, Гуря и брат Вальери забрались на сопку. С языка чуть не сорвалось обидное прозвание узкоглазых бестий, да пока рано…

— То, князь, казнят наместника этой провинции, — небрежно ответил Гуря, — говорят, казнят за то, что заморил боевых сверчков — личный подарок Императора. Сейчас поднимут на древо, чтобы вам было видно, и опутают сеткой из металла.

— Нам не до того…

— А под сеткой будут голодные крысы…

— Вот оно как! — удивился князь. — Красиво придумано! Тогда и мы полюбуемся! С чем вернулись?

Со стороны китайцев донесся истошный вой толстого человека, любящего жизнь.

— А с тем пришли, — сообщил Гуря, — что мне, князь, удалось уговорить Его преосвященство дать вашему воинству не сутки, а трои суток… для устройства дел… по-христиански, чтобы…

— А тебе с того — какой профит? — удивился Артем Владимирыч.

— Гешефт… гешефт особенный — мне… Да этот, брат Вальери, он по- русски — ни бум-бум… Не бойся говорить, князь… Так вот. Обретаясь для наших общих нужд среди монахов да среди местных китайцев, услышал я, что, если выйти из этого места на север…

Брат Вальери что-то забормотал по-латыни.

Князь обернулся. К ним подходил, нянча нагайку, есаул Олейников.

Артем Владимирыч махнул рукой, чтобы есаул подходил, а Гуре распорядился:

— Говори!

— Так вот… На север отсель есть одно место в предгорье. Называют его в здешних краях Бор Нор… И ходить туда всем заказано. Как бы — нечистое место. Да ведь тебе, князь, не привыкать по нечистым местам хаживать… и нас по ним водить. Один курган Нигерек чего стоит. Люди из этих земель теперь на сто верст к нему не подходят… А там, в Бор Нор, есть пещера, в которой нам можно укрыться… с припасами, хоть на год. Пещера огромная, вода там есть… Его преосвященство…

— Да, меня очень интересует, отчего же Его преосвященство дает нам такую возможность спасти свои жизни. Я был до сих пор уверен, что ему наши смерти нужны…

— Дипломатик! — не сказал, выкрикнул брат Вальери.

— Да, да, дипломатия это, князь, — совсем заторопился языком Гуря. — Католической Европе нет резона искать ссоры с Россией… И наши жизни станут залогом дружбы…

— А что насчет ученого посланника и наших, нами добытых богатств сказал тебе папский посол?

— Ничего не сказал, — преданно глядя в глаза князя, — отозвался Гуря, — так ведь все разом не делается. Укроемся в пещере…

— Так и ты с нами пойдешь? — удивился Артем Владимирыч.

— А как же? Как же? С вами я пришел, с вами и пребуду! Ночью я приду… уточню на карте это место, Бор Нор, и приду. Проводником… А пока — нам бежать надо. Ждите меня!

Гуря и брат Вальери скатились с сопки и бегом побежали в китайские пределы.

Есаул Олейников сказал сзади:

— Сволота иудейская обманет тебя, княже…

— Чем махнет, тем и получит, — отозвался князь. — Я тебя затем призвал, Олейников, что служба твоя у меня кончилась…

— Ты, князь, лучше прикажи нас отправить в общую могилу, чем такие речи слышать…

— Послушаешь, казак, послушаешь… тебе я сейчас жизнь нашу доверяю, а ты… мне барышней истерику кажешь… Слышал сейчас про Бор Нор? Про пещеру, что отсюда на север?

— Сейчас слышал. Раньше — нет.

— Ну, пошли к повозкам. Там расскажу далее.

У повозок народу не было. Солдаты старательно рыли длинный ров под братскую могилу. Инок Олекса затесывал бревна для огромного креста.

Ко князю с Олейниковым тотчас придвинулись двое оставшихся в живых забайкальцев.

— Писарь добрый у вас в станице есть? — спросил князь.

— Есть, как же, — Ефремка Голин. Пишет, будто его рукой Бог водит!

Артем Владимирыч достал из-за подклада мундира предпоследний Белый лист.

— Вот здесь пусть напишет, что вам, казакам, потребно. Земли, угодий или чего еще… Только — по мере, казаки. По мере… Все будет тут же утверждено. В том клятву даю… А вот вам за службу тысяча рублей серебром. Поделите на себя и на семьи тех, что пали… за Императрицу нашу.

— Любо! — ответили хором казаки и сняли папахи.

— А теперь — дело главное, — князь Артем помедлил, но все же сказал: — В Иркутске-городе явитесь к губернатору Соймонову. Он там должен быть… по нашему уговору… Этот Белый лист с ним оговорите, на всякий случай. И спросите у него — был в его пределах человек именем Вещун? Наш Вещун…

— Его, что ли, искать? Главное дело — его искать? — спросил Олейников.

— Да, его. И обязательно скажите ему, что мы в том месте, что называется Бор Нор. Он знает.

— Проводить его сюда? — опять встрял Олейников.

— Нет. По коням, казаки! Вам надобно успеть догнать обоз, что сбросил нам тюки с чаем и сейчас тянется по тракту на Иркутск. Иначе троих людей, да в этих местах и волки загрызут! Ты понял, Олейников? Понял, что я тебе свою жизнь доверил и остатные наши жизни. Так как, казаки, По коням?

— По коням, — согласился Олейников, и казаки пошли к своим коням. Через малое время, уже подойдя к большой могиле, куда с бережением солдаты укладывали павших товарищей, князь услышал дробный перестук копыт в направлении реки Селенги… Казаки уходили домой…

Олекса, увидев князя, чуть поднял голову, но продолжал читать наизусть отходную. Те солдаты, что бросали лопатами землю в ров, плакали. Вятский Ванятка крепился. Он улыбнулся князю, обдал его перегаром водки и сказал:

— Чую, что так более нам не повоевать, князь…

— Ты это про что, балда лыковая?

— Про то, что следующий раз — все поляжем, но… кутак им в рыло…

Князь зажал ручищей рот Ванятке, загнул руки и поволок подальше от могилы. Сквозь пальцы князя еще промычало… «всех порешу!» И полились у вятского слезы…

***

Наутро после похорон и водружения на братской могиле огромного креста о восьми концах отряд уже был готов выступить. Солдаты ходили снурые, даже вятский Ванятка клонил голову долу. Князю пришлось отдать Егеру распоряжение насчет водки. Он и сам выпил с удовольствием. И поднес вина Колонелло, который ругался черным италийским матом, что его, перед приходом Гури, сновц зажали в железы. Правда, некрепко, но обидно.

Гуря пришел в отряд не один. С ним пришли два старых китайца в подранных дабах, с палками в руках. Не говоря ни слова, китайцы встали впереди обоза и пошли. Князь украдкой глянул на чудный компас, оставленный ему Вещуном.

Верное дело, — проводники шли на Север.

И к концу дня, пройдя десять верст, не менее, от плато Ук-Сак, отряд очутился среди оплывших каменных гор, густо поросших сосной. Китайские проводники встали, одновременно указали в проход меж двумя горами и молча повернули назад.

Шагах в двухстах впереди, в мощной гранитной скале темнело отверстие пещеры.

Из двух сотен лошадей отряда князь не оставил даже пяти, оставшихся от тяглового состава вагенбургов ученого посланника. Их, как и остатных коней, солдаты живо пораспрягали и турнули бежать в распадок позади пещеры.

Возы толкали в каменную дыру руками. Благо, внутрь пещеры земля шла малость в наклон.

Верстах в пяти со стороны Кяхты по раннему утру отчетливо слышался гомон китайского воинства.

На этот гомон постоянно оглядывался папский нунций:

— Давай, давай! — подгонял он людей князя по-русски, но пришепетывая.

Артем Владимирыч вошел в пещеру последним. Но остановился у самого края дыры под землю. Отчего-то в горле появилась сладость. И тревога мешалась с любопытством — как же станут маскировать дыру в каменной осыпи единоверцы Колонелло? Колонелло, это князь заметил еще ранее, затаился в темном углу среди кавардака из телег.

Нунций поднял руку. К нему подбежали трое его людей в черных балахонах, повязанных тонкими белыми веревочными поясами.

Не так как-то все складывалось. Не так! Где же Гуря? Уговаривал идти сюда, а сам — не пришел!

Артем Владимирыч сделал два шага наружу, глянул вверх по косогору. Оттуда спускались китайцы в крестьянской одежде. Но китайцы сытые, рослые. И рядом с ними шагал — Гуря!

Сзади прошелестел матерок Егера.

— Гуря! — заорал неожиданно громко князь. — Ты почто не торопишься! Живо беги в пещеру!

— Мне незачем, — торопливо отозвался Гуря, — меня не тронут. Я же исповедую католическую веру! Меня еще в Варшаве на то подвигнул епископ Варшавский и Виленский! Подтвердите, Ваше преподобие! — крикнул он папскому нунцию.

— Оно так, — кивнул головой красношапочный урод, — ждать уже не можно. Закрываем лавочку!

Егер сзади рявкнул мат противу всех иудеев и католиков. С пологого склона горы сотня, если не более, китайских, сытых как бы крестьян, но обутых в солдатские сандалии, катила огромное каменное колесо!

То колесо имело чуть не полтора аршина ширины и в высоту — две сажени! Да и шло как по накатанной колее. Князь, пред тем как Егер успел его втянуть в зев пещеры, успел прямо под ногами заметить выбитую в старину колею, равную шириною ширине колеса.

Заскрежетало камнем по камню. Свет померк, когда огромное каменное колесо закатило вход.

За колесом раздались радостные крики, отчетливо слышные внутри, ибо камень посередке имел дыру — человеку пролезть.

В эту дыру одна за одной внутрь полетели железные стрелы. Арбалетчики били быстро и расчетливо, во все стороны пещерной темени. В темноте запричитали, помянул мать китайскую.

— Затворили сволочи, — громко сказал князь, чтобы все люди слышали. — Затворили… Эх, дурак же я был…

В темноте Колонелло подошел ко князю и встал рядом, не скрипя оружием. Голос его звучал сухо и ровно.

— Иезуиты продали, князь. Тебя, меня. Иезуиты… Дурак здесь — я. Надо было мне тебя слушать… Катили бы сейчас к Байкалу…

Он снова отошел в темноту. Озверелые солдаты подкатили к отверстию пушку, стоящую на телеге, и бузнули наружу ядром да с каменной россыпью. Теперь заорали снаружи и пускать стрелы прекратили. Люди князя в темноте, с шепотками молитвы или матерщины, растаскивали повозки, грузили на них пушечные лафеты, винтили к лафетам стволы.

Глаза мало, но попривыкли к темени. Серый лик Егера подсунулся к уху Артема Владимирыча.

— Масло есть, тряпье есть. Разреши, барин, готовить факелы и пройти в глубь темницы?

— Один не ходи, — только и сказал князь, усаживаясь спиной к стене возле клятого колеса, — принеси мне водки. Если осталось… Да и Колонелло принеси… благословенной… Его последнюю винную бутыль разбили каленой стрелой… Садись, Колонелло… Отдохнем…

Глава 40

На утреннем малом приеме у Императрицы статских вертелось мало. Да и дамский с цех не порхал под высокими потолками. В углах терялись только шепотки старых фрейлин, сидевших на приеме по обычаю.

По правую руку Екатерины стоял граф Румянцев. Он держал в правой руке кипу бумаг, левой передавая верхний лист Императрице. Эти листы Екатерина подписывала с раннего утра в большой спешке. В такой, что даже граф Панин не был допущен во внутренние покои. Сейчас граф Панин топтался слева от Императрицы, гадая, что же будет написано, а главное — подписано Катькой на самом последнем листе. На графа Панина тишком смотрело множество глаз, он те вопрошающие взгляды не ловил. Скользил глазами по потолку.

— Графа Шувалова — произвести в генерал-аншефы от артиллерии… — скоро читала Екатерина и передавала лист далее. Лист из рук личного адъютанта Екатерины, полковника Потемкина, переходил в руки графа Шувалова. Тот лист брал, кланял голову строгим военным кивком и тут же покидал приемную залу.

Граф Панин бесился. Накануне из-под Белгорода прискакал на закладных лошадях командующий русской армией в украинских пределах граф Румянцев, вломился на куртаг, спешно вызвал Катьку и заперся с ней в кабинете. Вышел оттуда скоро — через четверть часа, кивнул озабоченному Панину и умчался в свою дачную резиденцию… Никак война? Зачем? Зачем спешка? Катька даже вон листы с назначениями раздает не по ревиру, а как попало… Граф Шувалов попадает в одну очередь с каким-то безродным мальцом Суворовым…

— Князь Оболенский назначен в чин полковника… Получите, князь, Ингерманландский полк и с Богом!.. Полковник Суворов назначен генерал-майором! Примите, господин Суворов, Нижегородский полк и немедля выступайте, согласно диспозиции фельдмаршала Румянцева! Князь Гарусов, генерал от артиллерии, вызывается из отставки и назначается под руку графа Шувалова для команды над его, графа, пятью батареями секретных мортир!..

Вместо князя Гарусова к Императрице подошел рослый, выше двух аршин, молодец в мундире поручика. Мельком присел на одно колено перед Императрицей, сказал природно-грубым голосом:

— Князь изволит немного болеть, Ваше Величество! Мне, его адъютанту, велено передать, что назначение князем принимается с благодарностию, и через неделю князь будет арбайтен нах Тулаверкен — принимать объявленные вами мортиры…

Екатерина протянула лист назначения лично ей непонятному здесь, на малом, высочайшем приеме, поручику. Тот козырнул и легко вышел из залы, не строя надлежащего шага…

Панина передернуло. Вот оно что! Императрица сейчас убивала как бы двух зайцев! Сотне военных дарила радость повышения в чинах. А ему, Панину, прилюдно демонстрировала свое знание подлого покушения на дочку князя Трубецкого… О том шепчутся на всех углах Петербурга! Ну, это — пусть! Мелочь… А вот то хорошо, что проговорилась Катька! О том проговорилась, что генерал-полковник Румянцев со вчерашнего вечера — уже фельдмаршал! Стало быть — война! С турками, мать твою императорскую! Дура! Ведьма, скотина, прости Господи! За турками же стоят англы, а их, англов, лично граф Панин все обнадеживал, что Россия к войне не готова! И как теперь ему быть? Новый переворот затевать — новую Императрицу садить? Да где ж ее взять? Эту-то кое-как нашли… В гроб ее с присвистом!

Граф Панин в бешенстве уперся взглядом в руки Екатерины, один за другим передававшие листы с назначениями подбегающим военным.

Тут граф Панин наконец услышал главное:

— Полковник Потемкин назначается штаб-офицером Ставки Верховного Главнокомандующего Дунайской армией графа Румянцева! Прошу, полковник!

Значит — все же война с турками! Год, более, бился граф Панин, чтобы остановить сию глупость… убивающую его личный авантаж в череде европейских дворов! Сегодня же вечером посланник аглицкий, чего очень может с него статься, даже не поздоровается с первым министром российского Двора! Етит твою мать!

Мановением руки Императрица Екатерина распустила малый прием. Люди заговорили в голос. Некоторые дамы заплакали. Екатерина сдирала белые шелковые перчатки, доходившие ей выше локтя. Морщилась. Выходя во внутренние покои, махнула графу Панину перчатками — чтобы шел за ней.

В кабинет граф вошел один. Императрицу девки из комнатных избавляли в туалетной комнате от кокона парадного платья. Екатерина явно материлась, умягчая русские выверты немецким добавком.

Наконец Императрица вошла в кабинет. На ней был надет толстый халат из стеганой тафты, прошитый золотом. Туфли остались бальные.

— Я желал бы… — начал приуготовленную речь граф Панин.

— Граф, — тихим от бешенства голосом оборвала его Императрица, — граф, я вами зело недовольна! На сегодняшний день турки прирастили в пять раз численность армии на границах с Бессарабией и угрожают нашим городкам по Дону, Днестру и окрест города Азова… И это — в тот момент, когда Польша должна вот-вот перейти в наше пользование! Вы знали об этом, граф? Нет? Отчего тогда у меня такой первый министр?

Екатерина села в кресло, оставив графа стоять. Такой злой Панин не видел Катьку с того дня, когда Гришка Орлов набил ей фонарь под глазом. В опочивальне. Ночью…

— … Австрийцы подошли к балканским пределам, но фронт поворачивают не противу турок, а противу предполагаемого противника… противу нас! Это — как надо понять? — зло шептала Екатерина.

— А так понять, Ваше Величество, — заорал вдруг неожиданно для самого себя Панин, — что глупостью вы творите с этим… плосколобым Румянцевым! Нашли — кого слушать! Россия к войне такого масштаба не готова! Не го-то-ва! Нет обученных войск, нет потребного числа ружей, порохового припаса, ядер тоже нет! Мундиров — и тех нет! Прикажете солдатам в армяках воевать?

— В армяках?.. Что же — пусть и в армяках… Это что — вид одежды, граф?

Граф Панин вытер рукавом камзола, ставшего ему в пять тысяч рублей, пот со лба и самочинно сел напротив Катьки. Чем же ее огорошить? Огорошить, чтобы потом, уже на следующий день, приостановить движение войск к пределам границ, означенных еще договорами Петра Первого. И надобно вдолбить скверной девке, что договора Петра — вечные! Хрен бы с ними, с Южными морями! Северного моря хватит! Вишь, что удумала, — слово самого Петра перешибить!

— Ваше Величество! — строго произнес граф Панин, — а ведь вы забыли об одной сущей безделице, заводя этот кавардак! Денег в казне российской — нет! Для мирских дел нет, а уж для войны — тем паче! Вы даете себе отчет — во сколько рублей обойдется ваша война?

— Моя война? Ах это — моя война? Ну что же, дорогой граф, моя война обойдется мне в тридцать миллионов рублей.

Граф опешил. Не от точности названной цифири, а от суммы. Тридцать миллионов серебром, это есть без малого подушевой сбор за три года! А вперед подушный сбор никогда не собирался. И вряд ли когда будет собран… Тут, да, надо подумать… Может, и правда, разрешить Катьке повоевать малость. Народ русский подумает, подумает, да озвереет, пойдет волна ненависти… найдется в Польше али в той же Турции русский рожей человек, объявит себя Стенькой Разиным, али тем же Дмитрием… или, того лучше — Петром Третьим… И пошла Русь гилевать! Хорош вариант… Надо немедля совет держать. С тем же князем Долгоруким… Да вот беда — он в опале, в своих имениях, до коих и за три дня не доскачешь… С аглицким послом тайно встретиться?

— Тридцать миллионов? — тем временем, между своих мыслей, удивился граф Панин. — Помилуй Бог, матушка Императрица… Где же те деньги взять?

— Уже взяты, граф, — коротко ответствовала Императрица. — И, кстати, нечего притворяться низким званием и кликать меня «матушкой». Извольте звать меня по обиходу, принятому при Дворе моем…

Так. Уже и деньги взяты. Тридцать миллионов — взяты? Интересно — где? У кого? Блефует… матушка, блефует. В России ни с кого таких денег не спросить! Иудей Бронштейн — тот бы нашел, да сгнобила матушка… добродушного иудея. Купцы русские таких денег имать не могут по причине отсутствия приличного торга… Что так им и надо! Не хрен лезть поперек англов да голландцев! Чего захотели! Так вся Россия в торги ударится… А кто же пахать станет? Кто станет его, графа, содержать на пансионный заграничный кошт? Конечно, Строгановы, да Демидовы по-крупному торгуют… Так ведь, по-крупному и кормят кого следует от щедрот своих… Черт, может, пришли какие вести от экспедиции молодого Гарусова по Сибири? Так его загнобить должны… пора бы. Уже ноябрь месяц на дворе, пора бы… Особый отряд в двести рейтаров уже дошел до Иркутска, Соймонов донес о том особо. Ждет отряд… добра молодца… А корабли аглицкие уже ждут тот рейтарский отряд, да не столько отряд, сколько сопровождаемые им богатства… Ладно, матушка, здесь по-русски: кто — кого обскачет…

— Имея в виду, что вы, граф, являетесь первым министром моего Двора, я не намерена скрыть от вас необычный приход денег в казну. Демидов еще в мае сего года прислал на мое имя секретное донесение…

Граф Панин вскочил с кресла, обежал по периметру императрицин кабинет. Снова сел. Кровь загуляла в его голове, будто квас на выстойке. Демидов! Подлый вор! В том же мае месяце прислал графу молодой Демидов с Алтая, вроде как на пробу, треть пуда золота да пуд серебра. И вот сквалыга — писал, что более этого, присланного, на Алтае вроде как бы нет. Ни золота нет, ни серебра…

Екатерина не стала ждать, пока граф угомонится в беготне по кабинету, продолжила:

— … А к тому донесению прислал образцы сибирской меди. Медь больно хороша. Татищев, мною тайно вызванный на предмет определения качества сего металла, велел, чтобы Демидов из пуда той меди чеканил восемнадцать рублей! Мы здесь, в России, из уральской меди чеканим всего четырнадцать рублев! Каков приварок, а? В четыре рубля! В алтайской меди серебра очень много… Я немедля велела там же, на месте, ставить завод и монетный двор. Монетный двор уже колотит деньги в… Сузуне. Да, в Сузуне. Оттуда в наши, российские, пределы

Демидовым поставлены уже шесть тысяч пудов той меди в слитках, да на пятьсот тысяч рублей — монетами. До конца года, как раз в пору начала боевых действий, государство мое будет иметь медной деньги на пять миллионов рублей. А уж на год следующий — война сама себя кормить станет. Ну и я воинов своих не забуду… Сибирь, есть моя в том уверенность, одарит нас еще и золотом, и серебром. О том уже получила я уведомление от губернатора Соймонова. Так что мужика российского да купцовское дело я не затрону чрезвычайными поборами… Садитесь, граф, садитесь… Долго не задержу, хотя дело к вам у меня чрезвычайное. Сегодня же вечером будьте любезны составить ноту относительно тайных действий аглицких кораблей военного флота у берегов наших… в устье реки Амур…

Вот те раз! Сколь мелка была сеть графа Панина насчет гонцов из Сибири, помимо его личных, а все же кто-то проскочил. Да с такой шебутной вестью проскочил, что как бы самому в той сети не пришлось побарахтаться…

— Ваше Величество, а что изволите отразить в той ноте английскому послу? Дипломатия требует предельной точности и фактов и ссылок на личности… А я про таковое аглицкое безобразие — не ведаю…

— А тут и ведать нечего. Отойдя от американских берегов, при снятии блокады с Америки, англичане, видимо, решили пошалить у наших берегов. Благо, что берега наши, от Тихого океана, оказались заселены людом суровым и крепким. Сотня промышленников да двадцать казаков из Николаевского острога месяц, как тому назад, сожгли, два аглицких фрегата да три шхуны. Те англичане, без совести и чести, стали было пушечным боем громить без наглядного повода тот острог… Невесть зачем… Донесение о том есть, опять же — от губернатора Соймонова. Вчерась получено спешной гоньбой… Извольте в архиве полюбопытствовать о том донесении, граф. Засим я вас отпускаю. Надобно мне сейчас немешкотно принять военных… С сей минуты на вас, граф, я возлагаю лишь дела мирные — для России первостатейные — мирить губернаторов с короной да следить строго за хлебопашцами… хлеб ведь всей войне голова. Так?

Граф поклонился и вышел. Пока шел до парадного да длинными коридорами, в голове его билась черная кровь, и голова нестерпимо болела.

***

Князь Гарусов, после первой быстрой разведки Егером пещеры Бор Нор, сам пошел в путь. Напросился в поход с князем и Колонелло. Тому, видимо, претило подстанывание Гербергова, похудевшего, обросшего, страшного в близкой смерти. Напроситься-то бывший ученый посланник — напросился, да кто же в положении князя пойдет с ним вдвоем? Артем Владимирыч вздохнул — нет уже преданного есаула Олейникова. Готового рубить, потом думать. Нет с князем и молодого востроглазого джунгарина именем Байгал… с пророческим, надо думать, именем… Инока Олексу взять? Нет, ему с Егером надобно солдат попридержать… А то ведь хуже нет людям, когда сидишь без дела, да еще как бы в тюрьме. Из которой то ли есть выход, то ли — нет.

— Возьми меня, княже, — раздалось сзади.

Артем Владимирыч медленно повернулся. Конечно! Как он забыл в суете про старика Баальника? Тот, по уходу от них Вещуна, как-то притихло себя держал, вперед уже не совался, советов не давал. Однако старый сиделец и каторжанин в этом каменном мешке может быть зело полезен.

— Ты о таких пещерах слышал, старик? — спросил Баальника кое- что сообразивший Колонелло.

— А как же, Ваше ученое степенство. Не токмо что слышал, даже видел… В них, было, и живал… в ножных браслетиках. Со времен Сотворения мира для людей таковые норы строили, ведь люд всегда и везде разный… На Нерчинских клятых рудниках такие норы есть… Об этом я слыхал. На Алтае же, при старом Баба Демиде, отце нынешнего… добывалы, в такую нору я попал и три года кайлал породу. Кабы не смерть старого Демида, верно, что оттель бы и не выполз. По смерти старика молодой барин сначала велел всех смертников выпустить… Так через год опять же ввел старые порядки. Снова велел всех нерекрутных, безбумажных каторжан загнать в норы… Да я к тому времени уже с Алтая удрал и гулял с ватагой по Руси Великой… А в той ватаге мужик был, прозванием Колесо… Так вот он гилевал много ранее с донцами-казаками и бывал в туретчине…

Колонелло озадаченно глянул на князя.

— Ну, в туретчине-то, значит, по-вашему — в Великой Порте.

— Да, да, в Порте! — отчего-то хихикнул старый гилеван. — Вот тот мужик нам баял, что по всей туретчине, под всей ее Землей такие огромные норы нарыты, что в одну нору зараз можно посадить… триста тысяч человецев! И кабы там одна такая нора была! Говорил тот вор, что подо всей… как это? Да, подо всей Портой таковых нор не счесть.

Тамошние люди, нехристи, этот случай старательно прячут от иноземцев, а норы, мол, постарались завалить камнем…

— Был я в Великой Порте, — снова недоуменно посмотрел на князя Колонелло, — ездил от города Константина до гор Загроса, но только нор, про какие врет старик, не видал и про них не слыхал! Народ там, правда, лживый да вшивый, за монету собственную дочь продаст, но про подземные города никто не спешил мне даже прошептать…

— Прошепчи тебе, — неожиданно зло сказал старик, — через неделю половина туретчины окажется под землей!

Колонелло растерялся. Поправил на голове берет, охлопал полу уже вполне затасканного мундира венецианских войск.

— Ладно тебе, Баальник, людей пугать! — рассмеялся Артем Владимирыч, — лучше померекай — все ли припасы мы взяли али чего еще надобно?

— Вервие надобно, шагов на сотню длиной, так я его взял. Сухари, там, сало… Водки бы… Вот водки — надо!

— Взял я водку, — шепнул князь, — пошли, что ли?

— Пошли, кошли, поехали, — перекрестился старым уставом старик, — а пистоль свой взял, княже? Мало ли что?

— Взял, — отозвался князь.

— А теперя — главное, — не унимался Баальник. — Молодого парня с собой надобно взять.

— Это — зачем? — спросил Колонелло.

Князь поджал живот. Эк сейчас получит авантюрист урок русской походной жизни.

Баальник уставился мутноватым взглядом прямо в темные глаза Колонелло, ответил, важно растягивая словеса:

— У молодого… оно, мясо нежнее… быстро готовится… в случае чего, понял?

Колонелло прижал ладонью рот.

— Эка хватил, Баальник, ну почто так шутить перед иноземцем? — притворно возмутился князь.

— Какие тут шутки, княже? В неизвестность идем, завсегда живой припас с собой брать надобно. Таково правило походной жизни. Коровы же у нас нет? Да и что бы нам тащить с собой корову?

Князь отмахнулся от привязчивого старика. Хотя про молодого парня Баальник прав. Мало ли что? Куда пролезть, что нескладное потрогать… Шагах в десяти от князя стоял вятский Ванятка. В глазах его было столько мольбы, что князь ему только кивнул и первым шагнул во тьму, в длинный туннель, в который не попадал огонь костров, разведенных солдатами.

Пока шли по туннелю, явно опускавшемуся вниз, князь все думал: а куда это дым от костров уходит? Вроде бы никаких отверстий в каменном потолке нет, ни приметных щелей, а дым от костров будто впитывался в гранитный купол подземной залы и исчезал… Здесь же по наклонному туннелю дым от факелов, что нес сам князь, а позади всех — Ванятка, — не уходил в стены, а утекал вверх, туда, откуда они шли. По правую сторону тоннеля, шириной сажени в три, как раз четырем телегам разъехаться, иногда встречались огромные каменные колеса, с дырой посередине. Навроде того колеса, что перекрыл им выход их пещеры Бор Нор.

Колонелло было подсунулся к дыре одного колеса с факелом — полюбопытствовать. И ничего не увидел. Колесо прикрывало, видимо, такой же огромный каменный зал, в котором сейчас сидели шесть десятков русских…

— Надо быстрей до озера дойти, — турнул князь Колонелло от очередного колеса с дырой, — потом много интереснее будет.

Дошли наконец до озера. Отсюда Егер велел солдатам натаскать воды ведрами. Воду натаскали, попробовали — пить можно. Только вот озеро то преграждало дорогу дальше. Было оно шириной аршин пятнадцать, до пола туннеля вода не доставала всего на ладонь, но никак ту воду не миновать. А миновать бы хотелось, ибо на той стороне озера в свете факелов снова проглядывал тоннель… А может, тот тоннель приведет их к выходу?

— Миновать, стало быть, придется это озеро… Как мыслите, соратники? — весело скаля зубы, вопросил князь.

Колонелло наклонился, попробовал воду.

— Лед, а не вода, — сказал он, — не переплыть…

— Ладно. Тогда так… — Артем Владимирыч отстегнул от пояса гирьку в три фунта, что тащил с собой. — Размотай вервие, старик.

Гирьку привязали к веревке, стали медленно опускать свинцовую болванку в воду. Почти пятьдесят аршин веревки стравил вниз Артем Владимирыч, пока гирька на что-то встала. Артем Владимирыч гирьку приподнял, уронил. Явно учуял, что гирька бьется не о камень, а об нечто поддающееся, рассыпающееся при ударе. Но не о гальку или, положим, песок.

— Ванятка, — отчего-то шепотом позвал парня Артем Владимирыч, — попробуй ты… Что это под гирькой?

Ванятка три раза, не равной мерой приподнял на длину своей руки веревку, опустил.

— Не понимаю, — виновато сообщил вятский, — но токмо не песок, не камень. Может — дерево?

И Колонелло попробовал вслепую прощупать гирькой то, что на дне, и Баальник.

Сошлись на одном: вернее всего — дерево.

Артем Владимирыч огляделся. Шагах в десяти позади них смутно зиял отверстием огромный каменный круг, прикрывавший нечто темное, но пока не страшное.

— Ванятка! — скомандовал князь. — Беги что есть силы назад. Тащи сюда два лома, еще одну веревку, топор да зубило…

— Стой! — ввязался Колонелло. — Принеси еще эти… как их по-русски… щипцы? Да, щипцы, что были у кузнеца. Самые большие, понял?

Вятский затопал сапожищами в темноту, не забыв прихватить новый факел.

Князь нагнулся, пощупал каменный пол. Пол был ледяной.

— Стой! — вдруг заорал вслед Ванятке Артем Владимирыч.

— Стой! — заорал и Колонелло.

— Стою! — гулко донеслось из темноты тоннеля.

— Скажи Егеру, чтобы дал тебе мой компас — шар, понял?

— Скажи еще Егеру, — надрывая голос, проорал и Баальник, — чтобы водки еще дал. И сала топленого. Много.

— Водки много? Или сала? — донеслось из темноты.

— Всего неси много, дурак! — отозвался Баальник.

— Вот тебе и я — предводитель войска, — сокрушился меж тем Артем Владимирыч, — пошли как будто в баню… А тебе, Колонелло, кузнечные щипцы — зачем?

Иноземец, изобразив на лице брезгливость, сообщил:

— Когда станем из Ванятки мясо варить, я теми щипцами ему ноги откушу… Больно воняют… Нет аппетита.

И первый же расхохотался.

Глава 41

Когда Ванятка, нагруженный железом и прочим нужным князю скарбом, убежал из вынужденного табора назад в тоннель, снаружи каменного колеса послышалась возня. Егер велел еще прошлым днем поставить перед дырой на попа шесть телег с навьюченным шабольем. Так что китайцы перестали тратить стрелы. Стрелы бились в дерево телег и теперь позволяли упрятанным в нору русским ходить по той норе свободно.

— Какого блуда там ковыряешься? — подойдя близко к загородке из телег, вопросил на уличное шебуршание Егер.

— Не бойся, Егер, это я, Гуря, — тихо проговорил знакомый голос, — позови князя. Дело к нему есть!

— Спит князь! — злобно ответил Егер иудею. — А дело можешь и мне сказать. Я передам.

— Разбуди! Разбуди князя, Егер, пока возле меня никого нет, дело важное вам передам!

Рядом с Егером оказался инок Олекса. Он услышал призывную просьбу иудея и покачал головой. Шепнул: «Единожды предавший Меня, продаст и дважды и трижды…» Инок отошел по своим делам — к раненым.

— Говори мне! — решительно заявил Егер.

Иудей за каменным колесом помолчал. Пошелестел вроде бумагой.

— Еды у вас осталось, — заговорил, наконец, Гуря, — на два месяца… если пояса затянуть до позвонков… Крыс да червей вы же жрать не станете, русские… гурманы…

— В рот тебе оглоблю, продажная тварь, не матерись при переговорах, а не то…

Гуря рассмеялся: Егер за матерность принял латиницу — «гурман». Дурак!

Тут Егер вдруг стал громко говорить, почти орать. Это инок Олекса, ворочаясь по-медвежьи, растаскивал повозки, укрывающие пещеру от стрел в дыру. За повозками, заметил Егер, тускло отсвечивало жерло пушки, стоящей лафетом на телеге.

— Ой, матушка! — орал Егер, — ой, батюшка! Помрем мы здеся поганой смертию!

— Чего орешь? — серьезно спросил Гуря. — Какая тебе матушка, какой батюшка? У меня же вот написано — ты сирота…

— Ладно, ладно, — проорал Егер, видя, что пушку осталось только воткнуть дулом в дыру каменного колеса, прикрывающего вход, — сейчас один из нас выйдет. В смысле — вылезет через дыру.

— Кто таков?

— Друг твой лепший — Гербергов.

— Этого давай, — согласился Гуря, — он в чинах, да и доля его в золоте отмеряна нами достаточная… Хорошо.

Егер отпрянул от дыры. Олекса же осторожно поднял страдающего в беспамятстве Гербергова и ногами вперед стал совать его наружу.

— Эй! Эй! Головой вперед суй! Видеть должны — кого суешь! — крикнул снаружи Гуря.

Солдаты, что были ближе к дыре, про пушку поняли и тотчас очистили пространство, надобное для отката пушки после пальбы.

Тело Гербергова Егер перевернул головой вперед, стал толкать. Почуял, что тело подхватили, махнул Олексе. Тот махнул солдатам. Жерло пушки уперлось как раз в ноги умирающего.

Тело Гербергова там, снаружи, видимо, помогли Гуре удержать и положить. Гуря снова подсунул лицо в дыру, расшеперил глаза… Верткости подлый человек был необычайной. Крикнув зачем-то: «И-и-е-е!», дернулся лицом вниз.

Пушечный удар — пороховой заряд был полуторный, на ядре лежали камни — разнес в клочки троих китайских лучников. Ядро же, мельком заметил Егер, прежде чем его оттолкнули от дыры, снесло кусок дальней скалы. Огромный камень рухнул на кучу китайцев, сидевших у большого котла.

Пушка, поставленная на телегу, резво откатилась шагов на двадцать, пока ее сумели удержать. Перед дырой в камне вновь стала заплота из возов, поставленных на попа.

— Гуря! Сволочь клятая! — заорал Егер. — А ну — подь сюды, обрезанец куев! Продолжим!

В доски возов стали с визгом втыкаться стрелы… Ответа голосом не последовало.

Колонелло, найдя трещины в камне пола, через них загнул длинные концы рукоятей кузнечных клещей, обрезал кусок веревки в аршин длиной, ловко привязал вервие к загнутым концам захватного инструмента.

Продемонстрировал, что получилось: опустил клещи до пола над камнем с кулак величиной. Когда натяжная сила вервия опала, рабочие губы клещей раскрылись прямо на камне. Колонелло медленно потянул веревку вверх. Сдвигаясь, рукояти двинули и рабочие губы клещей. Те плотно захватили камень и подняли его над землей.

— Ловко! — обрадовался Артем Владимирыч. — Век живи, век учись… Ванятка! Давай, вяжи канат, где италийский мастер прикажет! Станем это подлое озеро опрастывать!

Колонелло взялся сам вязать канат к свой приспособе. Выверил, что привязано ровно посередке веревки, соединяющей рукояти клещей, и скомандовал:

— Давай, Ванятка!

— Слышь, дядя, — помедлив, обиженно сказал тонкому иноземцу тумбоподобный вятский, — меня Ваней кличут…

— Ну, тогда — давай, Ваня! — развеселился Колонелло.

Кузнечные клещи пошли вниз, в темные ледяные воды. Тут далеко

сзади исследователей грохнул пушечный выстрел. Гора, в которой находились плененные, ощутимо скрипнула.

— Егер опять балует, — спокойным голосом сообщил князь. Баальник двоеперстно перекрестился и пошел зачем-то к колесу с дырой, прочно стоящему в каменном пазе и закрывающему боковую пещеру. Потрогал рукой то колесо, пытался шатнуть. Колесо сидело мертво.

Меж тем захват, сооруженный Колонелло, достиг того, что было на дне озера. Колонелло перехватил веревку у Ванятки, напряженно стал то поднимать, то опускать клещи в подводной бездне.

— Есть! — просипел он наконец, и потянул веревку вверх.

Вверх захват пошел, это заметили все — с натугой.

Артем Владимирыч перестал дышать. Подняв нечто темное почти до поверхности воды, Колонелло вдруг сделал рывок рукой. Клещи вылетели из озера с захваченным предметом и с глухим звоном шлепнулись на пол позади людей.

Князь Гарусов первым подскочил с факелом к несуразному комку, захваченному клещами.

— Обожди, княже! — крикнул Баальник, самодельным ножом развертывая комок.

Клещи захватили в озере, на глубине примерно двадцати сажен, обрубок человеческого плеча с головой и рукой. На руке болтался конец кандальной цепи тонкой, но прочной работы, доселе невиданной никем из стоящих на берегу озера.

Князь долго кашлял, отвернувшись.

— Да, хороша водица, что мы пьем, — сказал он наконец.

Кожа с головы порубленного свисала лохмами, да и плоть провисала, обнажая кость. Баальник умело покрутил обруч кандалов, стянул их вместе с куском плоти. Поднес тонкий обруч с куском цепи к огню факела. Повертел и так и этак.

— Ни клейма, княже, ни зарубинки. Кто там, в той глыби, утоплен, когда? Зачем?.. Не скажу. Вода, одначе, ледяная… Плоть может так храниться веками… То я знаю… видал уже, в сибирских горах, подо льдами…

Повертел кольцо с цепью и Колонелло.

Отвязал от поясного ремня свою зрительную трубу, свинтил большой окуляр и в ту лупу стал глядеть на кольцо изнутри. Кольцо вовсе не пострадало от воды, даже тускло блестело. Тут и князь немедля подсел к Колонелло со своим факелом, не обращая внимания на оклик Баальника, рукой расправил лохмотья кожи на голове и на плече.

— Черная кожа, — тихо сказал князь, — черная… как у эфиопов…

— Вот, погляди… еще… — Колонелло протянул князю лупу, — ты же все время этим бахвалишься…

Под сильной обовыпуклой стеклярной лупой на внутренней стороне обруча ручных кандалов Артем Владимирыч увидел малый, с пшеничное зерно, но очень четкий оттиск знака нетеру-надсмотрщиков. Зрак с крыльями.

— Боже мой… Боже мой… — сказал князь и, сунув лупу Колонелло, подошел к огромному каменному кругу с дырой, что перекрывал вход в боковую пещеру. Не раздумывая, кинул внутрь факел. — Ванятка! Ноги поддержи! Толкай!

Ванятка утолкал князя в дыру на всю ширину каменного круга. Сапоги только торчали наружу.

— Тяни! — донесся глухой голос князя. Ванятка вытащил князя назад. Пока Артем Владимирыч отряхивался, все молчали. Артем Владимирыч наконец поднял голову:

— Кости там… человеческие. Огромная пещера, и одни кости на полу…

— Ладно! — завелся вдруг Колонелло. — Успеешь еще налюбоваться трудами своих предков, князь. Рабов они имели, однако, — не счесть! Завидно… Но раз ныне — решили идти до конца — так пойдем!

Он крепко привязал стальной ломик серединой за веревку, толкнул его в дыру камня. Потом веревку натянул, лом там, внутри пещеры с костями, уперся в края дыры, и получилось прочное крепление.

— Ваня! Тебе — плыть на ту сторону! — скомандовал Колонелло. — Обмотайся веревкой и плыви. Да разденься ты, орясина!

Вятский Ванятка, совершенно окостеневший от увиденного, мелко задрожал. Тут очухался и Баальник. Он содрал с Ванятки верхнюю одежу, оставив на нем лишь исподники. Обернул чресла Ванятки веревкой, но не в тягость, взял верьвиев оборот в два узла. Колонелло, не оборачиваясь на князя, подпалил еще три факела и перебросил их на ту сторону.

— Пошел, Ваня! — толкнул парня в темную воду Колонелло. — На той стороне золотом получишь за геройскую переправу!

Артем Владимирыч очухался от мешанины мыслей и стука крови лишь тогда, когда вятский проорал с той стороны:

— Одежу давай, Баальник, давай быстрее — в мороженого гуся обертаюсь!

На той стороне озера туннель подымался уже чутка вверх. Там же, недалеко от воды, стояла каменная колонна, то ли исчерканная как попало людьми, то ли холодным воздухом. За ту колонну вятский и привязал второй конец веревки. По натянутому вервию переправиться через озеро было легко даже старому Баальнику.

Осмотрели начало коридора, но далее не пошли. Решили дать обсохнуть вятскому Ванятке, честно награжденному Колонелло золотым цехином. А заодно требовалось и поесть. В пещере холод пробирался сквозь кожу и мясо, брал за кости. Выпили одну из двух прихваченных князем оловянных баклаг с водкой. Полегчало насчет холода.

— Колонелло, — неожиданно спросил Артем Владимирыч, а ты карту… ну, ту, настоящую, случаем с собой не прихватил?

— Не будь я таким запасливым, — к чему-то ответил Колонелло, — меня бы давно уже и на свете не было… Прихватил я карту. Конечно…

Он ногтем надорвал подклад своего уже пообносившегося черного камзола и вытащил трубкой свернутую карту. Развернул и протянул князю. Артем Владимирыч велел Баальнику поднести факел поближе. Сощурил глаза. Тотчас и Колонелло подал Артему Владимирычу линзу от зрительной трубы.

Князь шарил лупой по карте недолго — он знал ее наизусть. Пещера Бор Нор на той карте была. Отчетливо проявился в свете факела круг с отверстием. Под лупой прорезался и как бы план пещеры, все ее ходы и казематные тупики, невидимые с земли.

— Есть! — придушенно воскликнул Артем Владимирыч. — Есть выход! Верст полста еще идти строго на север, и будет выход!

Он ткнул черным от копоти пальцем в зеленую краску на карте, означавшую лес. По тому лесу, так было нарисовано, текла река, прорезавшая себе русло в камне старых гор. В долину той реки как раз и выводил туннель, по которому они собирались идти. Правда, там тоже был нарисован круг с дырой. Но главное было — туда дойти… Довести людей и драгоценный груз. Круг можно будет и продолбить. Хоть руками…

— А ведь китаезы могут про тот выход и знать, — прогундел в темени Баальник. — Сначала надо бы отчетливо разведать место… А, княже?

Князь рассмеялся довольным смехом. В этот момент далеко позади снова ударила пушка. Через мгновение выстрел повторился. Потом еще раз ухнуло. Стены тоннеля завибрировали…

Китайцы ни с того ни с сего стали вдруг бить в дыру арбалетными стрелами с горящей на них паклей. Стальным каленым стрелам загородь мешала, а вот огню — нет. Китайцы пропитали паклю хорошим маслом — оно горело прилипчиво и быстро. Вот уже и дерево телег схватилось огнем!

Олекса, не спросясь Егера, подсунулся под огонь с ведром воды, но ведра никак не хватило.

— Сбивайте огонь шабольем, — тихо сказал Олексе Егер.

А на улице, под дырой, страшно завизжал Гуря:

— Князь! Князь! Подай голос, князь!

— Кой хучь тебе от князя голос? — наконец рявкнул в дыру злой Егер. Обожрались они водки с ученым посланником… Дрыхнут, как… пороси…

Гуря не унимался:

— Тогда слушай меня, Егер! Слушай! Карту они, подлые предатели, подменили! Карту подменили! А та карта — принадлежит Святому престолу! Понял меня? Святая то карта. Папа Римский за ту карту соберет всех государей и с имя вырежет всю Московию! Так мне велено вам передать!

Егер обернул внутрь пещеры бешеное лицо. Враз протрезвевшие солдаты, погрузив на три телеги пушки на низких лафетах и обвалив пушки мешками с пшеном — от железных горящих стрел, роями летящих в пещеру, притолкали орудия на два шага до дыры. Канониры запалили затравные трости.

— Ладно! — заорал в ответ Егер. — Московию твой папа вырежет. А Сибирь — как?

— Егер! — снова завизжал Гуря. — Отдай немедля карту! Отдай!

— Добро, отдам! — крикнул Егер, сунув руку в жерло ближайшей пушки. Пальцы коснулись тряпья с каменьями. Вполголоса весело матюгнувшись пушкарям, Егер крикнул в последний раз: — Скажи только своим… узкоглазым, чтобы не стреляли… Как я тебе карту отдам?

Только каленые стрелы перестали жужжать в пещере, в дыру вдвинулась первая пушка. Грохнула. На улице дико заорали. Вдвинулась в дыру вторая пушка… ударила…

После третьего пушечного выстрела Егер велел людям подождать. Первую пушку, уже вновь заряженную, оставили стволом в дыре. Двое слухачей и канонир прислушивались к каждому шороху на воле. Но там никто больше не кричал и не топтался на камнях.

***

Под видом орловского купца средней руки в Санкт-Петербург приехал из-под Трубежа князь Трубецкой с паспортиной на имя Ивана Подольского. Дело сталось на первые числа ноября. Князя сопровождали шестеро молодцов, видом — ушкуйники с-под Великого Новгорода. Явно молодцы оружие при себе не держали, но по рожам видать было: таковое — есть.

Купец Иван Подольский снял для временной конторы половину дома князя Гарусова, что было нормой в перенаселенном народами граде Петра.

Отговорясь женской болезнию, фрейлина Императрицы Лиза Трубецкая попросилась у гроссфроляйн два дня поболеть в доме князя Гарусова.

Гроссфроляйн сузила глаза и велела ждать — даст ли на то разрешение Ее Императорское Величество.

Лиза Трубецкая вернулась из малой передней в дортуар, присела на свою кровать и стала кусать губы. Губы покраснели. Потом Лиза решительно достала из-под кровати ночную мису и прошла с нею в рукомойню. Получив в мису желтую жидкость, Лиза, как учила покойная бабушка по материнской линии — из рода Свенельдов, намочила желтой жидкостью грубую тряпку и с силой втерла мочу в кожу лица. Лицо сильно покраснело, от щек ударил в нос едкий запах.

Лиза вернулась на свою кровать, и тут же за ней пришла гроссфроляйн — вести заболевшую к Императрице.

Екатерина приняла ее в дортуаре, хотя была одета для кабинетной работы.

Лиза Трубецкая совершила реверанс, потом быстро присела к ногам Императрицы.

Екатерина откинула голову чуть ли не до стены — так пахнуло от девицы.

— Зачем беспокоить старого генерала Гарусова? — с трудом спросила Екатерина. — Мой лекарь с удовольствием тебя попользует, девочка…

— Ваше Величество, — тихо заплакала Лизавета, — у князя Гарусова в обслуге есть бабка, которая выходила от плохой болезни маленького его сына — Артема. И меня выходит…

Екатерина встала, отошла к окну, дабы избыться от плохого запаха от сей девицы.

— Ежели за неделю не выходит тебя та бабка, изволь вернуться во дворец и пойти к моему лекарю, — молвила наконец Императрица. — Гроссфроляйн! Дайте ей отпускной лист на шесть ден. Далее — знаете сами…

Елизавета Трубецкая еще раз сотворила реверанс, как учили, и вышла из дортуара Императрицы. За ней вышла и гроссфроляйн.

Екатерина тут же позвонила в колоколец. Просунувшемуся в дверь почтенному гардеробщику она велела:

— Людям второй моей свиты… особой… велеть, дабы денно и нощно смотрели за домом князя Гарусова. Кто прибыл, кто убыл…

Гардеробщик кивнул и прикрыл дверь.

***

Побывав в мыльне дома князя Гарусова, Лиза Трубецкая переоделась в чистое платье и прошла в залу, где ее дожидался отец. Владимир Анастасиевич Гарусов хлопотал возле стола, куда молодцы князя Трубецкого таскали из кухни разные блюда. Притащили напоследок ананасы из петергофской оранжереи и притворили снаружи тяжкие двери.

Князь Трубецкой подошел к дочери, придержал ее — та хотела пасть на колени перед отцом, — душевно сказал:

— Лизавета! Все происшедшее тебя в моих глазах и в глазах моего старинного друга Владимира Анастасиевича никак не чернит!

Князь Гарусов, блестя повлажневшими глазами, молча поклонился.

— Сядем, — сказал князь Трубецкой, — в ногах правды нет.

Когда все трое сели, Трубецкой, не держа паузы, сказал:

— Лизавета! Сегодня в ночь, как тебе и было передано, приедет твоя бабка по линии твоей покойной матушки… Приедет с товарками… Знающими дело… Им я доверил провести над тобой обряд валькирий…

У Лизы зашумело в голове, она руки по локти положила на стол.

Владимир Анастасиевич поднес ей к губам серебряный потир древней работы, с вином. Почти насильно влил половину.

Князь Трубецкой продолжил так же ровно:

— Ежели ты, Лизавета, от того обряда отказ нам дашь, обиды на тебя иметь никто не станет…

Лиза отчаянно замотала головой, шепнула:

— Не имею отказа…

Иван Трубецкой поднял бокал фряжской работы, стукнулся им с таким же бокалом, что держал в руках Владимир Анастасиевич:

— Тогда скажи нам любую просьбу, и мы ее после сего обряда выполним. Окромя одной…

Тут князь Трубецкой, из древнего рода володетелей русских земель от Испаньи до Итиля, вдруг смутился, отвел глаза на князя Гарусова. Тот понял, что надо говорить ему.

— Повелеть сыну моему сохранить в душе твоей, Лизавета, прежние чувства, я не могу. Насильно не милуют… Тут дело станет меж вами. И вам обоим его решать. Но без нас… Ты согласная на то… доченька?

Лизавета заплакала обидными слезами…

Иван Трубецкой сурово крякнул, налил вина и выпил:

— Это — потом. Сейчас — что нам повелишь сделать, дабы душу твою от слез осушить… хоть на время?

— Ах, батюшка, — сквозь слезы проговорила Лизавета Трубецкая, — делайте что знаете. Все приму и пойму…

На этих словах дело стало окончательно решенным. Ночью соглядатаи Екатерины заметили, как подъехал к дому князя Гарусова на Фонтанной перспективе иногородний «берлин», из него вышли пять старух-богомолок. Старательно крестясь — вот дуры! — на шпиль Адмиралтейства, прошли в ограду дома. Возничий «берлина» за три алтына рассказал соглядатаям, что был нанят инокинями монастыря Успения Богородицы для моления над молодой девицей, живущей в сем доме.

Соглядатаи — двое — переглянулись. Про такой женский монастырь они не слыхивали. Но вот клятое дело — выходило им из-за бабских молений зря колядовать ночь повдоль теплых домов, да по морозной улице. Сунув еще алтын вознице, велели ему ехать пять кварталов по Фонтанной, до офицерского кабака.

Возница повернул к седокам широченную спину, турнул коней и поехал.

Ни того возницы, ни тех соглядатаев более никто не видел.

***

Лизавета, а ей бабки старые насчитали два месяца насилованному плоду во чреве, трое суток проходила обряд валькирий. Почти сутки лежала в мыльне. Было — кричала страшно. На крик всегда прибегал князь Владимир Анастасиевич — князю Трубецкому бегать было невместно, — но старого князя Гарусова старухи гнали от мыльни черными словесами. Оба князя тогда молча пили вино, и пили его много.

На четвертый день Лизавета бессильно уснула, и пять монахинь предстали перед Иваном Трубецким. Старшая без поклона сухо сообщила:

— Сыне! Дщерь твоя здорова и годна для святого дела продолжения чистого рода. Изволь не тревожить ея сутки, а потом, — глаза старухи сверкнули, — подай ейного добра молодца. Всю черноту мы у ней забрали на себя, она отныне — безгрешна…

Князь Владимир Анастасиевич прослезился. Иван же Трубецкой как стоял прямым истуканом, так и продолжал стоять. Старухи по очереди подошли к его руке и тотчас убрались из дома по первому снегопаду…

В дверь залы, пропустив старух, вошли три вар-йага. Встали перед Трубецким на одно колено.

— Ван дер Вален? — глухо спросил средний.

— Я решений не меняю! — строго ответил князь Трубецкой.

Вар-йаги вышли.

***

Через две недели, как здоровая, счастливая и озорная Лизавета Трубецкая вертелась возле Екатерины, возясь со шпильками императорской прически, бойко перекидываясь с Императрицей фразами на беспутном вестфальском наречии, в уборную, не постучав, вошел пунцовый гардеробщик.

Он выразительно посмотрел на Императрицу. Потом на Лизавету.

— Зааг’те, Зааг’те! — по инерции игры с фрейлиной пустила вестфальскую ломку языка Екатерина.

— Ван дер Вален, Вами, Ваше Императорское Величество, днями произведенный в бароны, вчерась был убит на дуэли…

— Ах, — воскликнула Лизавета Трубецкая и осела на пол. В обмороке. Императрица перешагнула через нее, вытолкала гардеробщика за дверь и зло прошипела ему в рожу:

— Зачинщиков дуэли — не искать! Убитого — похоронить без воинских почестей. Распустить слух, что убитый был причастен к заговору. Каковой сейчас активно расследуется. Пошел!

Вернувшись в уборную, Екатерина застала юную фрейлину пришедшей в себя. И даже не плачущей.

— Милая моя Лизхен! — прочувственно сказала Екатерина, — наше время таково, что во всякий день можно негаданно лишиться избранника. Главное, что плод его любви цел…

— Матушка Императрица, — так же искренне отозвалась Лизавета, — ведь плода любви сей иноземец мне не оставил… Злая поспешность его темного дела, видать, на сей конфуз сыграла…

— Цваай’те глюклихсц тоох’тер, — зло коверкая вестфальский выговор, пробурчала Императрица.

— Даан’ ке шёён’цес! — подыграла Императрице российской ее фрейлина.

А еще через неделю, по особому письму князя Трубецкого, заверенному подписью графа Панина, Лизавету от Двора отстранили и отпустили к отцу — в далекую Трубежь. С собой Лизавета увозила личное письмо графа Панина к сибирскому губернатору Соймонову, каковое первый министр сунул ей тайком.

Да и как было не сунуть тайком то письмо? Ведь его лично попросил о такой малой безделице старый Горемякин, палач и кат Петра Великого, чтоб ему в каменном гробу тесно пришлось!

Глава 42

В конце ноября, уже два месяца пребывая в Иркутске, сибирский губернатор Федор Иванович Соймонов захандрил нешутейно. Отказывался пить водку и ходить в баню. Ближний его — Сенька Губан — часто заставал барина на коленях перед огромным домашним киотом. Что выпрашивал Федор Иванович у Бога, Сенька спросить боялся, но тайком однажды подслушал, что Соймонов просил — покоя.

Поначалу Сенька думал, что барин напуган негаданно свалившимся в губернию полком иноземных рейтаров. Пришли те в Сибирь в месяце июне, по приказу графа Панина, но не сказывались — по какому. Соймонов тогда дал иркутским плотникам наряд — построить для солдат казармы, но за городской чертой. И водку им выдавать с кружального двора строго по пять ведер на неделю. Иноземные солдаты, конечно, когда освоились, начали мародерничать насчет баб. От этого их мигом отучили городские казаки забайкальского приписного войска, стоявшие в другом конце города и получавшие пропитание от городской казны. Казакам, что греха таить, помогли и бессемейные мужики да парни. Двоих рейтар убили, шестерых покалечили.

Мародерство затихло само собой, иноземный капитан даже принес Соймонову извинительную. Но Сенька Губан точно видел, с каким стылым лицом принимал ту извинительную барин. Так он в тайге, бывало, на волков смотрел… Тогда, в тайге, барин, несмотря на возраст под шестьдесят лет, гляделся молодцом. А теперь вот — опал, как гриб перезрелый…

Сенька совсем извелся, гадаючи — с чего бы это барин так пал? Дела же катились гладко! Вот, по началу осени, в сентябре месяце прибыли чайные купцы из Кяхты, с денежным письмом от князя Гарусова. Огромные деньги, семнадцать тысяч рублей, Соймонов купцам выдал тотчас, спросил только — по здорову ли князь? Узнавши, что князь здоров, но ввязался в драку с китайцами, Соймонов велел тогда купцов проводить с чином, а сам посерел щеками и первый раз один и надолго заперся в молельне огромного, пустого и хламного Губернаторова дома. Но от моления его отвлек давний знакомец Сеньки, забайкальский есаул Олейников. Он тоже, оказалось, прибыл из-под Кяхты, с купецким обозом, и требовал немедля губернатора. Сенька, по старой памяти, запросил с казака, как бы шутейно, рубль на водку. Есаул посмотрел на него мутным глазом, тряхнуд совсем поседевшим чубом, павшим на серое лицо, и Сенька быстро, поперед казака, заспешил в молельню. Совещался Соймонов с есаулом мало. Вышел из молельни губернатор вроде веселый, обнял казака, и Сенька уже напряг ноги — бежать на ледник, за водкой, да водки Федор Иванович не стребовал. Проводил есаула на сухую и снова затворился среди икон.

И так, в молениях Соймонова и терзаниях Сеньки, прошло еще месяца полтора. Была середина ноября, вечер, когда губернатор еще молился, а Сенька облизывал губы и приглядывался к новой кухарке, нанятой им же, как в двери постучали будто дрыном. Кухарка, судя по всему, согласной блудить никак не была и стуку больно обрадовалась.

— И-эх! — ругнулся Сенька и помчался из кухонного подвала наверх, гадая — отчего казаки конвоя не отогнали стучальца. Отринул полосу стального запора.

В двери шагнул старец в надвинутом на лоб черном клобуке и властно отодвинул пятипудового Сеньку Губана, перекрывшего лестницу наверх — в покои губернатора.

Казаки губернаторского конвоя стояли без шапок, лохматые шапки держали в руках и молчали. Сенька опомнился и полетел прямо в молельню. В злости распахнул дверь.

В глаза его уперся бешеный взгляд с иконы «Спас Нерукотворный», а губернатора и его опасного визитера Сенька по сумраку и не заметил.

Федор Иванович Соймонов стоял в углу, под единственной свечкой на шандале, свечка та освещала только опавший лик губернатора, да сухие, старческие руки пришлеца. Тот говорил:

— Есаул Олейников тебе велел срочным гоном отправить Императрице донесение князя, что добра он добыл на тридцать миллионов рублей?.. С гаком… Сделано?

— Все сделано… старче. Еще в сентябре… Императрица уже, чай, получила сей доклад…

— Получила — хорошо. Дело осталось за малым — вытащить князя с его людьми и поклажей из каземата Бор Нор…

— Да я бы готов туда и сам выступить! — шептал Соймонов, — да должность не позволяет!

— Тебе идти туда не должность претит, а здоровье, Федор Иваныч! — не согласился пришедший. — Шесть сотен верст в снегах и без дороги загонят в могилу молодца лихого, не то, что старого…

— Так подскажи — что делать-то?

В вопросе своего барина, Федора Ивановича, Сенька Губан почуял такую муку, что далеко высунулся в молельную подклеть. И тотчас получил удар концом посоха в пузо:

— Изыди! — приказал старец.

— Иди, Сеня, иди отсель, — не поворачивая головы, проговорил и Федор Иванович, — здесь дело государственного размаха… Иди, что ли, приготовь на ужин… на двоих. Мне подморозь водочки. А гостю — вина подогрей. Из монастырских подношений…

О чем далее сговорились таинственный монах и губернатор Федор Иванович, Сенька тогда так и не дознался. Правда, проезжавшие вскоре через Иркутск камчатские промышленники, гнавшие в Россию обозы с мягкой рухлядью да китовым усом, пируя у губернатора, что-то интересное гутарили про два сожженных ими повелением самой Императрицы боевых корабля, вроде — английских, но Сеньку снова вытолкали из залы, он и не дослышал про корабли… Но гуляли камчатские промышленники в Иркутске неделю и платили за гульбу золотой монетой с изображением Круля аглицкого Георга. Что подтвердил сам губернатор Соймонов. Иначе бы тех денег иркутские целовальники — в расчет не брали.

Сенька после того случая решил обидеться. Два раза вовремя не прибегал на баринов крик, однажды принес холодную грелку в постель… получил, правда, за то псалтырем по загорбку, но дознаться ничего не дознался… Было — запил. И пил неделю, пока в городе не по времени вдруг объявились купцы из российских пределов. Были это все сытые, плотные, громкоголосые ухари, двадцать человек. Да с ними прислуги и возчиков — сотни две. Трое старших купцов проследовали к губернатору, потом похмельный Сенька бегал самолично вызывать на губернаторов двор иноземного капитана рейтаров…

Капитан потом вышел из кабинета губернатора и долго ругался квакающим лаем. Оказалось, что купцами ему была доставлена бумага от Императрицы лично, да еще за подписью самого главнокомандующего российской армией графа Румянцева, чтобы идти тому рейтарскому полку вон из Иркутска, на город Читу и ставить там, на границе с Китаем, военный городок. На что к письму прилагались деньги и планты будущего городка.

В опустевшие мигом казармы как раз и поселились русские купцы со товарищи. Было то ноября месяца двадцать пятого дня, а двадцать шестого, на следующий день Федор Иванович вдруг с утра проорал обыкновенным ором из кабинета:

— Сенька! Варнак! Тазик, бритву и зерцало!

Тогда Сенька почуял в груди счастье и, даже получив от кухарки половником в ухо, захохотал.

Кромсая ножницами, а потом и брея седую бороду Федора Ивановича, отпущенную тем за два месяца неизбывной тоски, Сенька узнал от барина, что счастие ему можно будет увидать токмо чрез долгий поход сквозь тайгу и такое же долгое возвратное движение назад, в Иркутск.

Для того дела барин, Федор Иванович, составил на Сеньку две бумаги. Первой бумагой он давал Сеньке вольную, а второй бумагой был паспорт на имя Семена Губанова, уроженца Новгородской губернии, бессемейного, ростом два аршина один вершок, волосья светлые, глаза голубые, мещанского сословия. Обе бумаги Федор Иванович Сеньке показал, затем велел снесть в собор, к дьяку Варлааму, на долгое сохранение. А самому готовиться в путь.

— Сам отец Ассурий тебя выбрал на то дело, — темной скороговоркой сообщил барин Федор Иванович. И — по губернскому закону я его должон был тогда хватать — и в острог. А вот по истине Божьей, — тебя ему от сердца отпускаю. Ибо есть он человек святой и совершает великое дело — изволяет князя Гарусова из узилища тайного и страшного… Благословляю тебя, Семен, на то дело. И дьяку Варлааму на твое имя положу толику денег, дабы, что со мною случись в этой жизненной битве, ты бы сиротой не остался. Иди, немедля седлай двух коней в мои же розвальни. Там тебе съестной припас на дорогу, две пищали с порохом и свинцом… Да не реви ты белугой, хрен тебе очищенный… в задницу! Ведь и я зареву! Беги в сарай! И чтобы сегодня же был в станице Шелеховской! Сбор людей там. Спросишь же… Вот память стала! Да, спросишь там старика Вещуна. Он тебя узнает. Иди, Семен… иди… Собаку свою с собой забери, а то извоется без тебя, а мне бы покою надобно…

Сенька тогда хватанул в своей подклети полуштоф водки и долго разговаривал с собакой — русским спаниелем Альмой, которой уже шел десятый год. Сенька то смеялся, то ворчал. Собака виляла хвостом. Но команды хозяина понимала плохо. Стара была собака… Но нюх все равно имела отменный. Пьяного Сеньку облаяла, когда он полез обниматься, и убежала спать в сени. Это Сеньке была — большая обида…

***

Отряд, ведомый Вещуном, в котором Семен узнал жестокого старца Ассурия, но о том молчал, на двух сотнях малогруженых розвальней, при трех заводных конях на каждую подводу, скорым ходом — по пятьдесят верст за гон — прошел по берегу Байкала до рыбачьего поселка Танхой. Отсюда двести малоразговорчивых людей повернули разом в снега, в непролазные таежные чащи. Шли на юг, на речку Темник. Сенька на своих крепких дубовых розвальнях, сработанных еще в России, по три раза на сутки тропил колею в глубоких снегах и потом, отпахав свою долю глубокого снега, падал, чего-то горячего откушав. Не его делом было кормить своих лошадей, перепрягать их, ходить в караулы и баграть костровища. На его розвальнях ехал сам Вещун, указывавший направление. А за Вещуном уход держали пять молодых кержаков, способных кочергу завязать узлом…

Для скорости хода путь пробивали двойней — коренником и пристяжной. Лошади приставали через три версты хода. Тогда их меняли. Снег доставал Сеньке до пояса. И однажды, выскочив при перепряге лошадей справить малую нужду, Сенька спросил Вещуна:

— Князь Гарусов что — в полоне?

— В тюрьме. Каменной, — с неохотой отозвался Вещун, и более Сенька уже вопросов не задавал. На него и так безлично косились здоровенные русские парни, в домошейных полушубках, в унтах волчьего меха и при рогатинах горячей ковки. Такая махом проткнет медведя, до рожна, не то что человека. Парни при начале любого дела крестились двоеперстно.

На восьмой день непрерывного тяжкого гона только и вспомнил Сенька, что при частных походах барина Соймонова в тайгу, когда тот еще не губернаторствовал, первый раз увидал кержаков. Староверы тогда, десять лет тому назад, поскольку их поселок обнаружил дворянский сын Хвостов, того дворянина забили вместе с десятком иноземных рейтаров. Малый отряд Соймонова случаем попал в кержацкий затулинный поселок, когда тела розыскников — иноземной сволочи — еще не прибрали. Зарезали бы и Соймонова с его пятью людьми, не будь среди стариков староверов Соймоновского хорошего знакомца.

— Куда едешь, Федька? — спросил Соймонова безмятежный кержак с бородой до пояса.

— Да вот, Елисей Палыч, ищу — где бы переночевать, — ответил, не растерявшись, Соймонов. — Говорят, верстах в сорока отсель деревня есть.

Хотя встретились именно посередке деревни и лошади отряда пристали смертно, так положено было, видно, говорить.

— Есть, правильно, есть там деревня, — охотно сообщил Елисей Палыч. — Русские там живут, троеперстцы. А ты, Федька, часом не видал рейтар иноземных по дороге? С дворянским сыном во главе?

Хоть и лежал прямо перед мордой Соймоновского коня тот самый дворянский сын и те десять рейтар лежали — тоже мертвые, Соймонов, блазнясь, отвечал:

— Никак нет, Елисей Палыч, не довелось встретить. Да ведь, кабы их встретил, тотчас о них вам бы и сообщил. А кому другому — нет. Язык-то у меня один. И на одну голову…

— Ну, тогда проезжай с Богом, Федька, — сказал кержак, — пропустите доброго человека, мужики!

Так, бескровно и ушли от неминучей было гибели. А из той деревни потом, стороной узнал Сенька, староверы немедля съехали… Да им долго ли? Избу раскатал, кинул бревна на розвальни — и «ищи баскак город Тропчев»!

Когда прорвались сквозь тяжелые снега на реку Темник, а потом прошли по ней на восток сотню верст, ежели не более, Вещун по одному ему известным приметам скомандовал табориться.

Люди повалились прямо в снег, успев только избавить лошадей от упряжи.

Тут Вещун попросил Сеньку все же спроворить костерок на самом бережку да сварить сурпы из свежеубоинной лосихи.

Пока варилось мясо, кержачья двусотня растянулась по краю берега реки. От правого берега той реки круто поднимался горный кряж с каменной осыпью. Поднимался и шел в сторону китайских пределов. Старый был кряж, порос лесом, так что вроде и горой его не назовешь. Так, горушка покатая. Под той горушкой в снегу нарыли себе кержаки пещер, из снега же понастроили затинников для крепких сибирских лошаденек. Особливую пещеру спроворили для Вещуна.

Сеньке странно было чуять, что эти лешачьи люди в тайге ведут себя смирно, лишний раз не стукнут, не брякнут. Дрова для костров и те тихохонько доставали из-под снега, хотя вокруг трещали от мороза сотни сухостойных елей.

Сенькины розвальни загнали в огромную снежную пещеру Вещуна и стали оне как бы и кровать и стол. Вот на том столе после горячего хлебова Вещун и разложил дивную карту всех стран. Про карты Сенька не токмо что знал — сам их чертил, когда ходил с Федором Иванычем Соймоновым по Сибири. А тут — не ручной работы лежала карта — нет, не ручной. Но непонятно — какой. В пещеру ввалились два промышленника из кержаков. Про них краем уха слышал Сенька, что ходили они за красным зверем и в Китай, и даже далее… Ну, далее тайги за зверем не ходят. Понятно, что промышляли в закитайских горах саженного роста промысловики. Золото, али — лалы.

— Далеко ли отсель город Кяхта? — перво-наперво спросил кержаков Вещун.

— Сто верст… ежели прямым ходом наладиться…

Вещун подумал. Опять спросил:

— Ежели мы стоим здесь, — показал, где стоял отряд, ткнув тонкой веточкой на парсуну, — то озеро Бор Нор будет здесь?

Охотники испугались.

— Нет тут, батюшка, такого озера! Отродясь не бывало! Другое озеро — оно есть. Гусиное озеро — таким названием! По левую руку отсель станет Гусиное озеро!

Вещун отер руки о бороду.

— Какие байки ходят про то озеро в ваших местах?

Кержаки пожали плечами.

— Гуси идут сюда летовать, охота здесь дивная!

— Рыбы вдосталь, хоть ведром черпай, — оживился второй охотник.

— Не то! — строго сказал мужикам Вещун. — Я молву ищу такую… вроде сказочную…

— Так сказок про то озеро — пожалуйста! Мы наговорим! — обрадовались кержаки.

Но, пообещавши наговорить, так ничего и не сказали, кроме что древней тувинской сказки, будто от озера Гусиного шел раньше тоннель до озера Байкал. Этот тоннель, значит, имел ворота. Когда отец-батюшка Байкал шибко волновался и ходили по нем волны высотой с дом, то тот тоннель открывали и вода из Байкала переливалась в Гусиное озеро. Тогда успокаивался Байкал…

— Во! Так Байкалу-озеру кровя пущали! — встрял Сенька и пожалел.

На него так глянули — будто угли в глаза сыпнули! Сенька отошел к костру, принялся поправлять помороженные сучья.

Другой промышленник напрягся и тоже вспомнил. Вспомнил, как один раз ходил здесь с людьми от рода юкагиров. Те, наоборот, толковали, что пробит не туннель, а пещера. И с Байкалом та пещера не соединяется, а глухая она.

И в той пещере живет зверь Дагон, которому со всей тайги собирают дань людьми. И он, тот Дагон, тех людей жрет.

Тайком подсматривая за разговаривающими, Сенька приметил, что Вещун вполуха слушает таежные басни. Таких басен и Сенька слышал на своем веку — мешок.

Вещун поднял руку, остановил говорливца:

— Этот увал, возле которого мы встали, идет ли он прямо к озеру Бор Нор? То бишь — к Гусиному озеру?

— Нет такого знания — ответили кержаки, разом стали и вышли. Вещун крякнул и веселым голосом велел Сеньке подавать сурпу. Накидал в лудяную мису крепких сухарей, залил их жирным варевом и стал смачно хлебать сурпу легкой блестящей ложкой белого металла. Сенька осмелел и сел рядом со стариком, осторожно орудуя в своей деревянной мисе деревянной же ложкой.

— А что, — спросил Сенька, — князь Гарусов навстречу нам должен идти? Токо — зачем ему горой карабкаться? Шел бы по распадку, так и неприметней, и удобней…

Вещун поднял глаза от своей мисы, подумал и ответил:

— Князь не горой идет, а под горой. Понял? Ешь и помалкивай!

***

Команда Артема Владимирыча, пройдя от озера по тоннелю еще верст сорок, встала. Путь перегородил крупный завал из тяжелых, неподъемных глыб. Побегали вокруг тех глыб с факелами, а толку было — фиг да кукиш. Нашли только ручеек, который пробивался низом завала, и вода в нем отдавала лесной прелью, но была для пития годна.

С той стороны, откуда они ушли, все еще раздавались гулкие пушечные удары.

Князь Гарусов присел на камень возле завала. У него кружилась голова — сутки уже не ели. Нечего было есть. Шли быстро, без припасов. Что-то весьма правильное пыталось промучиться сквозь затырканный мозг, но не промучивалось. Кости, казалось, трескались от холода равнодушного камня.

— Время терять не станем, — наконец очнулся князь. — Ваня! Слышь, Ваня, давай не спи! Еще отоспишься! Беги как можно скорей назад, к нашим. Вели немедля прекратить пушечный бой, а собирать обоз, ладить мост через озеро и всем гамазом валить за озеро. Мост потом порушить, пушки поставить сразу за озером, из повозок сложить крепкие редуты. Мы еще побьемся… Возьми вот, на дорожку… последний глоток…

Князь протянул Ванятке луженую фляжку из-под водки…

— Выберемся, я тебе бочку поставлю… нет, три бочки! Только бы выбраться…

Вятский с готовностью опрокинул фляжку в разинутый рот, но ни капли туда не попало. Пустой была фляжка.

— Эх! — сказал Ванятка, — а пять бочек поставишь, князь?

— Не могу, Ваня, — совершенно серьезно ответил Артем Владимирыч, — с пяти бочек ты, брат, в усмерть сопьешься.

И первый же захохотал…

Вятский Ванятка добрался до входа в пещеру, где кучковался основной отряд, только через день. К ночи.

Передав Егеру приказ князя, Ванятка набил сидор пшеном и салом, покидал туда миски и ложки, зачерпнул полгорсти соли, ссыпал ее в пустой кисет.

— Князь обещал, — собравшись с духом, сообщил Егеру вятский, — что поставит мне три бочки водки… Поставит — не обманет?

— Выберемся отсель, — мечтательно ответил Егер, — в той водке купаться будем!

Меж ними вдруг просвистели две каленые арбалетные стрелы. Ванятка сиганул в туннель, а Егер, поминутно поминая, почему у китайского Императора халат застегивается противу солнца и от этого детей у того нет, все дети — от его министров выблядки, стал громко звать к дыре Гурю.

Гуря подкрался снизу дыры.

— Созрел, Егер? — ласково спросил Гуря.

— Что же ты, прохвост, — понесло Егера, — что же ты не предупредил, что там, в туннеле — озеро? Утонул наш князюшка в том озере… И Колонелло с ним утонул… И Баальник… упокой Господи их души. Вон, Ванятка пришел с той вестию. В беспамятстве лежит — тоже помре… скоро… Смерть их на твоей душе запеклась, Гуря! — расходился Егер. — Придут оне за тобой темной ноченькой, погоди, придут!.. Сердце у тебя вырежут!

— Выпил, так чего фантазии разводишь? — холодно ответил на причитания Егера иудей Гуря, — докажи, что утоп князь… Чем докажешь?

Егеру слышно было, как за толстенным каменным колесом посыпались камешки — кто-то подобрался к Гуре — подслушать разговор.

Олекса, по собственной инициативе, уже собрал сбоку дыры пятерых раненых. Сунул каждому по кружке водки и по сухарю. Те охотно завели, прерываясь, впрочем, для глотка зелья, поминальный плач:

— Ий-эх! Да на ково ты нас покинул, князюшка? Ведь кафтан у тебя серебряный, а шапка та у тебя лисья!..

Солдаты между тем откатывали повозки с добром в темноту туннеля. На пустые повозки грузили отдельно лафеты, отдельно — пушки. Ту суетню могли услышать — мало ли дыр и щелей в горах? Егер подманил к себе инока Олексу. Шепнул зло:

— Клянись этому паскуде, что князь утоп! И ты при том был!.. Ори громче!

Олекса послушно подсунулся под дыру.

— Гуря, — печально прогудел бас Олексы, — ты же в Православной вере состоял? Состоял… И знаешь, что обмана православные не допустят…

Егер, таскавший к воротному камню промасленные шелковые картузы с порохом, услыхав, что мелет Олекса, даже приостановился, открыл рот…

—… Хотели мы по канату на тую сторону подземного озера переползти, да оборвался канат. И князь, и немчин тот, италийский, и старик Баальник пали в воду. Вода студеная — до жути. Я как раз тот канат держал… Бросил его, подбежал на бережок… А люди уже все… почили в бозе. От хлада той проклятой воды. Даже никого вытянуть наземь не успел. Камнями… просто камнями пошли люди на дно…

Олекса заплакал…

— Сейчас посоветуюсь, — сказал Гуря с-под низу запорного колеса.

— Советуйся, советуйся, 1уря, — подскочил к дыре Егер, — хошь сколько надобно — советуйся… Без князя, головы нашей, — нам каюк. Да и я, грешный, сдуру расстрелял весь запас пороху… Так что без оружия мы. И я решил, что все теперя едино… Сдаваться нам надобно… Сидеть в осаде — без толку…

Раненые, хлебнувшие, видать, лишку, пели в своем углу совсем уже похабное:

— … аракажем каяна, по деревне шактана!

Егер погрозил им кулаком. Во тьме раненые русские воины кулака не заметили и продолжали орать:

— … китаезов мы поймаем, им все яйца…

В углу пискнуло. Это Олекса шибанул пьяных лбами и поволок в глубь пещеры.

***

Пока на воле советовались, прошло два часа. Половина из ста сорока телег с курганным добром, с пушками, с ядрами и огненным припасом были уже утянуты к озеру. Пока сорок солдат под командой Егера вручную катали телеги с добром — благо, тоннель шел к озеру под уклон, возле озера уже вовсю вертелись два десятка артиллеристов Левки Трифонова. Ломали вагенбурги Колонелло, ломали лишние телеги, спешно крутили из веревок канаты — готовили навесной мост.

— Егер! — внезапно заорал снаружи, из-под низу каменного колеса Гуря. — Прежде чем начать переговоры, надобно бы нам убедиться, что ты не врешь!

Холодея оттого, что его обман раскрыт, Егер заорал:

— Хотите колесо откатить? Так катите!

— Нет, Егер, — слащаво отозвался Гуря, — нам надобно, чтобы ты все десять пушек вытолкал сюда, наружу. И ружья…

— Тогда и ты, Гуря, прикажи китаезам отвести на тысячу шагов свою армию… — тянул время Егер, — пусть отойдут и положат свои арбалеты наземь…

— Это — запросто! — обрадовался Гуря и заорал что-то по-латыни. Потом послышалась китайская лающая речь, и Егер в дыру увидал, как китайцы строем отходят по дороге к плато Уч-Сок, отходят ровно на тысячу шагов и кладут на землю арбалеты…

Перед левым пазом воротного колеса лежала уже куча пороховых картузов — зарядов на сто. Теперь солдаты таскали на кучу пороха обломки досок от телег, лишние ружья, тряпье. Повозок тридцать с добром еще стояли в начале черноты туннеля. Время торопило. Егер шепотом велел Олексе запрягаться всему народу и — хоть умри — уволочь подалее от колеса эти тридцать телег. Колеса телег затрещали, солдаты шепотом матерились, но повозки одна за другой покинули опасное место — ушли в туннель.

Егер да инок Олекса остались возле дыры в каменном колесе.

— Хороший ты человек, Гуря! — с чувством сказал в дыру Егер, — теперь дело за малым… Чем ты дашь гарант и как, что мы получим свою долю золота и останемся живы?

— Сколько вас человек? — осведомился иудей.

— Тридцать три, — наобум ответил Егер. — Из них — пять раненых.

— Надо посоветоваться, — опять крикнул Гуря и, не таясь, побежал вбок горы.

— Мост готов? — спросил Егер у вятского Ванятки, внезапно появившегося перед каменным колесом.

— Скоро, — ответил вятский. — Князь сам там руководит, велел тебе как можно дольше держать этих обалдуев… И того… про Гурю — помнить.

— Давайте, давайте там! — разозлился Егер, — поспешайте. У этих прохиндеев народу не меряно. Башками готовы пробить камень. Чую, готовят нам… мудрость великую… Что я у князя просил — принес?

Вятский сунул Егеру тяжелый предмет с острыми углами и скрылся в темноте тоннеля. Егер почесал голову. Олекса при виде золота покачал головой, разметывая своей огромной ладонью, как лопатой, соленое масло из последней бочки по куче хлама, завалившего порох.

— Не убудет, — грубо сказал Олексе Егер, положил золотую пирамидку на край дыры в каменном колесе. Сунул руку под мех тулупа, почуял тепло крепкого дерева пистольной рукояти и снова повеселел. Зажег от кресала факел, левой рукой стал держать его так, чтобы Гуря мог видеть его лицо.

Тут же снаружи перед дырой появилось лицо Гури. Оно не улыбалось и было злым.

— Велено тебе, Егер, — стал слишком громко говорить Гуря, чтобы рядом с ним стоящие слышали, — велено тебе, чтобы ты забыл, как торговаться чужим золотом. Определено раз и навсегда, что богатства сии принадлежат великому повелителю Поднебесной империи, а он свои богатства воровать не даст.

— Как не даст, как это — не даст, когда уже дал? — Забормотал Егер. — Что-то не такое ты мне молотишь, Гуря… Неправды я не иму!

— Ты правды хочешь, — отчего-то змеиным шипом отозвался Гуря, — так сейчас правду от меня получишь. Перекрестись токмо…

Егер перекрестился, держа факел так, чтобы Гуря в дыру увидел крестное знамение:

— Говори!

— Так вот, Егер, надобно тебе знать, что Сиберии у России вскорости не станет… Да… Не станет. Отойдет Сиберия под наше управление…

— Это подо чье же? — Искренене поразился Егерь, — под жидовское управление что ли!

— А ты, холуй, как хошь называй, токмо не будет у Сибири русского управления. Мой отец в Тобольске, коего вы подло зовете толоконником, уже скупил весь город на корню. А евонные товарищи да братья — купили и Томск-город, и Барнаул, и много чего еще купили…

Егер чуть не писнул в штаны от душившего смеха, и сдержался и даже выразил голосом испуг:

— Как же так — купили, Гуря! Как купили? Это же денег надобно… поболее, чем у нас в обозе!

— Есть у нас такие деньги, Егер. Есть… и давно есть. Если мой народ смог купить Англию да Испанию, то уж Сибирь купить — доверено менялам средней руки… Моему отцу, например, да мне… Ничего она не стоит, твоя Сибирь…

— А тогда причем здесь подлые католики? В твоем деле?

Гурю, видать по молодости лет и запальчивости, понесло:

— А при том… Они идут как бы первым эшелоном… Вроде — для законности… А потом идем мы. Закон у католиков, а деньги — у нас…

— А у китайцев — оружейная сила? — догадался Егер, — так?

— Больно ты догадлив, — прошипел Гуря, — так и есть. Одначе — правят те, у кого деньги, а не пушки, понял?

— Понял, — выдохнул воздух в дыру Егер, — понял, что мне надобно тебе в ноги поклоны класть…

— Да не надо мне твои поклоны! — нетерпеливо заорал Гуря.

— Я понял, уныло сообщил в дыру Егер, — у кого деньги — у того закон. А у католиков будет вроде только подзакония, а китайцы за вас станут животы класть… Вот бы им твою мыслю рассказать…

— Да хоть и расскажешь, — засуетился в дыре Гуря, — тебе не поверят… О нашем племени столько всего рассказывают — ужас… А никто не верит….

— Тем вы и живете, — уточнил Егер.

— Да, тем и живем! — Донеслось в дыру торжественное утверждение раскукарекавшегося иудея.

Егер глянул назад. Сзади него махал рукой Олекса. Показывал Егеру, что последние возы отошли на нужное расстояние от входа, закатанного каменным колесом. Егер состроил уморительную рожу Олексе и последний раз подсунулся к дыре:

— А вот скажи мне, Гуря, — когда вы Сибирь возьмете под свою длань? Я до тех лет доживу, нет?

— Не доживешь, — подпустив соболезнования в голосе, сообщил в дыру Гуря, — наша власть прочно станет в Сибири аккурат тогда, когда католики здесь станут праздновать две тысячи лет от Рождества Христова.

— А вы, бедняги, вы что станете праздновать? Субботу?

Гуря вдруг подлым своим нутром понял, что Егер его заводит. Либо хуже — время тянет.

— Все, скот рабский, я с тобой больше не говорю. И не говорил! Мало ли что я наболтал…

— Что же — мне здесь помирать? — вскричал Егер. — За то, что я от тебя услышал?

— Выходит, что так! — громко проорал Гуря, а шепотом вдруг сказал иное: — Готовь мне подарок да подарок тысяцкому китайских арбалетчиков. По сто золотых пирамидок. Солдатам своим скажи — мол, выкуп… за ваши все жизни… А ночью я вытащу тебя, Егер… Одного. Понял?

— Как не понять… Гуря. Эх, жить-то как охота! А скажи, что, переданный вам днями господин Гербергов — жив?

— Помер. Третьего дня еще. Закатан под камни.

— А что с моими людьми сделают? Тут по этим пещерам долго бегать можно…

— Пустят крыс… больных черной болестью… — нетерпеливо ответил Гуря, — тако что людишки твои повымрут… через неделю. Давай соглашайся…

— Крыс, говоришь, болящих пустите? — протянул Егер. — Да… от такой смерти не уйдешь. Ни от какой смерти — не уйдешь. Бери пока… как залог.

Егер двинул рукой по дыре в сторону Гури ярко блеснувшую в свете факела золотую пирамидку. Гуря тут же отпрянул в сторону, за камень. Все же был у этого человека инстинкт зверя. Егер раздосадовался. Но лицо Гури вновь появилось в дыре. И его рука. В руке он держал кривую палку, которой подхватил и поволок к себе золото.

— Крысам привет передай, — ласково сказал вслед золотой пирамидке Егер, просунул в дыру двуствольный пистоль и нажал разом оба курка. Голову Гури выстрел разлохматил в красные ошметья.

За камнем начался сполох, но это Егера уже не смутило. Олекса разорвал картуз с порохом и насыпал дорожку длиной шагов десять внутрь тоннеля. Колесо начало дергаться — видимо, его пытались откатить снаружи.

Егер и Олекса одновременно сунули свои факелы в пороховую дорожку. Разом пыхнул огонь и быстро побежал к самодельной бомбе, сооруженной у колеса. На бегу Егер оглянулся. В глаза ударил огонь, потом ухнул невыносимый грохот, тоннель закачался. Воздушным ударом и Егера, и Олексу сбило с ног.

Пока они подымались, отряхивались, Егер вдруг спросил Олексу:

— А как же так, святой ты инок, ты мне говорил, что врать православные не могут, а сам Гуре врал… как по-писаному. И мне велел — врать… Как сие понять?

Огромный парень в совершенно изодранной черной рясе изумился:

— Окстись, Егер! Ты же сам Гуре сказал, что князь помре! И люди его! А раз князь жив, выходит, что ты врал, а не я! Я токмо то вранье передавал! Почто на меня свой грех вешаешь? Наложу сейчас епитимью! На пять сот поклонов! А? Как — выдюжишь?

После оба обнялись, захохотали, пошли, покачиваясь, в темень тоннеля — на звук работ у озера…

Темник китайских арбалетчиков, не меняя лица, глядел, как медленно отпало от пещеры огромное каменное колесо, на него осел огромный скальный обломок гранита, потом другой. Русские пошли на последнюю меру неразумных людей — подорвали вход.

«Два дня, — решил про себя темник, — два дня понадобится, чтобы освободить вход в пещеру. О том Императору знать не надо. Глупые русские люди, возможно, дошли до озера и даже переправились через него. Ну и пусть. Разведка темника давно ранее обшарила эту древнюю тюрьму и обнаружила то, чего русские и не знают. Трясение земли, видать, тоже древнее и сильное, сместило целые пласты гранитных пород и навсегда закупорило второй, тайный выход из каменной тюрьмы!»

Тут сотник первой сотни поднес темнику удивительное изделие из золота — пирамидку в четыре равные грани величиной с кулак ребенка. Эту пирамидку сотник нашел в руке убитого русскими нахального человека с длинными черными волосами, всегда сальными…

***

Не два, а три дня ушло у китайцев на то, чтобы разобрать завал в пещеру. Опытный и хитрый темник послал идти вперед по туннелю лучников и копейщиков, по десятку в ряд. Всего полусотню.

Ту полусотню и снесло первым же залпом пушечной батареи, устроенной русскими на том берегу озера. Батарея, как донесли темнику, имела в ряду пять пушек, а для пушек устроены гнезда из мешков, камней да досок — до потолка. Тогда арбалетчикам было приказано намочить в жире паклю, навертеть на стальные стрелы и поджечь русскую самодельную крепость. Приказ выполнили. Но горящие стрелы втыкались, видать, в мокрые мешки, шипели и гасли.

Темник велел расставить караулы, чтобы стреляли по всему, что движется на той стороне озера, а сам вышел из проклятого ледяного тоннеля на морозный и ветреный воздух. Снег заметал окрестности, и для темника арбалетчиков уже поставили монгольскую белую юрту с жаровней.

В юрту темник кликнул писца. Пришлось писать Императору, что дело затягивается. Не напишешь сам — напишет кто-нибудь из ближних. Пришлет тогда ему Император мертвых боевых сверчков, и заскользит по шее тонкая и скользкая веревка.

Написать удалось только приветствие. В юрту вошли, пытаясь скрыть дрожь, чужие монахи. Тот, что был в красном халате, заговорил быстро и яростно. Можно было разобрать, что они требуют теплый дом, четыре теплых халата и вдоволь вина и еды.

Темник, задумавшийся над письмом Императору, согласно кивнул головой. Тотчас нукеры охраны подхватили чужих монахов под руки и унесли в обоз, что уже уходил с ранеными воинами в столицу провинции Куанг-Дао.

Темник повернул сухое бешеное лицо к писцу:

— Тысячу тысяч лет жизни Императору великой Поднебесной империи! Написал? Это — написал?

Глава 43

Вещун догадался, что дело плохо, когда по его команде кержаки неспешно, но чисто сняли снег с предгорья — примерно с полуверсты. По древней карте выходило, что где-то тут, на расчищенном месте, должен быть второй, затаенный вход в пещеру Бор Нор.

Входа не нашли.

Исходив с утра до вечера весь склон горы, Вещун понял, что вина ложится на трясение земли. Древняя божественная карта не врала, врала сама местность, изломанная в глыбы страшной силой подземных ударов.

Вечером, хлебая жирный шулюм, наваренный Сенькой Губаном, старик часто останавливал ложку у рта и долго держал. Сенька сначала испугался — может, сильно жирное варево он спроворил? Потом понял: старик думает.

Сенька уже сообразил, что где-то там, под землей, спрятался со своими людьми князь Гарусов. На то намекал и барин его — Федор Иванович Соймонов. Точно, спрятался князь от китайцев, недаром обо всем китайском весь день шептались кержаки, чистя скалы. Да и других дурных народов, способных лезть в драку с русскими, за Байкалом не водилось. Одначе что-то стряслось. То ли с князем, то ли с умом старика. Забыл, видать, старый, где пещерный лаз. Оно бы Сеньке надо — лезть под кержачью, староверскую руку, можно и цепями загреметь, ежелив кто увидит Сеньку в непотребной православию компании… Но Сенька думал о себе, а это значит — о своем барине. Хоть и дал он Сеньке вольную, да и денег обещал, а что Сенька будет один? Репу сеять, огород городить? Прошли те года. Ему теперь без барина никак! А барин — стоит за этого старика. Значит, и Сенька — за старика! И на том — шабаш!

— Слышь, отец, — отужинавши первым, сказал тогда Сенька, — разреши, я по раннему утречку с собакой пробегусь. Мяса надобно поболее вкушать в энтакую стынь.

Старик согласно мотнул головой. Сенька вышел на улицу, свистнул свою сучку — Альму. Та собака была бело-черного окраса, говорили — пошла из рода аглицких сеттеров. Да откуда в Сибири аглицкие собаки? Тут своих собак — табуны! И все оне слух имеют нешутейный, а более того — нешутейный нюх!

Собака радостно прибежала на свист, заластилась, поняла, что ее ведут в тепло — кормить, чтобы завтра работать. Работать Альма любила.

Солнце только взошло, когда Сенька Губан ушел с очищенной кержаками местности и стал лыжами, подбитыми лисьим мехом, тропить снег прямо на юг. Там, под косыми лучами утреннего солнца, верстах в пяти, виднелся распадок меж двух горных кряжей. Как-то не так стояли эти горушки, не так. Двадцать лет ходил по Сибири Сенька, ходил как бы личный адъютант Соймонова и много от барина нахватался — мог воду найти в сухом месте и мог найти, что поесть от земли, да и горы научился рассматривать как надобно, а не как они видятся. Вот те, дальние горные кряжи, что образовывали длинный, но узкий распадок, стояли явно не так, как горам стоять надобно. Правда, что это — горы, говорить бы ненадобно. Так, горушки, молоденькие горушки, саженей по сто в высоту. Такие горушки по-стариковски, внаклон, не стоят. А эти — стояли внаклон. Сенька взял левее, так, чтобы себя проверить, подняться повыше, чтобы попасть глазами точно по центру далекого распадка. Поднялся. Попал по центру. И точно, — горы стояли внаклон!

Сеньке от лыжной работы стало жарко. Он оглянулся. И замер. Вот оно что! Вот и верь после этого картам! Долина реки Темник, что шла к Утиному озеру, как-то сильно круто поворачивала на том месте, где бесполезно крутились кержаки во главе с Вещуном. Реки так не поворачивают… Если их ложе не подняла гитская сила природы и не оттащила куда той силе охота. Если же правы те, кто рассказывает страхи про трясение земли, то — вот оно. Часть долины реки Темник трясение земли просто подняло и перенесло на полверсты в сторону. И уложило сикось-накось… Но — там и надобно искать пещеру! Ту, что ищет этот старик по своей сказочной карте!

Была, не была! Сенька свистнул Альму и пошел торить лыжный след сначала на легкий подъем. А потом и по спуску в распадок… Отчего-то торопился…

— Егер! — проорал Артем Владимирыч уже в который раз. — Давай света!

Егер замешкался не оттого, что света давать не схотел. А просто — коровье соленое масло, которым мазали старые тележные доски, кончалось. А тележные доски, пропитанные дегтем, горели слабо, гасли.

Прошел месяц с того момента, как Егер подорвал вход в пещеру — каменную тюрьму. Китайцы вяло пытались прорваться через озеро, русские отбивались пушками, тратя последний порох. Если дорогу вверх не найти, то придется поступить, как требовали древние предки. О том замысле князя знали только Егер да инок Олекса — подорвать нависшие над тоннелем глыбы изувеченного трясением земли туннеля, похоронив под огромной массой каменной породы добытые богатства и самих себя. Правда, для отчета об этом в живых должен был остаться верный человек, который пройдет сквозь китайцев и доберется до Императрицы. Таким человеком Артем Владимирыч выбрал вятского Ванятку. Парень злой и себя щадит в последнюю очередь…

Князь уже рассчитал — куда положить последние пороховые запасы, чтобы взрывом стронуть гранит…

Наконец сладив два факела, Егер снова полез вверх по откосу, наваленному из гранитных глыб. Там примостился князь и пытался расширить чудным ножом, подаренным ему Вещуном, щель, по которой в пещеру стекала вода.

До сего момента солдаты, еще веселые тем, что обвели китайцев, таскали из завала камни. Но один оттащат — два на его место катятся. Солдаты приуныли. И все чаще тайком бегали исповедоваться к иноку Олексе, сидевшему у озера, при пушках.

Тогда князь, вспомнив про свой обет, данный на окончание пути — поставить каменный крест, велел солдатам откатить один круглый камень, что закрывал вход в огромную пещеру — камеру с костями, и на том камне выбить осьмиконечную звезду. А потом и словеса Сибирского наказа. Солдатам — оно что? Лишь бы дело!

Солдаты откатили круглое колесо. Пещера, что оно закрывало, оказалась, к удовольствию князя, пустой, без костей, и давай стараться. Благо, среди кузнечных припасов колывана Корнея имелось достаточно острых зубил и разных молотов.

Инок Олекса, правда, нудил князю, что бить надобно православный крест, как князем было обещано при начале похода, а не звезду с восемью концами. Артем Владимирыч, похудевший, с плохо стриженой бородой, ругаться не стал.

— Православный крест, как положено обрядом, ставится на возвышенности, — терпеливо пояснил князь Олексе. — А мы сидим в норе. И, может статься, из этой норы не выйдем… Однако обет я должен соблюсти?

— Должен, — смутился инок.

— Нарисуй мне, Олекса, православный крест, — попросил Артем Владимирыч.

Олекса привычно прочертил на камне острым зубилом вертикальную линию. Потом, сверху провел короткую линию в перпендикуляр главной. Потом еще одну линию в перпендикуляр, теперь в три раза длиннее. Так прочитался знак креста. А уж под той, второй, линией креста провел линию наискось.

Олекса завершил рисунок и перекрестился. Но замер, ожидая от князя каверзы. К ним подошел и присел на корточки перед рисунком православного креста Колонелло. Он тоже малость сдал: пищу в отряде давали теперь два раза в день — пустую ячневую кашу.

— Оно так, — произнес, думая о своем, Колонелло. — Войну дураки, бывает, затевают из-за малой разницы…

Колонелло взял из рук Олексы зубило и рядом с его рисунком двумя махами начертил крест католический — две пересекающиеся черты.

— Но образ православного креста… — начал было Олекса и осекся…

— Ну, — объясни нам образ православного креста, — подзудил его князь.

— Сие тайна великая есть, — ответил Олекса, — я до той тайны еще не допущен.

— Так я тебе сию тайну открою, — повеселел Артем Владимирыч. — Посчитай мне, Олекса, сколь концов у православного креста?

— Восемь, — ответил Олекса, ни миг не задумавшись.

— А сколь концов у звезды, что я тебе велел выбить на камне? А сколь концов у русских звездных орденов? А на звездах наших, солдатских киверов?

— Восемь… — прошептал Олекса.

Колонелло очень внимательно слушал спор князя с иноком. Что-то порывался сказать.

— Вот! — решительно сказал Артем Владимирыч. — Кто над этим задумался? Кто вопросил — а почему так?

— Я вопрошаю — почему? — встрял Колонелло, видя муки инока Олексы.

— Да потому, что с древних времен это вымеряно и выстроено! — поднял голос князь. — Земля наша, то что планета, считается восьмой планетой от края солнечной обители. От бездны космоса. И те, кто вершил свои божественные дела на Земле, раздали всем народам знаки их власти… В виде звездных знаков. Сурам — русам досталась вся Земля в охрану и подчинение…

— Погоди, князь, — возбудился вдруг Колонелло, — а что тогда значит крест с четырьмя концами? Католический то есть? То есть — звезда с четырьмя лучами?

— Четвертая планета от края космоса — есть планета Уран. Древние называли ее «Ану»…

Колонелло обиделся…

— А Землю как называли древние? — спросил он.

— Ки, — не смущаясь, ответил Артем Владимирыч. — Но ты зря обиделся, друг мой Колонелло. Ану — так звали главного Бога древних.

— А разве его звали не Ягве? — удивился Колобнелло.

Князь промолчал. Потом спросил у Олексы:

— Понял, почему надо бить осьмиконечную звезду? Понял древнее наше право?

Олекса кивнул и убежал.

Князь повернулся к Колонелло и теперь ответил на его вопрос:

— Ягве — так назвали бога люди, из чьего племени был Гуря…

— Больше вопросов не будет! — заверил князя Колонелло, смачно сплюнул и пошел к своей работе — помогать Егеру делать факелы из прогорклого масла, обваленного в порохе…

***

За неделю солдаты играючи сбили лишний гранит на двухсаженном колесе, и получилось так, как хотел князь: на круглом основании ясно читалась правильная восьмиконечная звезда.

Солдаты, что были не при дежурстве, собрались у камня. Звезда их не поразила — такую видели часто. Поразило то, что князь требовал от каждого: какой наказ выбить словесами на твердом граните?

— Кому наказ? — поинтересовался наконец вятский Ванятка.

— И своим, и чужим, — быстро ответил князь.

— От это — по-нашему! — развеселился Ванятка. — Пиши, Олекса: «Свой — поклонись, чужой — уронись!»

— Нет, — подсунулся сбоку князя Левка Трифонов. — Сибирский наказ такой: «Мы с ножом сюда пришли — за нож и держимся».

— Ты еще вспомни князя Александра Невского, — прошептал Левке Артем Владимирыч: «Кто с мечом к нам пришел…», балда!

Далеко сзади, у озера, забухали пушки — китайцы снова пробовали идти на прорыв. Никто и не оглянулся — пушки били расчетно и обычно.

Князь все же решился.

— По местам — работать! Я сам дам Олексе нужные слова!

Артем Владимирыч обдуманно важным движением вынул их кармана полутулупа лист бумаги с крупными буквами.

— Приступай, Олекса! Высекай ровно, по всему окружию звезды!

Три дня Олекса один, как самый грамотный, выбивал буквы. Эти три дня князь возился у гранитного потолка, расширяя ножом Вещуна гранитную щель. Нож резал за раз по одной линии — десятую часть вершка, но резал. Вода, уже ранее определил Артем Владимирыч, что текла сверху в туннель из расщелины между сдвинутыми плитами камня, текла с поверхности земли. Это грело душу. Оттуда же, сверху, шел и воздух. Значит, возможность проделать меж плитами дыру — есть. Только найти ту, единственную щель, которая укажет явно, что поверхность земли — близко.

Егер поднялся к карнизу с двумя чадящими факелами. Темный дым от факелов сразу потянуло в тонкие трещины.

— Поковыряй-ка эту щель, — передал Егеру нож князь. — Я факела подержу, руки устали…

Егер начал бесполезное, по его мнению, ковыряние. Подсунулся к щели ближе — посмотреть: широко ли стало. Подсунулся и услышал вверху собачий лай!

— Собака брешет, — недоуменно сообщил он князю.

Артем Владимирыч подскочил, резнулся башкой о гранитный карниз, припал ухом ко щели. Точно — яростно лаяла собака. Да что там — собака. Отчего-то вроде знакомый голос орал: «Князь! Князь! Если слышишь, стукни как следует!»

Князь отшатнулся, увидел подбегающих к завалу солдат, которым что-то орал Егер. Спихнул орущего Егера вниз, достал двуствольный пистоль, вложил дуло в щель. Пальнул один раз, потом другой. Чихая от едкого пороха, снова приложился ухом к щели. Сверху донесся тугой удар ружейного боя по скале.

Потом тот же голос заорал:

— Князь! Это я — Сенька Губан! Дворовый человек губернатора Соймонова. Мы вас выручать пришли! Половину дня жди, я за людьми побег! Если понял — стрельни еще раз!

— Ружье мне! — крикнул солдатам Артем Владимирыч.

Сразу пятеро солдат стали карабкаться на завал, протягивая ружья. Артем Владимирыч, как и просил Сенька Губан оттуда, сверху, выстрелил в щель только один раз… Мало ли что. Просят один раз — так выполняй! Один раз выполняй…

***

Темник китайских арбалетчиков вдруг услышал сквозь дрему в юрте, что из пещеры доносится разноударный пушечный бой. Наскоро накинув на голову дорогую шапку, тысяцкий выскочил наружу. К нему уже бежал писарь:

— Русские решились идти на прорыв!

Это был для русских единственный выход. Если говорить прямо, и если говорить высоким образным слогом, положенным при докладе Императору.

Когда темник вбежал в пещеру, к озеру, на его глазах стволы пушек один за другим стали падать в бездонную воду. Десять упавших пушечных стволов насчитал темник. Стволов, навсегда потерянных для армии империи! Там, за мешками, на русской стороне, слышно было, как весело, но уже далеко перекликаются люди. Весело? Отчего — весело? Так в плен не сдаются! Потом пыхнул пороховой заряд, и вся оборонительная русская стена занялась огнем.

Темник потерял лицо. Он самолично толкал солдат в ледяную воду — плыть на тот берег, хватать русских. Солдаты тотчас тонули. Потом темник три часа метался, пока строился наплавной мост. Потом первым бросился в длинный темный туннель, который вел, как ему докладывали, в тупик.

Бежали долго. Да — не успели. Тысячи за три шагов вперед услышал темник, как грохнул взрыв. Потом затряслись камни. И все. Китайские факелы из земляного масла осветили только поломанные русские телеги, обрывки одежды, пустые бочки. И все это было перемешано со свежими ломаными гранитными камнями.

Темник постоял спиной к своим солдатам. Потом повернул к ним лицо.

— Трясение земли поглотило русских разбойников, — сообщил солдатам темник. — Чтобы разобрать этот завал, солдаты не нужны! Император прикажет послать сюда крестьян. Мы возвращаемся в нашу столицу!

В это время десяток арбалетчиков, что копались среди камней у стены тоннеля, разом закричали. Разбежались.

Повдоль стены, хрустя давленым камнем, двинулось колесо с дырой посередине. Остановилось, стукнув о специальный упор. Темник что-то неладное увидел на этом колесе.

— Огня! — крикнул он.

Подбежали два факельщика. По окружности огромного гранитного запора древней тюрьмы, увидел темник, были выбиты треугольные углубления. Выбиты так, что выпуклой на камне осталась восьмиконечная звезда во весь камень. По окружности звезды шли русские письмена.

У темника, прошедшего с войнами от Пекина до Кавказа, было знание, что означает та звезда о восьми концах…

Ничего хорошего.

— Толмача мне! — крикнул темник во тьму, где дышали сотни его солдат.

Из темноты под свет факелов вытолкнули толстого лысого человека.

Человек поводил глазами по окружности, изучая русские письмена, потом, спотыкаясь, перевел надпись, глубоко вырезанную в камне:

«Мы здесь были от начала веков и пребудем до скончания веков».

— Дайте мне круг! — в полной тишине заорал вдруг темник. — Дайте мне круг!

Арбалетчики не стали ждать, пока их проигравший в первый раз командир совершит обряд взрезания брюха. Они молча, построившись по пять, пошли к выходу из темного, чужого и страшного тоннеля…

Глава 44

До Байкала ехали в сибирском возке губернатора Соймонова. За возчика сидел парень из кержаков. А князь Гарусов, Вещун, Колонелло да Сенька Губан пригрелись под медвежьей полостью. Возок имел крышу из оленьей шкуры да бока из железных прутов, простеганных толстой кошмой. В возке держалось тепло, и князь все время дремал.

Возок находился посреди длинного обоза, в четыре сотни саней. Возвращались в Иркутск по пробитому месяц назад санному пути, потому шли ходко. По тридцать верст за день.

На пятый день езды Сеньке, отличившемуся в поисках князя, молчать и есть — надоело. Вот он и заговорил, уже не вникая — слушают его али — нет.

***

СКАЗ СЕНЬКИ ГУБАНА ПРО СЧАСТЛИВОЕ ОСВОБОЖДЕНИЕ КНЯЗЯ ГАРУСОВА СО ТОВАРИЩИ ИЗ ПОДЗЕМНОЙ ТЮРЬМЫ

— А оно как было? — заговорил вдруг Сенька, отеревши рот рукавом полушубка после чарки водки да куска вяленой белорыбицы. — Когда услыхали, что Ваше сиятельство внизу изволит пребывать, в полном уме и здравии, старец Вещун велел нам пилить деревья… И пилить — аж двести стволов! Ну, мы напилили. И стали из тех дерев раскладывать огромный костер. Над тем местом, где голос Вашего сиятельства услышан был… Двое суток жгли на граните костер! А опосля — враз растащили его… Даже уголья смели с того места. Вещун… старец… велел всем отойтить подалее от кострового круга… мы отошли… А тут камень гранит к-а-а-к треснет! Будто вся твердь земная лопнула…

— Прием не новый, — зевнув, проговорил Колонелло. — Его применял еще Ганнибал, когда шел воевать Рим. Камень нагреть, потом резко охладить… Не выдерживает камень…

Сенька постеснялся ученого посланника толкнуть локтем. Он же вел рассказ! Сенька! Но голос возвысил:

— Да, Ганнибал… Но у нас вышло лучше! От того треска вдруг образовался большущий провал в землю! Лопнула гранитная горушка! А в том провале — смотрю: стоит Их сиятельство и улыбается… Правда, поначалу я его не узнал — больно бородат был князь… А ведь все до того — как было? Есть у меня собака… Альмой кличут… старая уже, а нюх имеет — необычайный… унюхала, что под землей… под камнем! — людским живым духом пахнет! И мне кричит: «Хозяин! Подь сюды! Не тех ли человецев ты ищешь?» Ну, я, конечно, подхожу к щели в земле, тоже нюхаю и говорю Альме: мол — тех ищу…

В возке засмеялись. Даже Вещун улыбнулся.

В ногах Сеньки, прикрытых медвежьей полостью, показалась собачья морда с необычайно печальными глазами. Услыхала — свое имя…

Артем Владимирыч шевельнулся, подсунул собаке руку. Альма облизнула пальцы князя, зевнула и опять скрылась под полостью…

— Я в тот провал как покатился, — продолжал Сенька, — думал без ребер останусь! Но — ничего! Народ намерился было орать мне приветствие, да Их сиятельство изволило народу кулак показать. И правильно! Там китаезы в десяти верстах бегают, а мы тут «Ура» кричать станем? Нельзя так, нельзя…

Артем Владимирыч заворочался — устал лежать. Сел. Ухмыльнулся словам Сеньки. Когда у них над головой со страшным грохотом разошлась гранитная плита, солдаты попадали ниц. Да и сам князь, чего греха таить, вдруг подумал, что все же — грешен и за ним уже пришли — в рай, не рай, но — забирать… В пролом хлынул поток свежего морозного воздуха, и солдаты пробовали кричать. Не получилось — кричать. Последнюю неделю ели только по горсти каши в день… А хороша собака у Сеньки Губана. Ох, хороша!

— Выпить, что ли? — вслух спросил князь. — Ты что будешь, Колонелло? Винца тебе припасли…

— Водки буду, — Колонелло приподнялся и сел. — Привык уже…

— Благословляю, — довольным и мягким голосом поощрил страждущих Вещун.

Сенька Губан зазвенел склянкой с водкой.

— Что же вы так, по-мужицки? — укорил седоков Вещун. — Кучер! Труби привал!

Кержак-возничий вдруг засвистел на всю степную прибайкальскую полосу страшным посвистом. Обоз немедля стал замедлять движение…

Встали.

— Сенька, — попросил Вещун, — добеги до повозки с Егером. Пусть сюда прибивается… со всей повозкой…

Князь пристально посмотрел на старца, но промолчал. Колонелло забеспокоился.

— На следующем привале, утром, — начал старик без предисловий, — вас встренет отряд воинской команды, присланный сюда лично Императрицей… Они возьмутся сопровождать обоз до самого Иркутска, а мои люди… они уйдут влево, по Забайкалью… Так надобно, княже.

— Понимаю, — ответил князь. — В руке его была зажата латунная, оловом облитая солдатская кружка с водкой. Артем Владимирыч смотрел на водку. Колонелло смотрел в щель меж пластов кошмы, что образовалась, когда туда вылез Сенька.

— Меж тобой и этим господином — Колонелло — я не судия, — продолжил тихим голосом Вещун. — Но если есть меж вами разногласия, то я готов именем Божиим да по обычаям православным, по наказам древним — их разрешить.

— Тут у нас, — князь кашлянул, — образовался спор: есть ли право у Колонелло на часть сокровищ? Ибо выдай я ему его спорную часть — как же буду я чувствовать себя перед очами моей Императрицы? Ибо ее повелением только она и станет распорядителем нами найденного…

— Я претендую, — быстро сказал Колонелло, — на часть того клада, что был найден лично мною у озера Алтынколь. Сие было сделано по моему знанию тайны…

— Велика ли та часть золота? — спросил Вещун.

— А сколько не жаль будет вашей милости! — зло отозвался Колонелло.

Рядом с Соймоновским возком завизжали полозья крытой повозки Егера. Егер просунулся в щель меж кошмами.

— Звал, барин? — спросил Егер, сияя красной рожей.

— Я звал тебя, — ответил Вещун.

Рожа Егера побледнела.

— Подай мне суму с бумагами князя, — велел Вещун, — да подай тот кожаный мешок… Ну, ты знаешь…

Егер, шепотком матерясь, вернулся к своему возку. Через короткое время просунулся снова — с просимым.

— Иди, отдохни теперь с Сенькой, — распорядился князь, — нас пока не тревожь…

Шаги Егера заскрипели, потом повозка его продвинулась вперед и стала в снежной целине.

— Вот этот кожаный мешок с драгоценностями кургана Нигирек, пропавший было в замятие боя с кощиями, и тобою, Колонелло, или Герберговым спрятанный в тайник вагенбурга, был найден моими солдатами, когда у холодного озера в пещере мы ломали тот вагенбург, — пояснил Вещуну князь.

— Я помню сию неказистую историю с убийством под этот случай покражи двух русских солдат, — сказал Вещун.

Колонелло внезапно поднес ко рту кружку водки и выпил ее залпом. Занюхал выпитое русским способом — об рукав тулупа.

— Все имеет цену в этом мире, — сказал Колонелло, переведя водкой взбодренный дух. — Но вы — у себя в стране. Грабьте меня.

— Солдаты Веня Коновал да Сидор Бесштанный, — холодно изрек Артем Владимирыч, — все равно должны были быть казнены. За нарушение правил похода. Ты, Колонелло, лишь продлил им жизнь, да потом сам исполнил палаческую обязанность.

— Таким образом, — вступил в жесткую беседу Вещун, — зло воровской покражи драгоценностей с тебя, иноземец, снято… Дабы долго не морозить лошадей, закончим наш спор сейчас… Тебе, Колонелло, на свою родину вернуться никак нельзя…

Колонелло кивнул.

— А у нас остаться — тоже жить придется с опаской…

— Это — не жизнь, — ввернул хрипло Колонелло.

— Не жизнь. Посему предлагаю честный расчет. — Вещун остро глянул в чумные глаза иноземца. — Мешок с драгоценностями кургана Нигирек никак не может принадлежать Императрице российской. Мое слово таково: это наследство рода князя Трубецкого да рода князя Гарусова. Ибо их пращур лежит в том кургане и его золото лежало с ним… Понял? Посему — мешок сей с добром из кургана князь Гарусов передает тебе, как дар за находку Божьего золота на озере Алтынколь. Тем паче, ты сам признал, что тайну сего клада тебе открыл русский купец. Не твоя заслуга в его обнаружении.

— Я же мог прийти за тем золотом тайно… или — с армией, — попробовал возмутиться Колонелло.

— Колыван Корней Иваныч, — встрял тут Артем Владимирыч, — пред смертию поведал мне, что ты, Колонелло, изволил взять его в свои соглядатаи… Это — ладно… Другое, главное, что он мне поведал, так это — что он там, внутри, нечаянно нарушил механизм открытия клада. Хотя я ему не верю… В том смысле, что — нечаянно он нарушил… Он, подлец, пытался сотворить так, чтобы окромя его никто туда попасть не мог… Теперь да — никто и не попадет…

— Но ты же, князь, туда попасть попытаешься? — со смешком спросил Колонелло.

— Может, и попытаюсь… — смутно ответил князь.

Со стороны обозных начался посвист — лошади на морозе застоялись. Пора было двигать.

— Подай мне, княже, Белый лист, — попросил Вещун.

Артем Владймирыч достал из своего кошля последний Белый лист, подписанный губернатором Соймоновым. Лист был уже заполнен. Поверху его крупными буквами было написано: «Паспорт».

— Вот тебе, Колонелло, право на жизнь, — без улыбки сказал Артем Владимирыч, — паспорт, выданный на русское имя, на лицо купеческого сословия. Денег в редких изделиях я тебе дал достаточно, паспорт ты имеешь…

Возы обоза, послышалось, тронулись.

— Сейчас прошу вас, молодшие — пожать руки друг другу и выпить, ежели желаете, — совершенно серьезно сказал Вещун.

Артем Владимирыч наполнил водкой кружки. Помедлив, Колонелло стукнул своей кружкой о кружку князя.

Выпили.

Вещун отодвинул кошму, крикнул возчику из кержаков:

— Иван! Иди проводи купца Степана Вагенбургова в повозку вашего старшого — Федота Ильина. Со следующей стоянки он с нами поедет! С князем ему — не по пути!

Растерянный Колонелло, подхватив тяжеленный кожаный кошель, сунул паспорт за пазуху и выкарабкался из возка. Лошадь уже потащила возок, даже без кучера — так привыкла к обозному ходу.

— Чего ждешь, купчина? — спросил Иван, здоровенный кучер Соймоновского возка. — Двигаем пёхом на кержачьи подводы…

Колонелло вдруг оттолкнул руку кучера Ивана, догнал возок и просунул в щель малый тубус с редкой и древней картой.

В ответ из возка вылетел и воткнулся торчком в снег длинный стилет невиданной работы. За ним вылетел круглый шар — компас невиданной и точной работы. Колонелло подхватил стилет, сунул его за пройму тулупа, компас же бережно прижал ко груди и побежал к дальним — кержачьим — возкам…

Обоз князя Гарусова в полторы сотни телег остался в ночь при пяти десятках его солдат.

***

Ранешним утром у самой западной оконечности Байкала князя разбудил громкий, привыкший командовать голос:

— Извольте указать возок князя Гарусова!

Князь, недовольно хмыкая, продрал глаза. Рядом с ним храпел Сенька Губан. Колонелло ушел день назад и уже едет далеко — повдоль Байкала… Вещуна нет!.. Ах да, Вещун тоже повернул вправо на последней стоянке. Уехал от греха со староверами… так счастливо спасшими все дело князя, определенное Императрицей Екатериной…

Артем Владимирыч вылез из возка. Обоз стоял. Солнце только-только оторвалось от горизонта, и было сумрачно смотреть на мир при белом снеге и черном небе. Ко князю, в сопровождении четырех факельщиков шел высокий военный. Сзади них угадывались в утренних сумерках солдаты в новеньком военном обмундировании, при ружьях. Сотни две солдат растягивались повдоль возов князя. Это были те люди, кои ранешней осенью выгнали из Иркутска рейтаров, посланных графом Паниным, и долго притворялись купцами и купеческой челядью…

— Я — князь Гарусов! — представился военному Артем Владимирыч.

— Ваше сиятельство! Позвольте представиться, — полковник Московского полка — Пестель! Прошу предъявить мне ваши полномочия, выданные вам известным лицом как полномочия особые!

Артем Владимирыч, кажется, все понял. Он махом рассупонил петли на тулупе, залез под рубаху и снял через голову кожаный кошель с Благословением Императрицы. Вынул из кошля требуемое. В свете факелов тускло блеснуло красное золото сурской печати.

Полковник Пестель взял бумагу, тяжелую от печати, дернулся лицом, перекрестился. Прочел указующие строки Императрицы и спрятал бумагу в карман своего мундира.

Из другого кармана полковник вынул засургученное письмо и протянул его князю. Артем Владимирыч сорвал сургуч. Развернул послание Императрицы:

«Дражайший князь Артем Владимирович! При получении сего письма, благоволите вернуть полковнику Пестелю Особливое Мое Вам разрешение на производство действий, необходимых при Вашем походе…»

— Господин Пестель, — вдруг поднял глаза князь на молодого военного, — извольте вернуть мне то, чего не было при особом письме Императрицы… Печать красного… металла на снурке.

Пестель вынул из кармана письмо, внимательно оглядел осьмиконечный золотой знак.

— Сие потребно мне было в переговорах с иноверцами этих земель, — пояснил Пестелю князь, — слово чести, что Императрица мне сию печать не пересылала…

Молодой полковник поклонился князю, но сухо отказал, приложив руку к киверу:

— Не могу, Ваше сиятельство! Велено доставить все должное — как оно мною принято. Исполняю долг, Ваше сиятельство… Могу спортить оружием! — И до половины вытащил из ножен саблю.

Князь в досаде хлопнул себя по полам полушубка. Молча поклонился верному офицеру и вернулся к чтению послания Императрицы:

«… Далее. Настоящим письмом извещаю Вас, Ваше Сиятельство, что доставку Вами добытого при данном походе произведет полковник Пестель, с воинскою командой, выделенной исключительно для сего важного дела. Вам надлежит пребывать рядом с ним во время опечатывания груза, а после сего действа, приложить к особому Акту свою руку с указанием даты времени. А полковнику Пестелю — приложить свою руку на данном Моем письме, опять же — с указанием даты. После чего Вам, Ваше Сиятельство, с оставшейся от условий похода воинской командой следует проехать в город Иркутск, где у губернатора Соймонова имеют место быть бумага о Вашем новом назначении, денежное вознаграждение за поход и орден Святаго Владимира «За заслуги».

Примите Мою искреннюю признательность за выполнение опасной и почетной миссии.

Дано в Зимнем Дворце, 1763 года, сентября 20 дня. Екатерина Вторая».

***

Артем Владимирыч заметил странный взгляд полковника Пестеля — тот смотрел на его горло. На золотую сарскую гривну. Князь наглухо запахнул полутулуп у горла, протянул молодому офицеру письмо Императрицы, сипло сказал:

— Ставьте здесь своеручную подпись, полковник…

***

Через два часа, когда еще кержаками накрепко зашпиленные смоляными веревками возы были пропечатаны сургучом и тронулись от Байкала влево — на лед реки Тибельти и далее — на Красный Яр, на московский тракт, Артем Владимирыч, злой и до черноты лица бешеный, сел в Соймоновский возок и сказал Егеру:

— Видать, Егер, велено нам до скончания живота пропадать в Сибири…

— Пропадать, барин, можно двояко, — отозвался похмельный Егер, — можно весело, а можно и смертно. Как велите нам пропадать?

Князь внезапно вспомнил изумленный взгляд полковника Пестеля — тот увидел золотую, с леопардами гривну на шее князя.

— Велю — пропадать весело! Пошли, ребята! На Иркутск!

Пятнадцать возков, что остались от длинного обоза князя Гарусова, ходко пошли прямо — на бурятское зимовье Култук и далее — на город Ер Кут. До нового, 1764 года оставалось десять ден. Хорошо бы успеть…

Федор Иванович Соймонов, получивший от Императрицы именное повеление не допускать отъезда князя Гарусова в российские пределы, а наградить его от имени Императрицы посланным с оказией орденом Святаго Владимира; выдать за поход пять тысяч рублей в серебряной деньге да подыскать ему в Иркутске чин — хошь бы «Его Императорского Величества исследователя Сибири», забывшись, стал орать:

— Сенька! Сенька!

Сенька, конечно, не откликнулся.

Соймонов, пробегая по зале в свой кабинет, глянул на численник. Под тезоименитством кого-то из Романовых стояло число — 25 декабря 1763 года.

— Рождество же седьни, батюшки! — ругнул себя Федор Иванович, нашаривая в буфете скляный штоф… Штоф был пустой… На улице заржали лошади, у ворот загоготали казаки Соймоновского конвоя. Соймонов подсунулся к окну. За воротами на улице, перед домом губернского присутствия, вились лошади, тройками запряженные в зимние крытые возки иноземной работы. Десяток неизвестных молодцов поскидали тулупы, засупонивали рукава.

Федор Иванович, как был в обрезках валенок, в ночной рубахе, только что накинув на плечи шубу, побежал вниз, к воротам.

Увидев губернатора, казаки было стали надавливать на злых мужиков иноземного конвоя. В это время из второго возка вышла барышня в собольей шубе до земли, поклонилась Соймонову:

— Федор Иванович! Мой батюшка, князь Трубецкой, да князь Владимир Анастасиевич Гарусов вам велели кланяться. Нет ли здесь сына Владимира Анастасиевича? Мне желательно с ним свидеться…

Федор Иванович сел прямо на обрезь валенок, мыча, стал рукой отгонять от ворот казаков…

***

А ввечеру, когда в доме губернатора уже угомонились и княгиня Лизавета Трубецкая отошла с комнатными девками почивать, в приемной зале остались допивать привезенное из-за Урала зелье губернатор Соймонов и десяток вар-йагов, посланных князем Трубецким в охрану дочери.

Старший из широкоплечих парней говорил чисто, по-русски, так что Федор Иванович его иногда не понимал. Вар-йаг пил мало, зато много ел.

— Велено мне моим хозяином совершенно тайно передать тебе, губернатор, что Императрица на следующий год изволит заменить тебя на этом посту. Кандидатуру для того она подобрала — князя Гагарина…

— Нехай! — мотнул головой Соймонов. — Устал я, парень. В тайгу охота… Без головной боли от всех дел и напастей. Лучше с медведем встречу поиметь, чем хоть с одной Государевой бумагой… Веришь?..

Конвой казаков, ради праздника пивший в нижнем полуэтаже, снова выскочил на улицу — орать. Пальнули два выстрела. Кто-то дико вскрикнул.

Соймонов попробовал подняться.

— Сиди, Ваше превосходительство, — попросил вар-йаг, — есть кому кулаки почесать…

Остальные вар-йаги начали неспешно подыматься с лавки…

— Барин! Барин! — закричал вдруг с улицы родной губернатору Сенькин голос. — Барин! Мы — вернулись! Наливай водки! Тазика в два! Охота!

Соймонов перекрестился на красный угол и вдруг заорал в ответ так, что вар-йаги разом вынули из-под длинных азямов короткие мечи:

— Сенька! Родной! — орал Соймонов. — Хрен тебе — а не вольная! Без тебя жизни мне нет! Штофы пустуют!

На женской половине затопали каблуки — там тоже проснулись.

***

В малом тронном зале по левую руку от Императрицы стояли тринадцать человек из особого посольства от Великой Порты. Особинный посланник Ясир-паша, рыжебородый и надменный, сидел в кресле, в пяти шагах от трона Императрицы, не снявши чалмы. Привилегия перед бывшими данниками…

По правую руку Императрицы стояли, выдерживая ранжир и степенство, русские военные.

Ясир-паша только что зачитал злую грамоту от своего султана и передал фирман Екатерине. Императрица до пергамента, увешанного разноцветными печатями, не дотронулась — кивнула на него Панину. Тот принял фирман, скрутил его в свиток и сунул, не глядя, за спину — своему секретарю.

Екатерина молчала, обмысливала жестокие слова, кои обрушил на нее турецкий султан. Развернула веер, прикрыла лик, шепнула:

— Гонца от Пестеля нет?

— Нету, — шепнул в ответ из-за спинки трона секретарь Гаврилка Державин.

Екатерина ругнулась немецким выговором самой себе. Можно было выдержать особое турецкое посольство на гостевом дворе до прибытия гонца, да военные сего действа ей не позволили. Войска уже начали движение по расписанным диспозициям. Их остановить — можно нонешную кампанию прекращать… И утираться от плевков из Европы, да от смеха своих же «доброжелателей». А таких много…

Екатерина резко свернула веер и ткнула им в сторону стоящего первым от трона графа Румянцева. Тот понял. Выступил на шаг вперед, стал говорить:

— Ссылка вашего султана, уважаемый Ясир-паша, на то, что мы уже год как нарушили условия мира, подписанного еще при Великом Императоре нашем Петре Алексеевиче, я согласен — верна. Города — Азоф, Таганрог, Ростау май Дон — мы до земли не сровняли… Было… Да как же их ровнять с землей? Когда там люди живут? Поселенцы да пахари? Мы же не людоеды?!

— Людоеды! — взревел криком Ясир-паша, хорошо понимающий русскую речь. — Людоеды, ибо готовите ноне резать, жечь и бить народ Великой Порты…

Граф Разумовский взбесился немедля:

— А ты Крым нам отдай и отойди за Чермное море — никого не тронем!

— А почто я должен вам свои земли отдавать?

Начавшуюся перебранку прорезал зауженный до металла голос генерала Владимира Анастасиевича Гарусова, шагнувшего вперед без знака Императрицы. Он понял предмет заминки в переговорах, посему решил ту заминку совсем вызверить:

— Ты, паша Йер-сиров, свою землю ищи в песках пустыни Сахари. Оттуда твой — род, клятые лулубеи хабиру, вышел босым да голым! Туда и загоним… ежели станешь кричать при лике нашей Императрицы… Повторяю — пойдешь в Сахару — голым да босым! Хабиру куттак ши! Дагон ва ар!

Ясир-паша захлебнулся воздухом. Откуда этот русский прознал про позорное, разбойное прошлое его, паши, предков? А откуда прознал подлую ругань надсмотрщиков, топивших его, пятибунчужнога паши, предков в страшных и гибельных рвах Бога Дагона?

Позади трона дрожащим голосом Гаврилка Державин шепнул Императрице:

— Гонец! Вот бумаги от Пестеля.

Императрица развернула пакет. Первым в ее руку попала обезь ее же письма ко князю Гарусову с отдачей тому всех прав на охоту за клятым иноземцем Колонелло.

Императрица нечаянно громко выдохнула воздух. Вот оно! К обрези ейного письма была припечатана осьмиконечная звезда из красного золота. Тяжелая звезда, с крылатым знаком неведомого ей значения…

Ясир-паша увидел красную печать, вдруг закашлялся, отступился и тяжело осел на кресло.

Императрица вдруг вспомнила бороду отца Ассурия. Длинную, исключительной белизны бороду.

Екатерина глянула на людей в зале и отчего-то быстро перекрестилась. Поднялась на троне, накинула петлю печати на снурок, свисающий с балдахина. Села опять на мягкие подушки. Печать красного золота повисла, даже не качнувшись, ровно над головой русской Императрицы.

Екатерина вздохнула с великим облегчением, взяла в руки верхний лист донесения Пестеля, схватила глазами основной смысл писанного Пестелем краткого отчета из Сибири.

Снова поднялась на троне.

В малой зале приемов стало тихо.

— Граф Румянцев! — строго произнесла Екатерина, — что я услышала сейчас в вашей речи? Что города, заложенные предком нашим, Петром Алексеевичем, до сих пор не восстановлены? К весне городам тем быть!

Главнокомандующий русской армией граф Румянцев поразился блеску глаз императрицы. Значит — вот оно как! Вот оно как можно говорить теперь с турками… Без сумлений, значит?

Екатерина кивнула Румянцеву едва — едва. Продолжила:

— Деньги на строительные нужды получите немедля! А все запросы от армейских канцелярий по денежным счетам Южной действующей армии будут мною удовлетворены до конца нонешнего дня! Господа генералы! Извольте отбыть по назначению!

В малой зале слитно и резко лязгнули две сотни шпор. Военные покинули залу.

Екатерина осталась глаза в глаза с посланником Великой Порты. Ясир-паша медленно поднялся из кресла, дабы иметь голову повыше. В глаза ему била красным, кровавым отсверком бешеная сурская печать.

«Пропало дело… — бились словеса в голове посланника Порты. — Суры суры клятые возродились в этой стране… Пропало дело…

— Давай, давай, — рассмеялась Екатерина, — ты еще, хабирское отродье, с ногами на кресло влезь… Ишь, чего выдумал — быть выше русской Императрицы!

— Значит — война? — проскрипел Ясир — паша, не внимая прямым себе оскорблениям, — да ты же, владычица руссов провоюешь токмо три дня! У тебя денег нет, чтобы один парадный полк содержать, а тут — война… Да еще и с нами? Хорошо, мы с султаном посмеемся… когда подступим к Москов-граду…

Ясир-паша махнул своим людям — покинуть залу. Сам шел последним.

В спину Ясир-паше Екатерина сказала, поднявшись с трона и держась рукой за обрезь письма с печатью красного золота:

— Одна токмо Сибирь выдала на мою с вами, нехристями, войну тридцать миллионов рублей в золоте… на ваше серебро это станет, дражайший посланник, — двести миллионов динар… Что есть… Что есть…

— Пятилетний особый сбор податей с туркского народа, — густым басом вдруг поддержал Императрицу секретарь Гаврилка Державин.

— Так что — собирайте со своим султаном милостыню! — утвердила слова своего секретаря Екатерина. — Пока не поздно! Эй! Кто там на выходе из дворца! Посольские из Турции нашу страну покидают! Немедля!

Ясир-паша, услышав сказанное, споткнулся о порог залы и чуть не упал…

Споткнуться о порог, согласно обычаям всех времен и народов, значило — проиграть… Судьбу, жизнь, государство…

Глава 45

Князь Артем Гарусов и княгиня Елизавета Трубецкая сыграли свадьбу как раз на Новый, 1764 год. Перед венчанием Лизавета все порывалась рассказать князю свою исповедь, да только Артем Владимирыч, имевший представление, что значит по зиме проехать к нему восемь тысяч сибирских верст, от слов исповеди невесты благополучно отмахивался.

Молодые купили дом в двадцать окон на берегу реки Ангары, завели три конных выезда и зажили по обычаям Иркутского общества.

Егер, гарусовский адъютант, тоже не был обойден вниманием. По личному решкрипту Императрицы Екатерины Второй ему был жалован паспорт на имя Александра Владимировича Стрельцова. А по именному императорскому решкрипту — звание поручика русского артиллерийского полка. Правда, тот решкрипт строкою ниже выводил Егера в отставку от воинских дел, но велел пристать к делам гражданским — стать личным помощником «Сибирского исследователя Гарусова». Во всех сих бумагах явно виднелась рука не Владимира Анастасиевича Гарусова, бери выше — князя Трубецкого!

Егер, получивши русское прозвание, утвержденное бумагой, немедля женился на самой именитой в крае купецкой дочери Варваре Ворониной. Варвара была у купчины Воронина, имавшего рыбные, омулевые тони по всему восточному берегу Байкала, единственной дочерью, сиречь — единой наследницей. От сватовства безродного поручика купец Воронин было занемог. Отказался от любимого блюда — свежей лососинной строганины под солью — и начал призывать смерть.

Смерть к нему не помедлила явиться. В лице трех бородатых забайкальских староблюстителей православной веры. После получаса беседы с купчиной тот слез со смертного одра и как был, в одной рубахе ночного кроя, благословил и Егера и дочь свою — на продолжение рода.

К зиме 1764 года у Егера родилась двойня.

По ранней весне же года 1765-го, когда Федора Ивановича Соймонова сменил на Государевом посту новый губернатор, а Лизавета ходила уже вторым разом на четвертом месяце, Артем Владимирыч, согласно письменному указу Императрицы об исполнении им должности «Государственного исследователя Сибири», выехал с малым обозом вдоль северного берега Байкала. По особому знаку.

Возле прибайкальского острога Еланцы, на байкальском берегу, его встретил высокий длиннобородый старец.

Соймонов, радостно сопровождавший молодого князя, с удивлением увидел отца Ассурия. Но тот лишь издаля кивнул Соймонову и сказал князю нечто краткое. Опосля передал тому свиток бумаги и сел в лодку. Хлопнул косой парус, и лодка пошла на пересек широченного озера.

— Чего он так озаботился? — спросил князя Федор Иванович. — Никак, опять надо староверов прикрыть от воинских команд?

— Не то! — рассмеялся Артем Владимирыч. — Предлагает мне помогу в новой должности… Дабы перед Императрицей не упасть, а более — перед ее прихвостнями…

Федор Иванович поскреб бакенбарды:

— Ну, брат, для того надобно снова золото добывать! Много!

— А уже — добыто! — поразил бывшего губернатора князь Гарусов. — Подалее города Читы, по рекам, что текут на севера, золота столько, что веками разгребать придется!

— Иди ты! — поразился Соймонов. — И за что тебе от сего старца такой подарок?

Артем Владимирыч развернул бумагу, что дал ему отец Ассурий, знаемый им более как Вещун. То была хорошая копия нерченского участка древней карты иезуитов, напрасно данной ими Колонелло:

— Вот здесь — считается, что лежит втуне сорок тысяч пудов золотого песка и самородков… Хватит пока государству Российскому? Хватит. А подарок, Федор Иванович, старец сделал не мне. Подарок моему будущему сыну… Таков обряд наших родов древних…

Сына, что родился в октябре того же года, князь на радостях хотел назвать в честь деда — Ульваром, да Соймонов отговорил. Назвали — Иваном.

Лизавета Гарусова после рождения первенца не располнела, а все была такая же изящная и тонкая. Пока снова не изготовилась стать матерью…

***

Екатерина получила доклад князя Гарусова о читинском золоте и положила его в секретный ящик кабинетного бюро.

— Ишь, разогнался! — сказала Императрица в пустоту обтянутых шелком стен кабинета. — Так, пожалуй, всю Сибирь приобретет… в личную собственность…

Но тут Екатерина вновь отомкнула ключиком потайбюро и позвонила в колоколец. Просунувшемуся в дверь секретарю приказала:

— Позови-ка, милейший друг, ко мне графа Панина. Давно мы с ним не обсуждали вопросы…

Какие вопросы, Императрица так и не договороила секретарю…

Граф Панин неделю уже сказывается больным и из дома не выходит. А ведь Императрице по весне выезжать в Польшу — садить на престол Понятовского. И заодно самой избыть из столицы на время смуты, что спробует поднять поручик Миронович, сумасшедший патриот, возжелавший освободить Императора Иоанна Шестого… Вот при этом «освобождении» пусть присутствует граф Панин… Еще один крючочек воткнем в его мундир…

***

ИЗ МЕМУАРОВ ОТСТАВНОГО ПОЛКОВНИКА ЗАПАДНОЙ РУССКОЙ АРМИИ ГОСПОДИНА МАРИНА

«… Уместно здесь будет и дорассказать историю, затеянную агентом иезуитов подлым иудейским бароном Бронштейном.

Он, как и было велено Императрицей, женился на русской дворянке, каковая под конец супружеской жизни выдрала барону последние волосья, а похоронить велела подло — за кладбищенской оградой. Впрочем, у барона остался сын, каковой, будучи 17 лет от роду, сумел-таки вырваться от бешеной русской матушки и скрыться в саксонских землях у единоплеменников. Русскую фамилию тот сынок Бронштейна сумел паспортизировать за весомую взятку на фамилию Симисон. И занялся обычным подлым гешефтом — стал менялой.

Да вот такова, видать, была судьба мужской линии барона Бронштейна, что когда сынок евонный — Симпсон — стал наваривать в день по половине талера дохода, Император Франции Наполеон вдруг затеял противу России экономический минный подкоп. Наполеон Первый стал в огромных количествах и тайно печатать русские ассигнации. И до того те русские ассигнации не уважал, что велел своим агентам по всей Европе менять одну ассигнацию в пять рублей на один рубль серебром.

Такой гешефт первым делом привлек польских да немецких иудеев. Бывало в 1807 году, за пять годков до Бородинской битвы, что 120 000 русских серебряных рублей еженедельно перебивались на тайных саксонских заводах во вполне платежные немецкие серебряные талеры…

Симпсон внезапно рабогател. Ездил по Саксонии четверкой лошадей и встречных немецких бауэров самолично бил кнутом повдоль да пониже спины.

Но ездил клятый сын клятого Бронштейна четверней недолго. Мне, тогда флигель-адъютанту Западной армии, было поручено с толковыми офицерами штаба сорвать подлые планы иудеев. “Ты, Марин, говорит мне тайком начальник нашего штаба, племянник самого князя Трубецкого, особливо о людских душах не промышляй. Ты подай мне бумаги касательно этого неприятного для нашего Государя дела, а люди… что ж, война, братец… скоро война”.

Я, конечно, начальника штаба — понял правильно. Как не понять — про людей? Или про безлюдье?

Вместе с Симпсоном, прямо под боком саксонского курфюрста, мы тогда арестовали иудеев Розенфельда и Зоселовича. Потом жиды, торопясь, болтали на всех углах, будто Симпсон успел уничтожить все бумаги, касающиеся этого фальшивомонетного дела, и вышел сухим из воды. А вот я, полковник от инфантерии Марин, утверждаю: «Случайно, во время позднего ночного допроса жидовствующих подлецов опрокинулась на пол, устланный соломой, плошка с маслом. Солома пыхнула… Я с поручиком Бельским успел выскочить в дверь, да заплутал в сенных потемках и случаем опрокинул на дверь в избу заплот. Заперла дверь накрепко тех, кто в избе остался… Изба та вместе с пойманными обидчиками государства Российского сгорела дотла. Выгорел и весь хутор, в котором насчитывалось четыре двора. Немецкие талеры, бывшие некогда русскими рублями, в количестве трехсот тысяч денежных единиц, мы, армейские, спасли. Фальшивые же русские ассигнации, количеством до полумиллиона рублей, да три виновных в фальшивом монетном деле жида — сгорели. Сей факт могут подтвердить следующие свидетели: (далее идут более сотни подписей граждан, с указанием церковного прихода и владетельного ценза)”.

Можно было бы в сем месте перекреститься, да не тот люд подло сгорел в деревеньке под саксонским городом Маклебургом… За тот подлый люд христиане — не кладут креста…»

***

Колонелло, под паспортом иркутского гражданина Степана Вагенбургова, сына шведского полонянина Севана, что составил ему на Белом листе Артем Владимирыч, с кораблями сибирского купца Белоборова ушел из острога Петра и Павла на форт Росс, что в Америке, на побережье Калифорнии. При нем была зрительная труба, коя ушла кормчему шхуны — за провоз пассажира, да три огромных тяжелых тюка. Колонелло сказал кормчему, что там, в тюках, мамонтов бивень, и даже один клык показал… За что над ним сибирские сурожане — тоже пассажиры — потихоньку посмеивались. Этого Мамонтова зуба в Америке не покупали… Сурожане везли за океан шкурки русских соболей, шкурки колонка и песца. Этот товар американские новожилы охотно меняли на калифорнийское золото.

Только вот никто из соплавателей истинного Колонелло не знал и не ведал, что сокрыто в его тюках среди дешевого шаболья.

А через год Колонелло объявился уже в городе Нью-Йорке, купил дом на острове Манхеттен и явился к местным скоробогатеям как владелец самой крупной в Америке коллекции скифского золота, добытой им в самой Сиберии! В полицейском управлении города Нью-Йорка Колонелло был уже зарегистрирован как гражданин Америки мистер Свен Ван Бург. Мистер Свен Ван Бург заложил скифские сокровища на хранение в Первый национальный банк Америки, получил под них кредит и купил корабль. Матросов на корабль набирала корабельная компания. Когда там узнали, что корабль пойдет через мыс Горн и Тихий океан к берегам Сиберии, матросы бросились в страховое общество Ллойда, и цена страховки матросской жизни мигом поднялась со ста долларов до тысячи. Но Колонелло страховкой не озаботился. Он верил в свою судьбу…

В последний раз корабль «Звезда Надежды» видели норманнские китобои среди айсбергов Южного полюса, когда он тонул во время жестокого шторма.

***

Коммодор ордена Святой Церкви (иезуитов) Лоренцо Риччи, после провала масштабной операции по «вхождению католической веры в Россию с заднего двора», был Папой Римским отлучен от католической Церкви и немедля «пребыл в забвение». Орден иезуитов был немедля запрещен Его святейшеством, но в европейских государствах, кроме России, никаких праведных гонений на орден не произошло.

Он существует до сих пор. В той или иной ипостаси.

Бугрует помаленьку.

Комментарии

1

Где тут губернатор Сибири? (разг. нем.)

2

Я за него! (нем.)

3

Проклятие! (нем.)

4

Осырок — огород (сиб. диалект)

5

Конец — район, квартал, где селились ремесленники определенной профессии.

6

По работе католической миссии в Сибири (нем.)

7

Азям — летняя одежда крестьян, подобная кафтану (тюрк.)

8

Уросливо — упрямо, настойчиво (сиб.)

9

Тырбанить слам — делить добычу (сиб.)

10

Поверстанный — здесь: переведеный.

11

Айналайн — буквально: принимаю твои болезни; уважительное обращение (тюрк.)

12

Шер шень — здесь: быстро, как смерть (тюрк.)

13

Тюркская матерщина, ругательство.

14

Буквально: «иди к бабе-яге» — пошевеливайся! (тюрк.)

15

Ты! Иди ко мне»! (тюрк.)

16

Тюркское ругательство, типа «пошел на…».

17

Наместник Императора (кит.)

18

Сидеть! Работы много, очень много! Садитесь! (нем.)

19

Иди к черту! (нем.)

Content

Владимир Дегтярёв
Охотники за курганами

Книга первая Благословение императрицы

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Книга вторая Бугрование

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Книга третья Сибирский наказ

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Комментарии